Рихард Дюбель

Хранители Кодекса Люцифера

Моей бабушке.

Она купила мне мой первый билет в библиотеку.

Посмотри, бабуль, что из этого вышло!

Мне бы только хотелось, чтобы нам удалось найти время сесть рядышком и записать все те истории, которые ты могла бы рассказать. В следующей жизни непременно нужно наверстать это упущение. Спасибо за то, что ты дала мне в руки ключ к миру книг.

* * *

Границы души найти невозможно.

Гераклит Эфесский

Есть одна легенда…

Одного монаха замуровали в качестве наказания за его ужасное деяние. Пока он изнывал в своем заключении, захотелось ему написать завещание. Книга его должна была содержать в себе все знания, которые он собирал всю свою жизнь и из-за которых он свою жизнь потерял. Книга должна была стать библией знания.

Но уже в первую ночь он понял, что ему никогда не удастся закончить эту книгу. И в отчаянии принялся он молиться, а поскольку Бог не услышал его молитвы, он стал молиться дьяволу и предложил ему свою душу.

Дьявол пришел на зов и за одну ночь дописал книгу до конца. Но вместо того чтобы отобразить в ней, согласно договоренности с монахом, всю мудрость мира, добавил он в нее мудрость дьявола. Во все времена великий соблазнитель пытался подсунуть человечеству свое знание, к которому оно еще не было готово и с помощью которого только и могло, что уничтожить самое себя. Из-за него Адам и Ева были изгнаны из Рая; из-за него человечество теперь должно было окончательно погубить себя. И поскольку дьявол знал, что большинство людей держат с ним ухо востро, он замаскировал свой завет под точную запись библии. Кто будет читать его не мудрствуя лукаво, тот не найдет ключа; но умные головы рано или поздно сумеют расшифровать завет. С давних пор дьяволу было поручено постоянно испытывать на прочность лучших из нас.

Монах понял, что произошло. Однако если бы он решился уничтожить книгу, вся мудрость также была бы уничтожена вместе с ней. И тогда напрасной оказалась бы не только вся его жизнь, но и его наказание тоже.

И дьявол понимал, что монах никогда не рискнет так поступить.

Когда многие недели спустя темницу приговоренного разломали, возле его трупа нашли огромную книгу. Раскрыв ее, монахи кинулись прочь – ведь с одной из страниц им ухмылялось огромное изображение нечистого. Все, что тот несчастный монах мог сделать, это предупредить будущие поколения подобным знаком. А еще – спрятать ключ к прочтению письмен дьявола на трех страницах внутри книги.

Есть одна легенда…

У кого есть вера в Бога, тому принадлежит Царствие Небесное.

У кого есть вера в дьявола, тот правит миром.

Действующие лица (фрагмент)

АГНЕСС ХЛЕСЛЬ – принесенная в этот мир умирающей матерью и выросшая в доме, где никто не испытывал к ней и малейшей симпатии, Агнесс навсегда подарила свое сердце Киприану – однако цена ее любви высока.

КИПРИАН ХЛЕСЛЬ – он постоянно становился на дороге у Зла, когда оно тянуло свои руки к людям, которые для него близки и дороги. Но он даже не догадывается, как близко оно подойдет к нему в этот раз.

АНДРЕЙ ФОН ЛАНГЕНФЕЛЬ – лучший друг и партнер Киприана когда-то был вором, помощником шарлатана, первым придворным рассказчиком императора и человеком, у которого забрали самую большую любовь его жизни. С тех пор тени прошлого слишком сгустились над ним.

АЛЕКСАНДРА ХЛЕСЛЬ – дочь Агнесс и Киприана верит в любовь и разуверяется в наличии порядка в мире.

ВАЦЛАВ ФОН ЛАНГЕНФЕЛЬ – единственный сын Андрея должен узнать правду о своем происхождении.

ФИЛИППО КАФФАРЕЛЛИ – молодой церковник так хорошо знает Церковь, что к Богу у него остался один-единственный вопрос.

АДАМ ABГУСТИH – главный бухгалтер фирмы «Хлесль и Лангенфель» имеет склонность к созданию уникальных убежищ.

ПОЛКОВНИК СТЕФАН АЛЕКСАНДР ЗЕГЕССЕР – начальник швейцарских алебардистов, верный друг своего предшественника, но прежде всего – хороший сын.

ВИЛЕМ ВЛАХ – чрезвычайно влиятельный торговец из Брюна имеет связи на самом верху – но все равно должен заплатить по счетам.

СЕБАСТЬЯН ВИЛФИHГ-МЛАДШИЙ – по-прежнему остается мечтой по крайней мере одной возможной тещи.

ГЕНРИХ ФОН ВАЛЛЕНШТЕЙН-ДОБРОВИЧ – двоюродный брат знаменитого военачальника на собственном опыте узнал, что нет мрака чернее, чем мрак собственной души.

КАССАНДРА ДЕ ЛА УРТАДО ДЕ MEHДОЗА – обладает дьявольской красотой – и сердцем.

…И еще

несколько исторических фигур

КАРДИНАЛ МЕЛЬХИОР ХЛЕСЛЬ – архиепископ Вены забывает о политической осторожности.

ПОЛИКСЕНА ФОН ЛОБКОВИЧ – супруга рейхсканцлера империи и прекраснейшая женщина своего времени хранит одну тайну.

ЗЛЕНЕК ПОПЕЛЬ ФОН ЛОБКОВИЧ – воплощение политической гибкости; занимает самую высокую должность в империи.

АББАТ ВОЛЬФГАНГ ЗЕЛЕНДЕР ФОН ПРОШОВИЦ – пастырь, верующий в силу Господа, но не в свою собственную.

ЯН ЛОГЕЛИУС – архиепископ Праги, первый е пископ Богемии, Великий магистр ордена розенкрейцеров – и невольный подстрекатель войны.

ГРАФ ЯРОСЛАВ ФОН МАРТИНИЦ, ВИЛЬГЕЛЬМ СААВАТА, ФИЛИПП ФАБРИЦИУС – трое мужчин выпадают из окна и вызывают катастрофу.

ГРАФ МАТТИАС ФОН ТУРН – выразитель чаяний протестантской части богемского дворянства.

КАРЛ ИЗ ЖЕРОТИНА, АЛЬБРЕХТ СЕДЛЬНИЦКИЙ, ЗИГМУНД ФОН ДИТРИХШТЕЙН – моравские политики с различными представлениями о морали.

МАТТИАС I ФОН ГАБСБУРГ – император Священной Римской империи и преемник ненавистного Рудольфа II; впрочем, на самом деле он ничуть не лучше своего предшественника.

ФЕРДИНАНД II ФОН ГАБСБУРГ – эрцгерцог Внутренней Австрии, король Богемии и будущий кайзер Священной Римской империи; брат Маттиаса; полон фанатичной ненависти к протестантам.

ПАПА ПАВЕЛ V – дух его занят возведением величественных зданий, сердце – работой в тайном архиве Ватикана: для христианского мира, к сожалению, места уже не остается.

Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам тебе, если, пав, поклонишься мне.

Евангелие от Матфея

1612: Caesar моrtuus est[1]

Все мертвецы, которых мы кладем здесь, суть прах и пепел, и более ничего.

Надпись на одном римском надгробии

1

Кайзер был мертв, и вместе с ним умерло все человеческое что его окружало. Однако все причудливое, непостижимое чудовищное, все фантастическое, призрачное, безумное, что связывало внешний мир с его личностью, – осталось. В человеческой памяти навсегда сохранится все, что ассоциировалось с ним, – законсервируется здесь, в его королевстве в его драконьем логове, его убежище, упокоившись в закоулках крепости в Градчанах. Себастьян де Мора, бывший придворный шут усопшего кайзера Рудольфа, дрожал от ужаса. Он все время ждал, что призрак покойника вот-вот появится из-за какой-нибудь колонны в кунсткамере.

– Святой Вацлав, что это там? – прошептал один из переодетых монахов, доставая с дальней полки какой-то сосуд. Стекло замерцало в свете лампы, которую монах держал в руке. Себастьян знал, что это, он знал почти все экспонаты из коллекции умершего кайзера.

«Законсервируется», – подумал он. Именно так.

Себастьян бросил быстрый взгляд в сторону остальных. Ранее он постоянно спрашивал себя, не распорядился ли бы однажды кайзер Рудольф, если бы Себастьян умер при жизни его величества, чтобы тело придворного шута тоже было законсервировано?

Остальные никогда раньше сюда не заходили, но по выражению их лиц он понял, что именно этим вопросом поневоле задавались и они. Опасность, исходящая от монахов, вооруженных рапирами и кинжалами, была весьма ощутимой, но когда он смотрел на содержимое этих сосудов, узнавая свое отражение, этот вопрос снова выходил на первый план.

Монах подался назад, сосуд соскользнул с полки, сверкнул в свете лампы и разбился об пол. Его содержимое выплеснулось наружу и застыло на полу. Смрад от смеси спирта и разложений заполнил комнату.

– Отец Небесный!

Монах отпрыгнул в сторону. Блуждающие взгляды друзей Себастьяна по несчастью скользили по бледной, распухшей фигуре на полу. Придворный шут затаил дыхание, поскольку запах обжег ему нос. Он мог бы рассказать всем, что в дюжинах сосудов на этой полке были законсервированы гораздо более ужасные экземпляры, чем младенец с двумя головами, слепые глаза которого смотрели с уже наполовину разложившихся лиц.

– Монахи-то не взаправдашние, – прошептала Бригитта.

Себастьян покосился на нее; в свете лампы ее лицо казалось скоплением безобразных темных пятен, придававших ей некоторое сходство с чудовищными серыми лицами на выложенном плиткой полу. Она попала ко двору Рудольфа одной из последних – была подарком шведского короля. Все те, кто находился здесь – карликовые, кривоногие, искалеченные существа с шишковатыми или кривыми лицами, – были собраны кайзером Рудольфом с половины известного на то время мира.

– Мы должны все это сжечь… всех этих омерзительных чудовищ, – сдавленно произнес переодетый монах, столкнувший с полки сосуд. Его взгляд упал на шестерых карликов, невольно прижавшихся друг к другу.

– Вперед, – не слушая его, сказал предводитель монахов, – мы только попусту тратим время.

Себастьян повел их дальше, в глубины собрания диковинок. У него не было выхода. У него не было иного выхода, кроме как играть в нехорошую игру этих мужчин. Он понял это, когда они внезапно появились в том самом коридоре, через который Себастьян уходил, чтобы остаться наедине и оплакать смерть кайзера. Их было двое. Сначала он принял незнакомцев за монахов, но потом услышал щелканье каблуков, бросил один-единственный взгляд в темноту, пытаясь разглядеть лица под надвинутыми капюшонами, – и кинулся бежать. Однако предводитель незваных гостей схватил его, одной рукой рванул вверх, а другой закрыл ему рот. Затем они затащили Себастьяна в одну из многочисленных комнат, где он увидел остальных придворных карликов и двух монахов, которые постоянно угрожали его друзьям по несчастью обнаженными клинками.

– Ты знаешь, где кайзер Рудольф прячет библию дьявола? – прошептал ему на ухо предводитель монахов. Себастьян промолчал. Главарь встряхнул его. Себастьян снова промолчал и почувствовал, что мочевой пузырь грозит не выдержать такого ужаса. Главный слегка повернул голову, и один из его людей схватил стоящего рядом с ним карлика – это как раз был Мигель, с которым Себастьян жил еще при дворе испанского короля, – и замахнулся на него рапирой.

Себастьян закивал, как сумасшедший, не в силах дышать из-за барабанной дроби собственного сердца.

– В кунсткамере? В обмотанном цепью сундуке, да? Ключ от него кайзер носил на теле?

Осознавая свое бессилие, Себастьян снова кивнул.

– Тело кайзера, приготовленное к захоронению, находится в его комнате. Ну что, Торо, смог бы ты добраться до ключа? – Голос предводителя звучал взволнованно. То, что он знал прозвище Себастьяна, указывало на его принадлежность ко двору кайзера Рудольфа. Впрочем, голос был незнаком Себастьяну.

Карлик кивнул. Потом его освободили, и он сумел выполнить это поручение, поскольку никто не обратил внимания на крошечную, неуклюже передвигающуюся фигурку, которая пробралась к кровати кайзера, пока все сановники и вельможи стояли в углу комнаты и шепотом совещались. Потом Себастьян вернулся в маленькую комнату, все еще надеясь, что лжемонахи освободят его и его товарищей.

Когда они зашли в последнюю комнату, группа снова остановилась. Здесь кайзер Рудольф хранил вещи, которые поражали его больше других. Безоаровы камни,[2] отделанные золотом, оправленные в серебро или переделанные в кубки, были размещены на полках. Чучела зайца с одной головой и двумя туловищами, одно из которых было более искалеченным, чем другое, и двухголового теленка уставились на посетителей своими стеклянными глазами. Луч лампы стремительно скользнул по экспонатам выставки. Из темноты выступил внешне ничем не примечательный посох; кайзер Рудольф был абсолютно уверен в том, что это и есть легендарный посох самого Моисея, так же как и в том, что длинное веретено из слоновой кости, роскошно отделанное золотом и драгоценными камнями, было рогом единорога. Тускло блестели механические игрушки; под тяжестью находящихся в комнате людей деревянные половицы просели, на что среагировали пружины одного из стоявших поблизости механизмов, – и тут же металлическая Диана на таком же металлическом кентавре, громко заскрежетав, пришла в движение и проехала несколько дюймов по полу. Один из переодетых монахов выругался.

Себастьян указал на кольцо в полу. Лампа осветила тонкую линию мастерски подогнанного люка. Когда он был поднят, в комнату ворвались резкие испарения серы и селитры, смешанный запах высохших грибов, моха и других лишайников, благоухание розового и льняного масла, живицы и сандалового дерева, а базовыми нотами этого запаха был неопределенный, едва ощутимый дух загадочности, тайны и черной магии.

Себастьяна и остальных заставили первыми спуститься в тайник по приставной лестнице. Он услышал, как один из мужчин резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Поколебавшись мгновение, он нехотя повиновался.

По приказу кайзера Рудольфа для библии дьявола был изготовлен громадный аналой.[3] Его поместили в железную клетку к которой вели ступеньки короткой винтовой лестницы; все вместе это выглядело как кафедра церкви, в которой почитали не Бога, а противодействующую силу. Себастьян вспомнил о случае, когда он впервые увидел на кафедре библию дьявола: белая кожа будто излучала сияние, металлическая обшивка на ее фоне казалась черными следами чьих-то лап, а металлический орнамент в середине переплета действовал как магический ключ в мир, находящийся по ту сторону реальности. Он никогда не видел такой большой книги. Людям, подобным ему, необходимо было подняться на цыпочки, чтобы бросить взгляд поверх края стола, и то, что находилось на кафедре, выглядело для них как могучий мерцающий утес. Себастьян почувствовал, что в ушах загудело – этот звук он слышал всегда, когда находился здесь; казалось, его издает библия дьявола, но в действительности это была всего лишь кровь, стучавшая у него в висках.

– Пусто, – произнес предводитель монахов.

Себастьян указал на подножие безбожной кафедры, где стоял огромный сундук. С него свисал замок на цепи. Не дожидаясь приказа, карлик вперевалку подошел к сундуку и отомкнул замок. Длинная рука протянулась мимо него и открыла крышку. Что-то бледно поблескивало во мраке, царящем внутри сундука, светились металлические части.

– Хорошая работа, – одобрительно заключил предводитель монахов. – Карлики, вы уже не нужны.

Поворачиваясь, Себастьян услышал металлический звук, похожий на тот, который издает коса, попавшая на слишком большой пучок травы. Мигель стоял прямо перед Себастьяном, и один долгий миг Себастьян пораженно размышлял, что в его друге появилось такого, чего не было до сих пор. Внезапно он понял: у Мигеля подкосились ноги, насколько это позволяли его искалеченные, негнущиеся суставы, а потом он завалился на бок, как деревянная кукла. Из обрубка шеи била длинная струя черной крови. Голова Мигеля подкатилась к подножию кафедры и замерла.

Тишина.

Всего лишь одно мгновение царила тишина, всего лишь одно мгновение, но оно тянулось целую вечность.

Кровь Мигеля орошала каменный пол подобно проливному дождю.

Потом закричала Бригитта, и тишина затерялась в завертевшемся паническом движении.

Пять маленьких приземистых фигур, потеряв от ужаса голову, заметались по лаборатории. Лжемонахи ругались и размахивали клинками, но смертельный страх сделал коротенькие ножки проворными, а набитая до отказа столами, лавочками и лотками лаборатория не давала большим людям воспользоваться своим преимуществом. Рапира сверкнула в направлении убегавшего, но вместо его спины попала в край стола. При этом пиалы и колбы на нем задребезжали, подпрыгнули, затем попадали на пол и, наконец, разбились, когда хозяин рапиры второпях попытался выдернуть ее из дерева. Искры посыпались во все стороны, когда другой клинок прошелся по каменному корыту, не попав по заползшей под нее пестро одетой фигурке. Бригитта визжала, как сумасшедшая; она пролезла под столами и, размахивая руками, попыталась подбежать к лестнице. Кто-то со всего маху врезался в кафедру с библией дьявола, отскочил назад и упал на пол, а одна из рапир вспорола воздух в том самом месте, где только что стоял убегающий карлик.

– Заканчивайте с этими уродами! – крикнул предводитель монахов и, споткнувшись об обезглавленное тело Мигеля, упал. Капюшон сполз с его головы, и стоявший рядом Себастьян, оцепенев от царящего вокруг хаоса, увидел закутанное в черный платок лицо, на котором были видны только глаза. Именно эти глаза смотрели из белой кожи библии дьявола, которая находилась на расстоянии вытянутой руки. Себастьян увидел в них одновременно алчность и страх, а потом ослепившую их ярость. Переодетый монах встал и с такой силой пнул тело Мигеля, что оно скользнуло под стол. Затем он поднял меч и сделал огромный шаг навстречу Себастьяну, но кто-то – Себастьян не сомневался, что это был Гансик, настолько толстый, что когда-то во время представления он так и остался в корзине под паштетом, из которой должен был выскочить, – бросился под ноги мужчине и толкнул его. Подошвы сапог монаха заскользили по крови Мигеля, и он вместе со столом свалился на пол, вызвав тем самым взрыв разлетевшегося на осколки стекла, разноцветных жидкостей, порошков и магических кристаллов. Гансик отскочил в другую сторону, избежав удара клинком, который продырявил кожаный мешок. Самое лучшее красное вино, которое Рудольф использовал для промывки земляных червей, брызнуло наружу, описав высокую дугу в воздухе.

Себастьян очнулся от оцепенения и побежал назад. Его взгляд остановился на лампе, стоящей на столе. Если бы он смог ее потушить, в лаборатории воцарилась бы кромешная тьма – и тогда четверо рослых и сильных мужчин утратили бы свое преимущество. Он увидел, что Бригитта спаслась от преследователя и уже одолела половину лестницы, но тут к ней потянулась закутанная в монашескую сутану рука. Увидел, как Гансик попытался прошмыгнуть между ног одного из нападающих, но ему это не удалось, и его потащили назад; увидел двух других карликов, которые убежали в самую дальнюю часть помещения и стояли там, вцепившись друг в друга, парализованные, похожие на загнанных в угол кроликов… Если ему удастся погасить лампу, он наверняка спасет своих друзей.

Себастьян изо всех сил толкнул стол, на котором стояла лампа. Она покачнулась. Его ручки были слишком коротки, он не мог к ней дотянуться. Ослепленный паникой, карлик уперся в крышку стола и почти приподнял его, но в последний момент у него подкосились колени. Однако удар ножек стола об пол заставил лампу пошатнуться, и она подъехала к Себастьяну, угрожающе зависнув над краем стола. Ему удалось поймать ее, и он, обжигая себе пальцы, резко развернулся, чтобы швырнуть лампу на пол…

Страшная картина застыла у него перед глазами, чтобы остаться с ним до конца его жизни: визжащая Бригитта, умолкнувшая после того, как длинная рука в монашеской сутане стащила ее с лестницы и ударила об стену так, что переломала ей все кости; лежащий на спине Гансик, который, беспомощно барахтаясь, не сводил глаз с человека, стоящего над ним и вонзающего меч в его толстенькое тельце; те двое в углу, все еще прижимающиеся друг к другу и медленно сползающие на пол; предводитель монахов, отвернувшийся от своих жертв с мечом в руках; окровавленный клинок.

Лампа разлетелась на куски, и в абсолютной темноте стали слышны звуки капающей жидкости и падающих осколков, которые постепенно затихали, треск ломающегося дерева. Клокочущие, протяжные стоны, которые, должно быть, вырывались изо рта Гансика. Проклятие, которое прошипел один из монахов. Звук зацепившегося за что-то сапога и последовавшее за этим более громкое проклятие. Чье-то «эй!», как будто все происходящее было всего лишь игрой и кто-то из игроков невзначай затушил свечу. Потом наступила тишина. Себастьян стоял на том же месте, где он разбил лампу, не двигаясь, не дыша, бледный, не способный мыслить, наполовину обезумевший от ужаса.

– Нас наверняка услышали везде, – сказал монах.

– Уходим отсюда.

– Торо?… – Это был голос предводителя. По телу Себастьяна пробежала дрожь. – Неплохо, Торо!

– Нужно уходить, Геник! Стража будет здесь с секунды на секунду.

– Торо!

Себастьян затаил дыхание.

– Оставь в покое этого уродца. Давай сюда, я нашел лестницу.

Себастьян прямо-таки ощущал ярость главаря.

– Ну хорошо, хорошо. Мы еще увидимся, Торо! Берите книгу и проваливаем отсюда, пока еще никто не пришел.

Следующие минуты – часы? дни? столетия? – были наполнены охами, проклятиями, неуверенными, осторожными движениями Себастьяна по осколкам стекла, гадкой жидкости, через темноту, пока он не лег под одним из упавших столов, остерегаясь сделать неверный шаг, который мог бы выдать его местонахождение. Он слышал, как воры вчетвером подняли сундук, весивший вместе с книгой примерно как двое взрослых мужчин, и потащили его по лестнице; услышал над собой шаги, когда они быстро скрылись в направлении выхода. Себастьян не знал, как долго он лежал в ожидании, когда вокруг наступит относительная тишина. Наконец он попытался подняться, однако ноги отказались слушаться его. Тогда он пополз вверх по лестнице, чувствуя, как у него зудит кожа от мысли, что это обман и что они ждут его возле люка, но ничего так и не произошло. Пошатываясь, карлик миновал кунсткамеру и пошел сквозь мрак, полагаясь на один только инстинкт. Когда же Себастьян подумал, что сейчас должен будет пройти мимо полок с недоношенными уродцами, он тотчас уловил запах спирта и консервирующей жидкости, попавшей ему на обувь.

Потом он распахнул дверь, в комнату ворвались лучи света, и Себастьян, подчиняясь инстинкту, проскользнул за ближайшую полку.

– Эй, больше света!

Несколько человек зашли в первый подвал. Поблескивало оружие. Себастьян еще глубже залез под полку. Свет приближался по мере того, как группа пересекала подвал. У них тоже был предводитель, человек в длинном темном плаще. За ним следовали солдаты.

– Боже мой, что это там?

– Пресвятая Мария!

– Уродец, – произнес первый голос, и было слышно, что человеку, которому он принадлежал, стало плохо. Себастьян не знал его, и все же ему вдруг стало понятно, чем на самом деле был длинный, до щиколоток, плащ: сутаной священника. – Его величество собирали их. Думаю, их здесь десятки.

– Пресвятая Мария!

– А где находится потайная лаборатория?

– В последней комнате, ваше преподобие.

Свет скользнул мимо укрытия Себастьяна. Его взгляд упал на богато украшенный кубок. С кубка на него равнодушно уставилось лицо: глаза под тяжелыми веками, широкий нос, толстые губы, голова без шеи, которая выше линии глаз была плоской, как доска. Свет переместился в кунсткамеру. Себастьян услышал возгласы удивления и отвращения, которые вырвались у охранников, а потом – неожиданное, вызванное шоком молчание, когда они открыли люк и осветили лампами подвал. Карлик вылез из своего укрытия и побежал к выходу из кунсткамеры так быстро, как только мог. Себастьян не замечал, что по его щекам текут слезы, и лишь пытался выкрикнуть слова, которые его деформированная гортань так и не смогла исторгнуть и которые звучали подобно глухому мычанию, из-за чего он и получил свое прозвище. Себастьян вбежал в коридор, налетел на противоположную стену, сполз по ней и зарыдал. Сквозь слезы, застилавшие глаза, он увидел фигуру в желто-красном одеянии, которая стремительно приближалась, увидел широкополую шляпу, на которой покачивались перья такой же раскраски. Ему было все равно, что человек увидит его здесь, лежащего на полу и плачущего; ужас от того, что он увидел и с трудом пережил, пробуждал совершенно другие чувства. Себастьян скорчился, одержимый мыслью, что больше не хочет жить.

Вдруг он почувствовал, что его подняли высоко над полом, и уставился в милое, юное, улыбающееся лицо, которое открывалось над пламенеющими красками одежды.

– Здорово, Торо! – И если ужас, поселившийся в душе Себастьяна, мог стать еще большим, то виной тому был именно этот голос Он узнал его. Несколько мгновений тому назад он слышал как этот голос произнес: «Заканчивайте с этими уродами!»

Молодой человек в огненно-яркой одежде без труда поднял его высоко вверх. Себастьян ударил своими маленькими кулачками по руке, на которой он повис. Это выглядело так, как будто бабочка ударом своих крыльев борется со львом. Он услышал скрип оконной рамы, которую его противник открыл свободной рукой, почувствовал ворвавшийся в комнату январский холод. Услышал свой стон…

Потом, когда он вдруг стал невесомым, какая-то часть его существа начала осознавать, насколько забавными выглядели в этот миг запечатлевшиеся в памяти картинки: теплый летний день, возбужденные лица, то приближающиеся, то удаляющиеся; одеяло, которое, натягиваясь, подбрасывало его вверх, а затем мягко принимало назад, как только он опускался вниз; смех и визг придворных дам, дружно вцепившихся в одеяло; маленькие крылья, прикрепленные к спине и сжимавшиеся каждый раз, когда он летал туда-сюда, словно мягкий пушистый комок снега; длинная, до колен, рубашка, единственное, что было тогда на нем из одежды, – она задиралась до самых плеч при каждом новом броске, что доставляло удовольствие придворным дамам; живой, ростом в три вершка, ангелочек с элегантными черными усиками, бородкой и подвеской, достаточно внушительной и для нормального взрослого мужчины и послужившей первопричиной для его прозвища. Он вспомнил о хохоте вокруг и страхе, что визжащее бабье уронит его, о пережитом возбуждении, вызванном тем, что его вновь и вновь подбрасывали вверх, что он летит…

Себастьян услышал рев и удивился этому, пока не понял, что страшный звук был исторгнут им самим. Потрясенный, он осознал, что в действительности ничего не хочет так сильно, как жить! Себастьян услышал голос своей матери, говорившей: «Мой маленький, мое солнышко!» Мать прижимала его к себе а по ее щекам текли слезы, и Себастьян не понимал, почему она такая грустная, ведь он же здоров… Услышал шум ветра.

Крохотный человечек, который летел навстречу смерти.

2

Рейхсканцлер Зденек фон Лобкович добрался до входа в кунсткамеру кайзера как раз в тот момент, когда перед ним был выставлен солдатский караул. Он с трудом перевел дыхание.

Тому, кто думал, что после смерти кайзера жизнь при дворе придет в состояние наполненного трауром затишья, не следовало высказывать подобное Мнение вслух; от такого маленького, внешне простодушного человека, с оттопыренными усами и гладко зачесанными назад волосами любой просто бы шарахнулся. Зденек фон Лобкович занимал высочайший пост в империи на протяжении всех этих лет, которые были отмечены потерей кайзером Рудольфом своей власти и неуклюжими попытками его брата Маттиаса захватить трон. Этот опыт научил его огромному презрению практически ко всем созданиям, находившимся при императорском дворе, включая якобы богоизбранного властелина империи. Он пытался применять это презрение как можно эффективнее, чтобы не ощутить его однажды, когда нужно будет смотреть в зеркало.

И только по отношению к одному человеку, занимающему высокий пост при дворе кайзера, он сохранил уважение: к Мельхиору Хлеслю. Старый кардинал и министр хотя и принадлежал, собственно говоря, к вражескому лагерю, ибо поддерживал брата Рудольфа Маттиаса, но в этом болоте, состоящем из придворной лести, тщеславия и лени, столь влиятельные чиновники, оставаясь политическими противниками, вынуждены были в силу обстоятельств проявлять друг к другу уважение.

Ян Логелиус, магистр ордена розенкрейцеров и викарный епископ Праги, стоял возле солдата и переминался с ноги на ногу; вместо епископского наряда этот пожилой мужчина надел сутану и выглядел в ней как жирный, страдающий подагрой сельский священник; к тому же он был мертвенно-бледен. Какой-то молодой человек прислонился к стене у окна и казался таким же высокомерным, как и все молодые придворные, которые прятали за высокомерием свою отчаянную зависимость от благосклонности ограниченного чиновника, занимающего высокий пост, или старой придворной дамы, изголодавшейся по молодому телу. Второй взгляд, направленный прямо в голубые глаза юноши, заставил Лобковича заподозрить, что, скорее всего, его оценка недалека от истины. Однако зачем продолжать думать об объекте, который, как только он закончит здесь свои дела, не будет иметь для него никакого значения и который явно обладает плохим вкусом, раз выбрал в такое время подобные цвета одежды (желтый и красный)?

Он повернулся к Логелиусу и прошептал:

– Удалось?

Магистр Логелиус с готовностью кивнул, словно он только и умел, что кивать.

Лобкович поискал что-то в карманах своего одеяния и нашел две маленькие металлические капсулы, покрытые облупившейся краской – желтого и зеленого цвета. Он посмотрел на зеленую капсулу.

– Рейхсканцлер, – тихо произнес Логелиус.

Лобкович помешкал, затем открыл одну из капсул и достал оттуда свернутую бумажку. В течение последних часов он вынимал ее десятки раз, читал, снова прятал, а потом снова вынимал и читал, чтобы убедиться, что поместил нужное известие в нужную капсулу. Он всмотрелся в крошечную запись: «Арчимбольдо покинул здание».

– Рейхсканцлер…

– Что еще, ваше преподобие?

– Удалось… но все же… кое-что произошло…

– Что? – Лобкович попытался снова заткнуть клочок бумажки в капсулу. Видя, что его пальцы заметно дрожат, он мысленно выругался. Где-то по ту сторону окна, которое выходило в сад, послышались приглушенные крики и шум. – Что там такое, черт побери?

– Я… я… – Викарный епископ вдруг подавился слюной и вынужден был взволнованно откашляться. – Расскажите ему, фон Валленштейн.

Молодой человек отошел от стены. Он шагнул к Лобковичу, без разрешения взял у него из рук листок и капсулу и вложил послание одним ловким движением. Рейхсканцлер метнул на него рассерженный взгляд, но ничего не сказал, беря назад закрытую капсулу. Молодой человек улыбнулся. На его лице, которое могло бы послужить образцом для статуи ангела, появилась улыбка, заставившая Лобковича содрогнуться. Несмотря на правильность черт, блеск зубов и милые ямочки на щеках, от него, казалось, исходил ледяной холод.

– В потайной лаборатории находятся несколько мертвецов, – сообщил юный дворянин.

– Вы ответственны за это? Вы…

– Генрих фон Валленштейн-Добрович, – подсказал ему молодой человек и покачал головой. – Нет, они уже были в лаборатории, когда я зашел туда со своими людьми.

– Ключ от двери подошел?

– Она была открыта, – любезно ответил Валленштейн. Лобкович стиснул зубы.

– Что за мертвецы?

– Придворные карлики кайзера.

Рейхсканцлер потерял самообладание.

– Кому было выгодно убийство маленьких уро… маленьких людей?

– Разрешите предположить, что это был один из видов коллективного самоубийства, – сказал собеседник Лобковича и добавил: – После того как умер их покровитель, кайзер Рудольф…

– Один или двое были прямо-таки разрезаны на куски, – вмешался епископ. – Самоубийство, Валленштейн?!

– Я не утверждал, что так оно и было, а лишь сказал, что мы могли бы это предположить. Я имею в виду, предположить во всеуслышание.

Лобкович, который во всех политических делах отличался сообразительностью, кивнул.

– Хорошо, здесь и без того достаточно проблем, так что мы будем вынуждены примириться с утратой нескольких убитых карликов.

– Но и они – бедные души перед лицом Господа нашего! – запротестовал Логелиус.

Лобкович, окинув его взглядом, произнес:

– Доводилось ли вам когда-нибудь видеть, как одна из этих бедных душ, нацепив форменную одежду, специально пошитую по распоряжению его величества, передразнивает вас, чтобы рассмешить кайзера? И при этом на ухмыляющемся лице карлика написано (вы легко могли бы прочитать это), что он точно знает, с каким удовольствием вы разорвали бы его на куски, но не осмеливаетесь этого сделать, поскольку кайзер тут же велит найти для вас свободную клетку в Оленьем прикопе? И вы, охваченные стыдом, вынуждены были всего лишь посмеяться над этой комедией, ибо опасались за свою должность…

Викарный епископ что-то пролепетал.

– Нет, вы этого не делали. А я – да. Так что оставьте эти бедные души в покое. Тот факт, что они были маленькими, еще не значит, что они не получали от своих злых шуток такое же удовольствие, как и все остальные.

– Но кто-то же оставил двери открытыми… Это могло произойти всего лишь за несколько секунд до прихода господина фон Валленштейна. Мы даже видели разбитый сосуд с законсервированным уродцем.

– Да пусть бы их всех разбили!

– Но, господин рейхсканцлер, – настаивал на своем епископ, – возможно, из кунсткамеры что-то украли!

– Что? Чучело морской девы, в котором каждый дурак увидит подделку? Невероятно ценный орешек^7. Или механизм, который как будто бы жрет жемчужины, а через десять минут испражняется ими?

Викариный епископ Логелиус попытался подыскать подходящие слова. Рейхсканцлер, подойдя к нему, заявил:

– Что касается меня, то я не буду убиваться, если украдут все содержимое кунсткамеры. Как только Маттиас станет кайзером, он наверняка сожжет большую часть того, что в ней находится. А может, прикажет выбросить все эти экспонаты в Олений прикоп или продать.

– Да, но…

– Да, да. – Рейхсканцлер чувствовал, как ярость в нем постепенно угасает. Он пожал плечами. – До тех пор пока король Богемии не стал императором Священной Римской империи и никто не заявил мне об обратном, именно я отвечаю за сохранность всего, что находится в кунсткамере его величества. Я это знаю. И пока это так, я повешу каждого, кто на него посягнет.

– Мои люди надлежащим образом подготовили груз к передаче, – после паузы сказал молодой человек.

– Кожаный мешок с гербом императора?

– Немаркированный сундук, опутанный цепью. – Генрих фон Валленштейн-Добрович позволил себе сострадательную улыбку.

– Вы заглядывали внутрь?

– У нас был ключ только от входной двери.

– Он тяжелый? Я имею в виду сундук.

– Как гроб.

Лобкович посмотрел на молодого человека:

– Что за странное сравнение?

Генрих фон Валленштейн-Добрович развел руками.

– Прошу прощения.

– Я хочу увидеть сундук. – Лобкович повернулся и втиснул зеленую капсулу в руку викарного епископа. – Вот, ваше преосвященство. Поскольку вы уже одеты как простой священник, то могли бы отправить в дорогу голубя. Вы же знаете, где здесь голубятня.

– Я могу еще быть вам полезным, ваше превосходительство? – спросил Генрих фон Валленштейн-Добрович.

Рейхсканцлер Лобкович покачал головой.

– Да поможет нам всем Бог. Отведите меня к своим людям, чтобы мы смогли отправить этот проклятый груз куда следует. – Он раздраженно посмотрел в сторону окна. – И ради бога, позаботьтесь, в конце концов, о том, чтобы прекратили этот шум снаружи. Можно подумать, что кто-то вывалился из окна!

3

Человеку, никогда не имевшему ничего общего с тайным архивом Ватикана, клочки пергамента ничего бы не сказали. Но тот, кто в течение последних лет не занимался ничем, кроме полной переделки структуры архива, начатой по приказу Папы Павла V, который рассчитывал сделать архив еще более засекреченным, сразу бы догадался, что значат эти столбцы с данными: тип архивирования.

Человек, который дни напролет не просиживал над трактатами, предписаниями и буллами, наверняка не узнал бы в каракулях записи Папы Римского Урбана VII, неожиданно скончавшегося в сентябре 1590 года после крайне короткого – сроком в двенадцать дней – периода правления. Последнее не казалось чем-то совершенно необычным, если бы не обросло слухами и россказнями, возникшими в связи со смертью понтифика. Но дела обстояли так, что смерть Папы Урбана стала еще одной официальной загадкой Ватикана.

Текст краткой пометки не бросился бы в глаза никому, кроме отца Филиппе Каффарелли: Reverto meus fides![4]

Что вернуло Папе Урбану веру? Или кто?

И намного более важный вопрос: в его ли силах возвратить веру и отцу Филиппо?

– Ты отвлекся, – упрекнула его молодая женщина и шаловливо щелкнула его по носу.

– Извини, – сказал отец Филиппо и вернулся к своему занятию. Он не мог отрицать, что мысли его были далеки от того, что он сейчас делал. Почувствовав, как на его руки легли ладони молодой женщины, он догадался, что, если бы она после предупреждения не перехватила инициативу, его движения быстро прекратились бы. Услышав тяжелый вздох, Филиппо посмотрел на ее вспотевшее лицо, однако его взгляд по-прежнему оставался отсутствующим.

Кто не потерял бы веру после того, как эрцгерцог, будучи католиком, соединился с представителями протестантских земель, чтобы отнять у своего брата корону королевства Богемия, которая на протяжении веков была залогом выбора следующего императора? Кто не разочаровался бы в императорской власти, если бы только подумал, как долго пробыл на троне кайзер Рудольф, отошедший от всех религий мира еретик, ставящий противоестественные эксперименты в своей тайной лаборатории и собравший вокруг себя звездочетов, знахарей и алхимиков? И кто не усомнился бы в Церкви, когда ее предводители направляли все усилия не на воссоединение расколовшегося христианства, а на воплощение в жизнь трех своих главных проектов: тайного архива, построения фасада собора Святого Петра и распределения церковных доходов между своими семьями?

– Из этого ничего не выйдет, – сказала девушка и, опустив руки, прекратила свои ритмичные движения. Филиппо сконфуженно улыбнулся.

– Ты слишком много думаешь, братишка! – Она придвинула маслобойку к себе, обхватила руками толкушку и начала самостоятельно взбивать масло. Филиппо молча следил за ее руками. – И с тобой дело обстоит все хуже и хуже.

– Я действительно хотел тебе помочь.

– Помоги лучше себе и скажи, что у тебя на душе?

– Ты когда-нибудь раньше слышала о библии дьявола?

– О чем?

Филиппо вздохнул.

– Не слышала, но я верю тебе на слово. Наверное, что-то такое действительно есть. Если кто-то там, наверху, разрешил написать о себе книгу, то почему бы это не сделать и тому, кто находится внизу.

– Виттория, ты меня просто шокируешь! И это говорит человек, в семье которого есть ныне здравствующий Папа Римский и кардинал!

– Именно это обстоятельство всему и учит. – Виттория Каффарелли оставила в покое толкушку и сквозь занавес распущенных волос внимательно посмотрела на своего младшего брата Филиппо, последнего ребенка в семье. – Особенно когда занимаешься домашним хозяйством кардинала. Почему ты не спросишь у нашего старшего брата?

– Сципионе? – Филиппо покачал головой.

– И что же такого важного для тебя в этой библии дьявола? Когда ты найдешь ее, она, несомненно, окажется дурацкой подделкой, состряпанной каким-нибудь несостоятельным монахом четыреста лет назад и не стоящей ни гроша.

– Откуда тебе это известно? – Филиппо прищурился. – Относительно четырехсот лет?

Виттория засмеялась.

– Я не знала об этом. Назвала цифру просто так.

– Библия дьявола была написана четыреста лет тому назад. И Папа Урбан ее искал.

– Не думаю, что он занимался этим долго.

– Я допускаю, что причиной его смерти стали именно эти поиски.

– Мне кажется, что его убило то, что он заглянул в бездну свинства, из которого состоит большая часть Ватикана.

Филиппо спросил себя, осталась бы в нем хоть капля терзающих его сомнений относительно католической церкви, если бы его сестра была чуть менее цинична? Они с Витторией были завершающими звеньями в цепи отпрысков семейства Каффарелли. После того как двое средних умерли еще младенцами, между ними и более старшими детьми возникла огромная возрастная дыра. Филиппо и самого старшего ребенка в семье, архиепископа и кардинала Сципионе Каффарелли, разделяли целых десять лет – огромная дистанция, преодолеть которую, наверное, можно было бы только в том случае, если бы над этим достаточно активно поработали обе стороны. Но этого не произошло, и потому еще в детстве самые младшие брат и сестра очень сблизились, понимая, что когда-нибудь их право на существование все равно будет даровано им в обмен на прислуживание остальным.

Виттория стала экономкой Сципионе, Филиппо – священником без прихода в епархии своего старшего брата; его при случае одалживали для выполнения заданий Ватикана, результат которых Сципионе Каффарелли использовал в своих корыстных целях. Сципионе отбрасывал громадную тень на жизнь Филиппо, представляя собой мрачный монумент, зацементированный верой, ханжеством и католическим усердием, в тесной и холодной темноте которого Филиппо разжег собственный костер сомнений и сгорал в нем.

– Я обнаружил, что Папа Урбан был полностью убежден, что с помощью библии дьявола ему удастся преодолеть раскол Церкви. Там должно быть что-то такое, что избавляет от всех сомнений.

– Мой бедный братишка! Вера не приходит извне, и тебе это должно быть известно, ведь ты ежедневно сталкиваешься с наставлениями Папы и других важных церковных деятелей.

Филиппо пожал плечами. Даже к своей сестре у него не было достаточно доверия, чтобы признаться ей, что в его душе, в том месте, где должна была бы жить вера, находится зияющая дыра и нет ничего, кроме темноты. Дыры такого происхождения вопят о том, чтобы их заполнили чем-то извне.

– Что ты там еще обнаружил?

– Что протоколы о смерти Папы Урбана не полностью совпадают. Но об этом – ни слова.

– А о чем говорят протоколы швейцарских гвардейцев?

Филиппо уставился на Витторию.

– Швейцарская гвардия, – повторила Виттория. – Ты что, никогда не видел их? Парни, похожие на павлинов, с длинными алебардами и ужасным акцентом…

– Виттория! – Филиппо ненавидел, когда она направляла свой цинизм против него. Сестра откашлялась и снова взяла в руки толкушку.

– Эти парни знают все, – продолжала она в такт движениям маслобойки. – Но тебе вряд ли удастся что-нибудь выведать у них. Они скажут только в том случае, если ты найдешь чем на них надавить.

– Ну и как я смогу надавить на гвардейцев?

– У каждого из нас рыльце в пушку.

– У гвардейцев – нет.

– Тогда ты должен найти их уязвимое место.

Филиппо поцеловал сестру в лоб.

– Почему ты прислуживаешь нашему проклятому старшему брату? – спросил он. – Ты ведь самая умная из нас всех.

Виттория окинула его полным любви взглядом и произнесла:

– Мне слишком часто приходилось быть свидетелем того, как Сципионе играет с тобой в свои игры. – Она погладила брата по щеке. – Игры в веру. Понимаешь?

– Да, – глухо отозвался он.

– Однажды, – сказала она, – я наберусь мужества и подмешаю ему в жратву фунт крысиного яда. Только из этих соображений я до сих пор прислуживаю ему.

4

Шум напомнил аббату Вольфгангу Зелендеру остров Иона. Где бы ни находился аббат, он не мог скрыться от этого звука – приближающегося и удаляющегося шума. Он был частью его жизни на острове, так же как холод, дождь, низко нависшие тучи и вечно ужасное настроение шотландских братьев. И здесь этот шум был таким же: то набирал силу, то стихал, а затем опять возобновлялся в коридорах монастыря, разбиваясь о его ребра, каменные углы, лестничные ступени; то преобладал над всеми звуками, то сдавал свои позиции.

Там, в Ионе, шум морского прибоя никогда не оставлял в покое монахов величественного монастыря Святого Бенедикта, с ним они каждый раз проваливались в сон и просыпались.

Здесь, в Браунау,[5] шум прибоя не был знаком никому, кроме аббата Вольфганга, которому попеременно нарастающий и стихающий гул напоминал про холодный, одинокий год полного погружения в Бога и мироздание на шотландском острове.

Сам этот шум не имел ни малейшего родства с размеренными ударами волн. На самом деле это был приглушенный стенами монастыря гул полной ненависти толпы.

Он ненавидел эту свору. Ненавидел за то, что им хватало наглости шуметь перед воротами монастыря, ненавидел за то, что они чувствовали себя достаточно свободными, чтобы угрожать ему – аббату монастыря Браунау, хозяину города! Ненавидел за протестантское лжеучение и за то, что они упорно противостояли всем мерам, направленным на запугивание, и всем придуманным им приманкам для их измены своей еретической вере. Но больше всего он ненавидел их за осквернение его воспоминаний об Ионе.

Аббат Вольфганг услышал, как открылась дверь в маленькую келью, в которой он сидел в течение дня, отвечая на вопросы монахов или решая какие-то проблемы.

– Их становится все больше, преподобный отче! – произнес дрожащий голос.

Аббат кивнул, но не повернулся. Он не сводил взгляда с надписи на стене, которую распорядился оставить как напоминание для себя и как предостережение о том, что может произойти, если люди перестанут верить в силу Господа.

– Что нам делать, преподобный отче? А вдруг они начнут выламывать ворота? Ты же знаешь, что они недостаточно крепкие.

Конечно, он знал, что ворота недостойны даже того, чтобы их так называть. Еще с тех пор как он прибыл сюда по приказу кайзера и через посредничество своего хорошего друга в высших кругах Церкви, чтобы принять приход, осиротевший после смерти его предшественника, аббата Мартина, здесь не было никаких ворот. Вход в монастырь выглядел так, как будто выдержал штурм. Позже он узнал, какое мрачное сокровище хранилось в стенах монастыря, и узнал, что монастырь действительно подвергся нападению. Аббат Мартин так и не отдал распоряжение отремонтировать ворота, а дисциплина среди монахов сошла на нет. «Совсем не так, как на Ионе», – подумал Вольфганг. Постепенно оправляющийся после нашествия чумы Браунау с его роскошным культурным ландшафтом не имел ни малейшего сходства с шотландским островом и убогой морской простотой. Впрочем, для аббата не было никакой разницы, ибо он, Вольфганг Зелендер фон Прошовиц, был призван сюда, в это место, потому что Богу было угодно, чтобы здесь появился тот, кто своей решительной рукой снова наведет порядок. И то, что он, на протяжении десятилетий следуя своему призванию, в глубине сердца понимал, что охотно бы остался на Ионе, где море придавало вере простой, всепроникающий ритм, не должно было играть никакой роли. Аббат приступил к выполнению задания, полный нерушимой веры в то, что сможет закончить все в течение одного года, максимум двух лет. Когда же аббат узнал, что здесь, в Браунау, действительно находилось само Зло, то дал себе пять лет и принялся за проведение контрреформационных мер в городе согласно назначенному им сроку.

Тем временем прошло уже десять лет, и все, что ему удалось сделать, – это установить новые створки монастырских ворот. Но заделать их в каменную стену так, чтобы они смогли выдержать штурм, казалось ему абсолютно невозможным. Монастырь, некогда один из центров учености Богемии, когда-то находился на попечении богатого города суконщиков, а ныне очутился на краю света, а сам город был ослаблен наводнениями, эпидемиями и упорствующей ересью, таящей в себе изменение образа мыслей его жителей.

Время от времени в своих уединенных молитвах аббат спрашивал Господа, почему тот покинул его. Но иногда ответ приходил из другого источника, который дышал глубоко под землей, в подвалах монастыря, и выдыхал свою порочность в его душу.

– Возвращайся к остальным. Продолжайте молиться. Продолжайте петь. Те, кто там, снаружи, должны вас слышать. Когда ворота падут, ваши тела должны стать тем препятствием, которые остановят еретиков.

Монах колебался. Аббат Вольфганг посмотрел ему прямо в глаза. Они были широко распахнуты, а лицо монаха посерело.

– Ворота выдержат, – сказал аббат и заставил себя улыбнуться.

Монах торопливо вышел. Взгляд аббата Вольфганга снова скользнул по надписи, которую он осознанно распорядился оставить на стене, когда отдавал приказ замазать все остальные штукатуркой и краской. Он приготовился к борьбе против распущенности, лжеучения, отсутствия ориентиров и, как всегда, дал себе установку провести свой собственный крестовый поход против ослабления веры в том месте, за которое он был в ответе. Никто не сказал ему, что в действительности аббат выступал против вещи, которая лежала в подземелье под сводами монастыря, запертая в многочисленных сундуках, закованная в цепи, вещи, относительно которой многие утверждали, что могли чувствовать ее вибрацию и слышать шепот. Эта вещь никак не проявляла себя, пока Вольфганг отказывался верить в историю ее происхождения, и все же время от времени именно она что-то шептала ему на ухо, когда его ненависть к сопротивлению власти была такой сильной, что он боялся задохнуться от нее.

Аббат Мартин, добровольный узник собственных иллюзий, который провел последние месяцы своей жизни в этой келье, вероятно, был парализован страхом. Аббат Вольфганг не знал, что произошло с верой в католицизм и законы святого Бенедикта, но он считал, что человек, стойкий в своей вере, не нуждался бы в формуле изгнания, дабы уберечься от страха. Мартин снова и снова выцарапывал на стене своей кельи формулу изгнания – огромными и крошечными буквами, легко читаемыми как надпись на надгробии или нечитаемыми, как граффити. Снова и снова одна и та же надпись, пока ею не были покрыты все стены и пока во многих местах не откололась штукатурка. Когда Вольфганг увидел все это впервые, он похолодел от ужаса. Его совершенно не удивило то, что за ним не последовал ни один из монахов. И все же Вольфганг отдал распоряжение оставить одну из надписей, как раз на уровне глаз. Честно говоря, чуть позже он пожалел об этом; постепенно ему стало казаться, что тем самым он оставил небольшое отверстие, через которое яд проклятого сокровища из подвалов монастыря смог проникнуть к нему в келью.

Помимо пульсирующего прибоя возле Ионы он мог, если напрягал слух, уловить отдельные звуки: крик чаек, лай тюленей. Здесь тоже при желании можно было услышать обертоны, немногим отличающиеся от пронзительных криков белых птиц. Это были ругательства и проклятия. А среди них время от времени звучало его, аббата Вольфганга, имя. Он слышал оскорбления, и от этого портились его воспоминания о плывущих облаках и парящих чайках.

Аббат посмотрел на стену и так стиснул зубы, что ему стало больно. На Ионе он иногда стоял на пронизывающем ветру, под потоком ревущей воды и, широко разведя руки и закрыв глаза, кричал во все горло, не обращая внимания на хлещущий по лицу дождь. Но при всей своей ничтожности, которую Вольфганг чувствовал, столкнувшись с силами стихии, он знал, что Господь, дав ему силы, перенес его именно в то место, где в нем нуждаются. Крик его на самом деле был пением псалма. Здесь же аббата все чаще и чаще посещало желание до боли сжать челюсти, чтобы из его горла не исторгся рев, наполненный ненавистью, а не осознанием силы Божьей. В самые наихудшие моменты он был уверен, что слышит, как что-то стучится и нашептывает в его душе, что-то, не имеющее в себе ничего человеческого. Казалось, что надпись на стене дышит.

Vade retro, satanas![6]

У него перехватило дыхание, когда он увидел стены кельи, покрытые одной этой надписью. Единственный возглас, повторенный тысячи раз. Иисус Христос в свое время произнес эту фразу преисполненный глубокой уверенности. Здесь же каждая буква пронзительно кричала о человеческом отчаянии. Аббат Вольфганг провел в этой тюрьме, наполненной кричащей тишиной, всего одну неделю, но с каждым днем ощущение, будто его запрятали внутрь черепа аббата Мартина, все больше и больше усиливалось. Он уже не мог этого выносить и приказал келарю найти ремесленника.

Vade retro, satanas!

Насколько близко подобрался злой дух к аббату Мартину?

Дверь в его келью распахнулась и с грохотом ударилась об стену. Аббат Вольфганг обернулся. На пороге, тяжело дыша, стоял белый как мел привратник.

– Они ломают ворота! – прокричал он.

Полукруг из молящихся и поющих монахов, которым аббат Вольфганг дал распоряжение построиться прямо за воротами, выглядел поредевшим и совсем не похожим на стену из тел, твердых в своей вере и готовых противостоять орде еретиков. Их псалмы звучали слишком тонко по сравнению с гулом, который издавали раскачивающиеся на своих подвесах ворота. Казалось, вся свора упирается в них. Люди не принесли с собой тарана и потому просто раскачивали ворота. Вольфганг видел, как осыпается пылью штукатурка в тех местах, где были вмурованы стальные шарниры, и ему казалось, что створки ворот дышат. Через мгновение серая выцветшая краска обрела цвет морской волны, которая переливалась под порывами ураганного ветра, а весеннее небо над Ионой было темно-синее, мрачное, изборожденное клочьями туч, которые неслись по нему. Небо над Браунау выглядело совершенно безобидным, ибо это было небо теплого богемского апрельского дня, по которому под аккомпанемент диких криков по ту сторону ворот медленно проплывали подушки облаков.

– Католические свиньи!

– Сдохни, Вольфганг Зелендер!

– Святой Вацлав, уничтожь их всех!

Аббат Вольфганг ощутил на себе взгляды братьев. В приступе невыносимой ярости он раскаялся в том, что не разорвал у них на глазах грамоту, которую они впервые подсунули ему под нос тогда, на третьем году его пребывания на этом посту. На ней можно было увидеть написанную неровным почерком фразу и подпись аббата Мартина, сразу под продолговатым, бросающимся в глаза своим кричащим триумфом текстом, в котором было изложено требование о строительстве в пределах города протестантской церкви. И, как будто бы желая добавить к своей наглости еще и насмешку, они назвали свой спроектированный языческий храм в честь покровителя города, святого Вацлава. Тогда Мартин зачеркнул «на торговой площади» и написал «у нижних ворот»; в своем ослеплении он обдумывал возможность разрешить строительство, но при этом оставался достаточно прозорливым, чтобы одобрить его сооружение в противоположном конце города. Мартин так и не поставил печать под этим письмом – ему помешала смерть. Но без печати монастыря разрешение было недействительным. Вольфганг ни разу не попытался сделать хоть что-нибудь, дабы ускорить этот процесс. На протяжении нескольких лет еретики навещали его как раз в день смерти их проклятого доктора Лютера с просьбой поставить печать. Но Вольфганг каждый раз отвергал их просьбу.

После очередного штурма ворота практически уступили натиску, монахи отшатнулись от них, а их пение стало больше походить на бормотание. Вольфганг был уверен, что, подпиши он грамоту, подобная ситуация возникла бы давно – и тогда бы в нем уже не нуждались, а грамота, как документ, давала бы еретикам все права, даже если бы кайзер послал в Браунау делегацию для изучения обстоятельств разграбления монастыря и смерти нескольких монахов (среди которых, возможно, случайно оказался бы и аббат). Створки ворот грохотали и шатались, измученное дерево трещало.

– Повесить монахов!

Один из монахов в ряду повернулся и, визжа, побежал в направлении главной постройки. Пение полностью прекратилось. Вольфганг сжал кулаки и прыгнул в дыру, образовавшуюся после бегства монаха. Он схватил за руки братьев, стоящих слева и справа от него, крепко сжал их пальцы и взвыл, читая текст двадцать второго псалма:

«Sed et si ambulavero in volle mortis non timebo malum quoniam tu mecum es vigra tua et baculus tuus ipsa consolabuntur me!»

«Если я пойду и долиною смертной тени…»

К нему присоединились несколько нерешительных голосов.

«Pones coram те mensam exadverso hostium meorum…»

Ворота задрожали. Голоса заколебались, но не умолкли.

Вот оно, думал аббат Вольфганг. Вот сила католической церкви. Вот квинтэссенция веры.

«Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих».

«Умастил елеем голову мою, чаша моя преисполнена».

– Вольфганг Зелендер, ты будешь гореть в аду!

Ему показалось, что над всеми этими криками он снова услышал настойчивый шепот, но тот утонул в стихах псалма.

«Пусть благодать и милость твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни».

Голоса монахов медленно слились в единодушном хорале. Аббат Вольфганг посмотрел на привратника, который стоял здесь, перед лицом опасности, как громом пораженный и словно в трансе сжимал руку стоящего рядом брата и пел вместе с ним. Все больше монахов брались за руки. Келарь, наставник послушников, приор… Едва ли оставался еще кто-то из братьев, кто не влился в живой вал за воротами. Со всей своей яростью Вольфганг почувствовал, как в нем ширится почти святая вера. Так было на Ионе, когда осенью остров внезапно накрыло наводнение, вызванное штормом, и пять самых старших братьев утонули бы в спальнях, если бы все остальные не образовали живую цепь и не вытащили бы их на самый верхний этаж башни, где жизни монахов не угрожала опасность.

– Псалом Давида! – прорычал Вольфганг, и братья повторили псалом сначала.

Это был блеск католической церкви, триумф христианской веры – вместе выстоять перед угрожающей опасностью, даже если это потребует подвига мученичества.

– Дай то, что нам полагается!

– Убирайтесь из города, вы, папские потаскухи!

Вдруг один из шарниров выскочил из своего крепления, куски штукатурки и камни посыпались вниз. Створки ворот зашатались. Привратник поперхнулся от страха.

«Господь – пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться…

Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим.

Он подкрепляет душу мою; направляет меня на стези правды ради имени Своего».

Створки ворот остановились. Шум снаружи внезапно утих. В этой тишине хорал звучал подобно голосам самих ангелов и отражался эхом от стены монастыря, высокой, как утес. Аббат Вольфганг продолжал петь. Голоса следовали за ним, пока псалом во второй раз не был допет до конца. А потом на монастырский двор опустилась тишина. Последний кусок штукатурки сорвался с вылезшей из стены железной ленты и упал на землю. Монахи неуверенно переглянулись. Аббат Вольфганг на одеревеневших ногах подошел к воротам. Он схватился за засов обеими руками. Привратник издал какой-то звук. Вольфганг вытянул засов из крепления, и тот упал на землю. Монахи вздрогнули. Аббат кулаком толкнул створки ворот. Они качнулись наружу. На улице, которая вела к городской площади, лежали раздавленные овощи и камни. Улица была пуста, а место, где она выходила на рыночную площадь, заливал солнечный свет.

Вольфганг обернулся. Он воспринял это как одно из самых сложных дел всей своей жизни – не издать вопль триумфа.

– Аминь, – тихо произнес он.

Братья перекрестились. Некоторые уже начали улыбаться. В ушах Вольфганга звенело.

А потом он увидел монаха в темной сутане, который, пошатываясь, выходил из главной постройки монастыря. По его лицу стекала кровь.

5

Сон был так реален, что Агнесс лежала в темноте, раскрыв глаза и тяжело дыша, словно ее парализовало от пережитого ужаса. Впрочем, на самом деле он был своего рода ярким воспоминанием, поскольку в нем совершенно отсутствовали присущие любому сну алогичные подробности и бессмыслица. Охваченная страхом, Агнесс поняла, что на самом деле все происходило совершенно иначе. Или нет? Что было действительностью в эти минуты между сном и явью? Возможно, то, что она до сих пор считала реальностью, на самом деле было сном? Она снова увидела себя в ветхом доме в пражской Малой Стране: высокая, стройная дама в сшитом хорошим портным платье, дорогом не из-за богатых украшений, а скорее из-за неброской, но очень ценной материи. Темные волосы ее были связаны в пучок, из которого уже выбились первые непослушные локоны, когда она покидала родной очаг. Киприан, знавший ее лучше, чем кто бы то ни было, имел обыкновение говорить, что способность отстаивать свои права и воля к свободе начинаются в голове. Что касалось Агнесс, то, с его точки зрения, эта способность начиналось на ее голове, а именно в ее волосах, отчаянно сопротивлявшихся любой прическе, кроме пышной вьющейся копны. Что до ее личности вообще, то Киприан считал, что в отношении отстаивания своих прав все обстоит аналогичным образом. Агнесс уже давно обрела себя, и поэтому, что бы она ни искала, ее собственная суть к этим поискам отношения не имела, поскольку давно находилась внутри нее. Несмотря на это, она принадлежала к тому типу женской натуры, который побуждал других женщин награждать сопровождающих их мужчин тычком по ребрам, так как последние постоянно бросали на Агнесс слишком откровенные взгляды. Она же почти не замечала их, потому что в ее сердце было место лишь для одного – для Киприана, мужчины, который вот уже двадцать лет подряд всегда был рядом – и телесно, и духовно. Выглядела она лет на тридцать с хвостиком. На самом же деле ей исполнилось сорок.

Агнесс прижалась к раме двери и прислушалась.

«Мама», – прошептала Александра. Дочь сидела на постели, сцепив руки и широко распахнув светящиеся в темноте глаза. Беременная женщина под одеялом стонала от страха. Агнесс выругала себя за то, что решила пойти наперекор опасности, чтобы ухаживать за беременной; и еще больше она ругала себя за то, что взяла с собой Александру. Она думала, что пятнадцатилетней девушке пойдет на пользу, если та покинет безопасный мир своего дома и будет сопровождать ее во время этого посещения. Именно таким образом Агнесс предпочитала подавать милостыню нуждающимся – оказывая им всяческую помощь, делясь с ними горячей едой и принося действенное утешение девушке, которая, будучи ровесницей Александры, уже столкнулась с возможностью умереть во время родов или вести жизнь в бесчестье, как мать внебрачного ребенка. И вот теперь Агнесс оказалась перед опасностью того, что богатство жизненного опыта, накопленного ее дочерью, расширится, включив в себя изнасилование и убийство грубыми ландскнехтами из Пассау. Агнесс стиснула зубы, чтобы тоже, как несчастная беременная, не застонать от страха.

Разумеется, ей опять пришлось быть хитрее всех остальных. Разумеется, любой человек, менее импульсивный, чем она, сначала хорошенько подумал бы и не обошел своим вниманием панические предупреждения о том, что в город движется армия ландскнехтов. Но роды должны были произойти через одну-две недели, и юная девушка, дальняя родственница ее кухарки, как никогда нуждалась в утешительном слове. Исходя из своей собственной истории, Агнесс уважала каждую будущую мать, решившуюся родить ребенка, несмотря на ужасающую нищету и на то, что куда проще ей было бы ступить на путь детоубийства. Потому Агнесс взяла за правило навещать Малу Страну каждые два дня, направляясь туда пешком, что отнимало у нее чуть меньше получаса, – из сверкающего, богатого мира вокруг Золотого колодца прямо в мрачную нищету поденщиков и бедняков. Агнесс приносила еду, питье, ношеные платья, помогала беременной помыться, беседовала с ней, подыскивала вместе с будущей матерью имя ребенку, плакала и смеялась, общаясь с ней. Но ее не отпускало ощущение, что она делает недостаточно, чтобы снять с себя надуманную вину за то, что к ней в свое время судьба оказалась столь благосклонна.

Однако теперь, охваченная холодным страхом, Агнесс в третий раз выругала себя за то, что взяла с собой Александру, свою дочь, которая во всем походила на нее саму и которая всегда занимала в ее сердце особое место, как бы сильно она ни любила двух младших сыновей.

Одновременно она подумала о том, что, может быть, наконец-то пришло время рассчитаться за двадцать лет безоблачного счастья.

– Мама… – снова прошептала Александра.

– Ш-ш!

– Мама, в этом доме есть еще один выход, прямо в переулок. Если постараться, то, возможно, нам удастся вынести ее на улицу и незаметно доставить в безопасное место.

Агнесс покачала головой. Ее бросило в жар от любви к дочери, когда та предложила не самим спасаться бегством, а постараться спасти беременную. Однако пять беременностей, две из которых закончились выкидышем, многому научили Агнесс, поэтому она ни секунды не сомневалась в том, что девушку в таком положении переносить нельзя. Они либо серьезно навредят ей и ее нерожденному ребенку, либо вообще вызовут преждевременные роды – прямо в переулке, посреди зимы, когда вокруг бродят ландскнехты, ища, какую бы новую мерзость совершить.

Агнесс приложила палец к губам. Снаружи доносился смех многих мужчин, настолько пьяных, что они бы хохотали до упаду, выброси кто-то из окна их собственную бабушку. Агнесс стало плохо. Еще несколько дней назад она готова была поверить, что эти мужчины, встреть она их в трезвом виде, наверняка оказались бы относительно цивилизованными, порядочными гражданами, которые даже могли бы предложить даме проводить ее домой, а не выстроиться в очередь и, громко смеясь, один за другим изнасиловать женщину посреди улицы, чтобы потом убить.

Позже до нее дошли сообщения о деяниях ландскнехтов: об отцах семейств, сожженных заживо после попытки защитить своих близких; о младенцах, подброшенных в воздух и насаженных на пики, – еще дергающихся, живых, исходящих криком; о беременных, повешенных вниз головой в дверном проеме, с распоротыми животами, из которых безжалостно извлекли детей. Эрцгерцог архиепископ Леопольд I набрал ландскнехтов из Пассау в своем епископстве по поручению кайзера Рудольфа, но они оказались не нужны, и он просто бросил их на произвол судьбы. Больные, влачащие жалкое существование в палатках, полумертвые от голода мужчины в конце концов разбежались по всей стране, грабя и убивая, пока не добрались до Праги, чтобы, как они сами утверждали, защитить кайзера. Протестантские войска Праги не дали им переправиться через Влтаву, но на первое время оставили им Малу Страну.

Агнесс услышала звон посуды и стекла, доносящийся из переулка, и шум от ударов кулаков: несколько солдат таскали туда-сюда несчастных соседей. Она знала, что эта жестокость была еще только цветочками, и подозревала, что ландскнехты, наслаждаясь зрелищем выбитых зубов и сломанных носов, похваляются друг перед другом своими «подвигами». Не пройдет и четверти часа, как появятся первые убитые, раздастся визг вытаскиваемых из домов женщин и девушек… Она попыталась, сглотнуть, но во рту у нее пересохло. Как же ей поступить?

И тут Агнесс услышала, как главарь ландскнехтов крикнул: «Эй, дурачье, куда вы подевали своих баб? А ну, тащите их сюда!» Она почувствовала озноб. Сюда не придет никто из тех, кого они замучили на улице, но это значит, что солдаты примутся искать сами. Она обменялась взглядом с беременной и внутренне сжалась от смертельного ужаса, который заметила в ее глазах. Затем она заглянула в глаза Александры и увидела в них тот же самый страх, только не такой силы, не на грани паники. Неожиданно ей стало ясно, в чем ее единственный шанс.

Лицо Александры напряглось, когда она поняла замысел матери. Девушка открыла рот, но Агнесс кивнула ей и, сдержав слезы, увлажнившие ее глаза, выскользнула в дверь.

– О, да тут одна сама пришла! – заорал изумленный ландскнехт после долгой паузы. – Она нам очень пригодится, ребята!

Агнесс спокойно рассматривала мужчин. Она не надеялась, что сможет одним только взглядом смутить их. Сердце ее колотилось так сильно, что ей не хватало воздуха. Избитые до полусмерти мужчины на мостовой, покорившись судьбе, повернули лица в ее сторону.

– Какая аппетитная курочка! Наверное, там, откуда ты вышла, есть и другие, а, красавица?

Агнесс кивнула.

– Ну так веди их сюда, или мы сами их вытащим.

Агнесс подумала о своем муже Киприане, пожалела, что не может сообщить ему, в каком положении находится, и тут же почувствовала благодарность за то, что двадцать лет тому назад он подсказал ей решение, с помощью которого она еще могла выйти из создавшейся ситуации.

– Сами их вытаскивайте, – грубо заявила она. – Только поспешите, пока они еще не остыли.

– А?…

Агнесс покачнулась. Ей не пришлось сильно прикидываться: в мышцы, казалось, налили воды.

– Мою маму и бабушку, – медленно произнесла она, притворившись, что ей трудно говорить, – забрала чума. Делайте с ними что хотите, они все равно уже ничего не почувствуют.

Солдаты вытаращили на нее глаза и переглянулись.

– Они что, ноги протянули? – уточнил один.

– Если вам доставит удовольствие насиловать трупы, – продолжила Агнесс, сделав ударение на последнем слове, ибо именно это считала своим козырем, – то милости прошу. Что с того, если у вас после этого выскочит парочка бубонов. – Она снова покачнулась… и, к своему безграничному ужасу, услышала громкий смех.

– Зачем же нам трахать мертвых, если у нас есть такая красавица?

– Неужели вы не боитесь подхватить чуму?

– Дай себе хорошенько потрахаться, прежде чем копыта откинуть!

– Но вы ведь заразитесь… – выдавила Агнесс.

– И что с того? Мы и так всего лишь корм для воронов.

Трое из них уже двинулись к Агнесс, а первый успел и руку в штаны запустить. Агнесс видела, как шевелится его кулак. Она отшатнулась. Ухмылки на лицах стали еще шире. Неожиданно она поняла, что до этого момента не воспринимала всерьез все эти байки о сожженных мужчинах и распоротых животах беременных женщин… и осознала, что сделала именно то, чего делать не стоило. Наверняка была еще какая-то возможность убежать от них! Вместо того чтобы спрятаться, она не просто предоставила себя этим мужчинам, но и обратила их внимание на обеих женщин, скрывающихся внутри дома.

Ужас ее был неописуем, когда она начала понимать, что сейчас произойдет неизбежное. Сделав еще один шаг назад, Агнесс почувствовала, что уперлась спиной в дверь. Так, значит, именно здесь она примет свою последнюю битву, в дверях полуразвалившегося дома, – у нее не возникало ни малейшего сомнения в том, что она будет стоять у порога, загораживая собой вход до последнего вздоха. Несмотря на весь страх перед тем, что с ней хотели сделать, она молилась, чтобы Александра вела себя потише и чтобы ее не… О Господи, пожалуйста, пусть эти парни ее не…

Ландскнехт с ритмично подергивающимся кулаком уже взялся свободной рукой за веревку, держащую его штаны на бедрах, и оскалился.

– Да лучше я сдохну на тебе от чумы, чем в полном одиночестве – на веревке!

– Могу тебе посочувствовать, приятель, – раздался знакомый голос.

Ландскнехты разом повернулись. У Агнесс возникло такое чувство, будто она смотрит их глазами: посреди переулка в полном одиночестве стоял человек. Он был здоровый как бык; из-за мощных плеч и широкой грудной клетки его тело казалось несколько укороченным. В отличие от большинства зажиточных горожан того времени он был атлетически сложен и с годами не приобрел ни толстых, красных от вина щек, ни пивного брюшка. Его даже можно было недооценить, если не смотреть ему в глаза. Но если кто-то вступал с ним в поединок взглядами, то встречался с практически смертельным спокойствием, основывавшимся, похоже, на том, что обладатель этих глаз всегда держит пару тузов в рукаве, как только ставкой становится жизнь; а кроме того, еще и на убежденности, что в любой борьбе побеждает тот, кому есть за что бороться. Если противник оказывался умен, он понимал, что этот человек в любую минуту готов вступить в борьбу за благополучие своих близких.

– А это еще что за задница? – прогудел один из солдат.

Сердце Агнесс пропустило удар. Этим человеком был Киприан.

– Есть две возможности, – заявил Киприан. – Если вы предпочтете возможность номер один, то, сложив оружие и возместив моральный и физический ущерб вот этим господам на мостовой, сумеете беспрепятственно удалиться.

– А если мы предпочтем возможность номер два, то что будет, умник?

– Тогда вы пожалеете, что не остановили свой выбор на возможности номер один.

С этими словами Киприан указал на окна дома, находившегося дальше по переулку. Ландскнехты невольно проследили за его жестом.

Охваченная ужасом, Агнесс увидела, что улыбка внезапно сползла с лица Киприана. Дом, который он имел в виду, казался пустым.

– Что, арьергард запаздывает? – ехидно осведомился ландскнехт и, хрюкнув, поднял свой мушкет.

Агнесс поймала взгляд Киприана. Сердце ее замерло.

Солдат выстрелил. Она увидела, как пуля попала Киприану в грудь. Его отбросило назад…

Агнесс пронзительно вскрикнула и рванулась к тому месту, где упал Киприан, позабыв о двери, которую намеревалась защищать до последнего вздоха…

…и проснулась от собственного крика. Она лежала в темноте и тяжело дышала.

Все происходило совсем не так. На самом деле почти из каждого окна дома выглядывало дуло мушкета, и этого оружия было достаточно, чтобы трижды застрелить напавших на нее ландскнехтов, а у одного окна стоял ее брат Андрей, лучший друг Киприана, и в высоко поднятой руке держал платок. Все понимали: как только платок упадет, мушкеты дадут залп и ландскнехтов разорвет на куски. Андрей подмигнул ей. Солдаты сдались.

Агнесс на ощупь потянулась к Киприану, но его место на кровати оказалось пустым. Она вылезла из постели, все еще дрожа, и поспешно накинула плащ. Пол под ее ногами был холодный, в доме было темно, хоть глаз выколи. Киприан, имевший привычку время от времени спускаться среди ночи в зал, обычно разжигал огонь в камине и сидел, глядя на языки пламени, будто после всех прошедших лет все еще не был уверен, хозяин ли он в этом доме. Иногда Агнесс просыпалась и находила мужа там, приносила ему одеяло, заворачивалась в него вместе с ним, а затем они любили друг друга на полу перед камином и с одной стороны коченели от холода большого зала, а с другой слегка поджаривались. Агнесс стянула одеяло Киприана с постели и шмыгнула в зал.

К ее изумлению, там горели свечи. Вместо большого стола в центр зала были поставлены козлы. Перед ними сидел на корточках какой-то человек с поникшей головой. На козлах, своем смертном одре, вытянувшись во весь рост, лежал Киприан, холодный и окоченевший, похожий на плохо сработанную восковую фигуру.

Сон обернулся явью.

Агнесс прижала кулаки ко рту и пронзительно закричала.

Она рывком села и услышала, как в спальне затихает эхо ее крика.

– Батюшки мои, – сонным голосом произнес Киприан со своей стороны кровати. – Я так однажды умру от испуга.

Агнесс резко обернулась. Она уставилась в полумрак помещения. На улице, похоже, уже светало. Киприан выглядывал из-под одеяла – немного насмешливо, немного сонно. Она услышала, как из ее горла вырвался сдавленный всхлип, а затем, будто прорвав плотину, из глаз хлынули слезы. Она крепко обняла Киприана. Он прижал ее к себе. Она почувствовала тепло его тела и поняла, что окоченела, а по тому, как сильно он сжимал ее, догадалась, что вся дрожит.

– Я видела, как они застрелили тебя, – пробормотала она, стуча зубами. – А затем я увидела, что ты, мертвый, лежишь у нас в зале!

– Опять тот же сон? – спросил Киприан и, пытаясь утешить жену, стал нежно покачивать ее. – У тебя удивительно настойчивые кошмары, любимая. Ведь почти целый год прошел уже. И ни с кем из нас ничего не случилось, да и с теми проклятыми ландскнехтами тоже. Ты даже мысли не должна допускать, что Андрей может оставить меня одного.

Она сильнее прижалась к нему. Ее сотрясали рыдания. Он снова покачал ее.

– Не беспокойся обо мне, – ласково сказал он. – Я всегда буду возвращаться к тебе.

6

Филиппо откинулся назад, когда полковник Зегессер зашел в комнату и вытянулся перед ним по стойке смирно. Он молчал и пристально смотрел на гвардейца швейцарской армии. Раньше Филиппо считал своей личной слабостью то, что перед каждым разговором с незнакомым человеком ему необходимо было немного времени, чтобы собраться с мыслями. Наука, которую вбил в него отец, была столь же простой, как и надежное: при любых обстоятельствах держи рот на замке, а если ты успел что-то спросить, то позволь мне или твоему брату Сципионе дать на этот вопрос ответ.

Отец Каффарелли, деверь могущественного кардинала Камилло Боргезе, всегда следил за тем, чтобы брат его жены не был случайно скомпрометирован из-за детской болтовни. В доме Каффарелли, в самом тесном кругу, кардинал Боргезе хладнокровно планировал свое восхождение на папский престол – и то, кто из его семьи позже получит от этого выгоду. Конечно, так или иначе этим занимался каждый кардинал, однако огласка подобных действий совершенно не благоприятствовала тому, чтобы быть избранным Папой. Тем не менее это должно было принести свои плоды для Сципионе, который в тринадцать лет оказался достаточно умен для того, чтобы понять, что именно способствовало обещанной ему карьере на церковном поприще.

Филиппо только лишь недавно осознал: то, что он воспринимал как проклятие, достаточно часто могло приносить ему определенную выгоду. Его немногословность вкупе с безучастным выражением лица могла поколебать уверенность собеседника, а доброжелательная маска – скрыть собственные сомнения Филиппо. Он спрашивал себя, не отнесла бы Виттория свое заявление о крысином яде и к его скромной особе, если бы стала свидетельницей его сегодняшних поступков? Филиппо знал: то, что он планирует, ничем не лучше, чем ежедневные занятия кардинала Сципионе.

Заметив, что левое нижнее веко полковника начало подергиваться, Филиппо наконец заговорил:

– Речь идет о вашем отце.

– Мой отец был верен Святому престолу и честно служил ему, – довольно резко ответил полковник Зегессер.

Гвардейцы обладали завидной уверенностью в своей непогрешимости. Филиппо вынужден был признать, что небезосновательно.

– Расскажите мне о смерти Джованни Кастанья, – попросил Филиппо. И поскольку полковник Зегессер по-прежнему продолжал молчать, он добавил: – Папы Урбана VII.

Полковник вытянулся еще сильнее. Филиппо задумался. Такие вымуштрованные солдаты, как полковник Зегессер, были куда более трудными собеседниками, чем остальные, ибо они, владея языком тела, понимали молчание лучше, чем кто-либо другой. Молчаливая стойка навытяжку могла означать что угодно – от согласия до откровенного оскорбления, – и при этом ни то, ни другое необязательно было выражать словами.

– Папа Урбан вернулся из тайного архива и умер на руках у вашего отца, – произнес Филиппо. – Так сказано в рапорте, составленном вашим отцом.

– Не припоминаю, ваше преподобие.

– Я нашел рапорт. Вероятно, по недосмотру он был неправильно заархивирован. Тогда вы были капитаном при своем отце и тоже подписали этот документ.

– Так точно, – ответил полковник Зегессер, и нужно было отдать ему должное: по его голосу совершенно ничего нельзя было понять. Филиппо, в глубине души уже изрядно уставший, продумывал каждый свой шаг подобно человеку, идущему босиком по битому стеклу.

– Когда умирает святой отец, это, должно быть, становится трагедией для каждого гвардейца.

– Так точно.

– Но более всего это чувствует командующий гвардией, особенно если святой отец умирает прямо у него на руках.

– Так точно.

– При крайне странных обстоятельствах…

Филиппо ни за что не поверил бы в такую возможность, но полковник, как оказалось, смог выпрямиться еще сильнее, а его веко задергалось быстрее. Филиппо почти проникся состраданием к этому человеку, но в какой-то момент пересилил себя: тот, кто прошел школу последнего кардинала Каффарелли, когда он еще был юным Сципионе, надеждой семьи, знал, что сострадание сбивает с пути и мешает в достижении цели.

– Я хочу ее видеть, полковник Зегессер!

– Не могу знать, о чем вы говорите, ваше преподобие!

– Папа Григорий, который взошел на престол после смерти Урбана, отправил вашего отца в отставку. Если меня правильно проинформировали, ваш отец сам настоял на этом. Конечно же, можно предположить, что он просто был слишком потрясен случившимся, чтобы считать возможным свое дальнейшее пребывание на прежней должности. Это было бы одним из множества объяснений.

Полковник Зегессер молчал.

– Но давайте упростим это все для нас обоих. Перед уходом в отставку ваш отец стал самовольно разыскивать то, что Папа Урбан искал в архиве. Само собой разумеется, его действия можно объяснить тем, что он, ведомый своей добросовестностью, хотел найти то, что привело к смерти Папы.

– Так точно!

– Но ведь речь сейчас идет не о том, в какое объяснение я бы поверил, – продолжал Филиппо. – В конечном итоге речь идет о том, во что поверит святая инквизиция, когда будет вынуждена принять решение о еще одной проверке обстоятельств, при которых умер Папа Урбан. Или же членам святой инквизиции может прийти в голову установить связь между трагическими фактами, которые свидетельствуют о том, что Папа Урбан слишком быстро отправился на тот свет за двумя другими предшественниками.

– Расследование этого дела прекращено, – возразил полковник.

– Расследование прекратили потому, что трибунал не был поставлен в известность, что ваш отец что-то вынюхивал в тайном архиве.

– Мой отец не шпион!

Филиппо молча рассматривал гвардейца. Тот тщетно пытался скрыть ненависть во взгляде. Лицо его было неподвижно, но в глазах горел огонь.

– Вы когда-нибудь искали в детстве клад, полковник Зегессер?

Сбитый с толку полковник заморгал.

– Просто не верится, как плохо могут быть спрятаны некоторые сокровища. И подсказки видны каждому. Нужно только следовать им. Для некоторых сокровищ было бы лучше, если бы они лежали прямо на улице, – тогда их определенно не нашли бы или просто не заметили бы.

«Поиски клада», – подумал Филиппо и вспомнил об игре, в которую играл с ним Сципионе во время своих каникул; Сципионе, шестнадцатилетний священнослужитель с тонзурой,[7] который на весь мир смотрел задрав нос. Филиппо тогда было шесть.

– Знаешь ли ты, что такое вера, Филиппо?

– Нет, Сципионе.

– Но дорогу к ней ты должен отыскать самостоятельно, Филиппо.

– Да, Сципионе.

– Веришь ли ты в то, что я привез тебе из города сладости?

– Я не знаю, Сципионе. А ты действительно привез?

– Следуй за подсказками, Филиппо, красными и зелеными.

И Филиппо следовал за подсказками: вишнями, которые сами бросались в глаза на фоне листьев, или земляникой, или малиной – в зависимости от поры года. Они были выложены в форме следов, которые вели к тайнику. Когда же он приходил на место, в тайнике сидел Сципионе и показывал ему пустые руки.

– То ли я съел их сам, пока ты так долго добирался, Филиппино, то ли я совсем ничего не привозил. А? В какую из версий ты веришь?

Филиппо наклонился вперед.

– Полковник, существует легенда о том, что дьявол написал книгу и поместил в нее свое знание. Знание дьявола, полковник Зегессер. Скажите мне, существует ли в мире более ценный клад?

Филиппо мог разглядеть капли пота, которые выступили на висках полковника.

– Ваш отец последовал за подсказками, а я пошел по его следам. Мне не хватает всего лишь одного шага, полковник Зегессер, чтобы попасть на то место, где был ваш отец. Последняя подсказка ведет к вам, его сыну.

Капли пота медленно потекли по щеке полковника Зегессера, но он по-прежнему старался сохранять выдержку.

– Где я найду библию дьявола, полковник Зегессер?

7

Аббат Вольфганг сбежал вниз по лестнице так быстро, как только мог. Испытанное им чувство триумфа обратилось в прах.

– Они вошли по спуску, через который в канаву сбрасывают кухонные отбросы, – с трудом переводя дыхание, произнес привратник. – Решетка изогнута. Сбежали они этим же путем.

Вольфганг никогда и не подозревал, что на него могут взвалить еще больше, чем управление католическим монастырем в сердце протестантской пустыни веры. В то время как он несся вниз, за раз перепрыгивая две ступеньки, перед его духовным взором вставали события первого дня, проведенного им в монастыре Браунау. Он видел, как братья оставляли монастырский зал для собраний, принеся ему клятву верности, видел, как лица имеющих духовные звания монахов, которые стояли рядом с ним, стали жестче. Он видел свое собственное, вопросительное, выражение лица, ибо был удивлен тем обстоятельством, что монахи не просто торопились уйти, а более того, их уход из зала напоминал бегство, как будто их поджидали прокаженные. Он представил, как семь черных, закутанных в плащи фигур вошли в портал, и вспомнил о том, как его сердце вдруг тяжело и испуганно забилось. Аббат словно со стороны смотрел на себя после того, как эти семь черных монахов принесли свою совершенно особенную клятву верности: он в полной растерянности сидел в келье, уставившись на тысячу раз нацарапанную на стене фразу, и слушал, как она все громче и отчаяннее отзывалась в его голове: «Vade retro, satanas!»

Он уже знал, что монастырь Браунау хранил свою страшную тайну. В этот день он, аббат Вольфганг Зелендер фон Прошовиц, десятки раз прошедший испытание возвращения веры усомнившемуся, стал хранителем этой тайны, положив начало ежедневной борьбе за то, чтобы, зная о мрачном сокровище в подвалах, не потерять собственную веру.

Он летел по ступеням вниз, охваченный пульсирующим страхом, оттого что не справился с этой задачей и что тайна Браунау теперь стала известна человечеству.

У подножия лестницы горел факел. Он рванул его к себе и осветил проход.

Одна из черных фигур лежала на краю освещенного пятна, словно тень, тонувшая во мраке за его гранью. Светлые стержни арбалетных стрел торчали из неподвижного тела.

– О господи, – прохрипел наставник послушников, следом за Вольфгангом добравшийся до конца лестницы. За ним, спотыкаясь и едва сдерживая свистящее дыхание, спустился привратник. На большее, чем пронизанный ужасом стон, он не был способен. Вольфганг стиснул зубы и прошел мимо мертвеца. Он уже знал, что найдет, но заметил, что начал что-то шептать, только тогда, когда оба мужчины подхватили за ним его молитву.

«…Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня…»

Остальные пять Хранителей лежали перед дверью в келью – застреленные, заколотые, убитые. Они даже не успели выстрелить из своих арбалетов. Дверь кельи была открыта. Если бы Вольфганг был один, он опустился бы на пол от потрясения. Но за ним стояли два других монаха, поэтому он взял себя в руки, хотя и с большим трудом. Мрак за дверью кельи зиял подобно мраку, который теперь должен был поглотить мир. К чему проверять? Он точно знал, что сундук взломан, а то, что находилось в нем, исчезло. Его мозг пытался не отдавать ногам приказ нести его к открытой двери.

Раздался звук приближающихся шагов. Он обернулся. Между двумя монахами стоял келарь. Его лицо было белым как полотно.

– Это… это… выглядит так, будто беспорядки перед воротами были всего лишь… отвлекающим маневром, – запинаясь, пробормотал келарь. – Их было самое меньшее дюжина. Тяжело вооруженные, они начали стрелять и рубить всех подряд, и Хранители даже не успели понять, что происходит. У них не было возможности защищаться. Преподобный отче… мы потеряли их всех!

Вольфганг стиснул зубы. Келарь, встретившись с ним взглядом, обреченно кивнул.

– Чудом было уже то, что тот несчастный наверху умудрился вырваться на свободу. – Келарь не договорил, у него сорвался голос.

– Да упокоит Господь их души, – прошептал Вольфганг. – Меа culpa, mea maxima culpa…[8]

– На тебе нет никакой вины, преподобный отче, – сказал привратник.

– Мы должны проверить, – бросил наставник послушников.

Вольфганг перевел дух. Что осталось после этого от его жизни? Что осталось от веры, надежды, любви, если они покинули его? Что осталось от мира?

До этого, в тот момент когда он последовал за внезапной тишиной и открыл ворота, у него было такое чувство, будто он двигался по воздуху. Теперь казалось, что ему предстояло перейти вброд трясину. С бесконечной осторожностью аббат переступал через мертвецов; он сознавал, что закричал бы, если бы дотронулся ногой до одного из них. Он открыл дверь в келью так широко, как только мог, – но широко не получилось. Даже мертвые, Хранители пытались защитить свою тайну. Он вытянул руку с факелом и исчез внутри подземелья.

Келарь, наставник послушников и привратник уставились на дверь. Из помещения пробивался тусклый свет. Их собственный факел чадил, потрескивал и искрил. Они бросали друг на друга короткие смущенные взгляды. Каждый из них думал, что должен был последовать за аббатом в подземелье, и каждый стыдился того, что у него не хватило на это мужества. Мертвецы в своих черных сутанах казались единым целым с темнотой, даже их кровь в свете факелов была черной.

Наконец аббат вышел из кельи. Его глаза были мутными. С той же плавностью, что и раньше, он переступил через мертвецов и подошел к ним. Во рту у трех монахов пересохло; каждый болезненно ощущал биение своего сердца почти в горле. Келарь не замечал, что свободной рукой растирает себе грудь; привратник схватился за свои четки, сжав обе руки в кулаки, как будто хотел их разорвать.

Когда аббату удалось добраться до них, он тяжело опустился на пол. Они уставились на него сверху вниз, понимая, что не в состоянии помочь ему.

Аббат Вольфганг опустил голову и заплакал. Рука, в которой он держал факел, упала на землю, факел зашипел и погас. Второй факел заискрился не сразу. Во внезапно образовавшейся темноте у трех монахов перед глазами запрыгали цветные узоры. Наставник послушников невольно вытянул руку, чтобы опереться о стену.

– Что-то, по всей вероятности, помешало им, – прошептал аббат. – Должно быть, сам Господь Бог остановил их. Они достали ее из сундука, но потом оставили.

Он поднял на них глаза. Слезы текли по его лицу.

– Библия дьявола еще здесь, – прошептал он. – Мы спасены.

8

Генрих фон Валленштейн-Добрович, отстояв себе все ноги в одной из приемных дворца Лобковичей, попытался подавить в себе беспокойство.

Окна комнаты выходили к восточным воротам Пражского Града. Генрих наблюдал за тем, как вокруг него лихорадочно снуют люди, и раздражался, оттого что не был частью этой суеты. Он бы не мог на что-то повлиять, конечно нет, но по меньшей мере держал бы нос по ветру и чуял, куда он веет. Такой человек, как он, не имевший за душой ничего, кроме имени и огромной семьи, члены которой рассорились между собой, всегда зависел от того, насколько быстро ему удавалось распознать направление ветра.

Разумеется, как и любой другой, он в общих чертах знал, что происходит в Граде. Маттиас, король Богемии и брат умершего императора, пытался провести свою кандидатуру на пост властителя Римской империи, угодив при этом желаниям и представителей земель, и духовенства. Католические курфюрсты возвели на трон эрцгерцога Альберта, но были готовы удовольствоваться Маттиасом, лишь бы новый император был верным католиком и происходил из дома Габсбургов. Курпфальц хотел бы иметь протестантского властителя, но готов был смириться и с Маттиасом – в том случае, если никак не удастся избежать возвеличивания члена дома Габсбургов, – потому что последний казался более управляемым, чем самоуверенный, безукоризненный Альберт. Таким образом, Маттиас, которого лично Генрих считал мыльным пузырем и в сравнении с императором Рудольфом еще худшим претендентом – пусть даже думающему человеку это представлялось практически невозможным, – мог въехать верхом на коне, достигнув своей цели. В результате произошло бы совпадение наименее вероятных прогнозов и еще одна жалкая фигура начала бы неумолимо приближаться к пропасти.

Не то чтобы Генрих беспокоился из-за этого. Протестант или католик – его это не интересовало. Если он и верил во что-то, то лишь в то, что вмешавшийся первым отхватит более жирный кусок. Ну а какой дом в конечном счете захватит власть, заботило его мало; его род, как бы разветвлен он ни был, в случае необходимости предложит приспешников и удовольствуется тем, что отрежет себе от пирога самый большой кусок, какой только удастся, пока более могущественные продолжат спорить о том, кому достанутся изюминки внутри этого пирога. Что касалось его собственной судьбы, то она всегда зависела от его гибкости, а ее – Генрих не мог подавить улыбку – он за последние недели еще раз доказал. Посыльный с деньгами был на месте, когда товар доставили, а впереди маячила возможность дальнейшего сотрудничества. Другие заказы такого рода полностью отвечали вкусам Генриха, а тот факт, что он точно не знал, кто на самом деле скрывается за ними, скорее увлекал его, нежели тревожил. Несомненным было одно: в любом случае ему удалось удовлетворить обоих заказчиков – того, кто больше заплатил, и того, на которого он должен был работать изначально.

Впрочем, возможно, сомнения все-таки были. Генрих волновался по той причине, что его вызвали во дворец рейхсканцлера, а он слышал, что Зденек фон Лобкович задерживается в Вене на совещании. Хотя он наверняка ошибся: Лобкович, скорее всего, тайно отправился в Прагу. В таком случае приглашение приехать к нему во дворец казалось вдвойне рискованным. Лобкович был его первым заказчиком.

Он отвернулся от окна и принялся рассматривать картины. Что отличало дворец рейхсканцлера от большинства других дворцов, которые он знал изнутри, так это отсутствие на стенах светлых прямоугольников. На этих местах при жизни императора Рудольфа висели непостижимые работы Джузеппе Арчимбольдо. Генрих также очень хорошо понимал, что кто-то, имевший возможность воспользоваться авторитетом при дворе императора Рудольфа, баловал заказами его любимого художника, а затем снял эту халтуру и пустил на растопку, лишь только она перестала приносить своему обладателю преимущества. Если бы у него был собственный, достойный упоминания дом, он бы не поступил иначе. Он бы во всяком случае попросил мастера писать лица не из фруктов или овощей, а из половых органов. Он постоянно ощущал, что картины Арчимбольдо под определенным углом зрения выглядели как тысячи отдельных вульв; однажды он даже был настолько дерзок, что высказал это в доме одного придворного, который попросил художника изобразить всю его семью вместе с почившими прародителями Арчимбольдо. Были времена, когда он еще бывал неосторожен… После этого его больше не приглашали, и все решили, что он поплатился за свою болтливость, что, в общем-то, было сомнительно, ибо хозяйка этого дома, перед тем как его выкинули, шепнула ему на ушко, что она испытывала то же самое и охотно дала бы ему возможность позже сравнить эту живопись с ее прототипом. К тому же Генрих был убежден, что Джузеппе Арчимбольдо, услышав столь оригинальное истолкование его работ, рассмеялся бы и предложил бы ему выпить с ним бокал вина. Но Арчимбольдо вернулся в Милан, когда Генрих еще не родился, и около двадцати лет тому назад умер. Все же Генрих был уверен, что они оба поняли бы друг друга. Жулик жулика видит издалека.

Среди полотен, висевших в этом помещении, были аллегории, образа святых, несколько потемневших от времени портретов прародителей Лобковича. На одной из картин были изображены мускулистые оруженосцы и полуобнаженная женщина – обычная сцена для украшения стен. Заметно выделялся один портрет. Генрих даже присвистнул сквозь зубы, увидев его. Кем бы ни была женщина, изображенная на нем, он бы с удовольствием с ней познакомился. Генрих подошел ближе. Он бы даже с большим удовольствием с ней познакомился. Если учесть горделивую осанку, официальное платье, строгую прическу и возможную некомпетентность мастера, то красота, запечатленная на полотне, в действительности, должно быть, просто сногсшибательна. Вероятно, она была одной из свойственниц – в родословной толстощекого Лобковича не могло быть такой Афродиты – и могла умереть сотни лет тому назад. Потом ему бросилась в глаза небольшая картина, которую художник изобразил на заднем плане портрета. На ней были изображены все те же античные воины и полуобнаженная женщина. Генрих проверил оригинал и с удивлением обнаружил, что она была датирована позапрошлым годом. Значит, портрету было максимум два года. Внезапно до него дошло, кто изображен на портрете: Поликсена фон Лобкович, прежде Розмберка, вдова бывшего королевского бургграфа, а ныне жена рейхсканцлера. Генрих отступил на шаг назад. Он постоянно слышал, что Поликсена фон Лобкович – самая красивая женщина Священной Римской империи, и втайне над этим смеялся. Как оказалось, смеялся он напрасно. Генрих снова присвистнул, ибо теперь он также смог понять смысл сцены с солдатами – это был ритуал жертвоприношения мифологической Поликсены на могиле Ахилла. Он тщательно изучил маленькую картину на заднем плане в надежде, что художник, возможно, наделил обнаженную женщину чертами Поликсены, но его предположение не оправдалось. Слегка растерявшись, Генрих обнаружил, что эта мысль его возбудила, и одернул брюки, чтобы почувствовать себя в них свободнее. Как этому невзрачному Лобковичу только удалось жениться на такой великолепной женщине? Наверное, он целовал ей ноги и после визитов ее любовников заботливо справлялся о том, понравилось ли ей. Брюки Генриха, такие широкие, насколько это позволяла нынешняя мода, неожиданно показались ему узкими.

Через мгновение, наполненное противоречивыми мыслями и чувствами, вошел лакей, провел его бесконечными коридорами по дому и оставил в одной из дальних комнат. Прежняя нервозность вновь овладела Генрихом. Возможно, он был слишком легкомысленен! Возможно, кто-то все-таки видел Торо, который возился у тела императора, а затем в течение нескольких недель пытался сделать какие-то выводы относительно смерти всех карликов, в том числе Торо. Ключ к сундуку Генрих выбросил в воды Влтавы. А вдруг у Торо еще хватило дыхания, чтобы шепнуть кому-то на ухо о том, что произошло в кунсткамере? Внезапно он выругал себя за то, что не проверил все хорошенько. Мысль просто оставить дом и сделаться на ближайшее время невидимым появилась в его мозгу pi завладела им, превратившись в навязчивый соблазн. Бежать прочь, спасаться бегством от маленького толстощекого человечка, который пресмыкается перед своей женой? Но если он и был в чем-то уверен, то лишь в том, что лучше пять минут побыть трусом, чем всю жизнь мертвым.

Генрих уже был почти у двери, как она вдруг открылась. Он отпрянул, а потом забыл, что хотел удрать; он даже забыл сделать подобающий поклон. Он вытаращился, разинув рот.

9

Он предполагал, что полковник Зегессер поведет его через какие-то потайные лестничные клетки, которые от него, Филиппо Каффарелли, несмотря на многие годы, проведенные в Ватикане, оставались сокрытыми. Вместо этого полковник, тяжело ступая, повел его в сухой и холодный подвал, где складировали всякий хлам, завещанный Церкви предшественником нынешнего Папы и не выброшенный только потому, что ни у кого не хватало ни времени, ни решимости. Поначалу Филиппо был даже очарован, когда узнал, что запачканные краской бруски и доски были отдельными частями помоста, на котором сто лет назад стоял Микеланджело Буонарроти, расписывая Сикстинскую капеллу, и что проеденные червями, похожие на кубики для детей конструкции, сотнями беспорядочно сброшенные в ящики, представляли собой разные проекты перестройки собора Святого Петра и принадлежали таким видным архитекторам-хвастунам, как Браманте, Сангалло, Перуцци и тому же Микеланджело. Лари с мощами вышедших из моды святых, из покрытых золотой краской оправ которых кто-то выковырял драгоценные камни, лежали среди каменных и терракотовых статуй, привезенных какому-то святому отцу какими-то делегациями из каких-то городов в качестве подарка своей родины. В одном углу, в разбитых керамических трубах, плесневели свитки пергамента, выглядевшие как сложная подвальная система отопления и бывшие якобы копиями трактатов великого Аристотеля, в которых он описывал свойства смеха, что никак не увязывалось с прочими сочинениями греческого философа, послужившими основой культуры католической церкви. Именно поэтому они могли быть мастерскими подделками. Почему в этом случае их просто не сожгли, Филиппо не знал и, естественно, делал свои собственные выводы.

В первые месяцы Филиппо снова и снова приходил сюда, чтобы притронуться к вещам, когда-то имевшим значение для знаменитых людей. Но со временем в нем поселилось сознание того, что заляпанный краской деревянный помост все же не был чем-то большим, чем просто заляпанный краской деревянный помост.

К его удивлению, полковник Зегессер направился к керамическим трубам в углу. Он отставил фонарь и убрал трубы в сторону. Филиппо, пораженный увиденным, понял, что трубы, лежавшие сверху и по бокам, были длиннее, чем остальные. Они укрывали находившуюся в степе низкую нишу, в которую был задвинут довольно массивный сундук. Филиппо, волнуясь, сглотнул. Вряд ли можно было бы придумать лучший способ спрятать сокровища: они лежали совершенно открыто… Как часто он проходил здесь! А один раз даже пытался вытащить какой-то из пергаментов из трубы, испытывая, однако, отвращение к заплесневелой ветхости и к чему-то мелькавшему и копошившемуся там. Он почувствовал, как сердце забилось у него в горле, а ладони вдруг стали влажными.

Полковник освободил доступ к сундуку. Засов оказался на месте, однако не был скреплен замком.

– Сокровище, которое лежит на виду? – громко повторил Филиппо. – Гм… Полковник, отойдите в сторону!

Когда он встал перед сундуком, сквозь хаос, в который превратилась деятельность его мозга, резко пробилась одна-единственная мысль: поиск подошел к концу. Теперь он узнает, может ли найти настоящую веру, – или оправдается его опасение, что нет веры, надежды, любви, а только знание о том, что все добро на свете было лишь злом, которое случайно не сбылось.

За годы, проведенные в тайном архиве, Филиппо видел так много свидетельств подавления знания, обмана, приспособленчества, продажности и ереси внутри католической церкви, что хватило бы трех таких же человек, как он, чтобы засомневаться в осмысленности веры. С добросовестной надменностью Церковь аккуратно вела книгу о всех случаях, когда она предавала традицию Иисуса Христа, начиная с отпущения грехов императору Константину, который, преданно следуя христианской политике насилия, приказал убить всю свою семью, и заканчивая смертью на костре Джордано Бруно. Филиппо изучал все это, сперва совершенно околдованный, позже – испытывая отвращение. Наверное, он обратился бы в протестантскую веру, если бы не нашел достаточно документов, подтверждавших, что для последователей Лютера и Кальвина учение Иисуса Христа не было ближе, чем учение якобы единственной истинной Церкви.

Если бы он положил руку на библию дьявола и почувствовал ее вибрацию, то знал бы, что могла существовать только одна настоящая вера – вера в силу Зла. Если бы завещание сатаны осталось таким же немым, как Святое Писание, и то и другое были бы не больше чем суеверие. И наконец, если бы сила зла оказалась единственной истиной, тогда он, Филиппо Каффарелли, отринувший всякое лицемерие, введенный в заблуждение всей ложью, испытывающий отвращение к продажности, все свои силы положил бы на то, чтобы служить ему. Даже настолько, что предпочел бы уйти во мрак с правдой, – лишь бы не жить в сумерках с ложью.

Он нагнулся, чтобы вынуть из петли задвижку сундука. Его руки так дрожали, что металл гремел. Внезапно он почувствовал у себя за спиной какое-то движение и подумал, что не принял во внимание одну мелочь: полковник Зегессер мог просто воткнуть ему между лопаток меч, а потом где-нибудь спрятать его труп. Никто бы не стал обвинять швейцарского гвардейца в убийстве, никто бы не нашел здесь следов смерти Филиппо, даже если бы он истекал кровью, как свинья, или полковник Зегессер не сходя с места распилил бы его на куски. Филиппо просто исчез бы навсегда, вызвав крошечный скандал, который бы, возможно, заставил отца Каффарелли разочарованно нахмурить лоб, а кардинала Сципионе Каффарелли – раздраженно поднять бровь. У него перехватило дыхание. Он не мог иначе – он должен был поднять глаза.

Полковник Зегессер стоял в шаге от него. Лицо гвардейца было напряжено, руки скрещены на груди. Филиппо криво улыбнулся, чтобы по нему не было видно, о чем он подумал.

Задвижку заело. Филиппо встряхнул ее. Она открылась с коротким визгом. Он откинул крышку сундука.

Сидящий в нем Сципионе распростер руки и спросил: «Я взял ее себе, потому что ты слишком долго возился, Филиппино, или ее никогда здесь не было?»

Сундук был пуст.

10

– Садитесь, господин фон Валленштейн, – произнесло явление и указало на один из стульев. – Или мне обращаться к вам Добрович? Как вы хотите, чтобы я к вам обращалась?

Мозг Генриха, которому не хватило времени справиться с изумлением, предпочел привычную для него бесцеремонность.

– Мои друзья называют меня Геник, – услышал он свой голос.

Она улыбнулась.

– Ну хорошо, Геник. Присаживайтесь.

Портрет лгал, а художнику нужно было вставить кисть в задницу, а потом поджечь ее. Генрих, которому с трудом удалось не шлепнуться мимо стула, продолжал откровенно пялиться на нее. Ее выбеленное лицо было тем единственным, что перекликалось с холодом, исходящим от портрета. В жизни красота этой женщины была пламенной, затмевающей все вокруг, так что об нее могло бы обжечься само солнце. Генрих смотрел ей в глаза и сгорал, как залетевший в пламя мотылек. Изумрудно-зеленые глаза, мрачно сияющие на застывшей белизне лица, создавали шокирующий цветовой контраст со светлыми волосами. Назвать черты ее лица правильными было равносильно тому, что назвать недра вулкана теплыми; назвать ее фигуру и осанку совершенными означало бы назвать ураган легким бризом. Она блистала перед ним – бледное лицо, платье из белого шелка, отделанное белой парчой, отливающей радужными бликами. Генрих вдруг осознал, что просидел здесь уже целую минуту, не проронив ни слова. Две крошечные ямки надсекли косметику в уголках ее рта, когда она весело улыбнулась. Ее губы были темно-красными. Она производила впечатление сошедшего на землю ангела, который напился крови.

– А вы, мадам Лобкович, – сказал он, – как мне называть вас?

Она не сводила с него глаз.

– Какое имя вы посчитали бы подходящим для меня?

– Афродита, – ответил он, не задумываясь.

Ее губы еще немного раздвинулись.

– Нет, – возразила она.

Тем временем мозг Генриха наверстывал упущенное. Его сердце и некоторые расположенные ниже органы были охвачены волнением, но мышление восстановилось.

– Нет, – повторил он и, ответив на ее улыбку, предложил: – Диана.

– Должно быть, это богиня?

– Безусловно. – Генрих попробовал улыбнуться той улыбкой, которая – он знал это наверняка – заставляла краснеть даже монахинь. Она не срикошетила, а бесследно поглотилась. Ее собственное выражение лица не изменилось.

– Диана, – повторила она и кивнула.

– Что я могу сделать для вас, мадам… Диана?

Казалось, что на мгновение женщина задумалась, не слишком ли много свободы она дала ему, и, к его собственному удивлению, он довольно напряженно ждал выговора от нее. Удивление Генриха стало еще большим, когда он понял, что его бы это задело, но при этом он стал бы неукоснительно придерживаться приличий. Он подумал о том, что надеялся увидеть в изображенной на картине Поликсене, приносимой в жертву, ее черты, ее упругие груди. Он устыдился этого, но не потому, что это вдруг показалось ему грязным, а потому что весь ее облик, с головы до ног укутанный в белое платье, вызывал в нем в сотни раз большее вожделение, чем улыбающаяся богиня. Генрих чувствовал, как внизу живота пульсирует кровь, и был рад, что на нем широкие венецианские брюки, которые замаскировали бы даже вертикально стоящий двуручный меч. Хотя, конечно, он догадывался, что его эрекцию можно было увидеть в его глазах.

– Вы уже кое-что сделали для меня… Геник.

– Да? – Он знал, что произнес это слишком быстро и удивленно. Мысленно он спросил себя, когда в их беседе преимущество снова будет на его стороне, и уже смирился с тем, что вопреки ожиданиям этого, наверное, не произойдет.

– Вы оказали мне услугу.

– Назовите мне следующую, и я с радостью выполню ее снова.

Она подняла руку и поднесла ее к его лицу. Генрих хотел дотронуться до нее, думая, что должен поцеловать руку, как вдруг заметил, что между указательным и средним пальцами она держит монету. Генрих хотел взять ее, но с такой ловкостью, которую он видел только у фокусников, она стала перемещать монету в пальцах, пока та не исчезла в ее ладони. Она улыбнулась ему. Он ответил ей смущенной улыбкой. Взгляд женщины опустился на ее руку, его взгляд последовал за ним, и тут монетка вновь появилась: щелкнув пальцами, она подбросила ее в воздух, поймала и одним-единственным движением сунула ему в руку, все еще по-идиотски висевшую в воздухе. Потом женщина отступила на шаг и стала наблюдать за ним.

Генрих осмотрел на монету. Он знал эту чеканку. Когда он это понял, ему показалось, что на него вылили ушат ледяной воды, за которым последовал поток кипятка.

– Моя девичья фамилия Пернштейн, – сказала она. – Пернштейн, как крепость в Моравии. Крепость, в которую вы привезли библию дьявола.

– Так это вы поручили мне выкрасть ее?

– Вы разочарованы, мой дорогой Геник?

Генрих почувствовал, как все его тело невольно вздрогнуло, когда он понял, что эта женщина таким образом оказалась в его руках, как и он в ее. Конечно, он терялся в догадках, кто мог быть таинственным заказчиком, который описал ему в деталях, что именно он должен захватить. То, что это не мог быть кто угодно, было ясно – кто угодно не знал бы о существовании библии дьявола, не говоря уже о том, что она лежала в кунсткамере императора Рудольфа. Но то, что это была жена рейхсканцлера… Он совершенно не задумывался, что означало полученное им задание и зачем нужно было везти добычу в этот замок. Пернштейн был не более чем обрывками воспоминаний о придворных сплетнях о каком-то сыне, который промотал наследство своего отца, и об имении, настолько обремененном долгами, что даже камни уже не принадлежали хозяевам. Крепость производила впечатление покинутой: каждый мог бы, как это сделал тот, к кому попала библия дьявола, стать перед воротами и сделать вид, что здесь его дом.

– Разочарован? Восхищен!

– Была ли оплата достаточной?

Что он должен был сказать? Внезапно у него возникло чувство, будто от этого ответа зависит очень многое.

– Для слуги – да, – медленно произнес Генрих, – для партнера – нет.

Она снова принялась разглядывать его в своей молчаливой, оценивающей манере, так что он с трудом сохранял спокойствие. Мурашки в нижней части его живота пробегали то ли из-за желания, то ли из-за страха. Вдруг она наклонилась над ним, схватившись за подлокотники кресла, и приблизила свое лицо к его лицу. Генрих уловил аромат духов и косметики, сквозь которые пробивалось нечто такое, что будило в нем животные инстинкты. Заморгав, он почувствовал, как его мужская гордость вздрогнула, а тело наполнилось похотливым желанием.

– Что берут партнеры в качестве оплаты? – прошептала она. Он увидел под слоем косметики слабо обозначившиеся тени.

У нее были веснушки. Где-то в глубине его медленно запутывающегося в липкие нити мозга промелькнула мысль, что естественность такого маленького недостатка, как россыпь веснушек, делали ее красоту более притягательной, но при виде алых губ, между которыми появился язычок и облизал их, никто не стал бы прислушиваться к этой мысли.

Он хотел протянуть руки, чтобы привлечь ее к себе, но вдруг заметил, что она придавила ткань его рукава. Необъяснимым образом у него не хватило силы освободить руки.

– Все, – прохрипел он.

– Хорошо, – сказала она. Колибри порхнул около его губ – поцелуй ее дыхания, – Я принимаю это… партнер!

Она выпрямилась, взяла его за руку и повлекла за собой к двери. Когда она открыла ее, Генриху в лицо ударило душное тепло. Комната была роскошна. Тяжелые портьеры едва давали дневному свету проникать внутрь. Перед огромной кроватью с колоннами и кроваво-красным балдахином стоял камин, от которого распространялся жар, круживший голову. Она подвела его к кровати. Он слышал, как бьется его сердце, и почти чувствовал боль при каждом ударе. Камин обжигал его с одной стороны. Генрих, прищурив глаза, посмотрел на пламя и увидел, что туда было воткнуто полдюжины металлических прутьев, с деревянными рукоятками на свободных концах, чтобы за них можно было без опаски схватиться. Концы, лежавшие на раскаленных углях, имели всевозможные формы: плоские клинки, острые шипы, спирали… Его глаза расширились, когда он увидел грубо вылепленный фаллос, очертания которого мерцали в адском пламени. Все внутри у него сжалось.

Внезапно он вспомнил о Равальяке, о Гревской площади. Там началась его вторая жизнь; нет, там его жизнь вообще только началась. Жаровня палача так же мерцала от жара. Смотровое место, которое ему досталось, было превосходным, хотя и, на его вкус, было слишком отдалено от эшафота. Однако он отчетливо видел отливающие красным губки клещей; когда палач вытащил их из пламени, толпа вздохнула, а Равальяк начал громко молиться…

Через покрывало на кровати пробивался глухой шум, будто кто-то пытался, несмотря на кляп во рту, звать на помощь. Мадам – нет, Диана! – прошла мимо него, отдернула покрывало и снова отошла назад. На кровати лежала обнаженная девушка, за щиколотки и запястья привязанная к колоннам кровати, с кляпом во рту. Он увидел обезображенную старыми и недавними ушибами и царапинами кожу, выпирающие ребра, плоский жилистый живот, который поднимался и опускался в судорожных попытках девушки вдохнуть воздух, несмотря на панику и кляп. Кто-то ее вымыл, побрил и натер мазью. Однако было ясно, что она была дешевой маленькой потаскушкой, которая еще вчера приносила облегчение своим женихам за хлевами у каких-нибудь ворот. Ее глаза, огромные на распухшем от кляпа лице, смотрели на Генриха с мольбой. Внизу живота у него пульсировало, но, тем не менее, он был разочарован.

– Это тоже оплата для слуги, – сказал Генрих и обернулся к белой фигуре. В тот же миг он умолк. Она беззвучно выскользнула из своего платья и стояла перед ним совершенно нагая. Как он и предполагал, ее тело тоже было безупречным. Его губы шевелились, он упивался этим зрелищем. У него выступил пот; камин был лишь частично виновен в этом.

– Не болтайте вздор, Геник, – мягко произнесла она и легко развела руками. – Это для вас. А вон там…

Женщина прошла мимо него с такой естественностью, которая почти заставила забыть, что она обнажена. Ее плечо коснулось его, когда она проходила мимо, и внизу живота у него так забилось, что он с трудом перевел дыхание. Между кроватью и камином она остановилась.

– Эта – для богов.

Взгляд ее зеленых глаз скользнул по связанной девушке, а потом она протянула руку к пылающему камину и выхватила из него раскаленный докрасна фаллос. Пленница отчаянно замотала головой. Ее глазные яблоки покраснели при попытке избавиться от кляпа и взвыть, прося о помощи. Диана снова воткнула фаллос в камин.

– Позже, – сказала она.

Она подошла к Генриху, и ему пришлось взять себя в руки, чтобы одновременно не отшатнуться и не привлечь ее к себе. Ее взгляд впился в его лицо. Он чувствовал, как она, не опуская глаз, развязала завязки на его венецианских брюках, затем запустила в них прохладную руку и обхватила его горячий член. Он застонал. Внезапно он осознал, как сильно она завела его, прежде чем дотронуться до него. Ее рука продолжала двигаться, а улыбка, появившаяся в глазах, выдавала, что она думает о том же.

– Намного позже.

Она сжала кулак, и он начал дико дрожать, излился в ее руку и свои штаны, ликуя и одновременно чувствуя, как наслаждение в нем превращается в пепел, падает в черную дыру. Генрих с ужасом осознал, что она ожидала от него большего и что их партнерство не продлится и на час, если он не оправдает ее ожиданий. Он попытался овладеть собой, заметил, что забыл глубоко дышать, и начал отчаянно хватать ртом воздух.

Ее улыбка не изменилась. Она отошла и легла на кровать рядом со связанной девушкой. Ее белое тело в сравнении с избитым до синевы, наполовину использованным телом проститутки выглядело как статуя из каррарского мрамора. Пленница стонала и вертелась, но Генрих воспринимал ее всего лишь как посторонний шум.

– Идите сюда, партнер, – произнесла Диана и раздвинула ноги с той невозмутимостью, которая снова заставила его член болезненно окаменеть.

Генрих сорвал с себя одежду и пополз к ней на кровать. Связанная оказалась на его пути, и он оттолкнул ее в сторону, как чурбан. Он не видел ничего, кроме белого лица под собой, широко открытых зеленых глаз, созданного грехом тела. Он сжал одну из ее грудей, и она, открыв рот, задышала быстрее. Погрузившись в нее и почувствовав, как ее ноги обхватили его и надавили еще сильнее, он подумал, что сгорит в ней.

На отчаянные стоны проститутки, лежащей рядом, Генрих больше не обращал внимания. То, что он вдруг услышал, было тяжелым дыханием мадам де Гиз и ее дочери, которые, облокотившись на подоконник одного из окон в городском дворце, с видом на эшафот, где смерть короля Генриха была тысячу раз искуплена убийцей Равальяком, задрали повыше юбки над бедрами и с готовностью выставили ягодицы. А он и неизвестный ему французский дворянин рядом неутомимо трудились, чтобы сократить время бесконечной казни. Генрих услышал далекий рев Равальяка, вспомнил о том, каково это – будучи двадцати лет от роду, стать королем мира, но возвышенное чувство внезапно исчезло в смутном ужасе, ибо он вдруг осознал, что страшная агония осужденного на площади возбуждала его больше, чем раскрытые щели девушки и красивой зрелой женщины у окна. Его невинность исчезла благодаря одному мгновенному взгляду, который он смог бросить в свое сердце. И вдруг, в одном рывке, который чуть не выбил его из ритма, Генрих понял, что имел в виду, когда сказал, что оплата партнера состоит из всего. Он уже полностью и всецело принадлежал этой женщине, встававшей под ним на дыбы с дикостью необъезженной кобылицы и царапающей ему спину и ягодицы; его тело, его сердце – и его душа. Если ей доставляло удовольствие видеть, как он применит светящийся красным фаллос к несчастной на кровати возле него, тогда… да будет так!

Он снова бросился на нее с неистовством, которое почти лишило его чувств, и осознал, что мысль о том, что он и языческая богиня еще могут сделать со своей жертвой, была так же виновата в этом, как и сам половой акт.

– В чем мы, собственно, партнеры? – простонал он.

Она сжала мышцы внизу живота. Он охнул. Бешеная скачка замерла только раз.

– В пути к трону императора, – сказала она, а после прошептала ему на ухо: – Возьми меня еще раз.

Он заключил договор с дьяволом.

Он был мертв.

Он был благословлен.

11

Вацлав фон Лангенфель осторожно балансировал на развалинах. Только что он поскользнулся, и лишь большая удача помогла ему уйти от судьбы и не оказаться насаженным на торчащую вертикально вверх часть копья. Приглядевшись, он понял, что на самом деле это был длинный, прямой, завитой внутрь рог. Судя по основанию, его выломали из золотой оправы. Большего от одного дня поисков нельзя было ожидать: одновременно избежать опасности быть посаженным на кол и при этом найти сокровище.

Вацлав поспешил отправиться в обратный путь – вниз к городу, по берегу Влтавы к Малой Стране и оттуда снова вверх, к Градчанам, – полный дикой надежды, что рог мог принадлежать единорогу.

Андрей, его отец, который был дома, разглядывал находку с мрачным выражением лица.

– Это зуб кита, – сказал он наконец. – Выброси это.

– Как же так, ради бога! Он такой красивый!

– Он приносит несчастье.

– Что? – Вацлав недоверчиво фыркнул.

Андрей вздохнул.

– Я догадываюсь, где ты нашел эту штуку. В Оленьем приколе, среди старых корней и веток, где валяются обломки мебели и остальной мусор из замка.

Спорить было излишне. Вацлав почувствовал, что краснеет. Отец сделал вид, будто ничего не заметил.

– Император Маттиас всего две недели на троне, но уже начинает уничтожать коллекцию Рудольфа. Видит бог, там много такого, что нужно было бы выбросить или сжечь. Но еще больше того, что стоило бы сохранить. Рог единорога! У тебя прекрасная компания, сын мой, ведь император Рудольф был убежден, что так оно и есть. У него их было несколько.

У Вацлава постоянно возникало странное чувство, когда его отец, не отдавая себе отчета, делал подобные намеки, из которых можно было понять, что Андрей в какой-то период своей жизни был тесно связан с императором Рудольфом. Вацлав не мог в это поверить. Его отец – близкий друг кайзера Рудольфа, личность которого сейчас, спустя полгода после его смерти, вызвала столько толков и приобрела в два раза большую популярность, чем при жизни? Андрей фон Лангенфель, временами меланхоличный, иногда ужасно неловкий, а чаще всего дружески-радостный, был деловым партнером и лучшим другом Киприана, а также братом его жены Агнесс Хлесль, которые, опять же, были родителями Александры?… На этом месте Вацлав обычно заставлял свои мысли двигаться в другом направлении. Странное чувство, как правило, оставалось, и когда юноша пытался получше в нем разобраться, он понимал, что оно вызвано полным непониманием стройного, высокого человека, который все еще выглядел молодым и до сих пор был центром его жизни. Вацлав не любил копаться в своих переживаниях. Какой вывод он должен был сделать? Что он чувствовал себя чужим по отношению к человеку, который был всем, что составляло его семью?

– Видно, что рог был в оправе.

– Конечно, золото и драгоценные камни. Императору Маттиасу нужны деньги.

– Почему ты думаешь, что он приносит несчастье?

Андрей покрутил рог в руках. Вацлав знал, что их взаимно доверительное общение многими воспринималось как небрежное и непочтительное. Андрея это не заботило. Насколько юноша мог припомнить, он всегда был рядом с отцом – в поездках, дома, даже на совещаниях в доме Хлеслей, куда он приходил вместе с ним. Кузина Александра, на четыре года младше Вацлава, была его подругой детства. Сначала в эти посещения она, лепеча, слюнявила своих гостей, позже, полная серьезной добросовестности, забрасывала разными вопросами и, наконец, стала рассматривать старшего брата как своего рода неприятную особу, которую надо было обязательно задеть, если Вацлав, по ее мнению, действовал кому-то на нервы. А Вацлав уже не мог сказать, когда он стал воспринимать ее не иначе, как совершенно восхитительную девушку.

– Все, что относилось к этой коллекции чудес, приносит несчастье.

– Например?…

К разочарованию Вацлава, Андрей не попал в ловушку.

– Если бы не было этой кунсткамеры, Рудольф был бы вынужден принять вызов действительности, а империя не пала бы так глубоко.

– Что мне теперь с этим делать?

– Думаю, его можно оставить. Но оставь его для себя и не показывай всем вокруг.

– Спасибо.

– Вацлав?

– Да?

– А что ты еще там нашел?

– Кроме рога? Сломанные рамы для картин… груды черепков… раковины… орехи… Один в самом деле выглядел как…

– Да, да, я знаю эти орехи. Книги?

Вацлав уловил ту незначительную долю, на которую голос отца отклонился от своего обычного тембра.

– Книги? Нет.

– Ну хорошо.

Вацлав дошел до двери.

– Вацлав?

– Да?

– Не ходи туда больше.

Вацлав промолчал. Он ненавидел лгать своему отцу. Он не сомневался, что снова пойдет к одинокому месту у подножия замка, мимо покрытых мхом статуй и засоренных фонтанов, которые больше никого не интересовали, мимо висящих на деревьях клеток, в которых, если верить сплетням, по приказу Рудольфа гноили алхимиков, пытавшихся его обмануть.

И вот теперь он снова был здесь, уже в пятый или шестой раз, потея на теплом июньском солнце, осторожно карабкаясь по лабиринту из веток и корней. Все, что ему удалось найти во время своих последних посещений, это те же черепки, уйма причудливых раковин улиток, разбитые бокалы с остатками жидкости, пахнущими алкоголем и гнилью, разорванные полотна картин. Здесь не оказалось ни единой книги, и Вацлав был близок к тому, чтобы оставить свою надежду.

Внезапно что-то блеснуло на солнце. Вацлав прищурился. Золото? Какой-то придворный льстец забыл отломать оправу от одного из чудес природы? Андрей и Вацлав не были бедны, но найти хороший кусок золотого украшения… Его отец улыбнулся бы, если бы он притащил его домой и объяснил, что в этом нет его доли и что он принадлежит только Вацлаву. И вообще, Вацлав может отнести это к ювелиру и сделать из него подвеску или браслет, что-то маленькое, тонкое, что-то для девушки… для Александры, только так, из родственного глубокого уважения…

Он протянул руку между ветвями, под которые проскользнула металлическая вещь, и не без труда вытащил ее. Удивительно тяжелая, неопределенной квадратной формы, размером с часы-куранты, она была украшена фантастическим орнаментом и тускло отсвечивала матовым золотом, словно главный экспонат сокровищницы. Юноша с волнением вытащил ее наверх, где было светлее.

Предмет выглядел как неудавшийся макет пьедестала для статуи – три плоскости одна над другой, похожие на ступени пирамиды. Колесики, винтики и шестеренки составляли запутанное геометрическое украшение на передней части. На самой верхней плоскости находились две фигуры, повернутые к зрителю спиной. Создавалось впечатление, будто их конечности были собраны отдельно. Через поверхность последней ступени тянулись полосы; они вели к фигурам, за которыми исчезали. Вацлав попытался перевернуть фигуры на спину или отделить их от поверхности, однако у него ничего не получилось. Тогда он осторожно встряхнул находку – внутри нее зазвучала мелодия, напоминающая сложный колокольный звон. С мыслью, что найденная им вещь, возможно, сделана из золота, он уже попрощался. Фигуры, а также поверхность последнего основания, особенно вокруг полос, выдавали отслоившуюся золотую краску, а под ней простую жесть. Он снова встряхнул ее. Маленький ключик, который он до этого не заметил, выпал из своего крепления и повис на тонкой цепочке. Вацлав нашел замочную скважину и, осторожно вставив в нее ключик, повернул его. Внутри предмета что-то затрещало. Он наконец понял, что найденный им предмет – это своего рода механическая игрушка. Что-то щелкнуло, шестеренки и зубчатые рейки с внешней стороны задвигались рывками, задрожали. Падение вниз, на эту свалку, вряд ли пошло на пользу автоматической конструкции. Юноша еще раз повернул ключик. Он уже чуть не выкинул свою находку, когда обе фигуры вдруг сами перевернулись на спину. Вацлав увидел тонкие стержни и проволоку, выходящие из полос и сваренные с конечностями фигур. Фигуры были обнаженными мужчиной и женщиной. У фигурки мужчины там, где должно было быть его мужское достоинство, Вацлав заметил прямоугольную щель. Примечательно, что была отломана именно эта часть. Анатомически точное исполнение обеих фигур заставило Вацлава догадаться, что эта деталь отсутствовала вовсе не по недоразумению. Он снова повернул ключик.

Задвигались другие шестеренки. С дрожанием и треском, резкими рывками, как марионетки, обе фигуры поднялись вертикально и благодаря похожим на паутинки подпоркам из стержней, проволок и шарниров повернулись к верхней части пьедестала. Вацлав был очарован.

Когда же еще более сильный поворот ключа переместил фигуры на пьедестал, раздалось слабое жужжание.

– О-о… – произнес Вацлав.

В выемке между ног мужской фигуры показалось нечто. Стало очевидно, что оно не было отломано, а только извлекалось с помощью очередного механизма. С широко открытыми глазами Вацлав смотрел на огромный фаллос, который медленно и анатомически болезненно, как-то неправильно выдвигался из низа живота, но потом – с такой же анатомической болезненностью, но теперь уже правильно – начал подниматься. Вацлав нервно сглотнул.

– Ага, – сказал кто-то почти ему на ухо.

Вацлав вздрогнул и нечаянно ударил игрушку о ветку. Жужжание прекратилось, движение резко остановилось. Что-то треснуло внутри, как будто последний час прибора был недалек.

Вацлав уставился на груду корней, где на пару ладоней дальше от того места, на котором сидел он, стояла красивая девушка. Однажды Вацлав слышал, как Киприан Хлесль, смеясь, рассказывал, что перед своей брачной ночью он произнес три короткие молитвы: первую – чтобы от возбуждения у него не отказало; вторую – чтобы, когда его жена забеременеет, все прошло хорошо; третью – чтобы их первый ребенок, если это будет девочка, не был похож на своего отца. Поскольку все это в точности исполнилось, подытожил Киприан, он не отважился произнести четвертую молитву – чтобы его дочь была послушной. Когда в тот раз Вацлав покосился на Александру, она надула губы и закатила глаза – наполовину с веселым согласием, что ее родители невозможные, наполовину рассерженно, потому что он, Вацлав, стал невольным свидетелем этого.

Александра унаследовала всю красоту, которую могла передать ей ее мать: она была высокой, стройной, уже сейчас женственной; у нее было узкое лицо с высокими скулами, смелыми глазами и копной темных волос. Вацлав каждый раз смущался, когда смотрел в эти глаза, и у него было такое чувство, будто он смотрит в глаза своей тети или своего отца. Сам он уродился не в свою родню; казалось, от этой ветви семьи он не унаследовал и самой малости. Как и Александра, он должен был походить по своему характеру на мать, умершую вскоре после его рождения. Однажды Киприан шутливо прижал его к себе и сказал, что они оба посторонние в этой красивой семье, два безобразных парня, существующие только для того, чтобы подчеркивать красоту других. Когда Вацлав в ответ засмеялся, его собственный смех показался ему неестественным.

– А я хотела узнать, чем ты тут занимаешься, – сказала Александра. – Я случайно видела, как ты исчез в Оленьем прикопе. Поэтому я пошла вслед за тобой.

– Ах да, – слабо произнес Вацлав и попытался незаметно спрятать игрушку.

– Что у тебя там?

– Ничего, – ответил Вацлав, которому удалось так перевернуть прибор, что фигур не было видно.

Это движение зацепило что-то внутри механизма, и фаллос мужской фигуры с жужжанием поднялся на несколько сотых дюйма.

– Что это было?

– Ничего.

– Ты считаешь меня глупышкой, Вацлав? Что у тебя там?

– Это… это… механическая игрушка…

– Ты нашел ее здесь?

– Э… да.

– Покажи.

– Э… нет.

– Что? Ну-ка, показывай!

Когда Вацлав понял, что она хочет попытаться взобраться наверх, к нему, он запаниковал.

– Оставайся внизу, – запинаясь, произнес он, – здесь все шатается!

– Если эта штука выдерживает тебя, меня она тоже выдержит.

Вацлав еще сильнее прижал к себе адскую игрушку, от встроенной пантомимы которой у него сложилось ужасное впечатление. Он понимал, что подумала бы Александра, увидев все это, и оттого чувствовал себя еще ужаснее. К несчастью, механизм зацепился за ветку. С треском и жужжанием женская фигура начала опрокидываться, но застыла на середине движения.

– Он еще работает, правда?

– Н-нет…

– Ты просто дурак, Вацлав! – крикнула Александра. – Я сейчас поднимусь и возьму эту штуковину.

Вацлав попытался спрятать игрушку за спиной, но натолкнулся на ветку, и чертов механизм выскользнул из его потных пальцев. Одно мучительное мгновение юноша следил, как он падал вниз, отскочив от какого-то корня. Вацлав попробовал схватить игрушку, но его движение было медленным, как у черепахи. Игрушка опрокинулась, с грохотом покатилась дальше и остановилась прямо у ног Александры. Они оба уставились на нее. Игнорируя все молитвы Вацлава, обе фигуры не разбились. Они оставались неподвижными. Вацлав был уверен, что механическая игра в следующее мгновение дойдет до конца, как происходило всегда в подобных ситуациях, но фигуры не двигались. Александра наклонилась и подняла механизм. Она рассматривала его, нахмурив лоб. Взгляд Вацлава был прикован к фигурам, к маленькому металлическому мужчине. Он увидел, что падение немного заставило механизм сработать в обратную сторону, и это движение снова втянуло фаллос. Он уже начал верить, что спасен.

– Это все? – спросила Александра и щелкнула пальцем по маленькому мужчине.

Раздалось жужжание, и механизм снова заработал. Мужчина с треском двинулся к своей возлюбленной, фаллос поднялся – у Вацлава поплыло перед глазами от ужаса – и стал не просто большим, а гигантским, за пределами всех мыслимых размеров. Ко всему прочему он был чертовски детально изображен, вплоть до прожилок и курчавых волос в паху. Металлическая женщина грациозно легла на спину; жужжание, треск и щелчки становились все более сильными по мере того, как ее ноги вытягивались вверх. Тем временем мужчина опустился к ней, и после небольшой заминки механизма, происшедшей из-за повреждений, но придавшей акту естественность, начал двигаться. Не могло быть и малейшего сомнения в том, что здесь представлялось. Вацлав перевел взгляд на Александру. Казалось, о его лицо можно было зажечь фитиль.

– Так, – медленно произнесла Александра. Ее голос звучал абсолютно спокойно, но она была бледна. – Вот, значит, чем ты здесь занимаешься.

Она без спешки поставила игрушку на землю, окинула Вацлава с головы до ног и, развернувшись, зашагала прочь, проходя каждый дюйм как королева. Движение на верхней части пьедестала затихло, мужчина со своим неповрежденным достоинством рывком выпрямился, а женщина вытянулась в длину. В следующее мгновение, дрожа металлическими пластинками, механизм выдал бойкий триумфальный марш, который сопровождал уход Александры, пробирающейся сквозь заросли.

Вацлав закрыл руками лицо и проклял себя самого, кайзера Рудольфа, кунсткамеру, идиота, который выбросил сюда эту адскую машину, а потом весь мир.

1617: Пляшущий дьявол

Опустел весь ад,

И дьяволы все тут!

В. Шекспир. Буря[9]

1

Она бежала.

Она слышала, что ее преследователи приближаются, и знала, что они ее догонят. Однако она продолжала бежать. Даже в свою последнюю секунду, вопреки любой вероятности, человек еще надеется, что может спастись.

Ветви хлестали ее нагое тело. Шипы вонзались, как бич, срывая лоскутки кожи, сучья расцарапывали тело и били до кровоподтеков. Мучил февральский холод; снег, по которому она неслась, казался пылающим ледяными осколками покровом. Девушка не обращала на это внимания, она даже не чувствовала боли, а если и чувствовала, то не придавала этому никакого значения. Она знала: если они найдут ее, то ей придется испытать боль, которая будет во сто крат сильнее той, что она испытывала сейчас.

И они могут поймать ее.

Воздух горел в ее горле, как если бы она вдыхала кислоту. Ее бросало то в жар, то в холод, живот сводило судорогой, и она задыхалась, жадно хватая ртом воздух, но бежала дальше. Ее босые ступни давно превратились в сплошную рану. Несчастная слышала, как ржали лошади, но у нее было преимущество, которого она не сознавала: ее путь лежал через заросли молодого леса, и преследователи с трудом направляли своих животных сквозь него.

Она не думала об этом. Все, что ее занимало, это страх перед страданиями, страх перед смертью. Она не хотела умирать, не хотела видеть, как ее кровь капля за каплей уходит из тела, стекая по страшному желобу. Она не хотела, чтобы ее держали над этим морем крови, оставив лезвие ножа в горле и не давая ранам закрыться. Она не хотела, чтобы ее мучители наблюдали за тем, как их жертва задыхается и стенает в предсмертных конвульсиях, и наслаждались ее медленной смертью. Последняя картина, которая врежется ей в память, это ее собственное лицо, отражающееся в черном море вонючей крови. А потом появятся тени, чтобы утащить ее во мрак – не исповеданную, не спасенную, навсегда ставшую собственностью дьявола…

И все это потому, что ее преследователи в действительности были палачами Люцифера.

Она использовала мгновение, когда они отвлеклись, начав поднимать на склон, ведущий к хлеву, еще трепещущий труп ее предшественницы.

Она знала, что это ни к чему не приведет. Палачи доберутся до нее. Но она бежала, не чувствуя под собой ног.

Поляна! Сквозь шум крови в ушах девушка услышала звон колокольчиков и блеяние коз. Она споткнулась. Вспыхнула дикая надежда. Там, где есть животные, наверняка есть и люди – подпаски, пастух, крестьяне…

Внезапно она услышала жужжание и оказалась на земле, покрытой пестрой мозаикой из хвойных иголок, мелких веток и мертвых осенних листьев. Боль от удара в спину она почувствовала не сразу, а только спустя несколько мгновений. У нее перехватило дыхание. Ее грудь не могла подняться, чтобы сделать вдох. Она попыталась опереться на руку, и от этого движения ей стало так больно, словно ее прожгла огненная струя. Девушка застонала. Ей все еще не хватало воздуха. До нее доносились голоса преследователей и фырканье лошадей. Когда девушка попробовала посмотреть через плечо, ее тело оцепенело, превратившись в окаменевшее дерево, через которое прошла красная пылающая стрела. Она услышала топот сапог, приближающихся к ней по лесной почве. И вдруг она увидела… глаза и догадалась, что это не галлюцинация, что эти глаза в самом деле тут, что они кому-то принадлежат, тому, кто лежит в пяти шагах от нее, спрятавшись в зарослях, и смотрит на нее. Она хотела открыть рот и позвать на помощь, но раскаленная с грела помешала этому. Поплывшие перед глазами тени сузили ее поле зрения. Потом несчастную круто развернули, заставив сделать дикий рывок из боли и огня, и она поняла, что преследователи догнали ее. Девушка посмотрела на торчавшее из тела острие арбалетного болта, и перед ее затуманившимся взором возник злорадствующий лик Люцифера. Дьявол довольно смеялся, пританцовывая.

Убегая, она боялась, что будет плохо. Только теперь она осознала, что не имела никакого понятия о том, что могло означать это «плохо».

2

По строению было видно, что оно возникло из развалин. При желании можно было подойти поближе и даже почувствовать запах: сажа и гарь, древняя, отсыревшая зола, едкая пыль летом, хрупкая каменная кладка и усталые остатки снега в углах ранним мартовским днем. Каждый раз, когда Александра приходила сюда, ее охватывало смешанное чувство тоски, сожаления и страха. Она родилась спустя много времени после пожара отделения фирмы «Вигант и Вилфинг» в Праге и знала историю из вторых рук – историю о жутких монахах, пришедших с миссией смерти и готовых превратить всю Прагу в огненное море, чтобы уничтожить ее душу, которая связывала их и сокровище. Сокровищем была библия дьявола.

Но и рассказы не совпадали полностью. Иногда Александре казалось, будто ее родители сознательно говорят об этом вскользь, чтобы ей не все открылось, а больше всего разногласий возникало, когда при этом присутствовали дядя Андрей и Вацлав. Александра подозревала, что один из двоих – или даже оба – не должны были что-то знать, то, что, однако, было сутью истории, которая наматывалась на зияющую дыру подобно лиане, уже очень давно подавившей дерево, а теперь выкарабкивающейся на открытое пространство.

Дом был наполовину отстроен заново – работа Себастьяна Вилфинга-старшего, который был партнером ее дедушки Никласа Виганта. Старый Вилфинг (его она тоже не знала) исходил из того, что партнерство обеих фирм будет продолжаться, как и раньше, с двумя домами в Вене и общим филиалом в Праге. То, что ответственность за дела Вигантов в Праге перейдет на недавно сочетавшуюся браком пару Агнесс и Киприана Хлесля, никоим образом не печалило Вилфинга-старшего, хотя когда-то предполагалось, что он будет свекром Агнесс.

Из старых историй Александра знала, что ее отец не без помощи своего дяди, кардинала Мельхиора Хлесля, снял тогда дом, в котором они до сих пор жили и который всего на пару бросков камня отстоял от старого места в Кенигсгассе, и участвовал в восстановлении развалин, проявляя свою обычную увлеченность.

Но потом Себастьян Вилфинг-старший умер, и Себастьян Вилфинг-младший (с ним она познакомилась пару лет тому назад, во время одного из визитов в Вену) дал понять, что он не только не будет достраивать дом, но и прекратит всю деловую активность в Праге. Кроме того, он не пожелал поддерживать связь с таким гадючьим сбродом, как Хлесли, даже на расстоянии ста миль ночью при встречном ветре. До того как Александра впервые увидела Себастьяна-младшего, она не понимала, почему ее мама, пересказывая разглагольствования Вилфинга-младшего, имела обыкновение каждый раз прибавлять писк «Уи!», а потом разражаться диким хихиканьем. Впоследствии, когда Себастьян почтил ее коротким приветствием, Александра наконец-то услышала «Уи!» в оригинале. Высота голоса Себастьяна Вилфинга-младшего прыгала, точно у молодого поросенка, а если он пытался подавить свое раздражение, то его голос превращался в визг, который заставил бы упомянутого поросенка уязвленно покачать головой.

Как бы там ни было, развалины больше не восстанавливались, ее родители превратили договор о найме своего нового жилища в договор купли, а здесь стояли лишь старая, заброшенная каменная кладка и остатки стен сооружения, словно разорванный саван давно мумифицированного тела. Тем не менее входить туда было небезопасно. Создавалось впечатление, что достаточно было сильного порыва ветра, чтобы здание обрушилось, а сам факт, что оно еще стояло, говорил не столько о прочности строения, сколько о предположении, что в этом углу Праги не дул ветер.

Само собой разумеется, Александра не очень-то обращала на это внимание, когда тенью скользила по стройке. В качестве определенной меры предосторожности девушка соглашалась не спускаться в подвал. Он оставался в первозданном состоянии, выдержал в суровые времена обвал стен, и его нужно было только очистить.

Мысль оказаться запертой там, внизу, и задохнуться, если бы вдруг строение обрушилось, отпугивала даже такую упрямую особу, как Александра Хлесль, которая унаследовала бесстрашие и решительность обоих родителей.

Помимо этого дом вызывал у Александры ощущение странного очарования, будто в его непрочных стенах была заключена не только наполовину рассказанная история, но и один из секретов ее существования. Если ей, как сейчас, приходилось на пару недель покидать свой родной город – Александре предстояла ежегодная поездка в Вену, – она чувствовала себя почти вынужденной сначала заглянуть туда.

То, что не только она слышала этот неопределенный сигнал, ей бы и во сне не пришло в голову, если бы вдруг Александра не увидела приближающегося к строению Вацлава фон Лангенфеля, ее пресловутого кузена.

Было слишком поздно отходить дальше вглубь здания: он был уже почти у двери. Она решительно стала на его пути.

– Ты за мной шпионишь?

Вацлав перевел дух. Он явно испугался, но, по крайней мере, не был одним из тех, кто театрально вздрагивал и вынужденно прислонялся к дверному проему.

– Нет, – сказал он.

– Тогда что ты здесь делаешь?

Он пожал плечами.

– Мой отец иногда приходит сюда.

– Что? Но это же старый дом «Вигант и Вилфинг». Какое отношение к этому имеет твой отец?

– Понятия не имею. Но он приходит сюда по меньшей мере раз в год.

– Значит, ты шпионил за ним, да?

Юноша снова пожал плечами.

– Что он делает, когда приходит сюда? – не унималась Александра. – Он что-то ищет?

– Конечно, что-то ищет.

– Он что-то копает?

Вацлав слаба улыбнулся.

– Для того чтобы что-то искать, не нужно везде рыть или переворачивать камни…

– Ах вот как! И что же он ищет? Любовь? – Она язвительно ухмыльнулась.

На лице Вацлава не дрогнул ни один мускул, и Александра поняла, какая грубость только что сорвалась у нее с языка. Ее лицо залилось краской.

На самом деле ей нравился ее дядя Андрей фон Лангенфель, который излучал странную смесь из печали и удовлетворенности. Казалось, он что-то потерял, но примирился с этим, ибо взамен нашел то, что теперь было для него самым важным на свете. И вообще, Андрей производил впечатление человека, достигшего своей цели. Можно было не сомневаться: он знает, о чем говорит, и делает то, что хочет. Рядом с таким человеком можно было не притворяться и оставаться таким, каков ты есть. Ее отец походил на Андрея, но вместо печали излучал невозмутимое спокойствие, которого не хватало его шурину. Раньше, когда они были маленькими, Андрей обязательно оказывался па полу и играл с детьми. Киприан столь же обязательно сидел в углу и наблюдал за ними. Александра чувствовала себя умиротворенной, когда ловила его улыбку и небольшой кивок и знала, что он присматривает за ней. Александра любила отца и уважала своего дядю, брата матери. Почему ей с таким трудом удавалось ладить со своим двоюродным братом, для нее самой оставалось загадкой. В присутствии Вацлава она раздражалась, а позже, когда пыталась понять себя, догадывалась, что главным образом это была ревность, вечно заставлявшая ее наносить ему удары в спину. Вацлав был всем для другого человека – для своего отца. Александра знала, что ее родители не могли бы любить ее еще больше, но в то же время им было достаточно друг друга, и огромная любовь, которую они испытывали друг к другу, чувствовалась постоянно. У Александры иногда возникало ощущение, что она лишняя, несмотря на все тепло, которое родители проявляли по отношению к ней. Она не знала, ощущают ли то же самое ее младшие братья, и предпочла бы откусить себе язык, чем спросить их об этом. Самым странным – и предположительно следующей важной причиной того, чтобы задевать Вацлава, – было то, что ее двоюродному брату была присуща душевная замкнутость, которая действительно отличала его от других. Началось с того, что по прихоти судьбы он не был похож ни на кого из родни: Александра была, как говорится, точной копией своей матери, ее братья походили на отца, и только Вацлав пошел непонятно в кого. Что-то не складывалось. И это тоже способствовало тому, что парень ее раздражал.

Неожиданно он проскользнул мимо нее и скрылся из виду. Она была поражена. Затем она увидела женщину, идущую по влажной мостовой. Та бросила косой взгляд на дом. Александра кивнула ей и попыталась улыбнуться. Женщина плотно сжала губы и зашагала дальше. Александра ее не знала. Вацлав наблюдал за улицей, казавшейся слишком мрачной в это серое мартовское утро.

– Почему ты прячешься?

– Я не хочу, чтобы мой отец знал, что я здесь.

– Но почему? – не отставала Александра.

– У меня такое чувство, что этот дом имеет для него особенное значение. Если бы он хотел, чтобы я знал об этом, он бы мне все рассказал.

– И несмотря ни на что, ты хочешь это выяснить, да?

– А ты бы не хотела?

Возможно, из-за того, что она все еще стыдилась своей бестактности, Александра чуть ли не дружески произнесла:

– Я часто бываю здесь. Я думаю, мою маму хватил бы удар, если бы она меня поймала. Ты же знаешь, как близко от этих развалин наш дом. Однако она довольно редко бывает здесь. Она почему-то всегда находит другую дорогу.

– Я здесь в третий раз. Это не просто…

Честность Вацлава побудила ее сделать ему предложение:

– Давай посмотрим вместе, что здесь.

– Я не знаю, на что я должен смотреть, – возразил он, и Александра с изумлением поняла, что сожалеет о его отказе.

– Мой папа тоже ничего здесь не ищет. Но он всегда, проходя по мостовой, останавливается на некоторое время и смотрит на землю. Потом он идет дальше.

Александру осенило.

– Как будто он приходит на кладбище.

Вацлав уставился на нее. Казалось, она сама поразилась, произнеся эту фразу. Потом Александра пожала плечами.

– Что теперь? Ты идешь или нет?

Она увидела, как после секундного замешательства в его глазах вдруг затеплился огонек и он широко улыбнулся. Ей стало почти больно, когда она поняла, что Вацлав обрадовался отсутствию ставшей уже привычной холодности, которую она проявляла по отношению к нему. Именно в это мгновение Александра пожалела о всех упущенных в прошлом возможностях, которые она не использовала, чтобы обходиться с ним свободно и дружески. В доме ее родителей, куда преисполненные надежды претенденты на возможное обещание помолвки шли непрерывным потоком, уже несколько лет, она могла убедиться, что каждый из них был в свои лучшие моменты большим дураком, чем Вацлав в свои худшие. Ни отец, ни мать никогда не настаивали, чтобы она решилась выбрать одного из сватающихся, даже если это сулило преимущества в делах. Она была благодарна им за это больше, чем могла выразить словами. Ей постоянно казалось, будто ее сердце ждет, когда же появится тот единственный, и надеялась, что оно откроется благодаря вспышке любви, которая заставит ее забыть, что нужно дышать.

– Ну хорошо, – сказал Вацлав. – Я полагаюсь на то, что ты убьешь всех драконов, которые встретятся на нашем пути.

– Разве это не было бы твоей задачей?

– Я не хочу быть выскочкой.

– Слишком большая вежливость неуместна.

– Обращаться с кем-то вроде тебя как с беспомощным червем, который прячется за спиной беспомощного рыцаря, было бы намного неуместнее.

Он закрыл рот и откашлялся, а его щеки залились краской. Ему тут же стало ясно, что сердце использовало короткий перерыв в работе мозга, чтобы заставить его сболтнуть лишнее. Александра опустила голову, чтобы он не заметил, что она тоже покраснела. Ее попытка скрыть растерянность была бессмысленной, и она понимала это, как понимала и то, что на самом деле юноша сделал ей большой, но неуклюжий комплимент.

Александра повернулась, решив взять инициативу в свои руки. При этом она понятия не имела, куда нужно вести Вацлава, потому что от дома остались лишь наружные стены высотой до второго этажа, половина лестничной клетки и свод нижнего этажа. Старый Вилфинг придерживался прежнего плана здания – маленькие и большие кладовые на уровне улицы, жилые комнаты хозяев на втором этаже и комната прислуги на чердаке, так что первый этаж был темным лабиринтом из простых четырехугольных комнат, в которых действительно не было ничего интересного. Самое необычное из того, что Александра когда-либо обнаруживала здесь, был человеческий череп в одной из дальних кладовок – только в действительности это оказалась округлая бутылка из посеревшей глины, вся в пятнах, которую, должно быть, забыл один из рабочих. Но ощущения, когда она в первый раз это увидела, почувствовав биение собственного сердца, были восхитительны. Она заметила, что Вацлав остановился.

– Что там, внизу?

– Подвал. Пойдем дальше.

– Давай посмотрим, что там.

– Ты с ума сошел?

Он окинул ее взглядом. Александра стиснула зубы. Только что она созналась в своей слабости: ее выдал даже резкий тон голоса. Сейчас он начнет ухмыляться и высмеивать ее, и она даже не сможет поставить ему это в вину. Она постоянно использовала каждую слабость с его стороны для безжалостных издевок. Но Вацлав только сказал:

– Я тоже не хочу быть похороненным заживо, если эти развалины вдруг обрушатся.

Александра промолчала.

– Если здесь, наверху, и можно было найти что-нибудь интересное, оно уже давно исчезло, – продолжил Вацлав. – Сюда может войти каждый. А там, внизу, по-моему, все обстоит иначе.

– Почему? – спросила Александра против своей воли. Она ожидала, что теперь он воспользуется случаем и скажет что-то вроде: «Потому что ты не единственная трусиха, которая не отважится спуститься в темный подвал!»

– Потому что, – сказал Вацлав, сползая на пару ступеней вниз, – там есть перегородка, которая делает невозможным продвижение дальше. – И он присел на корточки, чтобы лучше всмотреться в темноту подвала.

Александре стало стыдно, что при всех возможностях, которые сегодня были у нее, ей не хватило мужества проникнуть в подвал хотя бы настолько, чтобы обнаружить эту перегородку. Она последовала за Вацлавом, с большим трудом подавляя внутренний голос, который пытался принудить ее к бегству.

Вацлав, казалось, чувствовал ее страх. Вскользь он заметил:

– Не могу себе представить, чтобы этот дом рухнул именно сегодня. Он пережил столько лет, значит, переживет и сегодняшний день тоже.

– Дьявол всегда смеется громче всего тогда, когда может застать нас врасплох, – сказала Александра. Она знала, что ее голоса почти не было слышно.

– Для дьявола сегодня слишком холодно, – возразил Вацлав.

Перегородка находилась так далеко от лестницы, что туда едва проникал тусклый свет. Александра обернулась. Она изумилась тому, как близко на самом деле были последние ступеньки; ей казалось, они тянулись в подвал на сотни расстояний человеческого роста. На всякий случай взглянув вверх, она увидела неправильную поверхность кирпичного свода, в котором то там, то тут не хватало камня, а из трещин свисали лишайники и мох. Снежные наносы, словно легкая пряжа, лежали у одной стены. Пол – хорошо утрамбованная, наполовину замерзшая земля. Она выдохнула и увидела облачко; здесь, внизу, было намного холоднее, чем наверху, хотя свод, вообще-то, должен был защищать помещение.

– Это сделано не строителями, – сказал Вацлав.

– Откуда такая уверенность?

Он взял ее за руку и подвел к перегородке. Его пальцы были такими же холодными, как и ее, но, казалось, он не пытался ничего с этим сделать. Она ощутила на деревянной поверхности впадины от глубоко вбитых гвоздей.

– Рабочие забрали бы почти все дерево и все гвозди с собой. Это стальные гвозди, Александра, они дорого стоят.

– Но кто тогда загородил проход, если не строители?

– Понятия не имею. Может, твои родители?

– Зачем? Рабочих нанимали целую вечность тому назад. К чему моему отцу и моей матери загораживать проход в подвал? Их совершенно не заботят эти развалины. Кажется, они того мнения, что все это принадлежит «Уи!»-младшему, хочет он того или нет.

– Кто такой «Уи!»-младший?

Александра почувствовала, как от хихиканья защекотало в горле.

– Себастьян Вилфинг.

В слабом свете она увидела, как Вацлав, улыбнувшись, затряс головой. Наверное, хихиканье вызвало у нее совершенно свободную ассоциацию, и она вдруг услышала, как сказала:

– Я знала, что та механическая игрушка не твоя.

То, что она затронула больное место, стало понятно, когда Вацлав, вместо того чтобы спросить: «Какая игрушка?», промолчал.

– И я не верю, что ты рассматривал ее ради своего удовольствия.

Произнести это было невероятно трудно, но странная ситуация в этой холодной, становящейся все более жуткой дыре помогла ей. Потом ее осенило, что этим она выдала себя, ибо ей было известно, чем мог заниматься молодой мужчина в одиноком укрытии, глядя на непристойное представление маленького причудливого механизма. Что с ней вдруг случилось? За прошедшие два года она не говорила с Вацлавом так много, как за эти несколько минут, и, казалось, с каждым словом выдавала себя больше, чем хотела. Но Вацлав не выражал согласия. Александра смутно догадывалась, что для него это было еще болезненнее, чем для нее.

– Мой отец говорил, – пробормотал он наконец, – что у императора Рудольфа были десятки механических игрушек – чем сумасброднее, тем лучше.

– И что он с ними делал?

– Когда император был в хорошем настроении, он демонстрировал их иностранным дипломатам.

– Все?!

– Тот, который ты имеешь в виду, – сказал Вацлав, и внезапно она почувствовала в его голосе улыбку, – приберегали для посланников из Ватикана.

Александра захихикала. Вацлав захихикал вместе с ней.

– Как поступили прелаты? Возмущенно покинули комнату?

– Нет, спросили адрес конструктора.

Александра разразилась хохотом. Здесь, внизу, ее смех звучал странно, глухо и с каким-то дребезжанием, будто был совершенно неуместен. Она умолкла, но этого оказалось достаточно, чтобы немного успокоиться. Девушка услышала, как Вацлав дернул что-то на перегородке и та скрипнула. Внезапно ее опасения вернулись.

– Что ты там делаешь?

– Я думаю, здесь можно оторвать две доски, – ответил Вацлав и охнул от усилия. – Тогда мы сможем проскользнуть туда.

– Прекрати сейчас же! Из-за тебя все обвалится!

– Нет, этого не будет.

– Все равно прекрати. Я…

Скрип превратился в короткий треск дерева, и Вацлав выдохнул:

– Сделано.

Она пристально всмотрелась в темный просвет, появившийся в перегородке, поверхность которой казалась в сравнении с ним чуть более светлой. Две доски, прижатые креплением к основе, свободно раскачивались. Вацлав отодвинул их в сторону, как занавес, и просунул голову в образовавшийся просвет. Вопреки собственному желанию Александра подошла ближе. Она смогла рассмотреть, что за перегородкой проход продолжался, зияя обыкновенными дверями-дырами следующих кладовых, которые в жилом доме обычно использовались для хранения запасов вина и мяса. Запах, который ударил им в нос, был сухой и затхлый, и от него запершило в горле. Он напоминал запах монастырских хранилищ, где на полках лежат кости умерших. Их охватил ужас.

В глубине прохода притаилась бесформенная тень. Рука Александры за что-то уцепилась; она даже не поняла, что это было плечо Вацлава.

– Эй! – заревел голос снаружи.

Александра впилась ногтями в ткань куртки Вацлава, не заметив, как из ее горла вырвался сдавленный крик.

– Вылезайте, живо!

Взгляд Александры остановился на лице Вацлава. Насколько она могла понять, он был так же испуган, как и она.

– Вы не слышали? Проклятый сброд!

Губы Александры беззвучно обозначили полную паники фразу:

– Кто это?

Вацлав пожал плечами.

– Черт, да что же это… – произнес второй голос. – Наше дежурство уже закончилось. Какая разница, кто тут шатается.

– Стража, – сделал вывод Вацлав.

– Должно быть, они торчат внизу, в подвале, – предположил первый голос. Александра вздрогнула.

Они услышали, как к выходу из подвала приближаются шаги. Александра чувствовала, что паника грозит взять над ней верх. Вопрос, что произойдет в самом худшем случае, если их обнаружат здесь (конфликт с матерью), не пришел ей в голову; совершенно особенная атмосфера подвала вызывала в ней чувство, что они ни при каких обстоятельствах не должны попасть в руки охраны.

Вацлав схватил ее за руку и потащил за собой. Она не сопротивлялась. Он прижал ее спиной к стене и, встав рядом, прижался сам. Он не отпускал ее руку, и она не делала попыток ее отнять. Тени были слишком плотными, чтобы кто-то, заглянувший сюда снаружи, мог их обнаружить. Она смотрела на него, л он на нее. Холод стены у нее за спиной пробирал до костей.

– Перестань, – произнес второй голос. – Они уже достаточно наказали себя тем, что пробрались в этот подвал.

– Выходите! – закричал первый голос. – Черт побери, если я до вас доберусь, то помилуй вас бог!

– Ну что с тобой сегодня? Разве я не стоял десять раз на стреме, когда ты в каком-то углу трахался со своей красоткой? Один раз даже на службе, если я правильно припоминаю. Дай им тоже получить свое удовольствие.

Александра увидела, как Вацлав поднял брови. Она отвела от него взгляд. Такие осложнения в том удручающем положении, в котором они находились, – это уже слишком.

– Моя красотка сейчас – моя старуха, поэтому не говори так.

– Подожди, пока опять потеплеет, а потом приведи ее сюда. Может, тогда она снова станет твоей красоткой.

– Что…

Александра увидела прямо перед собой, как первый стражник раздраженно повернул голову к своему товарищу, а затем опять попытался проникнуть взглядом в мрак подвала.

– Черт побери, вон отсюда, я сказал! – закричал он и вновь обратился к товарищу: – А что тебя, собственно, не устраивает?

– А я и на стреме с удовольствием постою, – произнес второй стражник и добродушно засмеялся.

Первый стражник сделал несколько шагов вниз по лестнице и остановился.

– Ну хорошо, – сказал его напарник. – Старая карга, которую мы встретили по пути, сказала, будто здесь спрятались парень и девчонка. Эта баба наверняка завидует, потому что в это время года никто не шляется по этим чертовым развалинам, чтобы вставить ей разок. Так что подумай, что случится, если мы действительно кого-то здесь найдем.

Шаги на лестнице затихли. Александра не могла сдержаться и не посмотреть на Вацлава. На его лице отразилось ее собственное удивление.

– А знаешь, что произошло, когда Блажей и старый Люмир в прошлом году наткнулись под мостом на племянника графа Мартиница, когда тот торчал в заднице дьякона церкви Святого Фомы? Они ведь не брали взятки, а их обоих засадили в кутузку за содомию…

Вацлав широко открыл глаза, и его губы задрожали. Александра вспотела – не только от страха, но и потому, что внезапно вытянувшееся лицо Вацлава вызвало у нее смех, который с трудом удалось подавить.

– О боже! – воскликнул стражник.

– Наш обход окончен, – сказал напарник, – смываемся.

Мужчина на лестнице не двигался. Потом он проворчал что-то нечленораздельное и, тяжело ступая, стал наконец подниматься по ступеням. Вскоре стража ушла. Александра будто оцепенела и стояла, по-прежнему прислонившись к стене.

– Так-так, – произнес Вацлав после долгого молчания. – Племянник графа Мартиница. Кто бы мог подумать?

Александра истерически рассмеялась и успокоилась только тогда, когда Вацлав наконец отпустил ее руку. Она вытерла слезы с глаз и глубоко вдохнула. Вацлав снова поставил оторванные доски на место и, ни слова не говоря, вышел на открытый воздух. Александра последовала за ним. Интерес к дальнейшему изучению подвала у обоих куда-то пропал.

Когда они оказались наверху, их опять охватило прежнее смущение. После довольно продолжительной паузы Вацлав прервал молчание.

– Ты что-нибудь видела? – спросил он. – Я почти ничего не мог различить, только что-то вроде тени. Там было что-нибудь?

Александра покачала головой. Она изумилась тому, как спокойно звучал ее голос.

– Нет. Все, что я видела, это груда осыпавшихся камней В середине прохода. Может быть, когда-то стража обратила внимание на то, что в подвале опасно находиться, и забаррикадировала его.

– Н-да… – Вацлав замялся и поднял плечи. – Ну, тогда… до скорого.

– Да, до скорого, – ответила Александра. Они разошлись, будто следуя тайному знаку, каждый в своем направлении. Александра решила не оглядываться, но потом все-таки обернулась. Вацлав тоже обернулся. Он помахал ей. Она опустила голову и зашагала дальше, в переулок Кенигсгассе, где в нескольких десятках шагов отсюда находился ее дом. Впоследствии ей казалось непостижимым, как близко он находился от старых развалин, где она чувствовала себя так, будто побывала на расстоянии сотни миль от дома.

Александра задавалась вопросом, почему она не сказала Вацлаву правду. Может, это объяснялось ее неуверенностью в том, что она, собственно, увидела? Что в какую-то секунду ей показалось, будто притаившаяся тень не была грудой камней? Что там, в глубине прохода, стоял большой тяжелый сундук, обмотанный цепями, словно в нем было заперто чудовище, которое никогда-никогда не должно выйти наружу?…

3

Андрей давно уже влюбился в Брюн.[10] Впрочем, почему это произошло, он не знал. Возможно, причина заключалась в том, что город самоуверенно поднимался к отвесному замковому холму и, казалось, не столько униженно приникал к его стопам, сколько намеревался покорить его. Или же в том, что город постоянно предлагал желанное разнообразие, откуда бы ни приходил путник: с юга, из Вены, с севера или из Праги. Если путник отправлялся из Вены, монотонная равнина, протянувшаяся между городом Габсбургов и непоседливым моравским центром торговли, заканчивалась цепями холмов на севере от Брюна. Если же путник прибывал из Праги, то цепь холмов переходила в равнину, которая расстилалась перед его глазами, вот уже два дня не видевшими ничего, кроме узких долов, темных лесов над отвесными обрывами и глухих деревенек, и проливала бальзам на его истерзанную душу.

А может, причина симпатии Андрея к Брюну заключалась в том, что здесь (и почти во всем маркграфстве Моравия) решили подольше отгораживаться от безумия войны между Реформацией и Контрреформацией и каждый старался ежедневно напоминать себе, что вера должна помогать людям жить, а не убивать друг друга. Вот уже много лет он с радостью ожидал первой поездки в году, когда свежий воздух пахнет влажной землей, когда в затененных лесами уголках полей на северной дороге еще остаются покрытые снегом участки, а прохлада последнего дыхания зимы соперничает с теплым летним ветерком, обдувающим лицо. И, отправляясь в путешествие, Андрей заранее знал, что его обратный путь будет непременно пролегать через Брюн.

Андрей разочарованно думал о том, что любовь, если человек еще не сумел окончательно уничтожить ее в себе, постоянно ищет себе объект. В его случае этим объектом любовь избрала не женщину. Похоже, все, что он когда-то мог испытывать к женщине, умерло вместе с Иолантой. Он любил Вацлава горячей любовью отца к своему единственному сыну, но с годами в его сердце расцвело более глубокое, более нежное чувство, направленное на жителей Моравийской возвышенности.

Что касается последнего, то в этот день у него появились сомнения: а не окажется ли он в роли разочарованного любовника?

– Прошу, – произнес Вилем Влах. – Мы рассчитываем на вас.

– Кто такие «мы»? – не понял его Андрей.

– Прошу, – повторил Вилем, на мгновение задержался у порога ратуши Брюна и сделал приглашающий жест рукой. Андрей оставался стоять перед ратушей, всем своим видом показывая, что он ни в коем случае не желает принять приглашение. – Бургомистр, городской судья и глава правительства земли, Карл из Жеротина.

– Полагаю, эти люди обладают достаточной компетентностью, – сказал Андрей и широко улыбнулся Вилему. – Не говоря уже о вас, мой дорогой Влах.

Вилем Влах был прагматическим дополнением к группе мужчин, решавших судьбы маркграфства. Теоретически титул и все, что было связано с ответственностью за маркграфство Моравия, принадлежали кайзеру Маттиасу, однако практически он даже не думал об этом регионе. Маттиас полностью полагался на главу правительства земли, Карла из Жеротина, который хотя и был протестантом, однако принадлежал к умеренному лагерю и в братоубийственной войне дома Габсбургов сражался на стороне Маттиаса. Официально столицей маркграфства считался город Ольмюц,[11] но глава правительства уже много лет предпочитал проживать в более оживленном Брюне, и совершенно естественно, что и бургомистр, и судья этого города постепенно втерлись к нему в доверие. Вилем Влах был всего лишь осевшим в Брюне торговцем, которому полностью принадлежала половина города и значительные куски другой половины. Тот, кто хотел иметь гарантию, что при расхождении во мнениях в результате все придут к единому решению, даже если оно окажется прямо противоположным первоначальному, не мог пройти мимо него, а тройка на вершине Моравии была достаточно прагматична, чтобы не признать это сразу, но, тем не менее, руководствоваться этим. С точки зрения же Андрея, который за годы, прошедшие после смерти кайзера Рудольфа и утраты им должности главного рассказчика, fabulator principatis, взял на себя обязанность совершать поездки, необходимые для фирмы «Вигант и Хлесль», внешне невзрачный Вилем представлял собой одного из важнейших и приятнейших клиентов. Впрочем, в данный момент Андрей задавался вопросом, не получилось ли так, что за эти годы он постепенно, шаг за шагом заполз в сотканную из вежливости и выгодных сделок паучью сеть, приготовленную Вилемом Влахом с той лишь целью, чтобы своей любезностью поставить Андрея в затруднительное положение. Как бы там ни было, он прочно приклеился к паутине и теперь твердо решил не позволить сожрать себя просто так, за здорово живешь.

– Значение имеет лишь та компетентность, которая исходит из-за пределов города, – пояснил Вилем.

Из предыдущего опыта Андрей уже заключил, что Вилема Влаха невозможно было превзойти в его искусстве – словесном хороводе вокруг да около. Единственной слабостью Влаха являлось то, что он настолько привык к такой музыке, что его можно было сбить с такта только прямотой.

– Значит, вам просто нужен козел отпущения, – заявил Андрей.

Влах выпрямился – пять футов оскорбленного добросердечия и дружелюбия.

– Как вы можете! После стольких лет знакомства! – с обидой в голосе воскликнул он.

«Почти стольких же, сколько я сюда наведываюсь, – подумал Андрей, – но ведь длительное однообразие не защищает от потрясений, не правда ли?» Сегодня он уже пережил одно потрясение: Леоны не оказалось на месте. Когда бы Андрей ни останавливался в Брюне, он непременно наносил визит Леоне. Он отдавал ей пять фунтов корреспонденции и забирал себе семь – все это были письма от Агнесс Хлесль и, соответственно, для нее. Когда-то Леона была няней Агнесс, а затем – ее горничной. После того как Киприан и Агнесс поженились, старой няне тоже улыбнулось счастье и она вышла замуж за ремесленника из Брюна. Их брак был бездетным. Однако когда Леона три года тому назад овдовела, она взяла на воспитание девочку-подростка из монастыря премонстрантов – лучезарную, жизнерадостную, постоянно смеющуюся красотку. Девочку звали Изольда, и это была самая красивая оболочка человека, которому судьба не дала и капли того разума, который бы превосходил разум маленького ребенка. Леона безумно любила ее, а Изольда любила Андрея – с тех пор, как он начал рассказывать ей сказки во время каждого своего приезда в Брюн. Казалось, ему на роду написано приносить удачу и радость своими сказками тем, кого природа обделила. Двадцать лет назад это был кайзер Рудольф – а вот сейчас его место заняла Изольда. Какое падение… Впрочем, Изольде нравились его сказки, и она не требовала, чтобы он снова и снова рассказывал ей о том дне, когда родители Андрея пали жертвой настойчивых поисков библии дьявола.

– Я знаю вас так же хорошо, как и вы меня, – произнес Вилем Влах. – И потому я знаю, что вы – именно тот, кто нам нужен.

– Что бы у вас ни случилось, по какой бы причине вы ни нуждались во мне как в советнике, я уверен: событие это раздражает либо протестантскую, либо католическую фракцию правительства. А возможно, и обеих одновременно. И какое бы решение вы в итоге ни приняли, если потом можно будет сказать, что на этом настоял некто, не живущий в вашем городе, у вас появятся неплохие шансы на то, чтобы и дальше поддерживать спокойствие в городе. А вот у фирмы «Вигант и Хлесль» шансы будут куда более велики – на то, что они больше не смогут здесь торговать.

– Большая часть ваших сделок проходит через меня, так что вам совершенно нечего волноваться, – постарался переубедить его Влах.

– Вилем, вы ставите меня в чертовски трудное положение. Почему вы это делаете?

– Потому что это важно.

– Для кого? Для вас лично? Для главы правительства? Для кайзера?

– Для бедолаги, которого в противном случае непременно казнят, – неожиданно сказал Вилем. Он по-прежнему держал дверь предупредительно открытой. – Прошу.

– Что?! Я-то думал, что речь идет о кредите, или просрочке платежа, или некачественном товаре…

– Дорогой господин фон Лангенфель, – торжественно произнес Вилем. – Я знаю, вы вовсе не хотели нас обидеть, приписывая нам неспособность справиться своими силами с подобными детскими шалостями.

Андрей сверкнул на него глазами, но решил не показывать, будто и вправду рассердился на низенького торговца.

– Но тогда о чем весь этот разговор? О государственной измене? О смертоубийстве? Чего вы от меня хотите? Я что, должен посоветовать вам отпустить кого-то из тех, кто нарушил закон?

Вилем вздохнул и скорчил мину, как делал это всегда, когда хотел закончить торговаться, однако понимал, что нет никакой надежды на то, что собеседник позволит себя обжулить.

– Да входите же, во имя святого Кирилла! – нетерпеливо воскликнул он. – О подобных вещах нельзя болтать на улице.

Андрей с невольным уважением посмотрел на фронтон портика у входа в ратушу и статую Фемиды, повернутую к искривленной башенке фронтона, которая нависла над ее головой. Ему была известна легенда создания данной архитектурной достопримечательности, и она не могла не вызывать у него беспокойство, пока он следовал за своим деловым партнером через угрюмый подъезд для экипажей в обширном внутреннем дворе. Влах провел его вверх по широкой лестнице.

Андрею был знаком большой зал в ратуше Брюна с нарисованными священными липами в каждом углу,[12] однако, к его полнейшему изумлению, Вилем свернул в сторону от зала и провел его в плохо освещенный коридор.

– Я бы предпочел, чтобы вам об этом сказал городской судья, но вы же все равно не успокоитесь.

– Что должен сказать мне городской судья?

– Вы абсолютно правы, дорогой господин фон Лангенфель. Вы нам нужны как козел отпущения. Было бы нелепо рассчитывать на то, что ваше тонкое обоняние не учует, что запахло жареным.

На секунду Андрея переполнила настоятельная потребность застыть на месте, скрестить руки на груди и издать торжествующее «ага!», но он прекрасно знал то настроение, в котором сейчас пребывал Вилем Влах. Если уж тот пустился в подобные откровения, значит, на кону находится нечто очень серьезное.

– Как и почти по всей земле, бюргеры и дворяне Брюна – за редким исключением – принадлежат к протестантам. Если все пойдет, как они хотят, парню придется умереть за то, что он натворил. Они никогда не согласятся на другой приговор, даже если им ради этого придется лезть на баррикады. Однако если мы его казним, на штурм пойдут крестьяне: во-первых, потому что они в массе своей католики; во-вторых, они считают заключенного одним из них; а в-третьих, католическая фракция ни за что не признается, что они опять поджали хвост перед протестантами.

– Да что же он натворил-то?

– Согласно делопроизводству по судебному процессу, он убил девушку.

– Милостивый Боже! За это его следует повесить. Это не имеет никакого отношения к конфессии.

– Вы должны посоветовать заточить его в тюрьму. Это, конечно, не обрадует протестантов и не очень возмутит католиков, и мы по-прежнему сможем сохранять статус-кво. Вы ведь торговец, дорогой господин фон Лангенфель. И вы знаете, что такое компромисс. Это когда все стороны договора в результате остаются неудовлетворенными. Как бы там ни было, благодаря ему в нашем городе сохранится баланс сил.

– Но ведь этот тип виновен.

– Как раз наоборот.

– Что-что?!

– Вы должны посоветовать заточить человека в тюрьму за преступление, которое он, согласно общему мнению, скорее всего, не совершал, – терпеливо пояснил Вилем. Они уже дошли до самого конца длинного коридора и остановились перед дверью.

– Но тогда почему, ради всего святого?

– Потому что в противном случае нам придется его казнить, дабы сохранить спокойствие, а мы придерживаемся того мнения, что если уж мы вынуждены принести в жертву справедливость, то по меньшей мере следует позаботиться о том, чтобы не допустить кровопролития. – Вилем взялся за дверную ручку. – Этот кабинет бронируется только для маркграфов, а значит, для кайзера. Здесь можно спокойно посоветоваться, не боясь посторонних ушей или непредвиденных помех. Сюда еще ни одна живая душа не забредала.

Андрей закатил глаза. Вилем поднял руку.

– И еще кое-что, – добавил он. – Когда мы огласим приговор, вашего имени – как советника – никто не назовет. В протоколах вообще будет записано, что нам оказал помощь близкий соратник кайзера Маттиаса – так мы вас всем представили. А поскольку ваше лицо знакомо многим горожанам, все станут думать, что вам и раньше случалось бывать здесь по императорским делам, и это придаст вашему «голосу» еще больший вес.

Андрей вдохнул поглубже, чтобы ответить, но Вилем не дал ему и слова сказать.

– Мы уже намекнули об этом хозяину постоялого двора, где вы остановились. Этот человек очень похож на новомодные книгопечатные станки: все, что в него попадает, он дуплицирует тысячекратно. Так что ведите себя с ним немного надменно, а не так, как свойственно вашей натуре, дорогой господин фон Лангенфель.

– При следующей сделке вам это обойдется в скидку… процентов этак в восемьдесят, – тут же заявил Андрей.

Вилем с несчастным видом пожал плечами, сказал «Прошу!», распахнул дверь и стремительно вошел в помещение.

– Таковы факты, – пояснил судья. – Комар пасет коз. Если вам известно о том, насколько хорошо козы могут позаботиться о себе, то вы также можете заключить, насколько умен Комар. Вероятно, не будет ошибкой предположить, что козел принял его как несколько недоразвитого члена своего стада.

– На каждый горшочек найдется и крышечка, – заключил Андрей и своим замечанием вызвал несколько косых взглядов.

– В означенный день, три недели назад, шла охота, в которой принимали участие гости его милости. – Глава правительства из Жеротина слегка наклонил голову. – Господа находились в лесу, когда лошади неожиданно занервничали. Господа подумали, что те, наверное, испугались медведя, но кто слышал о том, чтобы медведи в такое время так близко подходили к городу? Господа исследовали ближайшие окрестности, при этом сильно шумели, тыкали палками в кусты – короче говоря, делали все, что могли. Однако лошади никак не хотели успокаиваться, напротив, они становились все более нервными и агрессивными.

Андрей внимательно слушал. Ему никак не удавалось взять себя в руки, и он все время чувствовал, как у него по спине бегают мурашки. Кабинет правителя представлял собой большое помещение с задернутыми занавесями, в углах которого лежали тени. Фонарь на столе мигал от слабого сквозняка, который можно было уловить лишь по тому признаку, что руки и ноги присутствующих постепенно начинали мерзнуть. Снаружи, по ту сторону задернутых занавесей, был теплый весенний денек, но здесь, внутри, царила глубокая зима.

– Они так долго водили коней под уздцы, что животные наконец успокоились. Это было самое удивительное происшествие, которое господам удалось пережить, и самое неприятное в нем было то, что и они тоже почувствовали необъяснимую легкость. Создавалось впечатление, будто неприятный запах, который воспринимаешь скорее умом, а не носом, неожиданно исчез. Будто медленный, глухой барабанный бой, от которого дрожат внутренности, внезапно перестал доноситься до их слуха.

Андрей озадаченно посмотрел на судью.

– Именно так все и было, ваша милость, не правда ли?

– Так мне сообщили, – подтвердил Карл из Жеротина.

– Вам так сказали ваши гости? Они упомянули о дрожи?

– Э?… – Казалось, главу правительства поразило неожиданное вмешательство Андрея.

– Может, ритмичный стук? Ведь это можно скорее назвать ритмичным стуком, ваша милость. Как мед/генные удары огромного злого сердца, которое, кажется, отчасти находится в твоей груди, а отчасти – где-то далеко, за пределами нашего воображения. Будто в наше «я» внезапно проникает чье-то чужое присутствие…

Четверо собравшихся за столом в полном изумлении уставились на Андрея.

– Я имею в виду ритмичный стук, набирающий силу, когда наши мысли начинают крутиться вокруг насилия, – невозмутимо продолжал Андрей. – Думали ли ваши гости об убийстве? О завершающем решительном ударе, который они нанесут зверю, из последних сил сражающемуся за свою жизнь?

– Вы себя хорошо чувствуете? – озабоченно осведомился бургомистр.

– Прошу, – пролепетал Вилем Влах.

– Нам следует придерживаться фактов, – не скрывая своего раздражения, напомнил судья.

Андрей не сводил взгляда с главы правительства. Карл из Жеротина, похоже, задумался.

– Ну, они не были так многословны, – произнес он после паузы. – Но я убежден, что именно это они и имели в виду.

Взгляды судьи, бургомистра и Вилема Влаха метались, останавливаясь то на Андрее, то на Карле из Жеротина.

– Вы что же, сами сталкивались с подобным феноменом? – осведомился глава правительства.

– Что там произошло? – снова спросил Андрей.

Городской судья тщательно провел руками по платью, пытаясь обнаружить на нем постороннюю пушинку. Нахмурившись, он смерил Андрея взглядом.

– Три господина в конце концов взяли себя в руки. По утоптанной тропинке, идущей сквозь заросли, они дошли до того места, где остановились, и решили, что будут, как и прежде, придерживаться ее. Но не прошли они и трех сотен шагов, как очутились на поляне, где паслось стадо коз.

– Козы образовали круг и стояли, тесно прижавшись друг к другу: козлы снаружи круга, козлята – внутри. Животные так нервничали, как будто надвигалась буря, – предположил Андрей.

Судья окинул его еще более недоверчивым взглядом.

– Мне доводилось видеть стада коз, когда неподалеку от них бродил хищник, – пояснил Андрей. – Но ведь я прав?

Мужчины ничего не ответили. Но их молчание было весьма красноречивым. Бургомистр и городской судья обжигали Вилема Влаха взглядами, прямо и откровенно говорившими: кого это ты нам сюда приволок? Один только глава правительства рассматривал Андрея с нескрываемым интересом.

– На краю поляны, – помолчав немного, продолжил судья, – они обнаружили Комара…

– …и его жертву, – хрипло закончил бургомистр.

– …и девушку, – поправил его судья, и бургомистр, сердито хмыкнув, уставился на скатерть. – Она была мертва, – добавил судья.

– Он ее убил, это же очевидно! – воскликнул бургомистр.

– Кайзер уже не так милостив ко мне, как раньше, – тихо заметил глава правительства. – Боюсь, скоро меня сместят с должности. Я бы хотел закрыть это дело, прежде чем произойдет моя отставка.

– Но вы же его не закрываете, ваша милость, – снова вмешался Андрей. – Дело можно было бы считать закрытым только в том случае, если бы вы или отпустили Комара восвояси, или приговорили его к смерти. А если вы поступите так, как предлагаете, то просто отсрочите события. Тот, кто займет ваше место, для начала заглянет в темницу, и если ваш преемник будет принадлежать к радикальным сторонникам протестантской фракции, он снова возьмется за этот случай, засучив рукава. И тогда Комара либо колесуют, либо сварят заживо в кипящем масле, как того требует закон за изнасилование. Если ему повезет, его просто повесят.

Глава правительства отвел от Андрея взгляд.

– Я не хочу, чтобы его кровь была на моих руках.

– Возможно, вам будет интересно узнать, что сделали с этой девушкой, – предположил судья. Андрей всмотрелся в его лицо, и у него возникло ощущение, что ему это будет совсем не интересно.

Судья передал Андрею какой-то листок. Андрей расправил его; беспокойные руки судьи смяли документ, но не до такой степени, чтобы нельзя было прочитать написанное. Этот жест понадобился ему лишь затем, чтобы набраться храбрости. Неожиданно он увидел себя самого более двадцати лет тому назад, стоящего на коленях у трупа молодой женщины, сжимая в руках полумертвого от голода младенца. Он ненавидел эти воспоминания, ибо они оскверняли память о временах добрых и светлых, а ему и так было тяжело удержать их в своем сознании, поскольку они длились совсем недолго. Он задержал дыхание и стал читать.

Закончив читать, Андрей вновь пробежал глазами документ. При этом он с особой остротой чувствовал, что за ним пристально наблюдают четыре пары глаз. Он также знал, что на лице его не дрогнул ни один мускул. Остальные и не догадывались, каких усилий ему это стоило. Наконец он оторвал взгляд от листка и произнес:

– Здесь ничего не сказано о том, что Комар был обнажен.

– Ему достаточно было просто приспустить штаны, – заметил бургомистр.

– Тогда бы это было упомянуто в тексте. Кто бы из ваших гостей ни написал это, ваша милость, он очень наблюдателен.

Бургомистр прогудел:

– Его руки были в крови.

– Была ли кровь на его теле? Кровь должна была бы полностью пропитать его одежду. Была ли кровь на его члене? Согласно представленному здесь описанию… – Андрей пожал плечами. Молчание затянулось. «Зачем я это делаю?» – спросил он себя и попытался отвлечься от картин, вызванных чтением доклада, но напрасно.

– Нет, – ответил судья.

– Возможно, он смыл кровь.

– Согласно докладу охотники нашли его прямо возле трупа, а не у корыта с водой для коз. Да и одежда Комара была сухой.

– Возможно, он помылся по пути в город.

– Здесь написано, что господа его избили и связали. И что он пришел в себя только возле городских ворот.

– Вот ведь черт! – в сердцах воскликнул бургомистр.

– Пожалуйста, – вмешался Вилем Влах. – О чем мы тут, собственно, говорим? Что вы посоветуете нам, господин фон Лангенфель? Что вы посоветуете нам как представитель его величества кайзера Маттиаса?

Рука Вилема Влаха парила над листком бумаги, на котором было торопливо нацарапано несколько слов – под протоколом. Пальцы Вилема, сжимавшие перо, заметно подрагивали. Андрей прищурился. У него не было ни малейшего желания отгадывать шарады, на каком они свете. Но затем он понял, что это нужно сидящим за столом людям. У них должна была оставаться возможность вспомнить о том, что сам представитель его величества посоветовал им заточить пастуха в тюрьму, и никак иначе. В противном случае им придется целую вечность вспоминать о своем малодушии, так ярко проявившемся в тот злополучный день, – точно так же как Андрей вечно вспоминает вид почерневшего от копоти, безжизненного лица, с которого дождь нерешительно смывал грязь.

– А что сам Комар говорит по этому поводу?

Присутствующие уставились на него, открыв рты.

– Что-что?

– Что Комар говорит по поводу выдвинутых обвинений? Должен же он был хоть что-то сказать.

– Пастух заявил, что это не он.

– Это все?

Собеседники Андрея переглянулись.

– Это все?! – громко повторил Андрей.

Сначала Андрей решил, что перед ним огромная, взъерошенная птица, которая, нахохлившись, сидела на полу, но затем, когда тощие члены раскрылись, а из-под защиты руки вынырнула голова, прятавшаяся там, он подумал, что это скорее обезьяна. По крайней мере она отдаленно напоминала человека, который уже много дней провел в темнице, не понимая, за что его туда заточили, и с трудом мог собраться с мыслями, чтобы понять, что эти люди пришли сюда ради него. От пленника, подобно смраду, исходил запах страха. На щиколотке гремела цепь. Голову ему обрили, но на ней уже вырос пушок. Андрей, бросив на него взгляд, решил, что ему чуть больше двадцати лет. «Примерно такого же возраста, как Вацлав, – подумал он. – Сумасбродка-судьба защитила тебя от того, чтобы ты превратился в нечто подобное этому несчастному, сынок. Прежде всего она уберегла тебя от смерти в младенчестве».

– Комар, – начал глава правительства.

У заключенного задрожал подбородок.

– О, ваша милость, вашамилостьвашамилость… – забормотал он и сделал несколько суетливых движений. Идиотская улыбка появилась на его губах и тут же погасла, как только взгляд натолкнулся на судью.

– Комар, вот этот человек, – глава правительства указал на Андрея, – посланник императора.

– О его величество, о ваша милость, о его величество… – Суетливые движения стали резкими. Андрей смотрел в пол, не в силах выдержать взгляд заключенного.

– Он хочет знать, что ты видел, – пояснил судья.

Комар переводил взгляд с него на Андрея и обратно. Губы его зашевелились, но затем он отрицательно покачал головой.

– Нет, – глухо произнес он. – Нетнетнетнет!.. – Он так сильно мотнул головой, что позвонки хрустнули, а вокруг стала летать слюна. – Нетнетнетнет!..

– Довольно! – крикнул судья.

Комар вздрогнул и втянул голову в плечи.

– Комар, расскажи его превосходительству, императорскому посланнику, что ты видел.

– О его величество… – Комар поднял руки и протянул их Андрею, ладонями вверх. – О его величество…

Андрей резко повернулся и, бросив на судью грозный взгляд, прошипел:

– Довольно! Идемте. Давайте оставим бедолагу в покое.

Судья покачал головой.

– Комар, что ты видел?

Комар по-прежнему тянул руки к Андрею, и тот невольно отступил на несколько шагов. Заключенный следовал за ним, пока цепь на его щиколотке не натянулась. Голова Комара совершила вращательное движение.

– Комар, что ты видел?

– Н… нет. Н… нет. Нетнетнет!..

– Комар, что ты видел?

– Нет! Нет! Нет… – Голос Комара превратился в жалобный стон, как только он поднял его на октаву. Он скорчился на полу: колени высоко задраны, руки обхватили голову, плечи напряжены. – Нет, – простонал он. – Это не я! Это не я!

– Комар, что ты…

– ДЬЯВОЛА! – завопил Комар. Голова его дернулась вверх, взгляд вонзился в Андрея. От страха, которым был пропитан этот взгляд, у Андрея перехватило дыхание, а по телу побежали мурашки. – Я ВИДЕЛ ДЬЯВОЛА! – Пленник начал всхлипывать. – О его величество… О ваша милость… я видел дьявола, истинная правда, да поможет мне Господь, я его видел, это он ее убил, он вспорол ей живот, и кровь… о его величество, сколько крови… Это был дьявол, а не я, это не я, это дьявол сделал. Я ВИДЕЛ ЕГО, ЭТО БЫЛ ДЬЯВОЛ, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, И ОН СМЕЯЛСЯ И ПЛЯСАЛ!

– И вот так – каждый раз, – сказал судья, когда они снова стояли перед выходом из подземелья. Он махнул рукой, но по его лицу было видно, что он не так обеспокоен, как хочет казаться.

– Это сделал не Комар, – заметил Андрей.

– Прошу вас, – пробормотал Вилем, – хватит с нас уже этого.

– Произошло злодейство, – продолжал Андрей, – но вместо того чтобы разобраться во всем, вы пытаетесь все замять – из трусости и политической беспринципности. В результате ситуация только ухудшается. Я всегда считал досужим вымыслом рассказ о том, что зодчий сделал центральную башню над входом в ратушу такой кривой из чистой злости на лживость городского совета Брюна. Но теперь я начинаю склоняться к мысли, что был не прав. Вилем, мне нравилось иметь с вами дело, но если цена нашего партнерства состоит в том, что я должен принять участие в вашем малодушии, то я себе этого позволить не могу. Вы должны принять решение сами.

Андрей повернулся к собранию спиной и пошел прочь. Члены совета остались стоять у двери и молча смотрели ему вслед. Даже если они что-то и кричали ему, он ничего не слышал. Единственное, что он слышал, был болезненный стук его собственного сердца – и эхо другого, чужого, могучего стука, который, как ему показалось, он услышал, когда стоял в тюремной камере и несколько мгновений обдумывал, нужно ли сдаться и поспособствовать тому, чтобы невиновного заточили в темницу до конца его дней.

4

Агнесс проснулась от запаха свежеиспеченного хлеба. Она улыбнулась в полудреме: работа Киприана, вне всякого сомнения. Уже много лет он славится среди булочников Старого Места в Праге: доброжелательно улыбающийся, неуклюжий мужчина, появляющийся в пекарне и принимающийся выбирать свежий товар ранним утром, еще до того как просыпается осел, который должен везти на рынок корзины с хлебом. Пытаться запретить ему приходить так рано, да еще и прямо в пекарню, – дело зряшное: если уж Киприан Хлесль захотел куда-то войти, никто не сумеет ему воспрепятствовать, в том числе и силой оружия. Она была уверена в том, что он знает пекарское ремесло лучше кого бы то ни было во всем городе – даже лучше членов нынешнего городского совета или цехового мастера, – а ремесленники, в свою очередь, куда лучше знакомы с ним, нежели с упомянутыми официальными лицами. С тех пор между ними было заключено соглашение. Очень скоро они начали уважать его, особенно когда выяснилось, что этот удивительный покупатель уже в утренних сумерках наверняка знал о качестве сегодняшнего товара и мог распознать булку, испеченную из муки, в которую добавили песок, просто по текстуре ее поверхности. Когда Агнесс засомневалась, что ее муж, этот немногословный озорник, превратился в своего рода серого кардинала пражских пекарен, ее сомнения развеялись благодаря цеховому мастеру, однажды навестившему их и неприязненно поинтересовавшемуся, почему Киприан не выторгует себе соответствующую должность, если его имя давно стало притчей во языцех.

Вряд ли у Киприана был хоть малейший интерес к пекарскому делу, что, вообще-то, вызывало у Агнесс сожаление. Возможно, он стал бы лучшим наследником родительской пекарни в Вене, нежели его трудолюбивый, ворчливый, лишенный воображения братец. И все же… Она повернулась на другой бок и с наслаждением потянулась. На самом деле Киприан превратился в ангела-хранителя, шпиона собственного дядюшки и на данный момент единственную надежду тестя на то, что торговый дом «Вигант и Хлесль» (переименованный пять лет тому назад в «Вигант, Хлесль и Лангенфель») как-нибудь переживет последующие несколько лет. Времена изменились, причем не в лучшую сторону, и те, кто желал подражать крупным торговым домам наподобие «Вельзера», «Фуггера» или «Лойца» и оказывать поддержку правителям, в последние годы стали полными банкротами. В случае с братьями Лойц, финансировавшими кредиты дворянам с помощью займов у простых людей, банкротство фирмы привело к разорению тысяч невинных. Кто же считал, что сбережет деньги в сохранности, если будет их откладывать, выяснил, что порча монет, свойственная большинству княжеских домов, сократила их сбережения. И так вышло, что разница между монетчиками, получавшими указания от господ князей, и обычными фальшивомонетчиками значительным образом стерлась и заключалась лишь в том, что последние, в случае раскрытия их преступлений, находили смерть в чанах с кипящим маслом. Торговец, желающий расплатиться монетами, имеющими хождение в его стране, а также на рынках во Франции, Англии или Швеции, мог почитать за счастье, если его не забрасывали гнилыми помидорами.

Единственным, что оказалось менее подверженным экономическому спаду, была торговля продуктами питания. Обладание могучим аппетитом превратилось в своего рода рекламную вывеску, а обжорство – в настоящий цирковой номер. Там, где еще лет двадцать назад камзолы натягивались от толстых золотых цепей и спаянных серебряных пластин, сегодня чуть ли не лопались по швам от выпирающих животов. Некогда набитые пухом камзолы с заостренным концом у талии, служившие просто частью доспеха и повседневной одежды знати, стали необходимостью, если их обладатель желал и дальше помещаться в своем платье. А кто хотел есть, должен был и пить, чтобы пропихнуть проглоченное по пищеводу. Агнесс вспомнила, как она смеялась, когда из уст в уста передавали новость о том, что открылось общество против пьянства, но, к сожалению, его первый президент вскоре после этого упился до смерти. Ситуация виделась не такой забавной, когда приходили мысли о том, что судьба государства находится в подагрических руках вечно пьяных господ, которые проводят жизнь в кутежах и веселье.

Агнесс потрогала простыню на другой половине кровати. Обычно в те дни, когда Киприану хотелось, чтобы утро непременно началось со свежеиспеченного хлеба, он бесшумно выскальзывал из постели и из дому, делал покупки и снова возвращался под одеяло. Он ложился на бок, подпирал голову локтем, смотрел на нее и ждал, когда она откроет глаза. Иногда случалось, что Агнесс никак не хотела просыпаться. Тогда он будил ее лаской, и все заканчивалось тем, что им приходилось стряхивать с тела крошки раздавленных булочек и менять простыни. Она вспомнила то знаменательное утро, когда один из поставщиков Киприана решил особенно угодить ему и испробовал испечь сладость по старинному богемскому рецепту, наполнив булочку вареным сливовым муссом, известным как «повидло». Никто из них позже так и не смог вспомнить, что именно привело к катастрофе с повидлом, справиться с последствиями которой они сумели, лишь забаррикадировав двери в спальню и слизав липкую массу друг с друга… При этом воспоминании сердце ее учащенно забилось, а улыбка стала шире. Агнесс пошарила рукой по простыням, пытаясь нащупать Киприана, но, ощутив пустоту, от неожиданности широко раскрыла глаза. Киприана рядом с ней не было.

Агнесс выпрямилась. Прямо перед ней стояла корзинка со свежей выпечкой. Через окно в комнату косо падал нежный золотистый луч утреннего солнца. Агнесс, ничего не понимая, села в постели и огляделась. Киприан сидел на подоконнике и был полностью одет. С кровати она могла различить лишь его силуэт. Солнце освещало часть его лица, волосы до плеч, бороду. Ей пришлось прищуриться: он сел таким образом, что солнечный свет падал на нее. Неожиданно Агнесс почувствовала недомогание и резко натянула покрывало.

– Нет, – возразил он, – позволь мне любоваться тобой.

– Что случилось? Почему ты не идешь обратно в постель?

Она увидела, как в его глазах зажглись огоньки. Он улыбнулся, и свет солнечного утра разбился в тысячах его морщинок. Фигура его с годами стала еще коренастее, в бороде уже виднелись первые седые волоски. Что касается волос, которые он некогда носил длинными (позже Киприан как будто перестал воспринимать требование стричь волосы коротко как ущемление своей индивидуальности), то их пронизали первые седые пряди. Сейчас, когда свет падал с другой стороны, ей всего этого видно не было, она лишь заметила, что его улыбка, преломив тень, снова, несмотря на неблагоприятное освещение, придала ему вид двадцатилетнего сорвиголовы, о котором Агнесс всегда знала, что он – ее вторая половинка. Она смущенно улыбнулась ему в ответ.

– В Праге появился новый пекарь. – Киприан кивнул в сторону корзины с хлебом. – Он протестант. Приехал из Курпфальца.

Только теперь Агнесс заметила, что муж размахивает зажатой в кулак булочкой. Он еще не успел надкусить ее. Глаза ее уже достаточно привыкли к бьющему в них свету, чтобы заметить и другие детали. На Киприане были высокие сапоги, обычные, ничем не украшенные штаны до колена, а также кожаный жакет с низким воротником и длинными жесткими рукавами. Рядом лежала шляпа. За прошедшие годы он сильно изменился, стал менее бескомпромиссным, однако любовь к темным цветам осталась.

– Этот человек знает толк в своем деле, – продолжил Киприан. – Когда он здесь обоснуется, многие местные булочники растеряют клиентов.

– Его булочная расположена за городом? – поинтересовалась Агнесс. – Ты выглядишь так, будто в дорогу собрался.

– Я спросил его, почему он решил переехать именно в Прагу, а не в какой-нибудь другой уголок страны. Ведь и Курпфальц – город протестантов. Он ответил, что благодаря даренной кайзером Рудольфом привилегии, обеспечившей протестантским городам в Богемии, помимо всего прочего, еще и свободу вероисповедания, которую, кстати, признали в свое время и кайзер Маттиас, и Фердинанд, новый король Богемии, Богемия вскорости станет самой крупной протестантской державой на всей территории империи. Впрочем, лично я не верю, что представители власти в Богемии и правда считают, будто король Фердинанд станет придерживаться данных им обещаний, но императорские привилегии действительно дают им право свободного выбора короля. Согласившись считать Фердинанда своим королем, они оказали кайзеру Маттиасу одолжение, а следовательно, их оставят в покое и они смогут объединить силы и выработать единую стратегию. Бьюсь об заклад, что где-то уже готовят аннулирование признания Фердинанда королем. Они просто ждут подходящего момента.

Агнесс промолчала. Киприан переложил булочку в другую руку. Улыбка его стала еще шире.

– Ты такая красивая, – мягко произнес он, и Агнесс, заметившая, что покрывало снова сползло, быстро натянула его обратно и скорчила рожицу.

– Я ужасно толстая! – невольно вырвалось у нее, как обычно, когда Киприан восхищался ее внешностью.

Он отрицательно покачал головой. Разумеется, он прав: если бы для жены зажиточного компаньона и дочери живущего в Вене торговца категорически не запрещалось носить старые платья, она бы по-прежнему могла носить ту одежду, в которой красовалась, когда ей было двадцать лет. Две неблагополучные и три благополучно разрешившиеся беременности, так же как и прошедшие годы, конечно, оставили свой след. И хотя Агнесс прекрасно осознавала, что по-прежнему стройна, она видела, что тело ее уже не так упруго, как раньше, а полная грудь со временем весьма заметно обвисла. Когда Киприан, играя, щипал ее чуть ниже спины, где раньше он в лучшем случае мог ущипнуть лишь кожу, на нее иногда накатывало разочарование. Впрочем, ей казалось, что душа ее с дней юности постарела не более чем на пару лет, однако тело говорило, что она ошибается.

– Булочник считает, что через какой-нибудь год или два Богемия станет раем для протестантов и обратит в свою веру остальную часть империи. С его точки зрения, католическая вера – это позавчерашний день.

– А ты как считаешь?

Киприан подбросил булочку и ловко поймал ее.

– Я думаю, что надо бы отправить пару-тройку этих булочек моему братцу, чтобы он наконец-то понял, в чем состоит разница между просто булочником и Булочником с большой буквы.

Вопреки ее ожиданиям, он не откусил нарочито большой кусок булочки, а продолжал сидеть на подоконнике и молча смотреть на нее, и сердце ее снова учащенно забилось, однако на сей раз от неожиданного, беспричинного страха. Агнесс посмотрела мужу в глаза, затем снова окинула взглядом его одежду (она не слышала, как он одевался, ибо Киприан мог двигаться бесшумно, как рысь) и почувствовала, что у нее пропал аппетит, а вместе с ним и желание полакомиться свежей выпечкой.

– Объявился дядя Мельхиор, – утвердительно произнесла она.

– Дядя Мельхиор в Праге бывает чаще, чем в Вене, – возразил ее муж. – И каждый раз, приезжая сюда, он навещает нас. Разве ты забыла? – Он продолжал широко улыбаться.

– Ты прекрасно понял, что я имела в виду.

Киприан промолчал. Внезапно он положил булочку на подоконник, отвернулся и посмотрел в окно. Агнесс стала разглядывать его профиль. Улыбка исчезла с его лица, и она почувствовала, как у нее сжалось сердце и перехватило дыхание. В тот же миг Агнесс как будто снова стала двадцатилетней: в ней проснулась уверенность в том, что она навсегда потеряла Киприана, а жизнь ее, оказавшаяся сплошной ложью, прошла, не успев начаться. Она заглянула в холодную тень, снова упавшую на нее спустя столько лет, тень чудовищной книги, из-за которой за ее родителями и за мужчиной, которому она подарила свою любовь, начали безжалостную охоту. По ее коже побежали мурашки.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – сказал Киприан.

– Но ты чего-то боишься…

– Я много чего боюсь. Например, боюсь, что может пойти дождь, когда я буду на улице с непокрытой головой. Что мой брат поймет, что он ничего не стоит как булочник, и попросит меня взять на себя заботы о пекарне. Что ты однажды поймешь, что сыта мной по горло, и заведешь себе двадцатилетнего любовника, которому придется сильно попотеть, чтобы не отстать от тебя.

Комплимент не порадовал Агнесс.

– У вас было соглашение, – сухо произнесла она, – у тебя и кардинала. И ты его еще в тот раз выполнил более чем на сто процентов. Ты ему, смею напомнить, ничего не должен.

– Правильно.

– Но ты все равно бежишь к нему каждый раз, как только он свистнет.

Киприан смотрел на жену с улыбкой, ясно сказавшей ей: как бы он ни любил ее и свою семью, все равно в его сердце остается место, принадлежащее не ей и не детям, а Мельхиору Хлеслю. Агнесс охватила досада, но страх, медленно сжимающий ей горло, был сильнее.

– Ты считаешь, что речь идет о… о ней? – Неожиданно она поняла, что ей не хватает воздуха.

Киприан пожал плечами.

– Черт побери, Киприан, ну почему за все эти годы ты ни капельки не изменился? Ты так и остался устрицей, – упрекнула его Агнесс, – вечно прячешься, закрывая створки.

Он вновь промолчал. Она сердито сверкнула глазами. Солнце уже повернулось и теперь освещало Киприана сбоку, из-за чего лицо его казалось более худым, а морщины и многолетняя усталость сгладились. Теперь он выглядел почти так же, как в тот день, когда они стояли в вечерних сумерках на воротах Кэртнертор и говорили о том, как сбегут вместе далеко-далеко… Его новый старый образ просто потряс ее. После того дня ее мир рухнул, и до сих пор ей иногда тяжело было понять, почему они все тогда не погибли. Киприан снова улыбнулся. Агнесс прикусила губу и сдержала слезы.

– Через три дня из Вены вернутся Александра и оба мальчика, – сдавленно произнесла она.

Киприан встал и надел шляпу.

– Я только в Градчаны и назад, – сказал он. – Я успею вернуться к их приезду.

Он поцеловал ее в губы, и она поразилась, какие они у него холодные. Внезапно Агнесс охватила ненависть к этому человеку, к его спокойной уверенности, к убежденности в том, что именно он должен заботиться о ее безопасности, к его преданности дяде, который стал самым могущественным человеком во всем государстве и у которого, вообще-то, должно быть достаточно помощников для самых разных заданий и нет необходимости постоянно прибегать к помощи племянника. Она возненавидела его за то, что он делал всю грязную работу сам, вместо того чтобы перепоручить ее выполнение другим, ненавидела его за деловые качества, приведшие к тому, что дядя Мельхиор Хлесль в трудной ситуации обращался к нему, и ни к кому другому. Агнесс ненавидела его за то, что он, очевидно, куда лучше мог справиться со своим страхом, чем она.

Себя же она ненавидела за то, что не захотела ответить на его поцелуй.

5

Мельхиор Хлесль, епископ Вены, личный советник кайзера Маттиаса и вот уже год занимающий должность кардинала, стоял у заваленного документами стола. За его спиной возвышалась много раз использованная доска. В левой руке он держал какой-то документ и кусок мела, а в правой, между безымянным пальцем и мизинцем, – губку. Средний палец прижимал к ладони черствую, обгрызенную со всех сторон булочку, в то время как указательный и большой палец отламывали кусочки мела, зажатого в левой руке. Кардинал, не отрывая взгляда от документа, нацарапал пару строк на доске, обвел несколько слов в кружок, соединил линиями несколько кружков, убрал мел, откусил от булочки и уронил бумагу на сваленные в беспорядочную кучу свитки. Левая рука его тут же выудила очередной документ, но уже из другой кучи.

– Я теперь так далеко… – пробормотал он, не удостоив Киприана взглядом. Брови епископа взметнулись вверх: содержание документа вызвало его негодование. Мельхиор Хлесль снова закрыл рот и заскрежетал зубами от ярости.

– У меня все хорошо, дядя, – ухмыльнувшись, заявил Киприан.

– Кретины, – с горечью буркнул кардинал Мельхиор. Его рука снова пришла в движение, да такое бурное, что доска задрожала. – Пустоголовые! Да они, имея на руках карту, даже собственных задниц найти не в состоянии. Гм? Что ты сказал? Ах да… – Мел отодвинулся от доски, документ спланировал в общую кучу.

Киприан с любопытством наблюдал, как обгрызенная булочка неожиданно выскользнула из пальцев Мельхиора и скатилась в широкий рукав его одеяния, когда он поднял правую руку, чтобы в очередной раз откусить от булочки. Вместо этого зубы кардинала оторвали приличный кусок недавнего соседа булки. Мельхиор недоуменно поднял глаза, а мозг как раз довел до конца последнюю фразу: «Как дела?» – и сразу же приказал мышцам лица скроить выражение, свойственное человеку, только что сделавшему добрый укус от влажной губки, пропитавшейся мелом. Кардинал сердито сплюнул и тупо уставился на зажатую в руке губку. Булочка воспользовалась возникшим замешательством и выскользнула из рукава. Она оказалась такой черствой, что, ударившись о пол, отскочила от него.

– Вот, – произнес Киприан, протягивая дяде свежеиспеченную булочку, принесенную с собой из дома. – На тебя просто смотреть без слез нельзя.

Мельхиор подозрительно изучил угощение Киприана, будто предчувствуя очередное покушение на свое нёбо. Наконец, решившись, он откусил от булки. Затем еще раз внимательно осмотрел ее и перевел взгляд на Киприана.

– У того, кто это испек, есть будущее, – заявил он с полным ртом.

Киприан кивнул.

– Агнесс бы сказала, что на нашей семье лежит проклятие пекарей.

– Ты ей сообщил, что нам нужно совершить небольшое путешествие?

– Нет, – ответил Киприан. – Когда я выходил из дому, я еще не знал, что нам предстоит отправиться в небольшое путешествие.

Мельхиор сделал неопределенный жест рукой, показывая на одеяние Киприана.

– Почему же ты оделся так, как будто собрался в дорогу? Киприан вздохнул.

– Ну, признаться, у меня возникло некоторое предчувствие…

– Не продолжай. Я пошлю ей рассыльного. Александра и мальчики уже вернулись из Вены?

– Нет, мы ожидаем их через три дня.

На тощем лице Мельхиора задергалась мышца.

– Вот дерьмо! – воскликнул он.

Киприан, не обративший внимания на то, что сердце его внезапно замедлило свой ритм, лениво приблизился к дяде, отодвинул в сторону пачку документов и уселся на стол.

– Давай все по порядку, – потребовал он.

– Ты знаешь, что Андрей заезжал в Брюн?

Киприан пожал плечами.

– Разумеется. Если дело не пойдет, он дождется там кареты с детьми и вместе с ними вернется в Прагу.

Кардинал отрицательно покачал головой.

– Я посоветовал ему выезжать сразу же.

– Почему-то у меня такое ощущение, что ты рассказываешь не по порядку.

Мельхиор Хлесль порылся в карманах своего одеяния, затем пошарил на столе и, наконец, пристально посмотрел под ноги. Одинокий свиток лежал среди засохших крошек. Киприан соскользнул со стола, поднял свиток и протянул его дяде. Мельхиор помахал свитком в воздухе, не удостоив его даже взглядом.

– Один из деловых партнеров Андрея втянул его в процесс по делу об убийстве, – пояснил он Киприану и коротко пересказал события, случившиеся с Андреем в Брюне. Как бы много ни работал старый кардинал, память его никогда не подводила. Он также не забыл несколько раз упомянуть, что Андрей не советует слишком многого ожидать от сделок в Брюне в ближайшем будущем.

– Но зачем он отправил это послание тебе? Ему бы следовало отправить его мне или Агнесс.

– Далеко не все голуби из голубятни твоего торгового агента в Брюне попали туда из торгового дома «Вигант и Хлесль» в Праге, – ответил кардинал, и ему хватило совести показать некоторое смущение, вызванное данным фактом.

– Интересно, есть ли такие дела, в которые ты не сунул свой нос?

Мельхиор Хлесль предпочел промолчать.

– Ну хорошо, – сказал Киприан, согласившись с ним вопреки здравому смыслу. – В Брюне, похоже, ищут какого-то дурака, на которого можно показать пальцем, если в ближайшем будущем одна партия спросит, почему в тюрьму засадили невиновного, а другая партия тут же осведомится, почему узника до сих пор не укоротили на целую голову. И что в этом такого особенного?

– Посмотри на дату письма.

Киприан взял из рук дяди свиток и развернул его. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Прочитав, он отпустил конец свитка, и тот сам свернулся, но отдавать его дяде Киприан не спешил.

– Андрей – очень хитрый парень, – заметил Мельхиор. – Разумеется, он не мог знать о том, что голубь полетит прямехонько к моей голубятне. Значит, он учел, что, возможно, послание попадет в руки кого-нибудь другого. – Киприан вдохнул поглубже, чтобы возразить, но Мельхиор предостерегающе поднял руку. – Естественно, прежде всего это сообщение предназначалось тебе и Агнесс. Вы с ней, как и я, сразу бы поняли смысл письма. А вот человек чужой, скорее всего, просто спросил бы себя: неужели автор прожил двадцать пять лет на дне колодца, если не знает, какой сейчас год?

– «Брюн, весна 1592 года», – процитировал Киприан. – Я надеюсь, он имеет в виду вовсе не то, о чем я подумал.

– А я уверен, что именно это он и имеет в виду.

Киприан позволил себе пошевелиться. Он смял крошечный свиток в кулаке и резко провел рукой по волосам.

– Проклятие! – произнес он. – Никто из нас не забудет тот год до конца своих дней.

Мельхиор Хлесль ничего на это не ответил. Перед глазами Киприана всплыла картина давно минувших дней: вот он стоит перед дядей, в другом кабинете, в другом городе – в Вене. Та встреча состоялась двадцать пять лет назад, и Киприан тогда только что объяснил дядюшке, что обрел цель в жизни, а именно любовь к Агнесс Вигант, и потому хотел бы уйти со службы. «Хорошо, только выполни последнее задание», – сказал ему дядя Мельхиор. В результате для всех, кого Киприан любил и кто был ему дорог, открылись ворота в ад – в образе гигантской книги, страницы которой открывались сейчас перед его мысленным взором. Знай Киприан то, что знает сейчас, он бы уже давно перестал сомневаться в том, что библия дьявола действительно представляет собой работу злого духа. Ведь кому, как не дьяволу, ведать, какое зло затаилось в сердцах людей? А тогда они с дядей Мельхиором попытались предотвратить пробуждение чего-то, что говорило напрямую с темной частью каждого человека; и это «что-то» выглядело как слово Божье, но нашептывало голосом дьявола в уши всех тех, кто его искал: «Все, чего ты ни пожелаешь, дам тебе, если, пав, поклонишься мне…»

Киприан стиснул зубы и попытался укротить поднявшуюся в душе ярость, вслед за которой по пятам следовал страх. Сердце у него билось гулко и медленно. Кардинал с нарочитым равнодушием снова откусил от булочки и принялся жевать. В тишине комнаты звук, производимый его челюстями, показался оглушительно громким. Киприан прекрасно понимал, что взгляд кардинала, который никак нельзя было назвать безразличным, устремлен на него. И поскольку молчание дяди вынуждало его к этому, он с горечью выдавил из себя:

– Мы должны проверить, по-прежнему ли она в безопасности.

– Я послал Андрею сообщение с просьбой встретить нас в Браунау. Он туда поедет прямо из Брюна.

– Это дело касается и Агнесс тоже, а не только нас, мужчин.

– Ты хочешь взять Агнесс с собой? Через три дня вернутся твои дети. Неужели ты хочешь потратить три дня, ожидая их приезда, или хочешь, чтобы они вернулись в пустой дом, в котором их встретят одни только слуги, пожимающие плечами в ответ на вопрос, где их родители?

– Теперь я понял, чего мне не хватало последние двадцать лет.

– Ты серьезно? – Кардинал просиял, но улыбка не отразилась в его глазах. – Все же ты должен был четко понимать, что однажды будет разыграна и постлюдия…

– А как же дети? Если Андрей не будет их сопровождать…

– Андрей – это только один человек. Кроме него, детей наверняка сопровождает целая группа из самой Вены. К тому же, возможно, Андрей просто переел на ночь и вся проблема высосана из пальца.

– Ты меня успокоил.

– Твой торговый агент по моему совету нанял дополнительную охрану. Это надежные люди, они состоят у меня на довольствии, – тихо добавил Мельхиор Хлесль.

– Что мы станем делать, если ее не окажется на месте?

Кардинал так долго молчал, пережевывая булочку, что Киприану с большим трудом удалось сдержаться, пока он ожидал ответа. Страх, охвативший его, как только он увидел дату и понял, что, по мнению Андрея, библия дьявола снова проснулась, был, возможно, даже сильнее, чем страх, который он испытывал тогда. В то время он всегда был в движении, а борьба за Агнесс и ее любовь куда сильнее владела его сердцем, нежели старания Мельхиора спрятать библию дьявола подальше от мира. А теперь… теперь он чувствовал себя необъяснимо старым, и уставшим, и вынужденным противостоять сопернику, который был не человеком, но символом Зла, способным разбудить зло в любом, кто встретится ему на пути. Как можно выступать против дьявола, когда твои собственные дети находятся вне дома, в пути, когда их подстерегают всевозможные опасности, о которых и подумать страшно? А ведь тебе уже давно не двадцать лет и ты не тот переполненный благородным гневом молодой человек, охотно вступающий в схватку с целым миром!

Он знал: если уж библия дьявола проснулась, то она непременно начнет призывать к себе. Кто на этот раз станет жертвой ее соблазна и последует призывам темной стороны своей натуры? Содрогнувшись, он вспомнил доминиканского священника, который в тот раз выстрелил в Агнесс из арбалета – не потому что у него не было другого выхода, а просто так, чтобы забрать жизнь. Какие чудовища в человеческом обличье на этот раз откликнутся на зов Кодекса дьявола?

Неожиданно перед его мысленным взором встало лицо Агнесс. «Ты считаешь, что речь идет о ней?»

В ответ он лишь пожал плечами. Может, он уже тогда знал? Очевидно, Агнесс знала. Есть зов, который слышен многим, даже если отвечают на него совершенно другие люди.

В тот раз Киприан даже не догадывался о том, как он на самом деле уязвим. Сегодня же он прекрасно осознавал свою уязвимость: сердце его принадлежит многим людям, и утрату хотя бы одного из них он не перенесет. Он подумал о детях, о друзьях, о своей жене Агнесс…

– Библия дьявола по-прежнему там, – уверенно заявил кардинал Мельхиор, обладавший талантом следить за ходом мыслей собеседника. Ему было достаточно одного-единственного взгляда, брошенного на сжатые кулаки племянника, чтобы понять, что творится в его душе. – Не беспокойся.

Киприан ничего не ответил. Он не хуже своего дядюшки владел искусством говорить без слов. И какое бы отторжение не вызывала у него возникшая мысль, он все же додумал ее до конца: ему придется во второй раз вступить в схватку. Но не потому что он был убежден в том, что сумеет одержать верх над Злом, а потому что надежда на победу не погаснет, пока хоть один человек будет готов с ним сражаться.

6

Александра спрашивала себя, действительно ли она должна радоваться возвращению домой. Невысказанные ожидания были для нее как мельничный жернов на шее, и с каждым шагом, приближавшим ее к Праге, ей становилось все тяжелее. Она дергала за узкий воротник и жабо, пока ленты не развязались и все это не зашуршало, сползая вниз. Впрочем, после этого ей не стало легче. Она уже не могла отличить ожидания, исходившие от нее самой, от тех, которые исходили от других. Александре казалось, что она не в состоянии даже пошевелиться, что ее парализовало, зажало между всем этим дерганьем со всех сторон, мешающим ей решиться на что-то или хотя бы понять, чего она, собственно, хочет.

Девушка задумчиво смотрела на младших братьев, сморенных сном. Черты их лиц смягчились – мальчики были настоящим испытанием, когда бодрствовали, но в тех случаях, когда они вот как сейчас лежали, свернувшись клубочком, словно щенки, и мирно спали, ее любовь к ним вспыхивала с двойной силой. Она склонилась к братьям и осторожно убрала руку Андреаса, упавшую на лицо маленькому Мельхиору и мешавшую ему дышать. Двенадцатилетний Андреас пробормотал что-то во сне, а Мельхиор, который был младше его на три года, издал неожиданно по-взрослому прозвучавший храп. До того как мальчики уснули, они довели до апофеоза присущее им умение быть несносными. Они попеременно играли представление фокусника, свидетелями которого стали в Вене. Артист предложил зрителям пари и в течение короткого времени проглотил целый фунт сыра, тридцать яиц и большую буханку хлеба – последняя и сыграла роковую роль, – а маленький Мельхиор и Андреас к тому же подговорили его исполнить на подмостках собственную кончину, окруженную всевозможными неприятными обстоятельствами, и тем самым выставить все это на всеобщее восхищенное обозрение.

Снова откинувшись на подушки, она краем глаза заметила любезную улыбку священника Мейнгарда, сопровождавшего их с самого начала отъезда из Вены. Как и всегда, отец задействовал все свои связи. По дороге сюда маленькую группу, состоявшую из Александры, мальчиков и трех вооруженных слуг, сопровождал пражский капеллан; на обратном пути чудесным образом свои услуги предложил этот венский священник. Александра задавалась вопросом: как бы функционировал обмен духовенством между обоими главными городами государства, если бы семейство Хлесль не отправляло своих отпрысков время от времени в гости в Вену, к семейству Вигант. Возможно, сами не зная того, они путешествовали бы с сопроводительными бумагами, подписанными самим императором и Папой Римским?

Она холодно улыбнулась молодому капеллану в ответ; презрение, которое Александра испытывала к представителям обеих христианских конфессий, во время этого путешествия только укрепилось. Если человек был в состоянии хоть немного соображать, да к тому же еще и рос в семье, где даже в присутствии детей говорили открыто и не таясь, то он мог поступить не иначе, как с презрением отвернувшись от политических махинаций, в которых погрязли и католики, и протестанты. Конечно, она знала, что эти недостатки нельзя было безоговорочно относить ко всем представителям обеих церквей и что в каждом лагере есть порядочные мужчины и женщины, но ей они почему-то пока не попадались. Возможно, именно к ним и относился отец Мейнгард, но до сих пор он проявлял себя исключительно в том, что вел с ней напыщенные наставительные беседы, ничего более. Одно время ей казалось, что к числу настоящих церковников можно отнести кардинала Мельхиора, но ходившие в Праге сплетни обострили ее чувства к этому человеку (отец бы сказал – исказили), и доброжелательно улыбающийся мужчина, регулярно навещавший ее родителей, постепенно превратился в глазах Александры в маскирующегося могущественного политика оппозиции, искусно лавирующего между двумя религиями и так крепко держащего в кулаке императора, что последний вряд ли вообще принимал хоть какие-то самостоятельные решения.

Улыбка отца Мейнгарда погасла. Александра была права.

Ожидание… Все чего-то от нее ожидают. Мать ожидает, что их отношения останутся такими же доверительными, как раньше, и что Александра по-прежнему будет делиться с ней всеми своими мыслями и желаниями, будто она так и осталась маленькой девочкой. Но Александра ощущала себя молодой женщиной и при всей своей любви к матери не собиралась держать душу нараспашку, как это было прежде. Отец ожидает, что она наконец-то решит, какую цель в жизни избрать, чтобы помочь ей на начальном этапе. Но где это написано, что человеку к двадцати годам уже нужно знать, как должна пройти вся дальнейшая жизнь, и что следует непременно воспользоваться помощью отца, чтобы сделать первые шаги на этом пути?

Ее подруги в Праге ожидали, что она им во всех подробностях расскажет, что сейчас носят в Вене и какие там ходят слухи – слухи, которые обычно добираются до Праги лишь полгода спустя. Во время ее последнего визита уже стал модным лозунг «Священную нерешительность – под сукно!»: его выкрикивали с надлежащим пафосом, когда собеседник не мог собраться с мыслями или не желал подчиняться желаниям группы. Она даже использовала этот лозунг, пока не услышала знакомую фразу из уст кардинала Мельхиора и не выяснила, что именно он придумал ее, а в обращение пустил кайзер. После этого случая Александра отказалась от лозунга, поскольку ей было неприятно сознавать, что нечто, принадлежащее, по ее мнению, исключительно молодежи ее круга общения, на самом деле пришло туда извне, из столь нелюбимого ею круга правителей.

На этот раз она разочарует их всех. Мать – потому что приняла решение не рассказывать ей о том, что стало главной темой разговоров в Вене во время ее двухнедельного пребывания там. Отца – потому что на сегодняшний день она точно знала одно: она не хочет принимать никакую из возможностей, которые он в состоянии ей предложить. Подруг – потому что воспоминания о в стельку пьяном палаче в Вене и страстных мольбах приговоренного затмили все остальное.

Она посмотрела в окошко кареты. Колеса уже не так подпрыгивали на ухабах: дорога улучшилась. Они приближались к городу.

– Брюн, – объявил отец Мейнгард, но Александра никак не отреагировала на его замечание.

И был еще один человек, который кое-чего ожидал от нее. Вацлав фон Лангенфель, ее двоюродный брат. Он любил ее, поклонялся ей, это было видно всем и каждому. Но что же ей делать с этой его любовью? Она не знала, испытывает ли к нему те же чувства, а если и так, то будущего у них не было. Они выросли вместе. Александра вспомнила, что он всегда оказывался рядом и всегда терпеливо сносил все ее капризы. Она терпеть не могла ханжей, которые бросались выполнять желания девушек лишь потому, что они были слишком робки, или неуклюжи, или воспламенялись от любого взбалмошного суждения о рыцарстве, чтобы противиться им. Глубоко в душе она понимала, что все это нельзя отнести непосредственно к Вацлаву. Какая-то часть его всегда держала дистанцию и смотрела издалека с мягкой насмешкой на шаловливое поведение, которого она предпочитала придерживаться с ним, тем самым давая четко понять, что он тоже может быть другим. Ее колкость никогда не задевала Вацлава за живое, а потому она и не могла окончательно изгнать его непосредственный образ из своего сердца. Александра сомневалась, что он об этом догадывается. Но какими бы ни были его ожидания на ее счет, он в любом случае будет разочарован. Он и она? Немыслимо!

Карета остановилась. Девушка обменялась растерянным взглядом с отцом Мейнгардом. Священник вышел. Она услышала, как он вполголоса разговаривает с кучером. Раскрытую дверь загородил круп лошади. Она выглянула наружу и увидела лицо одного из тех седобородых мужчин, которых ее отец нанял в качестве охраны. Мужчина подмигнул ей, но она заметила, что он нервно теребит перевязь и проверяет, легко ли выходит мушкет из седельной кобуры.

– Что происходит? – спросила она его.

– Оставайтесь в карете, фройляйн. Оно надежнее, – ответил седобородый.

Александра сердито сверкнула глазами, но он уже отвернулся. Она искоса посмотрела на младших братьев. Андреас причмокивал и стонал во сне, но ни он, ни Мельхиор, похоже, не собирались просыпаться.

Отец Мейнгард протиснулся между верховым и каретой. У него был явно обеспокоенный вид.

– Дальше проехать нельзя. Во всяком случае, не сейчас. Придется немного подождать. Нас задержали, – заявил он. Нервозность священника можно было прочитать не только на его лице, но и в путаной речи. – Но долго мы здесь стоять не будем, – непонятно зачем сказал он и после короткой паузы добавил: – Надеюсь.

– Да что случилось-то?

– Плохи дела, – ответил священник. – Вам лучше Оставаться в карете.

– К черту! – прошипела Александра. Мальчики вздрогнули во сне. Александра поняла, что внезапный приступ гнева, скорее всего, служил прикрытием страху, неожиданно объявшему ее, как только она увидела безотчетные движения обеспокоенного охранника. – И вообще, где мы находимся?

– Прямо перед Брюном, – ответил отец Мейнгард, чье напряженное выражение лица вступало в противоречие с телом, просто-таки дрожавшим от охватившего его любопытства.

– И почему нам нельзя ехать дальше? – Александра попыталась расслышать, что происходит снаружи, но не услышала ничего такого, что нельзя было бы отнести к обычным звукам раннего утра. Вовсю заливались птицы; звенел колокол – уж точно самым обыденным образом. После нескольких ударов колокола ей неожиданно пришло в голову, что другие колокола к нему не присоединились, а этот единственный звучал как-то звонко и тонко, скорее не как церковный, а как сигнальный колокол на городских воротах. Может, где-то вспыхнул пожар? Но тогда она почувствовала бы запах дыма.

Александра хотела снова обратиться к отцу Мейнгарду, но тот куда-то исчез. Слуга, закрывавший карету крупом своей лошади, немного отодвинулся в сторону, чтобы дать возможность священнику проскользнуть к карете. К своему безграничному удивлению, девушка обнаружила, что дорога, докуда хватало глаз, была заполнена людьми в разноцветных одеждах. Вся эта толпа стояла в абсолютном молчании, повернувшись спиной к карете.

– Тысяча чертей, что здесь происходит?

Слуга окинул ее задумчивым взглядом. Лошадь его сделала еще один большой шаг назад, и Александра увидела вооруженных людей в доспехах, перегородивших дорогу. За их спинами и над головами толпы возвышалась громоздкая конструкция виселицы. Перекладина ее была пуста. В свете раннего утра, лениво дребезжа, разносился звук колокола.

– Казнь, фройляйн, – наконец ответил слуга.

Внезапно в окно кареты просунулось чье-то лицо. Александра отшатнулась. Мужчина стянул шляпу и вежливо поклонился. Она увидела длинные темные волосы, смеющиеся синие глаза и коротко остриженную бороду. Когда он снова выпрямился, глаза его расширились, а улыбка замерла на губах. «Э…» – сдавленно произнес он и покосился назад.

Слуга обнажил шпагу, но держал ее так, что оружия почти не было видно. Острие шпаги упиралось в ребра незнакомца.

– Простите, не мог бы почтенный господин сделать шаг назад? – прорычал слуга.

Взгляд мужчины в шляпе переместился на Александру.

– Не могли бы вы сказать ему, что я не виноват? – спросил он и напряженно улыбнулся.

– В чем не виноваты? – уточнила Александра.

– Ни в чем. По крайней мере, в большей части.

– Отойдите назад, господин! Незнакомец закатил глаза.

– Я считаю, что он вполне безобиден, – заявила Александра и обрадовалась, что фраза прозвучала дерзко и двусмысленно. Слуга неохотно убрал шпагу, и незнакомец облегченно выдохнул.

– Вот уж никогда бы не подумал, что сочту подобную характеристику своей персоны комплиментом, – заметил он.

Александра улыбнулась. Охранник неодобрительно покосился на нее, но она решила проигнорировать его немой упрек. Сквозь бой колокола теперь можно было расслышать слабый плач, будто где-то вдалеке плакал ребенок. Она нахмурилась.

– Не будете ли вы столь любезны и не подскажете ли мне, почему нам нельзя ехать дальше?

Незнакомец вздохнул. Ее поразило, какие невероятно синие у него глаза. Когда же он провел рукой по волосам, она заметила, что ногти у него очень ухожены, а на правом мизинце тускло поблескивает серебряное кольцо. Выдержав паузу мужчина пожал плечами и заявил:

– Ну, казнь эта не совсем обычная.

Жалобный плач стал громче, и по толпе покатился шепот напоминающий шелест листвы перед грозой.

– Видите ли, городской судья опасается, что добрые бюргеры города Брюна могут наброситься на заплечных дел мастера и освободить приговоренного. Как я слышал, городской палач и без того никак не решался взять на себя проведение казни. Пришлось посылать за палачом в самый Ольмюц.

– Вы так говорите, будто сами не местный.

Мужчина снова улыбнулся.

– А я и не местный. Меня здесь задержали, как и вас, – ответил он, – только на пару минут раньше.

Слуга поднял глаза. Александре показалось, что у этого стреляного воробья создалось иное впечатление, но она не стала над этим задумываться.

Рыдания раздавались уже довольно близко. В сердце Александры проник холод, и она, растерявшись, поняла, что плачет мужчина, вернее, рыдает во весь голос. Девушка прижала руку к горлу, но воротничок, который она хотела ослабить, уже лежал возле нее, на сиденье. Незнакомец по-прежнему не сводил с нее взгляда.

– Да, – тихо произнес он. – У бедолаги нет ни малейшего желания помирать сегодня.

– Да как вы можете так спокойно об этом говорить!

Он скривился.

– Мне очень жаль, но вам всего лишь показалось, – извинился он. – Просто эти крики действуют мне на нервы.

– Не желаете сесть в карету? – Слуга, услышав эти слова, бросил на Александру предупреждающий взгляд. Впрочем она и сама не понимала, почему предложила это незнакомцу. Щеки ее залились румянцем. – Ах нет, здесь же спят мои братья… Прошу прощения.

«Какая я неуклюжая», – с досадой подумала она и еще сильнее покраснела.

Незнакомец отвесил ей поклон.

– Не беспокойтесь. Я предпочитаю оставаться здесь, снаружи. Вы не будете возражать, если я ненадолго составлю вам компанию? У меня создалось впечатление, что вы этот шум тоже не можете воспринимать спокойно.

– Пожалуйста, – прошептала она. В ушах ее снова зазвучало невнятное бормотание пьяного палача и испуганные мольбы той, что была приговорена в Вене. Она была такой юной, а ее смерть – такой… бесчеловечной. Она звала свою мать. Стала ли последняя свидетельницей того, как ее ребенка убивают – убивают жестоко и неумело? Александра вздрогнула и усилием воли быстро вернула на место поднявшееся было содержимое желудка. – Пожалуйста.

– Что тут у вас?

Перед дверью кареты неожиданно появился задыхающийся отец Мейнгард. Глаза у него были широко открыты, а лицо раскраснелось. Увидев собеседника Александры, он растерялся, но быстро пришел в себя и торопливо заговорил:

– Это простой пастух, он же наполовину животное. В нынешнем году, весной, он убил юную девушку. Должно быть, он ее ужасно изувечил. Его колесуют.

Александра вздрогнула. Возникшее у нее в животе ощущение пустоты все расширялось и расширялось.

– Его нашли прямо возле трупа. В вине его никаких сомнений не возникает. Глава правительства земли, Альбрехт фон Седльницкий, отдал приказ о казни. – Отец Мейнгард бросил взгляд через плечо. – Да смилостивится Господь над его бедной душой… Вон, идут. – Он развернулся и, не сказав больше ни слова, снова куда-то убежал.

– Похоже, он не может дождаться, когда же начнут, – заметил собеседник Александры.

– А вы? Разве вы не хотите посмотреть на казнь?

Он покачал головой и слабо улыбнулся.

– Что вы увидели? – неожиданно спросил он.

Она уставилась на него, как кролик на удава.

– Что?… – выдавила Александра.

– Что вы увидели? – повторил свой вопрос незнакомец. – Вы смертельно побледнели, когда я сказал, что эти вопли нервируют вас не меньше меня.

– Я была в Вене… я стала очевидицей казни… Я совершенно не хотела туда идти, но…

– Любопытство взяло свое? Такое случается. – Улыбка его стала снисходительной.

Надрывный плач звучал уже совсем близко. В толпе перешептывались. Александра услышала, как рев поднялся на одну октаву и превратился в пронзительное «Нетнетнетнет… НЕ-Е-ЕТ!!!». Она услышала проклятия и перебранку помощников палача, пытавшихся затащить приговоренного пастуха, цеплявшегося за все подряд руками и ногами, на место казни. Гул в толпе нарастал.

– Почему судья считает, что жители Брюна могут напасть на палача? – Александра вовсе не хотела этого знать, но ей было куда приятнее слышать голос молодого мужчины, чем все эти вопли. В ее душе они переплетались с другими криками о помощи, и на мгновение она усомнилась в том, что свист и улюлюканье толпы звучат на самом деле, а не всплывают в ее памяти.

– Приговоренный – католик. Жертва была протестанткой. В отличие от того, что удалось выяснить сопровождающему вас священнику, я получил сведения о том, что вина приговоренного совершенно не доказана. По крайней мере, я так слышал, – Его улыбка вызвала у Александры недоумение, но она подумала, что он улыбается лишь для того, чтобы успокоит ее. – Большинство жителей города – католики. Это делает город Брюн островом в маркграфстве Моравия. Наверное, власти хотят доказать, что могут действовать решительно, даже если речь идет о приверженце их собственной веры.

– Иными словами, судья боится протестантского большинства, живущего за пределами его города, а глава правительства земли поддерживает позицию самых больших горлопанов, – сказала Александра, буквально выплюнув эту фразу. Громкий стук ее сердца заглушал стук, с которым в землю вбивали колышки, чтобы крепко привязать руки и ноги приговоренного. И снова среди этих звуков она четко различила бормотание толпы вокруг себя во время казни на лобном месте в Вене. Из-за какофонии в ее собственном мозгу у Александры закружилась голова. Она слышала ропот толпы, свидетельствующий, о том, что большая часть собравшихся обдумывает, не по причине ли непристойной предупредительности немногих католиков в Вене судят протестантку – за то, что она убила католического ребенка. Приговоренный в Брюне плакал навзрыд и блеял, так что с трудом можно было разобрать слова: «Это не я, это не я, это дьявол, это не я…»

– Не слушайте его, – произнес мужчина, по-прежнему стоявший возле кареты. Александра посмотрела ему в глаза. Он не отвел взгляда. Сердце ее бешено колотилось, ладони вспотели. В Вене она хотела выбежать из толпы, но люди стояли слишком плотно, и циничная судьба позаботилась о том, чтобы Александру придвинули поближе к месту казни. Шатающийся палач и почти невидимая, извивающаяся, молящая о пощаде фигура в яме оказались не далее чем в десяти шагах от нее. Александра пристально вглядывалась в спокойные синие глаза, в полускрытый свет, пляшущий в них, и ей казалось, что в его невозмутимости таилась такая глубина, которая при других обстоятельствах, возможно, вызвала бы у нее беспокойство.

– Это была детоубийца, – прошептала она. – Но никому не было никакого дела до того, что убийство она совершила непреднамеренно. Ребенок попытался пролезть у нее между ног в тот момент, когда она сняла с огня горшок с кипящей водой, и вода вылилась на малыша. Никому не было дела и до того, что должны были пережить родители ребенка, увидевшие, как дитя сварилось заживо. Одни желали ей смерти как наказания за ужасную смерть ребенка; другие считали, что одного-единственного сваренного заживо католического ребенка недостаточно. А священники… священники ссорились над открытой ямой… – Широко раскрытыми глазами Александра смотрела прямо в прошлое. Воспоминания были такими яркими, будто все случилось вчера, и одновременно у нее возникало ощущение, что она всю жизнь таскает их за собой, – настолько глубоко они врезались в ее память. – Там стояли два протестантских и один католический священник. Еще до того как палач приступил к казни, они налетели друг на друга и стали размахивать кулаками. Солдатам пришлось оттащить их, чтобы палач мог продолжать.

– К чему ее приговорили? – Голос незнакомца был мягок.

Александра его не слышала. Она снова почувствовала, как в ней поднимается ярость против служителей религии, дерущихся на месте казни, и тоска, оттого что толпа разделилась на два лагеря согласно религиозным убеждениям и принялась орать, свистеть и глумиться. «Вот куда ведут нас обе церкви, – неожиданно мелькнуло тогда в голове Александры. – Мы видим, как они наносят друг другу удары над могилой невинного, и только и ждем, как бы ввязаться в эту драку. Неужели на этом примере мы должны строить свою жизнь, дабы обрести вечное блаженство?»

От эшафота перед воротами Брюна до ее слуха доносилось монотонное пение священника. Через считанные мгновения казнь начнется… железные грани колеса упадут на растянутый между двумя колодами сустав… Интересно, нанесет ли палач первый удар, удар милосердия, по шее приговорённого? Но нет, в данном случае необходимо продемонстрировать твердость, это ведь политическая казнь, точно такая же, как и та казнь в Вене, во время которой детоубийце было отказано в удушении…

– Она была моложе меня, – Александра не заметила, что произнесла это вслух. У ее собеседника задергалась бровь.

Толпа впереди вздохнула. Затем воцарилась давящая тишина ответственного момента, когда палач устанавливает свое орудие убийства: меч, колесо, шнур, который будет натянут до отказа, после чего последует тяжелый шорох и нечеловеческий визг, пронзающий тишину. Обыкновенно за первым ударом почтеннейшая публика разражалась бурными аплодисментами, но здесь было тихо, как на кладбище.

Палач там, в Вене, был пьян до такой степени, что чуть не упал, когда поднял орудие казни. Детоубийц хоронили заживо, и орудием казни служила обычная лопата. Она со скрежетом вонзилась в перемешанную с гравием кучу земли у ямы. Первый ком земли полетел в сторону, второй упал на лицо осужденной, тут же начавшей кашлять, плеваться и извиваться в смертельном ужасе. А здесь, перед воротами Брюна, колесо раздробило вторую голень идиота, который кричал, как маленький ребенок. Александре почудилось, что синие глаза ее собеседника одновременно притягивают и отталкивают ее.

Во время третьего броска венский палач потерял равновесие, лопата скользнула по куче земли и полетела вниз, в яму, а за ней последовал и палач. Должно быть, лопата поранила приговоренную, поскольку та закричала от боли. Помощники палача помогли своему начальнику выбраться наружу, тот пытался отогнать их прочь яростными ударами, но кулаки его лишь разрезали воздух. Он снова начал засыпать яму – раскачивающийся, потеющий, шатающийся, озлобленный ангел смерти, заливший в себя бочку дешевого вина и уже не способный забросать тело преступницы землей, которая кучей лежала в его ногах. Наверняка ему хотелось последними бросками, быстрыми и мощными, лишить ее сознания и позаботиться о том, чтобы она задохнулась поскорее. Земля летала вокруг ямы, осужденная хрипела, давилась, пыталась глотнуть воздуха и приподнималась в своей могиле, так что Александре с ее места казалось, будто какая-то сумасшедшая бьется в собственной могиле. Именно в тот момент она почувствовала, как сумасшествие охватывает и ее. Это было безумие страха смерти, это были подергивания постепенно задыхающегося от грязи и гравия тела…

Бум! Неужели несчастный идиот перед воротами может испытывать еще большую боль?

Бум! Лопата снова скользнула по гравию, вонзилась в тело приговоренной, и та закричала.

Бум! Александра ударила кулаком о верхний край окна кареты, не почувствовав никакой боли, и лишь какой-то частью сознания уловила, как тонкие пальцы накрыли ее кулак и удержали на месте.

Неожиданно рев впереди затих. В ушах у Александры звенело. Перед глазами застыла сцена лобного места в Вене: поднятая лопата, летящая по воздуху земля, выгнутое тело в могиле. Она моргнула и почувствовала, как содержимое желудка снова поднялось к горлу. Лицо у нее было мокрым от слез.

– Все кончено, – прошептал незнакомец. Синие глаза его не мигали.

– Да, – прошептала Александра в ответ, но в течение одного долгого мгновения ей казалось, что юна находится в свободном полете. И она подумала: «Это только начало». Мысль испарилась, едва появившись.

Жители Брюна не стали нападать на палача. Он направил последний, удар на голову приговоренного и проломил ему затылок. Сейчас изуродованное тело вплетут в колесо, но он уже ничего не почувствует. Еще одна жизнь достигла мучительного конца, и не имеет значения, что совершил – или не совершил – этот слабоумный, ибо его лишили жизни, потому что обе христианские конфессии забыли о том, для чего Иисус Христос принял смерть.

– Через пару минут мы сможем двинуться дальше, – услышала она голос кучера.

Александра перевела взгляд на сжатые в кулак пальцы и увидела, что их все еще накрывает ладонь незнакомого мужчины, стоявшего возле кареты. Он ослабил хватку и осторожно разжал тонкие пальцы девушки, сведенные судорогой; затем кончиком пальца медленно и будто случайно провел по ее ладони и немного выше. Ей показалось, что за его пальцем идет след из огня и льда, как хвост кометы. Александра вцепилась в край окна. Она чувствовала, что у нее дрожит вся рука до самого плеча.

– Мне пора, – заявил он, – был рад знакомству, фройляйн…

– Хлесль, – глухо произнесла она. – Александра Хлесль.

– Мы непременно снова встретимся, и скоро, – продолжил он. – Разыщите меня, когда приедете в Прагу. Я Генрих фон Валленштейн-Добрович, но друзья зовут меня Геник.

7

Если бы раньше кто-то сказал Филиппо Каффарелли, что в Риме – в жарком, часто уже в марте душном Риме! – есть места, где так холодно, что невольно поджимаешь пальцы на ногах, не давая им окоченеть, то он, само собой разумеется, ни за что бы не поверил этому. Но тогда он еще ничего не знал о церкви Санта-Мария-ин-Пальмис, расположенной на перекрестке Аппиевой дороги и Виа Адреатина. Какой бы маленькой и старой ни была церковь, казалось, у нее достаточно сил, чтобы сопротивляться солнцу и задерживать прохладу в своих стенах. Возможно, в церковь просто постоянно тянуло могильным холодом из длинных катакомб, находящихся в непосредственной близости от церкви. Филиппо содрогнулся и поднял плечи повыше: могилой веяло даже внутри исповедальни, где ожидали его прихода.

Он сделал шаг назад от порога церкви, обратно – наружу, к солнцу, будто бы мог забрать с собой частичку его тепла. У него не было никакого желания входить в свою церковь садиться в вертикально стоящий гроб – именно так он воспринимал помещение исповедальни – и беспомощно наблюдать, как этот гроб потихоньку наполняется самыми ужасными грехами. Уже через пару минут ему начинало казаться, что еще немного – и он задохнется, погребенный под грузом исключительно человеческой злобы.

После многих лет, проведенных в самом сердце Ватикана и в непосредственной близости к Папе, вечно сомневающийся отец Филиппо приобрел уверенность лишь в одном: спасение нельзя получить у великолепных мантий, милостиво протянутых для поцелуя перстней епископов и сверкающих золотом богатств Церкви. И поскольку библия дьявола, которая должна была послужить пробным камнем его веры, исчезла, он попытался найти другой выход своим сомнениям. Он позволил себе погрузиться в заблуждение о том, что вера должна быть крепче в среде простых людей, чем у прелатов Церкви, в результате долгой службы превратившихся в циников, или у Папы, беспокоящегося лишь о благополучии своего семейства и об осуществлении грандиозных планов – строительства. Если бы он мог спросить совета у Виттории, возможно, она и помогла бы ему излечиться от подобного заблуждения.

Его снова пробил озноб. Снова повеяло могильным холодом, но на этот раз идущим из глубин его души. Почти год назад Виттория подхватила какую-то лихорадку и умерла, а он ничего не мог сделать, кроме как криком, подобно безумцу, изливать в ее мертвое лицо свое горе, пока кардинал Сципионе, которому теперь придется подыскивать себе кого-то другого, кто бы облегчил запасы аптекаря на фунт крысиного яда, а мир – на одну живую кардинальскую душу, не приказал оттащить его от тела сестры.

Ему даже не дали попрощаться с сестрой: когда он добрался до дворца Сципионе, она уже умерла. После того как первая боль утихла, Филиппо почувствовал себя в лодке без якоря, медленно плывущей по реке жизни и не способной достичь спасительного берега, ибо в руках его оставалось так мало силы, что они не могли держать руль.

Когда Филиппо наконец удалось восстановить душевное равновесие, он попросил, чтобы его перевели на общественную службу. Папа Павел, оскорбленный открытым неповиновением служителя Церкви, которому он чуть было не даровал статус родственника, позаботился о том, чтобы отец Филиппо действительно оказался среди простых людей – в районе Трастевере, расположенном к западу от излучины Тибра и с давних времен населенном изгоями общества.

Филиппо задавался вопросом, заметил ли хоть кто-нибудь горькую иронию в том, что перевод в римский квартал, где находились самые древние христианские церкви и где Петр, спасаясь от солдат Нерона, повстречал Иисуса и, пристыженный, повернул обратно, для современного служителя Церкви означал наказание, причем достаточно суровое? Когда Филиппо впервые очутился в теперь уже своей церкви, он затолкал подальше лежащий на поверхности вопрос о том, каким образом ему удалось навлечь на себя подобное наказание.

Он стоял у входа в совершенно темный зал, отбрасывая длинную тень на неровный каменный пол и пытаясь не задрожать под ледяным дуновением, идущим из глубин его души. Когда его глаза привыкли к темноте, он понял, что новая родина представляла собой древнюю однонефную церковь, на стенах которой капли воды воевали за господство с остатками фресок, пустое помещение с полностью теряющимся в темноте алтарем. Он опустил глаза и понял, что имел в виду camerlengo,[13] когда, прощаясь с Филиппо, сказал ему: «Санта-Мария-ин-Пальмис? Завидую тебе, сын мой, ты ступишь в следы ног Господа». И camerlengo подавил язвительную усмешку.

В полу церкви, возле входа, была вмонтирована керамическая плита с отпечатками ног. Говорили, будто их оставил сам Иисус Филиппо, который в течение нескольких дней, прошедших от увольнения из Ватикана до получения назначения, узнал о своей новой общине больше, чем camerlengo мог узнать за всю свою жизнь, выяснил, что это всего лишь копия, а оригинальную плиту перенесли в церковь Сан-Себастьяно-фуори-лемура,[14] находившуюся в двух шагах отсюда и несколько лет назад полностью перестроенную. Таким образом, Филиппо вступил в два отпечатка ног такой грубой работы, что каждому дураку было ясно: это подделка, и даже если бы оригинал был в сто раз хуже копии (а хуже он не был), в этом не было бы никаких сомнений. Разумеется, никакого душевного трепета Филиппо испытывать не мог.

Возможно, – так он думал первые несколько дней – то, что его отослали именно сюда, а не куда-то еще, было знаком судьбы; В народе его церковь называли еще «церковью квовадис», поскольку бегущий из города Петр, повстречав Господа – якобы как раз в том месте, где сейчас находится церковь Филиппо, S спросил его: «Domine, quo vadis?»[15] А Иисус будто бы ответил – как подозревал Филиппо, навевающим тоску тоном: «Я иду в Рим, чтобы меня там опять распяли!» Domine, quo vadis? Господин, куда ты идешь? Куда ты идешь, Филиппо Каффарелли?…

Он опустил взгляд и понял, что уже переступил порог, очутившись прямо во вмятинах, предположительно оставленных самим Господом. В отличие от Петра, повернувшего назад после встречи с Иисусом, чтобы выполнить свое предназначение, у Филиппо по-прежнему не было никакой цели. Было ли место, на котором стояла церковь, святым или нет, – в любом случае просветления он так и не дождался. Он вошел в церковь, посмотрел на согбенные фигуры обремененных грехами прихожан – смиренных, желающих исповедаться – и опустился на скамью в исповедальне.

Что касается веры простых людей, то Филиппо вынужден был признать: прегрешения, просачивавшиеся во время исповеди через решетчатое окошко в его крохотную, ледяную и неудобную келью, были точно такими же, как и у высших чинов папской курии, только овечки Филиппо выглядели при этом менее элегантными. Избитые супруги (в случае с прелатами – избитые шлюхи), разумеется не получавшие в качестве компенсации никаких драгоценностей; мешочек с монетами, срезанный с пояса соседа, которому после этого события больше не на что было купить еды, чтобы накормить семью (в случае с епископами – добро соседней епархии, незаконно присвоенное вследствие подделки документов); изнасилование, содомия и развращение детей. У Филиппо уже не единожды возникала насущная потребность выбежать из исповедальни и освободить желудок от его содержимого, желательно прямо в фальшивые отпечатки ног Господа, а затем возопить: «Господи, обрати взор свой с небес и увидь: вот она, квинтэссенция христианства, то, чему ты позволил быть! А теперь попробуй пройти по этой блевотине, как Ты прошел по озеру Галилейскому!»

Естественно, Филиппо не делал этого, разве что только в сердце своем.

Внезапно до его слуха донесся шепот, и он вздрогнул от. неожиданности: «ConfiteorDeo omnipotenti, beatae Mariae semper wrgini, beato Michaeli archangelo, beato Joanni Baptistae, Sanctis Apostolis Petro et Paulo, omnibus Sanctis…»

«Исповедуюсь Богу всемогущему, святой Деве Марии, святому архангелу Михаилу, святому Иоанну Крестителю, святым апостолам Петру и Павлу и всем святым…»

Филиппо так четко услышал паузу, что его охватило беспокойство.

«…et tibi Pater».

«…и тебе, Отче».

– Говори, сын мой, – прошептал Филиппо.

– Я принимал участие в краже, – произнес человек перед окошком исповедальни.

– Господь говорит: «Не кради».

– Господь также говорит: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего своего».[16]

Филиппо молчал целую секунду.

– И как я должен это понимать? – спросил он наконец.

– Отче, могу ли я продолжать исповедоваться в грехах?

– Продолжай, – ответил Филиппо, и собственный голос показался ему хриплым карканьем. Вопреки всем правилам он попытался разглядеть лицо через решетку, но все, что ему удалось увидеть, это тусклый блеск двух глаз на темном пятне лица. Голос не был ни молодым, ни старым; у него был акцент, показавшийся Филиппо знакомым, но он никак не мог определить его. Латынь исповедующегося была безупречна и лучше той, которая вылетала изо рта человека, облаченного в пурпурную мантию и пурпурную же шапочку.

– Ко мне пришел человек и спросил, не могу ли я помочь ему совершить кражу. Человек этот убедил меня в том, что деяние, задуманное им, праведное.

– Твой долг – склонить этого человека к исповеди и изменению к лучшему.

Исповедующийся тихо рассмеялся.

– В самом деле, – не скрывая иронии, произнес он. – Это последнее, что я сделаю.

– Нельзя собственное сердце…

– Выслушайте меня, отец Филиппо, – перебил его человек, сидящий по ту сторону решетки. От его голоса Филиппо стало еще холоднее. – Повторять не стану. Не знаю, буду ли я наказан за то, что делаю, но в любом случае я клятвопреступник. Однако есть куда больший долг, нежели клятва, которую человек дал по поводу чего-то, ибо это оказалось таким сомнительным, что Бог приложил усилия к тому, чтобы дать всему миру десять заповедей. Почти двадцать лет тому назад некий епископ из Вены убедил меня в том, что библию дьявола необходимо забрать из тайного архива Ватикана. Он говорил, что в противном случае рано или поздно на ее след опять может напасть какой-нибудь несчастный, – и тогда никто не сможет поручиться, что снова найдется человек, который осмелится вступить в борьбу с заветом Сатаны. После долгих раздумий я все же решился помочь епископу выкрасть Кодекс дьявола. Он его куда-то увез. Не знаю, что из этого вышло, но, похоже, он сдержал слово и запрятал Кодекс, иначе мы бы сейчас жили, подчиняясь дьяволу, а не под дланью Господа. Хотя, если трезво посмотреть на мир…

В голосе явственно слышалась резкость, свойственная военным. Может, это солдат? Но не обычный рядовой, скорее офицер…

– …впрочем, если бы я и согласился на власть дьявола, то лишь потому, что она была бы эффективна. Будь мы сторонниками слова дьявольского, не было бы никаких отступлений от веры, никакой ереси – осталось бы только его слово, и ничего больше.

– Как звали того венского епископа?

– У вас ведь есть доступ к документам Ватикана. Проверьте по ним, кто из венских епископов был в Риме с момента избрания Папы Иннокентия и до его смерти.

– Но у меня больше нет доступа…

– А знаете ли вы, почему я вам все это рассказал, отец Филиппо Каффарелли из Рима, которому достаточно просто попросить своего брата, могущественного кардинала Сципионе, дабы получить доступ к документам Ватикана?

– Скажите мне, – прошептал Филиппо, чувствуя, что у него пересохло во рту.

– Потому что я дал клятву – без барабанного боя, без развевающихся знамен, даже не положил руку на Библию – только лишь в своем сердце: защищать свою плоть и кровь. И эта клятва для меня куда важнее, чем та, которую я дал Церкви, пообещав не допустить, чтобы представителю духовенства нанесли вред или чтобы он сам себе этот вред нанес. Эту клятву я нарушаю сейчас, предупреждая вас: оставьте моего сына в покое, отец Филиппо, или я сверну вам шею, как курице. Если вы желаете отправиться на поиски библии дьявола – отправляйтесь. На корабле дураков всегда найдется место для еще одного пассажира, к тому же теперь вы знаете все, что должны знать, чтобы отправиться в путь. Но оставьте в покое моего сына.

Филиппо сидел как громом пораженный. Он слышал, как скрипнула деревянная скамья, когда посетитель поднялся, слышал звук его торопливых шагов. Чтобы подняться, Филиппо пришлось отдать осознанный приказ своим членам. Вывалившись из исповедальни, он ворвался в помещение церкви. Когда он снова собрался с силами, то понял, что обе старые женщины, стоявшие на коленях у алтаря, поглядывают на него из-под платков. Он решил не обращать на них внимания и пулей вылетел из храма. Солнце ослепило его. На Аппиевой дороге, как всегда, бурлила жизнь, катящаяся мимо его темной пещеры. Перед ним поднималась арка Аппиевых ворот, а с другой стороны виднелись все уменьшающиеся домишки, которые постепенно сменялись садами и полями. Именно в ту сторону быстрым шагом удалялся мужчина исполинского роста, одетый в темный плащ с капюшоном. Филиппо подобрал полы сутаны и побежал за ним.

– Полковник Зегессер! – прокричал он.

Мужчина не обернулся. Догнав великана, Филиппо схватил его за руку и развернул к себе лицом.

– Полковник Зегессер… – тяжело дыша, начал он.

У мужчины была жиденькая бородка, не скрывавшая заячьей губы.

– Гм-м-м? – произнес он. – Ш-ш-шо с-с-сакое, щ-щ-щег' фос-сьми?

Филиппо отпустил его и отошел на шаг. Мужчина рывком поправил плащ, покрутил пальцем у виска и удалился. Филиппо остался стоять у обочины, беспомощно оглядываясь по сторонам. Распахнутые двери церкви Санта-Мария-ин-Пальмис, казалось, притягивали его взгляд и одновременно скользили к нему. Он растерянно уставился на них.

– Да что б меня, – прошептал он и так быстро побежал назад, что едва не запутался в развевающихся полах сутаны. Шмыгнув в церковь, Филиппо споткнулся об отпечатки ног Иисуса Христа и врезался в стену. Перед алтарем он увидел стоявшую на коленях согбенную фигуру. Он подскочил к ней и попытался заглянуть в лицо. Старуха испуганно отшатнулась.

– Твоя подруга, – выдавил из себя Филиппо, указывая на пустое место рядом с ней, – которая была здесь. Куда она ушла?

Старуха не произнесла ни звука. Испуганно вытаращив глаза, она лишь пожала плечами. Филиппо отстал от нее и, спотыкаясь, побрел прочь. Ему не нужен был ответ от нее, чтобы понять: она никогда раньше не видела ту, другую женщину, и не знала, кто она, и не имела ни малейшего представления о том, куда та могла пойти. Филиппо же, напротив, прекрасно знал, кем на самом деле была старая ведьма: полковником Зегессером! Однако это был не тот человек, которого он шантажировал, угрожая передать его папашу в руки инквизиции, а его отец собственной персоной. Старый предводитель швейцарских гвардейцев. Казалось, он ничего не забыл из того, что знал раньше, и Филиппо был абсолютно уверен, что он сможет привести свою угрозу в исполнение. Искать его было бессмысленно. Он обвел Филиппо вокруг пальца и затерялся в толпе, пока Филиппо, как идиот, преследовал другого человека. Кроме того, он и так уже сказал все, что собирался сказать по доброй воле.

Филиппо тяжело опустился на скамью перед исповедальней. Ослабевшие колени дрожали. Епископ из Вены. Филиппе не нуждался в одолжениях брата, чтобы догадаться, кого полковник имел в виду. Вот уже более двадцати лет в Вене есть лишь один епископ, достаточно авторитетный для того, чтобы иметь свои дела в Ватикане, и достаточно решительный, чтобы провернуть нечто вроде кражи тайного артефакта из архива. За это время Папа успел уже пожаловать ему шапочку кардинала – совершенно не характерный для него поступок, ибо епископ не состоял с ним ни в каких родственных связях. Domine, quo vadis? Что он там недавно думал о тупике, каким виделось ему это место?

Он поднял глаза, почувствовав, что на него упала чья-то тень. Перед ним стояла старуха и робко показывала на скамью перед исповедальней.

– Confiteopotenti.… – начала она.

Не проронив ни слова, Филиппо встал и прошествовал мимо нее к выходу из церкви.

8

Пернштейн вырастал из окружающих его лесов подобно кулаку, который кто-то пропихнул из-под земли на белый свет, пригрозив небесам, земле и вообще всему миру. Стены его были высокими и отталкивающими. Во все направления таращились крытые балконы-эркеры; ход по внутренней стороне стены шел вокруг половины главного жилого здания, прикрытый от внешнего мира деревянной крышей. Центральная башня стояла особняком и связывалась с главным зданием лишь деревянным мостом. Не имело никакого значения, что стена замка, тесно прижавшаяся к строениям, стоявшая почти на самом верху холма, на котором расположился замок, была скорее низкой. Казалось, что замок насмехается над тобой: стену еще можно было преодолеть, но взобраться по отвесной скале, с которой слилась нижняя часть замка, сумел бы только настоящий титан.

Кто-то, возможно старый Вратислав фон Пернштейн, попытался обновить штукатурку, но во многих местах она уже снова отвалилась. Красно-коричневый кирпич просвечивал сквозь нее, как старые раны, которые уже никогда не удастся залечить. Было видно, что огромное строение, достигавшее в длину не меньше сорока человеческих ростов и половину того в ширину, должно быть, некогда внушало почтение и страх. Если кто-либо входил через ворота во двор, узкий и мрачный, как дно колодца, ему сразу становилось ясно, что вся чудовищность сооружения была направлена на защиту от внешнего нападения. Подобные строения сопротивляются миру и не позволяют проникнуть за свои стены, и то, что за ними делается, исходит из черного сердца и глубокой холодной почвы.

Генрих фон Валленштейн-Добрович, очутившись в тени внутреннего двора замка, невольно поежился и втянул голову в плечи. Затем он задрал голову и стал осматривать уже дышащее туманом вечернее небо, а также стены, эркеры и выступы крыши, образующие причудливую раму. И хотя снег уже полностью растаял, зимний холод еще не ушел отсюда. Генрих не был здесь несколько месяцев, да и вообще, за четыре года, прошедшие с тех пор, как он приехал сюда впервые, посещал это место периодически. Если бы все зависело от него, он вполне мог бы еще реже приезжать сюда. Мрачное строение отталкивало его своим холодным дыханием, исходившим из угла, иди из темноты лестничной клетки, или из сгустившихся теней у стены. Казалось, замок кричал, что он может сделать все, что ему заблагорассудится, но Генрих знал: лично он больше никогда не будет принадлежать этому месту.

Он больше никогда не будет обладать Дианой.

Впрочем, он слишком хорошо понимал, что это он принадлежит ей – и душой, и телом.

Он не был уверен в том, в какой момент это началось – в тот час, когда они встретились в приемной во дворце Лобковича и она согласилась принять его дружбу? Это была лесть по отношению к вышестоящей женщине и одновременно – дерзкая попытка очаровать ее. Он тогда и представить себе не мог, что ему это удастся. Или потом, когда она попросила его еще раз оседлать ее? Или еще позже, когда она заставила его использовать инструменты, лежавшие в жаровне? Она тогда прижалась к его спине, оставаясь в чем мать родила, и, взяв в одну руку его мужское достоинство, другой стала ласкать себя. Она заглядывала ему через плечо, пока он, сначала нерешительно, а затем с все возрастающим возбуждением подчинялся ее напору. Были ли это заглушённые кляпом крики, сопровождавшиеся тяжелым дыханием у него над ухом, или опытная рука, расплескавшая его семя по дергающемуся; истязаемому телу шлюхи? Или осознание того, что она сумела заглянуть ему в душу, увидеть там желание унизить, причинить боль, стать хозяином жизни и смерти, и ее молчаливое признание, что они оба в этом отношении сделаны из одного теста?

С тех пор она ни разу не позволила ему прикоснуться к ней. В Праге она старалась держаться от него подальше. Во дворец Лобковичей Генрих получал приглашение только в том случае, когда нужно было ответить, на письмо от нее, используя при этом ее почтовых голубей. Казалось, она окончательно заперлась в Пернштейне, а ее супруг, Зденек фон Лобкович, так же окончательно обосновался в Вене. Один раз Генрих видел их обоих издали. Он никак не мог связать воедино облаченную в дорогую одежду женщину, сверкающую в лучах солнца от многочисленных украшений, почти на голову превосходившую мужа, и Диану, которая удовлетворяла его в полутьме спальни, пока он до смерти истязал шлюху.

В Пернштейне, во время тех редких случаев, когда она призывала его к себе, ее лицо было тщательно накрашено. Во время их первой встречи в замке он крепко обнял ее и прижал к стене, залез к ней под юбку и попробовал возбудить ее. Взгляд ее зеленых, как у рыси, глаз заставил его окаменеть, а затем и откупить. Ему нужно было изнасиловать эту сучку, говорил себе сбитый с толку Генрих, когда после нескольких дней одиночества он получил приказ уехать из Пернштейна. Он твердо решил, что в следующий раз непременно склонит ее к близости, применив парочку ударов кулаком в качестве довеска и награды за ее предыдущую холодность. Однако же, когда он несколько месяцев спустя снова был призван в Пернштейн, ситуация повторилась. Он так сильно хотел ее, что иногда по нескольку раз за ночь удовлетворял себя сам, зная, что от спальни Дианы его отделяет лишь пустынный, темный, опутанный паутиной коридор, но так и не осмелился докучать ей.

Разумеется, обо всем этом ей было прекрасно известно. Разумеется, она с ним просто играла. Генрих ненавидел ее. Он ненавидел ее, когда пытался как можно медленнее идти по лабиринту коридоров и лестничных пролетов, составлявших внутренности Пернштейна, и при этом каждый раз понимал, что чуть было не пустился бежать. Он ненавидел эту женщину, когда представлял, каково было бы снова оседлать ее, почувствовать прохладу ее кожи и жар лона, ощутить, как она царапает, щиплет и душит его, услышать ее хриплый голос, шепчущий ему в ухо: «Возьми меня еще раз!» Генриху пришлось замедлить шаг, потому что он вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он так возбудился, что гульфик стал натирать ему кожу и причинять боль.

Он любил ее.

Он принадлежал ей.

А она принадлежала Книге.

Он распахнул дверь в ее часовню. Она называла это помещение своей часовней. Это могла быть даже часовня замка, когда Вильгельм фон Пернштейн еще купался в деньгах, а его сын Вратислав в запале тратил эти деньги направо и налево. Теперь же это был просто пустой подвал. Книга лежала на огромном аналое. Как всегда, она стояла рядом и созерцала ее. Когда Генрих вошел, он, в свою очередь, стал созерцать Диану. Сияние исходящее от ее белых одежд, ослепляло его, хотя в комнате царил полумрак.

– Она мне не поддается, – произнесла она.

Это уже превратилось в своего рода ритуал, и он знал, что нужно сказать.

– Дайте себе время, – произнес он.

Она лишь слегка обернулась на его голос. Он увидел ее выбеленную щеку и задержал дыхание.

– Книге уже несколько сотен лет. И если правда, что дьявол сам ее написал…

Он скорее почувствовал ее язвительную усмешку, чем увидел. Он знал: она в это верит. Сам же Генрих не знал, во что должен верить. Он чувствовал, как его тело начало дрожать, отзываясь на едва уловимую вибрацию, а в ушах зазвенело, как только он приблизился к замку. Впрочем, вибрацию он ощущал, даже находясь в Праге. Он больше не был уверен, всегда ли ощущал ее или только с того момента, когда его посвятили в существование библии дьявола. Вибрация походила на обвал, каждый раз обнажавший самую потаенную пещеру его души и позволявший заглянуть в нее. Иногда то, что он там видел, ему нравилось. Иногда его это возбуждало. Иногда ему приходилось бороться с собой, чтобы не ринуться в ближайший угол и не опорожнить желудок, пока кишки не перестанут выталкивать содержимое наружу. Затем он начинал чувствовать у себя на языке вкус всей той крови, которая была на его руках, и ему казалось, что он слышит, как хрипит Торо, выброшенный им из окна. Он улавливал шум, когда подходил к черному монаху, которого не сумел убить ни один выстрел из арбалета, когда вырывал из раны одну из стрел и вонзал несчастному в горло и, наконец, когда под заглушённые кляпом рыдания дешевой шлюхи вынул из жаровни красный от жара фаллос и… А затем он обыкновенно слышал вопль Равальяка там, внизу, на Гревской площади, в то время как мадам де Гиз прерывисто выдыхала: «Ну-же-ну-же-ну-же!..» Сдержать рвотные позывы было трудно. Он ненавидел библию дьявола за то, что она позволяла ему заглянуть себе в душу.

– Я ожидала вас раньше, – заметила Диана.

– Ее карету задержали под Брюном. Я использовал эту возможность, чтобы посмотреть на нее вблизи.

– И что?

– Она хорошенькая, – невольно вырвалось у него.

Она полностью повернулась к нему. За ее плечами он рассмотрел огромные изображения и тесно выписанные колонки знаков, но затем ее тело закрыло ему обзор. Губы на белом лице разошлись, и между ними показался язык.

– В вашем вкусе?

– Не знаю. – Он сам поразился скупости своего ответа и тому, что ему было неловко обсуждать с ней свою встречу с Александрой Хлесль.

– Постарайтесь разобраться в себе. Возможно, она – подарок. Мой подарок вам.

Он покачал головой. Когда женщина скользнула к нему, у него перехватило дух. Она пристально посмотрела ему в глаза, и он почувствовал прохладную руку на своей щеке. Внезапно она приблизила к нему свое лицо. Ее язык пробежал по его губам. Но едва он успел приоткрыть рот, как она отстранилась. Он хотел схватить ее, однако гладкая ткань ее платья выскользнула у него из рук.

– И что произошло в Брюне? – спросила она.

– Какой-то бедный ублюдок заплатил за то, что убил девушку. Идиот, – добавил он. – Несчастный даже не понимал» что это сделал он.

– Какое удачное стечение обстоятельств.

Генрих стиснул зубы.

– Да, – согласился он, – Александра сама заговорила на эту тему, как только я объяснил ей, что казнь политически обоснована. Она и в Вене видела казнь, только там знаки были расставлены с точностью до наоборот.

– В наше время происходит слишком много казней, – заметила Диана и скроила сочувствующую мину. – И Церковь практически всегда оказывается запятнана – как протестантская, так и католическая.

Генрих ничего не ответил. Он чувствовал, что она смотрит на него, и это было одновременно и неприятно, и возбуждающе. Он беспокойно передернул плечами.

– Я использовала все средства, чтобы расшифровать код библии дьявола. И ничего не добилась…

Воистину все средства, подумал Генрих. Троих из этих средств сожрали свиньи, вместе с их смехотворными одеяниями алхимиков. Убивать трех стариков оказалось скучным занятием. Он надеялся, что Диана отдастся ему, когда станет применять к ним инструменты, которые долгие годы когда-то использовались столяром для совершенно невинных надобностей. Впрочем, она только приказала ему перерезать им глотки и отнести трупы в свинарник.

– Вы действительно считаете, что кардиналу Хлеслю известно больше, чем вам? – спросил Генрих.

– Больше? Он никогда не пользовался своим знанием, опасаясь, что Книга окажется сильнее его.

– Но я думал, вы хотите вынудить его помочь вам, для чего мы и должны получить власть над дочерью его племянника. Как только доберемся до нее. В данное время она беспрепятственно катит в карете в Прагу.

– Вы меня разочаровываете, Геник.

Он недоуменно уставился на нее.

– Но я не понимаю…

– Вы понимаете куда меньше, чем думаете.

Генрих пожал плечами.

– Из того, что вы мне рассказали, я заключил, что мы привезем девушку сюда и таким образом вынудим старого кардинала открыть нам свои познания о библии дьявола. – И хотя дальнейшее неожиданно показалось ему дурновкусием, он совершенно сознательно добавил: – А если он вдруг заупрямится мы пошлем ему ее локоны, пальцы, уши…

– Вы, очевидно, еще не поняли, с кем мы должны это сделать, Геник.

– С кардиналом, который является еще и министром кайзера Маттиаса, и с его племянником, торгашом. И что с того? Ваш супруг стоит куда выше этого старого попа, а Киприан Хлесль и вовсе никто.

– Именно Мельхиора Хлесля, – медленно произнесла она, – следует благодарить за то, что кайзер Рудольф отрекся от престола и что нашего нового императора теперь зовут Маттиасом. Властелин всей империи у него в кулаке. А эрцгерцог Фердинанд так его боится, что изливает на него ненависть, вместо того чтобы предложить ему свои услуги. Мельхиор Хлесль – это серый кардинал государства, а возможно, и следующий Папа – после того, кто сменит нынешнего.

Генрих смотрел в пол. Он чувствовал себя подпаском, не заметившим, что стадо куда-то ушло. А Диана с невозмутимым видом продолжала:

– Что же касается Киприана Хлесля, то если бы вы с ним встретились в темном переулке, я бы, пожалуй, поставила на него.

Он подскочил от негодования. Она тонко улыбалась, сомкнув ладони у живота, как стыдливая девственница. В нем вспыхнула ярость, да так быстро, что он не успел сделать каменное лицо. Она слегка приподняла брови.

– Прекратите скалить зубы, вы становитесь похожим на животное!

Я принесу вам его голову, а затем помочусь в его пустые глазницы! – прорычал Генрих. Голос его дрожал от злобы – и от ревности. Когда он это понял, ярость заполыхала в нем пуще прежнего.

– В этом нет никакой необходимости, – заметила она, – как нет необходимости расчленять Александру Хлесль. Во всяком случае, не для того, чтобы надавить на кардинала Хлесля. Александра станет одной из нас.

– Что?!

– Когда придет время, я попрошу вас покорить сердце Александры Хлесль. Вы позаботитесь о том, чтобы она постепенно начала есть у вас из рук.

– И как же мне это устроить?

Улыбка ее была легче перышка.

– Я вас умоляю! Вам всенепременно что-нибудь придет в голову. Вашему лицу могут позавидовать ангелы. Что же касается остального, то у каждого свои недостатки. Вы прекрасно разбираетесь в том, как тронуть женщину. Трахните ее. В этом вы разбираетесь еще лучше.

– Но для этого она сначала должна подпустить меня поближе, разве нет? – Генрих вспомнил узкое лицо девушки в карете, почти скрытое в волнах роскошных темных волос. Она казалась ранимой и нежной, пока он не заметил упрямые, едва заметные морщинки в уголках губ и не догадался о тех ее качествах, о которых Александра Хлесль и сама, пожалуй, не догадывалась. – Может, я не в ее вкусе?

Женщина тихонько вздохнула.

– Вы, очевидно, не осознаете тот факт, что обладаете бесспорным даром. – Она снова сделала шаг к нему и резко, причинив ему такую боль, что он невольно вздрогнул, схватила его за промежность. Неожиданно ее рот оказался так близко к его рту, что, когда она заговорила, ее губы коснулись его губ. – Ты постоянно излучаешь приглашение потрахаться, – прошептала она и пошевелила рукой. Он застонал. По его чреслам пронеслись одновременно боль и похоть. – Некоторые предпочитают называть это шармом, другие – животным магнетизмом, но я-то знаю, что это на самом деле, ибо мне ведомо, что обитает в твоем маленьком черном сердце, дружочек мой Геник: страстное желание в очередной раз заполучить свежий кусок мяса. Ты источаешь его подобно запаху, и он заразен подобно болезни.

Она отступила на шаг, и он со стоном выпрямился, глядя на нее остекленевшим взглядом. Кровь в его члене сильно пульсировала, отчего казалось, что внутренности вот-вот завяжутся узлом.

– Мне известно также и то, что остается скрытым от других, – продолжала она. – Этот кусок мяса вы предпочитаете поедать сырым, прямо с кровью.

Генрих попытался говорить непринужденно, хоть и был потрясен:

– После того как вы столь много обо мне рассказали, возможно, вы с такой же радостью поведаете мне, что происходит в вашей голове? Вообще-то, я уже совершенно не понимаю, что к чему.

Она снова повернулась к нему спиной, подошла к аналою и провела рукой по страницам Кодекса. У Генриха возникло ощущение, что она касается струн невидимой арфы – неожиданно ему почудились низкие звуки, заставившие задрожать самый воздух в помещении.

– Веди меня, – прошептала она. Генрих понял, что обращается она вовсе не к нему. С ним такое случалось уже несколько раз: неожиданно для нее начинала существовать одна лишь только Книга. Вот и сейчас весь окружающий мир словно исчез, а ее белая фигура, казалось, утратила материальность, став какой-то прозрачной. Как будто она готова была унестись в высшие сферы, из которых, согласно легендам, появилась эта Книга. – Веди меня – чтобы я могла повести всю страну. Приказывай мне – чтобы я могла приказывать всей стране. Отдайся мне – чтобы я могла положить всю страну к твоим ногам.

Генрих отвел взгляд, чувствуя, как его диафрагма вибрирует от этих неслышных низких звуков, наполнявших комнату. Он бы ничуть не удивился, если бы штукатурка отстала от стен, но то, что он – и, без сомнения, она – чувствовал, не оказывало на каменную кладку никакого воздействия. Неожиданно Диана оторвала руку от страницы и опустила голову, и ощущение того что он стоит почти в центре огромного барабана, ослабло.

– Кайзер Рудольф был слишком слаб, – заметила она. – Цель у него была верная, но путь к ней неверный, и он не был избранным. Он думал, что владеет библией дьявола, но на самом деле в руках у него был лишь прах. Он осознал, что могущество государства ни от католицизма, ни от протестантизма, ни от христианства вообще больше зависеть не может, поскольку последнее настолько ослабло, что последователи его сражаются друг с другом. Бог слишком далеко, а Иисус Христос повернулся к миру спиной и плачет из-за того, что смерть его была напрасной. По мнению кайзера Рудольфа, единственным выходом может служить только наука. Убеждения его оказались неправильными.

Диана повернулась и посмотрела на него. Это был один из тех редких случаев, когда она казалась ему утомленной и по-человечески понятной. Ни одного раза после изнуряющей любовной игры тогда, в ее будуаре во дворце Лобковичей, она не выглядела такой уставшей, как сейчас. Лишь однажды он видел ее в подобном состоянии – тогда она более суток без перерыва трудилась над Кодексом и, потерпев неудачу, рухнула на него.

– Кайзер Маттиас тоже понял, что ни католическая, ни протестантская вера не являются истинным путем. Однако выход; который он нашел, заключается в том, чтобы ничего не предпринимать и просто наслаждаться жизнью, пока это возможно. Но наслаждаться ему осталось недолго. Он болен. Сколько ему еще осталось? Два года? Три? И кто займёт место кайзера после его смерти?

– Эрцгерцог Фердинанд, – не отдавая себе отчета, вымолвил Генрих. И снова показался себе маленьким мальчиком, вынужденным повторять Катехизис слово в слово вслед за взрослыми.

– Глупый, узколобый, упрямый католик Фердинанд Австрийский, который даже в туалет не сходит, не спросив сперва позволения у своего дяди Максимилиана? – сквозь зубы процедила Диана. Взгляд ее расплылся, и у Генриха возникло ощущение, будто он пронзил стены замка. – Фердинанд будет лишь способствовать дальнейшему застою, – продолжила она, – а распри между католиками и протестантами будут пожирать эту землю подобно гнойным язвам. Наука не является истинным путем, хотя Рудольф и осознал, что необходим третий путь – между Папой и протестантами. Людям нужно во что-то верить. А в науку верить нельзя. Вместе с тем Бог отвернулся от нас, а учение Христа превратилось в извращенное вероисповедание жадных до могущества стариков. Я верну людям веру, веру в единственную силу, могущественную и заинтересованную в человечестве с самого начала его существования. Именно эта сила всегда старалась перетянуть человека на свою сторону.

Она снова положила руку на раскрытые страницы Книги, на этот раз безо всяких последствий.

– Он пытался передать нам знание, снова и снова. Он потерпел неудачу из-за предрассудков и глупости людей. Я позабочусь о том, чтобы на сей раз его старания увенчались успехом.

Неожиданно черты ее лица осветила улыбка. Однако она не отразилась в ее усталых глазах. Это показалось Генриху жутким.

– Известна ли вам легенда о царе, который будет править тысячу лет, друг мой Геник? – тихо спросила Диана.

Генрих пожал плечами.

– «И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, – шептала она, – и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует. Очи у него, как пламень огненный, и на голове Его много диадем. Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Него Самого, Он был облечен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: «Слово Божие».[17]

Она снова улыбнулась. У Генриха зашевелились волосы на затылке, когда он увидел, как на мгновение из ее глаз ушли непоколебимость и усталость и они чуть было не увлажнились. Генрих нервно сглотнул, ибо ему показалось, что на мгновение он успел увидеть в ней женщину, спрятавшуюся глубоко внутри, за раскрашенной в белый цвет оболочкой и надменной душой, которая однажды предстанет перед ним и перед всем светом: женщину, отчаянно пытавшуюся верить – в себя и свое предназначение. Это существо было настолько чуждо ему, что он испугался. В следующее мгновение мысль о побеге стала такой же нестерпимой, как когда-то в приемной во дворце Лобковичей, и он даже отступил на шаг. Но тут в лице женщины произошла незначительная перемена и она снова стала той, которую он знал, чье настоящее имя редко произносил, ибо оно никогда не всплывало в его памяти, когда он думал о ней. Для него она была Дианой, прекраснейшей женщиной в мире, его партнершей, его любовницей в течение одного вечера – восторженного, ужасного, все выявляющего. Она была его богиней, которую он иногда ненавидел, но которую желал больше, чем кого-либо в этом мире.

– Моя мать была суровой католичкой, – произнесла она. – И когда другие дети слушали сказки о принцессе Либуше и принце Пшемысле, она читала нам вслух Библию. В Откровении говорится, что во время последней битвы восстанет Царь царей и выиграет великую битву. А затем он передаст трон тому, кто осмелится чинить суд, и тот будет править тысячу лет.

– Царь на тысячу лет, который очистит дорогу для пришествия Христа, – кивнув, произнес Генрих.

– Этим царем на тысячу лет буду я, – заметила Диана так спокойно, что это прозвучало убедительнее, чем если бы она отчеканила, или прокричала эти слова, или положила бы руки на раскаленный лемех в качестве доказательства. – Но я не стану передавать страну Христу. У Христа был шанс – в течение целой тысячи шестисот лет, – но он этим шансом не воспользовался. Я передам страну тому, кто обладает истинной властью. – Она перевернула несколько страниц гигантской книги. От страниц исходил запах гнили, и запах этот заполнил носоглотку Генриха. Она сделала знак, и он невольно приблизился. На раскрытых страницах, на весь разворот, помещалась картинка: слева поднимал свои шпили окруженный могучими крепостными стенами город. Справа же помещалось изображение…

Генрих перекрестился. Она рассмеялась и погладила рогатую, с когтистыми лапами фигуру. Лицо ее светилось улыбкой. То была улыбка человека, уверенного в своей победе.

– Вы хотите создать условия для новой войны, – наконец сказал Генрих, с трудом выталкивая слова из пересохшего рта.

– Я их создала уже давно, – возразила она и сделала пренебрежительный жест. – Не думаете же вы, что весь этот год я только и делала, что ломала голову над библией дьявола. Она мне нужна, это верно. Но она мне понадобится лишь тогда, когда вся империя запылает. И я воспользуюсь ею для того, чтобы поднять страну из пепла. До той поры у меня есть время. А чтобы зажечь пожар во всей империи, не нужно ничего другого, кроме огромного количества жестокосердных, пустоголовых людишек, ненавидящих всех, кто смеет иметь иную точку зрения. Я позаботилась о том, чтобы на всех ключевых постах империи находились подобные создания. Вся власть сосредоточена в руках рейхсканцлера, но власть над рейхсканцлером находится в руках женщины, которая шепчет ему на ухо в постели.

У Генриха начался нервный тик, но он ничего не мог с этим поделать. Ее рот скривился в легкой усмешке.

– Новые королевские наместники, граф Мартиниц и Вильгельм Славата, – ограниченные, пламенные католические Дурьи головы, ничего не видящие дальше собственного носа, Ни во что не ставящие своего короля Фердинанда. На стороне противников – граф фон Турн, предводитель дворянства Богемии, не способный правильно говорить на богемском наречии, фантазер и болтун, влюбленный в звук собственного голоса, фанатично преданный протестантизму. Единственный талант, которым он обладает, это то, что он может увлечь своими честолюбивыми замыслами даже самые недоверчивые души. И это – самые яркие представители обеих сторон. Неужели вы думаете, что подобное собрание некомпетентности произошло в результате абсолютной случайности? Грядет война. Для всех, кого она коснется, она станет последней битвой из книги Откровения. Но именно я буду тем царем, который поднимется из пепла этого царства.

– Повелителем миллионов мертвецов.

– Не верится мне, друг мой, что вашими устами могут говорить угрызения совести. – Она усмехнулась. – Лучше скажите: о чем это вы?

– Если вы разожжете религиозную войну между христианскими конфессиями – а из ваших слов ничего иного вывести невозможно, – то по окончании войны не останется никого, кто бы верил во что-то. Власть и сила дьявола исходят от Бога, а Бог после этой войны будет мертв, как и все те, кто в него верит.

– Вот почему я обо всем позаботилась заранее.

– Дети, – медленно произнес Генрих, у которого возникло ощущение, что перед его глазами неожиданно заструился свет. Он задержал дыхание. Он снова, к сожалению, недооценил ее.

– Дети. – Она согласно кивнула. – Дети придворных, дети богатых торговцев, дети дворян, дети из семейств епископов и кардиналов. Александра Хлесль – это только начало. Когда нам удастся добиться над ней власти, мы сумеем добиться того же и над остальными. Кардинал Хлесль – единственный, кто до сих пор мог стоять у меня на пути и бороться против возвращения библии дьявола. Однажды он уже сделал это. Александра – дочь его любимого племянника. Он никогда не позволит, чтобы с ней случилось что-то дурное; ему и в голову не придет, что она уже давно одна из нас, и вынужден будет подчиниться мне.

В Генрихе снова шевельнулось неприятное чувство, когда она упомянула Александру. Он отмахнулся от него, но оно тут же вернулось.

– Откуда вам это известно? – спросил он. – Вы провели здесь целых четыре года, но все эти колдовские ритуалы не помогли вам продвинуться ни на шаг. Откуда у вас вдруг взялись сведения о кардинале Хлесле и его семье? Когда вы отправили меня прочь, чтобы пустить по следу дочери, вам уже все было известно.

Одно короткое мгновение она колебалась, а затем решилась:

– Идите за мной.

Она провела его по лабиринту града к раскачивающемуся деревянному мосту, соединявшему центральную башню с главным зданием. Внутри центральной башни оказалось просторнее, чем в жилом доме обычного горожанина. Она подошла к какой-то двери и распахнула ее. Оказавшееся за дверью помещение было совершенно пустым, если не считать одинокой кровати, выцветших гобеленов на стенах и камина, в котором горел огонь. Несмотря на холод, исходящий от стен, в помещении было жарко и душно. В одной из узких оконных ниш сидел человек. Когда они вошли, он обернулся. У Генриха от неожиданности глаза на лоб полезли. Незнакомец оказался стройной красивой девушкой, одетой в платье, должно быть бывшее модным четыре сотни лет тому назад. Ее вид вкупе с архаичной обстановкой комнаты на какое-то мгновение заставил его потерять ощущение времени.

Девушка захлопала в ладоши и рассмеялась. Она возбужденно показывала в окно.

Белая фигура, стоявшая рядом с Генрихом, подошла к девушке и склонилась над ней.

– Да, правда, – услышал ее голос Генрих. – Там, во дворе замка, проезжают рыцари – Ланселот, Гавейн, Эрик…[18] Ты Должна потерпеть: вскоре сюда приедут король Артур и королева Гиневра. Ты просто должна немного потерпеть.

Девушка обняла Диану и возбужденно захихикала. По ее подбородку стекала слюна. Стоявший в растерянности Генрих увидел, что Диана осторожно вытерла ей лицо. Девушка опять села на подоконник, заняв свой наблюдательный пост. Затем она повернула к нему лицо и снова улыбнулась, и никто бы не сказал, что с ней что-то не так. Он позволил Диане увести себя. Она заперла за ними дверь.

– Идиотка, – пояснила она. – Говорят, жила в лесу, пока на нее не наткнулись охотники и не привезли ее в монастырь сестер-премонстранток в предместьях Брюна. Оттуда ее забрала жительница Брюна и приняла как родную дочь.

– Она просто красавица, – заметил Генрих.

– Мозг ее совершенно пуст. В нем я нашла только две вещи: истории о короле Артуре – не знаю, кто их туда поместил, – и убежденность в том, что я – ангел.

– На что она вам сдалась?

– Женщина, называющая себя ее матерью, очень хотела бы забрать девушку обратно. Это юное существо – зовут ее Изольда – находится здесь не совсем по своей воле. Правда, несчастная этого не замечает и считает, что «ангел» пригласил ее, чтобы она могла познакомиться с рыцарями Круглого стола.

– Так, значит, все дело в той женщине, которая приняла ее как свое дитя?

– Я не уверена, что старая корова рассказала мне всю правду. Но благодаря девушке она полностью в моей власти. Однако как только Мельхиор Хлесль признает мою власть, мне не будет нужна ни она, ни девчонка. – Улыбка ее была ледяной. – Вы смогли бы убедительно сыграть Тристана для нашей Изольды? Ее не так уж трудно будет обмануть. Когда я больше не буду нуждаться в ней, она – ваша. Жаровня, клещи, ножи, пилы – все, что вам может понадобиться, вы найдете где-нибудь в замке.

– Возможно, ей захочется пройти путь до ворот рая в сопровождении своего «ангела»? – Генрих решил, что стоит попробовать. Он был поражен, когда она неожиданно прижалась к нему, а ее губы захватили его рот и поцеловали его. Задыхаясь от переполнившей его страсти, он ответил на поцелуй, одной рукой схватил ее за ягодицу, а другой – за грудь. Она резко отодвинулась от него.

– Кто знает, – ответила она. Он тупо уставился на размазавшуюся по ее лицу помаду; создавалось впечатление, что она только что напилась крови. – Кто знает, мой милый Тристан. Но до тех пор вам предстоит выполнить еще очень много работы.

9

У Андрея мороз прошел по коже. С того места, на котором он стоял, с середины низкого холма, казалось, будто не прошло никакого времени, будто те двадцать лет, минувшие с тех пор, как он был в Подлажице в последний раз, и еще двадцать лет до того, когда он побывал здесь впервые, превратились в ничто. Он снова был маленьким мальчиком, ставшим свидетелем страшного убийства сумасшедшим десяти женщин с детьми. Но он одновременно был и молодым человеком, проникшим в мрачное царство, в котором гнилостное дыхание дьявола окутывало людей, превращая их в ходячие, пораженные проказой трупы. В первый раз он один сумел сбежать отсюда, во второй его сопровождал человек, ставший ему ближе, чем родной брат: Киприан.

Подлажице был последним местом на земле, куда Андрей хотел попасть. Здесь он видел, как отец исчез в полуразрушенном монастыре после того, как вошел туда летящей походкой человека, намеревающегося украсть нечто ценное. Здесь он видел, как беззащитные люди падали под ударами топора, и среди этих людей, скорее всего, была и его мать. Он больше никогда не видел их – ни живыми, ни мертвыми. За прошедшие годы Андрею пришлось расстаться со многими людьми – начиная от покровителей, например Джованни Ското, просто бросившего его и прихватившего жалкую одежонку, и заканчивая любовью всей своей жизни, чья смерть лежит на совести маленького черного монаха, на которого он в результате даже не смог рассердиться. Можно было бы предположить, что он свыкся с этим. И все же одно расставание Андрей так и не сумел принять по-настоящему – расставание шестилетнего ребенка со своими родителями, – и оно по-прежнему оставалось кровоточащей раной в его сердце.

Андрей повел лошадь вниз по склону. Подлажице был деревней-призраком. Когда-нибудь сюда придут новые жители или вернется кто-то из прежних обитателей, – но только после того, как воспоминание об ужасе, приведшем к запустению этого места, сотрется из памяти. Трудно было подобным образом думать о человеке, до последней секунды в своей оригинальной манере хранившем ему верность, но смерть короля Рудольфа принесла больше добра, чем зла. За прошедшие годы многие из его продажных служащих и графов лишились места благодаря не столько кайзеру Маттиасу, сколько энергии кардинала Хлесля и рейхсканцлера Лобковича. Новый управляющий этим краем превратил Подлажице из отгороженной от остального мира прокаженной деревни во вновь пригодную для жилья местность, а оставшиеся в живых обитатели злополучного поселения были помещены в больницы. Остатки старого монастыря, в котором им приходилось ютиться, приказали сжечь дотла. В том, что касалось нового заселения местности, можно было сказать, что усилия управляющего пока еще не увенчались успехом. И Андрей не был уверен в тем, что когда-нибудь увенчаются. Этот человек и не подозревал, что здесь нужно было забыть нечто худшее, нежели просто пару десятков живых мертвецов.

Территория монастыря представляла собой видение из ночного кошмара – потрескавшиеся стены, сквозь которые прорастала непобедимая природа. Прямо по четырем стенам и маковке церкви ползли вверх вьющиеся растения, покрывая развалины россыпью белых, желтых и синих лепестков. Андрей не стал спускаться дальше. Он остановил коня там, где раньше находились монастырские ворота. На какое-то мгновение, заставившее его покачнуться в седле, ему показалось, сто он вдруг почувствовал холод несвоевременного мокрого снега и увидел маленького мальчика, бегущего прочь из монастыря. Андрей тряхнул головой, и призрак рассеялся, но попрощался он с ним со слезами на глазах. Подумав о сыне, молодом человеке, ни капли не похожем ни на него, ни на женщину, которую он тогда похоронил, Андрей испытал огромную благодарность за то, что Вацлаву еще ни разу не приходилось ни с кем так страшно прощаться, как причлось это сделать ему в процессе взросления.

Подлажице не находился на пути из Брюна в Браунау, но он сознательно сделал этот крюк. В самом крайнем случае Киприану и кардиналу Мельхиору придется подождать его еще один день в Адерсбахе, откуда они собирались выехать вместе, чтобы покрыть последний отрезок пути до Браунау. Он просто должен был удостовериться, что Подлажице остался в прошлом.

Подлажице действительно остался в прошлом. Зло ушло из него, ушло десятилетия тому назад. Все, что Андрей почувствовал, – это теплый весенний ветерок; все, что он услышал, – это жужжание насекомых и пение птиц, свивших себе гнезда в развалинах монастыря. Возможно, когда-нибудь сюда вернется жизнь.

Андрей развернул коня и пустил его рысью, испытывая одновременно облегчение от того, что прощается с местом, где один замурованный монах заключил договор с дьяволом, Дабы сохранить знание мира, и угнетенность, потому что он знал: какая-то часть его останется здесь навсегда.

Если бы Андрей не уделял столько внимания собственным ощущениям, то, возможно, он заметил бы человека, который следовал за ним на приличном расстоянии от самого Брюна.

10

– Ну хорошо, – произнес Мельхиор Хлесль. – Наверное, это самое разумное. Ты позволяешь мне остаться здесь, чтобы и дальше оказывать радушный прием господам из Адерсбаха. – Епископ показал на развалины, видневшиеся на поросших лесом холмах, где они разбили лагерь. Развалины некогда были замком, пока время не доконало его владельцев, а гуситские войны – строения. На кардинала Мельхиора Хлесля можно было положиться, когда речь заходила о том, чтобы разыскать какую-нибудь груду развалин, где можно спокойно встретиться и поговорить.

– Как скажешь, – согласился Киприан и подтянул подпругу. Его никогда не грела мысль о том, что однажды судьба заставит его взгромоздиться на коня. – Ты должен это сделать. Надеюсь, чернил тебе хватит.

– А если и нет, то я продолжу писать кровью. – Кардинал не поднимал взгляда. Окруженный листками бумаги и пергамента, придавленными камнями, чтобы легкий ветерок не унес их прочь, он сидел на корточках, как генерал в штабе, и вел, войну указаний, возражений и распоряжений. Казалось, что его доверие к собственным служащим так сильно подорвано, что он взял особой в дорогу всю свою корреспонденцию. Киприан тихонько вздохнул.

– Будь осторожен, а то еще задумаешься и случайно съешь камень.

Мельхиор Хлесль пристально посмотрел на Киприана из-под густых бровей.

– И с чего бы мне это делать?

– Кто способен откусить кусок губки, от того можно всего ожидать.

Старый кардинал подобрал камень и задумчиво взвесил его в руке.

– А ты следи за тем, чтобы я не стал бросаться едой.

– Вернусь к сумеркам. Надеюсь, уже с Андреем.

– Один день задержки совершенно ничего не решает, – заметил кардинал Хлесль и поставил подпись под очередным памфлетом.

– Правильно, – согласился Киприан и встал. Но в глубине души он сомневался в этом не меньше своего дяди.

Мысли Киприана бежали по непредсказуемому маршруту в лабиринте каменных башен, гигантских фигур и окаменевших героев преданий, через которые пролегла дорога. Во время поездки он попытался снова найти то место, где Андрей оставил его и Агнесс, чтобы сразиться за них со смертью, но ему это не удалось. Города в скалах, как называли этот район коренные жители (и который они старались по возможности объезжать десятой дорогой), в свое время послужили катарсисом для Киприана. Он спрашивал себя, удалось бы ему убедить дядю совершить сюда небольшую прогулку, если бы дорога сама не привела их в это место? Киприан посмотрел наверх, на морды троллей, на фантастические фасады замков, на окаменевших героев и застывших в откровенных позах женщин. Удивительно, что за прошедшие двадцать лет он так и не собрался хоть разок съездить сюда.

В кронах деревьев заливисто пели птицы. Нос его уловил что-то вроде запаха дыма, но запах был таким слабым, что вполне мог исходить из сохнущей на солнце смолы. Он прислушался. Птицы по-прежнему оповещали весь мир о том, что жизнь коротка, а сделать предстоит еще так много. Он пожал плечами и поехал дальше.

11

– Он остановился, – прошипел человек с носом картошкой. – Черт побери, он учуял дым!

– Вот дерьмо, – проворчал его плешивый спутник.

– Я ж тебе говорил, не разжигай огня. Но нет, тебе ведь нужно…

– Заткни пасть. Что он там делает?

Нос-картошкой так далеко высунулся из укрытия – ниши на склоне причудливого каменного чудовища, – что смог разглядеть сквозь стволы деревьев далекую извилину дороги. Посреди дороги, склонив голову набок, стоял рыцарь.

– Остановился и навострил уши, – ответил Нос-картошкой.

– Он ведь не может нас услышать с такого расстояния, верно?

– Не-а, точно не может, – сказал Нос-картошкой, однако его голос звучал неуверенно.

– Блин. И чего этот тип назад поперся?

– Я почем знаю? Какого черта ты разжег костер?!

– Я вчера весь день принюхивался и учуял, как эти придурки что-то жарили. А мы с тобой жрем только старый труп и овсянку. Да я чуть слюной не подавился!

– Заклей себе овсянкой рот, хаммер. Все ж польза будет.

– Слушай, сам закрой пасть, а?

Плешивый медленно подтащил к себе арбалет. Брови Носа-картошкой поползли вверх. Взгляд Плешивого стал задумчивым.

– Я слышал, тут замешан какой-то кардинал, да? Прежде чем этот лавочник успеет нас заметить и поднимет шум, я его успокою.

Плешивый вставил лапу в скобу, подцепил и натянул тетиву. Деревянное ложе арбалета отклонилось и громко треснуло, как будто выстрелили из мушкета. Оба мужчины затаили дыхание. Птицы продолжали петь как ни в чем не бывало. На лбу Носа-картошкой неожиданно выступили капли пота. Плешивый снова стал натягивать тетиву. Дерево опять треснуло. Тетива так натянулась, что ее уже можно было зацепить за замок. Руки Плешивого дрожали от напряжения. Губы Hоca-картошкой невольно сложились буквой «о», пока его напарник, кряхтя, преодолевал последние дюймы. Словно в трансе он таращился на кулаки приятеля. Тетива резко защелкнулась за замком, и он вновь услышал треск. У Носа-картошкой начали подергиваться оба глаза. Он и не подозревал, сколько шума может произвести тетива арбалета. Плешивый медленно выпустил воздух из легких и убрал сжатые в кулак руки от натянутой тетивы. Когда он расправлял пальцы, его суставы громко щелкнули. Тик у Носа-картошкой возобновился.

– Как обстановочка? – прошептал Плешивый в наступившей после произведенного им шума тишине.

Нос-картошкой взял себя в руки и осторожно высунулся из укрытия. Он увидел, что Киприан медленно приближается к ним. Откуда-то доносился тихий низкий звук, как будто что-то издавало немелодичный гул.

– Не заметил ничего, вот же болван.

– А я говорил: все, что нам о нем понарассказывали, – полная чушь. Он такой же недотепа, как и все остальные.

– Ш-ш-ш!

– Что такое?

– Я его больше не вижу. Скрылся за деревьями. Закрой пасть, а то мы не услышим, если он приблизится.

Нос-картошкой пытался разглядеть густые заросли, а напарник лежал рядом с ним на спине и, открыв рот, старательно прислушивался. Вскоре они услышали цокот копыт лошади, которая медленно приближалась к ним, и голос Киприана, продолжавшего напевать что-то. Плешивый кивнул Носу-картошкой и ухмыльнулся. Неожиданно цокот стих. Ухмылка исчезла с лица Плешивого. Нос-картошкой злобно покосился в сторону.

– Ну что там еще? – почти беззвучно спросил Плешивый.

Нос-картошкой пожал плечами. Плешивый перевернулся на живот и, поднявшись, предусмотрительно вскинул арбалет. Птицы пронзительно свистели и чирикали. Лошадь не двигалась. Взгляды напарников будто приклеились друг к другу.

Затем до их ушей донеслось тихое журчание, продолжавшееся немыслимо долго, а за ним послышалось облегченное кряхтение. Невидимый рыцарь прочистил горло, сплюнул – в общем, сделал все то, что обычно делают, когда следуют зову природы, после чего чувствуют себя обновленным, – и хрюкнув, снова залез в седло. Лошадь сделала несколько неуверенных шагов и пошла неторопливой, ритмичной рысью Нос-картошкой только сейчас заметил, что все это время не дышал. Он с шипением выпустил воздух из легких.

– Он просто до ветру ходил, – не веря самому себе, прошептал Плешивый и скользнул в укрытие. – У него же хвост отвалится!

Нос-картошкой вгляделся в дорогу, полускрытую деревьями, но ничего не увидел. Он стал напряженно искать место обзора получше. Лошадь шла так медленно, что он начал спрашивать себя, не думает ли всадник, что ему, пожалуй, следует опять спешиться и дополнить малые дела делами побольше. По какой-то непонятной причине эта мысль показалась ему забавной. Он тихонько фыркнул. Плешивый бросил на него вопросительный взгляд. Нос-картошкой покачал головой и с трудом сдержал смех.

Затем он обнаружил, что если наклониться вперед под определенным углом, то в развилке сучьев можно увидеть небольшой участок дороги. Он прищурился. Всадник приближался именно к этому месту. Он дал знак Плешивому, и тот в очередной раз высунулся из укрытия, увидел просвет в ветвях, взял арбалет поудобнее, облизал палец и поднял его, чтобы определить направление ветра. Затем он сместил ствол арбалета немного влево и прицелился в просвет между ветками. Его напарник видел, с какой убийственной точностью тот обращается с арбалетом. Киприан Хлесль умрет еще до того, как поймет, что означает щелчок разрядившегося арбалета.

Большой палец Плешивого лег на спусковой крючок. Медленная поступь лошади звучала почти прямо перед ними.

– Будь здоров, лавочник, – выдохнул Плешивый. – Из этой поездки ты уже не вернешься.

12

Лошадь Андрея фыркала и тяжело ступала по земле, делая короткие шаги передними ногами. Он натянул повод. Когда человек столько ездит в одиночестве, ему стоит приобрести хорошо выезженную лошадь. Похоже, его лошадь учуяла другую. Андрей пристально вглядывался в окрестности, насколько это было возможно среди густых деревьев и скал, возвышавшихся по обе стороны дороги. Значительный участок пути был почти не тронут; разумеется, он не останавливался, чтобы стать на колени возле животного и разломать одно из конских яблок, время от времени встречающихся на дороге. Какой-то солдат однажды рассказал ему, что будто бы таким способом можно узнать, насколько навоз свежий. Он также добавил, что если осторожно лизнуть навоз, то по его вкусу можно определить, чем в последнее время кормили лошадь: сеном и соломой или овсом. Если овсом, это означало, что преследуемый всадник – человек зажиточный, а следовательно, опасаться его, скорее всего, не стоит. Андрей надеялся, что никогда не окажется в такой ситуации, когда придется оценивать вероятность поджидающей его опасности с помощью вкуса лошадиного дерьма.

Он отпустил повод. Лошадь пошла дальше, но заметно медленнее, чем раньше.

Андрей очень спешил, однако так и не смог наверстать упущенный день. Лошадь его устала, он тоже, а тут еще седлом, как всегда, ему чуть ли не в кровь растерло зад. Тот факт, что каждый новый день он вынужден был проводить верхом, вызывал у него отвращение. Наверное, за четыре года, проведенные в качестве разъездного партнера купца, можно было бы привыкнуть к этим неудобствам, но Андрей был горожанином до мозга костей и таким же остался. Первые годы, еще при жизни родителей, которые исходили всю страну вдоль и поперек, служа «единственной настоящей науке» (если речь заходила об алхимии, отец старался употреблять более возвышенные слова), оставили в душе Андрея куда меньший отпечаток, чем период взросления на социальном дне Праги. Можно стать горожанином даже в том случае, если ты только и видишь, что клочок земли возле городских стен, задние дворы дешевых борделей и закутки между домами, где пытаешься обменять свое тело на пару мелких преимуществ, – если, конечно, не приходится отдавать свое тело на пользование, не получая за это вообще ничего, потому что тот, другой, крупнее и бесцеремоннее тебя или же является влиятельным членом городского совета. Как так вышло, что он предложил занять в фирме «Хлесль и Лангенфель» место партнера, постоянно находящегося в разъездах, Андрей и сам не понимал. Возможно, причина состояла в том, что после смерти кайзера Рудольфа у него возникло настойчивое ощущение, что наконец-то нужно бежать из клетки, стенки которой состояли из бесконечной декламации его первой, еще не осознанной встречи с библией дьявола. С тех пор он так и не остановил свой бег. К тому времени Вацлаву исполнилось столько же лет, сколько было ему, когда он выкрал мальчика из сиротского приюта, а затем принес его к трупу той женщины, вместе с которой хотел разыскать свои корни. Возможно, он продолжал бежать, лишь потому, что боялся столкнуться в Праге лицом к. лицу с воспоминанием, с тем молодым человеком рядом с собой, ради которого он тогда рискнул головой, а получил лишь пепел.

В какой-то момент Андрей понял, что лошадь его давно остановилась и что последние сто шагов он не обращал ни малейшего внимания на окружающую местность. Он вздохнул и снова пришпорил животное.

Именно в этот миг он услышал характерный щелчок, который, разряжаясь, производит арбалет.

13

Нос-картошкой невольно задержал дыхание, когда заметил движение в просвете между деревьями. Лошадь Киприана, слегка опустив голову, вышла на просматривающуюся часть дороги. Два, три шага, полмгновения – и она снова исчезла.

Нос-картошкой уставился на Плешивого. Плешивый по-прежнему держал большой палец на спусковом крючке, но так и не нажал на него. Очень медленно подняв палец, он посмотрел назад, на своего напарника. Глаза того были широко раскрыты. Нос-картошкой резко повернулся и попытался рассмотреть еще один участок дороги. Лошадь…

Три звука раздались практически одновременно: сочное «Чмок!», издаваемое камнем, когда он попадает в череп, резкое «щелк!» разряжающегося арбалета и тяжелое «бом!», с которым арбалетный болт врезается в ствол дерева в десяти шагах.

Нос-картошкой в ужасе плюхнулся на спину и стал торопливо искать нож. На соседней скале, буквально на расстоянии броска камня, стоял Киприан Хлесль и дружелюбно кивал ему, сжимая в руке очередной камень.

Лошадь была без всадника!

Нос-картошкой услышал еще одно «чмок!», на этот раз гораздо ближе, точнее – у себя промеж глаз. Если и были после этого какие-то другие звуки, он их не разобрал.

14

Андрей бежал, пригибаясь к земле, через лес вдоль дороги. Деревья мелькали по сторонам. Иногда они росли так плотно, что высоко поднятые ветви образовывали свод над тропинкой, вьющейся меж стволами. Дорога шла с юга через город в скалах и дальше, на северо-восток. Территорию примерно на милю вокруг входа и выхода из города в свое время постарались очистить от деревьев. Но в самом сердце похожего на лабиринт район дорогу просто терпели, и природа пыжилась, давая понять это каждому проезжему. После зимы и ливней – летом ли, осенью ли – дорога становилась непроходимой на многие дни, пока редкие путешественники не брались за дело сами, оттаскивая в сторону сучья, упавшие деревья и скатившиеся на нее камни.

Андрей оставил свою лошадь там, впереди. Ой знал, что от чужого животное убежит, а если никто к нему не подойдет то оно непременно его дождется. Приблизиться к месту верхом не создавая шума, было просто невозможно. Прищурившись он попытался окинуть одним взглядом всю местность. Деревья лезли вверх по закругленной, покрытой трещинами гранитной скале, своими размерами напоминающей замок, до того места, где не было достаточно земли, чтобы они могли укорениться. Серый камень возвышался над верхушками деревьев подобно вытянутым кулакам, фантастическим гигантским фигурам или зубцам замковых башен – в зависимости от того, на что хватало воображения у наблюдателя. Здесь можно было расположить в засаде пол-армии, и, если бы подозрения Андрея, возникшие в связи с просьбой кардинала Мельхиора сопроводить его и Киприана до Браунау, получили подтверждение, он бы нисколько не удивился этому. Втянув голову в плечи, Андрей насторожился. Армия черных монахов? Кардинал Мельхиор однажды нарочито небрежно упомянул о том, что Хранители – в той извращенной форме, которую им придал аббат Мартин, – больше не существуют. Что касается Андрея, то он бы с еще большим подозрением стал относиться к этим ребятам, если бы один из них спас его от утопления.

Сделав большой крюк и пытаясь при этом передвигаться как можно тише, он приблизился к утесу-замку с тыльной стороны. Когда прямо перед ним появилась высокая стена, он проверил, легко ли достается из-за пояса нож. Тот маленький узкий нож, который он постоянно таскал с собой в кармашке пояса до тех пор, пока не достиг зрелых лет, уже давно был заменен новым. Теперь у него был приличный кинжал, с которым у путешественника в случае нападения не только появляется неплохой шанс прихватить с собой в ад парочку разбойников, но и возможность решить какую-нибудь обыденную проблему: выковырнуть камешек из копыта лошади, настрогать хвороста для костра, выкопать ямку для туалетных нужд и отрезать себе добрый кусок жаркого на постоялом дворе.

Подъем оказался легким даже для человека, у которого от многодневной езды верхом затекли конечности и который спрашивает себя, почему он снова и снова попадает в подобные ситуации. Андрей заметил, что в повернутой к дороге скальной стене, примерно на равном расстоянии от земли и от вершины, находится что-то вроде глубокой галереи – идеальное укрытие для того, кто захотел бы устроить здесь засаду. Он надеялся, что ему удастся приблизиться к укрытию с той стороны, откуда его никто не ждет.

Теперь уже и его ноздри учуяли запах лошадей. Тыльная часть скалы была выгнута и образовывала нечто вроде широкой, открытой в одну сторону расщелины. В ней находились три лошади. Андрей улыбнулся. Итак, он не ошибся. Что теперь? Трое против одного… Он задумчиво смотрел на нож, взвешивая его в ладони.

В течение еще нескольких минут он лез наверх, стараясь действовать как можно тише. Вскоре он уже стоял над ямой в скале и почти не дышал. Небольшой потухший костерок, покрывало, сумки, а там, где край ямы выходил на дорогу, рядышком лежали двое мужчин и, похоже, таращились друг на друга. Андрей крепче сжал нож и почувствовал, как его ладонь внезапно вспотела. Он попытался разглядеть третьего, но его усилия были напрасны. Тогда он сделал еще один нерешительный шаг, чтобы найти место получше, откуда можно было бы выглянуть за угол.

Прямо над ним как назло затрещала сойка. Один из мужчин вздрогнул и повернул голову. Андрей увидел, что на лбу у него красуется багровая шишка.

В этот момент чья-то рука как тисками схватила его за кулак с зажатым ножом и чей-то голос произнес у него над самым ухом: «Бу!»

– Если бы я наделал в штаны, тебе пришлось бы отдать мне свои, – заявил Андрей.

– Двадцать лет я ждал возможности отплатить тебе, – широко улыбаясь, ответил Киприан. – Я просто не мог удержаться.

– Отплатить?

– За тот раз, у русла ручья перед монастырем в Подлажице, когда ты неожиданно подполз ко мне сбоку.

– Да когда это было?

– В другой жизни. – ответил Киприан, и улыбка его поблекла.

– Сколько же ты тут просидел, меня поджидая?

– Час или два.

– Я очень удивился, что на письмо ответил не ты, а кардинал.

– Так письмо прямо к нему и попало.

Пару секунд Андрей молчал.

– Наш торговый агент в Брюне… Так… так… старик всюду сует свой нос, верно?

– В данный момент он считает, что пора бы опять засунуть нос в библию дьявола. А ты как считаешь, старина?

Андрей пожал плечами и ничего не ответил. Киприан медленно вдохнул, затем выдохнул, и лицо его стало серьезным.

– Если она все еще в Браунау, – сказал Андрей, – мы будем знать, что твой дядя и я ошиблись.

– Ну да.

Андрей отодвинул в сторону немногие пожитки обоих разбойников. Киприан уже осмотрел их и молча выложил перед Андреем.

– Такие монеты ходят в Праге, – сообщил Андрей. – Хотя это совершенно ничего не значит.

– Я подслушивал, о чем они говорят. Они из Праги. Возможно, они следят за мной и Мельхиором с самого начала.

– Они признались, кто их послал?

– А почему ты считаешь, что их непременно кто-то посылал?

Андрей посмотрел на Киприана с наигранным сочувствием. Киприан, ухмыльнувшись, произнес:

– Ну ладно. Разумеется, они ехали за нами аж сюда не потому, что им раньше не представилась возможность нас обчистить.

– Что они тебе сказали?

– Не считая ругательств, которых и монахини не знают?

Андрей посмотрел на разбойников. Они с Киприаном стояли на противоположной стороне потухшего костра и разговаривали вполголоса, чтобы пленники не могли разобрать, о чем идет речь. Тем удалось немного развернуться, и теперь они с ненавистью таращились на друзей. Киприан связал их по рукам и ногам.

– Ты уже пробовал пытать их? – нарочито громко спросил Андрей. Увидев, как у пленников вздрогнули веки, он едва сдержал улыбку.

– Как и всегда, мое оружие – мои руки, – ответил Киприан.

Андрей поднял повыше свой кинжал. Киприан вздохнул.

– Когда ты наконец поймешь, что нет никакой необходимости таскать с собой полкузницы?

– Когда я наберу тридцать фунтов весу, а руки и ноги у меня станут походить на стволы деревьев, – ответил Андрей. – Короче, когда я стану похож на тебя.

– Тебе бы это не помешало.

Они улыбнулись друг другу.

– Эти ребята – крепкие орешки. Они и звука не произнесут, если только мы не применим силу, – прогудел Киприан. – Тот, кто их выбрал, не ошибся.

– И что мы с ними сделаем?

– Давай просто оставим их здесь, а на обратном пути заберем. Может, в дороге они разговорятся. И потом, дяде Мельхиору наверняка удастся наставить их на путь истинный. У него есть дар убеждения.

– Как далеко отсюда до места встречи?

– Недалеко. Эти двое, без сомнений, были вчера в нашем лагере, чтобы подслушать разговор, – после того, как сменились.

– Они могли услышать что-то важное?

– Нет, только обычные пражские сплетни, – успокоил его Киприан. – Кто поддерживает кайзера, а кто – эрцгерцога Фердинанда, кто из дворян-протестантов трус, готовый в любую минуту перейти на сторону католической церкви, и кто из господ-католиков уже ведет переговоры с протестантами о переходе в их веру.

– Как там Вацлав?

– Слава богу, что он там, а не здесь. – Киприан легонько ткнул Андрея в плечо. У него возникло ощущение, что в вопросе Андрея таился более глубокий смысл, чем обычно. К тому же он достаточно хорошо знал своего друга, чтобы понимать: Андрей куда больше склонен к резонерству, чем надо бы.

– Ему уже двадцать три года, – медленно произнес Андрей. – Скоро наша маленькая семья распадется.

– Он взял на себя обязательство работать писарем на фирме «Хлесль и Лангенфель» до конца этого года. Возможно, парень все еще надеется, что во время очередной поездки ты возьмешь его с собой. Почему ты этого не делаешь, для меня остается загадкой. Тебе бы не помешало иметь при себе помощника, а фирме пригодился бы преемник, когда ты наконец станешь старым и толстым.

– Я знаю. Но мне не хочется втягивать в эту беспокойную жизнь кого бы то ни было. Я бы хотел, чтобы он осел на одном месте. Сам я так жить никогда не мог.

Киприан смотрел на друга своим обычным спокойным взглядом.

– Ты ему так ничего и не рассказал.

Андрей покачал головой.

– Андрей, ты совершаешь ошибку. Впрочем, я говорю об этом вот уже двадцать лет подряд.

– А я вот уже двадцать лет подряд не устаю повторять: несмотря на нашу дружбу, тебя это совершенно не касается.

– Меня касается все, – добродушно заметил Киприан, но Андрей уловил в его голосе неприятные для себя нотки. Когда речь шла о людях, которым принадлежало его сердце, Киприан не шутил.

– Да не знаю я, как ему об этом рассказать! – воскликнул Андрей, не скрывая досады. – Сейчас, например, я даже не представляю, каким образом буду говорить с Вацлавом на эту тему.

– Ты прав, с годами все усложнилось.

– Надеюсь, что однажды подходящий момент все-таки наступит. У нас с Агнесс тоже так было…

– И как тяжело это оказалось для вас? Андрей, ты ведь не одолжение Вацлаву делаешь. Если ко мне ты прислушиваться не желаешь, то хотя бы прислушайся к младшей сестре.

– Ну и как я должен рассказать ему эту ужасную историю, Киприан? Может, я должен сказать: «Послушай, сынок, вообще-то, я выкрал тебя из сиротского приюта, когда ты был наполовину мертв, чтобы подсунуть тебя женщине, которую я любил, но которую, к сожалению, убили два черных монаха»?

Ты же знаешь, мы с Агнесс всегда тебя поддержим. Мы все были замешаны в этой истории, и Вацлав – последняя, не привязанная к паутине ниточка.

– Чепуха, – заявил Андрей. – Сама библия дьявола остается открытым вопросом. И так будет всегда, пока у кого-нибудь не хватит наконец духу, чтобы сжечь ее.

– Идею сжечь невозможно, – возразил Киприан. – Скорее идея сожжет нас.

15

Филиппо добрался до большого леса, раскинувшегося между западной оконечностью империи и землями Богемии, прежде чем его охватили сомнения. Город, в который он пришел, поразил его своим архитектурным и топографическим совершенством. Холодная красота между холмами, пахнущими свежей землей, пестрые фасады домов, башни, кажущаяся несерьезной линия городских стен, которые нависают над откосом, а также спокойное сочетание замка на возвышенности и своенравного здания кафедрального собора на фоне по-весеннему сияющих зеленых лесов и цепями холмов, устремившихся на восток, – все это напоминало знающее себе цену произведение искусства.

Даже сосуществование католиков и протестантов, казалось, не давало здесь ростков ненависти. Католическое большинство невозмутимо наблюдало за протестантами в пределах городских стен и не позволяло разнице вероисповеданий вредить деловым отношениям. Что касается протестантов, то они, похоже, все же пришли к пониманию, что священный долг меньшинства вовсе не состоит в том, чтобы склочничать с большинством до тех пор, пока его не уничтожат или пока большинство не станет меньшинством, которое станут притеснять еще сильнее, чем оно притесняло нынешнее большинство.

Поразительная возможность того, что вера в Бога, Христа и Церковь могла вге же иметь альтернативу, продержалась почти всю вторую половину дня. Однако затем Филиппо совершил ошибку – он зашел в церковь, чтобы помолиться.

Огромный неф был практически безлюден. Вечерняя служба должна была начаться через час, поэтому не было никакой причины задерживаться в храме. Филиппо вдохнул запах восковых и сальных свечей и рассеянный аромат ладана, позволил звукам, порождаемым огромным помещением, воздействовать на себя, закрыл глаза и почувствовал красоту и чистоту дома, воздвигнутого для того, чтобы возвеличить славу Господа на земле. Женщина с ребенком, стоявшая на коленях перед боковым алтарем, посмотрела в его сторону. Он дружелюбно кивнул ей в ответ. Девочка, вся поглощенная молитвой, шевелила губами. Филиппо, все еще потрясенный тем, что его цинизм и потерянность неожиданно исчезли, как только он оказался здесь, не смог сдержать улыбки. Он прошел дальше, до одного из мест рядом с колонной, и, тоже опустившись на колени, начал молиться.

Некоторые священники, оказавшись в незнакомой церкви, сначала осматривали алтарь и пытались убедить себя, что их коллега сделал хуже, чем они сами в своем собственном храме. В Санта-Мария-ин-Пальмис Филиппо застал незнакомого ему клирика за тем, что тот чистил щеткой скопированные отпечатки ног Иисуса Христа и при этом издавал неодобрительные звуки. Филиппо бесшумно вышел обратно на улицу и дождался, пока тот человек не исчез, а затем, после недолгих колебаний, тщательно вытер подошвы обуви о выемки в полу, пока те не стали еще грязнее, чем были. Разумеется, пару часов спустя его охватило раскаяние и он сам взял в руки щетку, чтобы почистить плохую копию не менее плохой подделки.

Филиппо не принадлежал к типу людей, подобных незнакомому ему священнику. Место, занятое им, находилось на краю нефа, так что от алтаря его трудно было заметить. И он обнаружил, что ему это нравится. Неожиданно Филиппо уловил движение возле себя, поднял глаза и, к своему изумлению, увидел у боковой капеллы ребенка. Это была девочка, дочь молившейся женщины. С грязным лицом, в изношенном платье, она молчала и пристально смотрела на него. Этому худому существу из переулков, прилегающих к городским стенам, было лет десять, не больше. На ее лице мелькала тень улыбки, которая почему-то не отражалась в глазах Тем не менее Филиппо почувствовал настоятельную потребность улыбнуться ей в ответ. Он спросил себя, не слабоумна ли эта девчушка и не стоит ли она рядом с ним просто потому, что считает его каким-то чудом – вроде растоптанного жука, которого ей посчастливилось найти по дороге сюда или пыли, пляшущей в лучах вечернего света на фоне темного дерева исповедальни. В следующее мгновение отец Филиппо даже испытал зависть к ее духу, воспринимающему все как чудо, и ему показалось, что он понял слова Иисуса: Beati pauperes spiriti…[19]

Девочка приложила палец к губам. Филиппо улыбнулся и скопировал ее жест. Она протянула ему грязную ладошку, а когда он не отреагировал, схватила его за руку и пристально посмотрела на него. Филиппо встал на ноги и беспомощно огляделся в поисках матери девочки, но та была погружена в молитву. Следовало ли ему позвать женщину, находившуюся в другом конце нефа? Ребенок молча тянул Филиппо в сторону исповедальни, и он неожиданно понял: она и вправду обнаружила луч света и медленный танец частичек пыли и хотела поделиться с ним этим открытием.

– Бог совершает чудеса повсюду, – прошептал он, хотя и знал, что девочка не может его понять.

Двинувшись спиной вперед, она прошла сквозь луч света, и ее волосы и лицо засверкали, а грязь перестала быть заметной. Затем она налетела спиной на исповедальню, выпустила его руку, развернулась и открыла затвор на средней части исповедальни, куда обычно заходят священники. Действовала она так уверенно, будто проделывала это уже тысячу раз.

– Я не могу исповедовать тебя… – растерявшись, начал было Филиппо и снова посмотрел на ее мать.

Но малышка уже вошла в исповедальню. Филиппо бросился к девочке, чтобы не дать ей совершить такое святотатство. Из темноты исповедальни малышка снова послала ему блуждающую улыбку, нагнулась, одним движением стянула платье через голову, дала ему упасть на полдела на скамью, раздвинула ноги и подняла их повыше. Затем она поманила его пальцем. Она была абсолютно голой.

Филиппо стало дурно. Пол церкви неожиданно показался ему зыбучими песками. Девочка недвусмысленно качнула бедрами и задрала ноги еще выше. Она снова поманила его, более настойчиво.

У Филиппо задрожали колени. Как будто в трансе, он сделал шаг вперед. Содержимое желудка подступило к горлу. Теперь он стоял прямо перед дверью в исповедальню, закрывая собой обзор. Тени в помещении сгустились и превратили девочку в слабо светящуюся фигуру. Она сунула палец в рот. Филиппо заметил, что все это время ее взгляд был направлен не на него, а сквозь него, в какое-то место, куда лишь она одна могла добраться, но узнать о котором Филиппо не испытывал ни малейшего желания. Он вошел в исповедальню, схватил девочку за запястье, поднял ее, показал на лежащее на полу платье и сделал знак, чтобы она снова оделась. Затем, спотыкаясь, Филиппо вышел и закрыл за собой дверь. Он заметил, что мать ребенка вздрогнула, но не отвернулась.

Пару мгновений спустя девочка, поправляя платье, вышла из исповедальни. Лоб ее морщился. Филиппо взял ее за руку и подвел к матери. Ему показалось, что он прошел добрую милю.

Когда он, держа за руку ребенка, остановился возле женщины, та посмотрела на него снизу вверх. Внезапно Филиппо почувствовал себя так, будто его окатили ушатом холодной воды. Ненависть во взгляде и ужасная улыбка, появившаяся после того, как мать девочки с трудом растянула губы, усилили впечатление.

Филиппо осторожно подтолкнул к ней ребенка, порылся в кошельке и вытащил оттуда пригоршню монет. Он отдал женщине деньги, даже не глядя на нее. Она приняла их без малейших колебаний. Филиппо показал на ребенка и на нее покачал головой и махнул в сторону выхода из церкви. Она посмотрела на него, оскалив зубы, затем выпрямилась и, не сказав ни слова, резко завела девочку себе за спину. Филиппо смотрел им вслед, пока они не скрылись из церкви. Все, что ему оставалось, – просто стоять, выпрямив спину, но даже это далось Филиппо с трудом. Ужасные мысли о том, что подобное поведение воспринималось матерью и дочкой как нечто обыденное, не давали ему покоя. Впрочем, то же самое он чувствовал, думая о том, что совершенно невинный обмен взглядами Филиппо и матери девочки на самом деле был не чем иным, как оценкой сводницей перспективного клиента. Наконец ему стало ясно, что его милостыня, поданная с благими намерениями, наверняка была воспринята женщиной, как плата за то, что он действительно обошелся с ее дочерью неподобающим образом – там, в исповедальне. И вообще, все его невинные жесты были поняты как принятие предложения, относительно которого Филиппо готов был поклясться, что лишь самые отвратительные из потерянных душ могли бы заинтересоваться им.

Наверняка женщина пришла сюда, будучи уверенной в том, что торговля дочерью увенчается успехом.

Он вспомнил ненависть в глазах женщины и – что еще хуже – пустые глаза ребенка, глядевшие в свой собственный ад. Этого его желудок вынести уже не мог.

Филиппо вылетел из дверей церкви и, шатаясь, сделал пару шагов по улице. Затем он упал на четвереньки, и его вырвало прямо на мостовую. Его снова и снова рвало горячими, горькими струями, будто кто-то старался выдавить из него все то, что он пережил, пока глубоко в душе чей-то голосок молил о пощаде, поскольку был не в силах подавить ни рвоту, ни еще более горький, чем у нее, вкус воспоминания. Из глаз его текли слезы.

Через некоторое время ему удалось встать на колени. Внутри у него образовалась пустота, так что он с трудом мог держать верхнюю часть туловища прямо. Медленно пришло к нему осознание того, что люди приближаются к нему небольшими группами, разделяются перед ним и зловонной лужей и снова соединяются за его спиной, после чего заходят в храм. Скоро должна была начаться вечерняя служба.

Теперь Филиппо понял: все, что он считал хладнокровием и рассудительностью, на самом деле было культурой невмешательства. То, как все старались не смотреть на священника, стоявшего, покачиваясь, на коленях возле лужи собственной блевотины, говорило о том, что точно так же они поступят и в других случаях, – просто отведут взор от самых ужасных происшествий. Завтра другой клирик будет стоять на коленях в другом месте, и его тоже будет выворачивать наизнанку – возможно, от отвращения, но скорее от избытка вина. Точно так же завтра мать и ее малолетняя дочь снова будут здесь, и кто-то, облаченный в сутану, примет ее предложение и пойдет в исповедальню, чтобы еще глубже столкнуть детскую душу в пропасть, а свою собственную обречь на вечное проклятие. Ненависть в глазах матери относилась ко всем: к мужчинам, насилующим ее дочь, к миру, позволяющему, чтобы это происходило, и к себе самой, потому что ей не хватало мужества умереть с голоду вместе с малышкой, а по-другому выжить никак не получалось.

Во что еще оставалось верить человеку в этом мире, если вера эта не была верой во Зло?

16

Когда Носа-картошкой разбудили нежные удары ногой по ребрам, он понял, что, несмотря на неудобное положение, умудрился заснуть. Пленник в смятении посмотрел снизу вверх на мужчину, стоявшего над ним и Плешивым. Широко расставив ноги, тот укоризненно покачивал головой.

– Развяжи нас, задница, – проворчал Нос-картошкой, прежде чем его осенило, что, кем бы ни был незнакомец, не помешало бы вести себя с ним подружелюбнее. По крайней мере, этот тип не был связан по рукам и ногам, как он с напарником. – Если тебе не трудно, – добавил он.

– Как это вы оказались в таком положении? – спросил незнакомец.

– А тебе-то что?

– Это дело рук Киприана Хлесля и Андрея фон Лангенфеля?

Нос-картошкой промолчал. Когда незнакомец назвал эти имена, он растерялся и сделал вид, будто впервые слышит их. Откуда они ему известны? Разбойник почувствовал, как зашевелился Плешивый, и ему вдруг нестерпимо захотелось переглянуться с ним, но он не осмелился этого сделать, так-как боялся выдать себя. Вместо этого, выдержав довольно продолжительную паузу, он сказал:

– А это еще кто такие?

Даже столетний чистильщик сортиров с размягченным от метана мозгом отнесся бы к его словам с недоверием.

– Они по-прежнему вместе? Эти двое и кардинал?

Нос-картошкой беспомощно моргал. Он услышал, как втянул воздух Плешивый, и, сумев вывернуться, ткнул его локтем в бок. Плешивый ахнул и выругался сквозь зубы. Незнакомец переводил взгляд с одного на другого и, казалось, забавлялся.

– Вас приставили к Хлеслям – дяде и племяннику, – усмехнувшись, произнес он. – Я же последовал за Андреем фон Лангенфелем. Сегодня он от меня ушел, потому что моя лошадь потеряла подкову. Я уверен, он обо мне не догадывается. – Незнакомец присел на корточки и осторожно подергал веревку, которой был опутан Нос-картошкой. – Я также уверен в том, что вы провалили задание.

– Кто тебя нанял? – прищурившись, спросил Нос-картошкой.

Незнакомец улыбнулся. Затем с помощью указательного пальца и мизинца правой руки он сложил символ дьявола. Нос-картошкой невольно содрогнулся.

– М-да, дерьмо, – крякнул он. – Киприан нас победил. – Бровь незнакомца поползла вверх. – И Андрей тоже, – поспешно добавил Нос-картошкой. – И их чертова охрана – шестеро или даже семеро парней, целая куча.

– Вот ведь стыдобище, – буркнул Плешивый.

Незнакомец сочувственно кивнул.

– А Киприан сказал, что он собирается с вами делать?

Нос-картошкой отрицательно покачал головой.

– Возможно, они хотят забрать вас с собой в Прагу.

– Это еще зачем? – удивился Нос-картошкой. – Мы смоемся при первой возможности. Их же всего трое.

– Потому что целая куча охранников останется здесь? – невинно поинтересовался незнакомец.

– Да, – с горечью в голосе подтвердил Нос-картошкой и почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. – Потому что они оставят охрану здесь.

– Надо бы вам заранее попытаться сбежать.

– Ты это о чем?

– Я имел в виду, что вы могли бы покинуть это место прямо сейчас.

– Так давай, развяжи нас наконец, здоровяк, – буркнул Плешивый, – и тогда сможешь стать свидетелем первоклассной попытки побега.

– Ах, прошу прощения, – извинился незнакомец. – И где была моя голова?

Он наклонился и так ослабил веревки на руках у Носа-картошкой, что тот теперь и сам мог освободиться. При этом незнакомец улыбался. Однако улыбка неожиданно тяжело, как камень, ухнула куда-то в утробу Носа-картошкой. Незнакомец взялся за веревки, которыми были стянуты ноги незадачливого разбойника.

– Эй, – запротестовал Нос-картошкой, пытаясь дать понять, что с путами на ногах он и сам прекрасно справится. Но незнакомец неожиданно резко выпрямился, задрал ноги Носа-картошкой, описал с ним круг, и разбойник почувствовал, как тело его крутнулось, перевалившись за край пещеры. Он отчаянно схватился все еще связанными руками за кромку и попытался укрепиться. За краем пещеры скала резко обрывалась, а до дна лощины оставалось расстояние в добрых пять или шесть человеческих ростов. Нос-картошкой трепыхался, но ни во что не мог упереться, так как ноги его были связаны. Он заметил, что хватка его немеющих рук стала слабеть.

Все это произошло за долю секунды. Плешивый даже не успел издать потрясенный вопль. Но когда он заорал, незнакомец рывком поставил его на ноги, разрезал веревку на руках и ударил кулаком в живот, так что Плешивый сложился пополам. Затем снова в ход пошел нож и незнакомец разрезал веревки у него на ногах. Однако пока Плешивый хватал ртом воздух, тот, будто играючи, толкнул его. Плешивый полетел в пропасть, и Носу-картошкой, наблюдавшему за ними, показалось, что на какой-то миг он увидел совершенно ничего не понимающую рожу своего напарника. Плешивый рухнул на землю со звуком, который можно услышать, когда мешок с мукой отрывается от консоли для грузов и падает вниз на три этажа, прямо на мостовую.

Лицо незнакомца показалось из-за края обрыва. Он легонько повернул нож. Нос-картошкой еще немного сполз вниз. Он царапал ногтями скалу и чувствовал, как те ломаются, а один вообще был вырван. Боль парализовала всю левую руку.

– А… а… – стонал Нос-картошкой и безнадежно извивался всем телом. Глаза и рот его были широко открыты.

– Твой приятель спрятал где-то нож и полез за ним, – сообщил незнакомец. – Этим ножом он разрезал веревки-, которыми вы оба были связаны.

Незнакомец наклонился, держа нож в вытянутой руке, Нос-картошкой отшатнулся и сполз еще немного, а нож в это время коснулся веревок на его руках.

– А затем вы так торопились удрать, что попытались слезть со скалы прямо здесь, ну и сорвались вниз. Жизнь бывает сурова к таким круглым идиотам, как вы двое.

Нож крутнулся. Веки Носа-картошкой вздрогнули. Неожиданно нож, повернутый рукоятью вперед, оказался прямо у него перед носом.

– Возьми его, – дружелюбно предложил незнакомец.

«Не такой уж я дурак», – подумал Нос-картошкой, но правая рука уже схватилась за него – сработал извечный рефлекс убийц, уличных борцов и ночных домушников. Левая рука потеряла опору, Нос-картошкой одно короткое мгновение висел в воздухе, а затем услышал треск. Он не почувствовал боли, когда его голова ударилась о скалы, а душа все падала и падала, пока тени не поглотили ее.

Незнакомец выпрямился, посмотрел на свой нож и небрежно бросил его. Упав между недвижимых тел внизу, он тихонько зазвенел. Мужчина заметил, что остекленевшие глаза Плешивого смотрят прямо на него, а губы шевелятся, как у рыбы, вытащенной из воды. Судя по тому, в какой неестественной позе он лежал, позвоночник его сломался по меньшей мере в двух местах. Незнакомец пожал плечами. Время может о многом позаботиться, и делает это на удивление быстро. Так же, как и он: у него ушло совсем немного времени на то, чтобы устранить двух дураков, которые наверняка начали бы петь под пытками. Быстро и по существу. Конечно, удовольствия ему это не доставило. Были люди, платившие куда более высокую цену за свою глупость. Например, Равальяк. И были меры, которые вряд ли следовало принимать, ибо распоряжение об их принятии отдавал некий более могучий дух, – однако об этом он догадывался лишь после того, когда все уже было позади Например, отданный ему приказ лично преследовать Андрея а не поручать это дело безмозглой шестерке.

Генрих фон Валленштейн-Добрович осторожно спустился вниз, следуя по тому пути, который какое-то время тому назад избрал Андрей. Затем он сел на коня и направил его по следу подков, оставленных лошадьми Киприана Хлесля и Андрея фон Лангенфеля. Незаметно в его подсознании возник вопрос: как это Киприан, который в два раза старше его, и Андрей фон Лангенфель, ничуть не моложе его, да еще неуклюжий и худой, как жердь, сумели побороть двух мужчин, принадлежавших к сливкам пражских наемных убийц? Он услышал очень тихий голос Дианы, говоривший, что она скорее поставит на Киприана, если они с Генрихом вступят в схватку. Он стиснул зубы и попытался заранее порадоваться тому, что в скором времени убьет Киприана Хлесля. Во всяком случае он надеялся на это.

17

Мальчики ворвались в зал, два хихикающих и ликующих дервиша, бросились к замершей фигуре у окна, а за ними и Александра, которая, как только они вышли из экипажа, почувствовала напряжение, царившее в доме. Агнесс, обернувшись, тут же прижала к себе обоих сыновей, наперебой принявшихся рассказывать, что они ели в Вене, какие обещания им удалось выманить у бабушки с дедушкой и какие чудеса они увидели в столице Габсбургов, которую кайзер Маттиас сразу же после вступления на престол снова объявил столицей всего государства. Впрочем, они каждый год рассказывали одно и то же. Наконец Агнесс выпрямилась, и Андреас вместе с маленьким Мельхиором выбежали из зала, чтобы вновь отвоевать свой домашний очаг. Мать и дочь стояли друг против друга. Александра почувствовала укол, оттого что заколебалась, причем колебания эти исходили не только от нее самой, но и от ее матери. Затем они все же обнялись. Александра поразилась подавленности, которую она заметила в Агнесс и которая тут же передалась и ей. Высвободившись из объятий, она спросила:

– Где папа?

– В дороге, вместе с дядей Мельхиором, – хрипло ответила Агнесс.

– Я думала, он встретит нас.

– Разве я не встретила вас?

– Но ведь он знал, что мы должны приехать сегодня…

Взгляд Агнесс снова скользнул к окну. Александра неожиданно поняла, что мать стоит у окна с утренней зари.

– Мама, что-то случилось? – Девушка и сама удивилась, как тоненько прозвучал ее голос.

– Он должен был вернуться еще вчера.

– Подумаешь, одним днем раньше, одним днем позже… Нас тоже задержали, когда мы подъехали к Брюну, и…

– Я не поцеловала его на прощание, – перебила ее Агнесс.

Александра вздохнула. Все было, как всегда. Она и ее братья только что вернулись из двухнедельного путешествия, проведя в пути несколько дней, а мама беспокоится из-за того, что отец задерживается на один день. Само собой разумеется, что она опять была разочарована. Александра заранее предвкушала встречу с обоими родителями – хотя, если быть честной в большей степени с отцом. Рассказывать о своем путешествии Агнесс Хлесль было всегда сложно. Ее мать разрушала всю интригу, отвечая на вопрос «И как ты думаешь, что я сказала?» непременно то, что Александре так хотелось рассказать. Создавалось впечатление, что Агнесс читала мысли дочери. Однажды, когда Александра из-за этого полезла в бутылку, она, смеясь, объяснила, что они слишком похожи друг на друга, и попросила ее продолжить рассказ. «Видишь ли, – с улыбкой произнесла Агнесс, – у меня возникает такое ощущение, будто я снова становлюсь юной и все переживаю заново». Александре это тогда польстило, и все же – а точнее, именно из-за этой схожести – с отцом ей было проще с тех самых пор, как она перестала быть ребенком. Киприан всегда бормотал что-то, кивал или прищелкивал языком, когда она сообщала ему о своих переживаниях или находках. И хотя казалось, что отец думает о чем-то своем, на самом деле он очень внимательно слушал дочь и тем самым позволял ей абстрагироваться от происшедшего и заново обдумывать свои чувства.

А сейчас отца не было, и между ней и матерью обнаружилось еще одно сходство: они обе по нему скучали. Александра снова почувствовала свою отстраненность от любви, в которой она была чем-то вроде пятого колеса в телеге. Испытывая некоторое разочарование, девушка задалась вопросом, не будет ли она сама когда-нибудь относиться к мужчине подобным образом, так что все окружающее окажется для нее на втором месте. Перед ее мысленным взором возникло лицо Вацлава, и она вздрогнула. Затем на смену этому лицу пришло другое, и она вспомнила молодого человека с легкой улыбкой, буйными кудрями и синими глазами, который не сводил с нее взгляда. Она почувствовала прикосновение его руки и то, как медленно расслабляются ее сведенные судорогой пальцы.

– Ты знакома с семьей Валленштейн-Добрович? – спросила она мать. – Здесь, в Праге?

Агнесс наморщила лоб, на секунду вырванная из задумчивости.

– Есть один Генрих фон Валленштейн-Добрович, напечатавший в прошлом году памфлет, в котором он ругал императора. Его приговорили к штрафу. Насколько мне известно, он покинул Богемию и живет теперь в Саксонии. А что?

– Сколько ему лет?

Агнесс пожала плечами.

– Думаю, столько же, сколько и твоему отцу. Я с ним лично не знакома. Почему он тебя так интересует?

– Это не может быть он, – пробормотала Александра, у него есть сын?

– Понятия не имею. Возможно, у него несколько детей. Как бы там ни было, у этого имени дурная слава. А почему для тебя это так важно, кисонька?

Это детское обращение рассердило Александру, вместо того чтобы смягчить ее. Впрочем, такая реакция скорее была вызвана небрежностью, с которой Агнесс говорила о Валленштейн-Добровиче.

– Куда поехал отец?

Агнесс не ответила.

– Мама!

– Тебе вовсе не обязательно знать все! – резко ответила Агнесс.

Александра вздрогнула. «Да уж, радушный прием, – с горечью подумала она. – И часа не прошло, как я вернулась домой, а на меня уже кричат». Но она сдержалась. В голосе матери она безошибочно уловила нотки страха. Это был не тот страх, который присущ каждому, кто боится за свою жизнь, за имущество, которым владеет, за благополучие любимых. Это был страх перед чем-то, что лежало подобно мрачной тени на прошлом ее родителей – страх, принадлежавший пустоте, присутствующей в истории жизни Вацлава. И эта тень падала на всех членов семьи Александры, о которой ни она, ни ее братья ничего точно не знали, потому что на их вопросы отвечали одно и то же: им не нужно знать все, и это ради их же блага.

Александра подошла к застывшей у окна Агнесс и посмотрела на узкий проулок.

– Она всегда стоит между нами, – заметила она.

– Кто? – удивилась Агнесс.

Помнишь тот жаркий летний день, пару лет назад, когда нам доставили груз с вином, а оба кучера никак не соглашались разгружать, потому что они, видите ли, кучера, а не поденщики?

Та сцена снова возникла перед глазами Александры. Возможно, она тогда стояла у этого самого окна и выглядывала на улицу с той лишь разницей, что окно в тот день было открыто из-за жары. Ее отец и дядя, услышав заявление кучеров, переглянулись, а затем начали ухмыляться. Как будто наяву она видела, как мужчины снимают камзолы и рубашки и подходят к повозке отец с его коренастой фигурой борца и жилистый Андрей.

– Отец и дядя Андрей устроили настоящее соревнование – кто первый захочет отдохнуть. Они затаскивали бочки в подвал чуть ли не бегом. Кучера стояли как громом пораженные.

Агнесс, улыбаясь, кивнула. Александра поняла, что и перед ее мысленным взором возникли оба владельца фирмы, нашедшие такой вот наглядный способ устыдить кучеров и одновременно развлечься. Как всегда, ее кольнуло, когда она увидела любовь, блеснувшую в глазах матери при мысли о Киприане. Эта любовь была такой глубокой, что никто, даже дети, не мог на нее претендовать.

– После того как они отволокли в погреб первые несколько бочонков, кучера очнулись и стали им помогать, а когда повозку разгрузили, отец приказал вынести всем жаркого и вина.

– Да, я помню: Обоим кучерам было так стыдно, что они не смели смотреть в глаза Киприану и Андрею. Почему ты вдруг вспомнила этот случай?

– Когда работа была закончена, я подошла к дяде Андрею, который мылся в источнике. На груди у него был шрам в форме креста, – ответила Александра.

Улыбка сползла с лица Агнесс, точно так же как сползла тогда с лица Андрея, когда Александра указала на шрам и спросила, откуда он у него. Андрей подмигнул ей и ответил, что это след разбитого сердца, Однако она почувствовала, что шутка далась ему с трудом. Позже ей стало ясно, что шрам остался после того самого мрачного периода в жизни ее семьи.

– Она была тогда, и она присутствует сейчас, – продолжила Александра. – Тень, нависающая над всеми нами. У этой тени всегда хватало сил стереть улыбку с лица. Какая тайна скрывается в его прошлом, мама?

Агнесс опустила голову.

– Мама, я ведь тоже член семьи! Почему вы меня из нее исключаете?

– Ты вовсе не должна знать все, – повторила Агнесс и взяла дочь за руку. – Так будет лучше для тебя.

Александра оторопело уставилась на нее, а затем вырвала свою руку.

– Я устала, – заявила она. – Мне лучше пойти прилечь.

– Александра…

Александра закрыла уши ладонями и выскочила из зала. Сердце ее стучало так сильно, что ей не хватало воздуха. Она была уверена, что не ошиблась в происхождении страха матери. Это был тот самый страх, который тень снова впустила в ее жизнь. Ей бы очень хотелось, чтобы Киприан был рядом, чтобы он сказал, что ей незачем так волноваться. Но образ, возникший у нее в мозгу, обнявший ее и сказавший: «Все уже позади», не был образом ее отца. Она видела перед собой прелестное лицо, обрамленное длинными волосами, увидела сияющие синие глаза, почувствовала на себе заинтересованный взгляд. Девушка невольно провела пальцем по тыльной стороне ладони, где до сих пор ощущалось его прикосновение, сочетавшее в себе лед и пламя. Так, значит, у этого имени дурная слава? Ха! Это имя принадлежало единственному человеку, который всерьез относился к ее чувствам, который не поленился заглянуть ей в душу и выслушать ее, в то время как ее собственная семья затерялась среди тайн своего прошлого.

Это было имя Генриха фон Валленштейн-Добровича, и, когда он будто бы обнял ее, нежно прижав к себе, она ощутила, как ей стало жарко и холодно одновременно.

18

Аббат Вольфганг Зелендер чувствовал, как в нем все сильнее разгорается гнев. Им хватало наглости не пускать его в церковь (Как называли здесь церкви? Святилище еретиков!), преграждать ему дорогу – и это в собственном городе, да к тому же, если быть более точным, на земле, принадлежащей монастырю.

– Оставайтесь в своей церкви, а мы останемся в нашей, – заявил бургомистр. – В дружеских визитах нет никакой необходимости.

Аббат Вольфганг, от которого не ускользнуло, что в заявлении бургомистра нет не только никакого дружелюбия, но даже элементарной вежливости, стиснул зубы.

– Я не позволю вам запрещать мне что-либо, – прошипел он. – Вы всего лишь бургомистр города, который подотчетен монастырю и королю.

– Так принято у католиков, но только не у нас. Мы перешли под управление правительства Богемии.

– Это же открытый бунт, – возразил Вольфганг.

– Нет, – холодно улыбнувшись, ответил бургомистр. – Это реакция на нарушение королем договора. Превратится ли все это в буту покажет время.

– Вы рискуете головой.

– В самом деле? Оглянитесь вокруг. Я полагаю, что скорее рискуете вы.

Вольфганг услышал покашливание привратника, которого взял с собой. Когда он пришел в церковь Святого Вацлава, перед входов стояли по меньшей мере две дюжины человек. Сейчас там собралась толпа человек в пятьдесят, и ни на одном лице не было видно улыбки.

– Я сообщу обо всем королю.

– Позвольте, я сначала прочитаю ваше послание, чтобы добавить в него парочку ругательств, – нагло предложил бургомистр.

Аббат Вольфганг вскипел. Он вынужден был признать, что здесь ему не удастся снискать успех, не подвергая себя и привратника опасности оказаться избитыми или разорванными на куски. Эти события, впрочем, навлекут на Браунау гнев короля, а протестанты, имеющие тут немалую силу, вряд ли с покорностью отреагируют на королевский приговор. Собрав остатки рассудка, аббат Вольфганг уцепился за мысль о том, что он не хочет войти в историю как человек, вызвавший разрушительную религиозную войну в Богемии. Но какова альтернатива этому? Униженно ретироваться?

Неожиданно по толпе прошло движение. Пока аббат Вольфганг медленно отступал от входа в церковь, толпа разошлась в стороны, чтобы пропустить трех человек, пришедших сюда пешком из верхней части города. Их предводитель, худой старик, улыбался, оглядываясь по сторонам, и благодарил людей сухим, ироничным голосом. Когда какой-то парень, желая спровоцировать старика, заступил ему дорогу, тот, будто ища опору, взял его за плечо, резко крутанул, а затем отпустил плечо и произнес: «Сердечно благодарю, юноша. Так приятно, что у некоторых еще осталось уважение к старости». Аббат не поверил своим глазам, поняв, что простое, без украшений одеяние принадлежит католическому священнику. Но его удивление только возросло, когда он узнал старика. Вольфганг побледнел. Молодой человек, оправившись от неожиданности, сделал шаг за спину старика и при этом очутился как раз между двумя сопровождавшими его людьми. Мужчины подхватили его, один из них воскликнул «Опля!» и рассмеялся. Затем они снова поставили его на ноги и подмигнули ему, но он неожиданно побледнел и прикусил губу. Когда парень отступил в толпу, все заметили, что он прихрамывает.

– Вам здесь рады не больше, чем аббату, кто бы вы ни были, – заявил, прищурившись, бургомистр.

– Да, могу себе представить, – согласился новоприбывший. – Когда я был здесь в последний раз, во всех переулках валялись трупы умерших от чумы, и единственными, кто рисковал вылезти из укрытия, чтобы помочь несчастным, были монахи из монастыря. Как меняются времена.

Бургомистр переварил полученную информацию.

– Это было двадцать лет назад, – после паузы сказал он. – Времена действительно изменились. Кстати, кто вы такой, черт возьми?

– Симпатичная церковь, – неожиданно произнес старик, указывая на поднимающийся перед ними фасад здания. – Совсем новая. Кто ее возвел?

– Жители города Браунау!

– Все вместе?

– Католики участия в строительстве не принимали.

– Жаль. Я всегда рассматриваю церкви как нечто объединяющее. Ведь церковь – это место встречи с Богом, а не с конфессией. Как вы считаете?

У бургомистра на скулах заходили желваки, а глаза стали постепенно наливаться кровью. К изумлению Вольфганга, в толпе кто-то хихикнул, и тут он наконец понял, что толпа эта состоит из людей, а не из закрытой, безмозглой глыбы фанатиков. Но одновременно с этой мыслью его посетила и другая: как же мало нужно, чтобы подобное превращение свершилось.

– В нее можно зайти?

Бургомистр выпучил глаза.

– Э… – выдавил он. Взгляд его метался по сторонам.

– Ах вот как, – понимающе кивнул старик. – Она еще не готова.

– Почему же, готова!

– Ну хорошо. Тогда идемте, дорогой мой. Вы ведь бургомистр, не правда ли? Покажите мне гордость вашей религиозной общины. Во времена, когда так много разрушается, нельзя не порадоваться возможности взглянуть на то, что строится.

Бургомистр попытался подыскать подходящие слова, но так и не нашел их. Старик взял бургомистра под локоть и вопрошающе посмотрел на него. Теперь, когда они стояли так близко друг к другу, можно было заметить, что старик гораздо более худ, чем показался вначале, а лицо его словно вырублено из дерева, причем он был бы на полголовы выше бургомистра, если бы годы не согнули его. Хотя создавалось впечатление, что идет он очень прямо. Смущенный бургомистр последовал за стариком, но тот неожиданно резко остановился, не желая идти дальше, будто упрямый мул.

– Ах да! – воскликнул старик. – Я забыл. Как невежливо с моей стороны. Я ведь не поинтересовался, как же вас зовут, друг мой.

– Меня зовут Лео Киндль, – машинально ответил бургомистр и тут же прикусил язык.

Старик протянул ему руку.

– Очень рад. А я кардинал Мельхиор Хлесль, министр кайзера Маттиаса. Очень приятно.

Он пожал руку онемевшему от неожиданности Лео Кинддю. Глаза бургомистра едва не выкатывались из глазниц, а кровь медленно уходила с лица, как краска с картины, на которую льет холодный дождь.

Кардинал Мельхиор повернулся и подмигнул аббату.

– Идемте, ваше преподобие, – предложил он любезно и достаточно громко, чтобы услышали все. – Мой друг Лео упросил меня позволить ему показать нам церковь. Я с радостью согласился. Вы ведь тоже рады?

Кардинал Мельхиор не стал спрашивать, не сбрендил ли аббат и о чем он, черт возьми, думает. Неужели ему вдруг захотелось стать центром кровавой бойни, которая запросто могла бы охватить всю Богемию? Не забыл ли он часом, что в Браунау. У него куда более важные заботы, нежели забота о том» чтобы высоко держать знамя католической веры? Но всего этого он не спрашивал, хотя аббат Вольфганг прекрасно слышал его вопросы в повисшей тишине, когда кардинал принял чашу с вином и выпил ее мелкими глотками до дна. Аббат чувствовал себя униженным. Он знал, что лицо его пылает.

– Аббат Мартин, – произнес после паузы кардинал, – казалось, в свое время пришел к правильному решению, хотя сейчас все выглядит так, будто он подложил нам свинью.

– Он ведь не мог предвидеть, что…

– Главное – оставаться спокойным. В то время я был одним из тех, кто поддержал его решение разрешить построить церковь. Однако время идет, и люди становятся хитрее.

Аббат Вольфганг собрал всех братьев, имеющих обязанности по хозяйству, в келье под центральной лестницей, где предпочитал беседовать с членами своего монастыря. Когда собрались все, включая посетителя и сопровождающих его мирян, в помещении оказалось довольно-таки тесно. Кардинал и не подумал оставить за дверью своих спутников, которые выглядели как постаревшие телохранители и, скорее всего, ими и являлись. Аббат Вольфганг боролся с желанием выставить их вон, но подозревал, что вряд ли они его послушают.

В принципе, разница в званиях аббата и кардинала была незначительна: за прошедшие годы Браунау стал чем-то вроде патроната кардинала Мельхиора, а его положение министра кайзера обеспечивало ему явное преимущество. Впрочем, настоящее могущество и силу ему давало тайное сокровище монастыря и кардинал многое подчинял его сохранности – даже дружбу, которая некогда существовала между ним и Вольфгангом Зелендером.

– Дворяне-протестанты в Богемии считали, что они смогут играть с кайзером, если поддержат избрание эрцгерцога Фердинанда на трон Богемии, – сказал кардинал. – У них ведь есть императорская привилегия, дарованная кайзером Рудольфом, которая предоставляет им возможность снова избрать Фердинанда, как только это понадобится. Однако Фердинанду глубоко наплевать на императорские привилегии и на договорные обещания. Он начал с того, что организовал широкомасштабное обращением католическую веру и урезал права дворянства. Неудивительно, что протестанты в бешенее, – ведь они, можно сказать, сами себя надули.

– Все они должны бить сожжены! – выкрикнул привратник и натолкнулся на тяжелый взгляд здорового как бык телохранителя. Он захлопнул рот, но про себя от души выругался.

– Однако Фердинанд весьма недальновиден, если считает, что теперь может играть с протестантами. Они слишком самоуверенны и точно знают, что здесь, в Богемии, они составляют большинство. Мы сидим в пороховом погребе, а король и дворяне напоминают мне детей, бегающих по нему с зажженным факелом и пытающихся столкнуть друг друга на груды пороха.

– Кайзер… – начал было аббат Вольфганг.

– Кайзер болен, – перебил его кардинал Мельхиор. – Ему уже шестьдесят лет. Он устал. Сначала он верил, что должен спасти страну от своего брата, кайзера Рудольфа, но потом понял, что не имеет ни малейшего представления о том, с чего нужно начать. – Кардинал сокрушенно покачал головой. – Страна так погрязла в несчастьях, что возникает впечатление, что куда ни пойдешь – всюду пропасть. Что бы мы ни предприняли сейчас, все будет ошибкой. А как обстоят дела здесь?

– Я написал письмо рейхсканцлеру по поводу церкви Святого Вацлава. В ответе говорилось, что, поскольку сейчас образовывается новая католическая лига, ее закрытие было бы важным и объединяющим шагом, если бы, конечно, мы сумели сообща организовать это. Но поскольку для этого понадобятся значительные дипломатические усилия, то в ближайшее время…

– Я не это имел в виду, Вольфганг, – снова прервал его кардинал. – Я только хотел спросить: она в безопасности?

Аббат Вольфганг молча уставился на кардинала. Такой поворот событий оказался для него настолько неожиданным, что он, растерявшись, не мог подыскать слов.

– Она в безопасности?

Вольфганг и привратник быстро переглянулись.

Кардинал Мельхиор с такой силой ударил кубком по аналою, что все присутствующие вздрогнули.

– ОНА В БЕЗОПАСНОСТИ?

– Да, клянусь Девой Марией! – крикнул аббат Вольфганг и снова посмотрел на привратника. – Да, она в безопасности!

– Что стряслось? – спросил сопровождавший Мельхиора здоровяк.

Аббат Вольфганг стиснул зубы, как только ему стало ясно, что быстрый обмен взглядами с привратником был замечен. Он молчал, но был не в силах выдержать взгляд этого человека. В нем вспыхнула гордость – ради всего святого, этот тип всего лишь наемный солдат кардинала, – но он по-прежнему не мог посмотреть ему в глаза.

– У вас нет никаких причин для того, чтобы не отвечать на вопрос Киприана, – заявил кардинал, явно умевший читать мысли.

Вольфганг изумленно посмотрел на него. Разумеется, ему доводилось слышать о Киприане Хлесле. Невольно его взгляд упал на второго человека, сопровождавшего кардинала, и тот с улыбкой указал на Киприана, будто желая сказать: «Это он, а вовсе не я». Вольфгангом овладело смутное подозрение, что он знает, кто этот верзила с любезной улыбкой: Андрей фон Лангенфель. Трагедия их взаимной истории наполнила его восхищением и сочувствием, когда Мельхиор Хлесль в свое время посвятил его в нее.

Привратник набрал в легкие побольше воздуха, но затем, видимо, передумал, решив и дальше хранить молчание. Он опустил голову и сложил руки на животе.

– Я хочу поговорить с Первым Хранителем, – произнес кардинал голосом, который дал понять Вольфгангу, каким образом бывший протестант и сын булочника умудрился дорасти до министра кайзера.

– Я распустил круг Хранителей, – ответил Вольфганг, и его переполнила гордость. Разве это было неправдой? С самого начала Хранители показались ему неблагонадежными. Настоятель монастыря, желавший одержать победу в борьбе с неверием и сомнениями, совершенно не нуждался в том, чтобы среди его паствы находился круг, который бы не был ему подконтролен. Но тогда откуда взялось это упрямство, характерное для маленького мальчика, который врет взрослому?

Единственной реакцией, которую Мельхиор позволил себе проявить, было то, что он, наливая вино из кувшина, колебался долю секунды. Кувшин тихонько ударился о край его кубка. Затем он повернулся к Киприану и Андрею и налил им вина, и тот факт, что мужчины предоставили ему свободу действий, хоть и не выпили ни капли, подсказал Вольфгангу, как потрясены они были. Аббат почувствовал, как в нем просыпается ярость. Браунау – только его монастырь, и решение это было только его, ибо кроме него здесь тогда никого не было! Внутренний голос подсказал аббату, что он не обращался за помощью к кардиналу Мельхиору; он ему вообще ничего не сообщал. А другой голос ответил: «Да зачем? Это я, аббат Браунау!»

– И разослал их в другие монастыри.

– Вина? – спросил кардинал.

Вольфганг вернулся к действительности и заглянул в сверкающие черные глаза Мельхиора Хлесля, которые, как оказалось, вплотную приблизились к его лицу. Кувшин парил над кубком Вольфганга. В глазах светилась неприкрытая жажда убийства. Вольфганг покачал головой. Скрытое раздражение кардинала еще сильнее распалило в нем дух противоречия. В душе шевельнулись смутные подозрения, что в основе своей это та же самая ярость, которую разбудило упрямство бургомистра. Жители Браунау относились к нему как к пугалу, а Мельхиор Хлесль вел себя так, будто это он тут аббат… Зачем ему слава блестящего реформатора монастырей, если здесь его не ожидает ничего, кроме неуважения? И хуже всех вел себя человек, которого он считал своим другом. Он мог бы сейчас быть на Ионе, находиться в тесной связи с силой Господа, вместо того чтобы торчать в Браунау, оставшись на милость!..

«Почему бы и нет? – неожиданно спросил рациональный, холодный голос в его голове. – Почему бы не дать кардиналу то, что он все время пытается получить? Все, что для этого нужно, это написать письмо аббату-примасу[20] и попросить отстранить его, Вольфганга, от службы. Все, что его отделяет о Ионы, это пара строчек и перспектива жить простым монахом. Больше никто не возложит на него никакой ответственности, если он сдастся, потому что не соответствует поставленной перед ним цели. Однако он уже слишком многое принес в жертву, чтобы удовлетвориться подобным финалом.

– Мы с преподобным отцом хотели бы переговорить с глазу на глаз, если не возражаете, – мягко попросил кардинал.

Находящиеся на службе монахи посмотрели друг на друга. затем на аббата Вольфганга и только после этого вышли. Киприан и Андрей даже не пошевелились, хотя и поймали на себе изумленные взгляды монахов. Вольфганг начал понимать что «с глазу на глаз» означало присутствие при разговоре восьми глаз, а никак не четырех, причем шесть – на стороне кардинала. Он набычился.

– Полдюжины человек и три Папы умерли, когда библия дьявола проснулась в прошлый раз, – медленно произнес Мельхиор. – Среди них были друзья, которых мы любили Мы с Киприаном обманули Папу и кайзера, позаботившись о том, чтобы она снова сошла со сцены. Скажи мне, что она в безопасности, Вольфганг. Пожалуйста, скажи мне, что она в безопасности.

– Ты приходишь сюда, в мой монастырь, – начал Вольфганг и почувствовал, что упрямство в его душе уже не побелить, – ты раздаешь приказы направо и налево моим монахам, а теперь еще и требуешь от меня отчета о положении вещи, о которой лично ты не вспоминал двадцать лет!..

Киприан зашевелился было, но кардинал Мельхиор предостерегающе поднял руку.

– Она в безопасности? – в который раз повторил он.

– Так, значит, страна – пороховой погреб? – прошипел Вольфганг. – Тогда Браунау – самый большой бочонок с порохом, и именно я сижу аккурат на его крышке. Ты шепчешься с кайзером в Праге и Вене и прядешь свою пряжу, чтобы опутать ею короля Фердинанда, а я в это время сижу здесь, и лишь ворота монастыря отделяют меня от пяти тысяч протестантов, которые больше всего на свете хотели бы перерезать мне горло!

– Она в безопасности?

Аббат Вольфганг сжал кулаки.

– Я проведу вас к ней, – с ненавистью прошептал он.

19

Аббат Вольфганг долго возился с замком, которым давно уже нельзя было пользоваться. Мельхиор Хлесль еле сдерживался, чтобы не вырвать у него ключ. В отсутствие Хранителей он чувствовал себя беззащитным. Параноидальный режим аббата Мартина в сочетании с моральным состоянием тогдашнего Первого Хранителя Павла превращали семерых черных Хранителей в непобедимое оружие, которое, после того как Мартин нажал на спусковой крючок, погасило много человеческих жизней и чуть было не превратило Прагу в пепел. И все же они были единственной защитной стеной между миром и книгой, обладавшей ни с чем не сравнимым могуществом, потому что люди были готовы предоставить ей это могущество.

А аббат Вольфганг вот так запросто взял и распустил круг Семерых? Кардинал не верил ни единому слову своего бывшего друга. Ему достаточно было посмотреть в глаза Киприану и Андрею, чтобы понять, что и они сочли объяснения аббата ложью. В чем же причина того, что каждый, кто нес прямую ответственность за завет Сатаны, раньше или позже начинал вести себя так, будто дьявол каждую ночь посещает его в келье пока слова vade retro не застревали в горле у почтенного визитом и он не становился жертвой нашептываний нечистого? Неужели в мире больше не осталось сильных духом, которые могут противостоять влиянию Книги?

Мельхиор неожиданно понял, что намеревается сделать, и поразился самому себе.

Аббат открыл дверь в келью, вынул лампу из крепления и отступил на шаг, чтобы зажечь ее. Келья была совершенно пустой – за исключением огромного темного сундука, вокруг которого поблескивали цепи, обвившие его подобно змеям. Аббат повесил лампу на крючок над сундуком. Мельхиор не сводил глаз с сундука; он чувствовал, как стук сердца отдается во всех его членах и как с каждым мгновением из жил его утекает толика силы. Еще пара минут – и у него могут подкоситься колени. Не подобные ли чувства испытывает солдат, когда приближается утро битвы?

«Господи, дай мне сил, – взмолился кардинал. Затем поправился: – Господи, благодарю Тебя за то, что Ты дал мне достаточно сил. Пожалуйста, пусть я не колеблясь применю их».

– Я хочу увидеть ее, – заявил он. – Открой сундук, Вольфганг.

Он услышал, как глубоко вздохнули Киприан и Андрей. Лицо аббата превратилось в искаженную маску из света и тени, глаза его остекленели от ненависти. Киприан сделал шаг к своему дяде, ненавязчиво предлагая прикрыть ему спину. На Мельхиора накатила волна благодарности, и ему стоило большого труда не выказать ее.

– Пожалуйста, – добавил он.

Аббат Вольфганг наклонился и принялся возиться с замком. Мельхиор предпочел бы, чтобы он выдержал паузу, прежде чем приняться за дело. Предчувствие приближающейся катастрофы было таким сильным, что у него вспотели ладони. Цепи, звеня, упали на пол. Аббат Вольфганг ослабил крепления, открыл засов и поднял крышку сундука. С сухим треском крышка свалилась на пол.

Мельхиору показалось, что из сундука исходит сияние, нечто вроде тонких нитей из едва заметно светящейся злобы, которое поднялось со дна и, шепча, растворилось в темноте кельи. Сердце его гулко стучало. Он подошел на шаг и, обернувшись, неожиданно встретился взглядом с Киприаном.

– Ты действительно этого хочешь?

– Да, – просто сказал Мельхиор.

– Давайте ее сожжем, – слабым голосом произнес Андрей. – Прямо сейчас.

Мельхиор заглянул в глаза аббату и увидел там не только подтверждение того, что дружеские чувства, некогда испытываемые ими друг к другу, уже погасли, но и горевший в них вызов. «Вот уже пятнадцать лет я живу в непосредственной близости от этой книги, – казалось, говорил взгляд Вольфганга. – А ты еще ни разу не видел ее вблизи, так что лучше помалкивай. Что тебе известно из того, что мне довелось испытать в своих кошмарах? Неужели ты надеешься обладать Книгой, если за все эти годы у тебя так и не появилась уверенность в том, что ты сможешь противостоять ей?»

Мельхиор заглянул в сундук и увидел там еще одну запертую крышку. По телу его прокатилась ярость, как только он понял, с какой легкостью аббат Вольфганг обвел его вокруг пальца.

– Ключ, – хриплым голосом приказал он.

Вольфганг протянул ему свою связку. Мельхиор попытался вставить первый попавшийся ключ в висячий замок, соединявший скобы на втором сундуке. Ключ не подошел. Он услышал, как звенят ключи о замок, и понял, что у него трясутся руки. Замок был слишком велик.

– Который из них? – рявкнул Киприан. Он подал голос, чтобы руки Мельхиора перестали наконец дрожать.

Аббат Вольфганг наклонился вперед и указал на один из ключей в связке.

– Вот этот. А этот – для следующего сундука.

Мельхиор поднял глаза и увидел улыбку аббата, угасшую, как только тот заметил выражение его лица. Если на лице Вольфганга отразилась хотя бы половина черной, бездонной ярости, охватившей его, то он, должно быть, выглядел как ангел мести Господней.

Когда открыли последний сундук, наружу вырвался запах пергамента, слишком долго лежавшего в герметично закрытом месте. Похожий запах исходил от кайзера Рудольфа в последние годы его жизни, когда усилился кариес, вызванный сифилисом. Он ощущался при каждом выдохе, каждом слове кайзера, будто накрывая присутствующих волной, вызывая кашель; он сообщал о себе с каждым сквозняком и с каждым движением чудовищно разбухшего тела, даже когда кайзер Рудольф молчал. Мельхиор никогда не был приближен к императору, к тому же Рудольф слишком боялся представителей Церкви и сразу же распознал в Мельхиоре того, кем он на самом деле был: сторонника брата своего Маттиаса, хотевшего свергнуть его с трона. Впрочем, Андрей рассказывал Мельхиору, что вонь чувствовалась уже тогда, когда каприз кайзера превратил его, бывшего уличного мальчишку и правую руку лжеалхимика, в первого рассказчика императорского двора. Это произошло двадцать пять лет тому назад. К концу жизни кайзер Рудольф уже использовал кожаный протез подбородка, чтобы прикрывать зияющую дыру в нижней челюсти. Чудовищный, почти гротескно толстый, с обезображенным лицом, он, пошатываясь, заглядывал в каждую комнату и был скорее похож на Голема, чем на человека из плоти и крови. Тяжело дыша от напряжения, требовавшегося, чтобы заставить тело двигаться, кайзер кряхтел от подагрических болей и, словно исчадие ада, толкал перед собой сплошную стену зловония. Кардинал Мельхиор никогда не уважал и не любил кайзера, но был уверен, что последние годы императора представляли собой ад на земле, а после его смерти он молился о том, чтобы Господь, решая судьбу души несчастного, засчитал представителю рода Габсбургов эти годы.

Ему пришлось задержать дыхание, чтобы успокоить желудок, и он услышал, как где-то за его спиной резко откашлялся Андрей. Мельхиор подозревал, что подобный запах приобретает все, что выходит за ворота ада.

В глубине последнего сундука мерцал серо-белым светом кожаный переплет, и этот свет сливался с матовым глянцем застежек и пряжек на углах Книги и орнаментом в центре. Отсюда Книга могла показаться маленькой, ибо из-за теней сундук выглядел как глубокий, бесконечный колодец, на дне которого она лежала. Все это производило одновременно захватывающее и отталкивающее впечатление в напряженной тишине кельи. Мельхиор отклонился назад. Неожиданно он подумал, что стоит ему открыть Книгу – и его затянет в ее отвратительную глотку:

– Кто-то до нас открывал эти сундуки, – неожиданно заявил Киприан, – и повредил замки на цепях и сундуках. Теперешние выглядят совсем как новые.

– Кодекс пытались украсть, – после очень долгой паузы пояснил аббат Вольфганг.

– Когда это произошло?

– После беспорядков, последовавших за смертью кайзера Рудольфа.

– Это было пять лет назад, – услышал Мельхиор собственный голос. – Пять лет назад! Почему я узнаю об этом только сейчас? Почему ты мне ничего об этом не рассказал? – Его слова отозвались пронзительным эхом, и он понял, что прокричал их.

– Ничего не случилось. Книга в целости и сохранности. Мы положили ее на место.

– Они достали ее из сундуков? – Мельхиор заметил, что снова кричит на аббата Вольфганга. Горло его горело. Вольфганг был так бледен, что в свете лампы его лицо казалось желтым.

– Им что-то помешало. Они оставили ее на полу и сбежали.

– Что-то? А как же Хранители?

– Сначала они убили всех Хранителей.

Мельхиор уставился вглубь сундука. Книга манила его к себе. Казалось, она говорила: «Возьми меня. Я твоя. Я изначально предназначалась для самых сильных. Чего ты боишься? Возьми меня, и я буду принадлежать тебе». И тут еле слышно зашептал другой голос: «Все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне».

Кардинал отшатнулся, наткнулся на Киприана и почувствовал, как тот поддержал его. На какое-то мгновение искушение просто упасть в обморок и передать инициативу своему племяннику было таким сильным, что у него подкосились колени. Но затем он выпрямился.

– К чему вся ложь? – прошептал он. – К чему все сказки о Хранителях, которых якобы распределили по другим монастырям? К чему все твое молчание, Вольфганг?

– К тому, что сейчас речь идет о куда более важных вещах, чем эта проклятая книга! – выкрикнул аббат. – Католическая церковь в Богемии подвергается гонениям. Над монастырем здесь, в Браунау, смеются. Уличные мальчишки швыряют камни в моих монахов, когда те появляются в городе. Ересь повсюду перешла в наступление. Я должен запретить ее по твоему приказу и приказу кайзера, но никому и дела нет до того, возможно это или нет. По велению короля я должен закрыть церковь Святого Вацлава, хотя я не в состоянии даже войти в нее, без того чтобы не собралась толпа и не начала угрожать мне. Вот в чем состоит реальная опасность здесь, в Браунау. Этот город – котел, в котором варят свое ядовитое зелье алхимики в верхах Церкви, еретичества и государства, и если варево выкипит, то его кислота зальет и выжжет всю страну! Вы поместили меня в центр пожара: ты, кайзер, придворные, король, – но каждому из вас насрать на то, в состоянии ли я выполнить свою задачу! Вместо этого ты сваливаешься сюда как снег на голову вместе со своими авантюристами, и все, что тебя интересует, это ТРИЖДЫ ПРОКЛЯТАЯ КНИГА ВНУТРИ ЭТОГО ГРЕБАНОГО СУНДУКА!

Голос Вольфганга становился все громче, пока под конец не превратился в истошный вопль. Всхлипнув, аббат замолчал и, похоже, только сейчас понял, что сказал. Его качало.

– Кто это сделал? – спросил Мельхиор.

– Я не знаю.

– Почему ты мне ничего не сообщил?

– Я не могу выгнать тебя из города, потому что Браунау принадлежит королю, хотя, если я правильно понял бургомистра, это уже не так, – в изнеможении произнес аббат. – Но монастырь – моя и только моя территория, и на ней я тебя больше не желаю видеть, Мельхиор Хлесль. Если ты хочешь мне что-то сказать, пришли письмо. Если ты хочешь сместить меня с должности, обсуди это с кайзером или аббатом-примасом. Больше никогда сюда не возвращайся. Я проклинаю тот день, когда поддался твоим уговорам и занял место аббата в этом монастыре.

– Я не позволю… – начал было Мельхиор, но почувствовал, как Киприан схватил его за руку.

– Пойдем, – сказал племянник, и Мельхиор почувствовал, что его потихоньку тащат к двери. В тот же миг кардинал воспротивился.

– Нет, – решительно заявил он и с трудом сдержался, чтобы не выплеснуть бушевавший в нем гнев на Киприана. – Нет, я такие…

– Как бы там ни было, здесь библия дьявола в большей безопасности, чем в любом другом месте, – прошипел Киприан. – Она лежала в тайнике двести лет. Нет ни одного места, которое бы лучше для этого подходило, стерегут ли ее Хранители или нет. Если вы с аббатом сейчас окончательно разругаетесь, он просто швырнет тебе Книгу под ноги, или попросит кайзера забрать ее, или вообще сунет ее первому попавшемуся идиоту. Мы сейчас уйдем, чтобы все страсти улеглись, и получим отсрочку, чтобы придумать выход из положения.

– Но…

Мельхиор посмотрел поверх плеча Киприана и заметил, что аббат Вольфганг нагнулся и начал запирать сундуки. Андрей стоял возле бенедиктинца.

– Вы чувствуете стук? – поинтересовался он. – Вибрации? У вас возникает ощущение, что воздух гудит, как от тысячи злобных мыслей, желающих захватить над вами власть?

Аббат тупо уставился на него.

– Вы что, умом тронулись? – спросил он.

– Я пока нет, – ответил Андрей. – Знаете, среди погибших, о которых упоминал кардинал Мельхиор, была и женщина, которую я любил. Как только я узнал, насколько небрежно вы обращались с драконом, спящим в этих сундуках, у меня руки зачесались свернуть вам шею. Но я ничего не почувствовал.

– Исчезните, – требовательно произнес аббат Вольфганг.

Когда они вышли к монастырским воротам, Мельхиор глубоко вдохнул. Ему казалось, что свежий воздух еще никогда не был так ароматен.

– Я его убью, – заявил он. Это было первое, что пришло ему на ум.

– Вы почувствовали библию дьявола? – тут же спросил Андрей.

Мельхиор растерянно моргнул.

– Я еще никогда ее не чувствовал, и если в моей жизни есть нечто, чем я горжусь, то это данный факт.

– К чему ты клонишь? – не понял Киприан.

– Однажды я почувствовал ее. В тот раз, когда сидел напротив аббата Мартина, узнал в Павле убийцу Иоланты и захотел прикончить его.

Киприан и кардинал промолчали: один – из сострадания, другой – от смущения.

– Сегодня я снова почувствовал такую же ярость. Но библия дьявола ничего мне не сказала.

Мельхиор пристально посмотрел на Андрея. Возникшая у него мысль была такой чудовищной, что он не решался облечь ее в слова. Кардинал почувствовал, как в мозгу у него раскинулась тень и задушила все холодом.

– Нам нужно как можно быстрее возвращаться в Прагу, – произнес он бескровными губами.

20

Вацлав как-то раз слышал от отца, что, когда он был маленьким, родители таскали его по городам и весям и что он никогда не поступит так со своим сыном. Вацлав, которому тогда было чуть больше десяти лет от роду, кивнул, но не осмелился указать Андрею на то, что, прежде чем переехать в Прагу, они жили в крошечной хижине Андрея на Златой уличке. Затем – там же, но в немного большем доме, позже – прямо у подножия замкового холма, потом – некоторое время в доме Киприана и Агнесс и, наконец, – снова на Златой уличке. Это был их последний дом, в котором они жили и сейчас, несмотря на то что Хлесли неоднократно предлагали им переселиться в их просторный дом. Вацлав, с одной стороны, очень боялся этого, понимая, что тогда он будет находиться в непосредственной близости от Александры, но с другой, был разочарован, ибо подобный выход из положения никогда не обсуждался.

После того как власть перешла к кайзеру Маттиасу, Злата уличка из пахнущего серой и недавними взрывами приюта алхимиков императора превратилась в почти нормальную улицу, где проживали немногие не очень хорошо оплачиваемые придворные сановники – и те, кто ими когда-то был, но сумел достаточно быстро сориентироваться. Большинство обитателей были прилежными, старательными людьми, которые не имели привычки ни бродить по мостовой с безумным взором, бормоча себе что-то под нос, ни вылетать из дверей с воплем «Эврика!» и опаленными, пахнущими дымом волосами, что служило живым доказательством того, что жар огня на лице человек начинает ощущать лишь после того, как его брови успели сгореть. Наоборот, крики «Эврика!» были для них очень соблазнительны, поскольку господа алхимики никак не могли найти то, что искали, а именно – философский камень. Название переулка в свое время было переосмыслено и теперь звучало как «Злата уличка», что, вообще-то, имело оттенок сарказма, поскольку Андрей фон Лангенфель хотя и принадлежал, без сомнения, к зажиточным жителям улицы, суп золотой ложкой все-таки не хлебал.

Тыльной стороной дом выходил на северную городскую стену и представлял собой узкое, с множеством углов строение, оказавшись в котором нужно было все время подниматься по лестнице. В нем царила вечная темнота, вызывавшая недоумение у каждого, кто входил сюда в отсутствие жильцов. Если же жильцы были дома, то в огромном камине постоянно горел огонь, бросавший теплые блики и мягкие тени и превращавший грубый обожженный кирпич в червонное золото. И можно было неожиданно поймать себя на мысли, что ты уже удивительно долго сидишь и наблюдаешь за игрой света и тени и чувствуешь себя счастливым и довольным, не пытаясь завязать разговор.

Вацлав очень удивился, когда раздался стук в дверь. Он ждал отца еще вчера, но знал, что Андрей вошел бы в дом не постучавшись. Неожиданно юношу охватило беспокойство: неужели что-то случилось? Он сбежал вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки, и распахнул дверь. Стоявшая снаружи Александра испуганно отшатнулась. Первой реакцией Вацлава было захлопнуть дверь, что он и сделал, но полсекунды спустя юноша пришел в себя и снова открыл ее, на этот раз осторожно. Александра по-прежнему стояла перед дверью.

– Привет, – произнес Вацлав, чувствуя неловкость, и сам себе показался глупейшим человеком на свете.

– И что это значит? – поинтересовалась Александра.

– Что именно?

Александра жестом указала на дверь.

– Вся эта суета.

– Сквозняк, – ответил Вацлав, напрасно пытаясь не выдать своего волнения.

– Можно мне войти, – нетерпеливо спросила девушка, – или в этом доме дует слишком сильный ветер?

Вацлав отошел в сторону, и Александра протиснулась мимо него в дом. Возле лестницы она остановилась. Вацлав тут же вспомнил, что старая кухарка, взявшая на себя все заботы о хозяйстве, ушла на рынок и что они с Александрой одни в доме. Он начал потеть, мерзнуть, надеяться, что Александра не станет спрашивать, прилично ли ей находиться здесь, и что ему не придется ей объяснять, что лучше бы ей уйти. Но в то же время он боялся, что она в любом случае останется.

– Э… ты не голодна? – Вацлав прикусил язык: в кухне в отсутствие кухарки было хоть шаром покати. К его облегчению, Александра отрицательно покачала головой. Казалось, она борется с охватившей ее решимостью. – Я и не знал, что ты уже вернулась.

– Только вчера приехала.

– Э… я зашел бы к тебе, если бы знал…

– Я устала с дороги и сразу легла.

– Да мне всего-то и надо было, что выйти из конторы: мы же практически находились в одном здании… – Вацлав замолчал на полуслове, как только понял, что и Александре нужно было сделать всего два шага, чтобы зайти к нему. Она ведь знала, что он должен работать в фирме «Вигант и Хлесль» до конца года. Не то чтобы она должна была непременно сразу же сообщить о своем приезде, но ему, без сомнений, было бы приятно чувствовать, что одна из ее первых мыслей была о нем.

Смутная догадка, что она что-то сказала, заставила его выдавить из себя:

– Гм?… – И он покраснел от смущения.

– Я сказала, что хочу Задать тебе один очень важный вопрос, – ответила Александра, и Вацлав потрясенно заметил, что она тоже залилась краской. Сердце у него екнуло.

– Э… конечно.

– Я не хотела, чтобы меня кто-нибудь мог случайно подслушать – мама или еще кто-то из домочадцев. – Девушка нервно сглотнула и опустила голову. Похоже, ей было нелегко задать волновавший ее вопрос.

Мозг Вацлава, сотрясаемый отзвуками ударов собственного сердца, отказывался работать, и мысли разбежались в разные стороны. Он должен был протянуть к ней руки, улыбнуться, прижать ее к себе, поднять ей подбородок и сказать: «Я знаю, что у тебя на сердце, потому что чувствую то же самое, что и ты!» И еще: «Тебе нет нужды говорить мне это, ведь я могу прочитать обо всем в твоих глазах». И еще: «Позволь мне сорвать слова с твоих губ, ангел мой». А затем он должен был наклониться к Александре, поцеловать ее и постараться, чтобы от поцелуя у нее перехватило дыхание. И чтобы колокола всех пражских церквей зазвонили одновременно, и чтобы все это длилось так долго, что понадобилась бы сотня солдат, дабы сдвинуть с порога этих двух безумно влюбленных. Откуда-то донесся голос: «Святые Небеса, она же твоя кузина!» Но рядом не было никого, кто бы мог услышать этот крик. К тому моменту к нему пришло осознание, что на мозг рассчитывать не приходится и что власть в свои руки взяло подсознание.

– Ты сможешь использовать старые связи своего отца при дворе, чтобы как можно больше разузнать о Генрихе фон Валленштейн-Добровиче?

Ликующие мысли Вацлава испарились. Молодой человек, неожиданно лишенный поддержки и тела, и души, молча открывал и закрывал рот, напрасно пытаясь снова вернуться в реальность.

– Генрих фон Валленштейн-Добрович. Его отец поругался с кайзером. Он высокий… широкоплечий, у него длинные вьющиеся волосы, синие глаза… – Александра не сумела подавить вздох.

– Что тебе до него?

– Я просто хочу побольше узнать о нем. Это так плохо?

– Нет, но… зачем?

– Зачем цветут цветы? Просто хочу знать, и все тут.

Вацлав, невольно подумавший, что ее объяснение в связи с его чувствами сюда совершенно не подходит, попытался подавить свое разочарование, Ничто бы не поставило его в более затруднительное положение, чем если бы она заметила, что только что нанесла ему самый болезненный удар. Он был не настолько глуп, чтобы не догадаться, по какой причине ей хочется «побольше узнать» о каком-то разряженном придворном с во-от такими длинными локонами и во-от такими синими глазами.

– Тебе нехорошо? – обеспокоенно спросила Александра. – Ты так сильно побледнел.

– Э… да… холодно…

Александра, укутанная в теплую шубу, провела рукой по лбу.

– Холодно? Да здесь жарко, как в аду! Огонь в камине так и ревет!

– Я имел в виду, что здесь сквозит, – поправился Вацлав и изобразил на лице извиняющуюся улыбку. Оказывается, существуют такие геройские поступки, для осуществления которых требуется куда больше мужества, нежели для того, чтобы броситься на целую армию ландскнехтов, вооружившись одной мокрой тряпкой, вот только о подобных подвигах никто не слагает песен.

– Так ты сможешь мне помочь?

– Не знаю. После смерти кайзера Рудольфа при дворе сменилось столько людей – и мой отец принадлежит к их числу. Возможно, там вообще никого не осталось из тех, кто его знал, не говоря уже о том, что большинство из зависти к отцу просто игнорировали его.

– Где хочется, там можется, – наставительно произнесла Александра, но при этом одарила его такой сияющей улыбкой, что в куче золы, в которую превратились его надежды, вспыхнула слабая искорка.

– Ну, я могу попытаться, – сдавшись, пробормотал Вацлав.

– Прямо сейчас? Ты попытаешься прямо сейчас?

– Что?!

– Да ладно тебе, Вацлав. Ты ведь мой любимый двоюродный братик!

– Конечно, – ответил он и невольно отвел взгляд.

– Я дам знать нашему бухгалтеру, что сегодня ты уже не вернешься в контору, потому что должен уехать по приказу руководства. – Александра широко улыбнулась и подмигнула ему. – Тебе в любом случае надо было побольше себе позволять. Ведь твой отец – партнер моих родителей!

– Нельзя ничему научиться, если не начать с самого низа, – со всей серьезностью ответил ей Вацлав, у которого возникло сильное подозрение, что с тем же успехом он мог бы сказать это по-турецки, настолько мало она слушала его, находясь в столь странном состоянии.

– Встретимся на старых развалинах, незадолго до вечерни!

– Но мы ведь могли бы и здесь… Или давай я приду к тебе…

– Ты с ума сошел? Не хочу я, чтобы кто-то узнал об этом! А ты точно будешь молчать как могила, я не сомневаюсь.

– Ну да… – Так выпьем же за надежных людей, считающих правильным начинать с самого низа, умеющих молчать как могила и вынужденных вечно смотреть, как господа с длинными локонами и синими глазами завоевывают сердца тех, из-за которых надежные люди молча страдают от любви!

– Значит, на старых развалинах. Обещаешь?

– Но у меня же нет ни малейших шансов на то, чтобы за такое короткое время…

– Спасибо! – Александра наклонилась к нему и чмокнула в щеку. – Ты просто спасаешь мне жизнь.

– Ага, – выдавил Вацлав и увидел, как она выскользнула за дверь.

21

На обратном пути из Браунау в Прагу Андрей был необычно молчалив. Он ожидал, что ему будет нелегко снова разыскивать места, где судьба сделала такой трагический поворот, но он был поражен тем, насколько сильно взбудоражила его предпринятая ими миссия. Это были не пустые слова, и, находясь рядом с аббатом Вольфгангом Зелендером, он на какое-то мгновение действительно почувствовал жажду убийства. Можно было подумать, что двадцати лет достаточно, чтобы спокойно вспоминать о прошлом, но он по-прежнему чувствовал свою уязвимость и подозревал, что она происходит оттого, что за прошедшие два десятка лет ему так и не удалось отделить себя от прошлого. И потому Андрей сердился на себя за то, что не сумел найти достаточно мужества и теперь эта неспособность тянется за ним всю его жизнь. Киприан был прав, упрекая его в том, что он так и не посвятил Вацлава в дела своего прошлого! Вдвоем они, возможно, сумели бы преодолеть скорбь. Во время путешествия Андрей часто прикидывался спящим и забивался в угол кареты, чтобы не показать своим спутникам застывшие, в глазах слезы, хотя и подозревал, что Киприан и без того слишком хорошо разбирается в людях, чтобы догадаться о состоянии друга. Он наверняка понял, что нечто, находящееся на расстоянии целого поколения, запустило лапу в сердце Андрея и сжало его, что оно ударило в то место, которое, хотя и было глубоко спрятано и вроде бы хорошо оберегалось, все равно отозвалось такой же сильной болью, как и тогда, много лет назад.

В город они попали через Венские ворота; благодаря кардинальскому гербу на карете стража им не докучала. Андрей едва ли обратил внимание на то, где они едут. Он очнулся от раздумий, только когда Киприан сказал:

– Конечно, ты вовсе не обязан довозить каждого из нас до дверей его дома, дядя Мельхиор, но все же, если тебе захочется так поступить, здесь можно было бы свернуть к угольному рынку и так добраться до нашего дома. Думаю, мне бы удалось уговорить прислугу подать нам всем шикарный ужин…

– Нам нужно в другое место, – произнес кардинал, и тот факт, что он просто перебил Киприана, заставил Андрея отбросить все свои мрачные мысли. Впрочем, мысли о том, на" что намекал кардинал в Браунау, не стали менее мрачными.

– И куда же?

– Ко мне домой.

– В Малу Страну? – Андрей попытался пошутить. – Да это же совсем рядом с моим домом. Тогда давайте поужинаем у меня…

Кардинал показал рукой в окно кареты.

– Не в Малой Стране. Я говорил вовсе не о дворце министра. Я имел в виду то, что сказал: ко мне домой. Впрочем, мы уже приехали.

Он сделал кучеру знак остановиться. Андрей недоуменно выглянул в окно. У него сжалось сердце. Кардинал открыл дверь кареты и, вылезая наружу, оперся о плечо Андрея.

– Простите, что так поступаю с вами, – произнес он и сжал Андрею плечо. – Но это необходимо. Идемте же, нам нужно торопиться.

Андрей пропустил Киприана вперед и вылез из кареты последним. Он уже смирился с тем, что ему тяжело приходить' сюда, и те редкие случаи, когда по-другому не получалось, разбивали ему сердце. В том настроении, в котором он сейчас пребывал, Андрей снова чувствовал запах дыма, жар пламени, слабые движения смертельно больного младенца у себя на руках, слышал вопли и треск, пощелкивание и грохот рушащихся перекрытий. На мостовой было место, которое ничем не было отмечено, но он бы мгновенно нашел его, даже будучи старым и слепым, даже среди ночи. Он уставился на него и уловил на себе брошенный мельком взгляд Киприана.

– Почему ты назвал его своим домом? – спросил Киприан.

Кардинал, который, отряхиваясь и охая, выпрямил ноги, чтобы поспешно встать на них, обернулся.

– Потому что я его купил, почему же еще?

– Когда?

– Незадолго до смерти кайзера Рудольфа.

– Зачем?

– Затем, что знал, что он может мне понадобиться после смерти кайзера. Идемте же, наконец!

Андрей встряхнулся и последовал за кардиналом. Он бросил короткий взгляд на Киприана и фальшиво улыбнулся.

– Кое-кто в Вене, наверное, очень обрадовался.

Надеюсь, ты этого жирного клопа хорошенько надул! – крикнул Киприан и ринулся вслед за дядей.

– Разумеется, – ответил кардинал, не глядя на племянника. – Я убедил его в том, что домом заинтересовался сам кайзер. Он пришел в такой восторг от якобы открывающихся перед ним возможностей, что отдал мне его почти даром.

– Отсюда его лучше всего видно, – неестественно громко заявил Киприан. – Нет, обернитесь. Святые отцы!

Кардинал остановился и, не скрывая раздражения, посмотрел на Киприана. Затем он, казалось, прочитал немое предупреждение на лице племянника, побудившее его, несмотря на нервозность, протопать назад к Киприану. Андрей, знавший Киприана достаточно хорошо, чтобы догадаться, что тот обнаружил, тоже подошел к нему и нарочно уставился в ту сторону, куда показывал Киприан, сделавший это для того, чтобы повернуться спиной к их предыдущей цели.

– Ну разве это не чудо? – спросил Киприан, тыча в стоящий неподалеку дом.

– Зачем тебе еще один дом, по соседству со старым? – сымпровизировал Андрей. – В двух кроватях зараз не поспишь.

– Зараз не посплю. Но в неделе ведь семь ночей!

Кардинал проворчал что-то и беспокойно сжал кулаки. Киприан откашлялся.

– Не знаю, что здесь тебе так уж понравилось, – удивился кардинал и закатил глаза. – Значит, так, колодец почти возле самой двери и…

Пока он пытался найти другие преимущества дома, на который с видом заинтересованного покупателя указывал Киприан и обитатели которого, украдкой посматривающие на них из окна, уже размышляли над тем, не стоит ли сунуть под рубашку дубинку и осведомиться у этих троих, чего это они, черт побери, так разглядывают их пристанище, Киприан прошептал:

– Я видел двоих, но их может оказаться и больше.

– Охрана?

– Понятия не имею.

– Боже милостивый! – прошипел кардинал. – Если мы уже опоздали…

– Пойдемте ко мне домой, я покажу вам план здания, – громко предложил Киприан и направился к угольному рынку. Когда их уже нельзя было разглядеть из дома, они остановились.

– Я могу зайти к ним в спину, если пойду по Доминиканергассе, а потом по Платтнергассе, – сказал Андрей. – Но на это у меня уйдет пара минут.

– Зачем ты выкупил у Себастьяна Вилфинга старые развалины? – спросил Киприан.

Кардинал окинул его свирепым взглядом.

– Чтобы кое-что там спрятать.

– Ничего не говори – я все понял.

Кардинал кивнул.

– А я-то все эти двадцать лет считал, что ты своей возней с тайнами в лучшем случае перехитришь сам себя, – прогудел Киприан.

– К счастью, я слишком хитер для себя, – ответил кардинал. – Андрей, если вы знаете дорогу, идите. Мы не можем терять время. Вполне вероятно, что там уже кто-то вынюхивает.

Андрей кивнул и пошел по улочке до самого угольного рынка, затем свернул направо и быстро добрался до того места, где в нее вливалась Доминиканергассе. Он был рад возможности быстро двигаться, думать о чем-то другом, а не об изящной мертвой фигурке на мостовой, полыхающей огнем, рад тому, что ему угрожала настоящая опасность. Он слышал, как его шаги эхом отдавались от стен в узкой улочке. Вокруг не было ни души. Приближалось время вечерних сумерек, идеальное время для того, чтобы заниматься секретной деятельностью. Обычно днем на площадях бывало слишком много народу, а позже, с наступлением ночи, стража выходила патрулировать город. Сейчас же, незадолго до закрытия городских ворот, горожане находились в своих домах, а стражники – на квартирах.

В паре десятков шагов от того места, где Киприан показал им дом, Андрей пересек Малый Ринг и нырнул в скрытое темнотой продолжение Доминиканергассе. Бросив короткий взгляд вбок он увидел, что Киприан и кардинал стоят перед каретой, а кучер по непонятной причине никак не может развернуться и, натягивая поводья и ругаясь, явно приближает свою карету к старым развалинам. Киприан и кардинал, таким образом, совершенно случайно оказались отрезанными каретой от развалин и были скрыты от любого, кто бы там ни прятался.

Рядом с Платтнергассе находился безымянный переулок, представлявший собой не что иное, как подъезд к задней стене строения на северо-западном фланге Малого Ринга. Андрей завернул за угол. Дыхание его участилось. Он протиснулся в узкий, не больше человеческого роста в ширину, промежуток между домами, замедлил шаг и постарался дышать неглубоко. На другом конце он увидел выход на Малый Ринг, где с правой стороны стоял высокий дом, а слева – заброшенная, полуразвалившаяся стена бывшего здания фирмы «Вигант и Вилфинг». Кое-где с помостов свисала истрепанная мешковина. Он поколебался одно мгновение, а затем решил воспользоваться преимуществом внезапности.

22

– Я уже подумала, что они сейчас прямо сюда войдут, – простонала Александра.

– Нет, – ответил Вацлав, недоверчиво наблюдая за перемещениями кареты из их убежища. – Я только не понимаю, почему именно мой отец пошел за планом здания, а вовсе не твой. И вообще, куда это он запропастился? Шорох заставил его резко обернуться. В сумраке старых развалин, разбавленном слабым светом затухающей лампы, Вацлав разглядел тень, скользнувшую в один из зияющих оконных проемов и тут же бросившуюся к ним. Юноша вскочил с испуганным криком и рванул к себе Александру. Первая мысль его была о том, чтобы улизнуть вместе с ней через дверь, но он лишь врезался спиной в стену. Александра споткнулась и упала на него. Тень оттолкнула ногой лампу, и та, брызгая искрами, дребезжа и подпрыгивая, покатилась по лестнице, ведущей в подвал. Тень обернулась к ним. Вацлав оттолкнулся от стены и в панике огляделся. Вот же он, проем двери. Он подхватил Александру пониже спины, поднял ее и прыгнул к спасительному отверстию. На улице по-прежнему маневрировала карета кардинала. Сквозь охвативший его испуг смогла пробиться единственная мысль: кардинал Хлесль сможет защитить их от нападающего.

– Внимание! – громко крикнул Вацлав и метнулся к двери. Александра втянула голову в плечи и, врезавшись плечом в дверной косяк, охнула от боли. Вацлав, шатаясь под тяжестью своей ноши, вылетел на площадь и споткнулся, неожиданно наскочив на какое-то препятствие. Внезапно под ногами у него оказалась чья-то туфля, и он растянулся на площади в полный рост. В последнюю секунду ему удалось развернуться так, чтобы Александра упала на него. Удар о мостовую вышиб у него весь воздух из легких. Чьи-то ручищи просунулись между ним и девушкой, и он невольно поднял руки на уровень груди, чтобы защититься.

– Черт меня побери, – произнес знакомый голос.

– Меня тоже, – произнес другой, еще более знакомый голос.

Вацлав почувствовал, как его поставили на ноги. Кто-то отряхнул ему камзол со спины. Он уставился в обеспокоенное лицо своего отца.

– Не ушибся?

– Я в норме, – прохрипел Вацлав и попытался вдохнуть поглубже.

Александра, похоже, решила, что лучшая защита – нападение. Когда в мозгу Вацлава еще только формировалась мысль о том, к какому выводу могут прийти их отцы, обнаружив их вдвоем в темном полуразвалившемся здании – одних безо всякого сопровождения, – она уже резко развернулась и выкрикнула:

– Да что на вас нашло, что вы решили так напугать нас?! Киприан Хлесль развел руками.

– В следующий раз мы непременно спросим у вас позволения. – Он широко улыбнулся.

Кто-то положил Вацлаву руку на плечо, и в поле зрения юноши появилось худое лицо кардинала.

Вацлав всегда знал дедушку Александры, очень доброжелательного господина со специфическим чувством юмора, на которого иногда находили приступы едкого сарказма, и потому испугался, увидев, как сверкают его глаза.

– И чем вы там занимались? – прищурившись, поинтересовался Мельхиор Хлесль.

Вацлав поймал на себе взгляд Александры. Он понял, что настало время принести себя в жертву во второй раз, поскольку данное им согласие разузнать для Александры о Генрихе Валленштейн-Добровиче было не чем иным, как жертвоприношением. Сказать, что ему действительно удалось что-либо выяснить, он не мог, ибо человек этот, похоже, был живым призраком.

– Это я виноват, – заявил Вацлав после небольшой паузы.

– Во-первых, это ложь, а во-вторых, вовсе не ответ на мои вопрос, – сухо произнес кардинал.

Вацлав бросил на отца умоляющий взгляд. Андрей высоко поднял брови и промолчал – он, похоже, тоже ждал ответа.

– Вы намекаете, что виновата я? – вспылила Александра. Вацлав поразился ее дерзости.

– Попридержите лошадей, юная дама, – прорычал Киприан.

Александра резко повернулась к нему.

– Так, значит, ты тоже наносишь мне удар в спину? Ты, мой родной отец!

– Вы там что-то разнюхивали? ~ Горящий взгляд кардинала вновь обратился на Вацлава. – Вы там что-нибудь нашли?

«Я выяснил, что Александра в кого-то влюбилась и что очень больно жить дальше, когда тебе разбивают сердце», – подумал Вацлав и отрицательно покачал головой.

– Вы сюда впервые пришли?

Вацлав кивнул, хотя эта ложь далась ему с трудом, потому что кардинал не сводил с него своих пронзительных глаз.

– Давайте отошлем их домой, – предложил Киприан. – Я вовсе не хочу втягивать в это детей.

– Я давно уже не ребенок, – хором возразили Вацлав и Александра.

– Киприан, дети… они часть всего происходящего. Все повторяется, как и в тот раз. Вспомни, ты тогда тоже не хотел понимать, что Агнесс находится в самом центре развития событий, пока чуть было не стало слишком поздно.

– И тем не менее… – начал Андрей и положил руку на плечо Вацлава.

Кардинал презрительно фыркнул и, покачав головой, сказал:

– Ну ладно. Но я бы хотел, чтобы ваш сын ответил мне еще на пару вопросов.

– Я бы тоже этого хотел, – к неудовольствию Вацлава, произнес его отец.

– Александра, ты проводишь своего друга к себе домой, – приказал кардинал Хлесль. – И не перечь мне. Останетесь там до тех пор, пока мы к вам не присоединимся.

Дерзость Александры была не настолько велика, чтобы снова возражать кардиналу. Вацлав видел, что внутри у нее все кипит, но она опустила голову и ответила: «Хорошо». С некоторым опозданием в мозгу Вацлава всплыл вопрос, почему кардинал назвал его другом Александры, а не ее двоюродным братом.

– Идем же, Вацлав! – выдернула его из задумчивости Александра. Вацлав уклонился от взгляда отца и присоединился к ней. Он занервничал, когда по блеску ее глаз понял, что ей все-таки удалось оставить последнее, слово за собой. Перед его внутренним взором встало свежее воспоминание о том, как он расшатывал доски, которыми была забита дверь в подвал. Она ведь не станет…

– Там внутри сундук, обмотанный цепями, – заявила Александра.

Фраза была бы забавной, если бы не пугающая реакция на нее окружающих. Трое мужчин одновременно выпрямились, словно их всех разом хлестнули кнутом. Казалось, Андрей и Киприан мгновенно помолодели, им будто снова стало по двадцать лет – столько же, сколько было Вацлаву. Кардинал же, наоборот, посерел лицом. Киприан сделал к ним шаг, заставивший Вацлава отступить, но кардинал Мельхиор сдержал его. Он шаркая подошел к ним и встал прямо перед Александрой. С лица девушки исчезло выражение триумфа, и теперь она была обычной маленькой испуганной девочкой, слишком высоко забравшейся на дерево и не знающей, как же ей теперь спуститься обратно. Кардинал выглядел бы вполовину менее грозным, если бы он подскочил к ним или закричал. Казалось, что он идет так медленно лишь потому, что ему нужны силы, дабы держать себя в руках. Если бы у него сдали нервы – именно такое ощущение было у Вацлава, – то он бы налетел на них с Александрой, как безумный.

– Сундук, – повторил Мельхиор Хлесль.

– Возможно, никакой это не сундук, – быстро вставила Александра. Сделав шаг назад, она налетела спиной на Вацлава и невольно сжала его руку своими холодными пальцами. – Может, мне просто показалось. Может, это вообще только куча камней, которые скатились с крыши. Я, признаться, четко не разглядела, что это. Я увидела только большую тень, не более.

– Эта тень вот уже четыреста лет нависает над человечеством, – произнес кардинал каким-то чужим голосом.

Киприан неожиданно подошел к нему. Александра смотрела на отца, как утопающий смотрит на человека, который может его спасти. Он кивнул ей и повернулся к Мельхиору.

– Что же ты наделал, дядя Мельхиор? – спросил он, и Вацлав почувствовал, что при этих словах Александра задрожала.

Кардинал Хлесль взял фитиль, который он поджег от фонаря на карете, и попытался зажечь лампу, скатившуюся по лестнице в подвал. Вацлав, извинившись, забрал у него фитиль и сам зажег лампу.

Кардинал кивнул ему. Его лицо по-прежнему было серым. Вацлав поднял обе лампы повыше, посмотрел в испуганное лицо Александры и направил луч на отца и Киприана, осторожно спускавшихся к подвалу. Вверх взметнулась пыль, от которой он закашлялся.

– Достаточно, – произнес Киприан. Он протянул руку к одной из ламп и нырнул в образовавшуюся дыру.

– Вы с Александрой останетесь здесь, – приказал Андрей и взял вторую лампу, чтобы последовать за Киприаном.

Кардинал Мельхиор протиснулся мимо Вацлава. Александра снова стала рядом с ним, будто неожиданная темнота заставила ее подвинуться к нему поближе. Они переглянулись и последовали в проход за ушедшими мужчинами. Никто не стал отправлять их назад.

Разумеется, это был сундук. Цепи поблескивали в свете ламп.

– Почему ты мне ничего о нем не рассказала? – шепотом спросил Вацлав. Александра пожала плечами.

– Вы знали, что кайзер Маттиас не имеет ни малейшего представления о ценности библии дьявола, – обратился Андрей к кардиналу Мельхиору. – Существовала опасность того, что он просто выбросит ее вместе с остальными, якобы бесценными диковинками. Я и сам первые несколько месяцев после смерти Рудольфа долго ждал, что вот-вот услышу о неожиданной находке.

– Я боялся, что если Книга попадет в руки немного разбирающемуся в древних легендах алхимику или знахарю, то он очень быстро поймет, что у него всего лишь копия, – ответил Мельхиор.

– И что тогда охота за библией дьявола вспыхнет с новой силой. – Киприан покачал головой. – А я был достаточно наивен, чтобы думать, что мы решили эту проблему раз и навсегда. Почему вы мне ничего не рассказали о своих опасениях? – Потому что мы не хотели вырывать тебя из благословенного неведения, – слабо улыбнувшись, сказал Андрей. – Среди нас троих именно ты – точка опоры. Мы не хотели волновать тебя без нужды.

Даже по лицу кардинала мелькнула улыбка.

– Впрочем, мы с ним об этом предварительно не договаривались, – заметил он.

– Прекрасно. – Киприан вздохнул. – Может, есть еще что-то такое, о чем вы двое умалчивали, считая меня чересчур глупым?

– Земля – это шар, – предложил Андрей.

– Это невозможно, – возразил Киприан.

Вацлав переводил взгляд с одного собеседника на другого. После первого испуга на реакцию кардинала любопытство взяло верх над страхом. А еще его занимало то обстоятельство, что Александра снова взяла его за руку, как будто это само собой разумелось. Обмен шуточками, похоже, немного разрядил обстановку и помог расслабиться ее отцу и кардиналу. Киприан медленно обвел лампу вокруг сундука.

– Выглядит нетронутым.

Андрей взял замок, державший вместе цепи, и встряхнул. Затем посветил на него своей лампой. Вацлав и Александра подошли поближе и стали смотреть ему через плечо.

– Он, по крайней мере, не новее цепей, – наконец констатировал Андрей. – Я ведь не думаю, что у кого-то из присутствующих здесь господ есть ключ?

Кардинал порылся в складках своей одежды и вытащил ожерелье, с которого свисал тяжелый золотой крест. Кардинал взял в руки крест и протянул его над сундуком Андрею. Пальцы Александры, вцепившиеся в руку Вацлава, сжались еще сильнее. Юноша тоже нервно сглотнул, будто ожидая, что вот сейчас из креста вырвется молния и взломает замок. Даже Киприан и Андрей выпрямились и отошли на шаг назад. Кардинал окинул всех взглядом, затем закатил глаза, взялся за более длинный конец креста и потянул за него. В руках его осталось нечто вроде металлического футляра, а конец креста оказался длинным и тонким ключом.

– Ну и чего вы все ожидали? – язвительно поинтересовался старик.

– Ничего-ничего, – поспешно ответил Киприан. – Продолжай удивлять нас.

– К этому замку, да будет вам известно, было изготовлено два ключа, – пояснил Мельхиор. – Один из них кайзер Рудольф постоянно носил на теле; говорят, с ним его и похоронили. А второй был тайно изготовлен по моему приказу – так, на всякий случай.

Он нагнулся и вставил ключ в замок.

– В последние несколько недель жизни кайзера мне удалось перетянуть на нашу сторону рейхсканцлера Лобковича и магистра ордена розенкрейцеров Яна Логелиуса, при этом не раскрыв им до конца, каким могуществом на самом деле обладает библия дьявола. Сразу же после смерти Рудольфа они распорядились о том, чтобы сундук с копией Кодекса вынесли из кунсткамеры и доставили сюда. Я знал, что это место будет последним, где ее станут искать. – Он бросил взгляд через плечо и заметил, как Вацлав втянул голову в плечи. Александра же с упрямым видом убрала с лица прядь волос.

Цепь, звеня, упала на пол. Кардинал, охая, выпрямился, взялся обеими руками за крышку сундука и распахнул ее.

Александра поднялась на цыпочки, чтобы заглянуть в сундук.

Когда ей это удалось, она пронзительно закричала.

23

Как правило, происходило все так: Генрих фон Валленштейн-Добрович заходил во дворец рейхсканцлера, справлялся о том, дома ли хозяин, и, узнав, что хозяин изволят отсутствовать, тут же уточнял, не у себя ли хозяйка. Когда выяснялось, что хозяйка тоже изволят отсутствовать, Генрих просил позволения передать послание и вручал лакею запечатанный футляр с письмом. После этого он откланивался. Он не знал, посвящен ли в тайну кто-либо из прислуги, и каждый раз удивлялся, каким образом хозяйке дома (и его души тоже) удавалось не допускать того, чтобы письмо по ошибке попало рейхсканцлеру, находящемуся в Вене, а не в Пернштейне. Судя по всему, она позаботилась о том, чтобы подобные казусы не случались, иначе рейхсканцлер уже давно задал бы ему парочку вопросов.

Однако в тот вечер Генрих был слишком возбужден, чтобы играть в привычную игру до конца. И когда лакей открыл ему дверь, он грубо протиснулся мимо него и заставил отвести себя на чердак, к клеткам с голубями.

– Но, господин, это… – начал было слуга, испугавшись яростной решимости Генриха.

– Который из голубей всегда используется для отправки моих сообщений?

– Э…

– Черт возьми, какой именно голубь? И принеси мне чернила и перо, да поживее!

– Э…

Генрих резко обернулся и схватил лакея за камзол.

– Если ты ничего не соображаешь, ротозей, то пусть придет кто-нибудь, кто в этом разбирается!

– С…сей же час, мой господин!

Генрих поднял ногу, чтобы пнуть лакея, но тот уже успел преодолеть добрую половину лестницы.

– И не забудь о чернилах! – крикнул он вдогонку.

В доме была одна-единственная клетка. Генрих снова задался вопросом о том, что делает Диана, дабы избежать путаницы с письмами. Поразмыслив, он с горечью подумал, что посвящен в ее махинации не больше, чем обычный лакей. Какое там слово стояло в самом начале их партнерства? Слуга? Его вскоре заменило слово «партнер», но он был и остается всего лишь мальчиком на побегушках, если хорошенько подумать.

– Вот только этот мальчик на побегушках трахал хозяйку… – прошептал Генрих и ухмыльнулся. Впрочем, облегчения эта мысль не принесла.

А что он делает здесь, с письмом, которого Диана ждала все это время? Может, он промурлыкал его содержание ей на ушко, когда она тащила его на крышу, срывая с него одежду? Нет – он торчит перед клеткой с голубями на вонючем чердаке и вынужден орать на прислугу, чтобы ему по меньшей мере дали возможность отправить ей сообщение. И хуже всего то, что сегодня вечером он снова пойдет в один из публичных домов неподалеку от городской стены и наделает долгов, чтобы удовлетворить свою похоть, которая делает его слишком беспомощным, когда его мысли заняты Дианой. К сожалению, он больше не сможет вернуться в заведение, посещаемое им в последнее время. Там предлагают самых красивых девушек, которых только можно найти в Праге, но он сам все испортил. По его просьбе хозяин борделя послал к нему двух девушек, блондинку и брюнетку. Генрих заставил блондинку выбелить себе лицо, а затем принудил девушек ласкать друг друга. Сам же смотрел на них, дрожа и постанывая от возбуждения. В какой-то момент он понял, что больше не в состоянии терпеть. Ослепленный неожиданным бешенством, Генрих набросился на одну из красоток, брюнетку, и принялся хлестать ее по щекам. Блондинка попыталась сбежать, но он не пускал ее и все время орал: «Ты именно этого хочешь, Диана? Прикажи, и я вырву ей сердце! Прикажи, и я стану пить ее кровь. Прикажи! Прикажи! Прикажи, и я сделаю все, что ты захочешь, только позволь снова обладать тобой!» Затем он рухнул на всхлипывающую темноволосую девушку, раздвинул ей ноги, вонзился в нее и сразу кончил. Когда же Генрих вгляделся в ее лицо с распухшими губами и кровоточащим носом, он понял, что она ни капли не похожа на Александру Хлесль… И тогда он, сжав кулаки, снова набросился на девушку. Он непременно забил бы проститутку до смерти, если бы его не оттащили от нее подальше. Блондинка все же успела сбегать на первый этаж и позвать на помощь, и Генрих, полуголый, очутился на улице. А вслед ему неслись угрозы, что если он еще хоть раз здесь появится, то с девушками ему больше не спать. Он кое-как добрался до дому, рухнул на кровать и, всхлипывая и крича от ярости, удовлетворил себя сам – в напрасной попытке представлять на месте избитой в кровь красотке Александру Хлесль.

Запах перьев и сухого помета из клетки, смешанный с запахами старого чердака, а также едва ощутимый аромат пряностей кружили голову и замедляли биение сердца. Ему казалось, что нет ничего более земного, чем этот запах. Генрих смотрел, как лучи солнца, проникающие сквозь щели в крыше, освещают старые, никому не нужные вещи, сложенные на чердаке, на голубей, которые то и дело вспархивают и перелетают с места на место. Зайди он в клетку, и птицы сели бы ему на плечо, чтобы доброжелательно поклевывать тыльную сторону ладони. Он думал о теплом летнем вечере, когда от жары хочется спать, и о том, что иногда из сложной ситуации можно найти очень простой выход: взять и покончить с ней. Генрих неожиданно представил, как встает, покидает этот дом и уходит в закат, прочь отсюда, прочь из Праги, куда-нибудь, где можно начать все заново. Как он мог пасть так низко, дойти до того, что его вышвырнули из борделя и он лежал на мостовой с разбитым носом, а вдогонку ему неслись проклятия и угрозы хозяина борделя?

Запах голубятни окутал его облаком и вынудил закашляться. Резкий звук напутал птиц. Они метнулись прочь от него и, хлопая крыльями и воркуя, сбились в другом конце клетки. Ему почудилось, что он может уловить запах их панического страха. Он скорчил гримасу и оскалился, а затем принялся водить пальцами по прутьям клетки. Птицы испуганно перепархивали с места на место, сталкиваясь друг с другом. Генрих понял, что презирает этих тварей.

– Выходите, – с ненавистью прошептал он. – Вылезайте, чтобы я мог вас всех сожрать. – Он снова постучал по прутьям. – Вылезайте, вонючие комки перьев, чтобы я откусил вам головы. Я кот, и я голоден! – Он согнул пальцы, будто это были когти, и зашипел на птиц, забившихся в панике от ужаса. Полетели перья. Генрих заметил, что они начали гадить от испуга, пачкая и себя, и других.

– Ха-ха-ха! – захохотал он и снова затряс прутья клетки. – я вас всех съем!

Тут до него дошло, что он на чердаке не один. Он выругался, выпрямился и, обернувшись, недовольно спросил:

– Где тебя носило, рото…

Она молча наблюдала за ним. Ее лицо было непроницаемо Генрих уставился на нее и почувствовал, как заливается краской. Она не принесла с собой чернил. Генрих открыл было рот, но тут же закрыл его. Он еще никогда не видел ее иначе как с выбеленным лицом. На этот раз она не стала пользоваться косметикой. Он вспомнил, как ему показалось, что под слоем краски на ее лице проступают веснушки, но ее кожа была безупречна. Его Диана была прекраснее, чем в какой-либо из тех случаев, когда она была накрашена. Внезапно Генрих услышал, как кто-то скулит, и, потрясенный, понял что скулит он сам.

– Есть сообщение? – спросила она.

– Я… я не знал… я не знал…

– Да, вы не знали, – ровным тоном подтвердила она. Ему показалось, что в ее голосе прозвучало презрение, и внутренне сжался.

– Я… – Он указал пальцем через плечо на клетки с голубями. Он знал, что не сможет дать никакого объяснения, благодаря которому его поведение показалось бы менее смехотворным. Плечи его опустились.

– И что в нем говорится?

– Если бы… если бы я знал, что вы здесь…

– Что в сообщении?

– Вы просто удивительно прекрасны! – вырвалось у него.

Она стояла у лестницы в своем белом одеянии, руки стыдливо сложены у лона – прямо ангел, спустившийся на землю. Вырвавшееся у него признание произвело на нее примерно то же впечатление, что дуновение ветерка от крыльев бабочки производит на гору. Он напрасно пытался взять себя в руки и привести свои мысли в порядок. Когда он поспешно шагнул ей навстречу, она и бровью не повела.

– Диана, – хрипло пробормотал Генрих. – Вы наполняете все мои мысли, каждую клеточку моего тела… Диана… – Он поперхнулся и с трудом заставил себя замереть прямо перед ней.

– Что в сообщении?

– Кардиналу удалось узнать, что копия библии дьявола из кунсткамеры вовсе не находится в старых развалинах, – выдавил он. – Время пришло!

Она, казалось, обдумывала его слова. Взгляд ее скользнул по нему, будто он был каким-то насекомым. «Кодекс вошел в ее плоть и кровь, – подумал Генрих в сотый раз, – так же как в мою плоть и кровь вошла она».

– Вы знаете, что нужно делать, – вымолвила наконец женщина.

– Да. Но…

Она молчала и ждала.

– Но… я хочу… я могу… – Мысли, несмотря на все его старания, по-прежнему путались. Тяжело дыша, Генрих схватил ее за плечи и притянул к себе. Когда же он прижался к ее рту и попытался открыть его языком, то так надавил на него, что у него заболели губы. Она не ответила на его поцелуй и осталась совершенно безучастной. Создавалось впечатление, что он пытался целоваться с еще теплым трупом. Застонав, Генрих отстранился от нее.

– Здесь, – медленно произнесла она, даже не вытерев его слюны со своего лица, – властвуют другие законы. Если вы еще раз так поступите, я прикажу вышвырнуть вас из своего дома.

– Но… но… я горю, Диана, я горю!

– Пришло сообщение, – сказала она, развернулась и стала спускаться по лестнице, не удостоив его больше ни единым взглядом.

– Но как же быть с кардиналом? – крикнул он ей вслед. – Как же быть с Киприаном Хлеслем?

– Делайте то, что должно, – просто ответила она. Прозвучало это так: «Убейте его». Генрих внезапно вспомнил ее слова: «Что же касается Киприана Хлесля, то если бы вы с ним встретились в темном переулке, я бы, пожалуй, поставила на него».

Спотыкаясь, Генрих побрел обратно к клеткам, дрожа от ярости, как в лихорадке. Быстрым движением открыв дверцу клетки, он сунул руку внутрь, схватил одного голубя, вытащил его, пристально посмотрел на него… и, скуля, словно помешанный, стал сжимать кулак, пока не услышал хруст косточек, пока глаза голубя не подернулись пленкой и головка его не упала набок.

Вид крови, неожиданно побежавшей у него между пальцами привел Генриха в чувство. Тяжело дыша, он огляделся по сторонам. Казалось, на какое-то мгновение он потерял ориентацию в пространстве, но затем побежал вниз по лестнице, промчался по коридорам и вылетел из дверей наружу, будто за ним гнались демоны. И лишь миновав Градчаны, очутившись в переулках Малой Страны, он обратил внимание на взгляды, которые бросали на него прохожие. Генрих посмотрел на свой кулак и пенял, что все еще сжимает мертвого голубя. Он разжал запачканные кровью пальцы и уронил его там же, где стоял. Никто не осмелился заговорить с ним. Генрих, больше похожий сейчас на дьявола, чем на человека, наступил на еще теплую птицу и ощутил переполнявшую его жажду убийства.

24

Сначала это напоминало сваленную в кучу одежду – коричневую, засаленную, покрытую белым налетом плесени. Затем из тени выступили детали: высохший птичий коготь, округлой формы кошель из потрескавшейся кожи, выцветшие бусины четок, еще один кожаный кошель из облезлой кожи, между ними – оторванная ватная подкладка парчового камзола и ставшее тонкой, как паутина, шелковое покрытие сапога на высоком каблуке. Кошель пострадал с одной стороны, и сквозь обтрепанную дыру можно было разглядеть еще одни четки. А другие дыры походили на…

Александра пронзительно закричала.

Это был эффект перспективы. Когда Андрей опустил лампу, птичий коготь превратился в руку, ряд жемчужин – в зубы, а дыры в кожаных кошелях оказались на самом деле раскрытыми ртами на мумифицированных лицах.

Андрей захлопнул крышку. Напоминавший пушечный выстрел звук прокатился по всему подвалу. Александра продолжала кричать. Она отступала до тех пор, пока не уперлась спиной в стену. Неужели никто, кроме нее, этого не видит? Крышка сундука вибрировала, будто что-то давило на нее изнутри. Девушка попыталась обратить на это внимание остальных но из ее рта вырывался лишь панический крик. Крышка медленно поднялась: нечто толчками шевелилось в темноте сундука, шуршало и трещало и, казалось, шептало пергаментными губами. Девушка смотрела на потрескавшийся язык из кожи, на окаменевшие шарики слепых глаз, на толстую лапу с длинными черными когтями, цепляющуюся за край сундука, в то время как другая поднимала крышку – медленно, очень медленно: очевидно, у этого нечто было время на то, чтобы не спешить. И пока Александра стояла парализованная, чувствуя, что у нее нет сил, чтобы убежать, нечто, в черном рту которого поблескивали крошечные зубки, бывшие кошмарной пародией на четки из слоновой кости, медленно выпрямлялось. А рядом с ним – его мумифицированный близнец. Нечто, бывшее ужасной, выкрашенной в черный цвет, лезущей наверх из самых глубин ада пародией на карлика, протягивало к ней свою высохшую руку с тонким крошечным пальчиком на кисти, похожей на лопатку. Эта рука становилась все длиннее и длиннее, пока не впилась ей в плечо…

– Милая!

Александра, моргая, уставилась на мать. Она окоченела от холода и дрожала всем телом. Мумифицированное лицо карлика вынырнуло из ее воспоминаний, и к горлу подступила тошнота. Девушка с усилием сглотнула.

– Ты так металась и стонала… Тебе приснился дурной сон.

– Сундук… – пробормотала Александра.

Лицо Агнесс посуровело. Александра почувствовала, как рука матери гладит ее по волосам. Пальцы ее, казалось, онемели.

– Да. Твой отец рассказал мне, что вы там нашли. Кардинал говорит, что в сундуке были мумифицированные трупы двух придворных карликов кайзера Рудольфа. Они исчезли сразу после его смерти. Остальных в свое время нашли мертвыми-одного – на мостовой под городской стеной, других – в кунсткамере императора. Кто-то пустил слух, что карлик, который выпал из окна, Себастьян-как-там-его, убил остальных потому что они хотели разграбить кунсткамеру и не могли договориться, как поделить добычу. После этого он якобы выбросился из окна. Как бы там ни было…

– Но каким образом трупы оказались в сундуке?

– Этот вопрос сводит на нет всю версию о массовом убийстве и дальнейшем самоубийстве придворных карликов, не правда ли? – Агнесс безрадостно улыбнулась.

Когда Агнесс иронично комментировала что-то или каким-то иным способом давала понять, что она совершенно не соответствует образу других матерей их социального круга, Александра чувствовала, что ее тянет к ней, но при этом она ей чужая. В такие моменты в нейтральном существе под названием «мать» она видела личность по имени Агнесс Хлесль, у которой были собственные мысли, желания и взгляды на жизнь и которая частенько изумляла свою дочь. Александру околдовывала появлявшаяся вследствие этого возможность бросить взгляд в сердце матери, но одновременно она чувствовала возникавшую по той же причине дистанцию, которую нельзя было преодолеть лишь благодаря принадлежности к одной семье. «Мать» – это человек, который близок тебе просто потому, что так должно быть; но Агнесс Хлесль была женщиной, чью любовь и уважение еще надо было заслужить.

– Что кардинал искал в сундуке? – спросила Александра – и в ту же секунду вспомнила.

Вацлав, опустившийся на корточки рядом с сидевшей на полу Александрой и пытавшийся успокоить ее.

Ее отец, чей голос еще никогда не был таким бесцветным.

– Что ты наделал, дядя Мельхиор? Где библия дьявола?

Мельхиор Хлесль, растерянно шепчущий:

– Она должна была быть здесь. Рейхсканцлер… о нет… Епископ Логелиус… Господи, разве может проклятый Кодекс оказаться у розенкрейцеров? Но как такое могло произойти? У меня ведь был единственный подходящий ключ…

Андрей, который произнес:

– Спокойно, господа, спокойно. – И указал на молодых людей – Вацлава, неловко пытающегося утешить любимую, и Александру, уставившуюся на юношу широко распахнутыми, слепыми от слез глазами.

– Ничего, – ответила дочери Агнесс.

– Библию дьявола, – возразила Александра…

Лицо Агнесс побледнело.

– Мама… я ведь уже не ребенок!

– Мне было столько же лет, сколько тебе, и я тоже думала, что уже большая. Но я до сих пор просыпаюсь среди ночи с криком, когда она опять мне снится. Неужели тебе хочется, чтобы то, что ты только что пережила, повторялось каждую ночь?

– Что такое библия дьявола?

– Больше я ни на один твой вопрос не отвечу.

– Мама!

Агнесс подняла одну бровь. Она снова стала прежней, решительной и твердой Агнесс Хлесль, с которой Александра начинала препираться, как только та появлялась, и перед которой она казалась себе маленькой и слабой. Девушка стиснула зубы, почувствовав, что она не в состоянии снова ссориться с матерью. Слишком велико было только что пережитое потрясение.

Агнесс подошла к окну и раздвинула тяжелые шторы. К своему изумлению, Александра только сейчас поняла, что день уже в разгаре, и заметила, что мать была полностью одета Сколько же она спала или, точнее, как долго она пребывала в плену у кошмара?

– Это передали для тебя, – сказала Агнесс и подняла повыше свернутый листок. Она с трудом заставила себя улыбнуться. – У тебя есть поклонник, о котором мне ничего не известно?

Целых полсекунды на языке у Александры вертелся язвительный ответ: «Больше я ни на один твой вопрос не отвечу!» Но она слишком устала.

– Нет, – ответила девушка, забрала листок и повертела его в руках.

– Вся семья уже собралась внизу, – продолжала Агнесс. – Ты спустишься? Твоему отцу пришла поставка от булочника, за которого он вступился, потому что его права нарушали. У нас узкий семейный круг – на этот, раз никаких кардиналов. – Она снова натянуто улыбнулась.

– А дядя Андрей?

– У нас узкий семейный круг.

Александре вдруг показалось, что улыбка матери приобрела некое новое качество. В этой улыбке чувствовалась какая-то невысказанность. Похоже, Агнесс занимало то же самое, что теснилось в мозгу у Александры: белое пятно в истории жизни ее кузена, пребывание дяди Андрея в вечных холостяках, совершенно неподходящие чувства Вацлава к Александре, открыто написанные у него на лбу, будто впечатанные…

– Мы ждем только тебя, – добавила Агнесс.

Александра спустила ноги с кровати. У нее было такое ощущение, что все ее тело одеревенело. Она равнодушно провела ногтем под печатью и открыла письмо. Затем она впилась глазами в текст:

«Вы еще помните Брюн? Я с тех самых пор не могу забыть Вас. Курьер ждет Вас недалеко от Вашего дома. Если до того как колокола прозвонят полдень, он не получит от Вас для меня никакой весточки, я пойму, что Вы не испытываете того же, что и я, и оставшуюся жизнь проведу во мраке.

Целиком Ваш, Генрих фон Валленштейн-Добрович»

Александра вскочила с постели. Сердце ее бешено колотилось. Сколько времени осталось до того, как прозвонят полдень? Где бумага? Где перо?

25

Добравшись до Праги, Филиппо понял, что его путешествие пока закончилось. Он стоял на большом мосту, поворачиваясь во все стороны, так что перед его глазами сменялись живописные виды: Град на отвесных скалистых склонах, – крыши и фасады Малой Страны и десятки устремленных ввысь шпилей Старого Места. Все это наводило на мысль, что он нашел темного двойника своего родного города, Рима. Не то чтобы у Рима не было достаточно темных сторон – пожалуй, даже больше, чем светлых, если уж быть точным, но в целом город воспринимался как светлый. А вот Прага, казалось, зашла куда глубже в тень, чем Рим, и скрывала намного больше тайн в своих бесчисленных переулках-ущельях и потайных уголках. В ночном Риме, полном суеверий и хаоса, по улицам бродили призрачные легионы с барабанами и фанфарами; отправляясь на смерть в какую-нибудь отдаленную страну, солдаты не успевали попрощаться с родиной, и только смерть связывала их души с родной землей и боевыми товарищами. По пражским площадям шатались вздыхающие тени отверженных влюбленных, повешенных предателей и призванных самим дьяволом алхимиков – жалкие призрачные фигуры, которые опережали даже одиноко топающего Голема.

В Вене Филиппо сообщили, что епископ, а теперь уже кардинал Мельхиор Хлесль пребывает на данный момент в Праге Путешествие на север в предрождественское время оказалось весьма тягостным. Двигаясь в вечных сумерках по замерзшим дорогам, Филиппо чувствовал себя одной из сиротливых призрачных фигур. Если бы он не провел уже несколько месяцев в пути, то, наверное, не нашел бы в себе сил на этот последний отрезок. Не броди он по дорогам в полном одиночестве так долго, что в некоторые из ночей начинал искренне верить в то, что превратился в бесплотный призрак, который из-за сомнений обречен скитаться по свету до тех пор, пока сострадательная душа не освободит его, Филиппо, возможно, сдался бы. Однако пустота в душе может ничуть не хуже толкать человека вперед, чем до краев наполненное верой и глубокой убежденностью сердце.

В архиепископский дворец у ворот Града Филиппо пускать не хотели. Впрочем, он был к этому готов; в Вене к нему относились аналогичным образом. Однако существовало волшебное слово, и хотя каждый раз после этого у Филиппо болел желудок, он решил и здесь им воспользоваться.

– Я Филиппо Каффарелли, брат Сципионе Каффарелли из Рима, архиепископа Болоньи, великого пенитенциария и кардинала-непота святого отца, – отрекомендовался он и подумал о Виттории и взаимной антипатии, объединившей их двоих против старшего брата. Здесь же Филиппо незаконно пользовался именем кардинала в качестве подтверждения собственной легитимности. Можно долго размышлять над тем, кем надо быть, чтобы вынужденно пользоваться именем самого ненавистного человека, дабы тебя самого воспринимали как человека. Разумеется, самому ненавистному человеку обо всем этом было неизвестно. Впрочем, если в жирные уши кардинала кто-то нашепчет о том, что младший брат без разрешения покинул свой пост в церкви Санта-Мария-ин-Пальмис и с тех пор пропал без вести, то в лучшем случае Сципионе Каффарелли наведет справки через третьи руки, чтобы поведение Филиппо не дискредитировало его. Должно быть, Виттория переворачивалась в гробу каждый раз, когда Филиппо прикрывался именем Сципионе.

– От его имени я доставил срочное и тайное сообщение от святого отца, – добавил Филиппо.

Волшебное слово срабатывало безотказно. Если же у кого-то возникали сомнения по поводу того, что великий кардинал Каффарелли послал в путь такое пугало, как Филиппо, его переубеждали слова «срочное» и «тайное». Агенты путешествовали, стараясь быть незаметными, а более непримечательного существа, чем оборванный странствующий монах, и представить себе трудно.

Архиепископ Ян Логелиус пребывал в нехристианской и тем более в непредрождественской суете. Дверь в его канцелярию была открыта, писари бегали туда-сюда, секретарь, несмотря на сквозняк, закатал рукава и наблюдал за полудюжиной переписчиков, которые копировали документы. Переписчики больше походили на углекопов – так густо покрывали их черные чернильные пятна. Сопровождавший Филиппо человек подвел его к двери в канцелярию и безуспешно попытался привлечь к себе внимание. Архиепископ Логелиус предводительствовал в этой толчее подобно генералу, у которого рушится весь фронт, чьи войска смешались в кучу на поле боя, сражаясь друг с другом, вместо того чтобы нападать на врага. Весь его вид, казалось, свидетельствовал о том, что он, безуспешно действуя, обращается с жалобами к богу войны, вопрошая, почему именно ему вставляют палки в колеса, В других обстоятельствах Ян Логелиус считался человеком решительным, но что касается нынешней ситуации, то его окружали исключительно писари, и секретари из ордена рыцарей Креста с Красной Звездой. Это были фанатично преданные люди, которые ни за что не выпустили бы нapyжу никакой информации о неизбежно поражающей их магистра суете, как только речь заходила о принятии решений. Нерешительность Логелиуса, проявленная им в самом начале карьеры, когда ему, в то время аббату Страговского монастыря предложили должность викарного епископа Праги и он сначала отказался, ничем не навредила ему, а с течением времени и вовсе была позабыта. И тот факт, что с решительностью нынешнего архиепископа, магистра ордена, генерального секретаря ордена премонстрантов и аббата Страгова (эта должность за ним до сих пор сохранялась), дело обстояло так же как и раньше, его маленькая армия преданных братьев по ордену тщательно скрывала.

Наконец взгляд архиепископа упал на вновь прибывшего и сопровождавшего его человека, который тут же вытянулся и прокричал:

– Отец Филипп Каспарелйус из Рима, преподобный отче! Человек вел себя с самоуверенностью лакея, который не разобрал до конца имя пришедшего, но знает, что настоящее имя никогда не дойдет до ушей его господина, если неправильное будет повторяться достаточно часто и достаточно громко.

Архиепископ озадаченно посмотрел на Филиппо.

– С тайным сообщением от Папы! – протрубил сопровождающий.

Лицо Логелиуса мгновенно изменилось. Это была потрясающая перемена. В нем можно было уловить сходство с чертами утопающего, которому неожиданно протягивают спасительную палку. Архиепископ поспешил к дверям, схватил Филиппо за руку и провел его к ближайшему окну.

– Наконец, боже мой, наконец! – радостно бормотал Логелиус. – Вы и представить себе не можете, как же я вас ждал. Или по меньшей мере срочную депешу. Но что Папа Павел пришлет мне свое доверенное лицо… – Логелиус в радостном изумлении покачал головой.

– К сожалению, я не понимаю вашего языка, – сказал Филиппо на латыни, хотя его знание языков было куда лучшим, чем он это признавал.

– О! Ну… – Архиепископ безо всякого труда перешел на наречие бывшей Римской империи, нынешний международный язык католической церкви. – Я полагаю, святой отец ознакомил тебя с ситуацией?

Филиппо медлил. Такой поворот событий смутил его.

– С закрытием церкви, – добавил архиепископ Логелиус.

У Филиппо возникло ощущение, что необходимо подыграть архиепископу, если он хочет и дальше иметь с ним дело.

– Святой отец считает, что вы здесь лучше во всем разбираетесь, – предположил он.

Логелиус решительно кивнул.

– Так и есть, так и есть, вне всякого сомнения. Но дело очень сложное. В Северной Богемии есть два места, где в ближайшее время будут возведены две протестантские церкви. Это города Клостерграб и Браунау. Король хочет, чтобы обе они были закрыты. В Браунау этот вердикт проигнорировали, а из Клостерграба пришел весьма дерзкий ответ. Однако есть переписка с Браунау, с тамошним аббатом-бенедиктинцем, в которой говорится, что ситуация на грани взрыва и что он не может больше гарантировать безопасность монастыря, если протестантов станут слишком уж притеснять. И потому король Фердинанд приказал сначала позаботиться о Клостерграбе, причем как можно скорее, потому что они так дерзко ответили и потому что это, как он надеется, поможет припугнуть еретиков в Браунау. Это означает, что я, как аббат-эрцпримас Богемии» должен отдать приказ о сносе церкви в Клостерграбе.

Филиппо пожал плечами. Положение дел в этой стране было ему более чем безразлично. Но архиепископ неверно истолковал его жест.

– Правильно, – заявил он. – Правильно. Что тут можно поделать? Королю все просто. Клостерграб принадлежит архиепископству Праги, а следовательно, я вдвойне несу ответственность за все, что там происходит. Браунау формально руководит король, а значит, он может спихнуть ответственность на Католическую лигу, которая замкнула Богемию во всех контрреформаторских вопросах. Я получил недвусмысленный намек от соответствующей стороны, что высшие сословия Богемии не будут покорно смотреть на происходящее, если я отдам приказ о сносе.

– А что высшие сословия могут предпринять?

– Они могут пожаловаться кайзеру, – простонал Логелиус, – или напасть на меня под покровом ночи и вышвырнуть из окна. Именно так поступают здесь, желая показать недовольство чьей-то политикой. В последний раз, когда это произошло, пострадали семеро членов городского совета Праги. Гуситы штурмовали ратушу. Семерых несчастных толпа выволокла на улицу и насадила на вилы. Это произошло двести лет тому назад. Мне нетрудно представить, что многие люди в рядах протестантов считают, что пришло время еще кого-нибудь выкинуть из окна. – Архиепископ бросил опасливый взгляд на мостовую перед своим дворцом, находящуюся на глубине в несколько человеческих ростов. – Он смахнул со лба капли пота.

– Я и представить себе не могу, чтобы кайзер и король допустили нечто подобное, не объявив войны сословиям, – вставил Филиппо.

– Это еще предстоит сделать. Причем самое худшее заключается в том, – с обезоруживающей прямотой заявил Логелиус, – что перед этим я размозжу себе череп о мостовую под своими окнами. – Он снова вытер пот со лба.

Отвернувшись от окна, Логелиус неожиданно просиял и развел руки, будто желая прижать Филиппо к сердцу.

– Впрочем, все эти беспокойства отныне не имеют под собой оснований. Что святой отец наказал тебе передать мне?

Филиппо пару секунд размышлял. Он догадывался, что толку от архиепископа не будет никакого, пока кто-то не примет вместо него решение о том, что должно произойти с обеими церквями. Тем не менее можно было не сомневаться в его благодарности к человеку, который освободит его от этой тяжкой ноши. А благодарность архиепископа могла очень даже пригодиться Филиппо. Одновременно он размышлял и о том, какое решение мог бы принять Папа Павел. Без сомнения, письмо Логелиуса давно уже находится в Ватикане и Папа каждый день смотрит на него, грызет ногти и выслушивает рекомендации своих советников. Рано или поздно инструкцию составят, и если Филиппо на тот момент еще будет в Праге, а инструкция эта будет противоречить тому, что он сейчас скажет, то кто-то очень изумится и прикажет разыскать его. Он здесь совершенно один и рассчитывать может только на себя. Никто за него не вступится, если его арестуют, устроят допрос и выяснят, что он изменил своему долгу священника, обвинят в присвоении власти и заживо сварят в кипящем масле. Но Филиппо также прекрасно знал, кто является любимым советником Папы и какое решение этот любимчик сочтет правильным. Вера – это то, что человек готов претерпеть. Вы потеряли свою церковь потому, что ваша вера в могущество католичества была слишком слабой или потому, что ваша вера в могущество вашей протестантской ереси была слишком сильной, а? Он знал, что может посоветовать кардинал Сципионе Каффарелли.

– Сожги средоточие ереси, преподобный отче, – посоветовал Филиппо и на какой-то головокружительный, вызывающий страх миг получил представление о том, какие чувства бурлят в человеке, подобном его брату, когда тот отдает приказы.

Логелиус закрыл глаза…

– Благодарю, – прошептал он. – Благодарю. Это лишь подтверждает то, что я и сам хотел сделать. Теперь совесть моя чиста.

– Да пребудет с вами мир, преподобный отче.

Логелиус протянул ему руку. Филиппо беспомощно уставился на раскрытую ладонь. Она не была протянута для рукопожатия. Он должен был что-то вложить в нее.

Архиепископ наморщил лоб.

– Разве нет никакого документа? – изумленно спросил он.

– Распоряжение было дано мне лишь в устной форме, – услышал Филиппо свой собственный голос.

Их взгляды встретились. Филиппо опустил глаза, чтобы архиепископ ничего не смог в них прочитать, но каким-то непостижимым образом тот уже успел, хотя и неверно, догадаться, о чем невольно подумал Филиппо.

– Если все закончится катастрофой и не будет никаких доказательств того, что приказ исходил от Святого престола, то всю ответственность за случившееся буду нести я.

«Дерьмо!» – подумал Филиппо. Но тут его осенило. Он поднял повыше кольцо, которое носил на пальце, единственное, что его отец по собственной воле передал ему, разумеется, не забыв напомнить, что перед каждым использованием ему следует спросить совета у отца или, по крайней мере, у своего старшего брата Сципионе. Естественно, что при таких условиях Филиппо кольцом ни разу не воспользовался.

– Меня неверно представили вам, преподобный отче, – произнес он. – Мое имя Филиппо Каффарелли.

Архиепископ вздрогнул. Филиппо кивнул.

– Именно, – подтвердил он. – Как вы полагаете, преподобный отче, почему Папа послал именно меня? Кардинал-непот – мой брат.

Логелиус неуверенно улыбнулся.

– Прикажите одному из своих писцов составить документ, который засвидетельствует то, кем было издано распоряжение. Я утвержу его перстнем-печаткой своего брата.

Улыбка Логелиуса стала шире. И Филиппо сразу же понял, что ему делать дальше.

Когда немногим позже Филиппо наблюдал, как писарь капает сургучом на поспешно нацарапанный документ, который не годился даже на то, чтобы подтереть им зад, потому что можно было испачкаться чернилами и поцарапаться об острые края печати, он как бы между прочим заметил архиепископу:

– Вы могли бы помочь моему брату еще в одном деле, которым он хочет порадовать его святейшество.

– С удовольствием, – согласился Логелиус.

Писарь встал и отошел в сторону, а Филиппо занял его место, торжественно отполировал перстень, поднял руку, чтобы прижать печать к теплому сургучу, – и замер в нерешительности.

– Впрочем, возможно, все будет не так уж и просто, говорит мой брат. Простите, преподобный отче.

Архиепископ схватил руку Филиппо, зависшую над потихоньку засыхающей каплей сургуча, а затем, сделав небрежный жест, сказал:

– А хоть бы и так. Я в долгу перед его высокопреосвященством. Ставь печать, друг мой, ставь печать.

Филиппо прижал кольцо к сургучу. Мелькнула мысль о том, что он делает это впервые, да и то с целью обмана. Неожиданно ему захотелось широко улыбнуться. Большего проявления справедливости ему трудно было представить.

– Святой отец почти полностью посвящает себя делу переоборудования тайного архива, – сказал Филиппо. Он подул на отпечаток кольца, чтобы остудить его. Взгляд архиепископа, казалось, прожигал дыры в пергаменте. – Один ценный предмет из этого архива двадцать лет тому назад был кому-то подарен. Для святого отца было бы большой радостью, если бы он мог на некоторое время получить этот предмет назад, чтобы изготовить с него копию для тайного архива.

– И что же это за редкостный документ? – Логелиус наклонился, чтобы взять пергамент, и Филиппо протянул его ему, однако в последний момент отдернул руку, чтобы еще раз подышать на печать. Пальцы архиепископа судорожно сжались.

– Папа Иннокентий в свое время подарил его епископу Нового города Вены – нынешнему кардиналу и министру кайзера…

…Мельхиору Хлеслю! – потрясение воскликнул Логелиус и на мгновение позабыл о пергаменте.

– Я слышал, что он вроде бы задержался здесь, в Праге. Возможно, вы сумеете помочь мне… – Пергамент снова проделал путь по направлению к руке архиепископа. Филиппо был готов в любую секунду обнаружить на нем мушиный помет, который непременно следует удалить, чтобы снова помешать передаче, но Логелиусу не требовалось дополнительное ободрение.

– Боже мой, – только и сказал он. – Неужели речь идет о бесценном предмете наподобие… огромного кодекса?

Пергамент в руке Филиппо задрожал. Логелиус тут же выдернул документ из его безвольных пальцев, но он этого даже не заметил.

– Все очень просто, – заявил архиепископ. – Когда кайзер Рудольф умер, кардинал Мельхиор Хлесль приказал вынести книгу из кунсткамеры. Он попросил о помощи меня и канцлера Лобковича. Хлесль сказал нам, что эта книга – единственная в своем роде и что он боится, как бы она не была уничтожена во время смуты, сопровождающей наследование трона императора. – Лицо Логелиуса омрачилось. – И кардинал был прав. Один из прихлебателей Рудольфа, омерзительный карлик, опередил нас и попытался забрать книгу себе, но между ним и его сообщниками произошла драка, во время которой они поубивали друг друга. Как бы там ни было, нам удалось отнести Кодекс в безопасное место. – Архиепископ улыбнулся. Он просмотрел документ, который взял из рук Филиппо, и наконец передал его своему секретарю.

– Вы можете отдать его мне? – поинтересовался Филиппо с наигранным, но достойным восхищения хладнокровием.

– У меня его нет, – ответил архиепископ. – Но я дам тебе рекомендацию для канцлера Лобковича. В тот раз именно он позаботился о том, чтобы Кодекс благополучно покинул кунсткамеру.

26

– Вот сюда, ваше превосходительство.

– Осторожнее, не ударьтесь о ветки, они тут довольно, низко растут, ваше превосходительство.

– Мы уже пришли, ваше превосходительство.

У главного министра земли Альбрехта фон Седльницкого не было никакой необходимости находиться в данный момент здесь. Что бы ни ожидало его в заснеженном лесу к северу от Брюна, он подозревал, что совершенно не хочет этого видеть. Он подумал о еде, ожидающей его в замке Шпильберг, и о том, что румяная корочка на мясе успеет размякнуть, а овощи превратятся в кашицу, пока он вернется к ним, и проклинал себя за то, что последовал призыву, полученному два часа назад. Никто ничего не знал наверняка. Пока сообщение дошло до него, оно приобрело такой искаженный вид, что там, в лесу, могло находиться что угодно, начиная от стотысячной армии китайского императора и заканчивая святым Николаем, решившим воспользоваться Рождеством, чтобы лично спуститься на землю. И главный министр земли понадобился святому, потому что он потерял свой мешок с подарками и никак не может его найти. Тем не менее Альбрехт фон Седльницкий нисколько не сомневался в одном: если просьба явиться в лес собственной персоной в святой день Рождества Христова смогла добраться аж до него, то она вызвала весьма значительное волнение во внешней части иерархического круга, которым он себя отгородил от остального мира, а значит, речь шла о чем-то действительно очень серьезном.

Обычно он перепоручал решение проблем огромной толпе приближенных, за которыми он, как личность, мог скрыться, потому что благодаря этому всегда находился кто-нибудь, кто мог оказаться виновным в неверном решении, – кто-нибудь, только не он сам. Альбрехт фон Седльницкий был убежден в том, что во времена, подобные этим, недопустимо совершать какие бы то ни было ошибки – или, по крайней мере, такие, которые можно навесить на главного министра земли. Правитель Моравии должен быть непогрешимым. Помимо всего прочего у Альбрехта фон Седльницкого были планы на дальнейшее продвижение по службе, осуществлению которых могло весьма помешать черное пятно на репутации.

Однако сегодня ему пришлось убедиться в недостатке подобной организации: она мешала ему знать наверняка, что происходит в самых низких сферах жизни, то есть там, где находится девяносто восемь процентов населения Моравии, а именно – в среде обыкновенных людей. Проблема заключалась в том, что министр не мог позволить остальным заметить, что он не имеет ни малейшего представления о жизни простого народа. Это бы указало на то, что он способен ошибаться. Получался чертов заколдованный круг, такой же несправедливый, как и сама жизнь.

Он смутно вспомнил о смертной казни, ставшей его первым официальным действием на новой должности. После этого палача города Ольмюц пришлось под конвоем удалить из города, иначе жители города Брюна забросали бы его камнями. Кто-то неверно оценил обстановку и убедил Альбрехта в том, что с помощью смертной казни полоумного пастуха он сможет получить одобрение населения. Разумеется, этот кто-то должен был понести всю тяжесть последствий, а потому незамедлительно потерял должность судьи и вынужден был покинуть город Брюн. Альбрехт точно помнил, как говорил судье, что жители Брюна могут воспринять экзекуцию как политически мотивированное «судебное убийство», но упрямый дурак и слушать его не хотел. Судья, конечно, мог возразить, что все было с точностью до наоборот, но воспоминания судьи не играли здесь никакой роли. Как бы там ни было, казнь стала первой неудачей министра и показала ему, как важно понимать душу народа.

Что касается мыслей Седльницкого, время от времени заставлявших его волноваться, то он ощущал легкий дискомфорт, подозрение, что ему не удалось использовать каждую возможность, чтобы развить в себе это понимание. Однако же этот дискомфорт явно указывал на существенный просчет в стратегии, а потому он небезуспешно подавил его.

Альбрехт скорчил серьезную мину, когда увидел посиневших от холода солдат, которые, стуча зубами, вытянулись перед ним по стойке «смирно».

– Что они здесь делают? – спросил он, обращаясь к своему окружению.

Унтер-офицер отсалютовал ему и, заикаясь, произнес:

– Ох-храняют м-место п-происшествия, в-ваше п-превос-ходительство.

– Все уже закончилось, ребята, – великодушно заявил Альбрехт. – Теперь пора обратно – в тепло, к вину и жаркому, к прыжку на даму сердца в честь Рождества Христова. Как думаете? – Он широко улыбнулся. Хороший предводитель знает, что хотят услышать простые солдаты.

Солдаты недоуменно переглянулись. В Брюне их ожидали только продуваемые сквозняками караулки, где на каждую койку приходилось по двое солдат. Что до жителей района, в котором находились эти караулки, то они могли подарить им маленький бочонок кислого пива, если, конечно, были настроены угостить их. Впрочем, оставшиеся в городе дружины наверняка уже все вылакали до дна. К тому же большая часть караулок находилась недалеко от городских стен, а жители близлежащего района были настолько бедны, что солдаты на Рождество делились своими пайками с тощими большеглазыми уличными детьми.

– Так точно, ваше превосходительство! – гаркнул унтер-офицер, служивший уже при третьем главном министре земли и, со своей стороны, знал, что обычно хочет услышать начальство.

Альбрехт навострил уши.

– Что это за шум?

– К-какой шум, в-ваше п-превосходительство?

– Вой. Здесь водятся волки?

– Ничего не слышу, в-ваше п-превосходительство, – солгал начальник караула. Пусть главный министр сам выясняет, что там воет, а затем засунет свое чертово жаркое себе в задницу.

Альбрехт фон Седльницкий, недовольно покачав головой натянул поводья, и солдаты расступились, пропуская его. Министр направил свою лошадь вперед по впечатанному в снег следу, прислушиваясь к вою, который с каждым шагом становился все громче.

Когда до цели оставалось всего лишь несколько шагов, министр был вынужден сойти с лошади и оставить ее: подлесок здесь оказался слишком густым. В свете сумерек ему удалось разглядеть пеструю одежду, и он понял, что вой идет из маленького круга, образованного людьми, облаченными в эту одежду. Они стояли кольцом, повернувшись лицом наружу, и приглушенно разговаривали. Когда Альбрехт приблизился, один из собравшихся шагнул к нему. У мужчины были красные от мороза щеки, а с носа свисала капля.

– Что это за адский шум? – спросил глава правительства земли.

Круг разошелся, позволив Седльницкому бросить взгляд на две фигуры, темневшие на фоне снега. На них были серо-коричневые зипуны крестьян. Женщина раскачивалась взад-вперед и причитала высоким громким голосом, а мужчина сидел ссутулившись и плакал.

– Боже ж ты мой, какое отталкивающее зрелище, – произнес Альбрехт. – Им никто не говорил, что они должны наконец прекратить этот вой?

– Нет, ваше превосходительство.

«Я все должен делать сам, – недовольно подумал Альбрехт. – И прямо на Рождество!» Он протиснулся сквозь толпу и склонился над крестьянами.

– Ну ладно, довольно, – резко произнес он. – Неужели непонятно, что вы всем нам… действуете… на… нервы?…

Бросив взгляд поверх их голов, министр увидел то, перед чем оба стояли на коленях и что они оплакивали. Глаза у него чуть не вылезли из орбит.

– Вам уже лучше, ваше превосходительство? – заботливо поинтересовался мужчина, встретивший его первым.

Альбрехт фон Седльницкий выпрямился и попытался слабыми движениями похоронить под снегом остатки своего обеда.

– Кто же такое мог сделать? – простонал он.

– Кто бы это ни был, это явно не полоумный пастух, – заметил мужчина, и Альбрехт понял, что он разговаривает вовсе не с другом.

Глава правительства земли набрал полную горсть снега и сунул его себе в рот. Затем он его выплюнул, вытер рот другой горстью снега и, наконец, поднялся на ноги. Так, значит, явно не полоумный пастух? Он не покажет своей слабости, это уж как пить дать. Седльницкий выпрямился и посмотрел в сторону рыдающей пары и наполовину загороженного ими трупа. Содержимое желудка, вновь взбунтовавшись, поднялось к горлу. Взгляд стоявшего рядом с ним мужчины казался безучастным. Альбрехт решился на геройский поступок и проглотил содержимое восставшего желудка. Лишь бы опять не упасть на колени и не начать блевать перед этим безжалостным, совершенно враждебным взглядом. Его передернуло, но он одержал победу: мужчина скривился.

– Почему вы ее не накрыли?

– Мы хотели, чтобы вы увидели ее такой. Мы ничего не трогали на месте происшествия, а родители, – он указал на воющую пару, – были слишком шокированы, чтобы притронуться к дочери.

Глава правительства земли кивнул. Он чувствовал взгляд широко распахнутых глаз мертвой у себя на затылке и знал что у него не хватит смелости встретиться с ним. К тому же лицо было единственной частью тела, которая не была чудовищно обезображена. Возможно, причиной этого был тот факт, что голова, на которой находилось лицо, лежала между широко раскинутыми ногами мертвой.

– Кто поднял тревогу?

– Деревенский староста. Родители прождали дочь два дня, а затем собрали полдеревни, чтобы им помогли в поисках. Вот так они ее и нашли. – Мужчина указал на облаченную в серую одежду фигуру, которую Альбрехт до этого момента не замечал. Это был пожилой мужчина с морщинистым от многолетних лишений лицом. Он был бледен как мел. Альбрехт коротко кивнул ему. Староста робко приблизился к министру.

– Что здесь произошло, добрый человек? – спросил Альбрехт и порылся в кошельке в поисках монетки. Он нащупал одну, понял, что мелочью ее не назовешь, нашел другую и небрежно бросил ее старосте. Монета упала в снег. Альбрехт почувствовал, как его лицо заливает краска. – Это сделал один из молодых людей вашей деревни?

– Это сделал дьявол, – бесцветным голосом произнес староста.

– Чепуха, – заявил Альбрехт, у которого волосы на затылке встали дыбом. Он невольно бросил взгляд через плечо. Староста ничего не ответил.

– Как такая глупость пришла тебе в голову? – спросил его Альбрехт.

– Он выжег на ней свой знак. – Голос старосты звучал настолько слабо, что Альбрехт невольно откашлялся, будто это у него были проблемы с горлом.

– Повсюду, – добавил мужчина, стоящий рядом с Альбрехтом, но то, что должно было прозвучать цинично, на самом деле прозвучало потрясенно.

– И как выглядит знак дьявола? – поинтересовался Альбрехт, как ему показалось, с некоторой долей иронии.

Староста отошел в сторону и сделал приглашающий жест рукой в направлении трупа.

– Достаточно просто описать его, – поспешно заявил Альбрехт.

Староста поднял руку и скрючил пальцы, и министр отшатнулся, не в силах сохранять спокойствие.

– Также можно было бы сказать, – пробормотал мужчина рядом с Альбрехтом, – что кузнец взял кусок железа и придал ему форму дьявольской лапы, а затем использовал его как тавро. Отпечатки покрывают каждый квадратный дюйм ее тела.

Альбрехт нервно сглотнул, так как у него возникло ощущение, что оставшаяся от обеда пища в его желудке снова просится на волю.

– Это был дьявол, – убежденно произнес деревенский староста. – Ее схватил дьявол. А затем он затрахал ее до смерти.

– ЧТО?!

– Ожоги у нее в… – начал мужчина.

– Не надо деталей, – выдавил Альбрехт. Он повернулся к старосте. – Спасибо, добрый человек.

– Но дьявол вовсе не из ада поднялся к нам! – каркнул староста. Он взмахнул рукой. Лицо его превратилось в гримасу ненависти. – Он пришел из постели ведьмы.

– Да, да, – поспешно произнес Альбрехт, не поверив ему. – Достаточно. Мотай отсюда.

– Вон оттуда, – добавил староста деревни и, вытянув руку, сложил пальцами знак от дурного глаза.

Альбрехт только плечами пожал. Староста опустил руку, окинул его горящим взором и отвернулся. После секундного раздумья он наклонился, вытащил монету из снега и сунул ее за пояс. Затем, тяжело ступая, он удалился.

– Что там находится? – спросил Альбрехт.

Мужчина рядом повернул голову в сторону, в которую указывал староста.

– Огромный лес, – ответил он. Альбрехту показалось, что после этих слов он сделал небольшую паузу. – И замок Пермштейн.

Альбрехт поднял одну бровь.

– Дьявол родом из Пернштейна? – недоверчиво переспросил он. – И там якобы живет ведьма?

– Ходят тут слухи, уже месяца два примерно, – пояснил мужчина, – Обычная деревенская болтовня, если хотите знать мое мнение.

– Я всегда с радостью выслушаю ваше мнение, мой дорогой, – произнес Альбрехт и стал лихорадочно шарить в памяти, пытаясь установить, какое звание у стоящего рядом с ним человека и как его, черт побери, зовут. Но поиски оказались напрасны. – Мой дорогой… э… дорогой мой!..

– Зигмунд фон Дитрихштейн, – подсказал Альбрехту его собеседник. А, чтоб его! Казначей земли Моравия! Альбрехт смутно вспомнил, что этот человек уже несколько месяцев ожидает приема у министра. Дитрихштейну тем временем хватило учтивости не затягивать до бесконечности паузу, последовавшую за тем, как он представился, а продолжить. – А вы знаете, что означает название Пернштейн? – спросил он.

– Разумеется, – машинально ответил Альбрехт. – А вы можете пояснить?

Дитрихштейн развел руками. У Альбрехта возникло неприятное чувство, что его маленькую уловку разгадали в одно мгновение.

– Я здесь родился, – пояснил казначей. – Старому Вильгельму фон Пернштейну принадлежала половина земли, пока его сын Вратислав не потратил все деньги на искусство. Пятьдесят лет тому назад треть жителей Моравии состояла на службе у семейства Пернштейн, а две трети были должны старому Вильгельму. Но после правления Братислава все, что у лих осталось, это их родовое гнездо. Это просто чудовище, а не замок. Он огромен, стены его как скалы, он неприступен и со всех сторон окружен лесом и мраком.

В сознание Альбрехта проник лишь тот факт, что удача отвернулась от семейства Пернштейнов.

– Давайте ее оттуда выкурим, – неуверенно предложил он. – Нельзя же терпеть, чтобы в нашем маркграфстве распространялись слухи о ведьмах и дьяволе, не правда ли, Мой дорогой Дитрихсбург?

– Дитрихштейн, – поправил министра казначей. – Что вы подразумеваете под словом «выкурить»?

Альбрехт ударил кулаком по раскрытой ладони.

– Ха! – выкрикнул он, и его неприятно кольнуло, что все вздрогнули, а плачущий отец несчастной жертвы даже обернулся. – Ха! Мы вытащим ее из этого здания за уши, эту завшивевшую нищенку, и сожжем пару служанок, которые похожи на ведьм. Вот как надо поступить, мой дорогой Дитрихсбург.

– Во-первых, – произнес Дитрихштейн с таким видом, будто он с радостью ухватился бы за что-нибудь покрепче, чтобы не дать себе наброситься на главу правительства земли, – Пернштейн невозможно захватить, даже имея в своем распоряжении тысячу солдат и даже в разгар лета. А у вас, кстати, нет тысячи солдат, да и не лето сейчас…

– Тогда мы дождемся лета, а до тех пор станем вешать каждого крестьянина, которому вздумается болтать о ведьмах, – перебил его Альбрехт и пристально посмотрел в ту сторону, куда незадолго до этого удалился староста деревни. – И начнем мы вон с того.

– Во-вторых, – невозмутимо продолжил Дитрихштейн и сунул Альбрехту под нос два дрожащих пальца, – ваши предшественники и здравый смысл местных жителей последнюю сотню лет умели не дать жировать доминиканскому отребью и сжигать на костре по полдюжины старых женщин и молодых девушек в каждой второй деревне. Так что не пытайтесь даже произносить слово «ведовство», господин фон Седльницкий, чтобы оправдать какое-либо свое действие иначе вы откроете дорогу безумию. – Дитрихштейн ткнул пальцем в сторону изувеченного трупа и добавил: – В противном случае вам придется вспоминать зрелище, которое вы увидели вон там, как нечто благотворное, потому что наполовину обуглившаяся, кричащая в агонии жертва, горящая на столбе, выглядит бесконечно ужаснее!

Альбрехт почувствовал, как ему сдавило горло.

– Я прошу вас, мой дорогой Дитрихсбург, – пробормотал он, – ближе к contenance,[21] боже ж ты мой.

– Никогда не допускайте даже простого упоминания о ведьмах, – прошипел Дитрихштейн, – если не хотите уже через считанные недели сидеть рядышком с одним из этих черно-белых дьяволов и размышлять по поводу его вопроса, почему вы не выступили против ведовства гораздо раньше. Если не хотите услышать упреки в том, что умалчивание о происках колдуний, с точки зрения инквизиции, уже есть грех!

– А… – испуганно пролепетал Альбрехт.

– И если вы не хотите, чтобы наша благословенная земля начала вонять горелым мясом, а взгляды отцов и матерей, братьев и сестер, сыновей и дочерей, как и супругов женщин, извивающихся в языках пламени, никогда не отрывались от вас! – продолжал Дитрихштейн. – Если бы не хотите видеть в каждом захолустье, через которое проезжаете, такую семью, как эта. – Он указал на оглохшую и ослепшую от горя семейную пару, стоящую на коленях, перед растерзанной жертвой. – Иначе этот кошмар будет преследовать вас до самого смертного часа.

У Альбрехта задрожала нижняя губа.

– Я много путешествовал, – продолжал Дитрихштейн, – и я все это видел в других землях. – Он неожиданно поднес кулак к лицу Альбрехта, и тот в страхе отшатнулся. Но Дитрихштейн просто разжал пальцы. – Вонь горелой человеческой плоти, – прошептал он, – въедается в вашу кожу, даже если вы стоите далеко от костра. Вы всегда будете чувствовать этот запах. Я всегда его чувствую.

– Но мой дорогой Дитрихсбург… – потрясенно пробормотал Альбрехт.

– В-третьих, ваше превосходительство, – безжалостно произнес Дитрихштейн, лицо которого было искажено презрением, – вы непременно должны учитывать один немаловажный факт. Дело в том, что Поликсена фон Лобкович, жена рейхсканцлера Лобковича и вдова бургграфа Розмберка, носившая в девичестве фамилию Пернштейн и бывшая любимой дочерью Братислава фон Пернштейна, имеет впечатляющее количество связей при императорском дворе и, разумеется, очень не любит, когда ее владения увязывают с ведовством.

– Э… – произнес совершенно ошарашенный Альбрехт.

– Таким образом, ваше превосходительство, вам действительно стоит связаться с рейхсканцлером – потихоньку, не афишируя своих действий, – и позаботиться о том, чтобы очень осторожно выяснить, что именно здесь происходит. Один следователь, парочка помощников, в лучшем случае горстка солдат, чтобы защитить их…

– Да вы с ума сошли, – пробормотал Альбрехт. – Рейхсканцлер? Мне еще только не хватало рейхсканцлера в качестве врага заполучить!

– Наоборот, тем самым вы приобретете в его лице друга, если будете поступать, как я посоветовал. И либо все окажется дурной шуткой – и тогда вы спасете семью его жены от скандала; либо все окажется правдой – и тогда вы очень сильно ему поможете, поскольку дело останется в тайне.

– Может, конечно, вы и много путешествовали, – ответил ему Альбрехт, – но я слишком хорошо знаю всех этих «превосходительств». На их благодарность никогда не стоит рассчитывать.

– Разумеется, вы должны их знать, – согласился Дитрихштейн, – ваше превосходительство.

Альбрехт угрюмо посмотрел на него.

– Надо было приказать отрезать язык этому старосте, – буркнул он.

Казначей резко отвернулся.

– Делайте то, что не можете никому приказать сделать, – бросил он через плечо и зашагал прочь. – Счастливого Рождества.

Альбрехт фон Седльницкий тупо уставился ему в спину. Губы его шевелились. Мировоззрение министра пошатнулось до самых устоев. Небо за деревьями начало розоветь. Откуда-то донесся тонкий звон колокола, зовущего к вечернему богослужению в сочельник. Вечерняя заря просвечивала, как кровь, через запорошенные белым снегом деревья – или как отблеск могучего, пожирающего всю землю зарева. Перезвон церковных колоколов звучал подобно тревожному набату, предупреждавшему о пожаре, который пылал уже на весь горизонт. Альбрехт задрожал от неожиданно охватившего его страха.

1618: Часть I

Коса жнеца

Крепость и сила принадлежат смерти.

Конфуций

1

Игнац фон Мартиниц не знал, должен ли он чувствовать себя польщенным или раздосадованным. Мысли его текли медленнее чем обычно. Он приписал это странной вибрации, наполнявшей его мозг с тех пор, как он приехал в Пернштейн. То, что от него потребовали покинуть Прагу – от него, с которого в любой момент можно было лепить образ идеального пражанина, от него, дитя уголков, переулков и мостовых как Малой Страны, так и Старого Места, от него, некоронованного короля площадей самого красивого города в мире (по меньшей мере в том, что касалось его собственной оценки), – было уже само по себе изрядным нахальством. Но то, что это было связано с длительнымпутешествием по стране, в которой в такое время года даже самые жадные до барышей торговцы не решались пуститься в путь, делало требование еще более дерзким. И то, что путешествие следовало предпринять в Моравию, о которой все знали, что край света если и не находится прямо там, то во всяком случае оттуда его можно разглядеть, довершало все дело. Старый замок. не произвел на него никакого впечатления. Если уж на то пошло, он был рад, что ему не приходится здесь жить.

Но почему-то ему было трудно противостоять приглашению, исходившему прямо из дома рейхсканцлера, да к тому же написанному нежной рукой прекраснейшей женщины Богемии – Поликсены фон Лобкович. Игнац был в достаточной степени эстетом, чтобы ценить женскую красоту, а супруга рейхсканцлера, несмотря на то что по возрасту она годилась ему в матери, была весьма щедро наделена красотой. Кроме того, никогда не повредит иметь связь со вторым по могуществу человеком в Богемии (ну ладно, с третьим, потому что между кайзером и всеми остальными по-прежнему находился старый кардинал Хлесль). И прежде всего совсем не мешало бы упасть на хвост одному из денежных мешков, наполненных выплатами по долговым обязательствам. К тому же у него не возникало никаких сомнений, что требование было необоснованным. Разве он, Игнац, рвался посетить бордель с этим простофилей? Ничего подобного, его пригласили! И Игнац совершенно четко помнил: речь шла о том, что платить по счету будет пригласившая сторона.

Разумеется, ему стало ясно, что знакомство с этим толстосумом произошло вовсе не благодаря его природному обаянию, а скорее тому обстоятельству, что его дядя, граф Ярослав, был одним из королевских наместников. Но это больше не мешало Игнацу. Человеку с его вкусом и стилем жизни явно не будет хватать апанажа,[22] который его дядя благоволил выплачивать рано осиротевшему Игнацу. Если человеку не остается ничего другого, кроме как восполнять недостающие суммы в годовом балансе с помощью приглашений, банкетов и проданных с их помощью положительных замечаний и нашептываний в ухо королевскому наместнику, то следует радоваться этому в полной мере. А поскольку ухо дяди Игнаца было чрезвычайно восприимчивым, приглашения заканчиваться не желали. Кто-то другой на месте Игнаца, возможно, задался бы вопросом, не зиждутся ли столь тесные отношения Дяди и племянника на том факте, что Игнац обладал поразительным физиономическим сходством с графом Ярославом, хотя Ярослав и его брат совершенно не были похожи друг на друга. Но Игнац решил, что и из данного факта нужно извлечь максимум пользы, дабы наслаждаться его следствием.

В любом случае просьба торговца сопроводить его в бордель… сначала Игнац заподозрил, что любезный купец собирается использовать его лишь как средство открыть для себя дверь в аристократическое общество, поскольку данное заведение обслуживало исключительно представителей Церкви и дворян, немного возгордился данным фактом. Однако новый знакомец Игнаца был встречен с такой сердечностью, будто он какой-то прелат. Игнац же, чьи финансы позволяли посещать данное заведение лишь в очень редких случаях, твердо решил воспользоваться подвернувшейся возможностью. Очень скоро он заприметил нежное создание, с которым возжелал уединиться для более близкого знакомства. К сожалению, ситуация оказалась трудно прогнозируемой, и много разбитого движимого имущества и расквашенных носов появилось, прежде чем его, Игнаца вытащили из-под ушата и опознали в нем зачинщика драки Игнацу следовало бы покинуть заведение, вместо того чтобы прятаться под ушатом. Но сначала ему показалось, что лучше спрятаться, чем бежать, проталкиваясь сквозь толпу колотящих друг друга посетителей борделя и вышибал, которые будут таращиться на него. Человек крепок задним умом, и особенно это касается тех случаев, когда – задним же умом – понимаешь, что нежное создание вовсе не принадлежит к выставленному ассортименту борделя, а является ближайшим родственником богатого торговца из Прессбурга, пытавшимся свою первую деловую поездку в Прагу использовать во всех отношениях. Как бы там ни было, вследствие того, что движимое имущество, оконные стекла, посуда, бочонок чертовски дорогого токайского были разбиты, прозвучали ненавистные слова «возмещение ущерба». Пригласивший Игнаца человек, услышав о размере нанесенного убытка, неожиданно потерял интерес к тому, чтобы завести хорошие отношения с семейством королевского наместника, и стал заботиться о том, чтобы деньги заплатил кто-то другой, предпочтительно тот, кто его и причинил. Игнаца это весьма позабавило. В результате толстосум все же признал за собой факт приглашения и оплатил все, а его угрозы вытащить из Игнаца всю зря потраченную сумму летели тому в спину, когда он, смеясь, убегал прочь по улице.

Впрочем, ситуация была не такой уж и забавной. Два года назад дядя оказал Игнацу большую любезность, связанную с ужасающей по своим размерам взяткой", и Игнац боялся, что потеряет расположение старика, если речь снова зайдет о чем-что, возможно, погубит восстановленную репутацию графа. Молодой человек принял приглашение Поликсены Лобкович не без задней мысли о том, что ему, дай-то бог, удастся извлечь какую-нибудь пользу из подобного интереса к собственной персоне и что тогда он будет в состоянии удовлетворить все более настойчивые притязания торговца.

Когда по прибытии слуга отворил ему дверь в помещение, куда его пригласили, и повел по коридорам замка, Игнац нацепил на лицо свою самую обольстительную улыбку. Он знал, что женщины всегда готовы помочь такому мужчине, как он.

Общество, ожидавшее молодого человека в одной из комнат, расположенной в конце центрального коридора, сначала потрясло его. До этого момента он видел Поликсену Лобкович лишь издали. Он был морально готов и к ее тонкой талии, и к светлым волосам, но не к выбеленному лицу. Когда Игнац вошел, женщина повернулась к нему, – и за считанные секунды сфера его чувств сузилась до стесненного дыхания, вызванного восторгом и очарованием, которые он испытал, увидев ее профиль и пронзительные зеленые глаза, направленные на него. Но одновременно он почувствовал отвращение к кроваво-красному рту, казавшемуся вызывающе непристойным на белом лице. Рядом с аналоем, на котором лежала закрытая книга, стояли два человека, выглядевшие как телохранители хозяйки дома, только одеты они были в грубую крестьянскую одежду. Пожалуй, едва ли не более странными, чем женщина с выбеленным лицом и молчаливые мужчины, были закутанные в сутаны монахи, стоявшие на коленях за аналоем. Головы их были опущены, лица скрывались под глубоко надвинутыми капюшонами. Они казались неестественно маленькими, но затем мозг подсказал ему, что такими они кажутся на фоне громадного аналоя и крупных фигур обоих охранников. Бросив на них еще один взгляд, он понял, что монахи на самом деле кажутся ему чрезвычайно тощими. Слова приветствия, заранее приготовленные Игнацем, лились одно за другим, однако неожиданно превратились в полную бессмыслицу и в результате заблокировали дальнейший мыслительный процесс подобно тому как перевернувшаяся телега блокирует проезд транспорта через ворота. Головная боль, вызванная странной вибрацией, мгновенно усилилась.

– Подойдите ближе, друг мой, – произнесла женщина в белом.

Игнац моргнул. При звуках ее голоса красный цвет губ неожиданно перестал быть таким отталкивающим. Ничто не могло быть отталкивающим, если из него изливались подобные звуки.

– Э… – выдавил он. – Э… – Воспитанность приняла на себя командование телом и заставила его снять шляпу и изобразить глубокий, изысканно-утонченный поклон, так что и шляпа, и зад оказались высоко задранными. – Игнац фон Мартиниц, к вашим услугам, – представился он.

Она сунула ему прямо под нос руку с необычным кольцом. Он поцеловал кольцо и тут же спросил себя, почему так поступил. Обычно целовали перстни епископов, кардиналов и Папы. Тем не менее подобный жест вовсе не показался ему ошибочным.

– Хорошо, что вы сумели отыскать дорогу сюда, – произнесла она после того, как молодой человек выпрямился и постарался стать так, чтобы показать ей свою атлетическую фигуру в выгодном свете. Он заранее позаботился о том, чтобы пониже спустить отвороты сапог, дабы можно было разглядеть его хорошо развитые мышцы икр и красные ленточки, обхватывающие его широкие штаны под коленями. – Давайте перейдем к делу.

– Э… с удовольствием, – пробормотал Игнац.

– У вас сейчас трудности, – сказала женщина.

Он озадаченно спросил себя, откуда ей это известно. Однако он никак не мог понять, следует ли ему испытывать облегчение обиду или вообще восторг. Облегчение – потому что подобная информированность избавляла его от необходимости изобретать лестную для себя версию приключения в борделе, если он начнет просить у нее в долг, обиду – потому что эта женщина, будучи уже в курсе, наверняка знает, как там все происходило на самом деле; а восторг – потому что она ему, похоже, добровольно хотела помочь выбраться из дерьма. Иначе, черт побери, зачем она позвала его сюда?

Тут она снова заговорила, и из хаотического смешения чувств наконец выкристаллизовалось одно: смертельный ужас.

– Два года назад пражская стража застала вас в тот момент, когда вы вместе с дьяконом Маттиасом из церкви Святого Фомы совершали под каким-то мостом акт содомии. Вас обоих арестовали. Ваш дядя, граф Мартиниц, уладил эту проблему и позаботился о том, чтобы неприятности в результате возникли у стражи.

– Но… – услышал он свой запинающийся голос.

– Вам повезло, что стража не пришла на четверть часа раньше, потому что тогда они бы застали вас с дьяконом в тот момент, когда вы вместе с двумя уличными мальчишками…

– Зачем вы так поступаете со мной? – каркнул он, побелев от ужаса.

– Не говоря уже о том, что это были вовсе не уличные мальчишки, а мальчик-певчий и причетник из церкви Святого Фомы, не так ли?

Игнац снова попытался что-то сказать, но не смог издать и звука. Такой неожиданный переход от самодовольного восторга до невыразимого ужаса, который охватил его теперь, любого лишил бы дара речи.

– А не повезло вам в том, что ваш друг Маттиас – или, наверное, нужно сказать «ваш сутенер Маттиас», который тоже был выкуплен вашим дядей, – в дальнейшем не имел возможности получать средства на пропитание в качестве дьякона Церкви Святого Фомы. Пастор этой церкви последние несколько лет пристально наблюдал за ним; он на самом деле никогда не верил, что стражи оклеветали вас двоих просто потому, что вы якобы недостаточно быстро выполнили их распоряжение. Итак, дьякон больше не мог противостоять своим наклонностям и снова попытался соблазнить причетника. Мальчик обратился к пастору – и дьякон сидит теперь в темнице. Ходят слухи, что он предложил назвать имена своих соучастников если его не станут подвергать пыткам, но прежде всего – если его не приговорят к казни по обвинению в содомии.

Рот Игнаца зашевелился, как у рыбы, вытащенной из воды. Его шатало.

– Надеюсь, вы не подумали, что я вам все это рассказываю, чтобы угрожать вам, друг мой? Вы ведь наверняка избегали всяческих контактов с развращенным дьяконом Маттиасом с той самой несчастливой встречи со стражами.

Как кролик, загипнотизированный удавом, смотрел Игнац на это лицо под слоем белил. Зеленые глаза были безжалостны. Он почувствовал, что качает головой.

– Откуда вам все это известно? – после довольно продолжительной паузы произнес он.

Она улыбнулась. Это была бы невиннейшая улыбка, если бы она не появилась на огненно-красных губах, контрастирующих с белизной лица, и если бы в глазах не горело холодное изумрудное пламя.

– Я хочу кое-что показать вам.

Игнац, утративший волю и охваченный страхом, подчинился ее знаку. Когда женщина отошла в сторону, открыв его взгляду доступ к книге на аналое, ему показалось, что вибрация обрушилась на него подобно нежданной волне. Веки Игнаца вздрогнули. Она подвела его к аналою. Только сейчас он осознал, насколько велика лежащая на нем книга. Казалось, своей величиной она доминировала надо всем, что ее окружало, и превращала каждую перспективу в неестественную. Стоило оказаться рядом с ней, и ты понимал, что не можешь сориентироваться. От вибрации у него гудело в голове, а все тело сотрясалось от дрожи. Он смутно видел, как тонкая рука медленно миновала его, прикоснулась к книге и открыла ее на отмеченной странице.

К нему потянулась лапа дьявола.

Он только тогда заметил, что шлепнулся на задницу прямо на пол, когда один из мужчин возле аналоя нагнулся и поставил его на ноги. Игнац прикрыл лицо рукой, чтобы больше не смотреть на дьявольское изображение. Когда он согнул указательный палец и мизинец правой руки, чтобы отвести от себя зло, то почувствовал, как кто-то схватил его за руку. Окосев от ужаса, Игнац уставился в зеленые глаза хозяйки дома.

– Не надо, – прошептала она. – Подождите, узнайте сначала, что может предложить вам единственная настоящая сила. – Она сжала его руку, и у, него не хватило сил воспротивиться ей.

Вибрация отдавалась у него в диафрагме. Игнац испугался, что в любую минуту его может стошнить. Страх его не знал границ. Неожиданно он услышал голос своей кормилицы, говорящей, что всех злых мальчишек заберет дьявол и целую вечность будет подвергать их неслыханным пыткам. Каждый раз, когда она говорила это, маленький Игнац дрожал от страха. Теперь же страх мальчика, съевшего без спросу лакомство и слушавшего угрозы о вечном проклятии, перескочил через прошедшие двадцать лет и вцепился в его душу.

– Помогите мне, – выдавил он.

Она приблизила к нему свое лицо, и он смог разглядеть какие-то пятна под белилами. Красота любого другого лица благодаря таким вот мелким недостаткам стала бы человечнее; ее же лицо, напротив, стало лишь таинственнее, еще отрешеннее, еще холоднее. Он судорожно сглотнул. Если она его поцелует, то он непременно вырвет, как пить дать. И тогда она его раздавит, как блоху. Наконец женщина отвернулась от него, и он испытал такое облегчение, как будто у него гора с плеч упала.

– Существует два первоначала, – сказала она. – Одним интересуемся мы, называя его Богом. А второе – церковники называют его дьяволом – интересуется нами.

Игнац покосился на изображение. В этот раз оно не показалось ему таким шокирующим – портрет нечистого, с ухмылкой рвущегося со страницы в реальный мир.

– Я вовсе не должна помогать вам, – прошептала женщина в белом. – Наоборот, это я нуждаюсь в вашей помощи И у меня для вас два подарка.

– В моей помощи? – Слабый внутренний голосок, еще недостаточно оправившийся от потрясения, чтобы заявить о себе в полную силу, спросил: «Подарки? Деньги?»

– Прежде всего – первый подарок.

Один из мужчин возле аналоя вышел вперед и порылся в маленьком кожаном мешочке. Когда он его перевернул, Игнац невольно подставил руку. Из мешочка выпал какой-то легкий предмет. Он был прохладным. Игнац присмотрелся к нему. У него на ладони матово поблескивал правильной формы кусочек золота, размером с ноготь.

– О боже! – Молодой человек отдернул руку, будто обжегшись. Кусочек золота, подпрыгивая, покатился по полу. – Это ведь…

– Дьякон Маттиас пользовался им вместо левого верхнего клыка, – кивнув, произнесла хозяйка замка. – По крайней мере, мне так объяснили. Вы обратили внимание, что я сказала пользовался!

Игнац дрожал и никак не мог взять себя в руки. При этом тонкий голосок, спрашивавший о подарке, начал робко выражать свою радость.

– Вы хотели спросить меня, что же случилось, – продолжала она.

Игнац что-то пробормотал.

Она вздохнула.

– Похоже, что дьякон в темнице начал приставать к кому-то кто счел его приставания оскорбительными. Когда рукопашная схватка окончилась, дьякон лежал на полу со сломанной шеей.

– А… – пролепетал Игнац и почувствовал, что кивает. Он бы и в том случае кивнул, если бы она сказала ему, что из отхожего места вылез дракон и утащил дьякона в свое логово, расположенное на самой высокой горе в мире.

– Вы хотели сказать «спасибо».

– Спасибо, – послушно повторил он. Вновь и вновь Игнац пытался подавить охвативший его ужас и вернуть себе самообладание, чтобы не выглядеть таким беспомощным. Но когда он встретился с ледяным взглядом хозяйки замка, то не смог его выдержать. Игнац начал догадываться, чего она потребует от него. – И как я могу помочь вам?

– Очень скоро я вам расскажу об этом. Но сейчас… второй подарок!

Оба мужчины покинули свое место у аналоя и зашли за спины стоящим на коленях монахам. Одновременным движением они сорвали капюшоны с их голов и опустили сутаны до самого пупка. У Игнаца глаза на лоб полезли.

– Выбирайте, – прошептал ангельский голос дьявольские слова ему на ухо. – Первый подарок – от меня. А второй – от него, – Ему не было нужды отводить глаза от монахов, чтобы понять: женщина указывает на Книгу.

Монахи вовсе не были монахами. Слева от него стояла на коленях молодая женщина с обнаженной грудью и распущенными волосами. Лицо ее было бледным. Она легонько покачнулась от обнажившего ее рывка. Казалось, что она пьяна или находится в трансе. У фальшивого монаха справа тоже была нежное, белое, безволосое тело, но на его плоской груди вы ступали мускулы, накачанные ежедневным физическим трудом. Игнац пристально посмотрел на раздувающиеся ноздри дрожащие губы молодого человека. Он тоже, казалось, не совсем принадлежал этому миру.

– Выбирайте, – повторила она.

Внутренний голосок Игнаца, успевший набраться сил, громко спросил:

– Я должен выбирать?

Она рассмеялась.

– Угощайтесь.

– Сейчас?

– Этот момент не повторится.

– Здесь?

– Такое возможно только здесь.

– А вы и оба ваши телохранителя отсюда не…

– Нет, – мягко ответила она.

Это должно было бы вызвать у него отвращение. Однако вибрация, которую Игнац ощущал все это время, внезапно приобрела ритмичность и словно скатилась из его грудной клетки в нижнюю часть живота. Вибрация, потрясавшая ранее сердце молодого человека, теперь начала волновать его чресла. Он стал между двумя слабо покачивающимися, стоящими на коленях фигурами и занялся своими штанами. Когда они были расстегнуты и упали, накрыв отвернутые манжеты сапог, он запустил пальцы в две копны волос и притянул к себе головы.

Пока Игнац, постанывая, почти не дыша и дрожа всем телом, получал удовольствие, она шептала ему на ухо – неустанно, щекотно, горячо, возбужденно, так что у него в мозгу, казалось, подергивался змеиный язык. Он слушал объяснения, рекомендации, умозаключения. Пока его член пылал в двуязычном пламени и ему приходилось держать колени сведенными вместе, чтобы они не подкосились, он внимал ее словам. Они были четкими. Они были логичными. Они были правдивыми. И все это время у него перед глазами стояла картинка с рогатым, ухмыляющимся, запускающим лапу в этот мир, уверенным в победе, и она становилась все больше и больше, пока не заняла весь обзор, а затем и весь его мир. И шепот теперь вырывался не из ее, а из его рта, и когда Игнац потерял контроль над собой и начал, тяжело дыша, вздрагивать, он уже принадлежал ей… и ему.

Растерянно моргая, мокрый от пота, Игнац сделал над собой усилие и остался на ногах. Ему захотелось нагнуться, чтобы поцеловать распухшие рты стоящих перед ним на коленях людей, но тут его резко развернули. Лицо телохранителя, отдавшего ему золотой зуб дьякона Маттиаса, нависло над ним, и он с трудом осознал, что штаны по-прежнему болтаются у него вокруг щиколоток.

Навстречу ему метнулся кулак. Мир, в который Игнац еще не совсем вернулся, раскололся на куски от боли.

2

Александра, широко раскрыв глаза, огляделась.

– Здесь я еще никогда не была, – сказала она. Когда девушка говорила, вокруг ее лица появлялось небольшое облачко.

Генрих улыбнулся.

– Здесь уже почти целое поколение никого не было. Возможно, и пробегал кто-нибудь по коридору для слуг. Но так, чтобы по-настоящему быть здесь, чтобы восхититься всей этой красотой… – Он покачал головой.

Александра Хлесль еще раз покружилась, запрокинув голову. За многие годы смены жары и холода фрески и расписные деревянные потолки заметно пострадали, толстый слой многолетней пыли покрывал подоконники и декоративные стенные панели. Окна были слепыми; несмотря на январский холод, воздух в помещении оставался затхлым. Если, и звучало еще эхо прославленных торжеств, имевших место в зале Владислава в королевском дворце Града, Генрих его не слышал. Тем не менее он был полон решимости заставить его звучать – для Александры.

Обычно Генрих, чтобы сделать женщину уступчивой, применял совершенно другой подход: шла ли речь о горничной или дворянке, контраст между его ангельским обличьем и его свирепостью ослеплял всех. Его взгляд, казалось, излучал обещание исполнить любое, самое потаенное сладострастное желание, и это покоряло большинство из них – и служанок и аристократок, – причем последних несравненно сильнее. За ослеплением следовало извращение. С тех пор как Диана рассказала ему о его удивительном и внушающем опасение даре, Генрих наблюдал за ним в действии, экспериментировал, – но не пользовался им. После того как он чуть было не забил до смерти темноволосую шлюху, Генрих больше не осмеливался соблазнять женщин вне борделя: у него не было уверенности в том, что ему удастся контролировать свои чувства. Одно дело, когда тебя вышвыривают на улицу из борделя, потому что ты сломал нос и выбил парочку зубов какой-то красотке. Но столкнуться с подобными обвинениями во дворце – не важно, жалуется на него хозяйка дома или служанка, на лице которой остались совершенно определенные следы, – это уже совсем другое. Тут вряд ли отделаешься запретом переступать порог этого дома. Так можно и в тюрьму попасть, что, в свою очередь, приведет к тому, что он станет абсолютно бесполезным для Дианы и ее планов и сам подпишет себе приговор. Генрих допускал, что она лично наблюдала бы за тем, как подкупленный тюремщик будет душить его. Возможно, она даже села бы на него сверху и воспользовалась бы эрекцией, возникающей у мужчин при удушении, что для Генриха могло бы стать самым желанным смертным часом, если сравнивать его с беспомощным желанием, которое он испытывал к ней. Однако страх Генриха перед смертью, тем более смертью в ее присутствии, был сильнее. Знать о безжалостности Дианы и, несмотря на это, при каждой мысли о ней ощущать в себе огонь желание наслаждаться тем, что полностью находишься в ее власти, было весьма необычным видом извращения. Генрих, испробовавший почти все, всякий раз, думая об этой женщине, чувствовал, как его тело охватывает жаркий трепет.

Впрочем, что его раздражало, так это чувства, которые он испытывал по отношению к Александре Хлесль. В ее присутствии он вел себя весьма уверенно – и вместе с тем так, как будто оказался на совершенно незнакомой территории.

Уверенно, потому что в первую очередь Генрих испытывал удовольствие от мысли, что путь, к которому он вел Александру, должен был закончиться полным ее порабощением и тем, что тело девушки скоро будет до такой же степени принадлежать ему, как уже теперь принадлежала часть ее сердца. К тому же не осталось почти ни одной тайны об Александре, которая бы не была ему известна. Все, что знала приемная мать Изольды и что она выдала, было теперь известно и ему. Он с легкостью изумлял Александру исполнением ее маленьких, совершенно невинных желаний, поскольку знал их все. Так же легко Генрих заставил ее считать, что он ангел, посланный на землю Господом, чтобы подарить ей счастье и жить лишь для того, чтобы настраивать эту юную особу на веселый и счастливый Лад. Если бы его интерес в процессе завоевания женщины лежал в сфере преодоления трудностей на пути к ее сердцу, а не в задаче унизить ее и услышать мольбы о пощаде, как только он впервые овладеет ею, то все это, скорее всего, давно бы ему наскучило.

И все же… И все же каждый шаг на их общем пути вызывал у него ощущение, что он движется в совершенно незнакомом для себя направлении. Генрих с изумлением узнал, что у него возникало теплое чувство при виде ее удивления и восторга, когда он в очередной раз доставлял ей радость. Он был потрясен, когда понял, что его, хотя он и мечтал о том, как увидит ее обнаженной, привязанной к кровати и причинит ей боль, бросает в жар каждый раз, когда их руки случайно соприкасаются. Если он позволял своим фантазиям зайти достаточно далеко, он представлял, как они с Дианой вместе утоляют свой голод, истязая Александру, – точно так же, как они делали в первый день их знакомства с дешевой шлюхой. Однако в этих фантазиях Генрих неожиданно для себя думал о том, как он вмешается, чтобы не дать Диане жестоко расправиться с девушкой.

Это сбивало его с толку. Шлюхи в борделях у городской стены могли бы спеть песню (гнусавую, беззубую песню) о том, куда ведет растерянность Генриха фон Валленштейн-Добровича. Но Александра не присоединилась бы к этому хору.

Она подошла к окну и потерла стекло, чтобы посмотреть в него. Генрих знал, что вид Праги с этой стороны Града захватывает дух. Прозрачный вечерний свет, поднимающиеся вертикально вверх, в синее небо, столбы дыма, мозаика на черных стенах и белоснежные крыши домов заставляли город сверкать перед ее глазами. Внезапно она отшатнулась, будто ужаленная, и посмотрела на руку. Генрих тут же подскочил к ней.

– Заноза, – сказала Александра и показала ему пальчик. Рана была просто смехотворная, но он увидел каплю крови и почувствовал, как по его жилам расплавленным свинцом потекло возбуждение. Не задумываясь, он взял ее руку в свою и слизнул кровь с ее пальца. Затем поднял глаза. Взгляды их встретились. Он увидел, как ее лицо вспыхнуло румянцем. Девушка забрала у него свою руку, но помедлила, прежде чем сделать это.

– Прошу прощения, – сказал он.

Александра откашлялась. Генрих не ожидал, что она сделает ему выговор, и все равно обрадовался, когда девушка промолчала в ответ.

– Занозу непременно нужно вытащить, – заметил он.

– Моя горничная очень ловко управляется с иголкой и пинцетом, – ответила она. Голос ее дрожал.

– Несомненно.

Они по-прежнему стояли рядом у окна. Генрих почувствовал, что напряжение слишком возросло: все в нем требовало воспользоваться замешательством и поцеловать Александру. Однако он понимал, что было еще слишком рано. Она неминуемо будет принадлежать ему! И каждая секунда, на которую он откладывал это событие, делала его победу еще дороже, еще весомее и тем больше удостоверяла ее порабощение. Он отступил на шаг и почувствовал ее разочарование, о котором сама она, скорее всего, вряд ли подозревала.

– Вы только представьте себе, – произнес Генрих и обвел помещение широким жестом, – все здесь блестит и сверкает. Золотая фурнитура отполирована, фрески переливаются богатыми свежими красками. На стенах висят гобелены, с потолочных балок свисают флаги с гербами провинций, и самый большой среди них – флаг короля Богемии. Вон там расположен подиум, на котором играют музыканты. Перед окнами расставлены столы с яствами, в толпе бегают карлики, держа серебряные блюда на голове, чтобы гостям, присутствующим на празднике, было удобно брать с них угощение. Пол пахнет толстым слоем сена, травы и цветов, к нему примешивается резкий запах лошадей…

– Лошадей? – потрясенно перебила его Александра.

– В этом зале устраивались турниры, – пояснил Генрих. – За двустворчатой дверью пандус спускается до уровня внутреннего двора. Его установили, чтобы коней можно было завести в зал.

– Дядя однажды брал меня с собой в Град, когда кайзер Рудольф еще был жив, – призналась она. – С тех пор я мечтала о том, чтобы снова прийти сюда хотя бы разочек, но у моих родителей никогда не находилось времени для этого.

«Я знаю, – подумал Генрих, – я знаю. А почему у них никогда не находилось на это времени? Потому что они ничего не знали об этом твоем желании. Потому что ты не высказываешь желаний, потому что глубоко-глубоко в душе ты уверена, что твое окружение способно читать все твои желания у тебя на лбу. Но этого не умеет никто – кроме одного человека, а именно меня».

Ему было трудно превратить самоуверенную ухмылку победителя в ласковую улыбку. «Ты принадлежишь мне», – сказал он про себя и снова поразился току, что эта убежденность вызвала в нем картину не извивающегося, истязаемого тела а открытого, мокрого от пота лица, прижимающегося к его плечу и просящего его снова сотворить чудо. Он беспокойно пошевелился, потому что гульфик опять стал ему маловат.

– Только скажите мне, куда вы хотите сходить, и я проведу вас туда.

– А вам это можно?

Генрих широко улыбнулся.

– Нет, – ответил он.

– Ах!

Он раскрыл объятия.

– Я ваш рыцарь, фройляйн Хлесль, или вы не знали? Где крест, на котором меня нужно распять, если это поможет вам? Где дракон, которого я должен победить, чтобы спасти вас? – Он закрыл глаза, медленно повернулся вокруг своей оси и продолжил произносить речь подобно комедианту. Она звонко рассмеялась. – Где враг, на копье которого я должен напороться, чтобы впечат…

– Что это вы, черт возьми, здесь делаете? – внезапно раздался чей-то голос. Пораженный неожиданным вторжением, Генрих замер посреди очередного пируэта и бросил взгляд на дверь.

Мужчину сопровождали двое спутников, на первый взгляд похожих на писарей; сам он был высоким и крупным. Голова его вырастала из кружевного воротника, начинаясь с коротко остриженных бакенбард и пышной завитой бородки и заканчиваясь высоким лбом со смехотворным чубом. Генрих упер руки в бока.

– А кто, черт возьми, хочет это знать? – спросил он в ответ бросил на Александру косой взгляд. Лоб ее был нахмурен, как будто девушка пыталась рассмотреть кого-то из стоявших в дальнем конце темного зала людей, пришедших сюда. Ему оказалось, что она узнала одного из них.

– Я – Вильгельм Славата, судья Богемии, бургграф Карлштайна и наместник короля Фердинанда, – ответил мужчина с чубом. – А вы кто такой?

– А я дух кайзера Рудольфа, – насмешливо заявил Генрих, краем глаза заметив, как Александра быстро повернула к нему голову. – Есть ли у вас цепь для меня, чтобы я погремел ею?

Несмотря на расстояние, он увидел, как у Славаты отвисла челюсть. В ту же секунду Генрих бросился к Александре, схватил ее за руку и они побежали к другому выходу из зала. Проскочив мимо базилики Святого Георгия, молодые люди промчались по спускающемуся вниз переулку и, хихикая, как сумасшедшие, свернули налево у Восточных ворот. Затем, спотыкаясь, бросились к монастырю Святого Георгия и, спрятавшись за угол, оказались вне поля зрения старого королевского дворца. Александра, задыхаясь и смеясь, остановилась.

– По-моему, у нас теперь неприятности? – спросила она, как только ей удалось восстановить дыхание.

Генрих отрицательно покачал головой.

– Разве можно предъявить претензии духу старого кайзера?

Она снова рассмеялась. Генрих поразился, как легко было смеяться вместе с ней.

– Нет ли еще чего-нибудь в Граде, что вам хотелось бы посмотреть и что я еще не успел вам показать?

– Дядя рассказывал мне о сокровищнице кайзера Рудольфа…

На мгновение перед мысленным взором Генриха предстал темный подвал, повеяло запахом спирта, разлагающихся законсервированных человеческих тел и мумий, всплыла картина резни карликов, вспомнилась пришедшая почти в последний момент идея сунуть в сундук тела двух уродов вместо камней, которыми он запасся заранее. Неожиданно Генрих понял, что это то самое место, где он сделает последний шаг и получит полную власть над Александрой. Кунсткамера была заперта уже почти целый год. Кайзер Маттиас пренебрегал ею, однако был в курсе, ценности все еще остающихся в ней экспонатов и потому рассматривал ее как некую резервную сокровищницу, которой он сможет воспользоваться, когда придет время Король Фердинанд уже пообещал подарить часть коллекции своему младшему брату Леопольду. Именно Леопольд, которому предстояло стать наместником Тироля после смерти Маттиаса, задумал расширить унаследованное от эрцгерцога Фердинанда II, ставшего притчей во языцех из-за брака с дочерью купца из Аугсбурга, собрание ценностей в замке Амбрас, что под Инсбруком. Оба приказали тщательно охранять остатки коллекции диковинок, и теперь доступ в здание был строго ограничен. Генрих тоже с тех самых пор ни разу не заглядывал сюда, но ключ у него все еще оставался.

Александра положила руку ему на предплечье.

– Простите, – сказала она. – Я поставила вас в затруднительное положение.

Генрих накрыл ее руку своей.

– Ничто не может поставить дух кайзера Рудольфа в затруднительное положение! – отчеканил он. Александра рас-. смеялась, но уже через пару секунд смех ее затих, и она задумчиво посмотрела на его руку. Он поколебался мгновение и убрал ее, и точно так же нерешительно она убрала свою. Девушка снова откашлялась.

– А я и не знал, что вы знакомы со Славатой, – заметил Генрих после продолжительной паузы, во время которой он пытался не дать ее изучающему взгляду проникнуть в его душу и одновременно наслаждался молчаливым зрительным контактом.

– Я с ним незнакома.

– А по вам и не скажешь.

– От вас ничего не скроешь, верно?

Он улыбнулся.

– Я ни с кем из них незнакома, – добавила Александра. – Мне показалось, что я знаю одного из его сопровождающих, но, – она небрежно махнула рукой, – эти двое – всего лишь писари.

3

– Ты здесь новичок, малыш, так что тебе нужно все объяснить.

Вацлав кивнул. Ему было нелегко сосредоточиться на словах Филиппа Фабрициуса, первого писаря графа Мартиница. Могло ли так случиться, что это действительно была Александра, что это ее он видел вчера в зале Владислава, что это она, смеясь, убежала прочь вместе с молодым человеком? Создавалось впечатление, будто то, что они без позволения проникли в старый королевский дворец, всего лишь веселая шутка. Нет, это невозможно. Но длинные вьющиеся волосы, тонкий профиль, то, как она двигалась… Он видел ее только на фоне окна, а затем со спины, да и одета она была в длинный плащ с капюшоном. Это могла быть бог знает какая девушка с такими же длинными волосами, которые она ничем не покрывает. И все же он точно знал, что это была именно Александра. Он узнал бы ее из тысячи, даже в тумане и темноте. Почти всю ночь Вацлав провел без сна, размышляя о том, что означает его открытие. Она тоже узнала его, вне всякого сомнения, но сделала вид, что они незнакомы. Что это должно было означать, не требовало таких уж долгих раздумий; скорее ему понадобилось больше усилий чтобы подавить понимание.

– И где ты был до этого, малыш?

Вацлав поднял глаза.

– Гм!..

– Я спросил, где ты успел уже поработать. – Между бровей Филиппа Фабрициуса появилась вертикальная морщина.

– Меня зовут Вацлав, – ответил юноша, который был по меньшей мере на голову выше первого писаря. – Я работал в фирме «Хлесль и Лангенфель». Мой отец – один из партнеров фирмы.

– И тебя выставили на улицу, потому что ты целый день мечтал о чем-то?

– Прошу прощения?… – недоуменно произнес Вацлав.

– Так почему тебя выставили на улицу, малыш?

– Никто меня на улицу не выставлял! – Неожиданно мотивы его поведения самому Вацлаву показались нелепыми. – Я не хотел сидеть под крылом отца, – ответил он, хотя, признаться, он этого «крыла» совсем не ощущал. Между ними всегда была молчаливая договоренность о том, что Вацлав, работая в конторе фирмы, будет вести себя точно так же, как и все остальные, как Киприан и Андрей. Те, например, несмотря на свою дружбу, дважды в год садились рядом и проводили весьма будничный анализ положения, в котором находится фирма, кто какой вклад сделал и каких ошибок следует избегать в будущем. Однако не было никакой причины признаваться краснолицему Филиппу Фабрициусу, что на самом деле Вацлав ушел из фирмы из-за Александры. Он не мог достаточно долгое время выносить ее постоянное присутствие. Было достаточно того, что он влюбился и не смел надеяться на взаимность; если же объект его страсти постоянно будет у него перед глазами, это превратится в настоящую пытку, которую он просто не выдержит.

– Ты хоть раз вел протокол?

– Во время деловых переговоров… да.

– Здесь речь идет о делах государственной важности, малыш!

– Вацлав. И я полагаю, во время обсуждения дел государственной важности протоколист тоже записывает все, что говорят участники переговоров.

Фабрициус улыбнулся. Это был крупный мужчина, выглядевший лет на десять старше, чем ему было на самом деле; под глазами у него набухли заметные мешки, а толстые щеки покрывали лопнувшие капилляры, образуя красную дельту. Фабрициус явно гордился своей должностью старшего писаря. Еще больше он воображал из-за своей способности пить не пьянея и гордился своим успехом у женщин. Иногда он засыпал посреди рабочего дня. От других писарей Вацлав уже узнал, что во время ведения протокола заседаний никто ему и в подметки не годился. Казалось, что он заканчивал писать предложение до того, как выступавший успевал договорить его. Если же, испытывая недоверие к нему, докладчик желал прочитать написанное, выяснялось, что именно это он и хотел сказать. Филипп Фабрициус мог бы напиться до невменяемого состояния и приползти в Град на четвереньках, но даже тогда получил бы всего лишь выговор. Что же касается его работы, то Филипп был гением, и тот факт, что он не хвастался направо и налево, доказывал, что писарь знал это, как знал и то, что его талант здесь, вообще-то, пропадает зря. Вацлаву еще ни разу не приходилось встречаться с пьяницей, у которого не было бы серьезной причины пить.

– Прежде всего тебе следует знать, что все нужно записывать на латыни.

– Что? Но мне об этом никто…

– Ты что, латыни не знаешь?

– Ну… почему же… по меньшей мере…

– Сложность состоит в том, – произнес Фабрициус и, чтобы подчеркнуть важность момента, поднял палец к носу, – что во время встречи никто на латыни не говорит. Так что тебе следует все переводить, когда записываешь.

– Святые угодники…

– Так-то, малыш. Нам здесь писари нужны, а не бумагомаратели.

– Я это умею, – смело заявил Вацлав, хотя в душе почти отчаялся.

– Хорошо! – просиял Фабрициус. – А сейчас я открою тебе парочку секретов, чтобы ты не казался совсем уж зеленым, когда будешь выполнять свое первое поручение.

– А что вообще обсуждают на этих встречах?

– Понятия не имею. Ты узнаешь об этом, когда прочитаешь свой протокол.

– А кто в них участвует?

– Апостольский нунций? Король? Дух рыцаря Далибора?…

– Достаточно, достаточно. Так, значит, если я прочитаю свой протокол…

– Именно, – подтвердил Филипп.

Вацлав попытался истолковать его взгляд. Он был почти уверен, что старший писарь солгал ему.

– На что еще мне следует обратить внимание? – вздохнув, спросил юноша.

– Свежий пергамент твердый, – бросился объяснять Филипп, явно довольный, что новичок нуждается в его советах. – Пергамент только тогда становится хорошим, когда тебе удается достать такой, который пролежал глубоко в сундуке сотню лет и с которого твои предшественники уже пару раз соскребывали написанное. Так вот, его нужно поскрести в третий раз, и тогда то, что будет лежать перед тобой на столе, начнет мягко и гибко ложиться под перо, как дырка – под язык, если ее достаточно долго лизать. – Он пристально посмотрел на Вацлава. – Ты уже знаешь, о чем это я, малыш?

– В том, что касается пергамента, – нет, – язвительно ответил Вацлав. В том, что касалось второй части сравнения, он тоже совершенно не разбирался, но скорее откусил бы себе язык, чем дал бы понять, что все интимные контакты с женщинами, бывшими у него на данный момент, сводились к перемигиваниям и, если очень сильно повезет, к торопливым совокуплениям в каком-нибудь укромном уголке. Эти встречи, совершенно лишенные изысканности, сводились к древнему как мир «туда-сюда, туда-сюда». Того факта, что во время этих актов он думал лишь об Александре и ужасно стыдился себя, Вацлав и на смертном одре никому бы не открыл.

Филипп улыбнулся и, казалось, понял все то, о чем Вацлав лишь подумал. Будь Вацлав более опытным, то бишь стреляным воробьем, он бы догадался, что старший писарь почувствовал неожиданную недоверчивость своего юного собеседника и направил его мысли на тот путь, на котором он не мог ни о чем другом думать.

– Пергамент, которым мы здесь пользуемся, – продолжил Филипп, – совершенно новый. Отвратительно новый, должен признаться. Перо по нему скользит, чернила текут и не высыхают целую тысячу лет, а каждое движение пера вызывает писк и скрежет, пока все присутствующие не начинают думать лишь о том, как бы половчее придушить тебя.

– И что же я должен делать?

– Нужно на пергамент плюнуть. Так, знаешь ли, от всей души… Вот так… – Филипп откашлялся, собрал во рту воображаемый комок слизи и сделал вид, что хочет сплюнуть прямо на стол. Вацлава передернуло. – Потом растираешь мокроту… Вот так… – Филипп натянул рукав на кисть и стал делать круговые движения, будто втирая что-то в столешницу. – Это помогает.

– О господи, – произнес Вацлав и попытался удержать завтрак в желудке. Перед его внутренним взором появились тысячи пергаментов, которые он держал во время своей работы на фирме «Хлесль и Лангенфель». Многие из них были совсем новенькими. Ладони у него зачесались, и ему показалось, что они неожиданно стали липкими.

– Если бы ты был один, я бы посоветовал помочиться на него, но думаю, сегодня у тебя с этим ничего не выйдет. – Казалось, Филипп был искренне огорчен.

– И слава богу, – слабым голосом произнес Вацлав.

– Что касается пера, то нужно откусить кусочек от его ствола и сплюнуть его на пол.

– Что это за суеверие такое?

– Такое, в какое верит граф Мартиниц, – поучительно сказал Филипп. – Иначе, когда начнешь писать, перо будет плохо лежать у тебя в руке.

Вацлав повесил голову. Он чувствовал себя так, будто ему только что сделали выговор.

– Хорошо, – ответил он.

– Что еще? – пробормотал Филипп и поднял взгляд к потолку. – Дай-ка поду… Да, точно, большинство говорят быстро, слова их льются подобно водопаду, и скоро они начинают забывать, о чем уже сказали. И им очень помогает, если после каждого законченного предложения громко говорить: «Точка!»

– Это правда?

– Что ты имеешь в виду?

– Прошу прощения, Филипп, – буркнул Вацлав. У него было такое ощущение, что он приближается к ревущему водовороту, и единственное, чем он может грести, это соломинка.

Филипп Фабрициус похлопал Вацлава по плечу.

– Ты справишься, малыш.

– Вацлав, – поправил его юноша.

– Ну что, ты все запомнил? Переводи на латынь, втирай плевок, кричи «Точка!». Повтори.

Вацлав повторил все наставления, пока Филипп подталкивал его к двери кабинета, куда его позвали.

– И там будут присутствовать только граф и господин Славата?

– Возможно, не только они, но еще и их секретари. Не наделай в штаны, малыш. Ах да, Славате нравится, когда писари проводят некий ритуал, прежде чем сесть за стол.

– Ритуал? – пролепетал Вацлав, из последних сил стараясь вернуть себе самообладание.

– Он его подсмотрел у какого-то поэта. Как ты относишься к ритуалам, малыш?

– Я не хочу никаких ритуалов. Замени меня, Филипп.

– Та-та-та! У всех все бывает в первый раз. Идем, можешь воспользоваться моим ритуалом, пока своего не придумаешь. Мой мне всегда удачу приносит.

– Спасибо.

– В общем, так: ты садишься, потом опять встаешь, обходишь табурет кругом, показываешь на пергамент, суешь палец в рот, двигаешь им туда-сюда, снова садишься, потираешь перо между ладонями и громко говоришь: «Можем мы наконец начать, ради Аполлона?»

– Ни за что, – отрезал Вацлав.

– Каждый человек – кузнец своего счастья. – Филипп пожал плечами.

– И там действительно будут только граф и господин Славата? – снова спросил Вацлав.

– И их секретари!

– Ну ладно.

– Ты покажешь им класс! – Филипп открыл дверь и втолкнул юношу внутрь. – Ни пуха ни пера, малыш.

– Вацлав, – в очередной раз поправил его Вацлав и оказался перед второй дверью, которая вела прямо в кабинет. Задержав дыхание, он вошел.

Неужели еще минуту назад он думал, что это подобно тому, что попасть в водоворот, имея при себе лишь соломинку вместо весел?

Все было намного хуже.

– Что-то ты задержался, – неласково произнес граф Мартиниц. Волосы у него были взъерошены, и казалось, что еще немного – ион взорвется. После такого приветствия граф внимательно посмотрел на Вацлава и воскликнул: – Батюшки, новенький!

– Он уже человек опытный, – вмешался Вильгельм Славата. – Не так ли, Владислав?

– Вацлав, – прошептал Вацлав. Ему было плохо.

В маленьком кабинете вокруг стола сидели пятеро мужчин. Двоих он знал – это были граф Мартиниц и Вильгельм Славата. Секретарями здесь даже не пахло. Третьим был рейхсканцлер Лобкович, а четвертым – король Фердинанд. Вацлав рухнул на колени и безуспешно попытался потерять сознание.

– Ваше величество, – запинаясь, произнес юноша.

– Обойдемся без формальностей, – ответил король, но прозвучало это так, будто он сказал: «Повесить его, кретина эдакого!».

Взгляд Вацлава остановился на мужчине в сутане.

– Это патриарх Асканио Гесуальдо, апостольский нунций Папы Павла V, – пояснил Вильгельм Славата. – Не волнуйся, юноша. Просто садись и выполняй свои обязанности.

В ушах Вацлава звенели колокола, когда он занимал свое место на противоположном конце стола. В голове у него была пустота, и в этой зловещей пустоте болталась одна-единственная мысль о том, что Филипп просто подшутил над ним, но из-за охватившей его паники мысль никак не могла укорениться. Повинуясь инстинкту самосохранения, Вацлав потянулся к ближайшей соломинке, то есть советам Филиппа Фабрициуса, о которых он с благодарностью вспомнил.

Итак, Вацлав сел, встал, обошел вокруг своего места, вытянул один палец в направлении пергамента, а вторым громко помогал по губам, снова сел и пискнул: «Можем мы наконец начать, ради Зевса?» Взгляд его – взгляд кролика, неожиданно оказавшегося перед пятью змеями сразу, – метался вокруг стола.

Молчание было ледяным. Граф Мартиниц побагровел. Король выдвинул вперед нижнюю челюсть, как осадную башню. Папский посланник пристально рассматривал свои ногти. Вацлав страстно желал умереть. Если раньше у него был один шанс на то, чтобы развить собственные мысли по поводу ведения протокола в присутствии высших сановников государства, то теперь и он исчез.

– Ваше досточтимое превосходительство, мы все согласны с тем, – произнес в наступившей тишине Вильгельм Славата, – что приказ разрушить протестантскую церковь в Клостерграбе был не только правомочен, но и исходил от самого Папы. – На лбу у него блестели капельки пота.

– Святой отец не был поставлен в известность об этом, – возразил Асканио Гесуальдо.

– Нет, был, – буркнул Мартиниц.

– Да, но, к сожалению, задним числом.

– Мы отправили трех почтовых голубей…

– Господь, должно быть, возжелал, чтобы всех трех сожрали соколы.

– Но мы получили ответ, в котором было папское благословение.

– По всей вероятности, произошло какое-то недоразумение. – Эти слова не произвели на нунция ни малейшего впечатления.

– Когда же ты наконец начнешь вести протокол, парень? – спросил граф Мартиниц.

В совершеннейшем ужасе Вацлав уставился на лежащий перед ним листок пергамента. Это был новый пергамент, он еще пах дубильней и мертвой плотью; поверхность его матово блестела. У Вацлава возникло подозрение, что после первого же росчерка пера чернила побегут по нему и скатятся на стол, как капли воды по воску. Но ведь не могут абсолютно все советы Филиппо быть только злой шуткой!

– Ваше величество, господа, положение однозначно… – начал Гесуальдо. Его прервало отчаянное харканье Вацлава. – Если святой отец занял совершенно четкую позицию… – «Тьфу!» Глаза Гесуальдо расширились, голос его затих.

Пять пар глаз впились в кругообразные движения, которые делал Вацлав, втирая в пергамент смачный плевок. Раздавался ритмичный скрип. Вацлав злобно посмотрел на собственную руку, но тут до него дошло, что надо что-то сказать.

– Пергамент слишком гладкий! – пробормотал он и попытался найти в себе достаточно мужества, чтобы поднять глаза. Когда ему это удалось, он встретился взглядом с королем. У Фердинанда был такой вид, будто он в любую секунду мог отдать приказ о казни нового писаря.

Теперь уже помятый пергамент лежал на столе. Вацлав макнул перо в чернила и вывел на пергаменте первую букву. Но подсознание напомнило ему о следующем совете.

– Ты уже закончил? – В голосе графа Мартиница слышался треск разбитого стекла и звон ножей.

Вацлав вонзил зубы в перо и попробовал оторвать от него пару пушистых отростков. Но они сидели на удивление прочно. Он рванул сильнее. Свеженабранные чернила полетели во все стороны. Нунций Гесуальдо осмотрел свою сутану и промокнул пятно пальцами. Кончики его пальцев тут же почернели. Гесуальдо беспомощно посмотрел на них. Вацлав сидел не шелохнувшись, забыв вынуть кусочки пера изо рта. Затем он повернул голову и сплюнул. С пера, которое он сжимал в бесчувственной руке, слетела капля чернил и приземлилась на стол, на расстоянии волоса от пергамента.

– Вот теперь я закончил, – прошептал Вацлав и поспешно накрыл чернильное пятно рукавом. Юноша почувствовал, как жидкость пропитывает ткань, и в его голове мелькнула смутная мысль о том, что сегодня он надел свое лучшее платье. Затем Вацлав увидел, что на лице короля Фердинанда появились несколько черных точек, однако он, похоже, ничего не заметил. В самый последний момент Вацлаву удалось сдержаться и не обратить на это высочайшее внимание. «Господи, позволь мне умереть, – мысленно молился юноша, – дай мне умереть прямо на этом месте, пожалуйста…»

– В прошлом у Святого престола не возникало никаких трудностей с тем, чтобы отстаивать свою позицию, – произнес король Фердинанд. – Например, когда сожгли этого Джордано Бруно.

– Ах да, ваше величество… так это было еще во времена Папы Климента. – Гесуальдо кашлянул. – Вспомните, ваше величество, у этого монаха всего и было-то, что пара сумасшедших приверженцев. Кроме того, с тех пор прошло уже почти двадцать лет. Времена изменились.

– И когда Святой престол выступил против гуситов, у него тоже не возникало сомнений. А ведь гуситы имели очень много приверженцев.

– Вашему величеству достаточно просто заглянуть в хроники, чтобы узнать, как опустошила страну гуситская война.

– Опустошила? – Граф Мартиниц неожиданно поднялся, как дрожжевое тесто. – Да страна уже сейчас переживает опустошение! Я не хотел говорить об этом, но в моем доме лежит молодой человек, мой любимый племянник! На него напали протестанты – прямо здесь, в Праге! У нас под носом! На наших улицах! Его избили, а затем, полумертвого, бросили в канаву. Ему сломали челюсть и выбили зубы, не имея на то никакой причины, кроме той, что он принадлежит к католической вере. Или вы хотите выжидать до тех пор, пока первый католический священник не окажется, истекая кровью, избитый, на берегу Влтавы, ваше превосходительство? А я говорю: никакой пощады сепаратистам, бунтовщикам, еретикам и убийцам!

– К черту, – в холодной ярости произнес король Фердинанд. – Мы провели переговоры с Нашим возлюбленным дядей Максимилианом Баварским и с каждым членом Католической лиги в отдельности – с епископами Кельна, Майнца, Трира, Вюрцбурга! Мы лично присутствовали при этих переговорах. Без Нас Контрреформация в последние годы не продвинулась бы ни на шаг, а возможно, вся Богемия была бы уже протестантской. И какова награда? Семьи Наших наместников в столице Богемии подвергаются нападениям! Передайте святому отцу, что Мы вспомним о том, как мало он поддержал Нас в Нашем великом деле, как только Мы станем кайзером… Ради всех святых, парень, что это за движения ртом? Ты что, рыба? Давай уже, говори, что там у тебя!

– Т…точка! – произнес Вацлав с закрытыми глазами и в абсолютной уверенности, что только что добился для себя смертного приговора.

В этот момент снаружи раздался приглушенный крик и послышался топот бегущих ног, обутых в тяжелые сапоги. Затем обе половинки двери почти одновременно распахнулись и мешанина из рук и ног вкатилась в кабинет. Мужчины повскакивали со своих мест. Столешница подпрыгнула, чернильница Вацлава перевернулась и пролила черное озеро на торопливо накарябанные строчки на пергаменте. Куча на полу разными голосами исторгала ругательства, пытаясь разделиться. Король Фердинанд достал рапиру из ножен. Вацлав разглядел солдатские сапоги, широкополую шляпу и массивный ремень с пустыми ножнами, а также легкий пестрый жакет, широкие штаны и большие сверкающие ботинки. Солдат поднялся на ноги, пнул мужчину, с которым они вместе ввалились в комнату, и сразу же упал на колено перед королем. Фердинанд крепко сжимал рапиру и был так бледен, что Вацлаву стало ясно: король решил, что на него совершается покушение. И с еще большим изумлением юноша понял, что второй мужчина – Филипп Фабрициус.

– Сообщение вашему величеству, – выдохнул солдат и поднял вверх депешу. От него пахло потом и лошадьми, он был покрыт пылью, от его перчаток шел пар, сапоги были сырые, а под колесиками шпор виднелся медленно тающий снес Стало очевидно, что именно произошло. Посланник ворвался с докладом в приемную, когда Филипп стоял у двери и подслушивал. Вместо того чтобы отойти в сторону, писарь неожиданно кинулся под ноги солдату, и они оба в виде клубка из переплетенных конечностей ввалились в кабинет. Главный писарь медленно поднялся, и Вацлав увидел, что его красное лицо приобрело почти фиолетовый оттенок.

Король Фердинанд вырвал депешу из рук солдата. Он сломал печать, удостоверился в том, что документ предназначался ему, и без лишних церемоний положил его на стол. Развернув бумагу, король стал читать.

– Но здесь же все на латыни! – рассерженно воскликнул он. – Разве Мы не запретили давным-давно составлять важные документы на латыни? – Затем он с трудом продолжил читать, и лицо его стало жестким.

– Отвечать будете, ваше величество? – спросил солдат, не поднимая глаз.

– Нет, – медленно, низким от едва сдерживаемой ярости голосом произнес Фердинанд. – Нет. Благодарю тебя, сын мой.

Солдат вскочил, ударил себя кулаком в грудь напротив сердца, молодцевато развернулся кругом, не забыл, выходя, отпихнуть Филиппа и исчез. Но запах его оставался в комнате. Вацлав и Филипп переглянулись. Филипп опустил голову и снова покраснел.

– Что случилось, ваше величество? – спросил рейхсканцлер Лобкович.

– Открытое восстание в Браунау, – ответил король. – Аббат Вольфганг попытался закрыть протестантскую церковь. Восставшие осадили монастырь, им помогают регулярные войска.

– Вот оно, началось, – прошептал Лобкович.

Вацлав переводил взгляд с одного мужчины на другого. На лицах Мартиница и Славаты можно было прочитать растерянность, лицо короля Фердинанда потемнело от ярости, Асканио Гесуальдо по неизвестной причине казался самодовольным, и только Зденек фон Лобкович, похоже, был действительно потрясен.

– Нам нужно собрать совет, – сказал после паузы король. – Мы должны немедленно остановить их, иначе вся земля восстанет. Пошли вон! – Он указал на Филиппа и Вацлава. – Никаких протоколов!

Вацлав и Филипп поспешно поклонились и спиной вперед выскользнули из кабинета. Очутившись за дверью, за пределами кабинета, Филипп предусмотрительно закрыл внешнюю дверь, развернулся, прислонился к стене, провел рукавом по лбу и одним махом выпустил из легких весь скопившийся там воздух. Вацлав стоял посреди приемной и не знал, следует ли ему схватить первого писаря за горло или просто упасть на пол и разрыдаться. Филипп неожиданно ухмыльнулся, затем захихикал и, наконец, рассмеялся. Вацлав тупо уставился на него.

– Ты лучше всех! – хохотал Филипп. – Надо же, сделал абсолютно все! Каково? Даже «Точка!» и то промямлил. Парень, такого ученика у меня еще никогда не было! Ты точно лучше всех, малыш!

– Вацлав, – сквозь зубы процедил юноша.

Филипп ударил ладонью по коленке. Он так сильно смеялся, что начал медленно сползать по стене на пол. Неожиданно дверь распахнулась и из кабинета вышел Вильгельм Славата. Он нагнулся и, не раздумывая ни секунды, крепко схватил Филиппа за ухо. Лицо писаря скривилось, когда королевский наместник поднял его на ноги.

– Ой… ой-ой… Ваше превосходительство, пожалуйста… ой!

– Каждый год к нам приходит новый писарь, – прошипел Славата, – и каждый раз, когда он приступает к выполнению своих обязанностей, я вынужден смотреть, как зеленый от страха парень пищит что-то вроде «Вы там уже готовы наконец?». Затем новичок плюет на пергамент или еще какую глупость учиняет, которая нормальному человеку и в голову никогда бы не пришла.

– Ой… снова пискнул Филипп, став на цыпочки и наклонив голову набок, чтобы немного ослабить боль, причиняемую пальцами безжалостного Славаты.

– Неужели, Филипп Фабрициус ты до сих пор не понял, что я давным-давно догадался, кто стоит за этими проделками?

– Ой-ой, ваше превосходительство!

– Ты меня что, идиотом считаешь?

– Нет, ваше превосходительство! – Голос Филиппа взлетел на невообразимую высоту. Славата почти полностью выпрямил руку, и теперь со стороны казалось, что Филипп висит в воздухе, подвешенный за ухо.

– И что же нам следует сделать, Филипп Фабрициус?

– Уй-уй… я больше…никогда, ваше превосходительство!

– Ответ неверен!

– Так точно, ваше превосходительство… а-а-а!

– И что же нам следует сделать, Филипп Фабрициус? – повторил королевский наместник.

– По… понятия не имею, ваше превосходительство!

– Нам следует придумать что-нибудь новенькое! – гаркнул Славата. – Шутке с пергаментом, покусанным пером и всей прочей глупостью уже сто лет в обед! В свое время так шутили надо мной, когда я, будучи зеленым юнцом, приступил к выполнению служебных обязанностей писаря, а я уже старик!

– А-а-а-а, так точно, ваше превосходительство!

Славата выпустил ухо Филиппа, и первый писарь перестал тянуться вверх. Ухо его горело. Славата широко улыбнулся и повернулся к Вацлаву.

– Впрочем, мне еще не доводилось видеть, чтобы новичок выполнил всю эту чушь до самого конца. Всем остальным удавалось взять себя в руки раньше.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – прошептал Вацлав.

– Ладно, забыли. – Славата снова перешел на деловой тон: – Фабрициус, королю все-таки нужен протоколист! Граф Мартиниц жаждет крови из-за нападения на племянника и король на его стороне.

– Как прикажете, – слабым голосом произнес Филипп.

– Чтоб через минуту был в кабинете с пером и всеми принадлежностями! Пошел!

Филипп пулей вылетел из приемной. Он бросил косой взгляд на Вацлава, и тому показалось, что в нем, по крайней мере, была благодарность за то, что новичок держал рот на замке и не ухудшил и без того плохую для первого писаря ситуацию.

Славата улыбнулся Вацлаву.

– Ты вовсе не впал в немилость, не бойся. Все мы когда-то были молоды, кроме разве что папского нунция – тот уже таким на свет народился. – И королевский наместник подмигнул ему. Затем лицо его вновь стало серьезным. – Для того, что сейчас будет обсуждаться, нужен очень опытный протоколист. Конечно, Фабрициус ребячлив, но дело свое знает. А ты заслужил перерыв. «Т… точка!» – Славата покачал головой. – Иди домой, Владислав.

– Вацлав, – поправил его Вацлав, но сказал это уже в спину королевского наместника.

4

Киприан устал, промерз до костей и проголодался. А еще он был раздражен. Причиной первых трех пунктов были непрестанные поиски знаков, которые могли бы подсказать, куда же исчезла, копия библии дьявола из кунсткамеры, а четвертого – тот факт, что поиски до сих пор не увенчались успехом. Похоже, на этот раз дядя Мельхиор самого себя вокруг пальца обвел. Разумеется, они проверили все следы, и частично им в этом помогли оставшиеся у Андрея ценные связи при дворе, возникшие еще в те времена, когда он занимал должность первого рассказчика. Старый кардинал после долгих совещаний неохотно согласился играть настолько пассивную роль, насколько это возможно. Он с большим трудом примирился с тем, что у него больше нет свободы передвижения, которой он наслаждался, будучи еще епископом Нового города Вены. То, чем активно интересуется кардинал и министр кайзера – а тем более настолько непопулярный, как несгибаемый Мельхиор Хлесль, – явно вызовет куда больший интерес окружающих, чем расспросы какого-то никому не известного епископа. Впрочем, расследование их ни к чему не привело. Все, что им оставалось, – это обратиться напрямую к обоим мужчинам, которым в свое время частично доверился дядя Мельхиор, а именно к Зденеку фон Лобковичу и Яну Логелиусу. Но Киприан отговорил друзей от этого. Ведь если эти двое были замешаны в жуткой подмене, то в случае подобного шага министр со товарищи лишались преимущества, заключавшегося в том, что противная сторона не знала, раскрыт ли их обман.

Киприан предположил, что решение загадки связано с тем фактом, что в сундук положили не первые попавшиеся трупы, а двух придворных карликов кайзера Рудольфа, явно умерших неестественной смертью. Но и этот след никуда не привел. Впрочем, все указывало на то, что несчастные карлики после смерти кайзера попытались нажиться в его кунсткамере и во время мародерства поубивали друг друга, а последний, Себастьян де Мора, покончил жизнь самоубийством. На вопрос, мог ли Себастьян самостоятельно совершить подлог, оставался открытым, и нить, связывающая его с сообщниками, пока никуда не вела. Нить могла бы стать путеводной, если бы два карлика оставались пропавшими без вести, однако она оборвалась, как только было совершено ужасное открытие в подвале под развалинами фирмы «Вигант и Вилфинг». Кто-то явно сыграл здесь свою роль, кто-то, умудрявшийся все эти годы оставаться незамеченным. Именно этот «кто-то» достал Кодекс из сундука и положил на его место двух убитых карликов, кто-то, у кого оказался ключ, которого быть не должно. Киприан уже много раз ловил себя на мысли о том, что двадцать лет назад они вступили в схватку с самим дьяволом, а не с кругом заговорщиков, хотевших воспользоваться могуществом ада себе во благо. Тем не менее у него превалировало ощущение, что этот таинственный некто, находившийся в самом центре всей истории, был ближе к нему и его жизни, чем предполагали все остальные. Частично его раздражительность основывалась на том, что в последнее время он все чаще ловил себя на желании обернуться. Это было настолько несвойственно такому человеку, как Киприан Хлесль, что он и сам уже начал беспокоиться по данному поводу.

Праздник Рождества Христова практически прошел для него незаметно – так нечетко он воспринимал окружающее. Киприан вынужден был признаться самому себе в том, что отношения Александры и ее матери, которые становились все более напряженными, никогда бы не привлекли его внимания, если бы Агнесс однажды ночью сама не поделилась с ним своим беспокойством. Жена расплакалась и во всем обвинила себя. Ее собственная мать в свое время так долго относилась к ней с ненавистью и презрением, что Агнесс была убеждена в том, что эти чувства отразились на ней и что она – самая плохая мать, какую только можно придумать. Ему с большим трудом удалось успокоить жену. После этого случая Киприан отвел Александру в сторону и… все испортил, потому что наорал на дочь, проявившую упрямство и своеволие, когда он начал расспрашивать ее. Она ответила ему тем же и выскочила из зала, хлопнув напоследок дверью, и оставила Киприана размышлять – как и Агнесс – о его отношениях с собственным отцом и задаваться вопросом, можно ли вообще разорвать цепи своего прошлого.

Киприан приказал слуге стянуть с себя узкие, промокшие от снега сапоги и удивленно поднял глаза, как только понял, что Агнесс уже продолжительное время стоит в дверях Он улыбнулся. Она не ответила на его улыбку.

– Идем со мной, – сказала Агнесс.

Он последовал за ней прямо как был, стягивая на ходу шерстяные носки, которые не очень-то согревали его. Агнесс по-прежнему шла впереди мужа, и, когда стала подниматься по лестнице, он едва сдержался, чтобы не упрекнуть ее за отрывистую речь. Он понял, что поступил правильно, как только Агнесс остановилась на лестничной площадке и повернулась к нему. Лицо ее было бледным. Стараясь не разрыдаться, она беззвучно плакала. Киприан обнял жену и стал ее баюкать. Его сердце сжалось от страха.

– Скажи, что же я сделала не так, – прошептала Агнесс. Киприан крепко взял ее за плечи и посмотрел ей в глаза.

Она смахнула слезы и уставилась в пол.

– Скажи мне, – еле слышно повторила она.

– Я не знаю, – ответил он. Лицо его был мрачным и озабоченным.

– Я тоже не знаю. – Агнесс безнадежно покачала головой. – Я тоже…

– Что случилось?

Вместо ответа она повернулась, взяла его за руку и подвела к двери. Холод пополз по его спине, когда он понял, что они подошли к спальне Александры. Он нервно сглотнул. Агнесс отворила дверь и втянула его внутрь.

На краю кровати, ссутулившись и сцепив руки в замок, сидела девушка с распущенными волосами. Киприан прищурился Платье было смято, но он распознал в нем то, которое недавно подарил Александре. Девушка подняла голову, и он увидел красное, опухшее от слез лицо. Это была горничная Александры.

– Расскажи еще раз! – велела Агнесс. Девушка вздрогнула и опустила голову.

– Я-ад и-не мо-огу-у, – тихо провыла она. – Пощадите, господин, поща-ади-ите.

– Что случилось? – снова спросил Киприан. Его напугал звук собственного голоса, а горничная снова вздрогнула и закрыла лицо руками.

– Прошу вас, прошу, прошу-у-у!

В два прыжка Агнесс очутилась возле кровати и вцепилась горничной в волосы. Словно во сне, Киприан протянул руку и схватил жену за запястье. Он не знал, как сильно сдавил ей сустав, но она ахнула и разжала пальцы. Горничная ревела белугой. Взгляды Агнесс и Киприана встретились. От ярости, горевшей в глазах жены, Киприан едва не задохнулся. Когда-то я частенько видел подобное неистовство в других глазах – в глазах Терезии Вигант, матери Агнесс. Иногда это случалось, когда она смотрела на него, Киприана, и думала, что никто этого не замечает; но в большинстве случаев подобными взглядами она награждала свою дочь. Он почувствовал, как к горлу подкатила тошнота, и рефлекторно сглотнул. Затем медленно покачал головой, не отводя взгляда от жены. Гнев Агнесс сменился испугом, а затем – печалью, чуть было не заставившей теперь уже его расплакаться. Он выпустил запястье Агнесс, присел на корточки возле горничной, взял ее руки в свои и не отпускал, пока девушка не успокоилась и не смогла посмотреть на него. Он молчал и даже заставил себя изобразить на лице подобие улыбки.

– Она сказала мне, что я не должна никому рассказывать! – всхлипнула горничная.

– Я отменяю это распоряжение, – заявил Киприан.

– Но…

– Я отменяю это распоряжение, – повторил он. – Что касается тебя, то ты не могла поступить иначе и не подчиниться, ведь Александра твоя хозяйка.

– Ей следовало сразу же сообщить нам… – прошипела Агнесс, но Киприан бросил на нее быстрый взгляд, надеясь, что она поймет, о чем он хотел сказать. Взгляд ее затуманился, обратившись в прошлое, и он, присоединившись к ней, снова увидел, как карабкается по узкой крутой лестнице к воротам Кэртнертор в Вене, на верхнем укреплении которых его ждала Агнесс. Он увидел у подножия лестницы горничную Агнесс, Леону, делавшую вид, что она не замечает его и не знает, что влюбленный приближается ко второй половине своей души.

– Но это же совсем другое дело! – возразила Агнесс.

Киприан покачал головой. Он по-прежнему смотрел на Агнесс. Жена недовольно засопела и стиснула зубы, чтобы снова не расплакаться.

– Мне бы это и в голову не пришло, – после паузы сказала Агнесс. – Александра вырядила ее в свое платье, а затем приказала лечь в постель, спиной к двери, и прикинуться спящей.

– Я действительно заснула, – всхлипнула девушка. – О, фройляйн Хлесль, простите меня, я и правда уснула!

– Это у нас ты должна просить прощения! – заявила Агнесс, но в ее голосе уже не было резкости – вместо нее звучала боль матери, чей ребенок придумал изощренный план, чтобы ввести родителей в заблуждение. – ~ Она захрапела. Александра никогда не храпит. Неожиданно мне стало ясно, что это вовсе не наша дочь, хотя платье и ее. Я подошла к кровати и… – Агнесс развела руками.

– И как часто тебе приходится здесь спать? – спросил Киприан.

Горничная снова расплакалась. Киприан терпеливо ждал, хотя больше всего ему хотелось вскочить, выбежать из дома и помчаться куда глаза глядят. Как только девушка поняла, что он не станет впадать в неистовство, она собралась с духом.

– Это уже в пятый раз, – прошептала она.

– С каких пор?

– С последнего Адвента.[23]

– Куда она ходит?

– Я не знаю, господин Хлесль. Я правда не знаю.

– С кем она встречается? – задала вопрос Агнесс.

Горничная отчаянно закусила губу. Киприан снова покосился на жену. Она, похоже, почти полностью оправилась.

– Не все молодые люди такие порядочные, каким был ты, дорогой, – заметила она, и на ее губах появилась слабая улыбка.

– Но твоя мать меня таковым не считала.

– Да, – согласилась Агнесс, и ее улыбка погасла.

– Он один из этих, из придворных, – решилась горничная. – Его зовут Генрих фон Валленштейн-Добрович.

Агнесс пожала плечами. Затем она задумчиво прищурилась.

– Кажется, она как-то раз упомянула это имя. Спросила меня, не знаю ли я его. Я тогда ничего такого не подумала. К сожалению, я ее практически не слушала… Проклятие!

Киприан задумался.

– Есть один Альбрехт фон Валленштейн… настоящий дворянин, из Моравии, верный католик, преданный королю Фердинанду. Если, конечно, это тот, о ком я слышал. В прошлом году он помог королю Фердинанду солдатами и деньгами, когда тот впутался в войну с Венецией, – единственный из всех королевских вассалов. Возможно, речь идет об одном его дальнем родственнике.

У Агнесс засверкали глаза.

– Наверняка этот тип считает, что ему все позволено лишь потому, что его родич, который ему седьмая вода на киселе, имеет кучу золота и добился расположения короля…

– Он настоящий дворянин! – воскликнула горничная, Александры.

– Ты его знаешь?

Девушка покраснела.

– Я его разочек видела.

– Что он за человек?

– Он красив, он… ангельски красив, – стыдливо произнесла она.

Агнесс недоуменно подняла одну бровь.

– Значит, он хотя бы в этом меня превосходит, – заметил Киприан. Агнесс изумленно обернулась к нему. Киприан натянуто улыбнулся. – Я просто хотел успеть сказать это раньше тебя.

– Киприан, что же нам делать?

– Наша дочь влюбилась.

– Она обманула нас!

– Это у нее наследственное, разве нет?

– В нашем случае все было несколько иначе!

– Сколько ни повторяй эту фразу, правдивой она не станет.

Агнесс сжала кулаки, но затем плечи ее поникли.

– Я не могу относиться к этому с легкостью. – Она внимательно посмотрела на мужа. – Но ведь ты тоже вовсе не так легко к этому относишься, верно?

Он развел руками.

– Вовсе нет!

– Лучше бы ты солгал, Киприан.

– Меня тоже не очень-то радует, что Александра не открылась нам, – пробормотал он. – Но мы не в том положении, чтобы осуждать ее за это, не правда ли?

Агнесс продолжала смотреть на него. Ему пришлось приложить усилия, чтобы выдержать ее взгляд. Наконец она отвернулась. Он понял, что лишь наполовину убедил жену в бесхитростности своих мыслей.

– Фрау Хлесль! – раздался дрожащий голос горничной, по-прежнему сидящей на кровати. – Вы теперь выставите меня на улицу? – Она снова стала всхлипывать.

Киприан взглянул на Агнесс и понял, что в мозгу жены промелькнуло воспоминание о том, как ее мать выставила на улицу ее самую первую, любимую няню, Агнесс села рядом с рыдающей девушкой на кровать и обняла ее.

– Наказывать следует хозяйку, а не служанку, – раздосадованно произнесла она и погладила плачущую горничную по~ спине, пытаясь утешить ее. Киприан выпрямился и посмотрел на жену сверху вниз. Он снова почувствовал, как сильно любит эту женщину.

– Она четырежды возвращалась домой целой и невредимой, – сказал он. – И в пятый раз вернется. Но сегодня же вечером нужно с ней поговорить.

– Нужно подыскать ей кандидата в мужья, – ответила Агнесс с ноткой горечи в голосе. – Мы слишком долго позволяли дочери делать все, что ей вздумается. Вацлав составил бы ей идеальную партию, и если бы они…

– До тех пор пока Андрей не найдет в себе мужество раскрыть Вацлаву глаза на его прошлое, ничего из этого не выйдет, – возразил Киприан. – Вацлав считает, что они с Александрой двоюродные брат и сестра, а он слишком щепетилен, чтобы не обращать внимания на этот факт. Кроме того, я никогда не стану предлагать Александре никаких кандидатов в мужья, да и тебе тоже не следует этого делать, даже если бы у нас на примете был такой же зять, как Вацлав фон Лангенфель, желанный и достойный Александры. Вспомни только, сколько горя принесло нам то, что твой отец захотел обручить тебя с Себастьяном Вилфингом.

– Я помню, – прошептала Агнесс. – Я помню. Я просто беспокоюсь за нее.

– Тот факт, что она тайно встречается с этим Генрихом фон Валленштейном, вовсе не означает, что они делают что-то дурное. Я хочу как можно скорее познакомиться с молодым человеком лично, Тогда-то мы узнаем об их отношениях побольше. А пока придется положиться на разумность Александры. Она ведь наша дочь!

– В таком случае вряд ли она унаследовала достаточную разумность, – возразила Агнесс, но губы ее сложились в улыбку.

– Бедолага, – ухмыльнулся Киприан.

– А что ты намерен делать сейчас?

Он нагнулся за сырым шерстяным носком, который бросил у кровати.

– Пойду разомну ноги. Может, повстречаю на пути нашу влюбленную парочку.

– И это все, Киприан?

– Все. А что?

Агнесс впилась в него взглядом. Он улыбнулся и пожал плечами, а затем послал ей воздушный поцелуй.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Она кивнула.

– Я люблю тебя, Киприан Хлесль.

Ожидая, пока слуга снова натянет ему на ноги узкие сапоги, Киприан размышлял о том, как нелегко ввести в заблуждение женщину, с которой провел столько лет совместной жизни. Агнесс показалось, что его что-то насторожило. И действительно… «Он красив, он… ангельски красив», – сказала горничная о том человеке, которому, очевидно, Александра подарила свое сердце. Возможно, девушка не осознавала этого, но на самом деле фраза прозвучала так, как будто она сначала хотела сказать: «Он дьявольски красив». На этот счет у Киприана было особое мнение: он полагал, что каждому человеку присущ некий инстинкт, который куда полезнее человеческого сознания, ибо он способен распознать то, что мозг никогда не может принять как реальность. Киприан несколько pas стукнул каблуком о пол, чтобы сапоги лучше пришлись по ноге. Разве последние несколько недель он не испытывал потребности бросить взгляд через плечо, так как боялся, что дьявол уже наступает ему и его близким на пятки? Может, он просто не туда смотрел? Может, ему следовало заглянуть в самое сердце своей семьи, чтобы понять: дьявол уже объявился в ней? Он почувствовал легкий укол, заставивший его сильнее стиснуть зубы. «Это все суеверия, – сказал себе Киприан, – ты хуже старой сплетницы!» И тут же спросил себя, не следует ли считать суеверием то, что последние слова Агнесс прозвучали для него как прощание?

Испытывая чувство подавленности, пока еще не ставшее частым гостем в его жизни, он открыл дверь.

Перед ним стоял Мельхиор Хлесль. Кардинал поднял руку, собираясь постучать в дверь. Вид у него был такой, будто он увидел ходячий труп.

5

У кардинала Мельхиора возникло ощущение, что обстоятельства, происходящие вокруг него, текут полноводной рекой, и он пытается зацепиться за утес и не дать воде сорвать себя с него.

– Я уже сообщил Андрею! – выдохнул он.

– Я думал, ты сейчас в Вене, празднуешь заключение мира с Венецией.

Мельхиор схватил Киприана за грудки.

– Нельзя терять ни минуты!

– Ты даже шляпу не надел, – заметил Киприан. – Еще простудишься, заболеешь и умрешь.

– Плевать я хотел на смерть, – отрезал Мельхиор. – Есть вещи куда хуже ее. И плевать я хотел на мир с Венецией – он ничего не будет стоить, если мы оплошаем.

Киприан промолчал. Мельхиор выдержал взгляд холодных голубых глаз; сердце его стало биться ровнее. Он неожиданно понял, что все еще держит Киприана за плащ, и отпустил его. Толстая ткань была заметно помята. Мельхиор расправил ее и предпринял робкую попытку разгладить. И тут же понял, что вынужден смотреть на племянника снизу вверх.

– Когда мы в прошлый раз вступили в бой с библией дьявола, мне было столько лет, сколько тебе сейчас, – невольно вырвалось у него.

– Да, – согласился Киприан. – И сейчас я чувствую себя на столько же лет, на сколько ты тогда выглядел.

– Не хотел я снова тянуть все тот же жребий. Если бы я мог предусмотреть…

– Мы всегда знали, что выиграли лишь одну битву, а не всю войну разом. Войну со злом выиграть нельзя. Можно просто постоянно бороться, не более того.

– Киприан, мы теперь стражи библии дьявола. Неужели ты этого еще не понял? С тех самых пор как Вольфганг отказался восстанавливать орден семи Хранителей, эта обязанность лежит на нас!

По лицу Киприана Мельхиор понял, что племянник только сейчас осознал этот факт, а раньше он особо не задумывался над тем, что произошло. Для него самого, Мельхиора Хлесля, осознание этого стало горой изо льда, погрузившейся в его душу, когда они отправились в путь несколько недель назад, намереваясь добраться до Браунау. Он тогда ничего не сказал двум своим спутникам; он надеялся, что им не придется брать на себя роль стражей и что вопреки всему надежно спрятанная библия дьявола будет лежать себе в подвалах монастыря Браунау. Или, по крайней мере, так ему казалось.

– Дядя Мельхиор, войди в дом, обогрейся. Я пробегусь немного и присоединюсь к тебе.

– Киприан, у нас нет ни минуты!

Киприан отвел глаза. Мельхиор проследил за его взглядом и увидел парочку. Молодые люди держались за руки, пытаясь сохранить равновесие на обледенелой дороге. Они шли в направлении дома Киприана. Мельхиор услышал звонкий женский смех и заметил, как напряглось лицо племянника. Казалось, Киприан хотел заглянуть под капюшон женщины. Молодые люди, скользя по застывшему снежному месиву, прошли мимо них и дальше по переулку, прочь, пока не скрылись в ранних сумерках. Мельхиор внимательно наблюдал за племянником.

– Кого ты высматриваешь?

– Александру.

Мельхиор кивнул.

– Она стала взрослой, сын мой. Вспомни о вас с Агнесс, были на пару лет моложе ее…

– Войди в дом и объясни это Агнесс, – предложил ему Киприан и натянуто улыбнулся. – Возможно, она поверит мудрости матери-церкви и отца-кардинала.

Мельхиор затаил дыхание.

– Все настолько серьезно?

– Я ни в чем не уверен. Но что-то серьезное в этом есть верно?

– Киприан, вам с Андреем нужно срочно отправляться в Браунау.

Киприан наконец перестал смотреть в ту сторону, куда ушла молодая пара. Молчание его заставило Мельхиора снова заговорить.

– Я могу дать вам в спутники полдюжины надежных людей. Они уже собираются в дорогу. Через два часа вы могли бы уехать.

– Через час стемнеет, дядя, – заметил Киприан тем же самым тоном, которым он мог спросить: «Не хотите ли еще бокал вина?» – А потом закроют ворота.

Мельхиор огляделся. Неожиданно он почувствовал себя дураком. Он только сейчас понял, что его редкие седые волосы треплет холодный ветер, портит ему прическу и вызывает головную боль; что он надел слишком тонкий плащ, что сапоги его промокли и ноги потихоньку начинают леденеть; что он, добрый час тому назад получив сообщение, словно беспокойная наседка, вылетел из своего дворца и помчался к Андрею, после чего, по-прежнему с непокрытой головой, поспешил сюда – задыхаясь и прихрамывая. Не слишком ли сильно он поддался панике, учитывая свой возраст? Кардинал сглотнул и сделал глубокий вдох.

– Давай войдем в дом. Я все тебе объясню, – не отступал он.

Киприан покачал головой.

– Я немного задержусь.

– Но Андрей в любой момент…

– Андрей и. сам в состоянии войти в дом. Садитесь у огня и не забудьте передать моей жене, что в скором времени я к вам присоединюсь.

– Я так понимаю, что сегодня уже ничего больше не произойдет, но вы должны выехать завтра, прямо с утра, как только откроют ворота!

– Хорошо, до этого момента мы успеем поговорить. Только не прямо сейчас.

Мельхиор почувствовал, как Киприан пожал ему руку. Племянник отвернулся. Кардинал схватил его за полу плаща.

– Киприан, она больше не в безопасности, – прошептал он. Киприан невольно обернулся.

– А она когда-нибудь была в безопасности?

– Вольфганга и монахов больше нет в Браунау. Я получил письмо с голубиной почтой. При дворе еще ничего об этом не знают; они считают, что аббата держат в осаде. Но он больше не мог удерживать монастырь. Сегодня утром он покинул его стены. Возможно, монастырь уже разграбили.

– Что с Кодексом?

– Надеюсь, он взял его с собой.

– Проклятие! – выругался Киприан.

– Теперь-то ты присоединишься ко мне?

– Позже, – ответил Киприан. Мельхиор видел, что он разрывается на части. Киприан уже давно не был тем, кем старый кардинал привык его считать, поскольку теперь он не осмеливался принимать решение в одну секунду за всю семью.

– Я открою самое дорогое вино, которое найду у тебя в погребе, – пригрозил Мельхиор. Ему было достаточно тяжело придать своему голосу легкомысленный тон.

– Смотри, не проглоти пробку, – предупредил его Киприан и тяжело двинулся по улице.

Мельхиор Хлесль смотрел вслед своему племяннику. Он вовсе не радовался тому, что снова вынужден был надавить на него. Уже в который раз кардинал задумался о том, насколько правдива поговорка, что, когда начинаешь иметь дело с дьяволом, сам становишься на него похожим – даже если делаешь все возможное, чтобы победить его.

Киприан завернул за угол. Этот широкоплечий, одетый в темное мужчина никогда не поймет до конца, что он излучает правдивость, проявляющуюся тем сильнее, чем больше спокойствия он на себя напускает, и что, в сущности, к нему всегда тянуло тех, кто ценит искренность, безопасность и преданность. Старый кардинал невольно поднял руку и помахал на прощание своему племяннику.

Он больше никогда не увидит его в живых.

6

– Сегодня я должна вернуться не позже трех часов пополудни, – задыхаясь, произнесла Александра. Увидев непонимающий взгляд Геника, она начала мысленно считать. – Значит, по богемскому солнечному времени… Солнце вчера зашло в пятом часу пополудни… значит, в ноль часов по солнечному времени… После этого солнце взошло в четырнадцатом часу по солнечному времени… сейчас полдень, то есть девятнадцатый час по солнечному времени… значит, вернуться надо к двадцать второму часу!

Она увидела, что Геник качает головой и улыбается.

– Наш дом торгует с таким количеством стран, что отец решил вести отсчет по среднему времени. Он считает, что тогда наше время можно сопоставлять со временем наших партнеров по всей империи. Удобство состоит в том, что обед всегда происходит в двенадцать, а не в пятнадцать или девятнадцать часов, то есть мы отсчитываем от того момента, когда накануне зашло солнце, вне зависимости от времени года.

– Жаль, что я недостаточно умен для того, чтобы вести жизнь купца, – заметил Геник. Александра подумала, не является ли подобное замечание насмешкой над ней и ее семьей, но затем отбросила эту мысль. Ведь Геник – самый настоящий дворянин, а кроме того – она была на сто процентов уверена, и у нее от одной только мысли об этом сладко ныло где-то внутри, – он влюблен в нее по уши. Он ни за что не стал бы насмехаться над ней.

Похоже, она каким-то образом дала ему знать о крохотном приступе недоверия, кольнувшем ее сердце, потому что Геник скорчил рожицу, как это делали братья Александры, когда их спрашивали о чем-то, а они не имели об этом ни малейшего представления, но не хотели выслушивать излишних наставлений. Потянувшись к нему, она невольно коснулась ладонью его щеки, но тут же испуганно отдернула руку. Она заметила, как заалело его лицо. Он взял ее руку и сжал, но тоже быстро отпустил. Оба посмотрели по сторонам.

Сейчас, ближе к полудню, восточные ворота замка были почти безлюдны, а стражники, пытавшиеся размять ноги, старались посильнее ударить каблуками по мостовой. Наверняка они думали, что как ни считай, а времени до смены караула остается еще слишком много, и потому не обратили на парочку особого внимания. Ворота все светлое время суток стояли открытыми, если не наблюдалось никакой вероятной угрозы, и каждый желающий мог пройти в них, не боясь быть задержанным. Такое положение дел должно было в скором времени измениться. Однако на тот момент ни король, ни рейхсканцлер, ни бургграфы еще не догадывались, что большой пожар, которому суждено бесповоротно закончить их эпоху, уже разгорелся.

– Вы хотели побывать в сокровищнице кайзера Рудольфа, – напомнил ей Геник после тщательно продуманной паузы, во время которой их взгляды позволили себе то, на что тела еще не решались – погрузиться друг в друга.

Александра кивнула.

Геник улыбнулся.

– Мне пришлось зарубить одного дракона и подвергнуты пыткам пятерых великанов, чтобы раздобыть ключ, – но мне это все-таки удалось.

Александра не была уверена в том, что должна воспринимать его случайные реплики по поводу великанов как шутку. Он всегда произносил их легкомысленно, с юмором или даже с нежностью, и свои сомнения она объясняла тем, что у мужчин чувство юмора грубее, чем у женщин. С другой стороны, Александра никогда не слышала, чтобы отец или дядя шутили подобным образом. Причина, вероятно, состояла в том, что дворяне, к которым принадлежал Геник и которые в тяжелые времена сражались на войне, служа отечеству, мыслили более грубо, чем такие мужчины, как Киприан Хлесль или Андрей фон Лангенфель, чьим самым значительным рыцарским подвигом было получение большей прибыли, чем ожидалось. И все же ей было тяжело смеяться над подобными шутками. Картина неудачной казни в Вене и крики измученной болью жертвы в Брюне каждый раз всплывали в ее сознании, вызывая озноб.

– К чему такая спешка? – поинтересовался Геник, когда Александра последовала за ним по тихой улочке по направлению к кафедральному собору. Он предложил ей руку, и она приняла ее. Жест показался ей достаточно безобидным, и никто не смог бы заметить, что она сжимает руку молодого человека крепче, чем это было необходимо, и что локоть его вовсе не отставлен далеко в сторону, так что плечи их и бедра постоянно касались при ходьбе, Александра напряженно размышляла о том, на что она сегодня решилась, и в ее груди поднимался страх, смешиваясь с восторгом и сбивая ей дыхание. Путь показался ей безлюднее, чем обычно, и гораздо длиннее.

– Родители раскусили мой трюк с горничной.

– Ах!

– Да. Вообще-то, сегодня мне не разрешали покидать дом, но маму пригласил в гости кардинал Мельхиор, и вернется она не раньше трех часов, так что я просто сбежала. – Она бросила на него быстрый взгляд. – Отец сказал, что с удовольствием познакомился бы с вами, прежде чем разрешить нам встречаться дальше. Вы уверены, что правильно поняли кардинала Мельхиора?

– Дорогая Александра, я стоял прямо возле него. – Она услышала, как он вздохнул, и в следующий миг шагнула таким образом, чтобы тела их соприкоснулись еще сильнее, чем раньше. Геник повесил голову. – Ваш отец просто не хотел оттолкнуть вас от себя, только и всего. На самом же деле он давно уже все решил, и я в его планы не вписываюсь. Кардинал совершенно четко сказал епископу Логелиусу, что ваша свадьба состоится в течение года, как только ваш отец найдет подходящего кандидата в мужья среди своих деловых партнеров. И что, разумеется, никакой «разорившийся дворянин, не имеющий ничего, кроме грандиозных планов и смазливого личика, из тех, которые десятками наводнили двор», не может быть принят во внимание. – Геник пожал плечами и взял ее руку в свою. Рука его была горячей, хотя мороз стоял трескучий, а он был без перчаток. Казалось, что он постоянно горит изнутри и что у него достаточно жара, чтобы согреть их обоих. – Возможно, кардинал промолчал бы, если бы догадался, что рядом с ним стоит дворянин, не имеющий ничего, кроме грандиозных планов и сердца, целиком и полностью принадлежащего женщине, о которой он говорит. Впрочем, такие люди, как он, никогда не замечают столь незначительных личностей, как я.

– Вы вовсе не незначительны! Для меня вы самый важный человек на свете!

Он ласково погладил ее руку и отвернулся, Александра предположила, что он просто не хотел, чтобы она видела, как лицо его исказилось от обиды и отчаяния. Она думала, что боль от признания, которое Геник в прошлый раз, колеблясь и, очевидно, против своей воли, сделал ей, теперь станет легче, но, похоже, все только ухудшилось. Вчера, разговаривая с отцом, она была вынуждена собрать в кулак всю свою волю чтобы сдержаться и не бросить ему в лицо: «Лжец!», ведь он ни словом не обмолвился о своих планах относительно собственной дочери.

Оставшуюся часть пути они проделали в молчании. Сладкое волнение, которое Александра почувствовала, все явственнее сменялось беспокойством. Постепенно проявляющаяся осторожность не только дала о себе знать, но и стала бороться с возбуждением, которое испытывала Александра. Действительно ли она этого хочет? Честно говоря, у нее не было никаких сомнений насчет того, что совершить это она хочет именно с ним. Но прямо здесь? Таким образом? Частично из мести по отношению к родителям? Александра невольно спрашивала себя, почему она свернула на этот путь? Казалось, еще совсем недавно мать была для нее образцом ее будущей жизни, а отец воплощал в себе черты мужчины, за которого ей однажды захочется выйти замуж. Что же так сильно отдалило ее от них?

Однако на этот вопрос Александра ответила с легкостью: их нечестность. Она была убеждена в том, что Геник скорее откусил бы себе язык, чем раскрыл ей свои тайны, если бы с самого начала знал, куда это приведет Александру. Но она же сама сказала ему, что нет ничего такого, что могло бы стать между ними, и потому, хотя и очень неохотно, он выдал эти тайны – одну за другой. Оказывается, мать больше всего хотела отправить дочь навсегда в Вену, так как считала, что жизнь в Праге ей не по плечу. А кардинал Хлесль вот уже много лет держит для Александры место в монастыре Святой Агнессы, поскольку, по его мнению, девушка чересчур строптива и, только оставаясь в стенах монастыря, она не обесчестит свою семью. Что касается ее отца, то он иногда бывал откровенно огорчен тем, что его первым ребенком стала девочка, а не мальчик. Александре было крайне неприятно осознавать, что до сего момента она не имела ни малейшего представления о том, что в ней так сильно сомневаются. Как можно быть такими двуличными? И как можно считать этих людей близкими и ничего не замечать?

Голос, звучавший отчасти как голос той Александры Хлесль, которой она была еще пару недель назад, снова дал о себе знать и спросил ее, каким образом данное открытие соотносится с тем фактом, что она считает достаточно близким человеком Геника – Генриха фон Валленштейн-Добровича? Но она заставила этот голос замолчать.

Вход в сокровищницу кайзера Рудольфа, уже через шесть лет после своей смерти превратившегося в героя зловещих легенд, вызывал одновременно благоговение и разочарование. Они оказались в помещении с высоким сводом, в котором громким эхом отдавались их шаги, где было холодно, как в склепе, и почти совершенно темно. Изо рта Александры вылетали маленькие облачка пара, мерцавшие в свете фонаря, который держал Геник. Слабый луч света метался между колоннами и отбрасывал бледные тени в темноту высокого потолка. Поеживаясь от холода и недобрых предчувствий, девушка поняла, что холод никак не способствует ее намерениям открыть несколько тайн мужчине своего сердца. Геник, обернувшись к ней, улыбнулся.

– Только не пугайтесь, – предупредил он. – Это всего лишь передняя.

Александра задержала дыхание, пока это помещение не осталось позади. В полумраке поднимались ряды деревянных полок. Они были пусты, но свет фонаря наполнял их, словно по волшебству, мерцанием жизни. Из утла донесся шорох убегающих крыс. В нескольких местах у стены лежали маленькие кучки потрескавшихся брусьев, приобретавших истинные пропорции лишь с близкого расстояния и превращавшихся из брусьев в разломанные на кусочки рамы картин.

– Вот здесь и начиналась империя кайзера Рудольфа, – прошептал Геник. – Переступив порог этой комнаты, человек попадал в мир, где обитал самый сумасбродный дух нашего времени. Только представьте себе, что все эти полки были заставлены одновременно поразительными и ужасными предметами: мумифицированными частями трупов, законсервированными сказочными существами, удивительной формы орехами. И о них до сего дня никому не известно, то ли они были настоящими, то ли просто ловкими подделками. – Генрих снова улыбнулся Александре, и ей показалось, что следующую фразу он заранее тщательно продумал. Ее взгляд побуждал его продолжать свой рассказ. – Говорят даже, что некоторые были похожи на части тела.

Она стояла вплотную к нему и чувствовала жар, который исходил от него.

– Руки? – спросила она и тут же поняла, что не угадала. – Ноги?

Глаза его мерцали. Губы его все еще были приоткрыты в легкой улыбке, и Александра попробовала послать ему мысль: «Поцелуй меня! Поцелуй меня!»

– Нет, – прошептал Геник. Свободной рукой он очертил в воздухе неопределенный контур. – Нет.

Губы девушки затрепетали. Неожиданно она заметила, как близко они стоят друг к другу. Она подняла руку и погладила верхнюю часть его плаща. Услышав, как он резко втянул воздух, Александра закрыла глаза и приблизила к нему лицо. К ее изумлению, он отвернулся.

– Идемте дальше, – хриплым голосом предложил Геник. На какое-то мгновение Александра застыла, почувствовав разочарование, но затем снова открыла глаза и, увидев его взгляд и покрасневшие щеки, подумала: «Он хочет продолжить игру? Хорошо. Но я сделаю так, что ему нелегко будет тянуть с решением!»

На них подул теплый ветерок, когда они углубились в кунсткамер. Воздух здесь был уже не таким холодным, но более спертым; к тому же, как ей показалось, он был пропитан причудливой смесью запахов спирта, лекарственных трав и ароматами большой кухни.

– Стены раньше были сплошь увешаны картинами, – говорил Геник. – Кайзер Маттиас приказал их все снять и часть продал, часть раздарил дружественным князьям: работы Арчимбольдо, Микеланджело, Рафаэля… Кайзер Рудольф в свое время приказал вставить полотна в потрясающие рамы из слоновой кости, капа или кости. После его смерти картины просто вырезали из рам, а сами рамы поломали и бросили здесь. Полки были уставлены зубами диковинных животных и деревянными фигурками, покрытыми искусной резьбой, причудливыми вещицами, оправленными в золото и украшенными драгоценными камнями. В первые месяцы царствования кайзера Маттиаса все, что не имело материальной ценности, было выброшено в Олений прикоп. – Луч фонаря скользил по покрытым пылью артефактам, о бывшем великолепии которых можно было лишь догадываться, по сундукам и шкатулкам, вырывал из темноты резные маски, побитые молью чучела животных… В отдельных секциях лежали сотни подобных предметов. Александра не колеблясь представила себе, как должна была выглядеть кунсткамера, когда ею еще дорожили. Ей виделись украшения из драгоценных металлов, бросавшие блики на стены, золото, мерцавшее в тени, и стоящие повсюду горящие свечи и плошки с жиром, ковры, пестрые гобелены, матовый блеск полотен на стенах, а среди всего этого великолепия – хромой, гротескный, восторгающийся своими сокровищами Голем, в которого превратился кайзер Рудольф в последние годы своей жизни. Девушка сглотнула, зачарованная, вдавленная, затаившая дыхание и напуганная одновременно Она знала: это одно из тех мгновений, которое они с Геником будут переживать снова и снова. Они будут смотреть друг на друга, и он скажет: «А знаешь ли ты, как мне тогда удалось украсть ключ от кунсткамеры, чтобы показать тебе ее?» А она ответит ему: «А знаешь ли ты, как я тогда отдала тебе совсем Другой ключ, ключ от моего сердца? Но тебе не было необходимости пользоваться им, потому что мое сердце было открыто для тебя с той самой минуты, как я тебя увидела». А их дети спросят: «О чем это вы говорите?» И они молча покажут им на предмет, который они сегодня – этот план возник у Александры в перерыве между двумя ударами сердца – тайком вынесут из кунсткамеры, первый предмет их будущего домашнего обихода. И пока дети станут разглядывать артефакт, ее и его взгляды сольются и они молча произнесут обещание, которое исполнят ночью.

Александра моргнула. Ее руки и ноги больше не чувствовали холода. Геник прошел через последнюю из трех комнат, которые они пересекли, и осветил все, что, с его точки зрения, того стоило.

– Почему здесь так тепло? – спросила Александра.

– Как раз под кунсткамерой находится замковая кухня. Кайзер большую часть дня проводил именно здесь. Думаю, замерзнуть ему не хотелось.

Геник снова якобы случайно подошел к ней. Улыбка его явно требовала отклика.

– Вам здесь нравится?

– Эта комната уже последняя?

Он склонил голову набок и внимательно посмотрел на нее. Глаза его сузились, и сердце девушки учащенно забилось. Казалось, самый воздух между ними задрожал.

– Возможно, это именно тот день, когда раскрываются тайны? – спросил он.

Александра ответила на его взгляд и медленно кивнула. Что касается ее, то эта двусмысленная фраза имела только одно значение.

– Есть и еще одна, дальняя, комната – тайная лаборатория кайзера Рудольфа. Кроме него, туда имели доступ не больше десяти человек. Давайте… – Генрих снова окинул ее внимательным взглядом, – давайте сломаем потайную печать?

Сейчас он стоял прямо перед ней. Она сделала один шаг, сократив еще больше то ничтожное расстояние, которое отделяло их друг от друга, и вместо ответа поцеловала его в губы. «Позволь нам сломать эту печать, – подумала Александра. – Позволь мне сделать тебе подарок, который я больше не смогу и не захочу сделать ни одному мужчине». Она почувствовала, как Геник замер, но знала, что это не от отвращения, а оттого что он больше не в состоянии контролировать собственное тело. У нее возникла та же проблема. Возможно, воздух в комнате нагрелся от близости кухни, но огонь, полыхавший в них, был жарче любого внешнего огня, и он сжигал их. Она хотела чувствовать его руки на своем теле и представляла, как он прижмет ее к себе. Она хотела чувствовать его целиком, несмотря на толстый слой одежды… А затем ей захотелось пробраться под весь этот ворох ткани и прикоснуться к его гладкой коже… По ее телу прокатилась волна дрожи, и она почувствовала, как его губы раскрылись под ее поцелуем. Он отстранился. Глаза его сияли.

– Иди за мной, – почти неслышно произнес Геник.

Он нагнулся и отодвинул в сторону часть ковра, который своей скромностью столь явно выбивался из общего великолепия, что его, подумалось Александре, принесли сюда после смерти кайзера Рудольфа. В полу виднелись очертания люка. Когда Геник выпрямился, Александра уже стояла вплотную к нему. Он еще дальше отодвинул ковер, и что-то, издав металлический звук, упало по ту сторону светового круга. Это была маленькая шкатулка с большим количеством колесиков и рычажков.

– Куранты, – произнес Геник.

– Вацлав как-то раз нашел подобную вещицу в Оленьем приколе, в год смерти кайзера Рудольфа, – невольно заметила Александра.

– Кто такой Вацлав? – поинтересовался он, и выражение его лица заставило ее улыбнуться.

– Никто, – ответила она.

Геник поднял одну бровь. Она снова поцеловала его. На этот раз он ответил на ее поцелуй. Александра, как почти все девушки ее эпохи, обменялась своим первым поцелуем с горничной, как только та поделилась с ней новинкой общения с мужчинами, и Александре стало ясно, что для нее не представит никаких трудностей поцеловаться с каким-нибудь слугой в сарае. Выход из этой ситуации был весьма прост: позволить горничной показать ей, как это происходит, а после, испытывая едва пробудившееся возбуждение, спросить, из-за чего, собственно, во всем мире поднимают такую шумиху вокруг поцелуев? И задуматься, почему ее родители, сидя вечером у камина, иногда по полминуты тратят на один-единственный поцелуй? Поцелуи горничной обычно были торопливыми. Поцелуй же Геника был долгим и глубоким. Ее язык невольно подстроился под ритм его языка, и во время их сладкого танца мир для нее исчез, а все чувства сконцентрировались в двух точках ее тела – кончике языка и лоне, казалось, распустившемся, как роза, за считанные мгновения. Когда ей пришлось прерваться, чтобы сделать вдох, она открыла глаза и поняла, что все это время он не сводил с нее взгляда. У Александры кружилась голова, и она была на полпути к наивысшей точке блаженства. Она подозревала, что прошла бы по этому пути до конца, если бы он продолжил свой поцелуй. Чувствуя дрожь во всем теле, Александра потянулась к нему, желая, чтобы он одновременно касался ее во многих местах, но Геник ничего не предпринял в этом отношении – он просто оставил её пылать.

– Механизм, который нашел Вацлав, – хрипло произнесла Александра, едва ли осознавая, что возбуждение ищет пути к выходу, – изображал мужчину и женщину. Они были обнажены. У мужчины был огромный фаллос. Он вошел в женщину и любил ее. – Возбуждение снова охватило ее тело. Подобных слов она еще не говорила ни одному мужчине. Что он подумает о ней? Александра надеялась, что Геник думает именно о том, что чувствует она, ведь она принадлежит ему каждой клеточкой своего тела и хочет, чтобы он взял ее, как золотой мужчина из механизма Вацлава взял свою подругу. В какой-то момент Александра неожиданно поняла: ей не хочется, чтобы, это произошло прямо здесь. Нет ничего, что в их любви было бы неправильным. Мать еще два часа не вернется домой. Геник и Александра пойдут к ней домой, она пошлет горничную на рынок с каким-нибудь поручением, а вместе с ней – младших братьев и няню. А потом в своей комнате, под крышей своего дома, в своей постели она будет отдаваться ему, пока оба не умрут от наслаждения или уже при жизни не вознесутся в рай.

– Слишком опасно, – пробормотал Геник, и она поняла, что произнесла свои мысли вслух.

– Нет, – ответила Александра и снова утонула в поцелуе, – нет. Я же сказала, дома никого нет.

– Твоей матери нет. А твоего отца?

– Мой отец… Поцелуй меня, Геник… – Ей пришлось взять себя в руки, чтобы наконец произнести: – Мой отец сегодня утром уехал вместе с дядей Андреем.

– Как неожиданно.

– Да. К нам вчера заходил кардинал Мельхиор. Они даже взяли лошадей, а не карету, хотя мой отец и ненавидит ездить верхом.

У нее возникло ощущение, что поцелуй его вдруг перестал быть жарким. Ей не хотелось говорить об отце или еще о кому-нибудь из членов своей семьи, если вместо этого она могла целоваться с ним. Александра покрепче прижалась к нему и почувствовала, как его бедро прижалось к ее венериному холму. Прикосновение было ослаблено тысячами слоев одежды, но все равно оказалось более возбуждающим, чем поцелуи.

– Куда поехал твой отец?

– В какой-то город в северной Богемии. Я забыла, как он называется. Что случилось, Геник?

– В Браунау?

– Да… Что с тобой, Геник? Что там такое, в этом Браунау?

Он перевел дух и снова поцеловал ее, и поцелуй чуть было не заставил ее позабыть, о чем они говорили последние несколько минут.

– В Браунау находится величайшее сокровище мира, – ответил он и улыбнулся. Она улыбнулась ему в ответ. – И твой отец хочет заполучить его.

Геник подшучивал над ней. Его улыбающееся лицо сказало все. Александра хотела возмутиться, но вместо этого прыснула со смеху. Глаза его странно сияли, совершенно определенно не от веселья, но она задвинула поглубже эту мысль, как только он присоединился к ее смеху.

– Заполучи его ты, – попросила она, смеясь. – Для меня.

– Как пожелаешь, – согласился он. На долю секунды она испугалась, поскольку его голос показался той части Александры, которая осталась такой же, какой была в ноябре прошлого года, угрожающим. Но и это ощущение исчезло. Любовь оказалась сильнее всех других чувств. – Прямо сейчас и отправлюсь.

Потрясенная, она поняла, что по крайней мере сейчас Генрих не шутит, и растерянно наблюдала за тем, как он снова прикрывал ковром то место в полу, где находился люк.

– Но… я думала…

Он бросил на нее взгляд через плечо, поправляя ковер. В глазах его горел дикий огонь.

– Ты что же, думаешь, я этого не хочу? – хрипло спросил он. – Как ты считаешь, о чем я думаю, когда лежу ночью один в постели? Как ты считаешь, кого я обнимаю в мечтах, когда укрываюсь одеялом? Я хочу тебя, Александра, я хочу вкушать твои поцелуи и пробовать на вкус каждую клеточку твоего тела. Я мечтаю о том, чтобы позволить себе погрузиться в тебя и стать с тобой единым целым, а потом порхать с тобой, как бабочка во время бури, и сгорать в солнечных лучах. Откровенность за откровенность, любимая: я хочу быть тем механическим мужчиной, а ты должна стать моей золотой подругой, и я хочу пропасть в тебе. – Он встал и схватил ее за плечи.

Александра дрожала от возбуждения и разочарования одновременно, так как ей не составило особого труда прочитать на его лице, что то, о чем он только что так горячо и такими поэтическими словами сказал, сегодня не произойдет. Дыхание его было учащенным, щеки горели. Удивительная раздвоенность, которую она ощущала последние несколько минут, ушла. Теперь обе разъединенные части ее души сошлись во мнении: ему понадобилось все его самообладание, которое у него только было, чтобы прямо здесь и сейчас не притянуть ее к себе, положить на пол и не завершить их слияние в водовороте пыли, сорванных одежд и мигающего фонаря. Что же касается ее самой, то она бы отдалась ему, задыхаясь от страсти, если бы он решился на это.

– Но не так, – выдавил Геник. – Не здесь, не в этом мавзолее рассыпавшихся прахом планов, и не в доме твоих родителей, украдкой и дрожа от страха перед неожиданным возвращением кого-нибудь из твоей семьи. Любовь – это обед из многих перемен блюд, и их следует не глотать впопыхах, а тщательно вкушать, вкушать до изнеможения, и я хочу вкусить его с тобой перед лицом всех святых и старых языческих богов, которые об этом знают куда больше, чем любой из отцов Церкви!

Словно пребывая в трансе, Александра встретилась с ним глазами. Казалось, в глубине души девушка понимала, что ее любовь навсегда приобрела бы привкус вульгарности и звериного совокупления, если бы она позволила себе идти по тому пути, которого хотела. Александра не ожидала, что он – он, а не она, он, которому она предложила себя с потрохами и без единого условия! – откажется, вместо того чтобы воспользоваться ее предложением, да еще и приведет такой возбуждающий аргумент… Подозрительная, недоверчивая Александра в ее душе утонула в потоке чувств и в конце концов перестала о себе напоминать. Она почувствовала, что глаза ее наполнились слезами.

– Ты говорила, что твой отец хочет познакомиться со мной? Так и будет, любимая, Я возьму тебя с собой в путь к высотам блаженства, но сделаю это лишь после того, как поговорю с твоим отцом и раскрою ему всю правду о моих чувствах к тебе.

– Геник… – прошептала девушка, совершенно растерявшись. Он заставил ее замолчать и во время этого молчания поцеловал ее. Поцелуй был почти болезненным. Она прижала губы к его губам и испытала наслаждение от боли, которую вызвал поцелуй.

– Я отведу тебя домой, – сказал Геник. – Не хочу терять ни минуты. Я поеду за твоим отцом, а когда вернусь, с его стороны ко мне не будет больше недоверия, которое могло бы стать между нами.

– Я люблю тебя, – опьяневшая от нахлынувших чувств, прошептала она. – Я принадлежу тебе.

– Да, – ответил он и прижал ее к себе, – клянусь Богом, да!

7

Филиппо не имел представления о том, что произошло за последние несколько дней, так как он наблюдал только конечный результат. А он состоял в том, что толпы орущих, потрясающих кулаками, ругающихся мужчин собирались в переулках и начинали еще громче орать и еще яростнее потрясать кулаками. Затем они расходились, чтобы вновь образовать несколько групп и продолжить вопить, размахивая кулаками, будто все они хотели выиграть конкурс на самый громкий крик и самый грозный жест. Если бы Филиппо не знал, откуда берет начало этот всплеск возмущения, все это его бы даже позабавило. Рассерженные мужчины, насколько он понимал, были протестантами. Постороннему наблюдателю они бы показались похожими на жаб, которые весной вторгались в болота Рима и образовывали озлобленно квакающие гроздья, вращавшиеся в воде или падавшие с береговых склонов, – и все это в поисках самки. Здесь же – и в этом заключалась причина того, почему Филиппо не мог смеяться, – они искали повод учинить расправу, и можно было ожидать, что рано или поздно они его найдут. Те, кто придерживался католической веры и имел отношение к Градчанам, где в основном и происходили демонстрации жаждущих крови ревнителей веры, напротив, начинали искать повод для того, чтобы больше этого отношения не иметь.

Будь Филиппо жителем Праги, он бы знал, почему страсти протестантов кипели непосредственно рядом с Градом. Во-первых, это объяснялось тем, что именно здесь проживали представители исключительно католического правительства. Во-вторых, следовало учитывать, что замковый холм поднимался прямо над Малой Страной, а обитатели этой части Праги еще не забыли, как в свое время их на несколько дней оросили на растерзание ландскнехтам Пассау. Кто-то вроде Филиппо Каффарелли, знай он это, непременно обратил бы внимание на то, что тогда местные войска, состоящие из протестантов, даже не оказали им никакого сопротивления, не предприняли ни единой попытки освободить Малу Страну от банды мародерствующих ландскнехтов и защищали только лишь Старое Место. Однако кто-то вроде Филиппо не опустился бы до того, чтобы болтаться в переулках, пробивать кулаками дыры в воздухе и орать «Папу на мыло!», вместо того чтобы сначала подумать, а потом уже делать.

Данный момент он думал о том, поможет ли ему толпа, собравшаяся в переулке перед дворцом рейхсканцлера, наконец подучить туда доступ. Во время его предыдущих попыток его каждый раз отсылали прочь, сообщая, что рейхсканцлер находится в отъезде, в Вене, а его супруги сейчас нет дома.

Он вышел из тени парадного подъезда какого-то здания, откуда наблюдал за происходящим, и направился к дворцу Лобковичей, будто в том, что католический священник в своей изодранной сутане спокойно подходит к протестантскому сброду, нет ничего неестественного. Ведь Филиппо Каффарелли, оказавшись в Праге, уже больше не был тем человеком, который отправился в путь из Рима. Или, лучше сказать, во время долгого путешествия из него постепенно вылупился человек, до того времени скрывавшийся в глубинах истерзанной души, а дурак, в которого его превратили отец и старший братец, испарился или смешался с дорожной пылью.

– Вы только гляньте!

– Вот это наглость!

– Прямо по-настоящему верный пес!

– Эй, я к тебе обращаюсь! Хотя бы обернись, когда с тобой говорят!

Филиппо сжал кулак и замолотил им по парадной двери во дворец. Затем он обернулся и пристально посмотрел на людей, подошедших ближе. Он с достоинством кивнул собравшимся. Движение толпы после его жеста притормозилось.

– Вы просто жалкий сброд, – произнес Филиппо на латыни. Он понял не все из того, что ему кричали, но чтобы понять смысл этих выкриков, не нужно было быть полиглотом.

Они снова стали выкрикивать в его адрес оскорбления. Филиппо поднял руку – он колебался одну секунду, прежде чем решить использовать святой жест как провокацию, но потом его осенило, что он теперь расстрига и что больше грехов, чем у него уже есть, вряд ли можно получить, – и благословил собравшихся. Возмущение их достигло предела. Один из них нагнулся в поисках метательного снаряда и нашел его. Камень, не причинив никакого вреда Филиппо, ударился о стену здания довольно далеко от его головы.

– Целиться вы тоже не умеете! – крикнул Филиппо, снова на латыни и с таким выражением на лице, будто на самом деле сказал: «Спасибо, у меня тоже все хорошо!»

Дверь отворилась, и Филиппо увидел лакея, которого до этого здесь не встречал. Лицо у мужчины было зеленого цвета, и он опасливо косился на уличных крикунов. Толпа, похоже, пришла в восторг от его появления и принялась на все лады сравнивать предков лакея с разными животными, причем сравнения оказывались явно в пользу животных. Филиппо увидел, как на лбу лакея выступили крупные капли пота.

– Это самое большое змеиное гнездо во всей Праге!

– Рейхсканцлер ест с рук у Папы!

– Нет, он лижет ему ноги!

– Эй, лакей! Хижина твоего господина уже полностью принадлежит Ватикану?

– Я бы хотел видеть рейхсканцлера Лобковича, – вежливо произнес Филиппо на ломаном богемском наречии, которое кое-как уже выучил.

– Заходите же, ваше преподобие, заходите же, – пробормотал лакей и потянул его за рукав в открытую дверь. – Это ведь убийцы! – Понять остальное Филиппо помешало ужасное знание языка. Взволнованный успехом своей маленькой авантюры, Филиппо на секунду пожалел, что не задержался, чтобы показать кулак воинствующей орде, прежде чем скользнуть внутрь.

Впустивший его слуга перекрестился и сказал:

– Такие же, как эти, в Браунау перебили всех монахов-бенедиктинцев и подожгли монастырь, А аббата, бедолагу, распяли. Пусть земля ему будет пухом. – Слуга снова перекрестился. – Не прошло и пяти часов с тех пор, как мы вернулись, и вот вам, пожалуйста, какие ужасные новости.

– Простите, рейхсканцлер Лобкович уже вернулся? – Коверкая слова, спросил Филиппо.

– Нет-нет, господин еще не приехал. Фрау Поликсена… – Слуга внимательно осмотрел его. – Фрау Поликсена из-за этих ужасных событий в Браунау послала сообщение его преподобию Логелиусу. Я думал, вы пришли от него.

– Логелиус, – повторил Филиппо, для которого речь слуги была слишком быстрой, поэтому он понял только это имя. Он кивнул и показал на себя. Лакей недоверчиво посмотрел на него. Похоже, он лишь сейчас обратил внимание на жалкое состояние одежды Филиппо.

– Вы говорите на богемском наречии, ваше преподобие?

– Совсем немного.

– Мне очень жаль, – ответил лакей и сделал шаг по направлению к двери. – Господ сегодня нет дома. – Он взялся за ручку двери, но потом вспомнил, что творится на улице, и нерешительно замер. В конце концов он оставил дверь в покое и снова внимательно посмотрел на Филиппо. – Что вам угодно, ваше преподобие?

– Если бы в том, чтобы объяснять это тебе, сын мой, был смысл, то мне не нужно было бы обращаться к твоим хозяевам, – вздохнув, произнес Филиппо на латыни.

К его безмерному удивлению, нежный хрипловатый голос за его спиной ответил ему, и тоже на латыни:

– Тогда объясните это мне лично, ваше преподобие. Я невольно подслушала.

Филиппо обернулся. Он не слышал, чтобы кто-то спускался по лестнице, и, тем не менее, увидел стоявшее на последней ступени прекрасное видение в белом платье с белыми длинными рукавами с прорезями по испанской моде, такими белыми, что они казались крыльями ангела. Красные рукава нижнего платья, видимые от локтя до кисти, и маленький треугольник красной материи под жабо настолько не соответствовали ему, что почти шокировали. На шее красовалось ожерелье из золотых роз, и такие же золотые розы были вышиты на корсаже верхнего платья, следуя элегантным изгибам ее тела вплоть до узкой талии и дальше по юбке, образуя единую непрерывную линию до самого низа. Ожерелье матово поблескивало на белоснежной ткани. Волосы были забраны высоко вверх и ничем не украшены, кроме единственной свежей розы, казавшейся сейчас, в январе, настоящим волшебством. Лицо ее было бледным, глаза излучали какой-то слабый свет. Филиппо, лишь несколько раз нарушавший обет целомудрия, неожиданно представил себе, каково бы это было, если бы женщина распустила волосы и позволила их благоуханным волнам накрыть его, если бы она расстегнула корсет своего платья и позволила своему телу распуститься. Его мысли спутались, и тут неожиданно в памяти всплыл сонет, который он когда-то слышал: «Вдыхая аромат ее шагов, / Я онемел, я умереть готов – / Весь в благорастворении шелков…» После довольно продолжительной паузы он поклонился.

– Salve, domina,[24] – сказал он.

– Откуда вы идете, ваше преподобие?

Он подумал, что ей лучше не знать, из каких именно мест ноги привели его сюда.

– Из Рима.

– Из Рима – и прямо в наш дом? – Улыбка, растянувшая ее губы, не отразилась на лице.

– Не прямо.

– А как же?

– Окольными путями.

Вы всегда отвечаете в двух словах?

– Нет, госпожа.

Губы ее слегка дрогнули.

– Если вы хотите дождаться, когда толпа разойдется, то добро пожаловать.

– На толпу, – возразил Филиппе – ищущему совершенно не стоит обращать внимания.

– Ищущему? Чего же вы ищете?

Филиппо знал, что в данном случае правда окажется самым могучим средством.

– Веру, – ответил он.

– И вы надеетесь найти ее здесь?

– Здесь я надеюсь найти ответ.

– Ответ, в котором тоже всего два слова?

– Возможно, – согласился Филиппо. – Как насчет такого: «Кодекс Гигас»?

Она так долго молчала, что Филиппо решил уже, что пошел по ложному пути. Но затем он заметил, что атмосфера в доме неожиданно изменилась. Ее изящная высокая фигура теперь, казалось, излучала холод, которого раньше не было. Он потрясенно понял, что холод этот направлен на него.

– Следуйте за мной, – приказала женщина и молча пошла вверх по лестнице.

8

Вольфганг Зелендер, спотыкаясь, брел вперед. Аббат подозревал, что состояние оцепенения, в которое было погружено его тело, не было бы таким серьезным, если бы он попытался получше разобраться в ситуации. Но, к сожалению, это было невозможно. Принять тот факт, что он и его монахи действительно вынуждены были бежать – именно бежать, а не отступать по заранее намеченному плану или совершать частичную эвакуацию монастыря, – для него было просто-напросто чересчур. Вольфганг чувствовал себя так, будто находился в ночном кошмаре, и то, что он с трудом переставлял ноги, что холод сковывал его движения, а пение монахов, заглушаемое сырым и холодным, дующим резкими порывами ветром, превращалось в еле слышные причитания, еще больше усиливало ощущение потерянности.

Время от времени у него в черепе возникала какая-нибудь трезвая мысль и внутренний голос укоризненно говорил ему, что он повел себя не так, как надлежало поступить пастырю своего стада. И тогда он смутно чувствовал стыд и отшатывался от картины, на которой беспомощный аббат Вольфганг молился у себя в келье, в то время как смотритель винного погреба и привратник (да-да, именно он!) почти хладнокровно организовывали побег, совершенно не нуждаясь в его помощи. Вольфганг вспомнил, как его взяли под руки и вывели из кельи, и перед глазами мелькнуло помещение, так долго служившее центром его деятельности. Аббат вспомнил надпись «Vade retro, satanas!» (он сам нацарапал ее ногтем по сырой штукатурке), которую приказал оставить, а рядом с ней еще один отчаянный крик: «Eli, eli, lama sabachthani?»[25]

Раньше он презирал аббата Мартина, своего предшественника, за то, что тот не смог противостоять безумию. Однако разве «Изыди, сатана!» не энергичнее, чем жалобный плач, который он сам написал рядом: «Отче, зачем Ты меня оставил?»

Они шли вереницей, противясь напору ветра и сгибаясь под тяжестью ноши, которую по очереди взваливали на плечи. Им удалось спасти большую часть сокровищ монастыря: дароносицы, золотые чаши, украшения из драгоценных металлов, обычные золотые монеты, но книги, все до единой, остались в монастыре. Однако эта, самая драгоценная, покоилась в своем сундуке, в сложном подвесном устройстве между двух ослов.

Они смогли покинуть монастырь через выход, расположенный под мостом, идущий от фруктового сада до Мельничных ворот. Глубокий ров, через который был перекинут мост, отвесно поднимался от нижней части города до скалистого плато, где располагалась другая часть города. Здесь, наверху, мост можно было охранять, используя для этой цели всего пару монастырских слуг. Монахи спустились в ров, прошли мимо бани и карцера и сразу же повернули на север. Через час поспешного марша никаких преследователей не было видно и даже слуги успели беспрепятственно присоединиться к ним Все свидетельствовало о том, что побег удался. Может, Бог все-таки держит десницу над аббатом и его паствой? Что произошло с монастырем, оставленным безо всякой защиты на растерзание бунтовщикам, – это уже совсем другая история Вольфганг долгое время боялся, что неожиданно увидит красное зарево горящего здания над занесенным снегом ландшафтом; он мог бы подобрать подходящие краски для этого кошмара. Однако небо было темным, а снег оставался голубым в тусклом свете сгущающихся сумерек. Сугробы, тающие с наветренной и замерзающие с подветренной стороны, напоминали распахнутые пасти, которые пытались сомкнуться у ног путников. Надежда на то, что Бог, несмотря ни на что, все равно на их стороне, с каждым часом становилась слабее. В душе аббата Вольфганга, в которой еще недавно жила уверенность в могуществе Божьем, сейчас зияла пустота.

Ко времени дневной молитвы они достигли деревни Гейнцендорф. Дома, растянувшиеся вдоль дороги и как будто не имевшие друг к другу никакого отношения, втиснулись в ставшую узкой долину реки между горными цепями Штайнеррюкен, Гейдельгебирге и Калеркоппе. Первый день побега заканчивался здесь. Братья просто не могли идти дальше, да и сам Вольфганг в своем оцепенении понял, что больше не чувствует пальцев ног и должен отогреться, если не хочет замерзнуть до смерти. Они нашли убежище в относительно большом крестьянском доме, сдаваемом внаем, чей нынешний обитатель сначала смущенно жался в углу. Однако через какое-то время у него, похоже, созрела мысль, что монахи – представители католической церкви, а значит, долг любого человека состоит в том, чтобы принести необходимую жертву, – тем более что именно Церковь владела здесь землей. На стол тут же были выставлены копченое мясо и хлеб. Кто-то дал понять хозяину дома, кто из монахов аббат, и он торжественно опустился перед Вольфгангом на колени, а затем приволок кувшин пива, с которого сначала со всей почтительностью снял верхний слой перебродившей пенящейся жидкости. Пиво на вкус оказалось таким же дерьмовым, как и результат робких попыток заняться пивоварением, которые Вольфганг предпринимал еще на Ионе, но зато он окончательно понял, что все происходящее реально: ни в каком кошмаре ему не довелось бы ощутить столь отвратительный вкус.

Двух монастырских слуг отправили к священнику деревни Рупперсдорф, который заботился и о жителях Гейнцендорфа. Вольфганг вздохнул с облегчением, когда тот вошел в дом и, осознав весь ужас происходящего, вынужден был сесть, чтобы не упасть от потрясения. Его ошеломленность показала аббату, что восстание ограничилось Браунау и никакой охоты на всех католиков в близлежащих городах не организовывалось. Однако таково было положение дел сегодня; завтра все могло обернуться иначе. В душе, медленно возвращавшейся к реальности, Вольфганг понял, что не таким уж неправдоподобным было бы то, что жители Браунау стали бы преследовать его вместе с его отрядом, как только они несколько охладили свою жажду мести на камнях монастыря. Когда братья осторожно приблизились к тому месту у очага, где на единственном в доме стуле сидел, сгорбившись, Вольфганг, он сделал им знак и пригласил также священника из Рупперсдорфа приблизиться к нему.

– Мы не можем оставаться здесь, – объявил аббат, и сам испугался, услышав, как сухо прозвучал его голос. – Мы Должны исходить из того, что за нами может быть погоня.

– Святая Дева Мария, Матерь Божья, наступает конец света, – простонал священник.

– Уже темно, преподобный отче. Сегодня мы не можем никуда идти, – возразил келарь.

– Нет. Но это не имеет никакого значения. Сегодня мы здесь в. безопасности. Если охота и начнется, то только завтра.

– А что потом?

– У нас преимущество в один день, – сурово заявил привратник, в котором, похоже, серьезность их положения открыла новые стороны.

– В половину дня, если учитывать скорость передвижения всадников. Если они собираются схватить нас, то пойдут за нами не на своих двоих.

– Святая Мария, Матерь Божья!

Аббат Вольфганг раздраженно повернулся к священнику из Рупперсдорфа.

– Барон Гертвиг еще является хозяином Штаркштадта?[26]

Священник кивнул.

– Он немолод, но еще держится, – запинаясь, произнес он.

– Представители рода Жегушицких всегда были верными католиками, – пробормотал смотритель винного погреба.

Вольфганг кивнул.

– А Штаркштадт – укрепленный город, даже с собственным судопроизводством. Жители этого города ничего не должны монастырю в Браунау, но и конкуренции там нет. Барон Гертвиг сразу же даст нам приют, и вместе с ним мы продумаем план возвращения в Браунау.

– Нам поможет кардинал, – предположил привратник. – Мы отправили почтового голубя, прежде чем покинули монастырь сегодня утром. В голубятне еще оставалось несколько его голубей, и…

– Кардинал Хлесль? – переспросил Вольфганг.

Остальные монахи переглянулись. Сначала растерянность аббата приобрела такие масштабы, что ничего другого он и не чувствовал. Неужели они возлагают надежды на кардинала, зная, что между ним и их аббатом существует вражда? Он переводил взгляд с одного монаха на другого, и те опускали головы. Только священник из Рупперсдорфа и хозяин дома не прятали глаз. И неудивительно – они ведь не знали, о чем идет речь. В лице хозяина дома можно было прочитать слепую веру в то, что Бог все исправит, и даже больше: что его дом, будучи благословен посещением монахов, находится теперь под защитой самого Господа. Веру его не могло пошатнуть даже то обстоятельство, что всем были известны истории нападений на монастыри, осуществляемые то турками, то вражеской христианской армией, то бандами разбойников – нападений, после которых монахи и их слуги миряне лежали бок о бок убитые. К тому же Господь Бог допустил, чтобы отрава протестантской ереси нахлынула на эту землю. И как после всего этого можно было верить? Вольфганг не знал, он только догадывался, что раньше и сам верил бы даже в том случае, если бы толпа протестантов ввалилась в их деревню и опустошила ее. Что поддерживало их веру? Аббат все еще чувствовал образовавшуюся в его душе дыру – на том месте, где раньше он черпал силу своей веры. Без силы, которую дарует Господь, человек – ничто, а он, Вольфганг, теперь был лишен ее. Ему стало ясно, что он опоздал, что сомнение надо было вырвать раньше. Монахи начали терять доверие к нему. Он всегда старался делать все, что мог, и в этом случае тоже. Но тогда почему в этот раз его усилия оказались недостаточны? Вот если бы не было этого кардинала с его проклятой книгой, которая столь много для него значила! Она запятнала Вольфганга. Возможно, она всю страну запятнала, ведь кто еще, кроме Дьявола, мог извлечь выгоду из ереси и падения веры? Господь отвернулся от них – и от людей, и от их страны, и прежде всего от аббата Вольфганга, неудачливого пастыря.

– Кардинал Хлесль? – повторил Вольфганг. Его голос прощупал довольно громко.

Смотритель винного погреба положил руку ему на плечо. Вольфганг сбросил ее.

– Ты был погружен в молитву, преподобный отче, – дипломатично объяснил смотритель погреба. – И мы не могли спросить у тебя совета. Если бы мы не отправили голубя, внешний мир не получил бы никакого сообщения о постигшей нас участи.

– Нельзя ли на некоторое время оставить здесь сокровища монастыря? – осведомился привратник. – Без груза мы бы передвигались гораздо быстрее. А наш брат здесь мог бы спрятать все ценности где-нибудь у себя в церкви…

– Святая Дева Мария, я не могу взять на себя такую ответственность!

– Тогда прекрати поминать имя Царицы Небесной всуе! – рявкнул аббат. Священник из Рупперсдорфа испуганно отпрянул. – Об этом и речи быть не может. То, что мы спасли, это сердце нашей общины. Мы его не оставим.

Смотритель погреба почти вплотную приблизил губы к уху Вольфганга.

– А как насчет Книги? – тихо прошептал он. – Это самое тяжелое бремя для всех нас…

Вольфганг промолчал. Если бы все зависело от него, он бы прямо здесь и сейчас швырнул Кодекс в огонь. Целое мгновение мысль эта казалась ему непреодолимо привлекательной. Возможно, это именно то, чего от него ждут монахи, – решение, способное изменить весь ход вещей. И все же в нем поднялась гордость. Его наделили ответственностью за Кодекс, и он будет нести ее как должно, какой бы сильной ни была его ненависть к кардиналу Хлеслю и всему, что с этим связано. Аббат уставился на сундук, безобидно стоявший в углу комнаты, и покачал головой.

На второй день аббат окончательно и бесповоротно осознал всю серьезность сложившейся ситуации. Чтобы сэкономить время, они пошли в Штаркштадт по плохой дороге, протянувшейся между Фридштоком и Кирхбергом, между двумя холмами, которые летом показались бы путешественнику небольшими пригорками, но зимой для тяжело нагруженных монахов путь через них был непосилен. Более длинная, проторенная дорога через Адерсбах, пожалуй, была бы не такой тяжелой, но она не только заняла бы больше времени, а еще и повела бы их через город в скалах. Аббату Вольфгангу совершенно не хотелось вверять своих монахов этому мрачному извилистому пути среди скальных гигантов. К тому же по нему он бы добрался в лучшем случае до деревни Векельсдорф,[27] представлявшей собой не более чем ярмарку для близлежащих земель, состоявшей из пары сараев и деревянного замка семейства фон Шмиден. Хозяин замка посещал его не чаще одного раза в год. Так что некоторую безопасность им мог обеспечить только своевольный, но верный католик Штаркштадт.

Ветер швырял снег им в глаза и под ноги, и во время восхождения на подветренную сторону холма они должны были постоянно останавливаться и высылать монастырских слуг, чтобы те отыскали исчезающую дорогу. По небу тянулись свинцово-серые тучи; время от времени земля меняла серый цвет хвойного леса на цвет кости, который приобретала чисто выметенная ветром глинистая почва, или тонула в белизне снега. Это был Via Dolorosa,[28] ступить на который монахов вынудила исключительно дерзость жителей Браунау! Иисус Христос взвалил все грехи мира себе на плечи; монахи же и их аббат несли зло в самом центре процессии, чтобы оно не вырвалось в мир, и мир был им за это так же мало благодарен, как и Спасителю за его жертвенный путь. Вольфганг обернулся. Вереница монахов в обтрепанной одежде, казалось, маршировала через Ничто, будто у них не было никакой цели, а лишь бесконечное путешествие, которое они однажды затеяли.

Заснеженная местность неожиданно стала выглядеть как кожаный переплет библии дьявола, и Вольфгангу пришлось моргнуть, когда его охватило ощущение, что они не более и крошечные насекомые, ползущие по гигантской книге и не подозревающие, что этот путь не позволит им убежать от Зла. На аббата накатилась волна такого отчаяния, что у него перехватило дыхание. Отче, зачем ты меня оставил?

Когда прошло время полуденной мессы, стало очевидно что сегодня, невзирая на все их усилия, им тоже не удастся достичь цели.

– Нужно сделать остановку в Векельсдорфе! – проревел смотритель погреба, стараясь перекричать ветер.

Аббат Вольфганг внимательно посмотрел на него, прищурив глаза. Горькая обида поднялась у него в горле, и он почувствовал вкус желчи. Ни слова не говоря, он отвернулся и, спотыкаясь, побрел к ослам, между которыми висел сундук. Он встал прямо перед животными.

– Чего ты хочешь? – прошептал он. – Может, ты – именно то, что не дает нам обрести покой? Или ты ведешь нас через страну так, будто мы давно уже духи? Может, ты чувствуешь, что свободна от сковывающих тебя цепей и хочешь намекнуть, что их нужно снова наложить на тебя?

Он огляделся. Монахи сгрудились вокруг него. Десятки пар глаз не сводили с Вольфганга пристального взгляда. Смотритель погреба, последовавший за аббатом, сейчас стоял между ним и его паствой. И аббат Вольфганг неожиданно понял, что он вовсе не шептал. Горло у него саднило. Он снова повернулся к сундуку.

– Чего ты хочешь? – закричал он, унесенный неистовой яростью в другое время и другое место. Будь у него топор, он бы стал бить им по сундуку. – Может, лежа там, в своем сундуке, ты сумела отравить наши сердца? Это ты подняла на восстание дьяволов в Браунау! Ты заставила нас распустит наше собственное общество! ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ?

– Преподобный отче… – произнес смотритель погреба. В какой-то момент он едва не положил аббату руку на плечо, но в конце концов передумал.

Аббат Вольфганг развернулся и пошел прочь, снова становясь во главе своего жалкого обоза. Ярость все еще кипела в нем. После нескольких неудачных попыток ему все же удалось запеть так, чтобы заглушить завывание ветра. Он не вспомнил, что уже прибегал к этому псалму в отчаянной ситуации, похожей на эту: «Sed et si ambulavero in voue mentis non timebo malum quoniam tu mecum es virga tua et baculus tuus ipsa consolabuntur me!» В тот раз он выкрикивал эти слова; сейчас ветер срывал их у него с губ и разносил по этой покрытой струпьями земле. Присоединились ли монахи к его пению, он не слышал. Он твердо шагал вперед – человек, все еще хотевший верить, что сможет вернуть себе божественную силу с помощью псалмов, и одновременно сражавшийся с пониманием того, что уже потерял все, что для него когда-то было важным.

Утром третьего дня они увидели вдалеке столбы дыма, поднимающиеся из труб Штаркштадта. Вольфганг услышал, как смотритель погреба выдохнул: «Хвала Господу!», и увидел, как среди монахов распространилось слабое ликование. С того самого момента как они вышли из Гейнцендорфа, он никому не уступал своего места во главе отряда и только сейчас обернулся к монахам.

Именно в это мгновение он заметил всадников, появившихся на дороге за их спинами и приближавшихся к ним лихим галопом.

9

Когда Киприан увидел, как один из сбившихся в кучу монахов неожиданно вырвался вперед, сбежал с дороги и, размахивая руками, помчался по прилегающему к ней полю, ему стало ясно, что бенедиктинцы восприняли их чуть ли не как всадников Апокалипсиса. Он приказал своему отряду остановиться и с одним только Андреем медленно направился к монахам. Заметив сундук, привязанный между двух ослов, Киприан. почувствовал слабое облегчение – а также, впервые после поспешного отъезда из Праги, и собственное тело. Последние два дня они почти не спали и, не теряя зря времени, сначала поехали в Браунау, чтобы проверить, все ли там в порядке. То что они еще вчера не догнали паству аббата Вольфганга, удивило его. Он не знал, что их встреча не состоялась раньше по той причине, что монахи выбрали более короткий путь – через Фридшток и Кирхберг.

– Он не захочет и слышать, что монастырь полностью разграбили, – заметил Андрей.

Киприан покачал головой. Аббат также не захочет слышать, что двух протестантов убили, когда из одного дома раздался мушкетный выстрел по толпе, как только ворота монастыря сняли с петель. И еще меньше ему захочется слышать, что юного стрелка вытащили из дома и на глазах у его семьи повесили на арке внутренних ворот.

– Я становлюсь слишком старым для всего этого, – пробурчал он, наблюдая за тем, как сбежавший монах, увидев, что его братьев не изрубили на куски, устыдился, поднялся с земли и рысью бросился обратно к маленькой армии.

Аббат вышел вперед и стал перед своей паствой. Ветер сорвал капюшон у него с головы. Киприан, прищурившись, окинул его взглядом. Если и доводилось ему видеть человека, пожираемого собственными чувствами, то это был аббат Вольфганг Зелендер. В свое время его вызвали в Браунау, чтобы охранять библию дьявола, противиться все возрастающему движению протестантизма и превратить монастырь в оплот католической веры в охваченной ересью стране. Он не справился ни с одним из своих заданий, и тот факт, что в этом не было его вины, никак не влиял на ситуацию. Киприан подумал, что, пожалуй, в состоянии понять и этого человека, и его неистовую ярость.

Киприан откинул назад отороченный мехом капюшон плаща, подумал о том, что двадцать лет назад он мог бы приехать сюда из самой Праги в одной рубахе и не замерзнуть, и кивнул аббату.

Как только Вольфганг узнал Киприана, он широко раскрыл глаза.

– Потрудитесь убраться отсюда! – прокаркал он.

Андрей наклонился к Киприану.

– Должно быть, это замечание относится только к тебе, – заметил он. – Мне, вообще-то, везде рады, куда бы меня ни занесло.

– Ехать в Штаркштадт не имеет никакого смысла, – произнес Киприан.

– Какое вам и вашим товарищам до этого дело?

– Вот видишь, – усмехнулся Киприан, – ты ему тоже не нравишься.

Андрей пожал плечами.

– Вот что случается, когда отправляешься в путешествие в дурной компании.

Киприан бросил Андрею поводья и сошел с лошади. Все его суставы болели, и, когда он ступил на твердую землю одеревеневшими ногами, у него едва не подкосились колени. Он пошел к аббату и монахам походкой человека, в сапогах которого полно битого стекла.

– Известно ли вам, почему барон Гертвиг по-прежнему находится у власти, хотя у него уже ни одного зуба не осталось, а от подагры так сильно распухли колени, что они толще его собственной головы?

Аббат Вольфганг с горечью наблюдал за ним. Монахи одновременно сделали шаг назад.

– Да, Штаркштадт – это город, но в общей сложности в нем проживает столько же человек, сколько в Браунау мужчин, способных носить оружие и придерживающихся протест с кой веры. Барон Гертвиг вышлет и вас, и ваших друзей только того потребует прибывшая из Браунау делегация.

– Вы уже обнаружили за нами погоню?

Наверное, лучше всего было бы перевести гнев аббата что-нибудь другое.

– Еще нет, – ответил Киприан. – До вчерашнего вечера все были чересчур заняты тем, что учиняли разгром в стенах вашего монастыря.

В группе монахов раздался вопль ужаса; многие братья стали креститься.

– Вы приехали сюда затем, чтобы полюбоваться мной? – с горечью в голосе осведомился аббат. – Вас послал кардинал?

Киприан отвернулся. Андрей подъехал к нему и стал рядом. По нему нельзя было сказать, что длительная поездка верхом сильно утомила его.

– Преподобный отче, – вздохнул Андрей, – вам следует радоваться, что вы не слышите, о чем говорите. Поверьте, вы бы непременно пришли в ужас от того идиотизма, который хотите совершить.

На лице толстого монаха, стоявшего поблизости от аббата, мелькнула короткая усмешка, но сразу же погасла. От гнева аббат Вольфганг закрыл глаза и заставил себя глубоко дышать, чтобы успокоиться.

– Сундук пуст? – поинтересовался Киприан.

– Это все, что вас интересует, – сдавленно пробормотал аббат, не открывая глаз. – Вы назначили меня на это место, чтобы защищать веру, но при этом ничего, кроме сундука, вас не волнует. Кодекс. Завет сатаны для вас важнее, чем вера в Бога. Вы так же прокляты, как и еретики в Браунау.

– Он пуст? – повторил Киприан.

Аббат открыл глаза и наградил его убийственным взглядом.

– Разумеется, нет.

Киприан посмотрел на Андрея. Тот кивнул. Лицо его было серьезно.

– Ослы чересчур спокойны.

Киприан протянул руку.

– Дайте мне ключ.

– Идите к черту!

– Все мы там будем. Дайте мне ключ.

Аббат покачал головой. Киприан сделал глубокий вдох.

– Хорошо, – сказал он. – Будем вести себя как взрослые люди. Отойдемте немного в сторону. Для начала вы пару минут нас послушаете и, надеюсь, забудете, что хотели свалить вину на моего дядю за все то, что в последние годы шло в вашей жизни не так. – Киприан почувствовал на себе взгляд Андрея и чуть не выругался. – Пожалуйста, – добавил он после небольшой заминки.

Толстый монах подошел к аббату и попытался шепнуть ему что-то на ухо. Аббат оттолкнул его. Киприан по-прежнему не сводил с него взгляда.

– Какую службу вы несете в монастыре?

– Я смотритель погреба.

– Вам известно, что хранится в данном сундуке?

– Это известно всем, кто несет службу в монастыре, – ответил смотритель погреба и перекрестился.

– Преподобный отче, мы сейчас поговорим с вашим смотрителем погреба, – сказал Киприан. – Буду совершенно честен: мне абсолютно все равно, примете ли вы участие в нашем разговоре или нет. И мне так же все равно, придется ли заставить вас танцевать на снегу, чтобы забрать ключ. Я бы с радостью уладил все, как подобает разумным людям. Однако мой друг и я, сопровождаемые половиной личной охраны кардинала Хлесля, не для того прискакали сюда, чтобы вы нам палки в колеса вставляли. Мы мчались так, будто нас преследовали все фурии, вместе взятые, и вот теперь…

– Киприан, – прервал его Андрей.

– Черт бы побрал и вас, и вашего дядю, и всех ваших друзей!

– А я отвечу: да защитит Господь всех нас и всех вас. Ну что, мы квиты?

Аббат дал знак двум монахам подойти. Киприан вспомнил; что видел одного из них во время своего последнего визита в Браунау. Это был тот самый нервный привратник. Казалось, сейчас он уже не нервничал. Другой представился как наставник послушников. Они отошли в сторону на пару шагов.

– У кардинала Хлесля и Андрея фон Лангенфеля… – начал Киприан, и Андрей коротко поклонился, – есть одно предположение. Оно состоит в том, что во время беспорядков после смерти кайзера Рудольфа библию дьявола украли.

– Но вы же видели… – перебил его аббат.

– Подождите. Вам известно, что существует два экземпляра Кодекса – оригинал из монастыря в Подлажице и копия, изготовить которую приказал кайзер Филипп II фон Гогенштауфен? И что кайзер Рудольф, забирая Кодекс из монастыря Браунау почти двадцать пять лет тому назад, на самом деле получил копию? И в этой копии не хватает ключа к коду, с помощью которого была составлена библия дьявола?

Аббат Вольфганг кивнул. Трое других монахов широко раскрыли глаза. Похоже, преподобный отец посвятил их не во все детали. Мужчины оказались достаточно сообразительны, чтобы слушать молча, не выдавая своего беспокойства. Киприан спиной чувствовал на себе взгляды остальных монахов, которые подобно пальцам бегали вверх-вниз по его позвоночнику, а также их боязливое любопытство. Он еще сильнее приглушил голос:

– Сразу же после смерти кайзера Рудольфа мой дядя договорился вынести этот экземпляр из сокровищницы. Никто не сомневался, что Маттиас фон Габсбург получит корону империи после своего брата, а антипатия Маттиаса к кунсткамере Рудольфа была общеизвестна. Появилась слишком серьезная опасность того, что кто-то может заполучить библию дьявола и выяснить, что ему достался вовсе не оригинал – тогда охота за Кодексом начнется с новой силой.

– Хранители защитили оригинал ценой собственной жизни, – возразил аббат Вольфганг.

– Кардиналу Хлеслю помогали рейхсканцлер Зденек фон Лобкович и магистр ордена розенкрейцеров Ян Логелиус, который сейчас является архиепископом Праги. Они хорошо спрятали копию библии дьявола.

– Когда в конце прошлого года мы возвращались домой после визита в ваш монастырь, мы проверили тайник, – продолжил Андрей. – Сундук был на месте, однако копии Кодекса в нем не оказалось. Мы полагаем, что вас ввели в заблуждение, подстроив якобы неудавшуюся кражу, преподобный отче. Экземпляры поменяли местами. Тот, кто похитил копию из кунсткамеры в Праге, привез ее в Браунау и обставил все таким образом, будто попытка выкрасть оригинал ему не удалась. На самом же деле вы по сей день стережете всего лишь копию библии дьявола.

– Возможно, кто-то просто обнаружил тайник кардинала Хлесля в Праге и забрал из него копию, – вставил свое слово смотритель погреба.

Киприан пожал плечами.

– И сундук, и запоры повреждены не были. А то, что мы обнаружили внутри сундука, подтверждает, что копию выкрали в тот самый день, когда кардинал Хлесль распорядился забрать ее из кунсткамеры.

– Что по этому поводу говорят рейхсканцлер и архиепископ?

– Рейхсканцлер фон Лобкович находится в Вене. Архиепископ Логелиус вспомнил лишь то, что для этой миссии рейхсканцлер нанял людей, достойных доверия. Мой дядя ему верит.

– Ваше предположение – полный бред! – прошипел аббат Вольфганг. Он указал на сундук. – Библия дьявола находится там, внутри, и хорошо охраняется. Вы хотите обвинить меня в том, что я и мои собратья не выполнили задачу по охране этой дряни?

– Известна ли вам история об ослах, которые во время транспортировки библии дьявола из Подлажице в Браунау чуть не обезумели от страха перед содержимым сундука? – Киприан указал на ослов, которые под порывами ледяного ветра опустили уши, но в остальном вели себя совершенно спокойно. – Оригинал библии дьявола – средоточие зла,: и животные это чувствуют. Будь оригинал здесь, вы бы это заметили. В сундуке находится безобидная копия кайзера Фридриха II.

– И вы полагаете, что сможете определить разницу?

– Мне вовсе не нужно ее определять. Если ослы не беснуются, то либо сундук пуст, либо в нем находится копия. Так что дайте мне ключ, чтобы я мог это проверить.

Аббат покачал головой.

– Учитывая всю ту ярость, которая сжигает вас, – неожиданно вмешался Андрей, – разве вы не должны были бы слышать, как отзывается в вашей душе библия дьявола? Ее чувствуют все, кто поддается ненависти. Вы ее чувствуете?

– Я вовсе не поддался ненависти, – сдавленно прошептал аббат. Киприан заметил, что три монаха задумчиво рассматривают своего пастыря.

– А знаю, о чем говорю, – возразил Андрей.

– Эти люди хотят нам помочь, преподобный отче, – обратился к аббату смотритель погреба.

– Если бы они хотели выкрасть библию дьявола, им достаточно было бы просто изрубить нас на куски, – добавил привратник.

Аббат Вольфганг резко повернулся к ним.

– Я знаю, что они не хотят ее выкрасть! – выкрикнул он. – Хватит чушь молоть!

Привратник развел руками.

– Тогда почему ты не разрешаешь ему посмотреть, преподобный отче?

Аббат уставился на трех своих заместителей. Они не отвели взгляда.

– Грешники, – неожиданно произнес он. Его голос был еле слышен. – Вы нарушили пятое правило святого Бенедикта.

Смотритель погреба бросил на Киприана многозначительный взгляд. Киприан понял его. Они с Андреем отошли на пару шагов, за пределы слышимости. Когда четверо монахов приблизили друг к другу головы, было видно, что аббат делает это против своей воли. Киприан знал, что именно они собрались обсудить. Правила святого Бенедикта гласили, что для решения всех важных вопросов аббат должен созвать совет братьев, хотя в любом случае последнее слово оставалось за ним. Братьям не следовало упорствовать в своем мнении, но с другой стороны, их долгом также было открыто это мнение высказывать. Если в монастыре случались разногласия, их ни в коем случае не следовало выносить за его стены. То же самое происходило и сейчас: пока Киприан и Андрей оставались вне зоны слышимости, спор происходил исключительно между монахами. Киприан ударил сапогом по сугробу и проклял монахов и их дурацкое упорство. О каких правилах может идти речь в столь опасной ситуации!

– Мы опережаем их по меньшей мере на день, – заметил Андрей, как всегда прочитав мысли Киприана. – Если те, кто устроил этот подлог, боятся, что их действия могут быть раскрыты сейчас, когда монахи бросились в бега, и уже направляются к нам, мы столкнемся с ними не раньше завтрашнего дня.

– Я только тогда успокоюсь, когда эта проклятая штука Действительно окажется в тайнике в старых развалинах. А до Праги нам еще ехать и ехать.

– Да, но с нами едут солдаты, и это увеличивает наши шансы.

– А ты считаешь, что те, другие, будут без охраны?

– Кто такие эти другие, Киприан?

– Если ты знаешь, то скажи мне.

Они переглянулись, скорчив недовольные мины.

Монахи закончили совещаться. Аббат Вольфганг стоял опустив голову. Трое старших братьев сочувственно смотрели на него. Когда смотритель погреба пошевелился, аббат развернулся и, тяжело ступая, направился к Киприану и Андрею. Ни слова не говоря, он протянул Киприану ключ, и тот так же безмолвно принял его. Подойдя к сундуку, Киприан повернул ключ в замке, убрал цепи и поднял крышку. Затем заглянул внутрь. Некоторое время спустя он снова захлопнул крышку, обмотал сундук цепями, запер замок и вернул ключ аббату. Он почувствовал на себе взгляд Андрея и кивнул.

– Разве могло быть иначе? – вздохнув, произнес Андрей.

– Мы проводим вас и вашу паству до Праги, – заявил Киприан. – Существует только одно по-настоящему безопасное место, которое мы можем предоставить вам, и находится оно под надзором кардинала Хлесля.

10

Генрих фон Валленштейн-Добрович осторожно вылез из своего укрытия под облепленным снегом деревом и снова углубился в лес, окаймлявший холм. Он только бросил последний взгляд на кучку игрушечных фигурок внизу, у дороги, и увидел, как одна из них захлопнула крышку игрушечного сундука. Он бы даже с еще большего расстояния разглядел, что этой игрушечной фигуркой был Киприан Хлесль, хотя из-за веток деревьев нельзя было хорошенько рассмотреть, что происходит на дороге.

Через пару шагов Генрих оказался среди десятков хорошо вооруженных мужчин, которых он привел с собой. Седло сильно натерло некоторые части его тела, вплоть до ран, но боль от них не шла ни в какое сравнение с дрожью возбуждения, которую он ощущал. Она была даже сильнее, чем в заброшенной кунсткамере кайзера Рудольфа, когда они с Александрой говорили о его намерении встретиться с ее отцом. Каждое произнесенное им тогда слово было абсолютной правдой: он непременно откроет свои истинные чувства Киприану Хлеслю, и после их встречи уже ничто не будет стоять между ним и Александрой. Разумеется, она не уловила двусмысленности его слов.

– Хлесль в курсе, – заявил он. – Всем понятно, что должно произойти?

Мужчины кивнули.

– Хлесль – мой, – уточнил Генрих. – Когда я буду мочиться на труп этого человека, в его сердце будет сидеть пуля из моего пистолета.

Мужчины снова кивнули.

– Как только они доедут до узкого места у ручья, приготовьтесь.

Мужчины кивнули в третий раз. Генрих вскочил на коня, и они почти бесшумно двинулись через лес – невидимое, смертельно опасное сопровождение уставшего обоза монахов, который тоже тронулся в путь. Монастырские братья, поверившие, что им удалось избежать опасности, даже не подозревали, что вскоре их постигнет горькое разочарование на сей счет. Возможно, Киприан Хлесль со своими людьми казался им ангелом-хранителем, но ангел-хранитель ехал навстречу собственной смерти, и некоторые из них должны были последовать за ним.

11

– Как ты оцениваешь ситуацию? – спросил Андрей.

Киприан молча указал вперед. Желоб между двумя холмами становился все уже. Справа от них бурлил узкий поток: Меттау, летом представлявший собой сонный луговой ручей сейчас, благодаря влажному теплому ветру, превратился в быстро несущийся бурный поток. Он снова и снова вспенивался над берегами, образуя в низинах покрытые кашицей из подтаявшего снега болотистые места, которые им приходилось огибать по широкой дуге.

– Когда мы проедем это место, до Штаркштадта будет уже рукой подать.

– Тогда мы, по крайней мере, на некоторое время оказались бы в безопасности.

Киприан кивнул. Андрей щелкнул поводьями.

– Я, пожалуй, проеду немного вперед и осмотрюсь.

Проезжая мимо одного из конных солдат Мельхиора Хлесля, он хлопнул его по плечу. Солдат последовал за Андреем, а тот уже галопом понесся вперед. Киприан придержал коня у ослов, везущих страшный груз, и чутко прислушался к своим ощущениям. Ему еще никогда не доводилось ощущать вибрацию библии дьявола, и сейчас, в непосредственной близости от ее безобидной копии, он опять ничего не почувствовал. Вместо этого Киприан почувствовал давящий страх перед тем, что он не справится и не сумеет довести эту миссию до конца. Честно говоря, он сам не переставал удивлялся. Не в его характере было слишком уж сомневаться в себе, но эти новые ощущения поколебали его уверенность. Даже когда Киприан сидел в темнице в Вене и не мог предпринять ничего, чтобы не дать родителям Агнесс забрать ее с собой в Прагу, он не чувствовал себя таким беспомощным – и таким убежденным в том, что делает что-то не то. Неожиданно его переполнило такое горячее сожаление о том, что он лишь наскоро попрощался с оставшейся в Праге семьей, что ему стало больно. Он боялся, что никогда больше не увидит их.

– Не хотите ли рассказать мне об этом? – неожиданно раздался чей-то голос. Он с удивлением обнаружил, что рядом с ним пробирается по снегу смотритель винного погреба монастыря. Киприан невольно потянул за узду, чтобы конь отошел в сторону и дал возможность бенедиктинцу обойти глубокие сугробы с краю дороги. – Я имею в виду библию дьявола. Вы ведь тот самый Киприан Хлесль, не так ли? А вашего друга зовут Андрей фон Лангенфель. О вас двоих ходит столько легенд!

– И определенно все в них преувеличено, – заметил Киприан, безуспешно пытаясь заставить себя сконцентрироваться на словах монаха. – Мы с Андреем были всего лишь пешками в той партии, которую разыгрывали между собой Бог и дьявол.

– Такими, как Иов? – уточнил смотритель погреба.

Киприан задумался. Как Иов… Бог забрал у этого человека все, однако он, несмотря ни на что, не потерял веры. Замечание смотрителя погреба, казалось, настолько совпало с переживаниями Киприана, что он с силой стиснул зубы. Он так долго жил в мире с реальностью, что с трудом мог принять мысль о том, что сейчас пришла пора платить по счетам. Кто-то забрал себе настоящую библию дьявола, и тот факт, что пока еще никакой катастрофы не случилось, вовсе не означает, что она не может произойти уже завтра. А возможно, ненависть между католиками и протестантами, все время разгорающаяся и превращающаяся в большой пожар, и есть признак этой катастрофы? У дьявола достаточно времени, чтобы работать не спеша. Шесть лет, прошедшие с момента смерти кайзера Рудольфа и открытия, что монахи в Браунау охраняют не имеющую особой ценности копию, для него ничто.

– Нет, – ответил он. – В случае с Иовом всегда было ясно, что Бог по крайней мере на его стороне.

Смотритель погреба смущенно опустил взор. Неожиданно Киприан совершенно ясно понял, что допустил смертельную ошибку. Он не должен был участвовать в этой миссии; он не должен был позволять себе бросить Агнесс с детьми одну в Праге. С большим трудом подавив выросшую в нем панику, он увидел себя у теплой постели, в которой, свернувшись калачиком, спала Агнесс. Неужели с тех пор прошло всего лишь два дня? Ему уже казалось, что между ним и любимой пролегли целые недели. Он вспомнил, как выскользнул из постели, оделся, но перед уходом снова вернулся в спальню. Ему еще никогда не было так тяжело расставаться, как в тот раз. Он тогда развернулся и хотел уже осторожно уйти, держа сапоги в руках но Агнесс проснулась и тихо позвала его. Он замер у двери и встретился с ней взглядом. Короткий разговор, состоявшийся между ними, представлялся ему интимнее и нежнее, чем акт любви, которому они посвятили большую часть ночи.

«Давай, залезай обратно», – сказала тогда Агнесс.

Он любил ее. Он никогда не любил никого, кроме нее. Для него всегда на первом месте была семья. Да, он любил своего дядю Мельхиора Хлесля, он любил Андрея, он любил своих детей – однако самое большое место в его сердце всегда было занято Агнесс. Из-за нее он попал в тюрьму, из-за нее ворвался в охваченный пламенем дом, из-за нее практически в одиночку штурмовал монастырь, бывший настоящим укреплением, в котором в единое целое переплелись завет дьявола и паранойя аббата. Киприан не мог представить себе, что однажды наступит время, когда он Не будет просыпаться рядом с ней и рассматривать ее в ожидании, когда она откроет глаза и подарит ему поцелуй. А затем он просунет руку под одеяло, чтобы удостовериться в том, что и этим утром его любовь к ней получила весьма наглядное физическое подтверждение. Не то чтобы воспоминания о постели определяли его образ мыслей. На самом деле его мыслями овладевали воспоминания о тех моментах, когда они лежали друг возле друга, мокрые от пота и тяжело дышащие, донельзя уставшие, но одновременно парящие где-то высоко. Именно в эти драгоценные минуты у них не было никаких тайн друг от друга и никаких разногласий и казалось, что в мире не осталось ни одного человека – кроме них двоих.

«Давай, залезай обратно…»

Киприан ответил ей так же, как отвечал всегда: «Не беспокойся, я всегда буду возвращаться к тебе».

Куда он вернется, когда приедет в Прагу через пару дней? Может, снова будет гореть дом, только на этот раз рядом не случится никакого Киприана Хлесля, чтобы защитить его обитателей? Возможно, на этот раз развалины похоронят то, что он любит больше всего на свете? Честно говоря, Киприану так и не удалось понять, как Андрей смог продолжать жить после смерти возлюбленной. Он подозревал, что ему этот фокус ни за что бы не удался.

Киприан поднял взгляд, будто его ушей достигло неслышное сообщение, и увидел, что Андрей и его спутник галопом несутся обратно по дуге, которую описывала дорога.

– Неужели и правда из-за библии дьявола над всеми нами тяготеет рок? – спросил смотритель погреба, но Киприан отмахнулся от него. Что там прокричал Андрей? Недолго думая, он пришпорил коня, намереваясь помчаться навстречу несущимся во весь опор мужчинам, и животное рванулось вперед.

Обе картины он увидел почти одновременно. Смотритель погреба, неожиданно повисший в воздухе, будто его сбили с ног мощным ударом, свободно парил в окутавшем его клубе пыли, крови и обрывков одежды. Когда же Киприан повернул голову, он заметил солдата рядом с Андреем, будто вросшего в седло. Обе картины замерли. Он услышал хлопок первого выстрела, похожего на долго рокочущий гром, который бесконечно гремел у него в мозгу. Смотритель погреба выпучил глаза, словно все еще не мог осознать, что же с ним приключилось. Киприан понял, что если бы он не пришпорил коня, то оказался бы на месте монаха. Смотритель погреба медленно превращался в розовое облако, которым обернулось его взорвавшееся тело. Всадник впереди все увеличивался в размерах, будто собирался исполнить цирковой номер на лошади.

В этот момент звук второго выстрела достиг ушей Киприана, и происходящее снова вернуло себе нормальную скорость. Смотритель погреба тяжело рухнул в снег и остался лежать под сундуком. Всадник рядом с Андреем вылетел из седла и покатился по земле, как сверток с одеждой. Монахи закричали. Лошадь Киприана сделала полный оборот вокруг своей оси. Снег взлетел в непосредственной близости от аббата, и с обычной задержкой прогремел третий выстрел. Монахи бежали назад по дороге – плотная, охваченная паникой кучка, похожая на отару испуганных овец. Даже солдат из личной охраны кардинала Мельхиора будто парализовало, и они пялились на оставшуюся без всадника лошадь своего товарища, которая бежала, повернув голову в сторону, рядом с Андреем.

– Разойдись! – заорал Андрей. – Разойдись! Поодиночке им трудно будет в нас попасть!

Он пронесся мимо Киприана и монахов, и первые из них выскочили из толпы и побежали в разные стороны. В куче серых сутан мгновенно исчезла одна голова, одно тело упало на землю, и монахи попадали друг на друга. Четвертого выстрела Киприан уже не слышал. Он дернул за поводья и заставил свою лошадь помчаться вверх по склону холма, с которого раздавались выстрелы. В тот же миг он увидел большой отряд всадников, выскочивших из леса, в котором засели стрелки. Их предводителем был длинноволосый человек в дорогой одежде, размахивающий дымящимся мушкетом.

Киприан услышал, как Андрей попытался созвать пятерых оставшихся в живых охранников. Он вспомнил, что они не взяли с собой никакого огнестрельного оружия. Вооружение их состояло исключительно из арбалетов, нескольких ножей и одной пики. Он помчался к мужчинам так, будто на пятки ему наступала целая армия. Нападающие растянулись широкой дугой – классический маневр, чтобы взять соперника в клещи. Их предводитель издал крик и направил коня на Киприана. На скользком склоне конь споткнулся.

Они встретились подобно рыцарям во время турнира. Длинноволосый мужчина размахивал мушкетом, как дубиной, но Киприан нагнулся и тем самым избежал удара. Он выдвинул ногу, чтобы выбить противника из седла, но тот оказался на удивление ловок. Лошади промчались мимо друг друга. Киприан резко развернул свою лошадь. Его противник продолжал мчаться вниз по склону, в сторону монахов, суетливо бегавших и кричавших, как стайка маленьких детей. Из зарослей деревьев снова прогремел выстрел, однако на этот раз никто не пострадал. Киприан увидел, как один из нападавших бросился к монахам, изготовив к стрельбе свой длинноствольный седельный пистолет. Монахи кинулись в разные стороны, и стрелявший промахнулся. Нападавший дернул за поводья, достал топор из седельной сумки и, быстро размахнувшись, швырнул его в одного из монахов. Тот сделал обманное движение, и топор упал в снег. Всадник заставил коня встать на дыбы и попытался подставить монаха под убийственные удары копыт. Каким-то чудом бенедиктинцу удалось остаться в живых и на этот раз, хотя он упал на землю и покатился, в панике выставив руки и пытаясь отразить удары. Конь снова встал на дыбы. Внезапно промелькнула какая-то тень. Киприан увидел, как из тени вылетела фигура, а тень превратилась в Андрея, вращающего разряженным арбалетом. Нападавший вылетел из седла, рухнул на землю и замер; лошадь его убежала, делая дикие и неловкие прыжки. Монах поднялся на ноги и побежал дальше.

Все это произошло за считанные мгновения. Лошадь Киприана, приплясывая, встала на ноги. Он направил ее вниз по склону, вслед за предводителем нападавших, который уже врезался в группу монахов и растолкал их, как кукол. Снег вокруг начал окрашиваться кровью.

Андрей во главе оставшихся двух солдат скакал вверх по склону. Между деревьями снова прозвучал выстрел, и одна из лошадей высоко подпрыгнула и с громким ржанием принялась брыкаться. Всадник ее вылетел из седла. Андрей и второй солдат ворвались в лес, прогремел еще один выстрел, затем из укрытия выскочили двое, отбросив в сторону дымящееся оружие. Андрей и второй солдат сбили их с ног. Андрей соскочил с лошади, забрал один из мушкетов, сорвал с упавшего пороховницу и торопливо зарядил ружье.

Киприан направил коня к ослу с сундуком. Какой-то человек поднялся из снега; это был один из солдат Мельхиора. Его лицо было залито кровью. Он протянул Киприану древко обломанной пики, Киприан взял его и разок крутанул, не останавливаясь. Он увидел аббата, который повис на переднем осле, и тот волок его по снегу; увидел одного из нападавших, мчавшегося к упряжке, высоко подняв над головой клинок. Киприан охнул и резко припал к шее коня, и тот перескочил через упряжку с сундуком, пролетел между обоими ослами и приземлился на лед с другой стороны. Киприан потерял равновесие и лег спиной на круп коня, чуть не вылетев из седла. Клинок противника просвистел над ним, не причинив ему вреда, но Киприан почувствовал рывок, который чуть не сломал ему запястье. Резко обернувшись, он заметил, как противник, словно мешок с тряпками, вылетел из седла. Обломок пики в руке Киприана оказался в два раза короче, чем был, и он понял, что, должно быть, инстинктивно ударил им с такой силой, что сломал твердое как сталь древко.

Впрочем, ему это не очень помогло. Другой нападавший соскочил со своего мчащегося коня, схватил аббата, швырнул его в сторону и бросился к переднему из двух ослов. У животного подкосились ноги. Человек неожиданно упал навзничь. Наверху, на гребне холма, Андрей, встав на ноги, опять зарядил ружье. Прогремел выстрел. Нападавший лежал без движения в центре поразительно быстро увеличивающегося ковра из окровавленного снега. Аббат Вольфганг с трудом поднялся и вновь упал на колени. Прижатый к земле осел пронзительно кричал, сундук косо висел в упряжи. Еще один нападавший подскочил к нему и принялся дергать за кожаные ремни, удерживающие груз. От сундука отскочили искры, – видимо, Андрей не успел хорошенько прицелиться. Нападавший опять схватился за узлы.

Киприан резко развернул свою тяжело дышащую лошадь. Она заметно хромала.

– ЭЙ, ХЛЕСЛЬ! – прокатился по ущелью оглушительный крик.

Предводитель нападавших остановил своего коня. Несмотря на отделявшее их расстояние, Киприан заглянул ему в глаза, смотревшие прямо на него над поднятым стволом оружия. Красивое лицо мужчины было искажено ненавистью. Совершенно неожиданно Киприан, подумал, что, должно быть, именно так выглядел Люцифер, когда Господь изгнал его с небес. Киприан напрягся, готовясь выскочить из седла, но шансов у него не было. Он увидел искру, которую произвел колесцовый замок, и облачко дыма, вспучившееся возле дула. Пуля долетела до него одновременно с громом выстрела и приподняла его над спиной лошади. Он почувствовал, как тело его деревенеет. Лошадь с диким ржанием закрутилась вокруг своей оси. Киприан выпустил из рук поводья и схватился за гриву. Он еще раз увидел зрелище, которое проносилось мимо него в диком танце лошади: оставшиеся в живых монахи, убегающие небольшими группками и преследуемые одним или двумя всадниками; ослы с сундуком, возле которых уже возились два человека; широко раскрытые рты охранников, заметивших, как в него попала пуля.

Тут лошадь, сделав прыжок, бешеным галопом помчалась к реке, попала на болотистое место, упала мордой вперед, и Киприан, вылетев из седла, окунулся в ледяные объятия, от которых у него перехватило дыхание. Он перекатился на спину и закричал от боли. А затем, встав на колени, понял, что не может подняться. Он потрясенно смотрел, как снежная кашица вокруг него начинает окрашиваться в розовый цвет.

Это было удивительно. Все внезапно стало понятным. Смерть поджидала вовсе не семью, а его самого. Так было правильно. Если он мог защитить родных, только умерев, то жизнь его вовсе не была неудачей. Взгляд Киприана прояснился, и он смог дотянуться им аж до склона, на котором стоял Андрей с приподнятым мушкетом, замерев на месте и широко раскрыв глаза. Тело Киприана начал охватывать холод. Река бурлила в двух шагах от него; лошадь чуть было не сбросила его прямо в ее темные воды. «Мне повезло», – подумал он и услышал, как глубоко внутри него кто-то разочарованно засмеялся. Вот уж точно, повезло. Вопли монахов и ржание лошадей впереди на дороге теперь казались ему чем-то несущественным.

Фырканье лошади заставило Киприана поднять глаза. Над ним в своем седле возвышался длинноволосый мужчина. Он медленно поднял пистолет и прицелился! Примерно на расстоянии в два человеческих роста от него вспенились фонтаны снега и грязи. Никто не обращал на них внимания. Киприан повернул голову – ему пришлось приложить такое усилие, будто он двигал мельничный жернов, – и увидел, как вниз по склону несется Андрей, одновременно пытаясь зарядить ружье и остаться на ногах. Слишком далеко, подумал Киприан и, глядя на своего друга, почувствовал разочарование. Слишком далеко… Он снова отвел взгляд и посмотрел прямо в три уставившихся на него глаза – синие глаза длинноволосого и черный глаз дула.

– Я Генрих фон Валленштейн-Добрович, – заявил тот, и онемение, охватившее Киприана, стало медленно сменяться холодом. – Я пообещал твоей дочери, что с этого момента ничто не будет стоять между нею и мной. Она будет принадлежать мне, Хлесль, мне и моей богине, но ты до этого уже не доживешь. Однако утешься: ты очень скоро встретишься с ней на небесах.

Киприан попытался что-то сказать. В горле у него заклокотало. Ужас, завладевший им, был безграничен. Он поднял руку, будто собираясь умолять о пощаде мужчину на лошади.

– Ты ведь на небеса попадешь, а, Хлесль? Твоя дочь тоже окажется там, в этом у меня нет ни малейшего сомнения. Когда я с ней закончу, ни в чистилище, ни в аду не будет ничего более страшного, чем ее смерть.

Генрих фон Валленштейн-Добрович поднял пистолет.

– Будь здоров, Киприан Хлесль. Как жаль, что все оказалось слишком просто.

12

Появления Агнесс в конторе фирмы «Вигант, Хлесль и Лангенфель» боялись не потому, что она вела себя как своенравная владычица, но из-за ее зловещей способности находить ошибки в бухгалтерских записях. Это еще можно было бы вытерпеть, если бы она отдавала себе отчет в своей способности и указывала бы обвиняющим перстом в то место, где обнаружила ошибку. Но обычно разговор с ней (и, как правило, с еще неопытным, новым бухгалтером) шел следующим образом:

Агнесс: Почему здесь стоит большее число, чем вон там?

Бухгалтер: Это сальдо, госпожа Хлесль.

Агнесс: Я знаю, но почему число здесь больше, чем вон там, на предыдущей странице?

Бухгалтер: Э… эти две страницы называются «дебет» и «кредит». В дебет заносятся все наши приходы, а в кредит – все наши расходы. Когда мы закрываем счет, то сравниваем сумму на обеих страницах; и разница между ними называется «сальдо». Если разница приходится на страницу кредита, то на странице кредита число больше, и это означает, что мы получили прибыль. И тогда мы переносим эту прибыль со страницы кредита коммерческого счета на страницу дебета нашего расчетного счета, где она попадает в записи книги, в которых учитываются прибыли. Если же все наоборот, то… э… то здесь тоже все происходит наоборот… э… госпожа Хлесль.

Агнесс: Хорошо, но все же… я, собственно, просто хочу знать, почему число вот здесь больше, чем вон там.

И пока бухгалтер размышлял, пойдет ли на пользу его пребыванию на фирме, если он закатит глаза, намекнет на свое знание предмета разговора и пошлет неугомонную дамочку заниматься своими делами, и уже начинал задаваться вопросом, почему это коллеги с такой удивительной старательностью сгибаются над своими реестрами, его взор натыкался на незаметную ошибку, закравшуюся в совершенно другой счет Именно эта ошибка, следуя загадочными путями двойной бухгалтерии, в результате привела к тому, что в привлекшем внимание хозяйки счете вышло неверное сальдо.

Бухгалтер: Э…

Агнесс разбиралась в бухгалтерии в той степени, чтобы весьма приблизительно понимать, что происходит. У нее не было специальных знаний, чтобы целенаправленно обнаружить хотя бы одну-единственную ошибку. Однако, казалось, она была наделена неким даром чувствовать просчеты, и поэтому, несмотря на то что вопросы ее в основном касались совершенно другой части записей и, с точки зрения специалиста, демонстрировали полную неосведомленность хозяйки, их, тем не менее, стоило принимать всерьез. Если бы для бухгалтера было возможным вести конфиденциальный разговор со своим начальством, он бы узнал, что этот талант Агнесс проявлялся и в других сферах жизни и уже давно вынудил ее супруга смириться и терпеливо выслушивать разглагольствования жены.

Сегодня это самое беспокойство заставило ее спуститься в контору. С самого утра, как только она проснулась, ощущение только усиливалось, угнетало ее, незаметно росло подобно реке, которая медленно выходит из берегов. Именно это ощущение вытащило ее из постели, затем – из спальни и, наконец, заставило спуститься с верхнего этажа дома на нижний. Впрочем, нервозность ее после этого не уменьшилась. Она попыталась вспомнить, не был ли причиной всему этому полузабытый кошмар, но напрасно. Агнесс знала, что сообщение от Киприана могло бы ей помочь, но надеяться уже сейчас получить от него хоть пару строк – а тем более надеяться на возвращение его и Андрея – она не могла, ибо это было исключено. Но чем больше проходило времени, тем больше она убеждалась в том, что ее угнетенность связана с Киприаном. И когда Агнесс, поднимая бокал, заметила, как сильно дрожат у нее руки, она уже не могла побороть свое беспокойство иначе, чем начав действовать.

Контора фирмы представляла собой большой светлый зал в передней части здания. В отличие от большинства деловых конкурентов, Агнесс и Киприан с самого начала придерживались того мнения, что место, где следует управлять деньгами с прибылью, ничем не должно напоминать их предыдущую контору, похожую на темницу. Контора переехала под зал и комнату Киприана и Агнесс, расположенных на верхнем этаже, что давало вполне очевидное преимущество: спальня подогревалась огнем камина, находящегося в служебном помещении. Когда Агнесс услышала над собой стук сапог, она в изумлении подняла глаза.

Она бы где угодно узнала поступь Киприана. Он умел двигаться тихо, как кошка, но когда ноги его были обуты в тяжелые сапоги, предписываемые зимней погодой, а также появившейся в последние годы модой на все дикое и суровое, то и само привидение гремело бы, как тяжело вооруженный ландскнехт. Агнесс не сводила взгляда с потолка.

Кто-то прошел из зала в спальню и снова вернулся в зал.

Агнесс поняла, что все на нее смотрят. И только теперь ей стало ясно, что давящий страх исказил ее лицо.

Она выбежала из конторы и побежала вверх по лестнице на второй этаж, перепрыгивая через ступеньку. Ей неожиданно стало очень холодно. Она ворвалась в зал. Маленький Мельхиор и Андреас, которые, оседлав деревянных лошадок и командуя своими игрушечными солдатиками, веди Третью Пуническую войну друг с другом, испуганно вздрогнули. Их няня взглянула на Агнесс.

– Здесь был кто-нибудь? – запыхавшись, спросила Агнесс.

Няня отрицательно покачала головой.

– Когда папа вернется? – спросил маленький Мельхиор. Агнесс уставилась на сына. Мальчики постоянно спрашивали ее о Киприане, когда он долго отсутствовал, и все же на этот раз вопрос напугал ее. Она не могла ответить. Отчасти ее страх передался мальчику. Личико его сморщилось, и нижняя губа задрожала. Сдерживая волнение, она погладила его по голове, затем выбежала из зала и влетела в спальню.

Там тоже было пусто. Агнесс почувствовала, как ледяной холод все сильнее сковывает ее. Она никак не решалась осмотреть комнату, боясь увидеть нечто такое, чего бы ей не хотелось видеть. Наконец она все же огляделась по сторонам.

В спальне был выделен красный угол. Агнесс увидела голое пятно на стене. Взгляд ее пополз вниз. Распятие лежало на полу. Фигура Христа отвалилась от креста и лежала, придавленная, под ним.

– Киприан?

Она поняла, что здесь его не было. Он не мог так рано вернуться.

Он больше никогда не вернется.

Она посмотрела на дверь. В проеме стояла Александра, лицо ее было белее мела. Что бы ни передалось ей, оно привело ее сюда.

– Мама?

Силы покинули Агнесс. Она упала на кровать, объятая слишком сильным ужасом, чтобы выдавить из себя хотя бы один звук. Александра бросилась к ней.

– Мама!

Агнесс покачала головой. Она снова услышала слова Киприана: «Я всегда буду возвращаться к тебе».

– Лжец, – прошептала она, и сознание покинуло ее.

13

Андрей на бегу прижал оружие к щеке и прицелился. Отдача была такой сильной, что он зашатался, а облако порохового дыма на некоторое время ослепило его. Человек на лошади, перед которым стоял на коленях Киприан, круто повернулся. Лошадь, пританцовывая, обернулась вокруг своей оси. Андрей увидел, как мужчина дернулся и прижал руку к плечу. Пистолет выскользнул из его пальцев. Сам того не зная, Андрей издал победный клич. Он отбросил оружие в сторону и снова пустился бежать, делая огромные скачки. Он не заметил, как два нападавших уже освободили сундук от упряжи и стали привязывать к нему длинные ремни с петлями, свисающие с их седел, как безуспешно пытался добраться до сундука отчаявшийся аббат Вольфганг. Он не заметил и того, что последний солдат, удержавшийся в седле, полетел кувырком в снег, когда в его лошадь попала пуля. Он видел только Киприана Хлесля, который стоял на коленях, свесив голову, и его палача на лошади… И словно сквозь слой воды он увидел, как дымящийся пистолет, отскочивший от седла раненого, перевернулся и почти грациозно проплыл по воздуху.

Киприан повалился на бок.

Оба мужчины, возившиеся у сундука, вскочили на лошадей, громко свистнули, и животные бросились вперед, рванув за собой привязанный длинными ремнями сундук. Тот подпрыгнул и, натыкаясь на колдобины, полетел за ними, по пути отбросив в сторону аббата и пропахав просеку в группке монахов. А мужчины мчались галопом прочь, на юг, изо всей силы дергая свой дико пляшущий груз.

Они, должно быть, выстрелили одновременно – Андрей и мужчина на лошади. Судьба часто вершится за доли секунды.

Киприан упал в реку и исчез в серых волнах.

Кто-то загородил Андрею дорогу и замахнулся рапирой. Он поднырнул под нее, не задумываясь ни на секунду, затем рывком поднял своего противника высоко в воздух, швырнул его себе за спину, и тот тяжело рухнул на землю. Рапира мгновенно оказалась в руке Андрея. Нападавшие оставили свою добычу и поскакали вслед за своими товарищами, захватившими сундук. С полдесятка фигур неподвижно лежали на снегу, разбросанные на сцене битвы; не все они были монахами или телохранителями кардинала. Хуже всего пришлось лошадям: многие вставали на дыбы, громко ржали и били копытами, получив пулю, или извивались в снегу, поскользнувшись на льду и сломав себе ногу.

Андрей услышал, как кто-то закричал:

– ТЫ УМЕР!

Его горло, казалось, горело огнем. Ему стало ясно, что кричит не кто иной, как он сам. Длинноволосый мужчина на лошади вздрогнул; он как в трансе смотрел на реку. Андрей в неистовстве стал размахивать рапирой. Мужчина бросил на него затуманенный взгляд и отпустил плечо. Андрей заметил, что его одежда в этом месте изорвана в клочья, но почти не увидел крови и понял, что Бог не только позволил им обоим выстрелить одновременно, но и разрешил пуле Андрея всего лишь задеть свою цель. Лошадь мужчины увеличивалась в размерах, но расстояние между ними все еще составляло двадцать человеческих ростов. У Андрея перехватило дыхание, однако он не собирался сбавлять скорость.

Мужчина на лошади поднял правую руку и, сложив из большого и указательного пальцев «пистолет», прицелился в Андрея. Потом он резко опустил большой палец, самодовольно улыбнулся и, круто развернув лошадь, галопом помчался за товарищами, издавая громкий воинственный клич.

Андрей споткнулся и упал на колени. Он брел вслепую, проваливаясь в разжиженную снежную кашицу, затем потерял почву под ногами и упал, оказавшись наполовину в воде. Его тут же обдало ледяным холодом, который он даже не мог себе представить. Вода потащила его за собой, и он в одно мгновение насквозь промок. Отплевываясь, Андрей с трудом выбрался на относительно твердую почву. Место, на которое он упал, окрасилось в красный цвет. Андрей встал на ноги и снова вошел в реку. Холод был таким пронизывающим, что у него сперло дыхание, а тело заболело, как от ударов бича. Ему показалось, что гораздо ниже по течению он увидел в воде неожиданно перевернувшееся тело и мелькнувшее светлым пятном лицо, которое он узнал бы и на расстоянии в тысячу шагов, – но потом окончательно ушло под воду. Андрей пополз назад, а затем побежал. Он не останавливался, пока не решил, что достиг того самого места, но там был только снег, и густая кашица, и торопливый серый поток реки. Тем не менее он, спотыкаясь и падая, опять вошел в реку и нырнул, потерял почву под ногами, почувствовал, как кто-то схватил его и потащил назад, на безопасный берег.

Андрей дрожал от холода и никак не мог остановиться. Ноги больше не держали его. Он выскользнул из рук вытащившего его монаха, тяжело опустился на снег и зарыдал.

Киприан Хлесль был мертв.

14

Когда в тот раз родители забрали Агнесс в Прагу против ее воли, чтобы разлучить с Киприаном, она не собиралась отказываться от надежды. Она ожидала, что он приедет за ней в последнюю минуту и спасет ее. Она ждала его, когда уже сидела в карете. Она попыталась и дальше поддерживать в себе эту уверенность, но ей это не удалось. Разница состояла в следующем: в тот раз она еще не успела узнать из собственного опыта, что даже Киприан Хлесль может капитулировать перед судьбой, что даже он может не сдержать обещание. Агнесс выпрямилась и придала своему лицу приличествующее ситуации выражение, но в глубине ее души с каждой утекающей секундой вырастал убийственный страх. Когда-нибудь сюда должен прибыть гонец с сообщением – или же сам Киприан. Она страшилась этого момента, и потому ожидать его было так же тяжело, как и представлять себе их встречу. Что она должна будет сделать, если внизу появится незнакомец, станет мять в руках шляпу и сообщит ей, что… А за его спиной на мостовой будет стоять карета с единственным грузом – бездыханным телом… В то же время она невольно думала обо всем, что ей хотелось обсудить с Киприаном, узнать, какого мнения он будет придерживаться по тем или иным вопросам, и за эти несколько секунд ее охватили противоречивые эмоции, мечущиеся между чудовищной болью, вызванной осознанием, что его больше не будет, и дикой надеждой на то, что она просто все себе напридумывала.

– Но мы ведь еще не получили никаких сведений, – заметила Александра, лицо которой побледнело, заострилось и от страха выглядело лет на десять моложе.

Агнесс сидела за столом, неподвижная, как манекен. Ее избегали все – даже мальчики. Она казалась призраком, тенью живого существа, чья душа грозила разорваться.

– Мы получили одно сообщение, – прошептала Агнесс.

– Но его слышала только ты, и никто больше.

– Ты его тоже слышала.

– Ничего я не слышала, – возразила Александра. У Агнесс не было сил изобличать дочь во лжи.

– Александра, когда папа вернется?

Агнесс будто ножом по сердцу провели, когда она увидела, как маленький Мельхиор вцепился в руку сестры. Девушка сглотнула.

– Скоро, – ответила она. – Очень скоро.

– Клянешься?

Александра ничего не ответила. Ее взгляд впился в глаза Агнесс. «Скажи им! – молча кричал он. – Скажи им, что отец скоро вернется, ибо твой долг – успокоить их. Скажи это, чтобы и я тоже услышала». Агнесс прекрасно поняла дочь и все же не отреагировала на ее сигнал.

Кто-то выругался, заходя в зал. Агнесс уловила приглушенные пререкания. Она мгновенно поняла, что настал тот самый момент, второго она одновременно так ждала и боялась. Она вцепилась я юбку своего платья. Каждой клеточкой своего существа она надеялась, что в зал вошел слуга, который сейчас объявит, что хозяин дома изволили прибыть. Мгновение превратилось в вечность. Она подняла глаза, когда Александра стала рядом с ней.

– Мама, кто-то привез нам сообщение, – Голос Александры звучал слабо, как у больной. Агнесс охватила нервная дрожь. – Мне…

Что-то поднялось в Агнесс и заявило, что принимать подобные сообщения – вовсе не дело ее дочери. Она выпрямилась. Слуга, вошедший в зал, невольно отступил назад. Страх ее приобрел новые масштабы, когда она поняла, что. вновь прибывший не может быть Андреем, потому что Андрей сразу же поднялся бы наверх. А если это то самое сообщение, которого Агнесс так страшилась, но она получит его не от своего брата?«Значит, с Андреем тоже что-то случилось…

– Внизу? – спросила Агнесс. Каждый звук мучительно прорывался сквозь сдавленное горло. Она увидела, что это вовсе не слуга, а один из писарей.

– В конторе, госпожа Хлесль.

– Уже иду, – ответила она.

Писарь кивнул и исчез. Агнесс удалось ответить на взгляд Александры. В нем она увидела страх человека, стоящего вплотную к тому, чтобы быть вынужденным отказаться от столь тщательно поддерживаемой иллюзии. Она протянула руку, и дочь сжала ее.

– Папа вернулся? – спросил маленький Мельхиор.

Александра закрыла глаза. Из-под ее века выкатилась слезинка.

– Оставайтесь здесь, наверху, – приказала Агнесс. Она пошла к двери, и вряд ли кто-то, идущий на эшафот, мог испытывать более сильный страх, чем тот, который охватил ее. Достигнув подножия лестницы, она услышала быстрые шаги, следовавшие за ней. Она обернулась.

– Я же велела вам оставаться наверху.

– Мальчики остаются наверху, – ответила Александра. – А я иду с тобой.

Агнесс была не в состоянии возражать ей. Александра схватила мать за руку, и они вместе вошли в контору, где вот уже целых два дня царила неестественная тишина, а служащие осмеливались поглядывать на обеих женщин только из-под прикрытых век. Никто не объявлял, что хозяйка дома убеждена в том, что хозяин дома умер, никто за последние два дня даже вскользь не упоминал Киприана, и, тем не менее, все знали, что чувствовали Агнесс и Александра. Адам Августин, главный бухгалтер, понял, что ему придется сделать паузу и не вносить записи в книги, так как перо слишком сильно дрожит у него в руке, а под каплей, неожиданно упавшей на лист, итог продажи тюка английской шерсти расплылся черным пятном.

На скамье возле входа сидела плотно укутанная фигура. Создавалось впечатление, что она в течение нескольких дней пробиралась сквозь снежные заносы. Рядом с ней стояла миска нетронутого дымящегося супа. Агнесс скользнула вперед и стала прямо перед фигурой, которая, казалось, уснула от изнеможения. Она была старой и согбенной. Ни с того ни с сего Агнесс подумала о кардинале Мельхиоре. Она никогда до конца ему не доверяла, но они в свое время заключили между собой мир. Она знала, как сильно этот безжалостный старик был привязан к Киприану, хотя без колебаний использовал их взаимную симпатию. Кардинал Мельхиор не выдержал бы, если бы Киприан… Неожиданно Агнесс осознала, что если с Киприаном что-то случилось, то лишь потому, что он выполнял очередное задание кардинала.

– Я Агнесс Хлесль, – онемевшими губами произнесла она и тяжело вздохнула. Внезапно ей показалось, что она больше не может дышать.

Фигура медленно пошевелилась. Голова ее поднялась, с нее соскользнул капюшон и несколько слоев шерстяных платков. Обнажившееся лицо в первое мгновение показалось Агнесс совершенно незнакомым, но затем фигура выпрямилась и, обняв ее, начала отчаянно рыдать.

– Ох, детка… – всхлипывала фигура, – ох, детка…

«Ну почему именно я?» – подумала Агнесс и, не чувствуя под собой ног, стала медленно оседать на пол под смехотворной тяжестью пришедшего. Александра выпустила руку матери, в недоумении уставившись на странную посетительницу.

«Откуда она знает?» Агнесс судорожно обняла сверток из плаща и шерсти, который, уткнувшись головой ей в плечо, сотрясался от рыданий. Ей снова стало не хватать воздуха. Вокруг, казалось, сверкали черные молнии.

Затем она почувствовала, как в ней вновь просыпается нечто, засыпанное двадцатью годами спокойной жизни: не утешение – но постепенное осознание; передача – но не силы, а понимания того, что нужно стойко переносить удары судьбы; просветление – но не из-за веры в Бога, а веры в то, что жизнь просто продолжается. Это была связь, подобная той, что бывает между матерью и ребенком. Это была связь, которой у Агнесс никогда не было с ее собственной матерью и о которой она всегда знала: то, чего нет у нее самой, ей не передать Александре. Страх за Киприана на какое-то мгновение отступил перед скорбью, вызванной пониманием того, что жестокосердие ее матери расправлялось теперь с ее дочерью, и ей бы хотелось поплакать об Александре, если бы у нее еще оставались силы на слезы.

– Леона, – чуть слышно прошептала Агнесс и прижала к себе рыдающую от отчаяния бывшую горничную.

Леоне понадобилось слишком много времени, чтобы успокоиться. Главный бухгалтер, не выдержав, подошел и спросил, не может ли он чем-нибудь помочь. Агнесс молча покачала головой, а Александра послала ему призрачную улыбку. Вместе с дочерью Агнесс все же удалось снова усадить старушку на скамью. В конторе было достаточно тепло, чтобы писари могли работать с бумагами, не надевая перчаток. Агнесс размотала многочисленные слои одежды на Леоне и испугалась, увидев связку тонких палочек, в которую с возрастом превратилась ее горничная. От ее худого тела исходил жар, который Агнесс уловила еще на расстоянии. Она положила ладонь на лоб Леоны. Старушка пылала от жара.

Прошло немало времени, прежде чем Агнесс поняла, что Леона пришла к ней не по причине каких-то сверхъестественных предчувствий и не для того, чтобы утешить ее.

– Детка, – всхлипнула она. – Мне нужна твоя помощь. Твоя и твоего мужа!

Какое-то время тому назад, сейчас казавшееся тысячелетней давностью, Леона сообщила Агнесс, что, возможно, за всю жизнь у Агнесс и Киприана будет один-единственный час, в течение которого они будут вместе, и что такой час может поддерживать человека всю его жизнь. А затем она заставила Агнесс получить этот час. Леона никогда не сомневалась в том, что Киприан всегда поступает как должно и всегда готов спасать девушек из лап драконов.

Александра набрала в легкие воздуха, чтобы ответить старушке, но Агнесс предупредительно покачала головой.

– Что произошло?

– Мой ребенок… моя Изольда… Они забрали у меня моего ребенка!

– Что?!

– Она ведь совсем ничего не понимает. О, Господи, защити моего ребенка! Ах, Агнесс, помоги мне, помоги мне…

Агнесс сглотнула и стала гладить мокрое от слез и покрасневшее от мороза морщинистое лицо. Жар, исходящий от кожи, просто пугал ее. Ей казалось, что невозможно так гореть и оставаться в живых. Агнесс пристально посмотрела на обмотанные платками ноги Леоны. Она что, бежала сюда, в Прагу, из самого Брюна? Расстояние по меньшей мере шести-семи дней пути покрыла пешком? По такой-то погоде?!

– Мы отведем тебя наверх, – мягко предложила она. Леона вцепилась в нее.

– Где Киприан?

– Он уехал, – приложив сверхчеловеческое усилие, ответила Агнесс.

Леона обмякла.

– Леона, расскажи мне, что произошло. С Изольдой что-то случилось?

Сначала нерешительно, бессвязно, но затем все торопливее и жарче Леона поведала Агнесс историю, которая на несколько минут заставила ее позабыть о своем мучительном страхе за Киприана. Это был рассказ о такой подлости, какую может выдумать только жизнь, и Агнесс сразу же ей поверила. Ей прекрасно было известно, на что способен человек: нет такой человеческой фантазии, которую бы реальность не превзошла играючи. По мере того как рассказывала Леона, перед внутренним взором Агнесс вставали все подробности происшедшего.

Она видела себя на месте Леоны, когда та пришла домой после похода на рынок. Крошечный домик поблизости городских стен, в котором они обитали с Изольдой, был пуст. Изольде было строго-настрого запрещено выходить из дому без сопровождения Леоны. Леона всегда боялась, что красота девушки вкупе с наивностью остановившегося в развитии пятилетнего ребенка могут вовлечь ее в беду, если рядом не будет никого, кто мог бы следить за ней. Правило это Изольда вовсе не считала ограничением, в этом Леона была совершенно уверена, насколько вообще можно быть уверенной в чувствах Изольды, всегда оставлявших место неизвестности. Но Леона была убеждена, что речь идет только о благе девушки. У Изольды была одна причуда: она любила сидеть у окна и смотреть на улицу. Если рассказать ей, что однажды к ней придут гости, или если на улице происходило нечто интересное, она с радостью соглашалась посидеть у окна и подождать Леону. Она могла целые дни проводить вот так и получала от этого огромное удовольствие. Ожидание прихода обещанного события, казалось, все время сидело в ней, а предвкушение этого полностью заменяло девушке настоящие происшествия.

Но Изольды не было ни у окна в комнате на первом этаже, ни в их общей спальне на втором. Она исчезла. Ее также не оказалось ни в одном месте города, куда они ходили вместе, не говоря уже о приюте, из которого Леона ее в свое время забрала. Соседи ничего не заметили. День был базарный, и если они и оставались у себя дома, то занимались тем, что пополняли запасы или готовили. Похоже, ясным было лишь одно: Изольда должна была уйти по собственной воле. Конечно, членораздельно говорить она не умела, но могла закричать, если что-то шло наперекор ее обычно спокойному нраву. А уж если она кричала что было сил, то стражи наверху, у городских ворот, начинали высматривать, откуда же приближаются орды татар.

Три дня Леона не получала никаких известий. Она попыталась обратиться к городскому судье, а затем к главе правительства земли, но оба и слушать ее не стали. На третий день в ее дом неожиданно ввалились трое мужчин. Повинуясь инстинкту, Леона попыталась спастись бегством, но какой-то человек, стороживший черный ход, загнал ее обратно в дом. Тем временем к мужчинам присоединилась важная дама с закрытым вуалью лицом. Посетители принесли с собой одно из грошовых украшений Изольды, чтобы доказать, что девушка находится в их власти.

– Ты должна ненавидеть меня, детка, – прошептала Леона, При этом она так сильно дрожала, что было слышно, как у нее стучат зубы.

Агнесс прижала старушку к себе.

– Конечно же, не должна. С чего бы это?

Несколько раз Леона пыталась снова заговорить, и наконец ей это удалось.

– Потому что я предала тебя, – выдавила она.

Агнесс и Александра обменялись обеспокоенными взглядами.

– Эта дама сказала мне, что с Изольдой ничего дурного не случится. Она, мол, всего лишь гарантия моего… моего сотрудничества.

– В чем?

– Женщина стала расспрашивать меня о Праге. О том времени, когда я жила здесь. Затем они ушли. Дама пообещала, что они вернутся и приведут с собой Изольду, – в том случае, если я им все рассказала.

– Все? В каком это смысле?

– Через пару недель они снова пришли, как раз когда я уже сума сходить стала от беспокойства. Я снова была вынуждена отвечать на их вопросы.

– И снова о Праге?

– Нет, о… о… кардинале!

– И когда это все началось? – вмешалась в разговор Александра.

– Почти год назад, – всхлипнула Леона. – Снег как раз начинал таять.

– Что? Целый год? Но почему ты пришла к нам только сейчас?

– Так они ж говорили мне, что сделают что-нибудь с Изольдой, если я их выдам. И они… и они…

– Ну что еще?

Глаза Леоны расширились.

– Однажды они положили передо мной платок. В него было что-то завернуто. Меня заставили развернуть его. Я увидела засохшую кровь… а потом… там лежал палец, о святая Дева Мария, отрезанный палец!

У Александры перехватило горло. Леона сделала нервный жест рукой.

– Нет, это не… Изольды, но они мне сказали, что, если я только посмею раскрыть их тайну, палец уже будет ее, и я… я… и я все время думала, кому же он принадлежал раньше… Он был такой маленький, такой худенький… как у девочки.

На этот раз глаза Агнесс и Александры, которые снова переглянулись, горели от гнева. Леона громко всхлипнула.

– О боже, о боже, все это время я только и делала, что думала, кому бы мог принадлежать этот палец!

– Но почему ты не отправила послание с Андреем? Он ведь навестил тебя, когда заезжал в Брюн?

Леона отчаянно замотала головой.

– Я не осмелилась. Я притворилась, что меня нет дома, когда он постучал ко мне в дверь.

– Леона, – позвала ее Агнесс, – Леона, посмотри на меня. Как ты думаешь, кто эти люди?

– Я не знаю. Сначала я думала, что они связаны с протестантами, потому что они расспрашивали меня о кардинале, В Моравии католики и протестанты не так открыто враждуют, как в Богемии, но они все равно ненавидят друг друга.

– А почему ты так больше не считаешь? – не отставала от нее Агнесс.

В тот же момент вопрос задала и Александра:

– Что же вынудило тебя прийти теперь к нам?

Мать и дочь переглянулись. Агнесс увидела в Александре ту твердость, которую дочь могла унаследовать только от своего отца. Киприан всегда умудрялся своими вопросами подходить к самой сути. Сочувствие, которое Агнесс испытывала к Леоне, заменившей ей мать, было слишком сильным, чтобы позволить ей мыслить ясно. И тогда она вновь содрогнулась от ужаса, ибо подумала о Киприане. Ответ Леоны прорвался сквозь ураган чувств, бушующих у нее в душе.

– Потому что они… они… они в конце стали расспрашивать меня о вас. Они хотели знать все. Прости меня, детка, прости меня. Я всех вас предала!

– Что? – чуть слышно спросила Агнесс.

– Я так боялась за Изольду!

– О нас? – протяжно переспросила Александра. – Они расспрашивали тебя о нас?!

– О тебе, малышка Александра… и о мальчиках… и об Агнесс… Киприане… Андрее…

– Бог ты мой! – воскликнула Агнесс, еще до конца не осознав, что могут означать слова Леоны. Она лишь ощутила, как давно охвативший ее холод после этого признания усилился. – Бог ты мой!

– Ты из-за этого пришла к нам? Чтобы сказать, что они расспрашивали тебя о нас? – Интонации Александры заставили Леону вздрогнуть, и на какое-то мгновение Агнесс захотелось защитить свою старую горничную от собственной дочери.

– Нет, – бессильно ответила Леона. – Я пришла, потому что с самого начала осени ничего не слышала о даме в вуали и ее охране и потому что на Рождество в лесах к северу от Брюна снова нашли убитую девушку, и… – Ее опять сотрясли беззвучные, полные глубокого отчаяния всхлипывания. – Я испугалась, что это убийство и таинственная дама могут быть как-то связаны… и что Изольда… что Изольда… что я им больше не нужна, а значит, она им тоже больше уже не нужна… – Старушка повернулась к Агнесс и вцепилась в нее: – Помоги мне, детка, помоги мне! Киприан должен найти мою Изольду!

Почти невесомое тело в руках Агнесс немного отяжелело. Она уставилась в морщинистое лицо. Глаза запали, губы посинели. Она попыталась заставить Леону сесть, но вялое тело выскользнуло из ее рук. Подобно Пьете[29] Агнесс смотрела на старую горничную, которая потеряла сознание.

– Леона! – позвала Агнесс и потрясла неподвижное тело.

В тот же момент она почувствовала: что-то изменилось. Оставив свои попытки привести старушку в чувство, Агнесс посмотрела на Александру, все это время стоявшую рядом с ней и Леоной. Взгляд Александры был устремлен на дверь в контору. По коже Агнесс пробежали мурашки. Даже писари и бухгалтеры, до сих пор притворявшиеся, будто поглощены работой, и те не сводили глаз с двери. Агнесс осторожно уложила Леону на пол, выпрямилась, подошла к дочери и уже хотела приказать кому-нибудь отнести потерявшую сознание женщину наверх.

А затем она совершенно позабыла о Леоне, об Александре, обо всех окружавших ее людях. Она выглянула на улицу и поняла, что все закончилось, – все, ради чего она до сих пор жила. И больше рассудок не в силах был объяснить ей эту боль, и осознание того, что все проходит, не могло ослабить ее страданий, и никакая вера в то, что жизнь продолжается, не могла помочь ей жить, как прежде.

В дверях стоял забрызганный дорожной грязью мужчина в разодранной одежде и со спутанными волосами. Это был Андрей; слезы бежали по его щекам, и он был один.

15

Оттепель и сразу же воцарившийся после нее период морозов задержали Генриха и чуть было не свели его с ума. Он сгорал от желания и нетерпения побыстрее добраться до Пернштейна и сообщить о своей добыче, но вместо этого прочно засел в каком-то захолустье к востоку от Праги, поскольку немногие идущие на юг дороги стали совершенно непроходимыми. На запад, в Прагу, он мог бы ехать в любой момент – все дороги вели в Прагу, по крайней мере из этого района, – но цель вела его в Моравию, а кому сейчас нужно в Моравию? Многие дни он провел в крестьянской лачуге, мечась взад-вперед, как запертый в клетке зверь. Обитателей домика, реквизированного им без долгих разговоров, просто вытолкали взашей. В лачуге воняло крестьянским скарбом и животными, которых содержали в задней части постройки. Не в силах повлиять на сложившуюся ситуацию, он беспомощно наблюдал, как переполнявшее его чувство триумфа постепенно превращается в нервозность, которая усиливалась по мере того, как отъезд откладывался. Он ведь победил! Он убрал Киприана Хлесля – можно сказать, простым щелчком! Конечно, второе ничтожество, Андрей фон Лангенфель, спасся бегством, но кому до него какое дело? Не говорила ли однажды Диана, что если они схлестнутся, то она скорее поставит на Киприана? Ну вот, пожалуйста.

Разве глаза Дианы не блеснули, когда он заявил, что принесет ей голову Киприана Хлесля? Он собирался непременно напомнить ей об этом. Она сделала вид, будто ей все равно, но на самом деле эта мысль возбудила женщину. Если Диана была такого высокого мнения о Киприане, то как она будет увлечена мужчиной, который уложил его наповал? Совершенно определенно, что и она почувствует: празднование победы уже началось. В последнее время она держалась с ним отстраненно, но он по-прежнему ощущал ее прикосновение, будто это случилось несколько минут назад. Ее рука в его штанах и то, как она сдавливала его член, терла, массировала. Он жалел, что не дал себе волю в тот раз и не кончил ей в руку, но на самом деле она слишком быстро убрала ее. Она точно знала, какой длины должна быть веревка, чтобы подвесить его, но при этом не дать ей оборваться. Однако как поведет себя Диана теперь, когда он вернется в Пернштейн победителем? Он и она – а в придачу…

Сначала Генрих подумал об одном из тех наивных юных созданий, которые сами прибежали в пасть зверя, стоило только Диане в деревнях между Пернштейном и Брюном распространить слух о том, что в ее замок требуется служанка. Но нет! Все было намного проще – и намного более возбуждающе! Он представил себе белое грешное тело Дианы, прижимающееся к нему, Девственное тело Александры перед ним на постели… и раскаленную жаровню… ее безумные взгляды, впивающиеся в его глаза, и улыбку, которую он пошлет ей…

Возбуждение, которое он только что чувствовал, неожиданно заледенело. Мысли его унеслись в смакование послевкусия прощального поцелуя, подаренного ему Александрой Поцелуй был так сладок, что на несколько мгновений у него появилось достаточно мужества для того, чтобы поставить под вопрос воспоминание о прикосновениях Дианы, о ее руке в его штанах. Оба чувства находились в странном равновесии и в этот краткий промежуток времени – в течение изумленного движения век Генриха – появилась мысль об ином пути, который уводил его с высот дикой похоти и болезненной радости, спускаясь к повседневным чувствам. Конечно, он мог пойти по этому пути, – но лишь заплатив определенную цену, а именно: цену ежедневной борьбы с соблазнительным зовом собственной извращенности. В эти мгновения Генриху казалось возможным одержать победу в нелегкой борьбе, если Александра останется рядом с ним до конца. Но затем он напомнил себе о том, что причинил ей и ее семье, и спасительная мысль исчезла, поскольку он знал: у него нет больше ни единого шанса вступить на этот путь. Воспоминание о поцелуе Александры испарилось, но, тем не менее, ему удалось заставить поблекнуть и воспоминание о Диане, и надежду на возобновление их двустороннего соглашения.

Первое, что заметит Диана, когда он вернется, это то, что идея выкрасть копию Кодекса, которую он сам шесть лет тому назад положил в сундук в монастыре Браунау, утратила свой блеск в связи с тем, что Андрей выжил. Если бы все пошло так, как планировал Генрих, то не осталось бы никакого указания на то, что помимо оригинала существует еще один экземпляр проклятой книги или что кто-то устроил обмен раритетами. Однако Андрей фон Лангенфель выжил, и если Киприан догадался о том, что произошло, то его друг тоже был в курсе происшедшего. Из чего следует, что об этом уже знает и кардинал Мельхиор Хлесль, единственный противник, которого боялась Диана. Если говорить по существу, он провалил миссию.

Нет, не провалил! Ведь оставалась еще Александра. Даже если старый кардинал правильно интерпретировал события после смерти императора Рудольфа и в конце концов натолкнулся на него, Генриха фон Валленштейн-Добровича, который всегда был готов выполнять для рейхсканцлера и викарного епископа откровенно грязную работу, то у них с Дианой оставалась подвластная им Александра, что помогло бы держать Мельхиора Хлесля под контролем. При этом достаточно было бы того, чтобы старый кардинал верил: Александра все еще жива и в опасности. Не имелось причины, из-за которой он должен был бы узнать ее настоящую судьбу. При нынешнем положении пел старик ничего не стал бы предпринимать, если бы это подвергло опасности еще одного члена его семьи. Утраты Киприана было достаточно. Он вполне справлялся с ситуацией.

Только вот Диана вряд ли увидела бы это в таком свете. И каждый день, проведенный в захолустье, усиливал ощущение, что он, собственно говоря, ничего не достиг.

Глаза Генриха сузились от ярости.

– Заставите ли вы, наконец, скотину замолчать? – проревел он через плечо.

– Козы хотят, чтобы их подоили, – проворчал один из парней, которых он привел сюда из Праги. Парни лежали на соломе, скучали и, как и Генрих, давно уже пришли в себя от радости, вызванной осознанием того, что теперь, когда многие из их отряда при нападении на монахов остались лежать в снегу, им, оставшимся в живых, была гарантирована большая доля в вознаграждении/До сих пор единственным подвигом, который они совершили с тех пор, как очутились здесь, была смерть маленького котенка, обнаруженного ими в застеленной овечьей шерстью корзинке, а потом забитого камнями. Они положили окровавленный комочек на место – пусть крестьянские шкуры сами обнаружат, что скотина приказала долго жить.

– Ты можешь подоить их? – спросил Генрих.

– Не-а.

– Тогда убей их, черт возьми. Я больше не могу слушать это блеянье.

Мужчина неуверенно поднялся.

– Всех трех?

– Или подои, или убей их. Пей молоко или жри сегодня вечером жаркое. Выбирай сам. НО РЕШАЙ ПОБЫСТРЕЕ!

Они посмотрели на него, и Генрих понял, что было бы лучше, если бы он не давал им так отчетливо почувствовать его нервозность. Все это время он строил из себя превосходящего их, насмешливо ухмыляющегося, спокойного и уверенного вожака. С таким им сталкиваться не приходилось, и они повиновались ему. Будучи самым отъявленным сбродом, эти парни не должны почувствовать его слабость, ибо тогда они начнут спрашивать себя, не достаточно ли велика эта слабость, чтобы одолеть его. Генрих быстро отошел от окна, вытащил рапиру из ножен и решительно направился к загону, в котором содержались козы.

– Э… что ты собираешься делать?

– Я собираюсь перерезать этот зверинец, так как ты, похоже, слишком туп для этого.

Генрих хотел перелезть через перегородку, которая разделяла помещение на две части: отведенную для животных и для людей. Козы неосторожно подошли к ней в надежде, что сейчас их подоят. Генрих сверкнул на них глазами.

– Ладно, я это сделаю, – сказал мужчина и откашлялся. – Я подою их. Я уже несколько лет не пил свежего козьего молока. Было бы жаль упустить такой шанс, а? – Он посмотрел на Генриха, ожидая разрешения.

Генрих убрал ногу с перегородки и вернул рапиру в ножны.

– Заставь их замолчать! Мне все равно, как ты это сделаешь, – с тихой злостью произнес он.

Внезапно дверь хижины распахнулась, и один из двух мужчин, которые охраняли сундук с книгой, нагнувшись, вошел внутрь. К хижине был пристроен свинарник. Животные, кажется, пали жертвой праздника прошлой осенью, и Генрих решил разместить там свою добычу, чтобы не возбуждать жадность среди товарищей.

– Ты должен взглянуть на это, – сказал Генриху вошедший.

Между другими лачугами маленькой деревушки на холоде стояли закутанные фигуры и пристально смотрели на свое жилье.

– Кто это?

– Крестьяне. Вероятно, они сыты по горло тем, что семья, которую мы выбросили, объедает их.

Генрих изумленно взглянул на мужчину рядом с собой.

– Ты думаешь, они набросятся на нас?

– Кто его знает, что думают эти скоты-крестьяне.

– Иди назад, к свинарнику. Я все улажу.

– Они же не опасны, Геник.

– Уж я об этом позабочусь.

Бог – или скорее дьявол – послал ему этих глупцов, подумал Генрих, заряжая два мушкета и высовывая дуло первого в одно из окошек. Кто бы из них ни сделал это, у него хватило ума правильно выбрать время. Мужчины в хижине смотрели на него с любопытством. Позади, в загоне, тот, кто хотел доить коз, тяжело топтался, изрыгая ругательства.

Крестьяне все так же безмолвно стояли на холоде и посматривали на хижину, занятую чужаками. Теперь их было не меньше дюжины. То, что собирались сделать эти люди, не вызывало сомнений: они пытались найти в себе мужество, чтобы отправить одного из них к Генриху и просить о возврате хижины. Естественно, крестьяне не смогли бы предложить ничего другого, кроме слез и причитаний о том, что все они положили зубы на полку, что дети совершенно закоченели на морозе и что господа, ради всего святого, должны проявить к ним сострадание… Генрих тщательно прицелился и направил ствол мушкета на переднюю линию закутанных фигур, стоящих на расстоянии примерно в пятьдесят человеческих ростов. Он сосредоточенно смотрел в прорезь, стараясь не отвлекаться от мушки на стволе оружия. Казалось, он обладал зоркостью хищной птицы, ибо так хорошо видел лица, наполовину спрятанные за шерстяными платками или под капюшонами, как будто люди находились в двух шагах от него. Морщинистые, старые, измученные трудом лица. Даже у детей лица были усталыми и старыми. От взрослых их можно было отличать разве что по росту. Ствол проехал мимо этих лиц машинально наклонился к одной из фигур поменьше и после этого снова поднялся, к другой голове, а затем замер и повернул назад. Генрих увидел серьезное лицо, веснушки, которые казались почти синими на бледной коже, тусклые глаза. Он улыбнулся. Возбуждение снова начинало пульсировать в его члене.

– Voilà! – тихо произнес он.

Отдача была сильной; он, наверное, положил многовато пороха. Облако белого едкого порохового дыма окутало его. Выстрел все еще гремел у него в ушах. Когда дым немного рассеялся, фигуры снаружи уже бежали под защиту соседней хижины. Там, где они еще недавно стояли, неподвижно лежала одна из них, словно маленькая кучка тряпья. Генрих целился в голову. Ему стало жаль, что он не видел, как пуля разорвала ее. Он положил оружие на землю и, взяв другое, снова прицелился. Если он правильно оценил весь этот сброд…

– Попал в кого-нибудь? – спросил один из его товарищей, присел на корточки рядом и попробовал выглянуть в окно.

Возле хижины, в которой крестьяне искали убежища, что-то двигалось. Генрих прицелился. Один из чертовых глупцов, пригнувшись, выскочил наружу и пытался затащить труп в хижину.

– Ему это уже не поможет, папочка, – вполголоса проворчал Генрих. – Но если ты хочешь быть рядом со своим детенышем, я тебя к нему пошлю.

Прогремел выстрел. Мужчина, сидевший рядом с Генрихом, дернул головой и закрыл ладонью левое ухо.

– Ах, проклятие! – выдавил он. – Предупреждать же надо.

Он закашлялся, вдохнув едкий пороховой дым.

Фигура в лохмотьях подскочила вверх и снова принялась возиться с трупом. Генрих не поверил своим глазам, когда понял, что промахнулся. Тяжело дыша от ярости, он схватился за перевязь, чтобы взять горсть пороха. Большим пальцем он поддел крышку – пусто. Он выругался. Безликая, суетливая фигура снаружи упала в снег и снова встала на ноги. Генрих схватил следующую порцию пороха. Кожаный ремень, на котором висела бутылочка с порохом, оборвался, но все же, по крайней мере, она была полна. Генрих насыпал порох на полку ружья и швырнул пустую бутылочку в угол, после чего поспешно перезарядил мушкет. Крестьянин со своим мертвым ребенком почти достиг входа в хижину. Генрих не стал тратить время на прицеливание. Он сразу же нажал на курок. Отражаясь эхом, в деревне прогремел третий выстрел.

Генрих отложил мушкет. Какое-то мгновение он пристально смотрел в окно, потом, как будто бы ничего не произошло, встал, открыл дверь и вышел. Холодный воздух оказался приятен. Смрад от обоих выстрелов, уже давно наполнивший домишко, не давал дышать полной грудью, превращая каждый вдох и выдох в настоящее мучение. Генрих глубоко вдохнул. Он бросил взгляд на сарай и увидел, как из приоткрытой двери выглянули два бородатых лица и потрясенно кивнули ему. Он услышал возню в хижине у себя за спиной – это его товарищи отпихивали друг друга, чтобы посмотреть в окно. Генрих задрал голову. На западе облака чуть-чуть разошлись, и их края стали розоветь. Возле крестьянских домов больше не было слышно никакого движения; теперь уже две кучки коричневых лохмотьев тихо лежали бок о бок перед входом в хижину. Он почувствовал смесь ужаса и восхищения, которые парни испытывали к нему, – как будто теплый ветерок прошел у него по спине.

– Завтра мы можем продолжать путь, – сказал Генрих, плюнул в снег и потер застывшие руки. – Наконец-то!

16

В жизни есть много тяжелых событий, й одно из тяжелейших – когда приходится навеки прощаться с любимым человеком, которого ты потерял. Но потерять любимого человека и не иметь возможности проститься – еще хуже. Это как рана которая никогда не заживает, как отвязавшийся конец жизни который постоянно порхает на ветру судьбы. Андрею пришлось еще раз съездить верхом в северную Богемию, до самого Йермера,[30] где Меттау впадает в Эльбу, и на всем пути он расспрашивал, не всплыл ли где-нибудь мертвец. Ему объяснили, что если уж труп попал в Эльбу, то с такой же легкостью он попадет и в море. У Агнесс постоянно стояла перед глазами картина того, как ее брат блуждает в маленьком городе у слияния рек Аупа, Меттау и Эльба, – похожий на привидение из-за своей худобы, которая стала еще заметнее в течение последних недель, – и как люди уступают ему дорогу, покачивая головами. Вероятно, он казался им потерянной душой, которая только по какой-то случайности не стоит в полночь на перекрестке дорог и не сетует на судьбу. Если чему-то и удавалось проникнуть сквозь глухую скорбь, окутавшую ее саваном, то это было понимание той скорби, которую испытывал Андрей.

Она искоса посмотрела на него. Он стоял рядом с ней, выше ее на полголовы, со спутанными волосами, частично закрывающими его лицо. Правая рука Андрея вцепилась в ее левую руку. Это было так странно: находить в себе силу, потому что она, эта сила, требовалась ему.

Мальчики беспокойно шевелились и пытались наперегонки выдыхать облачка пара в холодный неф.

– Ш-ш-ш! – тихо приказала им Агнесс, и они повиновались, опустили головы. Агнесс завидовала им: их скорбь по поводу смерти Киприана казалась смутной. Агнесс догадывалась, что факт смерти отца, хотя она и пыталась объяснить им это, не стал для них понятен и что они по-прежнему ждали возвращения Киприана. «Я всегда буду возвращаться к тебе* – и все снова будет так, как раньше. Когда же наконец они поймут, что уже ничего не будет так, как раньше, хотя время и заберет у боли ее самое грозное жало.

В течение первых дней после сообщения о гибели Киприана она кричала, плакала, неистовствовала, колотила кулаками по кровати и до крови царапала ногтями лицо. В результате у нее не осталось никаких сил на то, чтобы делать что-нибудь, и она просто сидела, как тюк одежды. Только глубоко внутри ее смертельно раненное существо билось, и кричало, и проклинало свою судьбу. Теперь она была должна пережить этот день и не упасть без сил. Она была должна это сделать ради всех этих людей, которые пришли, чтобы поддержать иллюзию прощания с Киприаном Хлеслем.

– Они идут, – прошептала Александра осипшим голосом. Она стояла по другую руку от Андрея, между ним и Вацлавом. Молодой человек был бледен. Агнесс никогда не удавалось разгадать, что он думал о Киприане, который был, согласно всему, что знал Вацлав, его дядей, о непринужденном, громко смеющемся к ужасу робкого племянника, иногда просто заключающем его в свои объятия Киприане. Она допускала, что Вацлав боялся его. Когда юноша пришел к ним в дом, чтобы предложить ей и Агнесс свою помощь, он расплакался, и ей пришлось утешать его. Но с собственными слезами к ней пришло понимание того, что Киприан разбудил любовь и расположение даже в этом замкнутом, неуверенном сердце;

Господь Бог призывает к себе самых лучших раньше других, так как ему нравится их присутствие, думала она. Она почувствовала горечь, от которой у нее перехватило горло.

Некоторое время тому назад служки разделили собравшихся и создали что-то вроде центрального коридора. Агнесс не отдавала распоряжений на этот счет, но теперь она понял откуда взялось это указание: от кардинала Мельхиора. Через этот коридор в нормальных обстоятельствах тело пронесли бы на поминальной доске, по предпоследней дороге из его дома и до приходской церкви. Однако тела не было. Агнесс поняла, что старый кардинал так же, как и она, не мог свыкнуться с мыслью о том, что это прощание без прощания.

Она не подняла взгляда, когда услышала приближающиеся шаги и звон цепей навикул.[31] Аромат ладана должен был бы действовать успокаивающе, однако он не помог. Она хватала ртом воздух и чувствовала, как Андрей все сильнее сжимает ей руку, чтобы сдержать ее давление. Агнесс попыталась расслабиться. Кардинал, который выпросил себе разрешение читать мессу самостоятельно, а также дьяконы, причетники и служки приближались к ним, бормоча молитвы.

Requiem aeternam dona eis, Domine.[32]

Агнесс опустила голову. «Киприан, – подумала она в отчаянии, – Киприан, слышишь ли ты меня? Находишься ли ты где-нибудь рядом, видишь ли мою скорбь и слышишь ли, как разбивается мое сердце? Я никого так не любила, как тебя. Ты был моей второй половиной, ты был моим лучшим «я», ты был спутником моей души. Я пытаюсь дотянуться до тебя, но я больше не чувствую тебя».

Вообще-то, все было наоборот: это он всегда искал путь к ней, если она попадала в неприятности. Сегодня она стояла перед самым худшим переживанием в своей жизни, ибо понимала, что вынуждена идти остаток своего пути без него и он не мог поддержать ее.

«Как ты можешь быть мертв, – думала она, – если ты жив в моем сердце?»

Агнесс начала дрожать, слезы потекли у нее по лицу. Она почувствовала, как Андрей накрыл ее руку своей. Она покачала головой. Боль была слишком сильной. Никто не мог выдержать эту боль, и все же она продолжала стоять.

В церкви воцарилась давящая тишина. Краем глаза Агнесс заметила мерцание одежд служек, серебра, золота и блеск шелка. Она подняла взгляд. Процессия остановилась, и кардинал Мельхиор пристально посмотрел на нее. Последний раз Агнесс видела его несколько дней назад. Ее охватил озноб, когда она поняла, как сильно он постарел с той последней встречи. Кожа теперь так плотно обтягивала его лицо, что под ней можно было разглядеть череп мертвеца. Губы его шевелились. В церкви зашептались. Глаза кардинала были полны слез. Внезапно у нее мелькнула мысль, что она должна была бы выйти из ряда скорбящих и протянуть ему руку. Агнесс знала, что он винит себя в смерти Киприана, да и как иначе – она тоже винила его в этом.

Но она не смогла; она не смогла поступить так перед лицом всех собравшихся, не смогла показать, что когда-нибудь будет готова простить его. Андрей ослабил давление пальцев, и Агнесс стала молча наблюдать, как мужчины пожали друг другу руки и как кардинал после этого протянул руку Вацлаву и Александре. Мальчики, шаркая ногами, прошли мимо нее и робко остановились перед кардиналом. Мельхиор Хлесль улыбнулся обоим сквозь слезы, а затем его взгляд снова остановился на ней. Она не могла выдержать его, как и не могла подойти к нему. Сложив руки внизу живота, Агнесс опустила голову.

Requiem aeternam dona eis, Domine.

Агнесс, прислушавшись к шепоту, который пошел по церкви, в изнеможении подумала: «Вы – лицемерные создания, вас возмущают ваши собственные ошибки». Андрей снова взял ее за руку, и она выпрямилась. Шепот постепенно стих. Процессия продолжила свой путь к алтарю. Кардинал шел склонившись, как будто клубы дыма ладана были достаточно тяжелы, чтобы согнуть его. Она видела, что ему приходится приложить усилия, чтобы взобраться на несколько ступеней, ведущих наверх, от нефа к алтарю. Этот старик потерял единственного человека которому полностью принадлежало его сердце. Она должна была бы простить его. Киприан хотел бы, чтобы она его простила. Он бы и сам простил дяде свою смерть. Пустым взглядом она смотрела на великолепную процессию в роскошных одеждах, проходившую мимо нее.

Наконец последнее белое мерцание стихаря миновало ее и Агнесс посмотрела на людей, стоявших по другую сторону центрального коридора. Некоторые поглядывали на нее с любопытством и сразу же отводили глаза, когда замечали, что она поймала их взгляд, но большинство из них наблюдали за проходящими мимо клириками. Только одно лицо оставалось обращенным к ней, расплывчатое светлое пятно на темном фоне тяжелых плащей. Уставший взгляд Агнесс с трудом сфокусировался на этом лице – и медленно, как биение сердца, по ее телу разлилось потрясение: она узнала его.

Мужчина скорчил сострадательную мину, одновременно пытаясь ободряюще улыбнуться ей; черты его лица застыли в маске, напоминающей лицо плаксивой старухи. Он, кажется, заранее отрепетировал приличествующее случаю выражение лица. Он неспешно кивнул ей, а затем с величественным видом отвернулся, чтобы тоже посмотреть вперед, на алтарь. Прошедшие годы положительно сказались на нем в том смысле, что за это время на его лице и теле наросло довольно много мяса. Агнесс потрясенно уставилась в пол. Неожиданно ее скорбь пронзил укол страха.

Она была состоятельной вдовой, и хищники уже собирались на ее личном горизонте.

Мужчина в толпе скорбящих был одет с расточительной роскошью и, судя по его виду, не мог прибыть в город несколько часов назад, а должен был находиться в Праге по меньшей мере два-три дня. Он ни разу не нанес ей визита; он рассчитывал на впечатление, которое произведет на Агнесс, если она впервые заметит его здесь, в церкви. И он не ошибся. Ей неожиданно стало трудно дышать.

Этим мужчиной был Себастьян Вилфинг.

Реквием для Киприана Хлесля звучал медленно и мучительно: introitus, kyrie, graduate. Кардинал Хлесль, похоже, обрел в нем ту уверенность, которую Агнесс черпала из присутствия Андрея. Он ни разу не посмотрел на нее. Агнесс же, напротив, заметила, что ее взгляд постоянно отклоняется от центрального коридора и ищет Себастьяна Вилфинга. Однако тот опустил голову и вел себя так, будто углубился в молитву. Агнесс невольно задалась вопросом, по собственной ли инициативе он нашел мужество, чтобы явиться сюда. Во всяком случае она в этом сомневалась. Агнесс казалось, что в этом поступке прослеживается почерк ее матери. Терезия и Никлас Вигант, ее родители, в силу своего возраста не могли отправиться в Прагу, но в том, что Терезия вызвала к себе бывшего желанного зятя и порекомендовала ему навестить Агнесс в Праге, не было ничего странного. Возможно, она даже прошептала ему в ухо: «Мельницы Бога мелют медленно, но если ты поведешь себя с умом, они перемелют все твое зерно. Господь сделал Агнесс вдовой». Агнесс содрогнулась; маленькая искра страха исчезла и превратилась в куда более мощную искру гнева.

Торжественное пение tractus не трогало ее сердца. Как и во все дни покаяния и молитвы, во все дни траура, он заменял «Аллилуйя», которая в остальных случаях исполнялась перед приготовлением даров. Она знала, что последует по его окончании: гимн Страшного суда. Пораженная, Агнесс поняла, что тоскует по его запеву, и все же догадывалась, что Dies Irae[33] дал бы гневу, который она начинала чувствовать, новую пищу. Именно гневом она смогла бы вооружиться, когда в конце Церемонии все стали бы подходить к ней и выражать сочувствие, а с ними и Себастьян Вилфинг, снова нацепивший плаксивую маску. Она распрямила плечи. Гнев – чувство горячее а для нее ничто не было желаннее, чем хоть немного жара в этом бездонном холоде, который заполнил ее душу.

Dies irae, dies ilia[34] – день мести, день прегрешений.

Агнесс заметила, что в монотонное пение вплелся быстрый топот сапог и что посетители мессы стали оборачиваться. Вокруг снова зашептались. Она услышала медленный шорох с которым снова закрылись двери церкви, и раскатившийся по нефу грохот, последовавший за ним.

О, как всё вздрогнет,

когда придёт Судия…

Агнесс вместе со всеми повернула голову, чтобы посмотреть, кто там пришел.

Она подумала, что зрение подвело ее.

17

Филиппо провел несколько дней во дворце Лобковичей, Но не видел никого, кроме слуги, который приносил ему еду. Он должен был бы испытывать сомнения по поводу правильности своего поступка, но в действительности его переполняла горячая уверенность. Он не мог объяснить, из-за чего это происходит. Возможно, таким образом душа сообщала ему, что он уже почти достиг осуществления своих желаний.

Наконец в маленькое помещение, в котором пребывал Филиппо, вошел какой-то мужчина с толстым свертком под мышкой. На нем был дорожный плащ, покрытый чем-то вроде желтой грязи, которая только наполовину высохла. Мужчина кивнул ему и спросил:

– Вы умеете ездить верхом, ваше преподобие?

Филиппо пожал плечами. Мужчина бросил ему сверток. В него был завернут еще один дорожный плащ из тяжелой ткани.

От попутчика Филиппо сильно несло лошадьми, потом и долгой поездкой. Филиппо предположил, что он не очень долго отдыхал, прежде чем посетил его и настойчиво попросил присоединиться к нему.

Позже, когда они уже добрались до того места, где была желтая грязь, Филиппо подсчитал в уме время, затраченное на поездку. Оказалось, что мужчина вообще не отдыхал. Он прибыл в Прагу, отправился во дворец Лобковичей и сразу же пустился вместе с ним в обратный путь. Обе лошади выглядели такими же неухоженными и грязными, как и всадник. Мужчина ехал на них обеих попеременно и, вероятно, отдыхал только ночью, да и то недолго. Если и существовал образец преданности, послушания или просто страха перед более высокой властью, то именно им и был этот крупный, широкоплечий мужчина. Глядя на него, можно было предположить, что он ничего на свете не боится, кроме разве что дьявола, и, скорее всего, именно этот страх и двигал им. Филиппо, признаться, был под впечатлением.

– Куда мы едем?

– В Пернштейн, фамильное поместье моей госпожи.

– Где оно находится?

Последние несколько дней Филиппо использовал для того, чтобы улучшить свое знание богемского наречия. Объяснялся он по-прежнему отнюдь не гладко, и ему все еще приходилось подыскивать многие слова, но, по крайней мере, понимал, о чем говорят вокруг, и то, что он хотел сообщить другим, по большей части было понятно.

– Знаете ли вы, где находится Брюн, ваше преподобие?

Филиппо покачал головой и, в свою очередь, спросил попутчика:

– Почему мы не остались в Праге? Ведь твоя хозяйка именно там меня и приняла.

На этот вопрос мужчина ничего не ответил, и они продолжали ехать вперед преимущественно молча. Повсюду уже было видно, что зиме конец. Дороги были либо покрыты грязью, либо совершенно непроходимы, а что касалось полей, на которых начали работать крестьяне, то они были лишь немного суше болот. Селяне стояли в них по колено в грязи, в результате чего начинали походить на эти поля и цветом, и видом и смрадом. Филиппо невольно пришла на ум легенда о Големе, человеке из глины, которую он услышал в Праге. Евреи сотворили его, чтобы он помог им. Крестьяне же были своими собственными Големами и выглядели почти так, как будто бы их произвела земля, только создала их не из глины, а из почвы: рожденные из грязи, они однажды снова погрузятся в нее. Достаточно было посмотреть на них и при этом вспомнить легенду о том, что Бог якобы создал человека по своему образу и подобию, дабы понять, что никакого Бога быть не может. При этом вовсе не нужно было становиться свидетелем того, как одно из этих порождений грязи, внезапно застонав, падает на колени и выдавливает из себя нечто, а потом это прикрытое лохмотьями нечто, пища и извиваясь, лежит в ярко-красной луже в борозде и либо сразу же после вхождения в жизнь посвящается смерти, либо вступает в бытие, которого Бог не мог хотеть для существа, так похожего на Него.

Не было необходимости посещать поля сражений, или тюрьмы, или камеры пыток, или присутствовать на казни. Достаточно было увидеть этих всеми презираемых созданий, без убийственной ежедневной работы которых никому из заносчивых господ не было бы что есть и из сословия которых когда-то произошли их прапрадеды, чтобы понять: вера во всемогущество Добра и в то, что некая невидимая власть рано или поздно все исправит, есть не что иное, как совершеннейший вздор. В течение последних пятидесяти лет крестьяне почти всюду в империи стали крепостными, потеряли право на общинное использование земли, а также на общие луга и леса. Они были обременены феодальными повинностями, как пятьсот лет назад, и больше не имели собственной юрисдикции. Тот, кто не мог зарабатывать себе на жизнь, работая на земле, работал под нею, в истощенных серебряных рудниках, существованию которых угрожало дешевое серебро из Нового Света. Тот, кто думал, что в городах есть свобода и защита цехов, испытывал на себе, как эксплуатируют поденщиков мастера, работал более девяноста часов в неделю и начинал свой рабочий день в четыре часа утра, заканчивая его не раньше девятнадцати часов вечера – по принятому в Богемии времяисчислению.

Голем попытайся стряхнуть с себя ярмо слуги; в результате творцы уничтожили его. Также и крестьяне уже неоднократно пытались сбросить господство тех, кто кормился за их счет, в то время как рабочие выступали против машин, которые отбирали у них хлеб. Месть господ оказалась для них хуже, чем нападение вражеской армии для солдат. Аналогия с Големом была действительно гнетущей.

Вид Пернштейна вызвал у Филиппо целую бурю чувств. Сначала он был немного шокирован. Замок поднимался из лесов, возвышаясь над верхушками деревьев примерно так же, как Сант-Анджело в Риме – над шпилями и крышами зданий. Филиппо ощутил подавленность, когда ему на ум пришло это сравнение. Внезапно он увидел себя тем, кем был: мятежником, предателем, дезертиром. Тем, кто нарушил, все торжественные обещания, выбросил за борт все клятвы, предал Господа; кто ступил на дорогу, ведущую во тьму. Однако упрямая часть его разума, обычно говорившая голосом Виттории, заметила, что он – если Пернштейн походил на Сант-Анджело и будил в нем те же самые чувства – поступил правильно, придя сюда, что Пернштейн был его целью с тех самых пор, когда Сципионе сидел в своем убежище и подвергал испытанию на прочность душу своего маленького брата. Если Сант-Анджело был крепостью выдохшейся остывшей в себе самой веры, за которой никто больше не мог следовать, то, по всей видимости, Пернштейн был монументом новой веры. Ведь все на свете нуждается в своей противоположности. Если это правда, то у Города ангелов должна быть антитеза – город дьявола, и если она находится здесь, в Моравии, и зовет Филиппе то его путь близится к концу. По сравнению с тем, что Филиппо узнал о католической вере, ее противоположность могла быть весьма привлекательна.

Он потрясенно рассматривал крутые валы, мозаику скатов крыш, башни и эркеры, превращавшие стены в грубые лица великанов; отдельную, стоящую несколько в стороне от других главную крепостную башню, связанную с центральным зданием только посредством деревянного моста. Это был своего рода мемориал, нечто, выдвигающееся навстречу путешественнику, требующее от него доказать свое мужество и прекрасно знающее при этом, что он потерпит неудачу.

Кое-что из увиденного Филиппо не понравилось. Сюда входили крестьяне и арендаторы, которых он встретил в окрестностях замка. Они были молчаливы и бледны, работали не поднимая глаз, и если кто-то из них бросал взгляд через плечо на замок, который угрожающе высился за его спиной, то Филиппо казалось, будто взгляд этот отмечен страхом и смиренным подчинением. Но тут снова объявилась Виттория и сказала, что чиновникам и слугам во дворце Латеран жилось не лучше, что там тоже повсюду сновали склоненные фигуры, испытывавшие страх – страх перед властью священников, кардиналов, секретарей Папы, который ни о чем не заботился, кроме как о том, как бы увеличить богатство своей семьи и увековечить собственную славу в новом каменном фасаде для старой церкви, а не в любви к ближнему и крайне необходимых реформах веры. Возможно, что в Пернштейне и началось господство дьявола, однако если рассматривать его исключительно с внешней стороны, то оно едва ли отличалось от господства Бога в Риме.

Филиппо разместили на среднем этаже главной башни крепости. В комнате, в которую его привели, он обнаружил глубокую миску с водой, равным образом предназначенной для питья и для мытья; что касается продуктов, то их здесь не имелось. В животе урчало, и Филиппо удовлетворился глотком воды, а затем помыл лицо и руки. Сутана была так изорвана и испачкана, что он бы предпочел снять ее и сжечь, но никто не предоставил в его распоряжение никакой другой одежды, и потому ему пришлось остаться в ней. В тот момент, когда Филиппо спросил себя, заставят ли его провести примерно столько же времени в ожидании, как и во дворце Лобковичей в Праге, дверь отворилась и его пригласили пройти.

Сопровождающий провел Филиппо по мосту в основную часть замка и дальше, по бесконечным коридорам, которые, хотя и были пусты, немного напоминали Филиппо подвалы в Риме, заполненные, на первый взгляд, бесполезными артефактами, среди которых он в свое время надеялся найти библию дьявола. Наконец он прибыл в помещение, вероятно раньше служившее капеллой замка. Там находились два человека, и Филиппо испытал еще одно потрясение.

Это были молодой человек и женщина. У мужчины были длинные волосы, опрятно подстриженная борода и красивое лицо, которое можно было назвать ангельским. Хотя мужчина и скорчил оскорбленную мину, его красота должна была бы освещать комнату, но в сравнении с блеском фигуры, стоящей рядом с ним, он был в лучшем случае тусклой тенью, которая бросала серое пятно на светящийся белый цвет.

В Праге у Филиппо было достаточно времени на то, чтобы изучить профиль Поликсены фон Лобкович. Ее красота захватила его, так же как и холод, который исходил от нее. Здесь, в Пернштейне, она выбелила лицо так, что оно сияло. У Филиппо перехватило дыхание, когда она обратилась к нему. У него возникло чувство, что земля разверзлась под его ногами и он падает в глубокую пропасть.

– Филиппо Каффарелли, – произнесла она, – вы считаете, что достигли своей цели?

Только ради этого голоса даже куда более целомудренный мужчина, чем Филиппо, начал бы подумывать о том, чтобы покинуть лоно Церкви и броситься к ногам этой женщины. Во время их первой встречи в Праге ее чувственная красота задела какую-то струну в его сердце. Та же грань ее личности которую она показала ему здесь, проникла в его тело, отодвинула в сторону душу и совесть и схватила его там, где далее в мужчине, который еще ребенком был посвящен в сан священника, сидел зверь и широко открытыми ноздрями вдыхал аромат страсти. Филиппо не подозревал, что с ним, в принципе, все происходило так же, как и с молодым человеком, стоящим рядом с белым видением и мрачно рассматривающим его. Между ними было лишь одно различие: там, где в Генрихе фон Валленштейн-Добровиче шевелилось чудовище, которое хотело причинить как можно более сильную боль другим, в Филиппо Каффарелли трепетало нечто, хотевшее разорвать самое себя из-за той бесполезной жизни, которую он до сих пор вел.

– Я не знаю, – солгал Филиппо.

– О, скептик, – произнес молодой человек и рассмеялся. Прозвучало это фальшиво. Женщина с выбеленным лицом проигнорировала его.

– Она здесь? – спросил Филиппо.

Женщина сделала шаг в сторону, и Филиппо увидел аналой, на котором лежала огромная раскрытая книга. Филиппо почувствовал, как его тело начало дрожать, будто поблизости кто-то бил в огромный барабан. Он подошел ближе.

Молодой человек загородил ему путь.

– Могу ли я знать, зачем здесь нужен священник? – спросил он, не спуская глаз с Филиппо.

Филиппо прочитал в глазах мужчины неудержимую ярость, и хотя его мысли начали путаться из-за постоянного грохота, звучавшего в голове, он все же понял, что основная часть ярости направлена не против него, а против женщины в белом. Филиппо не знал, какое положение занимал этот мужчина с лицом ангела; он говорил на богемском наречии, но заметно отличался от всех служивших у хозяйки Пернштейна людей, с которыми он успел познакомиться.

– У каждого есть собственное место в новой эре, у истоков которой мы находимся, – мягко пояснила она. – Даже у священника. Даже у такого человека, как вы, друг мой.

– Я доказал свою полезность, и не единожды!

– Тем, что совершили самовольное нападение на обоз монахов и притащили сюда абсолютно бесполезную книгу?

– Диана! – воскликнул молодой человек, и в его голосе, наполненном гневом и болью, Филиппо услышал нотки мольбы. – Если бы я согласовывал свои поступки с вами, монахи исчезли бы, и тогда поминай, как звали. Я должен был действовать быстро. Все, что я делал, было исключительно в ваших интересах!

– Откуда вы можете знать, дорогой Геник, каковы мои интересы?

– Но мы ведь партнеры! Ваши интересы – это и мои интересы!

– Иногда, – возразила она. – В тех случаях, когда это особенно важно для вас. – Она улыбнулась. Филиппо проследил за ее взглядом и увидел, что он был направлен в пах молодого человека. У него во рту неожиданно пересохло. Геник сначала побледнел, а затем покраснел. Наблюдая за реакцией молодого человека, Филиппо теперь имел собственное представление о том, какие отношения связывают этих двоих, и убедился в том, что Геник играл в них подчиненную роль. Страсть которую он излучал, и чувственность, которую разбудило в нем, Филиппо, ее приветствие, соединились и сделали его сутану, несмотря на окружающий его холод, невыносимо жаркой и тесной. С помощью инстинкта, который он приобрел благодаря многолетней работе священником, Филиппо начал превращать мучительное чувство в глубокую, острую как нож концентрацию. Вибрация, исходившая от библии дьявола, задавала ему ритм – более медленный, глубокий и более потрясающий, чем биение сердца. Это была концентрация, которая иногда позволяла думать служителю Бога, что он мог бы вступить в контакт с самим Создателем. Однако Филиппо не стал бы использовать эту силу, чтобы общаться с Богом. Бог был мертв. Гул клеток в его теле показал ему единственную силу, которая еще существовала, и книга на аналое служила порталом к ней.

– Вы подчинялись лишь своим ничтожным желаниям, когда искали конфронтации с Киприаном Хлеслем, – заявила она. Услышав известное ему имя, Филиппо прислушался.

– И я победил! – воскликнул Геник. – Вы не хотели ставить на меня и ломаного гроша, если бы Киприан и я когда-нибудь столкнулись, – а теперь посмотрите, кто из нас проиграл!

– Если бы я была свидетельницей этой победы, – заметила она, – то тогда, возможно, и подтвердила бы ее.

Лицо молодого человека окаменело. Он так сильно сглотнул, что кадык его задергался вверх-вниз. Взгляд, который он затем бросил на Филиппо, был убийственен. Филиппо понял, что в этом нет ничего личного, – просто он был единственным присутствующим, на кого Геник решился бросить свой испепеляющий взгляд, что, кстати, делало угрозу смерти, исходившую от него, только убедительнее. Филиппо догадался, что не один человек нашел смерть от рук этого красивого молодого мужчины, – и только потому, что он был не в силах обратить ярость на настоящий объект своей ненависти. Если бы сила библии дьявола не господствовала в помещении, то, вероятно, именно чувства между ним и женщиной заставили бы воздух в капелле вибрировать.

– Помните, что я именно тот, благодаря кому кардинал Хлесль не сможет причинить вам вред. Если бы не я, то Александра…

– Кардинал Хлесль, – перебила Геника хозяйка Пернштейна и посмотрела на него как на насекомое, – больше не представляет опасности. – И она отвернулась, переключив внимание на Филиппо.

– Как прикажете это понимать?

Женщина в белом снова проигнорировала Геника. Она сделала приглашающий жест рукой.

– Подойдите ближе, – сказала она, обращаясь к Филиппо. – Подойдите и посмотрите на то, что вы искали все эти годы.

Библия дьявола была раскрыта на страницах, тесно усеянных письменами. В начале главы стояла раскрашенная заглавная буква: синий, красный и зеленый цвет, маленькое художественное произведение, заключенное в форму одной-единственной буквы Филиппо ожидал увидеть украшенные золотом и серебром буквицы, которые бы блистали во всем своем великолепии на девственно-чистом листе, и блеск этот отбрасывал бы отражения на противоположные стены. На самом деле буквица была относительно скромна. Шрифт, мелкий, тесный и равномерный, тянулся на обоих листах, которые он рассматривал, располагаясь в четырех симметричных блоках из взлетов и спадов и уплотненных кривых старого унициального шрифта. Он догадался, что правый лист был перевернут только что: рядом с переплетом образовалась выпуклость, которая прямо-таки приглашала просунуть палец под страницу, перевернуть ее назад и посмотреть, что откроется взору на следующих двух листах. Филиппо, диафрагма которого дрожала, а глаза были не в состоянии сфокусироваться, словно в трансе смотрел на письмена. В следующее мгновение он в ужасе отшатнулся и натолкнулся при этом на Геника, который шагнул за ним и, кажется, подглядывал через плечо Филиппо почти вопреки своей воле. Невольно правая рука Филиппо поднялась ко лбу, чтобы перекреститься, но он вовремя спохватился: здесь для этого было неподходящее место.

– Каким будет ваш взнос? – услышал он голос Геника.

Филиппо выпрямился. Он почувствовал, что не может отвести взгляд от изображения дьявола. Какое-то мгновение ему казалось, что высоко поднятые когти вот-вот вырвутся из бумаги, схватят его и утащат в Книгу. Сердце его бешено стучало.

– Вы смогли расшифровать код? – спросил он срывающимся голосом.

Поскольку ответа не последовало, он обернулся. Ему с трудом удалось оторвать взгляд от Книги и блистающего на раскрытой странице князя тьмы. Геник криво ухмылялся. Женщина в белом смотрела на Филиппо с улыбкой. Но она не отвечала.

– Я прочитал об этой книге все, что только смог найти в Ватикане, – признался Филиппо. – Папа Урбан исследовал ее, и я нашел почти все его записи.

– Дальше, – только и сказала она.

– Думаю, я могу расшифровать код.

Ее улыбка не изменилась. Не сводя глаз с Филиппо, она спросила:

– Удовлетворит ли вас такой взнос… партнер?

– Черт бы побрал этого священника! – прорычал Геник.

Филиппо снова повернулся к Кодексу. Он осторожно провел рукой по странице с изображением дьявола. У него возникло ощущение, что пергамент противится этому. Прикосновение, к нему было неприятно, но в то же время действовало возбуждающе. Внезапно у Филиппо возникло видение. Он представил, себя возле церкви Санта-Мария-ин-Пальмис перед воротами Рима. Он был один. Воздух на улице дрожал от жары, в складках почвы блестели лужи из отраженного солнечного света и притворялись водой, небо было почти белым. Почти незаметно дрожащий воздух стал принимать некую форму, сгустился тенью, которая порывисто, будто в танце приближалась к нему, пока неожиданно он смог разглядеть в ней человеческие черты. Филиппо сглотнул и выпрямился. В нем поднялась болезненная уверенность в том, что теперь ему придется оправдываться. К его изумлению, приблизившееся видение оказалось его любимой сестрой Витторией. Она окинула Филиппо невыразительным взглядом. Он медленно протянул к ней руку – и почувствовал, как кто-то схватил его за запястье. Филиппо моргнул и вновь вернулся в прохладную старую капеллу Пернштейна. Прямо перед своим лицом он увидел синие глаза Геника, которые, кажется, пытались прочитать его мысли.

– Не обещай слишком много, попик, – тихо произнес молодой человек. – В этом месте за несдержанные обещания расплачиваются кровью.

Филиппо его почти не слышал. Его взгляд искал Поликсену фон Лобкович, но он был один на один с Геником и Книгой. Он не слышал, как она вышла из помещения.

– Это не тот человек, с которым я познакомился в Праге, – прошептал Филиппо. – У этой женщины две души.

Напряженные черты лица Геника немного смягчились. Он отпустил запястье Филиппо.

– Действительно? – удивился он. – А я-то был уверен, что у нее нет ни одной.

Филиппо пристально посмотрел на него. Через мгновение Геник похлопал его по плечу и повернулся, тоже собравшись уйти.

– Удачи тебе, попик, – сказал он. – Ты не первый, кто пробует себя в этом. Я с удовольствием скормлю твой труп свиньям. – Уже у двери он резко обернулся и добавил: – Но возможно, ты тоже сдерживаешь свои обещания, не так ли?

Филиппо не обратил на него внимания. То, что ему привиделось, заставило его сердце биться учащеннее. В последний момент, прежде чем Геник прогнал фантом, лицо Виттории превратилось в лицо Поликсены, и она открыла рот, как если бы хотела задать ему вопрос. Он мог представить, как звучал этот вопрос: Quo vadis, domine?

18

Это походило на движение волн. Впереди, у входа в церковь, первые ряды присутствующих упали на колени, за ними последовали другие, и с небольшой задержкой волна подкатилась к сапогам, цокающим в задних рядах, у самого алтаря. Агнесс растерянно смотрела на новоприбывшего.

Это был король Фердинанд.

Никогда в жизни она бы не подумала, что король Богемии (а в скором времени – император Священной Римской империи, если верить последним известиям) явится на отпевание Киприана. Никогда в жизни она бы не подумала, что король догадывается, что есть еще кто-то с такой фамилией, помимо старого кардинала. И вот теперь Габсбург прибыл к мессе.

Король уже почти подошел к Агнесс, когда проснувшийся инстинкт приказал ей выйти на шаг из ряда, в котором она стояла. Она увидела невысокого, округлого человечка с плотно прилегающими к черепу волосами и выступающей нижней челюстью, который направлялся к ней, и склонилась перед ним в книксене. Она нерешительно попыталась обрести контроль над своим голосом, чтобы поприветствовать его.

Король Фердинанд оторопел, неловко обогнул склоненную фигуру и направился к алтарю. В нефе церкви раздался бурный шепот. Агнесс повернулась и проследила за ним взглядом; у нее не было сил подняться. Хор умолк, и Dies Irae закончилось невнятным бормотанием. Кардинал Хлесль был слишком озадачен, чтобы хотя бы наклонить голову в приветствии. Король остановился перед алтарем. Оба мужчины старались не смотреть друг на друга. Затем король точно так же угловато повернулся и поднял обе руки. Шепот, который становился все громче, затих.

– Именем императора Священной Римской империи, – провозгласил Фердинанд фон Габсбург, – и именем короны Богемии, носителем которой Мы являемся, а также именем святой католической церкви заявляю: этот человек арестован.

Он с нарочитой театральностью указал на кардинала Хлесля.

В церкви стало так тихо, что можно было услышать, как шелестит одежда. Оглушенная этим заявлением, Агнесс по-прежнему приседала в книксене. У нее было такое чувство, будто теперь она окончательно оказалась в кошмарном сне. Кто-то просунул руку под ее плечо и поднял ее. Она неуклюже, как старуха, выпрямилась. Андрей по-прежнему стоял рядом с ней и крепко держал ее за руку. Агнесс хотела сказать, что может стоять сама, без поддержки, но губы не повиновались, ей. Краем глаза она заметила присутствие еще одного человека, по другую руку от себя, почувствовала запах духов, щедро распределенных по немытым частям тела. Конечно, она узнала круглое лицо, по которому снова блуждала лживая сострадательная улыбка. Она с огромным удовольствием ударила бы Себастьяна, но у нее совершенно не осталось сил. – Король Фердинанд выпятил нижнюю челюсть и сверкнул глазами на толпу. В церкви по-прежнему царило молчание. – Этот человек, – произнес король в тишине, – вредит всей империи и нашему любимому императору. Он противится всем усилиям способствовать изгнанию протестантской ереси, в том числе и силой. Он угрожает жизни императора Маттиаса, но при этом не вмешивается в процесс вербовки солдат, который организован в протестантских землях Богемии. Он мешает вооружению императорской армии, удерживая денежные средства, в которых нуждается император, чтобы самому набирать солдат. – Никто из присутствующих не издал и звука одобрения. Король был бледен от ярости. Если Фердинанд ожидал поддержки, то он ее не получил и был разочарован. Агнесс напрасно пыталась понять, в чем Габсбург упрекает кардинала, так как все его высказывания соответствовали действительности, – только вот она и люди, которых она знала, одобряли стратегию Мельхиора, поскольку его действия предотвращали войну. То, что король Фердинанд теперь порицал кардинала за эту стратегию, было настолько очевидно, что присутствующие невольно начинали думать, что неверно поняли его высказывания. Что же касается денежных средств, которые якобы удерживал Мельхиор, то, вообще-то, это были его собственные средства. Не император Маттиас, а король Фердинанд и эрцгерцог Максимилиан неоднократно брали у него в долг, и все деньги словно уходили в песок.

– Этот человек, – провозгласил король в конце концов, – обвиняется в государственной измене!

Двери церкви распахнулись, и снова раздался звук шагов; Агнесс услышала еще более громкий топот – это был топот тяжелых солдатских сапог. Она покачнулась и увидела, что к ним приближаются два офицера. Прежде чем двери снова закрылись, снаружи блеснула сталь вооруженного маленького отряда ландскнехтов. Себастьян воспользовался моментом и взял ее под свободную руку. Его прикосновение показалось ей прикосновением раскаленного тавро.

– Сдайте одежду священника и следуйте за господами Дампьером и Коллальто, – отрывисто приказал король.

– Я заявляю протест, – спокойно произнес кардинал Мельхиор, но его было слышно вплоть до последнего ряда скамей в церкви. – Именем императора и Папы…

– Закрой пасть! – прошипел полковник, к которому король обратился как к Дампьеру. Агнесс вздрогнула, как от удара. – Если вы еще раз откроете рот в присутствии короля, подлый змей, то мы выведем вас пинками из этой церкви, которую вы пачкаете своим присутствием. – Он бросил на алтарь что-то темное. – Наденьте это! – Тяжелый солдатский плащ опрокинул чашу с вином и блюдо для облаток. Вино потекло по синему сукну на алтаре, облатки попадали, рассыпавшись на грязном полу. Кардинал Хлесль неожиданно оказался в одиночестве за столом с дарами – дьяконы и причетники отшатнулись от него, как от прокаженного.

Агнесс заметила, что сила вернулась к ней. Она поняла это по тому, что Андрею по одну руку и Себастьяну по другую приходилось крепко держать ее, чтобы не дать ей рвануться к алтарю и стать рядом со старым кардиналом.

– Пустите меня! – взбешенно прошептала она.

Андрей молча покачал головой. На лбу у него выступили капли пота. Агнесс поняла, что другой рукой он крепко держит плечо Александры. Александра вырывалась молча и стиснув зубы. Она хотела того же, что и Агнесс. Мать и дочь обменялись, взглядами. Разум вернулся к Агнесс. Александра открыла рот, чтобы выкрикнуть что-то, и глаза Агнесс вспыхнули. Александра снова закрыла рот.

– Пожалуйста… – сдавленно прошептал Андрей.

– Это для вашего же блага, – пробормотал Себастьян.

Кардинал Хлесль шел по нефу в сопровождении двух полковников. Он набросил плащ на плечи и казался маленьким и слабым в сравнении с военными. Дампьер и Коллальто бросали свирепые взгляды в скорбящую толпу. Король Фердинанд шествовал за своим пленником, высоко задрав подбородок. То тут то там некоторые падали на колени; многие из присутствующих действовали рефлекторно и сразу снова вставали на ноги, как только замечали, что делают. Молчание было каменным, как стена, а лица пришедших на мессу – бледными и полными ненависти. Шаг за шагом непробиваемая уверенность короля уменьшалась. Шедший перед ним Коллальто споткнулся когда Фердинанд пошел быстрее и наступил ему на пятки. В толпе нарастало жужжание, постепенно переросшее в нестройное пение, слова в котором звучали как угроза:

Diesirae, dies ilia…

Двери церкви распахнулись, дюжина солдат, громыхая сапогами, вошла внутрь и образовала цепь. Теперь уже и Дампьер с Коллальто пошли быстрее. Они тащили кардинала Хлесля, как куклу. Король почти бежал.

Неожиданно перед Агнесс возник Вацлав. Юноша обнял ее и безмолвно прижал к себе, а затем побежал следом за мужчинами. Двери церкви с грохотом захлопнулись.

Импровизированный хор участников отпевания умолк.

Агнесс прижалась к Андрею и стала оплакивать все, что было когда-то хорошо, а теперь оказалось потеряно.

Генрих обнаружил Диану на мосту, который вел к главной башне. Она окинула его ничего не выражающим взглядом.

– Почему вы так со мной поступаете? – выпалил он.

– Я никак с вами не поступаю.

– Вы даже не рассмотрели как следует копию библии дьявола. Чтобы завладеть ею, мне пришлось пролить кровь.

Ее рука поднялась и мягко коснулась того места на его плече, на котором пуля Андрея разорвала ткань и поцарапала кожу. Он перевязал рану; она была болезненна, но не опасна. Прикосновение облегчило ему боль. Затем она нажала сильнее – и рана снова начала болеть. Если это была проверка, то он намеревался ее выдержать. Внезапно она опустила руку, и Генрих с удивлением понял, что боль нашла похотливый отклик в его члене. Теперь он одновременно испытывал облегчение и разочарование, оттого что она не продолжила мучить его дальше.

– Кожаный переплет с обратной стороны прожжен в нескольких местах. Отметины выглядят как результат разбрызгивания едкой жидкости. На оригинале ничего подобного не обнаружено. Вероятно, у кайзера Рудольфа во время одного из его экспериментов какая-то жидкость закипела и перелилась через край сосуда. Металлическая окантовка копии дороже и тоньше, так как кайзер Фридрих II, заказавший в свое время копию, мог распоряжаться большей суммой, чем та, которая находилась в распоряжении монахов в Подлажице. В оригинале у изображенного дьявола руки замазаны черным – в надежде удалить его власть из книги простым прикосновением. Эта страница в копии почти не носит следов внешнего вмешательства, поскольку все, кто имел дело с копией, были слабы духом и сердцем. В остальном оба экземпляра идентичны, вплоть до недостающих страниц. Что еще?

Ее голос звучал с такой нарочитой скукой, что Генрих, охваченный гневом, начал дрожать.

– А что означает эта суета со священником? – Он прекрасно понимал, что ведет себя в ее присутствии скорее как маленький мальчик.

К изумлению Генриха, она долго рассматривала его из-под опущенных век. Он ожидал услышать очередную насмешку. Слабая улыбка скользнула по ее губам.

– Откуда весь этот гнев, партнер? – спросила она.

«Это не гнев, – хотел ответить Генрих, – это только ожидание, которое душит меня. Освободите меня!» Но она уже отвернулась и стала рассматривать расплывчатую мозаику расстилающейся у подножия замка страны, которая все больше скрывалась под перелесками, постепенно превращаясь в серое сплошное море верхушек деревьев, вдали сливающееся с облаками.

– Как вы считаете, он сможет расшифровать код?

– А об этом мне хотелось бы спросить у вас. Вы ведь эксперт по этому проклятому Кодексу. Возможно, он совершенно зря приехал… – Она снова одарила его тихой улыбкой.

Генрих постарался заглушить ярость. Чем дольше он рассматривал Диану на этом наблюдательном посту, тем легче ему становилось. Он любовался длинными белокурыми волосами, развевающимися на ветру, сверкающими на выбеленном лице глазами, и чувство, не менее сильное, постепенно подавляло его гнев. Как это часто бывало, он больше ничего не хотел, кроме как обладать ею. Он подошел к женщине и› вместо того чтобы восхищаться открывающимся видом, направил свой взор на ее профиль.

– Что вы сделали? – спросил он.

Выражение ее лица не изменилось.

– Умный политик работает с теми средствами, которые у него есть, – только и ответила она.

Генрих помнил, что она сказала ему во время их последней, весьма долгой беседы в Пернштейне.

– И король Фердинанд, и эрцгерцог Максимилиан Австрийский – они оба затевают войну, в которой вы заинтересованы ибо благодаря ей осуществятся ваши планы.

– Появится царь на тысячу лет, – задумчиво произнесла она.

– Вы натравили короля и эрцгерцога на кардинала.

– Австрийский эрцгерцог и король Богемии хотят войны. Фердинанд полагает, что только кровь и огонь могут ускорить Контрреформацию, и, кроме того, все еще чувствует стыд за то, что знать Богемии согласилась на его назначение лишь потому, что считала его тупицей. Максимилианом руководят горячие головы в Тевтонском ордене, магистром которого он является, а также все еще не дающее ему покоя поражение нанесенное Сигизмундом Ваза во время борьбы за польскую корону. Нет более могучей силы, чем два неудачника, которые объединились, чтобы отомстить за свой позор всему миру.

– Вы только должны уговорить императора сидеть спокойно и не вступаться за своего друга Хлесля.

Она посмотрела на хищную птицу, которая слетела с дерева и, описывая все большие круги, поднялась в небо. Тишину взорвал крик, прозвучавший так, как будто безжалостный клюв уже разорвал свою добычу.

– Диана, вы говорили, что Александра Хлесль будет принадлежать мне!

– Я и не утверждала, что изменила свои планы относительно этой особы.

– Но ведь она нам больше не нужна.

– Она – мой подарок вам.

– Вы же знаете, что для меня подарок не значит ничего в сравнении с его дарительницей.

– А вам следовало бы знать, что самый надежный путь к сердцу женщины лежит через подарки.

Генрих хотел было возразить ей, но передумал. Странные чувства обуревали его, заставляя кипеть кровь. С первого момента Генриха раздражало безразличие Дианы к жизни Александры и одновременно радовала перспектива владеть дочерью Хлесля и делать с ней все то, о чем он рассказал раненому Киприану перед последним выстрелом. Он знал: если бы Диана потребовала отказаться от Александры Хлесль, то одна половина его существа почувствовала бы облегчение, а другая погибла бы от слепого бешенства.

– Вы хотите, чтобы я привел к вам Александру в качестве жертвы? Скажите только одно слово, и…

Она пожала плечами. Ее взгляд бесцеремонно скользнув к его промежности.

– Вам бы понравилась такая перспектива?

Не в силах больше сдерживаться, Генрих схватил ее за руку.

– Присоединяйтесь ко мне, – выпалил он, – Пожалуйста! Я подготовлю все. Я… вспомните о Праге… я… присоединяйтесь… – Голос его сорвался, и он умолк.

Она забрала у него свою руку и окинула его внимательным взглядом. Он пристально смотрел в ее рысьи глаза и на тени, просвечивающиеся под слоем косметики и бывшие одной из ее загадок. Когда она провела пальцем по его губам, он открыл рот и стал сосать палец. Она неторопливо вытянула палец из его рта, позволила ему пропутешествовать дальше, вниз по горлу, по шнуровке его камзола, по широкому кружевному воротнику и к ране у него на плече. Прежде чем палец добрался до нее, она убрала руку и ответила на его взгляд. Генрих судорожно мигнул, увидев, как она прижала палец, который он сосал, к собственным губам и облизала его по всей длине. Ее глаза оставались неподвижными, а утолки рта поднимались в насмешливой улыбке.

– Диана… – прошептал он. – Пожалуйста…

– Этот день придет, – ответила она и направилась к главному зданию.

Он вошел в конюшню, шатаясь, как пьяный, и не сразу заметил стройную фигуру, которая стояла в колонне из солнечного света и танцующих пылинок и напевала. Это была Изольда. Диана с некоторого времени стала позволять ей бродить по замку. Генрих истолковал это как проверку его благонадежности и старался избегать встречи с девушкой каждый раз, когда задерживался в Пернштейне. Теперь же он таращился на Изольду покрасневшими от напряжения глазами. Она улыбнулась ему своей солнечной, бессмысленной улыбкой. Будто со стороны, он увидел, как его руки вцепились в воротник смешной готической одежды и разорвали платье по всей длине. Он почувствовал нежное тело, когда прижал ее к стене и рванул вниз нижнюю юбку. Он ощутил упругость груди, которую жестоко сжал, и мягкость ее лона, в которое глубоко погрузил другую руку. Она закричала. Он схватил девушку за горло и попытался свободной рукой стянуть с себя брюки. Шпага его загремела. Он ее сейчас… он в нее сейчас…

Генрих остановился, тяжело дыша. Его руки были вытянуты, но расстояние между ними было слишком велико, чтобы он действительно мог коснуться Изольды. Она хлопала в ладоши и взволнованно показывала то на лошадей, то на него. Ее лепет, кажется, концентрировался вокруг одного непонятного слова. Девушка весело хихикала и подпрыгивала подобно тому, как пляшет радующийся солнцу ребенок.

Внезапно он понял, какое слово она выкрикивала: Ланселот. Он был для нее Ланселотом. Она видела, как он прибыл в Пернштейн со своим маленьким вооруженным отрядом и добычей, захваченной в результате битвы, и приняла его за вернувшегося домой рыцаря, сказаниями о подвигах которого был полон ее бедный мозг. Он для нее Ланселот… У него не было необходимости насиловать ее, так как она сделала бы все, что только пришло бы ему в голову, по той простой причине, что для невежественной невинности, которая была дана ей вместо разума, не существовало никакого стыда. И даже если бы завтра он стал Гавейном, а послезавтра Эриком, ничего не изменилось бы – она отдалась бы ему с таким же веселым смехом. Изольда не узнавала его. Он не существовал для нее, разве только как фантастический персонаж непонятных легенд. С поразительной ясностью Генрих вдруг понял, что не будет удовлетворен, если обесчестит девушку и если даже ему удастся при этом убить ее, подвергнув тысяче мук. Потому что с ней он никогда бы не был самим собой. Для нее он был бы одним из рыцарей Круглого стола.

– Да, – услышал он собственный голос. – Я – Ланселот.

– М-м-м-м! – закричала Изольда и стала радостно скакать на месте. Затем она неуклюже раскланялась, но и это не обошлось без хихиканья.

Генрих резко поклонился, затем вывел лошадь из конюшни и принялся седлать ее, не ожидая прихода слуги. Наконец-то он четко понял, какими должны стать его последующие шаги. Ему нужно как можно скорее добраться до Праги.

20

Каким-то таинственным образом жизненные ситуации повторялись. Агнесс увидела себя двадцать пять лет назад: вот она стоит у окна и смотрит вниз на пражский переулок, мокрый от первого весеннего дождя. Себастьян Вилфинг пытается что-то внушить ей, но все, что он говорит, не трогает ее сердце.

Вспоминая об этом, Агнесс с трудом сдерживала слезы. Вот и сегодня она опустошенно смотрит в окно, за которым нежно начинается весна, слышит, как ей что-то говорит Себастьян Вилфинг, и отказывается понимать его. Киприан оставил ее. Она нервно сглотнула и стиснула зубы. Она должна попытаться прекратить плакать и снова начать жить – не ради себя, а ради своих детей и людей, которые зависят от нее. Ее будущее, может, и сгинуло, но это вовсе не должно означать, что оно сгинуло для Александры, Андреаса и маленького Мельхиора, а также для фирмы «Вигант, Хлесль и Лангенфель».

– …и поэтому мы отказались почти от всех венских торговых агентов, – хвастался Себастьян, сидевший за столом. в зале с бокалом вина и пытавшийся вести себя так, как будто он был всего лишь посыльным и доброжелательным другом из далекой Вены. Однако язык его жестов выдавал, что этот человек постепенно начинал чувствовать себя здесь как дома – Только то, что несколько лет существует торговый договор с Османской империей, который утверждает, что обе стороны. могут проводить торговые операции на территории противника, уже давно не означает, что мы, венцы, должны отсылать наши товары в Хайнбург, как хотелось бы министру финансов кайзера. Все же у нас нет повода, чтобы осмелиться проникнуть на территорию турок! До тех пор пока Венгрия будет считаться занятой, венгерские коммерсанты вынуждены будут оказывать нам огромную любезность и приезжать в Вену. С того времени как турки начали хозяйничать в Венгрии, Вена стала генеральным филиалом для немецкой и итальянской торговли с Востоком – так почему мы должны отдавать такую монополию?

Агнесс все-таки взяла себя в руки и повернулась. Она была рада, что Себастьян определенно не может рассмотреть ее лицо на фоне льющегося через окно света. Ведь ей так и не удалось сдержать слезы.

– Я думала, что в трудные времена, когда торговля повсюду не ладится, стоит сосредоточиться на открытии новых торговых путей, – заметила она. – Разве не будет дешевле доставлять товары с Ближнего Востока, если есть прямые торговые контакты до самого Константинополя, вместо того чтобы туркам приходилось торговать с венграми, а уже потом венграм – с нами? Насколько мне известно, этот окольный путь обходится почти так же дорого, как если бы товары везли через Венецию. Разве не лучше было бы подумать о создании восточной торговой компании, вместо того чтобы подливать масла в огонь предрассудков последних ста лет.

– Торговля через Венецию стала невозможна из-за войны, – ответил ей Себастьян. Его голос на последних словах превратился в писк – знак того, что он не готов выдвигать обоснованные контраргументы.

– С начала этого года между Венецией и империей царит мир. Если бы я была купцом, то предпочла бы действовать сейчас, пока венецианцы не начали опять тянуть торговлю с Востоком на себя, диктуя свои цены.

– Ах, – вздохнул Себастьян, – мы снова пришли к этому вопросу, не так ли?

– К какому вопросу?

Себастьян откашлялся и заглянул в свой бокал. Тот был пуст. Он осмотрелся по сторонам, пока его взгляд не наткнулся на кухонную девку, возившуюся с камином.

– Эй, – коверкая слова, обратился он к ней на богемском наречии, – ты еще вино мне, а? – После этого он поспешно улыбнулся Агнесс, как будто желая сказать: ты только глянь, как я умею! Глаза Агнесс сузились.

Служанка, вопросительно посмотревшая на Агнесс, даже не подумала сдвинуться с места. Улыбка Себастьяна уже не была такой широкой. Если он надеялся, что за последние четыре недели своего пребывания в этом доме прислуга приняла его как возможного нового господина, то, конечно, обманулся. Агнесс подумала было о том, чтобы проигнорировать его неудавшуюся попытку продемонстрировать свое право распоряжаться здесь и дать понять служанке, что она не должна исполнять желания гостя, но в последний момент решила, что это будет выглядеть как-то по-детски. Она кивнула, и девушка поспешила выйти из зала. Себастьян покачал головой.

– Какая нерасторопная девица, – заметил он. – Чувствуется отсутствие твердой хозяйской руки.

Агнесс прекрасно поняла, что он куда охотнее отпустил бы критическое замечание о том, как Киприан вел себя с прислугой, но не осмелился этого сделать. Он стал вращать бокал между пальцами.

– Наконец-то идет весна, – заметила Агнесс.

– Да, – кивнул Себастьян.

– Я рада, что ты не уехал домой сразу же после отпевания. Я бы очень волновалась за тебя. Но теперь дороги снова проходимы. Я благодарю тебя, что ты мне так долго помогал.

– Э… – произнес Себастьян, но для Агнесс это прозвучало как «Уи!». – Э… я вовсе не…

– Нет, я знаю, – согласилась Агнесс. Несмотря на всю скорбь, которую она испытывала, в ней начало расти чувство очень похожее на злорадство. – Ты хотел вернуться гораздо раньше. В конце концов, тебя ждут дела. Поэтому я так тебе благодарна.

Себастьян затаил дыхание. Пришла служанка с кувшином вина и наполнила его бокал, и то, что она снова, по собственной инициативе, забрала с собой кувшин, вместо того чтобы оставить его на столе, абсолютно ясно показало Агнесс, какого мнения она о Себастьяне. Можно наглядно продемонстрировать человеку, как к нему относишься, и при этом очень преданно себя вести. Себастьян, похоже, не заметил этого жеста.

– Э… – снова произнес он, – э… твой отец ставил, к сожалению, на то, что внешняя торговля с турками улучшится и баланс будет положительным. В результате он понес значительные убытки.

– Признаться, я еще ничего не слышала об этом. Он должен был бы сообщить нам о своих трудностях, ведь Киприан его партнер. – Агнесс прикусила губу и постаралась вновь обрести контроль над чувствами. Киприан был партнером Никласа Виганта. Но Киприана. больше нет. Партнерство только тогда перейдет к ней, вдове Киприана, если позолотить достаточное количество рук, если заявление поддержит местная гильдия, а также сам Никлас Вигант и его собственные деловые партнеры, которые должны дать на это согласие. Самый важный партнер Никласа сидел перед ней и пил вино. Она похолодела, когда ей стало ясно, насколько велики были проблемы, вытекающие из смерти Киприана.

– Да, – коротко произнес Себастьян, явно подразумевая, что Киприан должен был бы знать об этом, однако оказался слишком ленив, невежествен или необщителен, чтобы понять послание и сообщить об этом своей супруге. Агнесс изо всех сил пыталась подавить поднимающийся в ней гнев. – Твои отец уже подумывал о том, чтобы обратиться за кредитом к евреям, но, естественно, я выручил его.

– Выручил?

– Ну да, убытки у него на самом деле были очень велики.

Агнесс мысленно поправила себя. Чтобы получить статус делового партнера, она с этой минуты нуждалась в согласии не «Никлас Вигант и K°», а «Себастьян Вилфинг и K°». Слова Себастьяна не свидетельствовали ни о чем другом, даже если он ходил вокруг да около и, очевидно, надеялся, что она самостоятельно придет к выводу о том, в каком стесненном положении оказалась. «Боже мой, отец, – подумала она, – ну почему ты ничего не сообщил нам? Мы бы дали тебе кредит!» Впрочем, не было никакой необходимости подсказывать ей, кто на самом деле стоял за всем этим: конечно, Терезия Вигант, ее мать. Все двадцать пять лет она досадовала, что ее планы относительно бракосочетания Агнесс и Себастьяна не были реализованы. Может, подагра и ревматизм и согнули ее, может, большую часть дня она проводила в кровати, но дух ее по-прежнему был силен. Понимание того, что мать по прошествии столь долгого времени снова нанесла ей удар в спину, постепенно проникало в сознание Агнесс подобно шоку.

Себастьян не стал бы довольствоваться партнерством. Он бы потребовал выполнения обещания бракосочетания, которое ее отец дал тогда Себастьяну Вилфингу-старшему. Агнесс стало плохо. Обещание было дано четверть века тому назад, Никлас Вигант дал его, чтобы предотвратить связь Агнесс и Киприана, и Агнесс так никогда и не смирилась с этим. Какое сердце должно быть у человека, чтобы теперь, в этой ситуации, приходить в ее дом и требовать такое? Она шагнула к столу и села напротив Себастьяна. Это не было жестом вежливости – она просто не хотела позволить ему увидеть, что ее шатает.

– Я считаю, что мой брат должен принять участие в этой беседе, – заявила Агнесс. – Он… он был партнером Киприана.

– Речь вовсе не идет о фирме «Вигант, Хлесль и Лангенфель», – холодно возразил Себастьян. – Речь идет о фирме «Вигант и Хлесль». О фирме «Вилфинг, Вигант и Хлесль», собственно говоря.

За шесть недель, прошедших с того момента, как она получила известие о смерти Киприана, Агнесс так и не разобралась, каким образом обстоят дела у нее лично. Она бы с радостью согласилась на любую другую ситуацию, чтобы сконцентрироваться на этой мысли, и на любого другого собеседника, кроме бывшего жениха, который, изобразив абсолютное безразличие на своем толстом лице, все же не смог скрыть внутреннего ликования. Неужели это действительно ее судьба – быть госпожой Вилфинг? Агнесс почувствовала нарастающее раздражение. Но какова альтернатива? Куда бы привела ее дорога, если бы не было Себастьяна? Пойдет ли она тем путем, который так часто выбирают вдовы купцов и мастеров-ремесленников» Взять в мужья одного из своих бухгалтеров, как это сделала вдова кузнеца, выбрав себе мужа из подмастерьев, и тем самым создать упряжку с двадцатилетней разницей в возрасте, предоставив бую алтеру единственную возможность самому стать хозяином предприятия? Понятное дело, что мужчины ради карьеры примирялись с тем, что им приходилось удовлетворять в постели старую супругу, в то время как сама женщина понимала, что все эти нежности шли не от сердца и что муж, за которого она цеплялась, должен был прилагать усилия, дабы не шарахаться от. нее, испытывая отвращение.

Себастьян не стал бы шарахаться от отвращения. Он так и не взял в жены другую женщину. Агнесс была уверена, что иногда он называл проституток или служанок, с которыми удовлетворял свои естественные потребности, ее именем. Отвращение испытывала бы она, и оно было бы поистине гигантским.

Естественно, она могла отвергнуть его. Но от ее ответа зависели дальнейшее существование предприятия ее отца, ее собственная фирма и будущее ее детей.

Агнесс посмотрела на Вилфинга. Ее глаза были широко раскрыты от ужаса. Себастьян приветственно поднял свой бокал.

– У тебя хорошее вино, – заплетающимся языком произнес он. – А куда опять запропастилась служанка?

21

Александра переступала с ноги на ногу и пыталась найти сухое место. С тех пор как тайна, которую хранили подвалы старого разрушенного здания, исчезла (кардинал Мельхиор позаботился о том, чтобы мумифицированные трупы обоих карликов были тайно, но должным образом похоронены), очевидно, отсюда ушла также и сила, которая поддерживала старые каменные стены. Дождь, кажется, проникал сюда сильнее обычного а ветер, дующий между развалинами, был намного холоднее чем раньше. Часть остова здания осела и обнажила прямой угол, похожий на кости. Александра задрожала и еще ниже натянула капюшон плаща. Какая-то часть ее существа замерзал изнутри и, как ей казалось, уже никогда не могла отогреться.

С момента получения сообщения о смерти отца все становилось только хуже и хуже. И что самое плохое – она больше ничего не слышала о Генрихе. Сначала беспокойство о нем исчезло под грузом боли, которую она испытывала в связи с потерей отца. Однако по прошествии нескольких недель она привыкла к этой боли, и другие чувства снова вынырнули из небытия. Генрих говорил, что хочет поехать за ее отцом в Браунау. Они, кажется, не встретились, иначе дядя Андрей упомянул бы об этом. Согласно тому, что рассказал ее дядя, на них напали не то грабители, не то повстанцы из Браунау, когда они пытались сопроводить монахов из монастыря Святого Вацлава. Генрих путешествовал в одиночестве. Могло ли такое случиться, что он тоже угодил в лапы преступников? Каждый раз, когда она об этом думала, ее сердце сжималось от страха.

Услышав шаги, девушка метнулась в темноту задней части здания. Шаги замерли перед развалинами.

– Александра?

– Я здесь!

Вацлав осторожно перешагивал через лужи и обходил валявшиеся доски. На нем был короткий плащ и блестящие туфли с пряжками вместо сапог. Он получил ее сообщение, когда находился в придворной канцелярии, и даже не успел переодеться. Она ожидала, что он скажет, что улизнул с работы и потому не располагает временем, но вместо этого юноша просто спросил:

– Как у тебя дела?

Александра пожала плечами. Она увидела, что он повторил ее движение. Лицо его казалось похудевшим и осунувшимся. За последние несколько лет неповоротливый мальчик превратился в красивого молодого человека. Но теперь сквозь черты Вацлава просвечивал характер взрослого, более жесткого мужчины. Александра удивилась, насколько близко к сердцу Вацлав принял смерть ее отца. Она даже почувствовала укор совести, когда ей стало ясно, что смерть Андрея задела бы ее куда меньше. Арест кардинала Хлесля так же глубоко затронул Вацлава. Когда он выбежал из церкви, после того как отпевание так неожиданно оборвали, Александра едва не начала презирать его. Она подумала, что юношей двигало чистое любопытство, что ему хотелось узнать, куда повели старого кардинала. Или – что было бы. еще хуже Вацлава переполняло чересчур рьяное желание исполнить свой долг, заставившее его броситься назад, на свое место в придворной канцелярии, которое он, наверное, весьма неохотно покинул, чтобы присутствовать на отпевании в церкви. Но она ошиблась в обоих своих предположениях.

– Мне немного удалось выведать, – начал Вацлав. – В основном ваш… гость… к сожалению, рассказал правду. При дворе в Вене действительно недовольны тем, что венские купцы не желают претворять в жизнь торговое соглашение с Османской империей. Заключили его не в последнюю очередь для того, чтобы оживить торговлю в столице, и теперь пользу из этого извлекают только многочисленные торговцы из Нюрнберга, Граубюндена и Венеции, проживающие в Вене, так как им удалось схватить удачу за хвост. Кроме них, прибыль получают и ростовщики-евреи, что тоже раздражает магистрат, который не испытывает любви к евреям.

– А как же мой дедушка?

– До этой информации мне еще не удалось добраться: не хватило времени. Однако я слышал, что некоторые торговые дома испытывают трудности, так как они вложили деньги в строительство факторий или зданий в Хайнбурге, а теперь никто не рассматривает этот город как новый перевалочный пункт для торговли с Востоком. Так что, возможно, Себастьян Вилфинг и здесь не наврал.

– Возможно, что он, не мудрствуя лукаво, вступил во владение фирмой, так как мой дедушка слишком стар, чтобы оказать ему достойное сопротивление.

– Боюсь, что результат получается одинаковый.

Она почувствовала, что его взгляд остановился на ней. Как ни странно, во взгляде Вацлава было что-то от ее отца, Александра нервно сглотнула, вновь осознав, что Киприан никогда больше не посмотрит на нее так.

– Я не понимаю, почему моя мать не выставит за дверь эту жирную тварь! – вырвалось у нее.

– Полагаю» твоя мать очень умно ведет себя, если только она не устроит теперь скандал.

– Скандал? Скандал уже произошел! Мы не нуждаемся в связях с Веной. Дядя Андрей и мой отец наладили здесь в Богемии, столько дружеских связей! Мы не нуждаемся в участии фирмы «Вигант». Фирма «Хлесль и Лангенфель» сама прекрасно справляется!

Вацлав пожал плечами. Ей почудилось, что он хочет еще кое-что сказать. Когда в тот день, после ухода короля Фердинанда и его Пленника, он выбежал из церкви, у него была только одна цель: поспешить прямо в придворную канцелярию и добиться, чтобы его назначили вести протокол разбирательства против кардинала Хлесля. Вацлав исхитрился это сделать и стал свидетелем того, как эрцгерцог Максимилиан и король Фердинанд пытались вынудить кардинала признаться в государственной измене. Оказавшись поблизости от Мельхиора Хлесля, Вацлав установил связь между ним и его семьей. Во всяком случае все это время они были в курсе того, как у кардинала идут дела. Александра не имела представления о том, какие одолжения потребовались от Вацлава, чтобы именно его, а не кого-нибудь из старших писарей уполномочили – вести протокол, но сам факт, что юноше это удалось, вызывал уважение. Конечно, назвать его поступок большим подвигом было бы явным преувеличением, но Александра, полагавшая, что имеет некоторое Представление о том бассейне с акулами, которым являлась придворная канцелярия, на самом деле чувствовала нечто вроде невольного восхищения Вацлавом.

– Моя мать совершенно утратила мужество, – пожаловалась она. – В нашем Доме просто нельзя дышать. Либо задыхаешься под потоками слизи, которые Себастьян Вилфинг тянет за собой по коридорам, либо под потоками скорби, которые проливает моя мать. – Глаза девушки увлажнились, и она рассердилась на себя за это. – Я тоже скорблю об отце! – закричала Александра. – Но ведь когда-нибудь жизнь должна снова пойти вперед. Вместо этого моя мать только и делает, что зарывает голову в песок! – Она яростно смахнула слезы со щек.

– Александра, – сказал Вацлав, который явно боролся с собой, – то, что твоя мать ведет себя тихо, это хорошо. Во время последнего заседания по делу кардинала Мельхиора, незадолго до того как его перевезли в Тироль, эрцгерцог Максимилиан изменил тактику. Он угрожал, что бросит в тюрьму оставшихся членов семьи Хлесль, проживающих в Вене и Праге, и попробует получить признание в государственной измене от одного из них.

Александра пристально посмотрела на него. Ей внезапно стало настолько холодно, что она начала дрожать.

– Что?… – заикаясь, прошептала она бескровными губами.

– Кардинал Хлесль сразу встал и признался в государственной измене. Затем он заявил, что удавил императора Рудольфа в постели и отравил его львов. После этого он признал свою вину в смерти всех Пап, которые умерли при его жизни, и, кроме того, сообщил, что по просьбе османского султана выведал секреты рецептов местных кондитеров и передал ему.

Александра растерянно заморгала.

– Все заседатели были на стороне Максимилиана и Фердинанда, но, тем не менее, оглушительно смеялись. Когда же кардиналу сделали выговор и снова пригрозили, что привлекут к ответу всю его семью, он призвал Бога в свидетели и заявил, что готов сознаться в чем угодно. Мельхиор сказал, что его близкие не виноваты и что выдвигать против них обвинение, учитывая нынешние обстоятельства, есть не что иное, как преступление, которое даже сам Папа не смог бы покрыть.

– О господи!

– Александра, даже если кардиналу сейчас и удалось связать Руки своим врагам, высший принцип для нас всех должен быть один: сидеть тихо и не высовываться.

– Ты считаешь, нам надо поджать хвост, как дворняжке, – горечью в голосе уточнила Александра.

Вацлав вздохнул, и она пожалела, что позволила себе быть слишком резкой. Девушка поняла, что он прав, но от этого легче не стало, наоборот, ощущение нехватки воздуха только усилилось. В ужасе спрашивала она себя, не в том ли кроется причина отсутствия вестей от Генриха. Он не делал тайны из того, что его благополучие зависит от хороших связей, причем не в последнюю очередь с рейхсканцлером Лобковичем. Может, ему дали понять, что он должен держаться от нее подальше? Однако станет ли он прислушиваться к подобным предупреждениям? Ведь он же любит ее! Или, может быть, ее долг состоит в том, чтобы оттолкнуть Генриха, дабы не навредить ему?

Когда Вацлав, откашлявшись, накрыл ее руку своей, Александра поняла, что плачет. Она плакала от страха. Как такое могло случиться, что все ее будущее превратилось в прах в течение каких-то двух месяцев?

– Что еще произойдет? – спросила Александра. Она невольно сжала его руку и почувствовала, что он ответил на ее рукопожатие. Лицо Вацлава расплылось у нее перед глазами. Он придвинулся к ней, и ей вдруг показалось, что нет ничего более естественного, чем прижаться к нему. Вацлав после недолгого замешательства тоже обнял ее. Это оказалось так приятно, когда тебя просто обнимают. Он был немного выше Александры, и, когда они обнялись, ей показалось, что не она ищет у него поддержки, а что они поддерживают друг друга – вероятно, так всей было.

– У моего отца, – услышала она его голос, – хорошие связи с купцами в Англии и Генеральных штатах,[35] которые поставляют товары в английскую колонию в Новом Свете.

– Моя мать об этом знает?

Он покачал головой.

– У твоих родителей была мечта, но они так и не осуществили ее. Твои мать и отец мечтали о том, как убегут вместе и начнут новую жизнь в Виргинии. Так называется английская колония в Новом Свете. Тот, кто хочет начать все заново, всегда пригодится там.

– А твой отец хотел уехать с тобой туда? – Александра повернула голову и посмотрела на Вацлава. Он грустно улыбнулся. Неожиданно она почувствовала, что потерять его будет невыносимо.

– Я сам себе хозяин, – ответил Вацлав. – Если я не захочу уезжать, то останусь. Но возможно, нам всем будет лучше уехать?

Она пристально посмотрела на молодого человека. Он, казалось, боролся с собой, и на одно мгновение у нее возникло ощущение, что ему хочется уберечь ее от правды. В ней мгновенно выросло недовольство, но когда Вацлав все же решил рассказать ей, она пожалела, что он не стал ее щадить.

– Будет война, – прошептал он. – Эрцгерцог Максимилиан и король Фердинанд непременно хотят развязать ее; они собираются уничтожить протестантов огнем и мечом. Кардинал Хлесль был последней преградой на этом пути. Теперь ничего больше не стоит между ними и императором, а император – воск в их руках. Хуже всего то, что в руководстве, которое выбрали себе протестанты и которое должно защищать их интересы перед кайзером, собрались слишком горячие головы и политические мечтатели, способные мобилизовать жителей только под началом Генриха фон Турна, самого большого мечтателя из всех. В то время он командовал регулярной армией, которую из Праги выгнала рать наемников, набранных в Пассау. Но этот человек строит из себя военного гения, и все представители земель поддерживают его в этой вере, хотя он даже не может нормально говорить на богемском наречии. С Генрихом фон Турном во главе протестанты не станут пасовать, если король Фердинанд вызовет их на бой.

– Это значит, что будет война, которая прокатится по всем городам, всем семьям! – воскликнула Александра. – В каждом переулке протестанты и католики живут рядом. Все нут бросаться друг на друга.

– Это будет Армагеддон, – мрачно произнес Вацлав. – Конец известного нам света.

Александра была настолько шокирована, что могла только пристально смотреть на него. Его слова вызвали в ней панику. Она радовалась, что Вацлав держит ее в объятиях; она вообще радовалась его присутствию как никогда прежде. Должно быть это передалось и ему. Александра почувствовала охватившее его замешательство и вместе с тем – желание, которое и ей в этот момент вовсе не казалось абсурдным. Ничто в ней не пыталось предупредить: «Он – твой кузен!» Сознание юноши судя по всему, тоже не стало предостерегать его. Их лица приблизились друг к другу, кончики носов соприкоснулись, и Александра почувствовала его дыхание на своих губах. Затем они поцеловались.

Внезапно ей вспомнился Генрих фон Валленштейн-Добрович, и она невольно сравнила его и Вацлава. В поцелуе Вацлава было нечто такое, от чего она не могла оторваться. Она обманывала Генриха, она обманывала мужчину, которого любила, со своим собственным кузеном! И в то время как эта мысль овладевала ее сознанием, Александра отвечала на поцелуй Вацлава и чувствовала, как начинает учащенно биться сердце и как в ней поднимается тепло, которого она не ощущала вот уже несколько недель. Ей перестало хватать воздуха, и она отстранилась от него. Увидев смущение на его лице и догадавшись, что он собирается что-то сказать, Александра покачала головой. Вацлав, открывший было рот, промолчал. Когда она снова притянула его к себе, юноша с такой страстью ответил на ее объятие, что ей показалось: еще немного – и он раздавит ее. Его тяжелое дыхание гремело у нее в ушах, но едва ли перекрывало биение ее собственного сердца. Мысли Александры бежали по кругу.

Затем, Словно в кукольном театре, девушка увидела кусок переулка, обрамленный следующими друг за другом рядами обваливающейся каменной стены и опускающимися оконными рамами, и мужчину, который поворачивал к ее дому. Александра, узнав его, оцепенела в руках Вацлава. Ее мысли перестали путаться и сосредоточились на одном: Генрих никогда не должен узнать о том, что здесь произошло. Это не имело никакого значения, и все же он был бы задет. Она даже на смертном ложе отрицала бы, что это вообще когда-то произошло.

Вацлав посмотрел ей в глаза. Как и раньше, настроение Александры, казалось, снова передалось ему.

– Это была ошибка, – хрипло произнес он.

– Это я виновата, – поспешно заверила его Александра.

– Нет, я.

– Пусть это останется между нами, хорошо?

Он резко опустил руки. Она отступила на шаг, отчасти из-за того, что смертельное разочарование, написанное на его лице, было слишком болезненным, чтобы выдержать его, находясь в непосредственной близости от юноши. На какое-то мгновение она растерялась, не зная, что делать со своими руками, и, помедлив, скрестила их на груди, как если бы ей было холодно. На самом деле Александре было жарко.

– Иди ты первым, – попросила она. – На тот случай, если кому-то приспичит заглянуть сюда.

– Да. Ты права. – Он с таким трудом произнес эти слова, что Александра стиснула зубы. Вацлав откашлялся и напряженным от волнения голосом добавил: – Если я узнаю что-нибудь, сообщу тебе.

– Да, – согласилась она. – Да, сообщи мне.

Он попробовал улыбнуться. Улыбка получилась просто ужасной.

– Виргиния, – пробормотал он и беспомощно махнул рукой.

Неловко переступая с ноги на ногу, Александра смотрела, как он уходит.

– Виргиния, – еле слышно повторила она.

Затем она прислонилась к стене и судорожно вдохнула. На губах все еще ощущалось послевкусие поцелуя. Подняв руку она вытерла губы, но ничего не изменилось: вкус остался. Щеки ее горели. Что она сделала? Угрызения совести росли с каждым мгновением с той самой секунды, как она ответила на поцелуй Вацлава. Тепло в ее теле тоже заметно усилилось. Поцелуй был совершенно не похож на те нежности, которыми обменивались они с Генрихом. Поцелуи Генриха обдавали жаром ее лоно, заставляя чувствовать себя обнаженной и наполовину обезумевшей от желания, как будто она страстно извивалась в теплом масле. Поцелуй Вацлава, напротив, вызвал такое ощущение, как если бы после жаркого дня начался теплый летний дождь, за которым поспешила гроза и сердито ворчащий гром, а потом все залило золотым светом и стало ясно, что ты не одна под прохладным полотняным навесом и что вы оба в безопасности. Она стряхнула наваждение и осторожно выглянула, всматриваясь в ту часть переулка, где находился ее дом.

Мужчина по-прежнему стоял там.

Это был курьер, которого Генрих обычно посылал к ней, и если он до сих пор не ушел, значит, у него было сообщение от Генриха.

22

– Но это же дворец рейхсканцлера Лобковича, – обеспокоенно произнесла Александра и остановилась.

– Пожалуйста, следуйте за мной, – попросил ее посыльный.

Александре пришлось побороть себя, чтобы переступить порог особняка. Дом казался необитаемым, в его внутренней части было холодно, пахло почти неестественной чистотой. Каменный пол у входа на первый этаж лишь незначительно пострадал от конских копыт и колес экипажей. Ступени на лестницах только местами были потерты, а паркет на верхнем этаже, казалось, недавно положили – так сильно он блестел в лучах солнца. И вообще, этот особняк не шел ни в какое сравнение с домом ее семьи. Александра позволила посыльному вести себя вперед, но все ее мысли вертелись вокруг одного: вот-вот рейхсканцлер Лобкович или его овеянная тайной жена выйдут из какой-нибудь комнаты и спросят ее, что, черт возьми, она здесь потеряла. Как правило, Александра меньше смущалась, если речь шла о важных личностях. Кардинал Мельхиор, например, в том, что касалось его положения в империи и Церкви, был очень важной особой, а она еще ребенком взбиралась к нему на колени и слушала, как он отпускает шуточки за столом. Но слова Вацлава все же смутили ее. Внезапно, что было совсем не в характере Александры, она испугалась, что произведет плохое впечатление и тем самым снова обратит немилостивое внимание короля Фердинанда на свою семью.

– Должна ли я засвидетельствовать свое почтение его превосходительству рейхсканцлеру? Я одета не подобающим случаю образом…

Ее провожатый открыл дверь и остановился на пороге.

– Прошу, – сказал он, поклонился и жестом предложил девушке войти.

У Александры было такое ощущение, будто она вошла в клетку со львом. Комната была наполовину кабинетом, наполовину спальней, а в самом темном углу ее стояла большая кровать. Покрывала на ней зашевелились. Александра уже приготовилась присесть в глубоком реверансе, когда узнала показавшееся из-под одеяла лицо и забыла обо всем, что произошло за последний час. Она подбежала к кровати и кинулась обнимать лежащего на ней человека.

– Полегче, полегче, – охнул Генрих фон Валленштейн-Добрович. – Ой…

Александра покрывала поцелуями его щеки, лоб, кончик носа. Ее сердце трепетало от радости. Только несколько мгновений спустя ей удалось взять себя в руки. Она бросила обеспокоенный взгляд на дверь, но слуга давно закрыл ее и исчез. Ею снова овладело смущение, когда она вспомнила, где находится. Однако вид ее бледного и исхудалого возлюбленного лежащего в кровати, начисто стер все чувства, кроме счастья быть рядом с ним.

– Как у тебя дела? Что ты здесь делаешь? Где рейхсканцлер? Почему ты так долго не давал о себе знать?…

Генрих поднял руку и прикоснулся пальцем к ее губам. Она поцеловала кончик пальца и сжала его руку.

– Если ты дашь мне время ответить, то все узнаешь, – сказал он.

– Ты выглядишь таким усталым и худым. Не заболел ли ты? Я могу…

Он взял ее руки в свои и внимательно посмотрел на нее. Александра умолкла. Лицо его стало серьёзным.

– Я слышал, твой отец умер, – произнес он. – Мне так жаль.

Александра всхлипнула, но быстро заглушила в себе скорбь.

– Спасибо, – ответила она и шмыгнула носом.

– Знаешь ли ты, что Там произошло?

Как выяснилось, обсуждать это было скорее приятно, чем больно.

– По просьбе кардинала Хлесля они с дядей Андреем поехали верхом в Браунау. Мы только знаем, что они помогли монахам из монастыря Браунау защититься от грабителей. При этом мой отец… мой отец… – Голос отказал ей. Она закашлялась.

– Ш-ш, – успокаивающе произнес Генрих. Он улыбнулся, поднял руку и погладил девушку по голове. – Грабители.

– Никто ничего не знает точно. Нападавшие украли часть сокровищ монастыря. По словам дяди Андрея, все произошло слишком быстро. Он так же несчастен, как и все мы.

– А что говорит кардинал?

– Кардинала арестовали! – выпалила Александра.

– Арестовали?

– Во время отпевания моего отца. Дядя Андрей говорит, что еще немного – и в церкви началось бы восстание. Все так разозлились на короля.

– Там, наверху, считают, что они могут обходиться с чувствами нашего брата, как им взбредет в голову, – вздохнул Генрих. – Тебе было очень тяжело?

– Сначала я злилась, как и все остальные. Но когда стало ясно, что отпевание даже не будет закончено… – Александра покачала головой. – Позже мы закончили траурную мессу… Только мы, члены семьи, но это было не совсем то, – хрипло добавила она.

Он кивнул, продолжая гладить ее волосы. Где-то в глубине души Александры раздался голос, недоверчиво заметивший ей, что на какую-то долю секунды Генрих выглядел довольным, но голосу не удалось пробиться до ее сознания. Если Генрих был доволен, то потому, что они наконец-то снова вместе. Она провела пальцем по его лбу.

– Тебе удалось встретить моего отца в Браунау?

Генрих покачал головой.

– Меня встретил кто-то другой, – ответил он.

Генрих с трудом сел, расшнуровал рубашку и, пока она растерянно смотрела на него, стянул ее с левого плеча. Вдоль мышцы тянулся толстый свежий шрам, выглядевший просто ужасно. Александра попыталась напомнить себе о том, что на самом деле опасные ранения большей частью выглядят не такими серьезными, как поверхностные, но не подлежало сомнению, что это был не тот случай. Кончиками дрожащих пальцев она осторожно прикоснулась к ткани. Генрих снова откинулся на подушки. Больше всего ей хотелось лечь рядом с ним и держать его за руку, чтобы облегчить страдания.

– Александра, в Браунау был настоящий ад. Открытое восстание. В переулках бегали вооруженные люди, от нескольких домов остались лишь обгоревшие развалины, на виселице оказалась целая дюжина несчастных, а монастырь был разграблен. Когда меня задержали в воротах, я вынужден был позволить обыскать себя.

– Протестанты?

– Должно быть, они совершенно сошли с ума. – Генрих неожиданно сильно сжал ее руки, почти причиняя ей боль. – Это только начало, – выдавил он. – Никто больше не может сдерживать эту ненависть. Скоро вся округа будет выглядеть таким образом: в одном месте протестантские вооруженные отряды горожан, которые жестоко расправляются с католиками, в другом – народное ополчение католиков, которое убивает протестантов. Наш мир стоит на краю пропасти.

Ей было страшно, оттого что он говорил то же самое, что и Вацлав. Александра заметила, что. ей не хватает воздуха. Страх снова растекся по ее телу, как яд.

– Я спрашивал о твоем отце. Это было моей ошибкой. Когда они услышали имя Хлесля, то пришли в неистовство и стали поносить меня как слугу Папы и ругать последними словами. Я думаю, что они, собственно, имели в виду кардинала, но я не решился выяснять подробности. Один из них вскинул старый мушкет с фитильным замком. Я видел, как разгорается фитиль, и… – Генрих замолчал.

– Что? – прошептала Александра. – Что?…

– Я смотрел на мужчину с мушкетом… Александра, я не трус, но я смотрел в его глаза и знал, что умру.

Теперь уже она приложила палец к его губам.

– Тш-ш, – сказала она. – Ты не должен говорить об этом. Он окинул ее пристальным взглядом.

– Я успел развернуть свою лошадь, но, к сожалению, слишком медленно двигался. В следующее мгновение я почувствовал удар и упал. Помню, как я стоял на коленях, а мой левый бок горел, словно в огне. Моя лошадь дикими скачками унеслась прочь. Мужчина с мушкетом подошел ко мне, снова поднял его, прицелился в меня и сказал: «У тебя есть возлюбленная, католический ублюдок? Я заберу ее к себе, жаль только, что ты не встретишь ее в аду, так как она сразу попадет на небеса после всего того, что я с ней сделаю».

– О, мой Бог, – прошептала Александра. Страх затопил ее колотящееся сердце.

– Он это говорил, – прорычал Генрих, сверкая глазами, – а я стоял на коленях перед ним и мог только слушать. Затем он опустил фитиль на полку мушкета и…

Александра тяжело задышала. Внезапно Генрих ухмыльнулся.

– Он не перезарядил мушкет, идиот! Он не перезарядил его! Я вскочил на ноги, а товарищи этого ублюдка схватили его и отобрали у него оружие. Затем один из них привел мою лошадь и спросил меня, в состоянии ли я ехать верхом. Я кивнул, и они посадили меня в седло и хлестнули мою лошадь. Я убежал, Александра, но не ради себя, а ради тебя! Когда я слушал, что говорил этот тип, мне было так страшно… за тебя…

– Я все время была здесь, Геник. Я была в безопасности.

– Никто не может быть в безопасности в наше время, – заявил Генрих. Он снова с трудом выпрямился. Она притянула его голову к себе на грудь, и он, обняв девушку здоровой рукой, прижал ее к себе.

– Меня лихорадило, – продолжал Генрих. – Должно быть, я блуждал по той местности, находясь в полубессознательном состоянии. Я добрался до самого Штаркшадта. Там есть странноприимный дом, где обо мне заботились, пока я не выздоровел. Я уехал оттуда неделю назад, презрев советы врача. Я больше не мог быть без тебя. Но я не рассчитал своих сил. Я провалялся здесь, в Праге, еще несколько дней с температурой, а сегодня впервые почувствовал себя достаточно бодрым, чтобы послать за тобой.

– Но как ты очутился именно здесь? Во дворце рейхсканцлера?

– Это долгая история. Между нашими семьями старые связи, и я сделал дому Лобковичей пару одолжений. Именно это наводит меня на мысль, которую я хотел обсудить с тобой.

Он поднял голову и медленно сел в постели. Александра не могла не помочь ему. Рубашка снова соскользнула с плеча Генриха, и, когда девушка осторожно продела руку ему под локоть, чтобы поддержать, у нее мелькнула мысль, что она впервые касается его кожи. Кожа была горячей, и жар передался Александре, добравшись до ее лона и в одно мгновение спутав мысли, которые внезапно завертелись вокруг вопроса, что еще, помимо рубашки, было на нем надето. Она еще никогда не видела мужчину голым, и желание увидеть Геника без одежды и немедленно скользнуть к нему под одеяло было почти болезненным. Александра прикусила губу. По его взгляду она поняла, что он догадался о ее мыслях. Девушка покраснела. Генрих ласково улыбнулся, и эта улыбка прогнала ее стыд. Она наклонилась к нему и прижалась губами к его губам. В танце их языков погасли все воспоминания о поцелуе, которым она обменялась с Вацлавом.

– Что ты хочешь обсудить со мной? – спросила она, задыхаясь. «Пригласи меня к себе в кровать! – кричало ее сердце. – Спроси меня о том, хочу ли я исполнять твои желания! Спроси, хочу ли я быть твоей любовницей! И я соглашусь так быстро, как если бы ты спросил меня, хочу ли я быть твоей женой!»

– Знаешь ли ты маркграфство Моравия? Это на юге, в двух или трех днях пути отсюда. Там есть место, где должны жить ты и я. Не здесь, не в Праге, не в центре безумия, которое скоро начнется. Поедем со мной в Пернштейн. Жена рейхсканцлера, Поликсена фон Лобкович, родом оттуда, и она предложила мне пожить в ее замке.

– Но…

– Я спросил, могу ли я взять тебя с собой. – Он внезапно рассмеялся. – Да, я спросил. Ни у кого нет никаких возражений. Поедем со мной, Александра. Наша мечта должна осуществиться в Пернштейне, не здесь!

– Наша мечта?

– Наша судьба и совместная жизнь. Я думаю, что мы оба хотим жить вместе.

Ее сердце резко и неравномерно забилось. Неужели он сделал ей предложение? Но разве она может покинуть Прагу, причем именно сейчас, когда в ней так нуждается ее мать и братья?

Генрих кивнул.

– Я понимаю, – сказал он. – Мне жаль, что мой вопрос застал тебя врасплох.

– Нет, нет! Вовсе нет! Нет! Я только должна… Я только должна подумать. Я… Я хочу этого больше всего на свете, но…

– Твоя семья будет против, да?

– Моя мать хотела убежать, когда ей было столько же лет, сколько мне, вместе с моим отцом – в Новый Свет. Она должна отнестись ко мне с пониманием! Поэтому дело не в ней.

– Да и Моравия не так далека, как Новый Свет, – криво улыбнувшись, заметил Генрих.

– Я Должна… я… Могу ли я дать тебе ответ завтра? Пожалуйста, можем ли мы увидеться?

– Я буду ждать тебя здесь, – ответил он и медленно опустился на подушки. – Я буду ждать хоть до Страшного суда.

– Только до завтра. До завтра, возлюбленный мой!

Генрих на мгновение закрыл глаза. Она испугалась, сообразив, насколько их беседа вымотала ее любимого, и запечатлела легкий поцелуй на его губах.

– До завтра.

– До завтра, – повторил он и сжал руки девушки в своих.

Когда она обернулась в дверях и еще раз посмотрела на него, в ее душе вновь прорезался недоверчивый голос. Голос этот говорил, что блеск, подобный тому, что появился в глазах Генриха, она уже однажды видела. Точно так блестели глаза одного комедианта на площади, который рассказывал захватывающую историю, а люди возле подмостков какое-то время стояли неподвижно и только смотрели на него, не в силах вернуться к действительности. Затем они стали аплодировать и бросать ему монеты, как ненормальные. Комедиант долго раскланивался и улыбался, а в его глазах читался триумф, потому что ему удалось захватить их всех своим рассказом.

Генрих помахал ей рукой и вздрогнул, а затем потер плечо с извиняющимся выражением на лице. Александра забыла о недоверчивом голосе и закрыла за собой дверь.

23

Первое время Андрей всегда смущался в присутствии своей сестры, хотя ему было приятно находиться рядом с ней. Он даже бывал счастлив в такие минуты, и близость к нему Агнесс, которую он ощущал в ее присутствии, еще до того как выяснилось ее происхождение, осталась и даже усилилась. Однако поначалу он не чувствовал себя свободно в общении с ней. Это чувство снова овладело им, и Андрей поймал себя на том, что смахивает ладонью невидимые пылинки со стола, и поправляет стулья, и бросает торопливый взгляд в углы, пока она стояла в дверях и снимала плащ. Он робко покосился на нее и увидел слабую улыбку, осветившую ее бледное лицо.

Она протерла притолоку затянутым в перчатку пальцем и демонстративно подула на него.

– Все чисто, – заявила она.

Андрей застенчиво замер.

– Что ты хочешь обсудить со мной? Или это было только предлогом, чтобы вытащить меня из дому?

– А тебе нужен предлог?

Агнесс не ответила. Взгляд ее был отсутствующим. Хотя эти двое познакомились уже взрослыми, они были настолько близки, что могли читать мысли друг друга. За недели, прошедшие после смерти Киприана, ее боль передалась Андрею, и он вновь пережил свою собственную скорбь в связи с потерей его единственной большой любви, Иоланты. Эта скорбь еще больше усилила боль утраты, ибо Андрей понял, что со смертью Киприана он потерял своего лучшего друга.

– Вышвырни из дома этого толстяка, – посоветовал он через некоторое время.

– Знаешь, что я получила сегодня? Сообщение от Никласа и Терезии из Вены. Они пишут, что испытали облегчение, узнав, что между мной и Себастьяном возникло взаимопонимание, и что мне следует видеть положительные стороны ситуации, поскольку судьба в самый трагический час послала в Прагу спасителя, а именно господина Вилфинга, который успел замечательно позаботиться о делах, не нашедших применения в фирме…

Андрей воздел очи горе.

– Я надеюсь, он пока не нашел конторские книги.

– Я приказала Адаму Августину забрать их домой.

– Нашему главному бухгалтеру?

– Насколько мне известно, он хранит их в самом низу колыбели своей новорожденной дочери.

– Они будут пахнуть, когда он их вернет.

– Пусть лучше они пахнут детской мочой, чем надушенными лапами Себастьяна. Письмо из Вены – это, естественно, реакция на письмо Себастьяна, которое он отправил без моего ведома. Почта сейчас идет быстро. Благодаря всей этой суете между Веной и Прагой, вызванной напряженной политической ситуацией, сообщение между обоими городами лучше, чем когда-либо раньше. Себастьян не показал мне свое письмо, так как знал, что я разорву его.

– Вышвырни из дома этого толстяка, – повторил Андрей.

– Это не так-то просто. Он может мгновенно разорить нас, а с тех пор как Мельхиор Хлесль впал в немилость, я не решаюсь упоминать наше имя чаще, чем это необходимо. Можешь быть уверен: Себастьян использует любую возможность чтобы очернить нас, если я выставлю его за дверь.

– Давай поговорим об этом, – предложил Андрей.

– Я больше не хочу говорить на эту тему. Я только желаю чтобы этот кошмарный сон закончился.

– Ты мне доверяешь?

– Естественно.

Андрей обстоятельно устроился за столом. Его длинные ноги всегда мешали ему, и чем сильнее он был взволнован, тем заметнее это было.

– Обещай, что дашь мне договорить до конца.

Агнесс улыбнулась.

– Неужели все считают, что я не способна слушать собеседника и вечно перебиваю других?

– Мой рассказ будет иметь смысл, только если ты выслушаешь его до конца.

– Батюшки мои! Думаю, мне пора домой. У меня же еда на огне стоит.

Андрей схватил ее за руку, но Агнесс, похоже, вовсе не собиралась покидать его. Он поразился, поняв, что она пошутила. В первый раз за несколько недель. Должно быть, Агнесс прочитала его мысли, так как ее глаза наполнились слезами. – Болит ничуть не меньше, чем вначале, – прошептала она. – Но к боли постепенно привыкают.

Он промолчал, так как знал это лучше кого бы то ни было. К тому, что боль никогда не проходит, тоже привыкают. Он держал ее за руку, пока к ней не вернулось самообладание.

– Если говорить вкратце, – начал он, – то мне стало известно от Вацлава, что кардинала уже успели лишить имущества. Кажется, речь шла об эрцгерцоге Максимилиане и о деньгах, которые теперь у него есть. Но слухи о скором начале войны становятся все настойчивее, и в протестантских землях собрали такую мощную армию, что даже имущества кардинала Мельхиора Хлесля не хватает на то, чтобы нанять такое же сильное войско для католиков. Поэтому король Фердинанд и его дядя Максимилиан намерены и дальше искать деньги, считая каждый грош. Рано или поздно они обратят внимание на то, что в Праге есть фирма, на документах которой стоит имя Хлесль. И это будет означать, что мы, конечно же, охотно сделаем вклад, дабы покрыть долг кардинала и тем самым дистанцироваться от его делишек.

– Все, в чем упрекают кардинала Мельхиора, ложь.

Андрей махнул рукой.

– Себастьян боится, что именно до этого и дойдет. Вот почему он пытается давить на тебя. Как только имени Хлесль не будет в документах предприятия, король уже не сможет с такой легкостью подобраться к деньгам. Без твоего и Киприана участия фирма – всего лишь птица с подбитым крылом, которая ни плавать, ни ходить не может.

– Все это я и так знаю.

– Значит, мы должны опередить их. Мы дадим королю деньги как пожертвование, чтобы доказать, что мы настоящие патриоты.

Агнесс затаила дыхание. Андрей прижал палец к губам.

– Ты мне обещала, – напомнил он.

– Ну ладно, – согласилась она.

– Тем самым мы вынем капитал из фирмы, на которой так помешан Себастьян. Ты увидишь, что его интерес после этого просто испарится.

– А что же останется нам? На что мы будем жить?

– Об этом я расскажу тебе чуть позже. Давай только вместе прикинем, как нам это осуществить.

– Все равно ничего не получится. До тех пор пока гильдия и король не согласятся, чтобы я унаследовала долю Киприана, я не смогу распоряжаться его долей в фирме. Я не вправе дарить деньги кому-либо.

– О каком наследстве ты говоришь? Имеется завещание Киприана, которое лишает тебя наследства, если с ним что-нибудь случится до совершеннолетия его младшего ребенка то есть маленького Мельхиора.

На ее лицо было страшно смотреть. На нем все время чередовались ужас и неверие. И что хуже всего, неверие это относилось к ее брату.

– О таком завещаний мне ничего не известно, – бесстрастно заметила Агнесс.

– Оно у меня с собой. Подписано, засвидетельствовано, нотариально заверено, запечатано. Запечатано в водонепроницаемый пакет.

– Я даю тебе десять секунд на то, чтобы ты объяснил, что у тебя на уме, Андрей. Затем я покину этот дом.

– Нет, Агнесс, выслушай меня до конца. Ты обещала.

– Ты что, играешь со мной? С собственной сестрой?

Он промолчал. Агнесс пристально смотрела на него. Через некоторое время она опустила взгляд. Тем не менее она не собиралась просить прощения.

– Твой следующий вопрос должен был бы звучать так: когда Киприан подписал это завещание?

Она смотрела на столешницу и молчала. Андрей вздохнул.

– Это прошлогоднее завещание. Он написал его, когда кардинал Мельхиор посетил нас и сообщил, что нужно опасаться. нового пробуждения библии дьявола.

– И как это следует понимать?

– Мы вместе все спланировали: Киприан, кардинал и я. Таким образом мы хотели защитить ваше имущество – твое имущество, Агнесс! – если Киприан погибнет.

– Защитить от Терезии и Никласа. От родителей его собственной супруги. И от Себастьяна. – Голос ее звучал хрипло.

Андрей кивнул.

– У Киприана не было никаких иллюзий в отношении любви к нему Терезии – или в отношении способности Никласа всерьез противостоять жене. Киприан понимал: они всегда считали, что твое бракосочетание с Себастьяном просто отодвинулось во времени.

– Кто назначается наследником?

– Вацлав. Кардинал считал, что, если бы назначили меня, это было бы слишком очевидно. Назначать наследницей Александру имело бы такой же смысл, как и тебя, а мальчики еще несовершеннолетние.

– Так, значит, нам придется зависеть от милости Вацлава?

Андрей попытался не искать в ее словах скрытого подтекста. Вацлав, в жилах которого не течет кровь никого из них, Вацлав, по сути абсолютный чужак, хитростью спасенный из сиротского приюта. Вацлав, настоящий бастард. Андрей был уверен, что ничего из этого он не услышит от нее. Тем не менее ему показалось, что в короткой фразе сестры все это прозвучало.

– Внимание, Агнесс, все гораздо сложнее. Одним из двух свидетелей, которые подписали это завещание, является кардинал Хлесль. Однако теперь, когда его обвинили в государственной измене, король может обжаловать все засвидетельствованные кардиналом документы, поскольку они могли быть составлены с намерением совершить измену. Если он обжалует завещание Киприана, то все, что мы выдумали, потеряет смысл. Но ведь тогда никто и предвидеть не мог, как плохи будут дела у Мельхиора. Для нас он всегда был скалой, стоящей наперекор волнам.

Агнесс подняла глаза.

– И поэтому Вацлав, как только он объявит себя наследником доли в фирме, принадлежащей семье Хлесль, должен сразу же передать часть имущества короне Богемии? Это не даст королю обжаловать завещание, так как иначе он сам себя лишит возможности получить пожертвование?

– Трех четвертей от всей суммы.

– Хорошо, – сказала Агнесс и повторила: – Хорошо. – Однако по ее голосу нельзя было сказать, что она действительно считает этот ход удачным. – Итак, мы избавляемся от Себастьяна, возвращаем доброе имя Хлеслям в том, что касается семейства кардинала Мельхиора, и дарим королю несколько отрядов ландскнехтов, которые затем ворвутся в страну и будут насиловать крестьянских дочерей. Ах да, и обрекаем себя на нищету. Великолепно.

– Я еще не закончил, – терпеливо возразил Андрей.

– Ты стал таким изворотливым, когда еще жил на улице?

Андрей закрыл глаза.

– Я тебе не враг, – тихо произнес он.

Агнесс нервно потерла щеку тыльной стороной ладони. Затем она встала.

– Так не пойдет, – решительно заявила она. – Я совершенно ничего не понимаю. Я знаю, что ты мне не враг. Но когда мне приходится слышать подобные речи, я просто теряюсь и не знаю, что должна чувствовать.

Андрей подождал, пока она подойдет к двери.

– Виргиния, – неожиданно сказал он.

Агнесс остановилась. Он слышал, как она всхлипнула, и видел, как вздрогнули ее плечи.

– Я не для того затеял этот разговор, чтобы помучить тебя. Я говорю об этом как о единственном выходе.

Андрей старался сохранять спокойствие. Страдания сестры мучили его почти так же сильно, как и ее саму. Но он знал, что должен спасти будущее этой семьи, как бы больно ему ни было. И прежде всего он был обязан Киприану, своему самому лучшему другу.

– «Виргиния Компани» увеличила свою колонию в Новом Свете с тех пор, как человек по имени Джон Ролф стал выращивать сорт табака, пользующийся высоким спросом. Теперь там есть маленькое укрепленное поселение под названием Джеймстаун, где живут почти исключительно мужчины. Однако ситуация в Джеймстауне считается достаточно стабильной, и вскоре там поселятся женщины и дети.

– Мы с Киприаном собирались разделить судьбу поселенцев в Виргинии, но не получилось. Потом мы часто радовались, что не убежали туда.

– Агнесс, самые плохие времена теперь позади. Хозяин табачной плантации, Джон Ролф, даже сочетался браком с принцессой аборигенов, Покахонтас. Ее приняли при английском дворе и крестили. С тех пор между поселенцами и аборигенами больше нет вражды. Я думаю, что там можно выращивать не только табак, но и что-нибудь другое. Возможно, нам удастся убедить деловых партнеров поехать с нами или использовать уже налаженные связи. При жизни последних нескольких поколений Англия была в состоянии войны с половиной мира. Они, вероятно, обрадуются, если торговые связи проникнут глубоко в сердце империи и, прежде всего принесут пользу колонии. С теми деньгами, которые у нас останутся после пожертвования, а также с тем, что принадлежит мне, мы, возможно, и не сумеем начать здесь новую жизнь, но в Новом Свете – запросто!

– Андрей, Богемия стала нашей родиной. Здесь родились наши дети. Именно здесь мы обеспечили себе жизнь. Именно здесь мы с Киприаном были счастливы более двадцати лет. И именно здесь Киприан умер. Я не могу вот так все бросить.

– Но, Агнесс, подумай о детях! Ты превращаешь их родину в тюрьму. Ты ведь тоже однажды ушла из дому, покинула Вену и нашла новую жизнь здесь. Возможно, ты считаешь, что мне легко говорить, так как у меня никогда не было настоящей родины. Но все здесь: и Прага, и этот дом, и фирма, и ваш дом – стало для меня такой же родиной, как и для тебя. И, тем не менее, я убежден, что теперь пришло время начинать новую жизнь.

– Ты бы говорил то же самое, если бы Киприан был жив?

Андрей опустил голову.

– Мы оба знаем, что задавать этот вопрос бессмысленно.

– Ты думаешь, что боль и скорбь не будут преследовать нас? Ты действительно считаешь, что мы можем убежать от этого?

– Пойми, новый мир – это наш шанс! Старый мир погиба нет! Если начнется война, война, которой все хотят, то она не ограничится несколькими столкновениями между солдатами. Она распространится на всю империю, она затянет нашу страну и все соседние страны в пропасть. Она будет подобна гигантскому огненному валу, который прокатится повсеместно и поглотит все, что нам дорого. После этой войны мир больше не будет таким, каким он был, и даже если мы не погибнем – ты, я, наши семьи, – то больше не будет мира, в котором нам захочется жить.

– Но ты ведь не знаешь, начнется ли эта война!

– Она начнется.

Агнесс по-прежнему стояла у двери, явно разрываясь между двумя решениями. Андрей проклинал себя за то, что обрек ее на это мучение. Он встал и сделал несколько шагов к ней. Он ожидал, что она отвернется и выбежит прочь из дома, но вместо этого Агнесс обняла его и прижалась к нему.

– Я так боюсь, Андрей. Не за себя. За детей. За тебя. Я боюсь… всего…

– Я с тобой, Агнесс. Неужели ты думаешь, что я бросил бы тебя одну? Снова бросил бы свою сестренку, оставив ее без поддержки? Агнесс, потеря, которую мы пережили, настолько велика, что мы оба не можем облечь ее в слова. Но мы должны жить дальше. Давай, по крайней мере, попробуем. Если мы все сделаем по плану и ты передашь Вацлаву долю Киприана в предприятии, тогда у нас появится шанс. Тогда мы можем освободиться от всего и…

– Если я должна сделать это, – перебила его Агнесс, – то лишь при одном условии: Вацлав должен знать, кто он.

– Сейчас самое неподходящее время для подобных признаний.

– Нет, Андрей! Если Вацлаву предстоит принять решение, то я хотела бы, чтобы он сделал это по доброй воле, а не потому, что мальчик будет чувствовать себя обязанным семье. Его жизнь только начинается. Он должен жить настолько свободно, насколько это возможно в наше время.

– Но у него есть обязательства по отношению к семье!

– Они будут у него только в том случае, если он добровольно возьмет их на себя.

– Придумывала бы ты такие отговорки, если бы речь шла об Александре?

– Это не отговорка, Андрей! Неужели ты не понимаешь? Вацлав – единственный человек среди нас, у кого есть выбор. К нам его привязывает не кровь, а только обещание, которое ты сам дал себе, когда выкрал его из сиротского приюта. Александра не может идти против семьи. Даже если бы она отреклась от нас, она все равно навсегда осталась бы ее частью. Ты все время убеждал Вацлава, что в его случае все было бы так же. Дай ему наконец свободу. Дай ему уверенность в том, что он не должен принадлежать этой семье, потому что родился в ней, а может принадлежать ей, если хочет этого. Вацлаву нужно осознать, что его существование – это его подарок нам, а чувство защищенности, которое мы можем дать ему как семья, – наш подарок ему. Если он узнает это и примет решение в нашу пользу, только тогда он станет тем человеком, которому я доверила бы свое будущее и будущее своих детей.

– Агнесс, но я не могу открыть ему правду… ведь столько времени прошло!

– Я знаю. И помню, как я чувствовала себя, когда узнала, что оба человека, которые меня вырастили, вовсе не мои родные папа и мама. Возможно, знай я правду, мне было бы легче переносить холодность Терезии. Возможно, ее сердце не очерствело бы так сильно, если бы с самого начала было ясно, что меня выносила другая женщина, но что судьба сделала моей матерью ее. То, что ты ждал так долго, – это твоя ошибка, но то, что мы не сумели убедить тебя в том, насколько важно было открыть правду с самого начала, – наша. Я никогда не понимала, чего ты боишься. Того, что ты мог бы потерять Вацлава? Терезия Вигант никогда не проявляла заботу по отношению ко мне, и, тем не менее, даже сегодня у меня в голове прежде всего всплывает слово «мать», когда речь заходит о ней.

– Но я так поступаю не ради своего блага или блага Вацлава! Я делаю это для нас всех, чтобы мы смогли оставаться семьей. Для тебя, чтобы Себастьян Вилфинг не получил власть над тобой! Для твоих детей. Как я могу все это рассказать ему, Агнесс? Как я могу рассказать все Вацлаву?!

– Что ты должен мне рассказать, отец?

Андрей поднял глаза. В дверях стоял Вацлав.

Андрей пристально посмотрел на него и в сердцах воскликнул:

– Боже мой!

24

Ничего не получалось. Она бы не смогла так поступить.

Она не могла так поступить.

Она хотела так поступить больше всего на свете, но.

Она не сделает этого.

Она не последует за Генрихом в Пернштейн. Она останется в Праге, ибо здесь ее место, рядом с матерью, рядом с обоими братьями – со своей семьей.

Это разобьет ей сердце, и у нее никогда больше не будет мужчины, которого она полюбит так же сильно, как Генриха. Но она не последует за ним.

Боль, которую чувствовала Александра после того, как позволила этой мысли появиться в своей голове, была чудовищна. Она пыталась утешиться мыслью, что все еще, возможно, получится, только позже, но на самом деле не верила в это. Если она отвергнет Генриха сейчас, то разрушит любовь, которая зародилась между ними. Обратный путь из дворца Лобковичей через Малу Страну к старой части города был для нее настоящей мукой: ее будто хлестали шокированные, любопытные или смущенные взгляды людей, которые либо отворачивались от ее заплаканного лица, либо пристально всматривались в него.

Когда Александра уже почти добралась домой, у нее перехватило дыхание, потому что на одну долгую секунду ей показалось, что она видит посыльных Генриха среди людей, которые ходят по площади. Неужели он потерял терпение? Неужели он хочет услышать ее решение сегодня, сейчас, а не завтра? Она не знала, что ответила бы Генриху, если бы он потребовал от нее немедленного решения. План – если только можно было назвать планом то, что в отчаянии крутилось у нее в мозгу, – состоял в том, чтобы довериться матери и получить от нее необходимую силу, дабы отклонить предложение Генриха. Она только наполовину признавалась самой себе в том, что надеялась на понимание матери, которая сама попросит ее принять решение против семьи, но за возлюбленного. Разумеется, Александра не уступила бы просьбе, но ей было бы приятно думать, что у нее действительно был свободный выбор, когда она решила отказаться от Генриха. Девушка смутно подозревала, что, если бы она взвалила на себя бремя такого решения из-за семейных обязательств, это отравило бы ее жизнь и она никогда больше не смогла бы думать о своей матери и братьях, не упрекая их в том, что они разрушили ее любовь. Вероятно, посыльный ей просто привиделся, он был лишь порождением борющихся друг с другом чувств тоски и страха.

А вот круглое лицо Себастьяна в одном из окон верхнего этажа ей не привиделось, хоть он и отшатнулся, когда она посмотрела наверх. Испытывая непреодолимое отвращение, она поспешила подняться по лестнице, чтобы избежать встречи с ним. Однако Себастьян уже стоял на верхней площадке, уперев руки в бока и скривившись в гримасе, которая должна была выражать отчасти строгость, отчасти полное понимание. На самом деле все это выглядело как смехотворная пародия на отца, который хочет узнать от своей почти взрослой дочери, где она шаталась.

– Ну, юная дама, – произнес Себастьян своим срывающимся голосом, – и где мы были все это время?

– Я не знаю, где были вы, – дерзко ответила Александра, – а где была я, вас совершенно не касается.

– Не думаю, что вы выбрали правильный тон.

– Пропустите меня. Я хочу пройти к себе в комнату. Я устала.

– Ты, наверное, думаешь, что должна давать отчет только своей матери. Но это скоро изменится, юная дама!

– И насколько это должно измениться?

– Рано или поздно здесь появится новый хозяин.

– И этим хозяином хотите быть вы?

– Я им буду.

Александра язвительно рассмеялась. Она поразилась тому, что оказалась в состоянии смеяться.

– И через чью голову вы собираетесь решить это?

– Мне не нужно принимать решение через чью-либо голову! Это совместное решение!

– Если под «совместным» вы имеете в виду себя самого и моих бабушку и дедушку в Вене, то подобные решения не имеют никакого значения.

– Естественно, твои бабушка и дедушка желают, чтобы я взял на себя фирму.

– Но вы не можете принимать каких-либо решений без согласия моей матери. И если мои бабушка и дедушка захотят извлечь свою долю из фирмы, то «Хлесль и Лангенфеяь» прекрасно справится и без «Виганта».

Себастьян улыбался с сознанием собственного превосходства.

– Я, конечно, не должен объяснять тебе, юная дама; каков законный статус твоей матери после смерти твоего отца; Особенно теперь, когда выяснилось, что старый кардинал Хлесль не только ростовщик, который обманывал честных торговцев при внутренних закупках, но еще и государственный изменник.

– Пропустите же меня, наконец!

Александра обошла Себастьяна. Она совершенно растерялась, когда он схватил ее за руку повыше локтя. Девушка выразительно посмотрела на его толстые пальцы, впившиеся в нее, а потом на него самого, но это не подействовало: он не собирался отпускать ее.

– Александра, – успокаивающе произнес Себастьян, – я вовсе не хотел, чтобы наша беседа развивалась в этом направлении. Речь ведь не идет о юридических интересах. Речь идет о… делах сердечных. – На последнем слове он пустил петуха. – Естественно, решение о том, что я буду новым господином дома, принималось совместно – твоей матерью и мной.

– Моей… матерью?!

– Да, конечно.

– Моя мать выбрала вас в качестве своего нового-мужа?!

– Твоя мать и я должны были сочетаться браком еще двадцать пять лет назад, но твой отец вмешался в наши отношения. Теперь этой преграды больше нет и любовь, которую твоя мать изначально носила в своем сердце…

– Любовь моей матери всегда принадлежала только моему отцу!

– Но ведь тебя тогда еще не было на свете, не так ли?

– У меня здесь тоже есть право голоса, – прошипела Александра. – Я не допущу, чтобы вы сменили моего отца…

– Ты хочешь лишить свою семью будущего?

– Да отпустите же наконец мою руку! Вы не имеете права хватать меня!

Себастьян с нарочитой медлительностью убрал pyку. Но улыбка, которую он нацепил на свое лицо, вызывала у нее ощущение, что липкое соприкосновение продолжалось.

– Мы должны привыкнуть друг к другу, девочка! Я пони маю, что для тебя это непросто. Но у фирмы есть будущее только в том случае, если я возьму руководство на себя__так же как и для семьи: меня, твоей матери, твоих братьев и тебя.

– И моего дяди, и…

– Ну, будут и исключения, – перебил ее Себастьян.

– Я не думаю, что моя мать со всем согласилась!

– Это только формальность. Доверься мне, дорогая, твоя мать умна, и она точно знает, что для вас лучше всего. Мы давным-давно знакомы, и ее расположение ко мне никогда не теряло силы.

– Она называет вас «Уи!», – с ненавистью прошептала Александра.

Себастьян мигнул, и выражение его лица изменилось. Александра поняла, что задела его. Отвращение к этому человеку придало ей силы, чтобы продолжить.

– Дело в том, – заявила она, – что ваш голос напоминает свинячий визг. И знаете, это подходит и к тому, о чем вы говорите.

Себастьяну понадобилось несколько секунд, чтобы снова выдавить улыбку. Она вышла еще менее естественной, чем раньше.

– Проявляй фамильную надменность Хлеслей, пока еще можешь, юная дама! Когда я стану здесь хозяином, у тебя больше не будет возможности вести себя подобным образом – как и у любого, чье поведение отличается таким же нахальством…

Он отошел в сторону, и Александра пронеслась мимо него в свою комнату. Она с грохотом захлопнула дверь и чуть не задохнулась при мысли о том, что последнее слово осталось ним. А еще она боялась, что расцарапает ему лицо, если задержится еще хоть на одно мгновение около него. Служанка, которая ждала ее, вздрогнула от ужаса.

– Оставь меня одну.

– Может, принести вам что-нибудь?

– Нет, – отказалась Александра. – Просто оставь меня одну.

Так вот, значит, как, подумала она, когда сошел на нет припадок бешенства, во время которого она сорвала покрывало с кровати, расшвыряла подушки по комнате, набросилась с кулаками на матрас и хорошенько попинала ногами сундуки. Так вот, значит, какая жизнь ее ждет! А ведь еще несколько минут назад она была готова оберегать эту жизнь ценой любви Генриха. Внезапно ей остро захотелось увидеть на улице посыльного от Генриха. Она тотчас передала бы ему послание, которое состояло бы из одного-единственного слова: «Да!»

25

Какая-то фигура покинула дом через боковой выход и торопливо побежала по переулку. Закутавшись в плащ, сидевший бы впритык и на менее полном человеке, и низко надвинув на голову капюшон, который приходилось держать обеими руками, чтобы он не сползал с толстого затылка, Себастьян Вилфинг жался к стенам и все время оглядывался. Маскировка делала его приблизительно таким же незаметным, как кучу конского навоза на камчатной скатерти.

Он поспешно завернул за угол и запищал в ужасе, неожиданно налетев на прохожего, свернувшего с другой стороны угла и шагавшего по той же самой кривой. Последовал обычный танец: оба одновременно делали шаг в одном направлении, смотрели друг на друга, пытались уйти от столкновения и снова оказывались лицом к лицу. Мужчина начал улыбаться. Себастьян вытянул свои толстые руки и оттолкнул его.

– Эй, чтоб тебя!

Внезапно испугавшись собственной грубости, Себастьян поспешил дальше, втянув голову в плечи. Грубить более сильному было не в его привычках. Он осторожно бросил взгляд через плечо, но неизвестный, слава богу, пошел своей дорогой.

– Я здесь, – внезапно донесся чей-то голос из входа в здание.

Себастьян развернулся. Мужчина в подъезде схватил его и подтащил к себе. На нем были туфли на низком каблуке; широкие штаны и выдержанная в цветах дома Лобковичей куртка слуги, которого Генрих обычно использовал в качестве посыльного. Только это был не посыльный.

– Кто вы такой? – пропищал Себастьян. – На вас одежда моего… э… моего… э… но вы не он.

– Я посчитал, что это поручение для господина, а не для слуги, – ухмыляясь, заявил Генрих.

– Я все ей сказал, – забормотал Себастьян. – В точности, как вы хотели.

– Я знал, что могу положиться на вас.

– А как насчет указа?

– Само собой разумеется. – Генрих протянул ему документ, на котором висела печать.

Себастьян развернул его и быстро пробежал глазами.

– Здесь написано, что налог составит сорок процентов.

– Действительно, – согласился Генрих, не особо заботясь о том, чтобы скрыть свежие чернильные пятна на пальцах. Он написал документ второпях, сразу после того как Александра покинула дворец Лобковича. У рейхсканцлера была удивительно легко подделываемая подпись.

– Но мы договаривались на двадцать пять процентов. Я надеялся, что за двадцать пять процентов рейхсканцлер поспособствует тому, что доля Киприана Хлесля в его фирме достанется мне. И что только я буду решать, как распорядиться его долей.

– Война стоит на пороге. Потому и цены растут. – Генрих знал, что с самого начала мог ввести в игру сорок процентов и этот торгаш все равно клюнул бы. Но как же забавно было наблюдать за тем, как он теперь извивался. Генрих много бы дал, чтобы увидеть глупое лицо этого комка сала, когда он попытается узаконить требование переуступки наследства с помощью ничего не стоящего указа. Почему это Генрих должен предоставлять придурковатому жителю Вены имущество, которое он сам мог прибрать к рукам через дочь Киприана? Он подумал об Александре, а затем о том, как вручит деньги Лиане над истерзанным телом девушки. Картина получилась менее возбуждающей, чем он ожидал.

– Для меня остается загадкой, почему рейхсканцлер интересуется данным делом.

– Радуйтесь, что такому иностранцу, как вы, уделяется высочайшее внимание.

– Я хороший торговец. Я привожу в Прагу товары и обеспечиваю товарооборот.

– Достаточно, если вы позаботитесь о том, чтобы кое-кто покинул определенную часть Праги.

– Эта девчонка! – воскликнул Себастьян. – Нужно было уже давно выдать ее замуж. За кого-то, кто бы ответил на ее дерзости прутом, пока она не стала бы на коленях молить о пощаде.

– Хорошо, – ответил Генрих, – я приму во внимание ваше пожелание.

26

– Это кое-что объясняет, – заметил Вацлав.

– У меня просто гора с плеч, что ты так спокойно воспринял эту новость, – сказал Андрей. – Я очень боялся этого разговора.

– Да. Так боялся, что ждал больше двадцати лет, пока не стало слишком поздно.

– Слишком поздно? Но это правда.

– Если бы это не было правдой, как бы я мог доверять тебе после этой лживой истории? А если это правда, то как я могу верить во что-то из того, что ты рассказал мне за последние двадцать пять лет?

– Я была однажды в такой же ситуации, как и ты, – вмешалась Агнесс. – Я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь.

– Если это правда, госпожа Хлесль, то почему вы позволили ему так долго умалчивать о ней?

– Вацлав, это не дает тебе повода ни с того ни с сего обращаться ко мне как к чужой.

– Естественно. Очевидно, все ожидают, что я и дальше стану называть господина фон Лангенфеля своим отцом.

Андрей закрыл глаза. Судя по всему, ему стало дурно. Вацлав, в свою очередь, так побледнел, что ресницы и брови казались нарисованными на его лице.

– Я хотел, чтобы ты ни секунды не сомневался в том, что принадлежишь этой семье, – пояснил Андрей.

– Мы никогда не относились к тебе как-то иначе, – добавила Агнесс.

Внезапно черты лица Вацлава задрожали, как дрожит пламя свечи на сквозняке.

– Имелась и другая возможность принадлежать к этой семье, но вы забрали ее у меня.

Андрей пытался понять, что имел в виду Вацлав. Желудок его все еще бунтовал. Он снова увидел себя в приемной сиротского приюта, увидел, как настоятельница закрывает окошко в двери, а он пристально смотрит на документ, который держит в онемевших руках. Внезапно в его мозгу молнией мелькнула отчаянная мысль: все, что он сделал тогда, было сделано им из любви к Иоланте. И только сейчас Андрей понял, имел в виду Вацлав. Ему, как отцу, следовало более серьезно отнестись к чувствам своего сына – так же серьезно, как он всегда относился к собственным переживаниям. Возможно, ему нужно было найти в себе силы и рассказать правду, не затягивая до того момента, когда станет слишком поздно.

– Александра, – произнес Андрей и увидел, как у Вацлава заходили желваки на скулах. Он бросил на Агнесс взгляд, полный мольбы о помощи. В ее глазах он смог прочитать, что она всегда знала, какие чувства Вацлав питает к ее дочери. – Почему же ты не попыталась… – начал он и замолчал. Правда состояла в том, что она пыталась. Они с Киприаном постоянно мягко напоминали ему, что он виноват перед Вацлавом. Они не сказали ему только о том, о чем узнали намного раньше, – что Вацлав влюблен в Александру. Андрею стало ясно, что они не сделали этого по той причине, что решение открыть Вацлаву правду о его происхождении должно было идти из его сердца, а не под давлением обстоятельств. Ему казалось, что он уже никогда не сможет испытать такую боль, как в тот момент, когда увидел свою возлюбленную мертвой. Даже боль, вызванная зрелищем умирающего Киприана, не могла с ней сравниться. Теперь он понял, что ошибался: настал день, когда все повторилось, – и боль тоже. Андрей попытался вдохнуть и почувствовал, как сжалось сердце. Когда-то он потерял Иоланту, а сейчас может потерять и Вацлава.

«Ты уже потерял его», – произнес внутренний голос.

Все поплыло у него перед глазами.

– Я ведь не мог сказать ей… – услышал он шепот Вацлава.

– Она знает, – возразила Агнесс. – Глубоко в душе знает. Но она тоже всегда думала, что ваша любовь невозможна.

– В конце концов ее душа выбрала кого-то другого.

– Я знаю. – По голосу Агнесс было слышно, что она плачет.

– Почему именно сейчас? – спросил Вацлав. – Какая польза мне сейчас от этой правды?

Ответ на его вопрос нанес бы всему, что было когда-то в любви между Андреем и Вацлавом, смертельный удар. «Ты – часть плана, – прозвучал бы ответ. – Плана, который я выдумал. Я бы предпочел обманывать тебя всю твою жизнь, сынок, но сейчас ты нам очень нужен». Андрею пришлось приложить определенные усилия, чтобы проглотить желчь, поднявшуюся к горлу.

– Я… – начала Агнесс.

Он накрыл своей ладонью ее руку. Она умолкла. Их взгляды встретились.

– Это ведь была моя идея, – сказал Андрей.

– Но это я тебя… – Когда сестра замолчала, Андрей понял, о чем она подумала в последнюю секунду. О том, как воспринял бы Вацлав, если бы она закончила предложение: «Но это ведь я заставила тебя рассказать правду твоему сыну». Он спросил себя, могло ли признание ухудшить ситуацию.

– Я вам нужен, – сказал Вацлав. – Речь идет о фирме.

– В какой-то степени… в определенном смысле, да, – подтвердил Андрей. – Но…

Вацлав повернулся и вышел, не сказав больше ни слова.

1618: Часть II

Глубокое падение

Только мертвецы видели конец войны.

Платон

1

Филиппо двигался в согласии с ритмом, не открывая глаз. От ударов все его тело раскачивалось.

– Резче, – пыхтела Виттория. – Резче.

– Я делаю все, что могу, сестричка, – ответил Филиппо – или, точнее, хотел ответить, но понял, что у него пропал голос. Он чувствовал руки Виттории, обхватившие его руки, чувствовал запах ее пота и своего собственного. Ему, казалось, что он уже весь скользкий.

– Резче.

– Клянусь, я никогда больше не буду есть масло! – Эту шутку ему тоже не удалось произнести вслух. Филиппо попытался открыть глаза, но его веки будто свинцом налились. Тем временем он понял, что удары следуют согласно ритму, который звучит где-то снаружи. Он узнал этот ритм. Это была вибрация, которая заставляла отзываться каждую клеточку его тела, отчего появлялось ощущение, будто с каждым новым ударом душа удаляется на один шаг от всех других людей и движется в темноту, в которой она будет находиться на привязи – вечно.

– Резче.

Это была дрожь, которой библия дьявола наполняла каждого, кто к ней приближался. Это было нарастающее и ослабевающее жужжание осиного роя. Это было биение сердца сатаны.

– Резче, Филиппо.

– Я больше не могу.

– Не сбавляй темп, Филиппо. Не сбавляй темп.

У него закружилась голова. Казалось, его тело захотело сообщить ему, что он вовсе не сидит напротив Виттории в кухне дома кардинала Сципионе Каффарелли в Риме, а лежит на спине. Его конечности дрожали. Руки Виттории сжимали все крепче его руки и вытягивали их, и внезапно Филиппо понял, что он вовсе не держит скользкий влажный пестик маслобойки, а что руки его лежат на теплой, мокрой от пота коже. Виттория положила его руки на что-то иное, на твердую липкую палку, на которой под его ладонями расцветали две жесткие почки. Ужас растекся по нему, как кровь по воде.

– Резче, Филиппо. Хватай их. Вот так, правильно. Резче.

– Виттория… – стонал он. – Боже мой…

– Нет, – возразила она. – Нет у тебя Бога. Ты не задал себе вопроса.

Он пытался стряхнуть ее, пробовал выползти из-под нее. Веки его все еще были закрыты, чернота вокруг казалась абсолютной. Глаза у него горели.

– Пожалуйста!

– Вопрос, Парсифаль, – настаивала Виттория. – Задавай вопрос. Знаешь ли ты, что такое святой Грааль? Сосуд, в котором хранится суть Бога. Задавай вопрос, Парсифаль» или Грааль останется закрыт для тебя.

– Нет! – Он выгнул спину. Виттория крепко обхватила его бедрами. Ее колени сжимали его ребра. Он не ощущал веса ее тела у себя внизу живота, но чувствовал, как она держит его.

– Вопрос, Парсифаль!

– НЕ-Е-Е-ЕТ! – Внезапно вокруг него вспыхнул свет и ему стало ясно, что глаза его вовсе не были закрыты, что они все время были широко распахнуты. Просто раньше его окружала абсолютная чернота и он не мог видеть. Теперь он увидел обнаженную женщину, стоявшую на нем на коленях, увидел ее великолепное тело и копну белокурых волос, которые скрывали ее лицо. Она склонилась к нему, занавес волос разошелся, и она улыбнулась.

– Госпожа Поликсена…

В какой-то момент ее прекрасное лицо исказилось, как будто оно было лишь отражением в пруду и в него кто-то бросил камень. Целую долгую секунду Филиппо был охвачен ужасом и не мог дышать, а когда секунда закончилась, он понял, что это именно то лицо, которое он видел в библии дьявола, скривившееся в ухмыляющейся гримасе и с высунутым раздвоенным языком. Он вздрогнул от ужаса, и ее лоно восхитительно и одновременно болезненно сжалось, утащив его за грань реальности. Он почувствовал, как сила выкачивается из его тела, а сердце начинает давать перебои. Ужас его был так же огромен, как и похоть, и он… проснулся.

В его мозгу все тише звучало эхо позабытых слов: «Quo vadis, domine?» У эха был голос хозяйки Пернштейна.

Его грудь судорожно поднималась и опускалась. Прерывисто дыша, Филиппо окинул помещение диким взглядом. Он был один в маленькой комнате, которую ему выделили. Свеча почти совсем не сгорела; должно быть, он задремал. Воспоминание о Виттории, даже если оно было запятнано этим нежданным сном, заставило его впервые за несколько дней снова испытать сомнения. Было ли все действительно потеряно, а рука дьявола стала единственной, под чьей защитой люди еще могли избежать погибели? Или все потеряно только в том случае, когда действительно все потеряно? Виттория бы непременно поставила вопрос таким образом. Ответ, в этом Филиппо был уверен, лежал в библии дьявола, так же как и ответ на другой вопрос, эхо которого все еще звучало у него в ушах.

Он свесил ноги с кровати, но замер, почувствовав, что одежда его промокла. Медленно и с растущим ужасом он высоко поднял сутану и внимательно посмотрел на свой член. Полотняная рубашка была тяжелой и сырой. Остатки тепла от эякуляции на воздухе быстро улетучились, а на их место пришла холодная и липкая сырость, ощущавшаяся на коже как прикосновение лягушки. Филиппо содрогнулся. Затем он резко вскочил и, проворно расстегнув сутану, швырнул ее на кровать, снял рубашку и застонал, когда мокрые пятна на животе и груди скользнули вверх и в нос ему ударил мучнистый запах. Пока он стоял нагишом в своей комнате, его бледное худое тело начало дрожать от холода. Он скомкал рубашку и с отвращением уронил ее, почувствовав, как его ладони покрылись сырой и холодной слизью. Он затравленно осмотрелся. Наконец, он сорвал простыню с соломенного матраса на своем ложе и вытерся ею, охая и тяжело дыша, пока его кожа не покраснела, покрывшись царапинами, и у него не возникло ощущение, что он целыми пучками вырывал у себя лобковые волосы. Он провел рукой между ногами, понюхал ладонь и вновь содрогнулся. Следующим этапом был таз с водой. Он так энергично мылся, что разбрызгал воду по всей комнате и стал теперь трястись от двойного холода: воды и воздуха. Простыня снова пришла в движение.

Но как бы тщательно ни умывался Филиппо, как бы ни растирался, стуча зубами, все было напрасно: ему не удалось искоренить наихудшее последствие сна – твердую как камень эрекцию, которая никуда не исчезла после происшедшего во сне извержения. Несмотря на то что прошло достаточно много времени с момента пробуждения, внизу живота продолжало вибрировать, как будто его мужская гордость все еще чувствовала призывы библии дьявола.

Когда его позвали после наступления темноты, эрекция спала, чего нельзя было сказать об отвращении, вызванном кошмарным видением, которое говорило голосом любимой сестры Виттории и обладало телом Поликсены фон Лобкович. Вспоминая ухмыляющееся лицо с раздвоенным языком сатаны, он думал о том, чтобы по меньшей мере стереть из своего сознания облик Виттории на фоне ужасного сна. Она всегда – и тогда, и сейчас – казалась Филиппо единственным добром, встретившимся ему на жизненном пути, и светлая память о ней была теперь запятнанной. В его голове возникло смутное подозрение, что в этом и состоит суть власти, которая завлекла его: пачкать все благородное и доброе, пока оно не станет казаться обыкновенным и испорченным. Но затем он вспомнил о девочке и ее матери, встретившихся ему в церкви, и понял, что не требуется никакой внешней силы для того, чтобы люди смешали с грязью все, что им дорого.

В бывшей капелле горело большее количество свечей, чем в соборе. Жара и запах воска, свечного сала и рыбьего жира кружили голову и заставляли тело вновь обрести равновесие; аромат ладана вонзался прямо в мозг. Сотни огней мерцали и потрескивали, и казалось, будто невидимый хор поет едва слышный хорал и будто звук этого пения пробивается наружу из глубины, находящейся по ту сторону человеческого понимания. Книга лежала на аналое, накрытая переливающимся всеми цветами радуги платком. Когда Филиппо вошел, к нему повернулись две фигуры: стройная и пухленькая женщины, великолепные одежды которых мерцали в неверном свете свечей. Одетое в белое видение между ними, казалось, парило на фоне этого блеска, оторвавшись от земли. Было трудно узнать их лица и остановить взгляд на обычных чертах двух немолодых дам, явно из высших слоев общества, если вместо этого можно было смотреть в золотисто-зеленые драгоценные камни, которые тлели на белом лице хозяйки Пернштейна.

Одна из этих дам провела правой рукой по лбу, собираясь перекреститься, но изящная белая рука помешала ей.

– Здесь в этом нет необходимости, дорогая.

– Но ведь он священник…

– В этом помещении речь идет об освобождении, а не о заключении в рабство креста.

– Но Иисус Христос…

– …умер от боли. Ваша цель – вовсе не агония веры, графиня, а блеск Его неопровержимой власти, я ведь права?

– Ах… да, естественно… ах… – Пухленькая женщина опустила правую руку, заметно смутившись. Она говорила на богемском наречии почти с таким же сильным акцентом, как и Филиппо. Похоже, она тоже выучила язык совсем недавно.

– Входите же, отец Каффарелли. Я представлю вас присутствующим дамам.

Филиппо покорился силе притяжения, излучаемой зелеными глазами. Только теперь он заметил еще две фигуры, закутанные в короткие сутаны с капюшонами, которые неподвижно стояли в углу капеллы, а их тени были резко очерчены сиянием свечей. Он почувствовал, что вспотел. Как всегда, его хозяйка выглядела безупречно, в то время как волосы обеих посетительниц производили впечатление растрепанности и влажно блестели, прилипая к вискам и лбам.

– Каффарелли? – переспросила более стройная дама. – Ваше имя кажется мне знакомым.

– Мой брат – великий пенитенциарий Папы, – с трудом выговорил Филиппо.

– Ах, вот оно что! Да, это возможно. Мой муж общался с высшими кругами католической церкви.

– Я больше не имею отношения к католической церкви.

– Вы меня, признаюсь, успокоили, мой дорогой.

– Друг мой Филиппо, позвольте мне представить вас Бибиане фон Руппа…

Собеседница Филиппо наклонила голову.

– …и графине Сюзанне фон Турн.

Более полная дама сделала книксен, все еще чувствуя смущение от неожиданного появления Филиппо и его неясной роли здесь. Филиппо понял, что Поликсена фон Лобкович избрала блестящую тактику, чтобы ввести в заблуждение дам по поводу его личности. Он спросил себя, с какой целью его позвали в капеллу. Оба монаха, закутанные в сутаны, не шевелились. Филиппо знал, что в Пернштейне нет ни нищенствующих, ни прочих монахов. Короткие сутаны могли быть только маскировкой.

– Супруги дам, Вацлав фон Руппа и граф Маттиас фон Турн, принадлежат к самым выдающимся представителям протестантских кругов Богемии.

Филиппо поклонился.

– Я чрезвычайно польщен.

Бибиана фон Руппа протянула ему для поцелуя руку с кольцом на пальце. Филиппо долю секунды помедлил. Внезапно холодный ветерок пронесся по помещению и погасил несколько свечей. Бибиана испуганно оглянулась. Глаза хозяйки Пернштейна пылали на ее белом лице, которое в мерцающем свете казалось вырезанным изо льда. Когда Бибиана снова обернулась к Филиппо, он уже выпрямился и равнодушно рассматривал дам. Бибиана медленно опустила руку. Она выглядела неуверенной. Филиппо почувствовал дуновение сквозняка, от которого дверь за его спиной снова медленно закрылась. В течение шести недель его пребывания здесь он успел понять, что хозяйка Пернштейна склонна к драматическим инсценировкам. Однако для него оставался тайной зловещий смысл того, как она выбирает момент для подобных инсценировок. Вероятно, переодетые монахи входили в программу.

– Милые Дамы, – услышал Филиппо хрипловатый голос Поликсены, – понимаете ли вы, что я имела в виду, когда только что говорила об освобождении?

– Естественно. Освобождение настоящей христианской веры от давления католических суеверий.

– Католическая церковь приближается к своему концу. – Белая рука указала на Филиппо. – Папа – всего лишь запутавшийся человек, а самые важные его заместители уже перешли в истинную веру.

Филиппо чувствовал на себе взгляды обеих аристократок. «Блестяще сделано, госпожа фон Лобкович, – снова подумал он. – Мое присутствие, кажется, только подтверждает ваше высказывание».

Отец Каффарелли, брат могущественного великого пенитенциария, – если кто-то и разбирается в происходящем, то именно он. Филиппо стало ясно, что его присутствие должно создать впечатление, будто он специально прибыл сюда из самого Рима, чтобы подтвердить слова своей хозяйки. Он подавил одновременно насмешливую и признательную улыбку. Поликсена фон Лобкович, вероятно, и не догадывалась о том, как права она была на самом деле. Папа, впрочем, не был запутан, а безнадежно увяз в двух своих проектах – увеличении богатства семьи и самореализации в преобразовании фасада собора. Что касается верующих, то он по-прежнему обладал достаточно сильным влиянием. И его кардиналы, судя по всему, не приобщились к истинной вере (чем бы ни являлась эта вера, она, впрочем, не была связана с протестантизмом), но с правилами католической церкви они больше не имели ничего общего. Когда Филиппо понял, к чему клонит Поликсена и что она называет «истинной верой», его охватил ужас. Холод сковал его члены.

«Истинной верой» было неверие. Вера в то, что ничего хорошего нет и что Бог повернулся спиной к своему творению. Вера в то, что миром правит тот, кто более могуществен. Вера в кредо дьявола.

Кардиналы, возможно, назвали бы это иначе. В действительности суть от этого не менялась. Филиппо почувствовал, что ему не хватает воздуха, как только осознал, что женщина, к которой привели его поиски, хотела с помощью библии дьявола сорвать яблоко, более чем созревшее для этого. Яблоко было миром. Чего еще не хватало для воцарения дьявола, так это возможности открыто признать свое поклонение ему. Бог был мертв. Холод в теле Филиппо усилился. Неужели поиски всего лишь привели его в следующий крут ада? «Оставь надежду, всяк сюда входящий»…

Глаза графини фон Турн округлились от изумления.

– Неужели все кардиналы обращены в протестантство? На белом лице появилась снисходительная улыбка.

– Как вы считаете, сколько мне лет, дорогая?

– Ах… ах… я не знаю…

– Возьмите меня за руку.

Филиппо увидел, как толстые розовые пальцы Сюзанны фон Турн задрожали над тонкой рукой хозяйки Пернштейна. На тыльной стороне ладони графини уже появились первые возрастные пятна, которые в тусклом свете выглядели как грязь, кожа на сгибах пальцев была морщинистой. Создавалось впечатление, как будто крестьянка лапает руку алебастровой статуи.

– Посмотрите мне в глаза.

Сюзанна фон Турн послушно, как кролик, подняла взгляд.

– Как жарко еще горит в вас страсть, дорогая?

– Ах…

Руки алебастровой статуи поднялись и легли с обеих сторон на толстощекое лицо графини. Затем белое лицо наклонилось вперед, и кроваво-красные губы прижались к трепетному рту графини. Глаза Сюзанны фон Турн расширились, а веки задрожали и медленно сомкнулись. Ее обмякшее тело приникло к хозяйке замка. Филиппо смотрел, как обе пары губ сливаются воедино, слушал тихие стоны пухленькой графини и чувствовал, как по телу растекается жидкий огонь. Он украдкой посмотрел на Бибиану фон Руппа, растерянно уставившуюся на все с большей страстью целующихся женщин; ее рот был приоткрыт. Женщина, наверное, не осознавала этого, но кончик ее языка беспрерывно порхал над губами. Поликсена отстранилась от графини, и та зашаталась. Ее рот был вымазан красным.

– Как жарко когда-то пылала в вас страсть, дорогая? – Хриплый голос проник Филиппо под кожу.

– Это… – начала Бибиана фон Руппа.

– Я… – заикаясь, произнесла Сюзанна фон Турн.

– Мне полвека, – заявил хриплый голос. – Сколько лет вам?

Филиппо стоял как вкопанный. Он не знал, зачем бы женщине в белом лгать. В свое время он решил, что ей чуть за тридцать. Он растерялся. Виттория умерла, когда ей было за сорок; но даже когда сестра еще была здорова, она не выглядела так молодо, как хозяйка Пернштейна. Как же… Что же… Он похолодел, когда ему неожиданно стала ясна причина этого. На некоторых страницах библии дьявола находились рецепты; каждый из рецептов состоял, в основном, из чрезвычайно ядовитых ингредиентов. Перед его внутренним взором появился дрожащий, очень истощенный мужчина, постоянно оглядывающийся, как собака, которую однажды слишком сильно побили, – тот, который время от времени мелькал в воротах и у входа в главное здание замка, Филиппо однажды увидел, как он направил вывихнутый палец на слугу. Мужчина был цирюльником. Поручила ли ему Поликсена проверять действие рецептов? Дрожь охватила Филиппо, когда он осознал, что, несмотря на все его исследования в течение прошедших недель, она, вероятно, знала о Кодексе больше, чем он.

– Сорок… сорок шесть, – запинаясь, призналась Сюзанна фон Турн.

– В чем ваш секрет? – выпалила Бибиана фон Руппа.

Женщина в белом обернулась. Стоящие в углу монахи начали выпрямляться. Легким движением руки она вынудила их снова застыть. Внезапно Филиппо догадался, кто скрывается под короткими сутанами – два молодых, крепких, свежевымытых слуги, готовых помочь обеим благородным дамам углубиться в тему молодости и страсти. Не случайно Филиппо преследовали кошмары, подобные сегодняшнему: атмосфера замка была прямо-таки заряжена целенаправленным, манипулирующим, безжалостно использующим обитателей замка желанием.

Вместо того чтобы позволить двум закутанным фигурам выступить вперед, Поликсена сорвала покрывало с библии дьявола. Обе дамы подошли поближе. Филиппо знал о силе притяжения, которую вызывал к жизни один только взгляд на Книгу. Ему с трудом удавалось держаться на заднем плане. Его мужская гордость уже почувствовала вибрацию, как только он вошел, а теперь она охватила все его тело. По внезапным нервным движениям обеих женщин он догадался, что с ними происходит то же самое. Они хотели раскрыть тайну красоты и молодости, которой, кажется, владела Поликсена фон Лобкович, и использовать ее в личных нуждах. Они желали этого-всей душой. Вероятно, они еще не осознавали того, что ради этого уже готовы пойти на прегрешение.

Книга поймала их. У каждого была слабость, и библия дьявола строила на этом свою власть.

– Хотите ли вы познакомиться с истинной верой? – прошептал хриплый голос.

– Да. – Два голоса слились в один.

– Хотите ли вы помочь истинной вере получить власть?

– Да.

Белая рука дала знак монахам приблизиться. Филиппо решил немедленно покинуть капеллу. Что бы сейчас ни произошло, он не хотел быть свидетелем этого. Словно погрузившись в транс, Бибиана и Сюзанна пристально смотрели на закутанные фигуры, которые приближались к ним в мерцающем свете свечей. Спрятанные в широкие рукава руки поднялись, чтобы убрать капюшоны. Филиппо с таким трудом переставлял ноги, как если бы ему приходилось вытаскивать их из вязкой тины, а когда протянул руку к двери, ему показалось, будто он движется под водой. Но вот капюшоны были отброшены назад, и все увидели двух женщин, лица которых блестели от пота. На первый взгляд их можно было принять за юных девушек. Свет, отражаясь на потных лицах, скрывал морщинки, окрашивал в золотистый цвет седые пряди.

– Урсула фон Фельс! – ахнула Бибиана фон Руппа.

– Графиня Анна-Катарина фон Шлик, – пробормотала Сюзанна фон Турн.

– Поведайте им, подруги мои, – прошептал хриплый голос, который, кажется, звучал отовсюду. – Покажите им дорогу к красоте истинной веры.

Зеленые глаза хозяйки Пернштейна остановились на Филиппо. Она сделала легкое движение головой. Филиппо стряхнул с себя оцепенение. Он видел, как ее взгляд скользнул по нему, и понял, что должен покинуть помещение. К его изумлению, она ушла вместе с ним. Когда она закрыла дверь, он услышал слова одной из женщин в монашеских сутанах, супруги которых, Леонард Колонна фон Фельс и граф Андреас фон Шлик, принадлежали к самым влиятельным представителям элиты Богемии: «Мы выметем Папу и всю католическую болезнь. Скажите это вашим мужьям. Верховное собрание земель должно захотеть войну…»

Дверь закрылась. Филиппо судорожно мигнул, чтобы освободиться от колдовства освещенной свечами капеллы. Поликсена фон Лобкович, даже в сером полумраке коридора казавшаяся неземным созданием, улыбнулась.

– Разве есть что-то более сильное, чем заново проснувшиеся красота и страсть женщины, с помощью которых было бы легче управлять мужчинами?

– И благодаря этому получить власть, – с некоторым усилием добавил Филиппо.

Он услышал, что она смеется.

– Им придется довольствоваться первым. Как вы думаете, они это сделают, друг мой Филиппо?

– Самые слабые из них уже делают это.

– Больше нет никаких сильных. Не в наше время.

Филиппо наклонил голову.

– Вы ведете мир на войну.

– Таков путь, – заметила она. – Не разочаровывайте меня. Не прикидывайтесь удивленным. Это мой путь, и я не сойду с него.

Филиппо снова наклонил голову. И тут он, к своему безмерному ужасу, услышал, как она спросила его:

– А каков ваш путь, друг мой Филиппо? Хватит задавать себе этот вопрос. Вы ведь уже нашли его.

Он растерянно смотрел, как она легко идет по коридору и исчезает за поворотом. Она словно забрала с собой свет. Тени собрались у ног Филиппо. Но именно в этот момент ему вдруг показалось, что он снова может свободно дышать.

2

Агнесс, пытаясь отвлечься от дурных мыслей, погрузилась в работу. Она взяла на себя заботу о Леоне, которая после январского путешествия тяжело заболела. Сначала у старушки была жестокая лихорадка, а затем – что-то вроде дремотного состояния; она время от времени дрожала, хватая ртом воздух, кашляла, бессвязно бормотала что-то или таращилась в потолок, а по ее морщинистым щекам текли слезы. Агнесс попыталась разузнать в Брюне, что произошло с приемной дочерью ее бывшей горничной, но дела обстояли именно таким образом, как и пророчил в прошлом году Андрей: делового сотрудничества с Брюном больше не существовало, а потому, кроме нескольких прохладных отказов Вилема Влаха, она никакого ответа не получила. Леона еще недостаточно пришла в себя, чтобы из нее можно было вытащить хоть сколько-нибудь связную информацию. Казалось, что бедняжка каждый день становится немного тоньше, серее, прозрачнее, и кровать, на которой она лежала, начинала принимать огромные размеры, в то время как старушка все больше погружалась в матрас. Создавалось впечатление, будто тело ее начало истлевать, не дожидаясь погребения.

Но был еще один человек, который день ото дня удалялся от Агнесс, и она совершенно не представляла, как предотвратить это. Поначалу Александра помогала матери ухаживать за ее старой няней, но затем все чаще стала забывать о своих обязанностях, и в конце концов Агнесс молча взяла на себя всю работу по уходу за Леоной. Однако дочь, похоже, вообще этого не заметила. Агнесс догадывалась, что Александра чего-то ждет. Но когда она спрашивала дочь, не думает ли она о том, когда же наконец их снова навестит Вацлав (юноша избегал членов своей семьи с того самого рокового разговора в доме Андрея), та лишь качала головой. Тот же самый ответ Агнесс получила на вопрос об отъезде Себастьяна, с той только разницей, что в этот раз тонкие черты Александры омрачила тень такой неприкрытой ненависти, что Агнесс просто не могла ее не почувствовать. Не выдержав, Агнесс спросила дочь о Генрихе фон Валленштейн-Добровиче. Александра в ответ окинула ее пренебрежительным взглядом и вышла из комнаты.

Когда Себастьян находился в отъезде, Агнесс вместе с главным бухгалтером Адамом Августином приходила к нему домой и обновляла бухгалтерские книги. Она ненавидела себя за эти тайные посещения, но подозревала, что Себастьян не станет ничего предпринимать, пока не получит книги фирмы, и готова была совершать еще более достойные презрения поступки, чтобы и дальше скрывать их от него. Если посмотреть правде в глаза, она была пленницей в своем собственном доме, вместе с дочерью, которую не понимала, со старой больной женщиной, лепечущей что-то в бреду, и с двумя сыновьями, о которых ей следовало получше заботиться, чтобы не потерять также и их. Каждый звук, каждый шаг, который она слышала, отдавались в ее голове подобно тому, как это происходит в пустоте покинутого нефа, хотя рядом с ней вроде бы всегда находились люди. Однако пустота была в сердце Агнесс, и заполнить ее способен был только один человек, но он уже никогда больше не вернется к ней.

Я всегда буду возвращаться к тебе.

«Ты солгал мне, Киприан», – мысленно обращалась она к нему и как будто слышала его молчание – красноречивое молчание, к которому он всегда прибегал, когда хотел, чтобы человек самостоятельно пришел к определенным выводам, или когда кто-то говорил совершеннейшую ерунду – пусть даже в глубине души.

Киприан…

В тишине послеполуденной комнаты, где в своей кровати спала старая женщина, уже стоящая на пороге смерти, Агнесс попыталась вслух произнести его имя. Ей это не удалось. Она вздохнула и стала рассматривать лицо на подушке, которое ежедневно пока она не повзрослела, было рядом с ней и стало для нее ближе чем лицо матери. Она по опыту знала, что Леона будет спать до самого заката. Солнечный свет бросал длинный светлый прямоугольник на пол. Агнесс подошла к окну и выглянула на улицу. В лучах весеннего солнца крыши Праги блестели так ярко, словно были сделаны из золота, а каждый камень мостовой – из алмазов. Ей стало больно, оттого что вокруг нее такая красота а в душе ее нет ничего, кроме серого пепла.

Выйдя в коридор, Агнесс услышала голоса, доносящиеся из конторы. Среди этих голосов явственно выделялся писк Себастьяна. Она не стала отдавать приказ бухгалтерам и писарям саботировать распоряжения Себастьяна, боясь ненароком рассердить его и тем самым обратить на свою семью внимание королевского двора. Бухгалтеры, тем не менее, умудрялись это делать, проявляя такие чудеса ловкости, до которых она сама никогда бы не додумалась, и при этом производили впечатление самых усердных служащих, какие только могут быть. Себастьян наверняка считал, что имеет дело с дюжиной самых удивительных кретинов Праги. Уже по одной только этой причине ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы он получил возможность руководить предприятием – в противном случае все сотрудники фирмы были бы сразу же уволены. Время от времени они, конечно, раскрывали ему коммерческие трансакции, отношения или происшествия, но все это происходило достаточно редко. Себастьян Вилфинг, вероятно, чувствовал себя подобно свинье, которая ищет трюфели не в том лесу. Впрочем, эта весьма подходящая аналогия не могла заставить Агнесс улыбнуться.

Мысль о том, чтобы пойти навстречу желаниям Себастьяна, была невыносима. Собственно говоря, он был воплощением приветливости в том, что касалось ее. Ей эта приветливость была знакома со времен их первого общего пребывания в Праге, когда еще существовала фирма «Вигант и Вилфинг». Она боялась ее больше, чем его дурацких припадков бешенства.

Постояв в коридоре, Агнесс наконец нерешительно повернулась и пошла в их с Киприаном спальню. В ее спальню, исправила она себя, понимая, что эта комната навсегда останется для нее их общей спальней. Она могла бы приказать разрубить сундуки, и выбросить кровать из окна, и сорвать деревянную обшивку со стен, и полностью заменить полы, и совершенно по-новому украсить комнату, – но в результате спальня все равно осталась бы их общей спальней. Она уже не раз подумывала о том, чтобы перебраться в какую-нибудь другую комнату в доме, но ей это казалось изменой Киприану.

Киприан.

Кровать была большой и темной. Одиночество – это когда просыпаешься в кровати, где достаточно места для второго тела, но это место пустует. Что такое одиночество, понимаешь лишь тогда, когда просыпаешься ночью и слышишь шорох мышей в обшивке стен, когда дыхание возлюбленного возле тебя затихло и ты улавливаешь посторонние звуки. Агнесс вздрогнула и отвернулась от кровати.

В углу висело распятие, которое она снова приказала повесить после того, как оно внезапно упало в тот день, когда она услышала шаги Киприана на верхнем этаже, хотя его там не было. Она подняла глаза и посмотрела на него. Ей пришлось долго убеждать суеверных слуг, прежде чем один из них решился снова поместить фигурку Христа на крест и укрепить распятие на стене. И тогда, и сейчас Агнесс отказывалась верить, что что-нибудь, связанное с Киприаном, пусть даже и сверхъестественное сообщение о его смерти, может как-то вредить ей.

– Киприан…

В уединенности спальни ей наконец удалось прошептать его имя.

– Я так тебя любила.

Вырезанный из дерева Спаситель с искаженным от боли лицом молча смотрел на нее сверху вниз. Она уже не в первый раз подумала, что охотно обменяла бы его боль на горе в своей душе.

«Тебе известна история пряхи у креста?»

Киприан?

Она невольно обернулась. Его голос так громко прозвучал у нее в голове, как будто он стоял рядом с ней.

Киприан?

Голос в ее голове опять замолчал.

«Ты ведь не хотел бы напугать меня, верно?» – мысленно спросила Агнесс и сразу же почувствовала скорее подавленность, чем готовность шутить. Усилием воли она стряхнула наваждение. Мертвецы не возвращаются – даже в виде призраков. В том, что касалось возвращения, Киприан оказался самым большим лжецом во все времена.

«Тебе известна история пряхи у креста?»

Она отступала от распятия на стене, пока не ударилась ногами о раму кровати. Агнесс невольно села.

«Расскажи мне ее», – попросила она.

«Пряха была невестой одного рыцаря, пропавшего во время крестового похода в Иерусалим. Она ждала его месяц за месяцем, выходя к перекрестку двух трактов возле старого деревянного креста, где пряла шерсть и ткала из нее покровы для всех, кто возвращался из Святой земли. Однако после долгого ожидания вместо возлюбленного приехал один из его оруженосцев и сообщил ей, что рыцарь попал в плен к врагу и, скорее всего, к тому времени уже был казнен. Тогда она перестала ткать покровы, приготовила себе вместо них прочную одежду, приказала своему старому слуге купить ей кольчугу, шлем и меч и отправилась в путь, чтобы освободить своего возлюбленного. Девушка поклялась под старым деревянным крестом, под которым просидела столько времени, что не вернется домой, пока не освободит своего рыцаря, – в противном случае она последует за ним в могилу. С тех пор ни о нем, ни о ней никто ничего не слышал. Возможно, его все же казнили, а судно, на котором плыла девушка, перевернулось, и она утонула; а возможно, она все еще ищет его».

«Возможно», – прошептала Агнесс.

«Лично я, – продолжал голос Киприана, как и в тот день, когда ей стало ясно, что их дружба переросла в нечто большее, – предпочитаю верить, что она нашла его и что они состарились вместе».

«Да, – прошептала она. – Я тоже предпочла бы такой вариант».

К ее собственному удивлению, на этот раз никаких слез не было. Она позволила себе упасть на кровать и закрыла глаза. Ощущение, что стоит ей только протянуть руку и она почувствует рядом с собой тело Киприана, было настолько сильным, что Агнесс не осмелилась пошевелиться, чтобы не разрушить мечту. Она внутренне улыбнулась в тишине комнаты. Ей показалось, будто каждое отдельное событие, которое они с Киприаном переживали вместе, снова ожило в ее воспоминаниях. Она вспомнила, как Киприан помогал ей, причем всегда с таким выражением лица, как будто он не сделал ничего особенного, как будто только ради этого он и пришел в этот мир. Каждый раз, когда Агнесс чувствовала его глубокий внутренний страх потерять ее, она молча обнимала мужа, зная, что ее мнимая зависимость от его находчивости на самом деле была всего лишь оборотной стороной их отношений. Она с самой первой их встречи, когда они были детьми, дала ему почувствовать, что он ей небезразличен, в то время как отец не уставал твердить ему противоположное. Киприан действительно нуждался в ней, чтобы стать тем мужчиной, которым он всегда хотел быть. Он десятки раз спасал ее от разных неприятностей или не давал сделать глупость. Она же, со своей стороны, всегда была готова позволить ему спасти ее. Чаши весов, таким образом, все время находились в равновесии.

Улыбка исчезла с лица Агнесс, когда ей стало ясно, что она забыла все это. С того самого момента как было получено сообщение о смерти Киприана, Агнесс вела себя так, как будто бы она действительно зависела от него. Ей стало холодно. Это не он оставил ее – на самом деле это она предала его.

«Девушка поклялась под старым деревянным крестом, под которым просидела столько времени, что не вернется домой, пока не освободит своего рыцаря, – в противном случае он последует за ним в могилу».

Тогда Агнесс подумала, что он рассказал эту историю лишь для того, чтобы уберечь ее от опасности, в которую она попала во время своего безрассудного бегства из родного дома. На самом же деле это было послание. Она не знала, было ли до конца ясно ему самому, какой более глубокий смысл есть у этой истории, но сейчас, лежа в мягких объятиях кровати, освещенная солнечными лучами, Агнесс по меньшей мере поняла, что для них с Киприаном означала легенда о пряхе у креста.

Она сглотнула. Как она могла быть настолько слепа? Любовь между нею и Киприаном была так велика, что она не увидела самого главного: одной любви недостаточно, нужна еще и вера. Вера в то, что любовь – это нечто, за что необходимо бороться. Вера в то, что любовь важнее всего остального. Вера в то, что любовь никогда не умирает.

Она открыла глаза. Перед кроватью стоял Себастьян Вилфинг и пристально смотрел на нее. Лицо его было искажено ненавистью.

3

Кардинал Мельхиор всегда думал, что его племянник Киприан однажды унаследует все его имущество. Но теперь все сложилось таким образом, что он, старик, должен был взять на себя обязанности Киприана и заботиться о его семье. Мельхиор фыркнул. Он не волновался по поводу семьи своего брата, венского пекаря, уже давно умершего. Император Маттиас был слишком слаб или нерешителен, чтобы поднять руку в его защиту – его, своего министра, но в Вене находился кайзер, как и соответствующая ветвь семьи Хлесль, которые считали кардинала паршивой овцой. Король Фердинанд не решился бы вредить венской ветви семейства Хлесль. Помимо того он, очевидно, был слишком занят разжиганием пожара, в котором должна была погибнуть прежняя Священная Римская империя. А вот ситуация в Праге выглядела совершенно иначе.

Кардинал подошел к окну. Здесь, в Тироле, до сих пор лежал снег, толстым слоем покрывавший высокогорные долины. Под ярко-синим весенним небом белый снег так сверкал, что глазам было больно от его сияния. Мельхиор Хлесль никогда не относился к тем людям, которые хорошо чувствуют себя на природе. Если и были горы, которые могли заинтересовать кардинала, то это были горы документов на его рабочем столе. Король Фердинанд, очевидно, не планировал все это сознательно, но в действительности пребывание под арестом в замке Амбры, посреди величественно-отталкивающего мира гор около Инсбрука, почти равнялось изощренному наказанию. Мельхиор втянул носом воздух – тот пах холодом, снегом, скрытой враждебностью. Он скорчил гримасу, глядя на открывающуюся перед ним панораму гор.

Его не то чтобы держали в тюремной камере. Помещения, которые были предоставлены в распоряжение кардинала, были не менее удобны, чем комнаты в его епископском дворце в Вене или в доме, в котором он останавливался, приезжая в Прагу. Но охранники, стоявшие снаружи, перед дверьми его анфилады, получили приказ задвигать засовы, и в итоге Мельхиор оказался в ситуации, когда ему приходилось обращаться к ним с просьбой выпустить его, если он хотел покинуть свои апартаменты. Впрочем, это изысканное унижение не задевало кардинала Мельхиора – даже в Вене или Праге его потребность в свежем воздухе вполне удовлетворялась поездкой в карете вдоль полей, по берегу Дуная или не менее коротким путешествием на холмы около Праги. Вообще-то, управляющий замком Амбры, после того как пленник за несколько дней так и не обратился к нему с подобной просьбой, решил навестить его сам. Он попросил прощения за то, что слишком долю ждал, когда же кардинал потребует предоставить ему свободу, положенную государственному деятелю в изгнании (слово «плен» ни за что не сорвалось бы с уст управляющего, даже если бы ему устроили допрос с пристрастием) Также управляющий осведомился, не будет ли его высокопреосвященство против, если он покорнейшим образом поинтересуется, не соблаговолит ли кардинал сопровождать его, когда он будет исполнять свой еженедельный долг, осматривая окрестности замка. Бедолага заметно вспотел. Кардинал Мельхиор был настолько милостив, что соблаговолил принять приглашение и со своей стороны попросил управляющего составить ему партию в шахматы. С тех пор Мельхиор проигрывал одну-две партии (не без труда), что каждый раз заставляло управляющего потеть еще больше. Мельхиор не завидовал ему. В тех кругах, где обычно вращались кардиналы и министры, милость и немилость сменяли друг друга быстрее, чем погода в Тироле. И очень часто случалось, что приказ о помиловании и повторном назначении арестованного имперского служащего на прежнюю должность уже находилось в пути, в то время как тюремщик все еще ломал себе голову над тем, каким еще способом можно унизить пленника. Не все служащие, вернувшие себе милость императора, были настолько незлобивы, как кардинал Мельхиор, и управляющий замком Амбры не собирался рассчитывать на возможное добродушие своего пленника.

В этом отношении жизнь кардинала в вынужденном изгнании в Тироле не слишком отличалась от его предыдущего времяпровождения, если, конечно, не учитывать того, что ему совершенно нечем было заняться. Ему запретили вести корреспонденцию, он беспокоился о семье Киприана, а боль из-за смерти племянника постоянно грызла его и не хотела отпускать.

Щелкнули засовы – и двери открылись. Мельхиор отвернулся от окна. Управляющий замком оставил себя без камердинера, препоручив тому заботиться о пленнике. Возможно, он сделал это в качестве компенсации за то, что в комнате кардинала постоянно присутствовали два солдата, которые наблюдали, как он ест, играет партию в шахматы или еще каким-нибудь образом нарушает свое уединение. Солдаты принадлежали к отряду полковника Дампьера и очень старались подражать плохим манерам своего командира.

– Я принес вам похушать, ваше высохопреосвященство, – сообщил камердинер и широко улыбнулся. Он выглядел так, как будто бы первые шестьдесят лет своей жизни провел на горной вершине, а следующие шестьдесят – на службе у управляющего замком. Возраст его угадать было невозможно, но любой бы согласился с тем, что на момент рождения Христа он уже жил на свете. Хотя большую часть времени он находился в замке, кожа у него была очень смуглой, а волосы и брови светлыми, словно выгоревшими на солнце. Руки камердинера были такими же крупными, сильными и с потрескавшейся кожей, как руки шахтера. Когда он говорил, речь его изобиловала гортанными звуками, характерными для тирольского диалекта. Возникало впечатление, будто за ровным рядом зубов, который он демонстрировал в продолжительной ухмылке, перекатывались камешки. Они с кардиналом стали единомышленниками с того самого дня, когда впервые встретились.

Камердинер держал в руках поднос, на котором стояли тарелка и кувшин, накрытые платками. Вместе с ним в комнату вошли два солдата.

– Эй! – воскликнул один из них, лицо которого кардиналу Мельхиору было незнакомо.

Камердинер стал вполоборота к нему и недоуменно поднял брови. Это была комедия, повторявшаяся всякий раз, когда охранять кардинала поручалось новому солдату. По приказу короля Фердинанда каждый месяц караул обновлялся полностью, а в течение этого времени замена происходила на уровне отдельных солдат. Несмотря на то что данная мера предосторожности показывала, как сильно король боится своего пленника и как она забавляет кардинала Мельхиора, старику казалось, будто он – единственный, кто сожалеет о постановке подобной комедии.

– Покажите, – приказал солдат.

Камердинер пожал плечами. Солдат стянул платок с тарелки. От нее тут же поднялся запах поджаренной домашней птицы. Солдат поднял маленькую серебряную подставку прижимавшую платок, затем высоко поднял свободной рукой (и пальцами, которые были черными от оружейной смазки и грязи) каплуна, повернул его, заглянул ему в задний проход и наконец, небрежно уронил обратно на тарелку. Затем, стряхнув жир с руки, он облизал пальцы. Все это время солдат не сводил взгляда с камердинера. Оставив каплуна в покое, он отвернулся и с холодной улыбкой посмотрел на кардинала. Жесты солдата утратили свою многозначительность, так как он посчитал необходимым еще раз стряхнуть жир с руки.

– Хорячо, нет? – любезно осведомился камердинер.

Солдат бросил подставку и платок обратно на поднос и открыл кувшин. После этого он подозрительно заглянул внутрь сосуда.

– Мускатель для господина, да? – буркнул он и, сунув в кувшин палец, пошевелил им, будто перемешивая содержимое. Затем он поднял кувшин и сделал нарочито большой глоток.

– Чтоб руки мыть, – ответил ему камердинер. – Взял из корыта для лошадей.

Солдат окинул его горящим от ненависти взглядом. Кадык его ходил ходуном. Наконец он кивнул.

– Давай уже, задница.

– Так тошно, – издевательски произнес камердинер. Он подошел к столу, поставил на него поднос, снова накрыл еду платками, затем церемонно сдернул их в сторону и торжественно произнес – Хаплун, ваше высохопреосвященство. – Со стороны казалось, что это было самое важное открытие на свете.

– Спасибо, – поблагодарил его кардинал Мельхиор и сел к столу.

– Ваше высохопреосвященство позволят мне позже еще разох зайти? – поинтересовался камердинер. – У хосподина есть еще задание для меня, нет?

– Естественно, – откликнулся кардинал Мельхиор.

Камердинер откланялся и исчез за дверью. Солдаты перетянулись с нерешительным видом, но все же покинули помещение, громко щелкнув снаружи засовом. Мельхиор убрал с подноса тарелку и кувшин и высоко поднял поднос. На столе лежал тщательно разглаженный, густо исписанный лист бумаги. Никогда еще ни одному охраннику не пришло в голову забрать поднос у камердинера и осмотреть его, хотя они нисколько не стеснялись разломать булочку на предмет наличия в ней тайных записок. Мельхиор поражался ловкости толстых пальцев камердинера, который зажимал тайные сообщения под днищем подноса так, что и маленького кончика никогда не было видно, не говоря уже о том, что бумага ни разу не сползла в сторону, когда старик ставил поднос на стол.

Бросив взгляд на послание, Мельхиор взялся пальцами за край кувшина и извлек из него медную вставку. Она была в два раза короче, чем кувшин. Под ней прятались письменные принадлежности и маленький чернильный орешек, полученный в результате длительного процесса вываривания измельченной коры дикой сливы, загустения, перемешивания и высыхания отвара, – именно таким образом получали жесткую массу, от которой можно было отщипывать маленькие кусочки и разжижать их в вине или воде. Переписчики в монастырях и писари в конторах по ошибке называли эту массу чернильным камнем, однако настоящий чернильный камень был видом сланца, который использовали в далеком Китае.

Воды в контейнере было более чем достаточно, чтобы размочить твердый кусочек до нужной консистенции и сделать пригодным для использования. Ни один охранник ни разу не догадался, что в глиняных кувшинах могло быть что-то еще, помимо металлической вставки.

Когда в кувшине вместо вина оказывалась вода, это был знак того, что тайными путями для кардинала прибыла корреспонденция. В таких случаях камердинер обычно выдумывал для себя новое задание, чтобы солдаты оставили кардинала в одиночестве и дали ему, таким образом, возможность прочитать сообщение и ответить на него. У охранников был приказ постоянно наблюдать за кардиналом, если он принимал посетителя. Можно было полагаться на то, что они не останутся у него в комнате, когда он начнет поглощать принесенную еду – кстати, отличную, – чтобы не мучить собственные урчащие желудки, которые позже получат только хлеб и кашу.

Кардинал съел несколько кусков мяса, не беспокоясь, что к каплуну прикасались грязные лапы солдата. Затем он отпил воды, которая, естественно, не была налита из корыта для лошадей, но приобрела «нежный» аромат солдатских пальцев, впрочем не мешавший ему. Были вещи и похуже. Сердце кардинала забилось быстрее. Полученное письмо было от Вацлава фон Лангенфеля, а сообщения, переданные им, большей частью ничего хорошего не значили.

4

– Это, – пропищал Себастьян и высоко поднял скомканный клочок бумаги. – Это…

– Как ты здесь очутился? – спросила его Агнесс. Она оперлась на локти, не зная, стоит ли ей сердиться на то, что ее так грубо вырвали из воспоминаний и что Себастьян проник в ее уединение. А может, испугаться очевидной ярости непрошеного гостя или посмеяться над его напыщенностью? Она еще не успела прийти к окончательному решению, когда гнев взял верх. – Немедленно уходи! Нечего тебе искать в нашей спальне. В моей спальне!

– Ты знала об этом? – пропыхтел Себастьян. – Естественно, ты знала об этом!

– Исчезни!

– Все дела в Моравии остановились еще в прошлом году. Доходы фирмы сократились более чем на десять процентов. И теперь я нахожу вот это! – Он еще сильнее скомкал бумагу.

– Ну ладно, – решительно сказала Агнесс – Я сейчас позову на помощь.

– Сообщение от Вилема Влаха, который был самым важным деловым партнером фирмы до прошлого года. Он сообщает… Впрочем, ты и так это знаешь. – Себастьян буквально выплюнул следующие слова: – Ты и это твое ничтожество, твой братец! И Киприан все это покрывал! Это же обман! Это прежде всего обман короны! Взимание таможенных сборов с импорта и экспорта Богемии и Моравии принадлежит королю. Вы лишили его денег! Из-за того, что твой братец не захотел оказать совершенно обычную услугу старому деловому партнеру. Так дела не делаются!

Агнесс начала подниматься. Себастьян невольно отступил на шаг, но тут что-то сверкнуло в его глазах. Он ударил Агнесс и она вновь упала на кровать. Ее охватил гнев. Она так быстро вскочила, что врезалась в него. Себастьян был выше и в три раза тяжелее Агнесс, но он споткнулся и сделал шаг назад. Она размахнулась и влепила ему пощечину, затем еще одну. Кольца на ее пальцах расцарапали ему щеку. Тонкая струйка крови побежала из царапины и скрылась в его жидкой бороденке.

– Только посмей еще раз прикоснуться ко мне! – прошипела Агнесс и замахнулась. Он невольно втянул голову в плечи. Она указала на дверь: – Вон отсюда!

– Я… – Он прикоснулся к царапине на щеке, – Ты же меня…

– Вон отсюда! – шепотом повторила она. – Убери свой жирный зад из этой комнаты и из этого дома. Если завтра ты еще будешь здесь, я пойду к городскому судье и нажалуюсь на тебя.

– Ты не осмелишься… – Его губы дрожали.

– А ты подожди – и увидишь.

– Ты хочешь жаловаться? Как вдова Киприана Хлесля? Чтобы король нашел наконец необходимую отговорку и распространил свой гнев и на фирму? Ты что, хочешь завтра вместе со своими ублюдками просить милостыню у городской стены?

– Лучше так, чем быть вынужденной видеть твое лицо хотя бы еще один день.

– Ты свинья, – выпалил Себастьян. – Ты грязная мерзавка! Ты и Киприан, вы – жалкие подонки, и я надеюсь, что он умер, визжа, как женщина!

– Как ты визжишь всю жизнь?

Себастьян уронил измятый клочок бумаги и сжал кулаки.

– Я тебя… я тебя… – Его глаза округлились и выступили между жировыми складками, как будто его душили, а голос был настолько резок, что от него болело в ушах.

– Ты только послушай, – презрительно произнесла Агнесс и запищала: – Уи-уи!

В следующее мгновение он набросился на нее. С этого момента все происходило в обратном порядке. Женщина почувствовала, как ее швырнули на кровать, хотя она стояла в нескольких шагах от нее. Когда у нее перехватило дыхание, а в теле взорвалась глухая боль, она не сразу поняла, что он ударил ее кулаком в живот. Агнесс инстинктивно подтянула ноги к животу, но он тут же сдвинул их вниз. Его вес вдавил ее в матрас. Она почувствовала, как он лихорадочно дергает ее за юбку и пытается задрать подол. Она сжала колени и попыталась закричать, но в легких все еще не было воздуха. Его рука протиснулась между ее бедрами и скользнула вверх. Агнесс охватили боль и ужас, как только ей стало ясно, что он задумал. Она попыталась вырваться, но на ней, казалось, лежал обломок скалы, Агнесс вцепилась в полог кровати, но вместо того чтобы дать ей опору, он накрыл их обоих, подняв облако пыли. Себастьян закашлялся. Его лицо нависало над ней, она чувствовала его дыхание на своей коже.

– Ты шлюха! – визжал он, брызгая ей в лицо слюной. Его рука трепыхалась между ее бедрами, как влажная и теплая рыба, – Ты сука! Ты…

Ее голова рванулась вперед и с силой ударила его в нос. Он взвыл. На какое-то мгновение тяжесть тучного тела уменьшилась. Агнесс сделала резкое движение бедром и забросила ногу на ногу. Себастьян снова завыл и, чтобы не дать ей сломать ему запястье, выдернул руку, копошащуюся у нее между бегами. Зачем он снова навалился на нее всем весом и выдавил из ее легких то небольшое количество воздуха, которое она успела вдохнуть. Кровь из его разбитого носа испачкала ей лицо. Агнесс передернуло от отвращения. Кровавые пузыри лопались на его губах, в горле клокотало. Когда он прижался губами к ее рту, она ощутила резкий вкус его крови.

Агнесс открыла рот, намереваясь пустить в ход зубы, но Себастьян опередил ее. Толстый пучок ее волос неожиданно оказался у него между пальцами. Он намотал прядь на пальцы и рванул голову женщину назад. Боль оглушила ее, из глаз брызнули слезы. Она стала хватать ртом воздух, но в результате еще больше крови попало ей в рот. Ей казалось, что еще чуть-чуть – и она захлебнется.

Себастьян в очередной раз навалился на нее. Его свободная рука принялась рвать корсаж, но плотная материя не поддавалась. Из-за того что она отчаянно вырывалась, юбка задралась ей до бедер. Его рука поехала вниз. Ужас почти парализовал ее, когда она почувствовала его пальцы на своем лоне, а затем – дикую боль, когда они вцепились ей в лобковые волосы и нежную плоть. Агнесс отбивалась изо всех сил, но не причиняла ему ни малейшего вреда. Она почувствовала жжение, когда его пальцы начали проникать в нее, и отвращение, и стыд, которые перекрыли все остальные чувства. Свободной рукой она схватилась за один из шнуров, которыми был украшен полог, но прошла целая долгая секунда, прежде чем разум взял верх над паникой, овладевшей ее телом.

– Ты моя… – простонал Себастьян и вновь ударил ее, на этот раз еще сильнее.

Агнесс хотела было закричать, но у нее в легких почти не осталось воздуха. Она почувствовала, как его губы впились в ее шею. Его рука в ее волосах чуть не сорвала с нее скальп – Ты…

Одна ее рука обвила шнур вокруг его шеи, а другая будто сама собой взметнулась вверх и схватилась за свободный конец. Агнесс изо всех сил дернула за шнур в обоих направлениях. Себастьян подскочил.

Лицо его превратилось в ужасную маску из крови и размазанной слюны. Его рука оставила в покое ее лоно и полезла наверх. Он пытался просунуть пальцы между шеей и шнуром, но Агнесс уже слишком сильно затянула его. От ужаса его глаза вылезли из орбит. Он резко дернулся и отпустил ее волосы. Она развернулась, и он упал на кровать рядом с ней. Его вес потянул ее за собой, и она неожиданно оседлала насильника. Себастьян попытался ударить ее, но Агнесс уклонилась от удара, продолжая все сильнее тянуть за концы шнура. Между его губами показался вздрагивающий, как у змеи, язык. Он встал на дыбы, но она прочно сидела на его тутом теле, как османский всадник, которого невозможно вышибить из седла.

«Умри, – совершенно четко подумала Агнесс. – Я хочу видеть, как ты умрешь. Я хочу убить тебя собственными руками».

Внезапно чьи-то руки обхватили ее, подняли вверх и оторвали от Себастьяна. Она защищалась и наносила удары вслепую, но тот, кто держал ее, отпускать не собирался. Наконец ее оттащили от кровати, хотя она и пыталась уцепиться за один из столбиков. В ней совершенно не было страха – был только гнев, едва ли не разрывавший ее сердце. Себастьян, в горле которого по-прежнему клокотало, шумно втягивал воздух и задыхался. Агнесс почувствовала, как ее поставили на ноги и быстро развернули. Она замахнулась, собираясь хищно скрюченными пальцами выцарапать нападавшему глаза, но он крепко схватил ее за руки. Она нанесла коленом резкий удар снизу вверх, но колено врезалось в бедро, которым незнакомец успел защитить себя.

Кто-то произнес голосом Андрея:

– Ли, черт возьми!

Взгляд Агнесс прояснился, Себастьян лежал позади нее на кровати, хрипел и тяжело дышал. Прямо перед собой она увидела покрасневшее лицо Андрея, наполовину скрытое растрепанными волосами. Он учащенно дышал. Понимание того, что ее держит брат, утонуло в новой волне ярости и стыда, накатившей уже в следующее мгновение. Она опять попыталась расцарапать своему обидчику лицо. Но Андрей вновь ловко перехватил ее руки.

– Агнесс! – закричал он и встряхнул ее. – Это же я!

Казалось, его голос прозвучал в другом конце длинного туннеля, тогда как прямо у нее в ушах по-прежнему шелестело тяжелое дыхание Себастьяна Вилфинга. К захлестнувшей ее ярости примешалось сожаление о том, что он еще жив.

– Агнесс!

На заднем плане она увидела и другие лица – прислуги, бухгалтеров из конторы.

– Агнесс, приди в себя!

– Боже мой, господин фон Лангенфель, она ранена! Столько крови…

– Это его кровь! – услышала она свой собственный каркающий голос, и даже у полководца, который окидывает взором поле битвы, усеянное телами мертвых врагов, не могло быть больше триумфа в голосе.

Агнесс наконец почувствовала под собой пол. И хотя у нее подкосились колени, она устояла. Рядом с Андреем она увидела их главного бухгалтера, Адама Августина, побледневшего от волнения.

– Не надо меня поддерживать, – заявила Агнесс. Она рывком освободилась от рук Андрея и, споткнувшись, шагнула в сторону. Августин сделал движение к ней. Она почувствовала раздражение, но тут ее взгляд опустился на ее одежду. Корсаж так распустился, что груди почти обнажились, юбка была помята, а нижняя юбка – настолько порвана, что фактически висела вокруг лодыжек. Августин отчаянно хотел укрыть Агнесс от посторонних взглядов, одновременно стараясь не смотреть на нее. Агнесс подтянула корсаж повыше, гордо подняла голову и выпрямилась. Она удивилась, когда лицо бухгалтера вспыхнуло; она и не догадывалась, что жест этот был поистине королевским.

– Отошлите их всех, – громко произнесла Агнесс.

В этом приказе не было необходимости: еще несколько секунд назад она услышала шелест одежды и смущенное покашливание, с которым зрители покидали спальню хозяйки. Она медленно повернулась. Себастьян Вилфинг, слабо шевеля руками и ногами, пытался встать с кровати. Последняя вспышка гнева заставила ее сорваться с места и снова наброситься на него, однако ноги не повиновались. Агнесс почувствовала, как в ней внезапно начала подниматься слабость. «Я должна остаться на месте, – лихорадочно думала она. – Если я упаду в обморок, получится, что он победил».

– Ты мерзкий, подлый, вонючий кусок дерьма… – сказала она стонущему Себастьяну, который продолжал бороться с одеялом и упавшим пологом.

Андрей шагнул к толстяку и рывком поставил его на ноги. Себастьян инстинктивно взмахнул руками, защищаясь. Шнур все еще обвивал его шею, хотя и перестал душить. На коже отпечатался красный витой след.

– Я провожу тебя, – сухо предложил Андрей. Он развернул Себастьяна и заломил ему руку за спину. Себастьян закричал и наклонился вперед. Другой рукой Андрей схватил его за волосы. Себастьян застонал. Голос Андрея был почти спокоен, хотя лицо побагровело от гнева: – Вперед, шевелись!

Он протащил Себастьяна по коридору, а затем вниз по лестнице. Себастьян орал как резаный. Прислуга и конторские работники расступались, освобождая проход. Агнесс неожиданно поняла, что идет за обоими мужчинами, а главный бухгалтер, размахивая руками, бегает вокруг нее, как курица, хлопающая крыльями. Каждый шаг огнем отдавался в ее лоне, но она ничего не замечала. Они пересекли помещение конторы и вышли наружу, в переулок. Несколько пешеходов, пораженные происходящим, остановились.

Наконец Андрей отпустил волосы Себастьяна, резко развернул его и ударил в грудь. Себастьян шлепнулся на зад, да с такой силой, что у него щелкнули зубы. Андрей перевел дух.

– Помогите! – завопил Себастьян, указывая на Андрея и Агнесс. – Помогите! На меня напали. Я раскрыл обман, который замышлялся против богемской короны, и эти двое напали на меня!

Взгляд Себастьяна был направлен не туда, куда указывал обвиняющий палец, а на небольшую группу городских стражей, перестраивающихся из колонны в строй недалеко от входа. В середине ее стоял мужчина, которого Агнесс видела всего лишь раз, но она сразу узнала его: Вилем Влах, бывший партнер из Моравии, который стал ее врагом. Не нужно было сильно напрягать воображение, чтобы представить себе, как именно стражники восприняли картину, разворачивающуюся у них перед глазами: избитый до крови Себастьян сидит на земле, его одежда разодрана, лицо расцарапано, а над ним возвышается Андрей со сжатыми кулаками.

Стражники направили копья на Андрея.

– Вы арестованы, – заявил начальник стражи.

5

– Когда? – спросила Александра.

– Скоро, – ответил Генрих.

– А чего мы ждем?

Чего ждал Генрих фон Валленштейн-Добрович? Он и сам этого не знал. Все, что знал Генрих, – это ощущение непреодолимой потребности отложить совместный побег (для нее это был побег, а для него – всего лишь коварно подготовленная поездка к конечной цели его мечтаний, которые неизбежно должны начать осуществляться, как только они отправятся в путь). У него имелось достаточно отговорок, да и время играло ему на руку, так как ситуация в доме Хлеслей стала настолько невыносимой, что Александра сделала бы все, лишь бы сбежать оттуда.

– Ты говорил, что нас обоих с радостью примут в Пернштейне.

– Так оно и есть. Я, собственно, беспокоюсь о самой поездке. Ты ведь сама знаешь, насколько обострилась ситуация в империи. Никому не будет никакого дела, если на нас нападут.

– Когда ты рядом, мне ничего не страшно.

Генрих вовремя спохватился и придал своему лицу мученическое выражение, как будто бы рана, серьезность которой он так мастерски преувеличил, все еще не зажила полностью и давала о себе знать.

Александра смущенно откашлялась.

– Моя мать каждый божий день ходит к тюрьме и пытается подкупить смотрителей, чтобы они разрешили ей навестить дядю Андрея. Он заперт уже целую неделю, а ей еще ни разу не удалось пробиться к нему. Если бы у нее не требовали оплачивать его пропитание, он мог бы давно умереть. От Вацлава я несколько недель не получала никаких сообщений и не видела его самого. Бухгалтеры и писари с самого дня ареста сидят по домам. Себастьян разом уволил их всех, но я подозреваю, что они все равно не стали бы работать на него. Он и эта змея из Брюна, Вилем Влах, целыми днями только и делают, что шушукаются. Я больше не выдержу дома, Геник!

– А что вообще произошло?

– Моя мать не говорит об этом. Я думаю, она напала на Себастьяна.

Генрих, который точно знал, что произошло, поднял брови. Александра пожала плечами.

– Я слышала, как кто-то из прислуги рассказывал, что будто бы услышал крики и шум из спальни моих родителей. Когда первые слуги прибежали наверх, моя мать сидела верхом на жирном Себастьяне, вся испачканная его кровью, и пыталась задушить его.

– А что они вдвоем потеряли в спальне? – Генрих тщательно подобрал слова, прежде чем задать этот вопрос, и Александра попалась на крючок.

– А мне-то какое до этого дело? – Она вскочила. – Совсем недавно Себастьян сказал мне, что мама будто бы согласилась на то, чтобы он унаследовал долю отца. Так чем же они там, в спальне, занимались?!

– Один из них, похоже, не получал от процесса никакого удовольствия.

– Если речь идет о том, кому потом пришлось бежать к цирюльнику, чтобы обработать свои раны, то, без всяких сомнений, роль обиженного досталась Себастьяну Вилфингу. – Александра только сейчас поняла, что она сказала. Девушка опустила голову. – Я, честно говоря, даже не знаю, что мне и думать.

Генрих, глядя на нее, почувствовал, что вновь попал во власть ее чарующей красоты и одновременно ощутил возбуждение, оттого что она полностью доверилась ему. Его охватила такая острая потребность, что ему пришлось поерзать в постели, чтобы унять ее. Он мог бы уже несколько недель владеть ею, но все откладывал, придумав невысказанную, но висящую в воздухе отговорку, что здоровье к нему еще не вполне вернулось. На самом деле он берег Александру для одного-единственного акта, в котором она нашла бы смерть. Коснись он ее раньше, и о неземном удовольствии можно было не мечтать. Генрих упорно отодвигал мысль, которая иногда всплывала у него в мозгу, заглушал внутренний голос, боязливо нашептываю Щий ему, что он, скорее всего, не сможет убить ее, если они станут близки еще до запланированного действа.

В течение последних дней он часто вспоминал Равальяка. Ведь все началось именно с казни Равальяка. Генриху казалось что эта история с Александрой рано или поздно кончится. Если бы ему удалось превратить девушку в жертву и совладать с ее невинностью, любовью и верой в него, тогда бы никаких сомнений в том, что Генрих фон Валленштейн-Добрович именно тот человек, каким он себя считал, не было. За прошедшие годы он лишь иногда сомневался в этом, но никогда так часто, как после своего знакомства с Александрой. Он пытался отбросить все мысли о том, что она поколебала его веру в себя самого.

– Что такое «равальяк»? – спросила Александра.

– Гм?…

– Ты прошептал «равальяк», – сказала она, – или что-то в этом роде.

Генрих пораженно уставился на нее.

– Равальяк, – ответил он после паузы, – убил французского короля. Это было восемь лет назад. Его звали Франсуа Равальяк.

«Резче-резче-резче», – охала рядом с ним мадам де Гиз. Он слышал тяжелое дыхание французского дворянина, который трудился над ней. Мадемуазель де Гиз, в тот момент партнерша Генриха (он предчувствовал, что скоро они снова поменяются – у француза, похоже, не хватало сил, чтобы удовлетворить ту похоть, которая в огромных количествах обитала в пышном теле мадам де Гиз), жалобно стонала, когда он сжимал ее тугие груди и вонзался в нее с такой силой, что у него уже болел член. Мадемуазель де Гиз, четырнадцатилетняя девица, была так же плотно сбита, как и ее мать, и Генрих отчаянно боролся с растущим желанием отхлестать ее по голому заду и потянуть за волосы. Она была мокрой от пота, такой же скользкой между ногами, как бочонок масла, и яички Генриха хотели побыстрее разрядиться, но он со сверхчеловеческим усилием сдерживал эякуляцию. Кровь шумела у него в ушах. Тем временем с площади, где приговоренный предавал душу Божьей милости, доносился тонкий, надрывный голос а смрад горящего мяса и серного огня все сильнее проникал через открытые окна.

Генрих невольно застонал.

– Твоя рана снова болит? – встревоженно спросила Александра и провела рукой по его лбу.

Отец Геника, старый Генрих, послал своего единственного сына на чужбину, чтобы он смог там перебеситься. На самом же деле мотив этого поступка нужно было искать в том, что он не доверял цинику, в которого с годами превратился его отпрыск, считавший одинаково нелепыми и католиков, и протестантов. Уже тогда старик строил планы, собираясь организовать типографию в своих владениях, чтобы распространять вдохновляемые католиками провокационные листовки против кайзера. Генрих-младший не особо опечалился из-за того, что должен покинуть родной дом. Он понимал, что связи доведут его до самого Парижа, к дому де Гизов, и что чем дальше он будет от проблем Богемии, тем лучше.

Сначала Генрих воспринимал внимание мадам де Гиз, бывшей лишь немногим моложе его матери и строившей ему глазки, как комплимент. Она не отвечала его вкусам, но он был молод, обладал красотой воинственного ангела, а в мире, полном женского мяса, на каждую толстую старуху, желавшую позабавиться, приходилось пятеро стройных мальчиков, которые отпихивали друг друга, стремясь стать следующими. И если мадам де Гиз, столь опытная в топтании матрасов женщина, поддалась обаянию и любовному искусству Генриха, то он, пожалуй, мог гордиться собой.

Когда юный Валленштейн-Добрович прибыл в Париж, король Генрих IV был уже мертв, а процесс против его убийцы Франсуа Равальяка, школьного учителя из провинции, щел полным ходом. Через две недели после убийства приговор бы вынесен, и Генриха пригласили поглазеть на казнь из окон дворца де Гизов.

– Геник!..

Он вспомнил, что в день казни его сотрясала внутренняя дрожь. Быть свидетелем того, как палач вышибет стремянку из-под ног осужденного и он повиснет на веревке, как одним ударом меча отделит его голову от тела, – это что-то особенное. Среди молодых людей, на тот момент достигших совершеннолетия не было ни одного человека, кто ни разу не видел подобного зрелища. Однако ужасный способ умерщвления убийцы короля, согласно законам Франции, был кое-чем иным, и Генрих тогда не мог сказать, будет ли он в состоянии смотреть на длящуюся часами процедуру и при этом выдумывать остроумные экспромты. Тем не менее он прекрасно знал, что одно только присутствие вышеупомянутых дам лишит его возможности удалиться или продемонстрировать излишнюю чувствительность.

И все же кое-чего он не знал. Оказалось, что трепет его диафрагмы (честно говоря, трепет этот ничем не отличался от дрожи, которую ему суждено будет ощутить гораздо позже, рядом с библией дьявола) на самом деле был не страхом, а предвестником скорого пробуждения новых сторон его натуры.

Слуги провели его и неизвестного ему молодого француза, очевидно получившего аналогичное приглашение, в одну из комнат, окна которой выходили на Гревскую площадь. Молодые мужчины косились друг на друга подобно бойцовым петухам на арене, хотя конкуренция, в отличие от братского сотрудничества, была нежелательна. Пока площадь за окном наполнялась одновременно предвкушающей яркое зрелище и охваченной гневом толпой, которая оглашала криками каждый этап покаянного пути Франсуа Равальяка, Генрих постепенно осознавал, что от него ожидается нечто куда большее, чем просто высокомерно наблюдать за казнью. Через открытые окна он слышал, как Равальяк прошел первый этап своего пути – постоял на коленях в одежде осужденного на смерть перед собором Нотр-Дам и покаялся в недостойности своего поступка, держа в руках свечу весом в два фунта. Мадам де Гиз между тем тоже стояла на коленях и взвешивала в руках две свечи из мяса крови, а за ней внимательно наблюдала мадемуазель де Гиз.

– Приговор гласил, что тело Равальяка должны рвать раскаленными щипцами, а потом заливать в раны расплавленный свинец, горящую серу и смолу, – медленно произнес Генрих и будто бы издалека увидел, как у Александры схлынула с лица кровь. – После этого руку, которой он нанес удар кинжалом, следовало медленно сжечь в серном огне вплоть до запястья. А в конце приговоренного должны были разорвать лошадьми.

– Боже мой! – потрясенно воскликнула Александра. – И тебе пришлось смотреть на все это?

В тот день в Париже выяснилось, что комнату выбрали отличную. Окна позволяли не только полностью видеть эшафот, но и пропускали в помещение звуки, возможно несколько приглушенные, но исключительно внятные. Генрих мог слышать молитву, с которой Равальяк предал себя в руки палача, и гимн «Salve, Regina», который один из священников начал было петь, пока рев толпы не заглушил его воплями: «Никакой молитвы для проклятого! Пусть горит в аду, иуда!»

И тут раскаленные пылающие щипцы принялись за работу. Они вырвали соски из груди и куски мяса из рук, бедер и икр. Крики, издаваемые осужденным, были очень четко слышны, так же как и вздохи толпы при каждом движении палача. Внезапно Генрих почувствовал себя на месте связанного Равальяка. Он испытывал не боль, но вибрацию его нервов; не муки, но грохот могущественного древнего чувства, вызванного мучительной болью того, кто находился на эшафоте. Он чувствовал себя одновременно осужденным и палачом, причем как-то отрешенно чувствовал. Когда раскаленные зажимы щипцов вгрызались в мясо, Генрих был тем, кто подавал инструменты.

И все эти ощущения он испытывал в тот самый момент когда мадам де Гиз стояла перед ним на коленях, прижимаясь лицом к ширинке его расстегнутых брюк. Никогда раньше он не переживая ничего подобного. Смешанное чувство желания и ужаса привело к невероятному возбуждению: охваченный сильной дрожью, Генрих излился, не успев ни предупредить женщину, ни отстраниться. Возможно, мадам де Гиз это и не понравилось, но она и словом не обмолвилась на этот счет.

– Я не мог избежать столь ужасного зрелища, – объяснил Генрих Александре. – Меня бы тогда все считали трусом. Вокруг меня было полно народу, господа де Гиз, их жены и дочери… – Он заметил, что голос его дрожит. Он чуть не выругал себя за это, пока до него не дошло, что Александра не догадалась, что голос у него дрожит от воспоминания о первом излиянии того дня, а не от возмущения по поводу варварского спектакля, который он якобы был вынужден наблюдать.

– Я не считаю тебя человеком, способным получать от этого удовольствие, – успокоила его Александра.

Палач вытянул правую руку Равальяка над жаровней и стал жечь его мясо и кости, время от времени подливая новую порцию серы. Пожалуй, все грешники в аду орали свои молитвы не так громко, как Равальяк – свои мольбы к Богу о прощении. Мадемуазель де Гиз навалилась грудью на подоконник и высоко задрала юбку, обнажив ягодицы. Она бросила на Генриха пылающий взгляд, и он безмолвно поменялся местами с французским дворянином. Мадемуазель де Гиз возмущенно заметила, что от площади начал доноситься довольно сильный неприятный запах, но тут же замолчала и принялась стонать. Пока палач срубал полностью сварившуюся часть культи и наливал в рану следующую порцию серы и кипящего масла, француз и Генрих неоднократно сменяли друг друга, а мадемуазель де Гиз снова и снова выгибала спину и издавала короткие крики.

– Он так и не потерял сознания, – сообщил Генрих Александре. – Сколько бы они его ни мучили, этот парень так и не потерял сознания.

– Но затем все закончилось?

– Да, – солгал он. – Лошади рванулись в разные стороны и разорвали его. Наконец я мог идти домой.

– Да смилостивится Господь над его бедной душой.

Дамы захотели подкрепиться. Кликнули разносчика пирожков, который ходил в толпе, и он послушно остановился под окнами. Генрих вышел. Разносчик сообщил ему, что лошади оказались не в состоянии разорвать тело осужденного; они пытались сделать это вот уже полчаса. Словно во сне Генрих пробился к выстроившимся цепью кавалеристам, которые закрывали эшафот от толпы, и стал свидетелем того, как один из стоящих рядом дворян внезапно метнулся вперед. распряг одну из побитых до крови лошадей и впряг вместо нее собственную. Лошади снова бросились в разные стороны, помощники палача переглянулись, затем выстроились вокруг растягиваемого цепями Равальяка и перерезали ему с помощью мясницких ножей сухожилия под руками и в паху.

Лошади резко разбежались в разных направлениях.

Зрители одобрительно захлопали. Он не обращал на них внимания. Он пристально смотрел в глаза осужденному, который сейчас представлял собой один лишь только извивающийся на земле торс, смотрел до тех пор, пока в них не погас свет. На крохотную долю секунды, в тот миг, когда помощники палача применили свои ножи, между ними возникло что-то вроде понимания – понимания того, что, несмотря на все предыдущие мучения, мясницкое перерезание сухожилий, как это делают, забивая животное, оказалось настоящим унижением и превратило человека Франсуа Равальяка, волосы которого во время экзекуции совершенно поседели, в окровавленный кусок мяса.

Зрители неслись мимо Генриха, задевали, толкали его, пытались отвоевать себе одну из оторванных частей тела. Когда от особенно сильного толчка Генрих упал на спину и тут же повернулся, чтобы встать, он вдруг увидел в окнах дворца де Гизов Раскрасневшиеся лица обеих дам, а в окнах смежных комнат – другие румяные лица. Генрих понял, что во всех повернуты к Гревской площади помещениях жестокая казнь убийцы король сопровождалась пикантными развлечениями. И хотя он мог б сразу догадаться о чем-то подобном, его это шокировало. На одну долгую секунду Генрих почувствовал себя не менее униженным чем мертвец возле эшафота, а красные щеки и блестящие глаза казалось, превратились в его собственное лицо. В то же время он испытывал безграничное презрение к людям, у которых смерть осужденного вызвала сиюминутную похоть и которые уже завтра совершенно забудут о несчастном. Именно тогда он заглянул в самые потаенные глубины души казненного и понял что это позволит ему всю оставшуюся жизнь быть выше их.

Он не мог вернуться во дворец. Он не знал, что сделал бы, если бы мадам или мадемуазель де Гиз потребовали добавки, но подозревал, что пролил бы кровь. То, что недавно проснулось в нем, теперь пронзительно вопило и бесновалось у него в мозгу. Последние остатки морали, которые могли бы сдержать это беснование, превратились в пепел. Пошатываясь, Генрих забрел в переулок и столкнулся с кем-то, кто испуганно закричал. Его покрасневшие глаза разглядели женщину, но не смогли сообщить ему, стара она или молода, красива или безобразна. Рыча подобно животному, Генрих прижал ее к земле и изнасиловал. И все то время, когда он был в ней, его кулаки молотили ее по лицу, снова и снова, до тех пор, пока она не перестала двигаться. Затем, всхлипывая и одновременно рыча от кровожадных желаний, он побрел, спотыкаясь, прочь.

Он умер. Он возродился вновь. Временами, когда воспоминание просыпалось, Генрих чувствовал себя так, как будто хотел выблевать свою душу из тела.

– Ты смертельно бледен, – взволнованно произнесла Александра и прижала его голову к своей груди. Он чувствовал ее руку, гладившую его волосы, и мягкость груди под корсажем, к которой она прижимала его лицо. На одно головокружительное мгновение он увидел перед собой грудь женщины, которую изнасиловал тогда, в переулке. Ему пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не вонзить зубы в нежное мясо Александры.

– Я люблю тебя, – призналась она.

6

Вацлав только тогда заметил Вильгельма Славату, когда тот подошел и, став рядом с ним, дружелюбно ткнул его в бок.

– Ты уснул, Владислав?

Вацлав пристально посмотрел на королевского наместника. Если бы Славата не привстал на цыпочки и не попытался разглядеть, что юноша положил перед собой на пюпитре, он бы обратил внимание на странное выражение лица своего писаря и, вероятно, спросил бы его в своей обычной, по-дружески громогласной манере: «Ты что, увидел собственное привидение, Владислав?»

– Что это там у тебя?

Вацлав задержал дыхание, чтобы кровь прилила к щекам и вернула им нормальный цвет.

– Я только что вошел, ваше превосходительство! – выдавил он и резко втянул носом воздух. Славата покосился на него. Государственному чиновнику за годы службы у императора и короля приходилось довольно часто встречаться с эксцентричными людьми, так что поведение Вацлава совершенно не беспокоило его.

– Это что-то важное?

– Не знаю, ваше превосходительство.

– Зачем я приказал тебе сортировать входящие сообщения, если ты не…

– Это важно, ваше превосходительство! – У Вацлава просто не оставалось другого выхода.

Позволь мне взглянуть, Вацлав взял листок и подал его королевскому наместнику Ему пришлось напрячь всю свою силу воли, чтобы подавить дрожь в руках.

В течение первых дней после ареста Андрея Вацлав каждую минуту ждал, что его уволят с должности, наградят пинком под зад и он покатится вниз с замкового холма. Юноша даже представить не мог, что в придворной канцелярии могут оставить писаря, отец которого попал в тюрьму по обвинению в обмане короны. Вацлав так нервничал, что Филипп Фабрициус выдумал новое развлечение: время от времени он со всей силы шлепал ладонью по своему пюпитру. От грохота, взрывающего тишину бюро, Вацлав каждый раз подпрыгивал на три фута. Однако другие писари тоже подпрыгивали от страха, и только после того, как они пообещали Филиппу в следующий раз сделать ему острым ножом и чернилами татуировку на заднице с надписью «Здесь, лицо», он перестал так шутить.

До сих пор беда обходила Вацлава стороной, но все это время он подозревал, что лишь наполовину в безопасности. Другие писари не интересовались именем какого-то торговца, угодившего в кутузку, а Вильгельм Славата… ну, Вильгельм Славата постоянно путал Вацлава с другим человеком, упорно называя его Владиславом. Ему и в голову не приходило, что младшего писаря зовут вовсе не Владислав Коловрат. Коловрат почти до самого Рождества был писарем в придворной канцелярии, а во время длительного отсутствия Славаты при дворе его перевели в Вену, и поскольку он не смог с ним проститься, мозг наместника, вероятно, отказывался воспринимать его уход. Так что Вацлав стал теперь Владиславом – а значит, пока мог не бояться увольнения. Он очень быстро отвык исправлять вымышленное имя на настоящее.

Славата поднял брови.

– «Хлесль и Лангенфель»? – нараспев произнес он. – Почему мне это имя кажется знакомым?

– Из-за кардинала Хлесля, наверное, ваше превосходительство, который…

– Тихо! Вообще-то, я говорил о фамилии Лангенфель.

Вацлав осторожно огляделся. Другие писари прилежно склонились над своими пюпитрами.

– Человека с подобной фамилией недавно арестовали, – пояснил он. – Но насколько мне известно, обвинение стоит на глиняных ногах, и…

– Правильно. Речь идет о торговце, который обманул корону, утаив огромную кучу налогов.

– Предполагается, что он… – несмело произнес Вацлав.

– И как это следует понимать?

– Скорее всего, это просто злая шутка, ваше превосходительство, – из последних сил прошептал Вацлав.

– Государственная измена – это не шутка.

Вацлав молчал и только смотрел, как наместник читает сообщение во второй раз. Вацлав достаточно долго недоверчиво изучал его, чтобы запомнить. Он вдруг подумал о выброшенных как мусор игрушках и недооцененных предметах искусства в Оленьем прикопе, которые нашел там после смерти кайзера Рудольфа. Наверняка существовали инвентарные списки, созданные в те времена, когда коллекция была полна. С такой же степенью уверенности можно было предположить, что император Маттиас (ходили слухи, что с момента низложения кардинала Хлесля он все дни проводит в меланхолии) даже не вспомнит о том, что в свое время приказал выбросить так много добра.

И поэтому для ушей короля Фердинанда и его наместника то, о чем говорилось в сообщении, должно было звучать очень убедительно.

– Так тоже можно выстраивать основание сделки, – проворчал Славата. – Все тайное становится явным и предстает перед судом Бога, Владислав, и вот тебе тому доказательство.

– Разумеется, нужно очень осторожно относиться к тому что сообщается анонимно.

– Естественно, все нужно проверить. А ты думал, мы сознательно проигнорируем намек на то, что какой-то… – Славата заглянул в сообщение, – Киприан Хлесль вместе с супругой и этим Лангенфелем после смерти кайзера Рудольфа украл ценные предметы из его кунсткамеры? Если это были ценные предметы, корона смогла бы превратить их сегодня в деньги. Мы должны вооружаться, пока протестанты нас не опередили, а это стоит денег. Держу пари, у кардинала Хлесля уже тогда был свой интерес во всем этом деле. Он ведь как-никак, – Славата снова обратился к тексту, – приходится дядей этому Киприану Хлеслю. Странно, что мы после ареста кардинала не обратили внимания на фирму, где так интересно совпадают имена и все прочее.

– Да, странно, – поддакнул Вацлав, недавно похитивший два ходатайства Киприана на установление новых деловых связей с другими странами, которые еще недавно лежали в придворной канцелярии, где до того все было в порядке.

Славата хлопнул Вацлава по плечу.

– Ты молодец, Владислав, – заявил он. – Ты правильно сделал, что указал мне на это письмо. Позаботься о том, чтобы дело расследовали. Но очень незаметно – так, чтобы этот Киприан Хлесль ни о чем не догадался и не сбежал, уничтожив следы кражи.

– По-моему, Киприан Хлесль умер в начале этого года, – сказал Вацлав. Последняя попытка…

– Но ведь кто-нибудь должен был унаследовать его фирму, – весело объяснил Славата.

– Я немедленно позабочусь об этом, – отрапортовал Вацлав и потянулся за шляпой.

– Хороший мальчик.

Вацлав ни одного мгновения не сомневался в том, что анонимное письмо было написано Себастьяном Вилфингом. Естественно, обвинение не имело серьезных оснований, но не в этом состояла цель письма. Оно понадобилось лишь для того, чтобы привлечь внимание к Агнесс и Александре Хлесль после того, как арест Андрея, очевидно, так и не привел к возникновению желаемого порочного круга в головах судей. Плохо было то, что венский торговец непреднамеренно касался действительно происшедшего шесть лет назад акта кражи, в результате которого вор сам оказался обворован: речь шла об исчезновении копии библии дьявола из кунсткамеры. И естественно, имя Хлесля находилось в очень тесной связи с этим фактом.

Вацлав с такой скоростью бежал с замковой горы, что плащ трепетал за его спиной, словно развевающееся знамя. Ему нужно было как можно скорее проинформировать Агнесс и Александру об этом происшествии. Молодой человек отказался осуществлять план своего отца (он довольно долго пытался даже в мыслях называть Андрея «господин фон Лангенфель», но потерпел неудачу) и считал, что поступил правильно. Тем не менее он не собирался допустить того, чтобы семья, частью которой он невольно стал, попала на растерзание корыстолюбивым, мстительным стервятникам из прошлого.

Он только тогда замедлил шаг, когда оказался вблизи дома Александры. Осматриваясь в поисках уличного мальчишки, которого он мог бы послать к молодой хозяйке дома с просьбой встретиться с ним в известном месте, Вацлав думал о том, чтобы ни в коем случае не столкнуться с Себастьяном Вилфингом.

Юноша не догадывался, что Вильгельм Славата, еще когда писарь мчался в сторону Малой Страны, успел позабыть, что «Владислав Коловрат» взялся позаботиться о деле. Королевский наместник отнес письмо в свой личный кабинет, положил его на стол, еще раз вышел, чтобы спросить у Филиппа Фабрициуса о том, как обстоят дела с копированием документа, вернулся и вновь обнаружил анонимное письмо. Несколько мгновений ему казалось, что дело уже расследуется, но затем он решил, что лучше действовать наверняка. Он выглянул из кабинета.

– Филипп Фабрициус!

– Да, ваше превосходительство?

– Отнеси это городскому судье. Пусть обо всем побеспокоится.

7

Лакей распахнул дверь дворца Лобковича и стал мягко упрекать посетителя (никогда не знаешь, какой властью обладает пришедший), говоря, что нет никакой необходимости в том; чтобы так колотить в дверь ногами. Во-первых, есть специальный молоточек, а во-вторых, и без того долго ждать не нужно, поскольку дверь здесь открывают сразу же, в отличие от дворцов других господ, где прислуга частенько из чистого упрямства часами вынуждает стоять…

Александра оттолкнула его, не дожидаясь, пока он переведет дух. Она пронеслась по коридору и взлетела на второй этаж дворца, ничуть не заботясь о том, что ведет себя в апартаментах самого могущественного после императора человека так, как будто находится в собственном доме. Только перед комнатой, в которой лежал Генрих, девушка ненадолго остановилась, убрала волосы с лица, а затем вошла. Генрих пораженно взглянул на нее. Александра была приятно удивлена, увидев, как выражение его лица сменилось смущением, когда она вывалила на него новости. Его смущение показало ей, сколько участия он принимал в ее благополучии и благополучии ее семьи.

– Что он нашел?

Александра рассказала ему то, что задыхающемуся и прижимающему ладонь к боку Вацлаву пришлось объяснить ей дважды, прежде чем она наконец поняла его.

– Вот ведь жирный идиот!

Это яростное восклицание Генриха было таким неожиданным, что. она вздрогнула. Одно долгое мгновение ей казалось, что она видит, как его черты исказились от ненависти, сделавшей его безобразным и похожим на животное. Александра моргнула, и неприятное видение исчезло. Она сглотнула и в замешательстве задвинула эту картинку подальше.

– Вацлав пытается проникнуть в тюрьму, где целые дни напролет проводит моя мать, и предостеречь ее.

– Александра! Послушай меня. Сегодня же вечером мы должны бежать в Пернштейн!

– Но… но я… я же не могу сейчас бросить маму и братьев…

– Твоя мать сама о себе позаботится. Или ты хочешь, чтобы тебя бросили в тюрьму?

– Нет, но…

– Или ты считаешь, что смотрители не станут тебя трогать, когда ты там окажешься? Неужели ты считаешь, что кому-то есть дело до того, что они сделают с тобой, членом семьи государственного изменника и дочерью вора?

– Но… моя мать…

Генрих схватил ее за руки повыше локтя. Его лучезарные синие глаза были полны беспокойства о том, что…

Его?…

Будет замешан в этом деле?… Она вдруг подумала, что может прочитать в чертах и глазах Генриха его заинтересованность исключительно собственной персоной. А еще то, что он каким-то таинственным образом связан с делом, которое представил в своем доносе Себастьян Вилфинг, делом, о котором она также, как и Вацлав, знала, что оно действительно имело место, но, разумеется, произошло совершенно иначе, чем это изобразил Себастьян. Но какое отношение к этому имеет Генрих?

Кто-то может навредить ей, и ярость, от которой все еще горели глаза Генриха, относилась исключительно к бездонной злобе Себастьяна Вилфинга. Александра заметила, что ей стало холодно. Генрих притянул ее к себе. У нее возникло ощущение, будто это спрут протягивает к ней свои щупальца, и она невольно сжалась. Но уже через несколько секунд все сомнения и наполовину поднявшие голову подозрения исчезли в бешеном стуке ее сердца, вызванном его прикосновением. Она прижалась к нему.

– Твоей матери, – заявил он, – совершенно ничего не угрожает. Однако нет никаких сомнений, что за тобой они непременно пришли бы. Неужели ты хочешь причинить себе боль – или своей матери, которая вынуждена будет смотреть, как они.

– Прекрати, – сдавленно произнесла Александра.

– Извини.

Она отстранилась от него и тихо сказала:

– Я все подготовлю к поездке.

– Ни в коем случае не оставляй записок. И ничего не говори Себастьяну Вилфингу!

– Но что тогда моя мама должна…

– Мы передадим ее одно сообщение, когда доберемся до Пернштейна.

– Я не могу поступить с ней вот так!

– Любимая, с сегодняшнего вечера мы – беглецы!

Сердце Александры запылало от счастья: он сказал «мы»!

– У меня есть идея. Леона, старая мамина няня, уже несколько недель живет у нас. Она чуть было не умерла, но в последнее время дела у нее идут все лучше. Она говорила, что хочет домой. Себастьян собирался выставить ее за дверь, когда она даже еще встать не могла. Я скажу ему, что провожу ее домой. Тогда моя мама по крайней мере будет знать, что я не исчезла бесследно.

Девушка заметила его нерешительность, но приписала ее неожиданности своего предложения.

– Откуда эта старушка?

– Из Брюна.

– Это слишком близко к Пернштейну.

– Мы либо берем ее с собой, либо вообще никуда не едем, – услышала она собственный голос.

Генрих внимательно посмотрел на нее, а затем неожиданно улыбнулся. У нее перехватило дыхание. Неужели она действительно была так резка с ним? Неужели она практически выдвинула ему ультиматум – ему›хотевшемулишь, чтобы у нее все было хорошо? Если она заденет его за живое и оттолкнет от себя, кто тогда станет ей помогать? У нее ведь нет никого, кроме него.

«Если он действительно любит тебя, ты ничем не сможешь оттолкнуть его», – произнес голос в ее голове, но Александра отмахнулась от него.

– Леона не будет нам обузой, – поспешно добавила она.

– Я уверен, что найду с ней общий язык, – ответил Генрих. Улыбка его стала еще шире, и она снова поддалась обаянию этой улыбки и растаяла от любви к нему.

8

Пражский острог находился в просторной части крепости, прямо на одном из крутых обрывов холма, ведущих вниз, к городу. Изначально укрепление выстраивали таким образом, чтобы оно могло выдержать любой штурм. Но с тех пор как любимый всем населением Праги и превратившийся в легенду восставший рыцарь Далибор из города Козоеды находился там под стражей в ожидании казни, здание утратило свое первоначальное предназначение и стало официальной тюрьмой города. Если стать там и бросить взгляд через стену, вы будете вознаграждены захватывающим дух видом на большую петлю Влтавы и районы города, расположенные в долине. Сразу возникает желание отрастить себе крылья и парить подобно орлу над прекрасной панорамой. В то же время это было своего рода насмешкой над пленниками, которые могли наслаждаться видом самое большее долю секунды, после чего их отводили в башню, в одну из расположенных в ней темных камер, где размещенные высоко наверху и потому недостижимые люки впускали сумеречный свет, но не давали взглянуть на свободу за стенами замка.

Агнесс, тяжело ступая, преодолела последние ступени лестницы, которая вела из внутренностей могучей башни наверх, к свету, и бросила равнодушный взгляд через стену. Люди наверху отошли в сторону. Здесь, в этой ежедневно по-новому формирующейся группе испуганных несчастных, число которых постоянно увеличивалось, все были вежливы друг с другом. Агнесс не знала, давно ли собираются здесь толпы родственников, вынужденных стоять часами, чтобы передать сообщения или продукты своим близким, но догадывалась, что все увеличивающееся напряжение в империи и приближающаяся война скорее приводят к большему количеству арестов, нежели наоборот. Она фыркнула. Не испытала ли она это на собственной шкуре? Такой человек, как Андрей фон Лангенфель, в другое время вряд ли был бы заключен в тюрьму на основании ничем не подкрепленной клеветы какого-то иностранца.

Само собой разумеется, появление Себастьяна в ее спальне было заранее спланировано как часть мозаики. Он, должно быть, уже несколько дней был в курсе переписки между Вилемом Влахом и фирмой. То, что торговец из Брюна появился в Праге именно в тот день, когда Себастьян потребовал объяснений от Агнесс, не могло быть случайностью, а явно было коварной задумкой ее бывшего жениха. Он даже подумал о том, чтобы потребовать у стражей немедленно арестовать Андрея. Розовая свинья, которой ей всегда казался Себастьян, превратилась в черного паука, безжалостно прядущего свою паутину вокруг нее и всей ее семьи. Однако тогда на пути у Себастьяна оказались его собственное разочарование и подлый характер, и ситуация вышла из-под контроля. Впрочем, Агнесс уже стало ясно, что в конечном счете это не играло никакой роли. Никто бы не поверил, что это он напал на нее. Шрамы Себастьяна все еще можно было видеть, в то время как единственные раны, которые он нанес Агнесс, были ранами в ее душе. Себастьян почти все предусмотрел, а то, что все пошло не так, как он задумал, даже сыграло ему на руку.

К Андрею ее снова не допустили. Тем не менее неизменная приветливость Агнесс к стражам и ее щедрость привели по меньшей мере к тому, что охрана не съедала свежий хлеб и другие продукты, которые она приносила, у нее на глазах, а обещала, что передаст их арестованному. Для Агнесс не было ничего сложнее, чем игнорировать грубость и надменность солдат тюремного гарнизона. Она вспоминала о спокойствии Киприана, которое иногда доводило окружающих до белого каления. Она вспоминала, как он вел себя, оказываясь в подобных ситуациях, и черпала из этих воспоминаний силу, стараясь поступать так, как это сделал бы Киприан, будь он на ее месте. Видит Бог, она была уверена в том, что ее лицемерие ни за что не введет стражей в заблуждение, но впоследствии предположила, что они не часто слышат приветливые слова, а потому их можно легко одурачить, если действовать таким образом, будто считаешь этих солдат нормальными парнями, которые просто выполняют свой долг.

Прага широко раскинулась в золотистом послеполуденном свете у ее ног. Фруктовые сады на склонах холмов вокруг города казались ослепительно-белыми, как пятна снега посреди полей, хотя это были всего лишь цветки на ветках Живые изгороди и перелески, которые встречались тут и там, полыхали ярко-зеленым светом. У нее захватило дух от красоты, которая невольно тронула ее. Агнесс снова провела здесь почти целый день, так и не увидев брата. Сыновья сильно скучали по матери, а дочь, кажется, становилась все прохладнее в обращении с нею. Агнесс приписывала это тому обстоятельству, что она оставила дом и семью один на один с незваным гостем. В глубине души она знала, что для нее это был единственный шанс не сойти с ума. Даже если бы они с Себастьяном и сумели избегать встреч в большом доме, она все равно всюду чувствовала бы запах его присутствия. Для детей в любом случае было лучше некоторое время страдать от недостатка внимания матери, чем присутствовать на ее казни, к которой ее приговорят за то, что о зарубила топором гостившего в их доме человека.

Она отвернулась, чтобы начать длинный путь назад. Несколько человек, тоже ждущих свидания, кивнули ей. Она кивнула им в ответ, не обращая внимания на то, одеты ли приветствовавшие ее в рубище или парчовые одежды. За это время они стали почти знакомы» а сословные различия больше не имели значения, так как все они понимали, что их родные, закованные в цепи, вероятно, лежат рядом на плесневеющей соломе и удовлетворяют свои естественные потребности в одно и то же ведро.

Как только Агнесс миновала ожидающих, от группы отделился неприметный мужчина и сделал несколько шагов вперед. Она окинула его подозрительным взглядом и попыталась, коротко поздоровавшись с ним, пройти мимо. Путь в город шел по нескольким полуразвалившимся лестницам вниз и выходил через восточные ворота Осттор наружу из замка. Внезапно она подумала о том, как безлюдны первые сотни шагов через заброшенные замковые сады.

– Вы ведь госпожа Хлесль, не так ли? – спросил мужчина.

– Кто хочет это знать?

– У меня есть одно послание для вас. Я не хочу причинить вам зло.

Агнесс внимательно посмотрела на него через плечо, но не остановилась. Может, его нанял Себастьян, чтобы шпионить за ней и терроризировать ее? У мужчины были плохие зубы и отвратительная одежда, и выглядел он как человек, ради денег готовый пойти на многое.

– Пожалуйста, остановитесь. У меня болит нога.

Агнесс скрипнула зубами, но все-таки остановилась и обратилась к мужчине:

– Ну?…

– Не возвращайтесь домой, – неожиданно заявил мужчине. На его лице мелькнуло странное выражение, которое могло быть и болезненным подергиванием, и невольно сдерживаемой усмешкой.

– Что, простите? – прошипела Агнесс.

– Если вы умны, не приближайтесь к своему дому.

Агнесс сделала шаг к нему. Она была выше незнакомца. Мужчина вытаращился на нее.

– Слушай, ты, крысенок, – хриплым от ярости голосом произнесла она. – Когда в следующий раз ты встретишь своего заказчика, объясни ему, что он может сэкономить на тебе деньги. Я весь день провожу здесь, наверху, а ночью сплю в своей кровати, в своей комнате. И если он хочет испугать меня, то ему придется послать целый отряд наемников вместо такой пародии на мужчину, как ты. – Агнесс резко развернулась и оставила его, но затем передумала и снова взбежала наверх, на несколько ступеней. Он все еще стоял там как громом пораженный.

– Ах да, – проговорила она голосом, который мог бы прожечь дыры в каменных ступенях, – я забыла о том, что крысы ничего не делают бесплатно. Вот, возьми немного денег и передай мое послание. – Агнесс бросила ему под ноги монеты. Она уже успела спуститься до ступени, с которой вернулась, когда услышала его голос:

– Я здесь, так как мой младший брат заключен в тюрьму. Он бенедиктинец из аббатства в Бревнове, но аббат выгнал его из общины и собирается исключить из ордена. При этом единственное преступление брата состоит в том, что он был одним из писарей кардинала Хлесля.

Агнесс остановилась. Ей стало одновременно холодно и жарко.

– Сюда прибежал совершенно запыхавшийся молодой человек, когда вы были там, внизу, в тюрьме. Он спросил о вас. Благодаря брату я знаю, как вы выглядите. Я сказал ему, что передам то, что он желает сообщить для вас.

Агнесс повернулась и снова поднялась к нему. Ее лицо горело.

– О, мой Бог, мне так жаль, – произнесла она. Ее взгляд упал на блестящие монеты у его ног. – Господи…

Мужчина криво улыбнулся.

– Ничего страшного, – ответил он.

– Мой брат тоже сидит в тюрьме.

Мужчина пожал плечами. На какое-то мгновение ей по казалось, что он сейчас расплачется. Это сделало бы неприятную ситуацию просто невыносимой.

– Я так сожалею о своих словах, – выдавила она из себя. – Я думала, вы…

Агнесс наклонилась и стала поднимать монеты, которые швырнула ему. К ее ужасу, он тоже наклонился, чтобы помочь ей.

– Нет, пожалуйста… – пролепетала она.

– Что натворил ваш брат?

– Он вел себя порядочно, когда следовало вести себя непорядочно.

Мужчина подал ей монеты, которые подобрал. Они все еще стояли на лестнице. Лица их находились почти вплотную друг к другу. Она уловила запах его дыхания: оно говорило о недостаточном питании и отсутствии ухода за полостью рта. Он ткнул большим пальцем через плечо наверх, где за несколькими поворотами лестницы скрывалось тесное пространство перед входом в тюремную башню.

– Господа хотят войны – как со стороны католиков, так и со стороны протестантов, – сказал он. – Им всем нашептывает на ухо дьявол. Он вознес этих людей на гору, как Иисуса, и показал, какие сокровища ждут их, если только они поклонятся ему. Они поступили иначе, чем Иисус, и теперь хотят бороться за сокровища, обещанные дьяволом. Им нет дела до того, что война уничтожит все, чем они владеют сегодня.

– Обещания дьявола, – заметила Агнесс, – это просто желания, которые темная часть нашей души внушает нам.

Он кивнул.

– Сам Папа не смог бы выразиться лучше. Когда вы думаете о своем брате, а я о своем, не кажется ли вам, что будет жаль, если все погибнет на этой войне, которая вот-вот начнется?

– Всегда жаль, когда человек преждевременно находит свою смерть.

Он засопел.

– Представьте эти бедные души там, в тюрьме. Зима еще сидит в камнях башни. Скоро люди начнут кашлять, у них поднимется температура. Тюрьма переполнена. Даже если бы о больных заботились как следует, цирюльники все равно не управились бы со всеми. Очень скоро начнут выносить первые трупы, уверяю вас. У моего брата подорвано здоровье. Я, – он сглотнул, и его голос задрожал, – боюсь за него.

У Агнесс сдавило горло.

– Опишите мне молодого человека, который передал вам послание.

– Высокий, стройный, почти долговязый, – без промедления ответил мужчина. – Рыжеватые волосы, бледный цвет лица, даже если бы ему пришлось быстро бежать, зеленые глаза… В общем, красивый парень. Это ваш родственник, госпожа Хлесль?

Она рассеянно улыбнулась в ответ на его нерешительную улыбку. Что бы ответил на этот вопрос сам Вацлав?

– Больше, чем некоторые другие, – услышала она свой голос.

Если ее собеседник и счел такой ответ загадочным, он не показал этого.

– Что именно сказал молодой человек?

– Что вы не должны идти домой. Вы должны переночевать в доме его отца. До завтра он хотел бы кое-что придумать. Он не мог дольше ждать, поскольку его могли хватиться и стали бы задавать вопросы.

– И больше ничего?

– Это и так больше, чем он мог доверить незнакомцу.

Смущение снова охватило Агнесс.

– Я хотела бы еще раз попросить у вас прощения за то, что наговорила…

– Что вы будете делать?

– У меня есть дети. Я не могу просто взять и не прийти домой, не сказав им, где я.

Но это не было настоящей причиной, как она призналась себе. Возможно, Вацлав каким-либо образом уже предупредил Александру или хотя бы собирается сделать это в ближайшее время. Александра и мальчики не должны волноваться хотя бы из-за того, что их мать пропала без вести. Совсем недавно она спрашивала себя, не лучше ли скучать по матери, чем присутствовать на ее казни. Что ж, это не подлежит сомнению. Или все-таки… Разве этот вопрос недостаточно похож на другой: не лучше ли видеть, как мать убегает, чем быть свидетелем того, как она подвергается опасности, поскольку свидетельствовала о том, что не совершила ничего дурного?

– Вам разрешают видеться с братом? – спросила Агнесс.

– Примерно раз в два дня.

– Скажите ему, что он должен попросить охрану перевести его в одну камеру с моим братом. Вот, пожалуйста, отдайте ему эти монеты, он должен тайком сунуть их стражам, когда будет просить их. Моего брата зовут Андрей фон Лангенфель. Мне удалось договориться о том, чтобы я могла передавать ему приличную еду. Он будет делиться ею с вашим братом. Это увеличит, его шанс не заболеть.

– Я вам по гроб жизни обязан, – заметил мужчина со слезами на глазах.

– Нет, – возразила ему Агнесс, – это я вам обязана. Но это не имеет значения. Вы только что спросили меня о том, стоит ли жалеть наш мир, если война поглотит его. Если каждый из нас не станет время от времени совершать добро, когда у него есть другая возможность, то его и правда не стоит жалеть. До тех пор пока уничтожение чего бы то ни было вызывает досаду, всегда есть надежда, что оно не будет абсолютным.

9

По пути домой она спрашивала себя, чей это голос звучал у нее в голове – Киприана, который рассказал легенду о пряхе у кресла, или ее собственный? Но и на этот вопрос в конечном счете был найден ответ: она сама. Просто ее собственная душа овладела его голосом, так как она подсознательно понимала, что могла прислушаться только к нему. Она была Агнесс Хлесль, урожденная Вигант. Ее настоящее имя должно было звучать Лангенфель, если бы судьба не устроила один из своих сумасбродных трюков с ее жизнью. Когда-то Агнесс Вигант было суждено узнать, что на самом деле она Агнесс фон Лангенфель и что ее единственное желание – стать Агнесс Хлесль. Если достаточно часто менять кожу, наружу выходит внутреннее ядро, которое и составляет настоящего человека. В случае с Агнесс наружу вышло ядро человека, который берет собственную судьбу в свои руки и не собирается больше отдавать поводья кому-нибудь другому, ибо он верит в то, что любовь никогда не умирает.

Киприан стоял за эту любовь. Ее собственное сердце заговорило его голосом, чтобы напомнить ей об этом.

Когда женщина увидела городских стражей, которые собрались перед входом в ее дом, она продолжила идти, даже не подумав замедлить шаг. Узнав в человеке, стоявшем рядом с командиром отряда, Себастьяна, она и бровью не повела. Командир отряда, увидев Агнесс, почтительно прикоснулся к шляпе.

– Милостивая госпожа…

– Я как раз пытался убедить их, что речь, конечно же, идет о недоразумении, – сладкоречиво пропел Себастьян и постарался, хоть и не очень успешно, стереть с лица радостное предвкушение того, что Агнесс должна была бы выказать ем благодарность за его усилия по предотвращению ее арест и еще большую радость по поводу того, что эти усилия, само собой разумеется, окончились безрезультатно.

– Вы прибыли, чтобы арестовать меня, – с ходу начала Агнесс, решив взять быка за рога.

– Э… – произнес командир отряда, захваченный врасплох столь неожиданной прямотой.

– Это недоразумение, как я уже объяснил, – повторил Себастьян и затаил дыхание.

– Я предаю себя в ваши руки, – прервала его Агнесс. Она посмотрела командиру отряда прямо в глаза.

– Э… Ну хорошо…

– Нет-нет, Агнесс, я попытаюсь все же решить эту проблему…

– У меня есть дети. Вы ведь не хотите отнять у бедняжек их мать? Или…

– Конечно нет, – твердо ответил командир отряда и поспешил стать на путь в западню, которую приготовила ему Агнесс. – Они присоединятся к вам в тюрьме.

– Да, – согласилась Агнесс. – Закон суров, но справедлив.

– Мы только выполняем наш долг, милостивая госпожа.

– Я полностью сотрудничаю с вами, не так ли, господин полковник?

– Коннетабль, милостивая госпожа, всего лишь коннетабль… Э-э… э… м-да… – Командир отряда нерешительно почесал промежность, вспомнил, что находится в присутствии дамы, и поспешно перенес руку на живот. – Э…

– Бедные детки! – внезапно воскликнула Агнесс и закрыла лицо руками.

– Но…

– Тюрьмы переполнены и так холодны! Малыши очень чувствительны, у них непременно повысится температура.

– Однако это вовсе не…

– Они там умрут, – прорыдала Агнесс из-за плотно сомкнутых рук. – И я последую за ними от горя. Ах, если бы я убежала, вместо того чтобы поручать себя вашей милости, господин полковник!

– Коннетабль, всего лишь коннетабль, милостивая госпожа! – В голосе командира отряда уже стали слышны нотки отчаяния.

– Мои дети невинны, господин полковник! И я невинна! Четыре невинных человека умрут из-за того, что доверились вам. Но я прощаю вас, господин полковник, я прощаю вас. Вы ведь не можете иначе.

– Я могу…

– Мы могли бы убежать. Но мы не сделали этого, так как верим в правосудие и закон. Мы убеждены, что все обвинения против нас ошибочны. Но вот какую благодарность мы получаем за наше доверие.

– Люди, скажите милостивой госпоже, что в тюрьме нормально. Э…

Городские стражи растерянно поглядывали на своего командира.

– Ну ладно, – смиренно вздохнул командир отряда. – Ну ладно.

– У вас есть дети, господин полковник? Маленькие, милые детки, которые так доверчиво взирают на вас, потому что они знают: их отец – человек справедливый?

– Эй, вы! – Командир отряда отвернулся и рявкнул на Себастьяна так, что тот вздрогнул. – Вы ведь утверждали, что вы хозяин этого дома, так?!

– Да, я хочу сказать… Дело в том…

Агнесс убрала руки от лица. Себастьян уклонился от ее взгляда.

– Вот что я вам скажу. Я оставлю милостивую госпожу под домашним арестом. Вы отвечаете за то, чтобы с ней ничего не случилось. И с ее детьми тоже!

– Но как же так! – закричал Себастьян и поспешно захлопнул рот.

– И чтобы она не убежала, – подсказал один из городских стражей своему начальнику.

– Правильно. Вы несете ответственность передо мной и за это тоже. Ясно?

– Но…

Командир отряда выпрямился. Когда его подчиненные перехватили оружие поудобнее, получился в высшей степени решительный, воинственный звук.

– ЯСНО?!

– Да, – буркнул Себастьян.

Командир отряда, прикоснувшись к шляпе, вновь обратился к Агнесс:

– Вот видите, милостивая госпожа…

Агнесс, решив, что кашу маслом не испортишь, бросилась к нему на шею и чмокнула его в щеку.

– Господь вознаградит вас, господин полковник!

– Ладно, ладно, перестаньте. И… э… коннетабль, милостивая госпожа, всего лишь коннетабль. Эй, вы там – шагом марш! Разговорчики в строю! Я вас буду муштровать, пока у вас задница не отвалится! Извиняюсь, милостивая госпожа.

Агнесс смотрела вслед городским стражам, пока они не завернули за угол. Затем она проскользнула в дом мимо Себастьяна, даже не удостоив его взглядом.

По пути в спальню женщина почувствовала, что триумф, которого она только что добилась, перестал радовать ее. Чего она достигла, обменяв угрозу тюремного заключения на более комфортабельную клетку собственного дома? И она, и ее дети по-прежнему оставались в плену у человека, который состряпал ложный донос и которого она сама определила в свои тюремщики. Но она затеяла это не столько ради комфорта или из страха перед действительно катастрофическим состоянием пражского острога. В ее голове подспудно зрела мысль о том, что бегство из острога невозможно, а вот бегство из ее собственного дома – очень даже. Естественно, Себастьян будет стараться следить за каждым ее шагом, но она надеялась, что сумеет воспользоваться первой же возможностью и надуть его.

«Не вздумай ничего внушать себе, – отчитала себя Агнесс. – Бежать? И куда ты хочешь бежать? Или от чего? Все, что у тебя есть, находится здесь. Ты должна не убегать, а бороться за своих детей, за свой дом, за фирму…»

Правда, устало отвечала она себе, состоит в том, что все, что находится здесь, имеет для нее очень мало значения, за исключением детей. То, что некогда наполняло ее сердце, было потеряно: любовь Киприана. И поэтому не мысль о бегстве двигала ею, а мысль о начале…

…Поиска?

Что ты хочешь искать? Остатки одежды? Кости? Куда твой путь должен привести тебя? К Черному морю?

Она не знала этого. Она только знала, что не имеет права сдаваться до тех пор, пока не окажется лицом к лицу с неопровержимым доказательством того, что Киприан мертв. Она стыдилась, что так сильно предалась печали, что сомнения в его гибели не нашли места в ее душе.

Сама того не замечая, Агнесс остановилась на лестничной площадке. Дверь в маленькую комнату, в которой она разместила Леону, была как раз рядом. Она практически перестала думать о старушке, а тем более о том деле, которое привело ее сюда. Поиск Киприана – или доказательства его смерти – было единственным, за что еще цеплялась надежда Агнесс, Вера в то, что они с Киприаном сумеют помочь ей, была той надеждой, за которую цеплялась Леона. Агнесс стало плохо – и еще хуже, когда она поняла, что часть ее сердца уже начала вести переговоры: «Господи, если я помогу Леоне, то это будет добрым делом. Вознаградишь ли ты меня за него, поможешь ли мне в поиске моей потерянной любви?»

Она нажала на дверную ручку, внезапно переполненная жаждой действия. Она сейчас поговорит с Леоной, а потом сразу же посоветуется с Александрой. Она вовсе не так одинока, как ей кажется. У нее есть умная, решительная и мужественная дочь, и если когда-нибудь наступает момент, когда матери приходится полагаться на силу ребенка, то этот момент настал.

Она пораженно уставилась на пустую кровать.

– Ты считаешь себя такой хитрой, – услышала она за своей спиной густой от ярости голос Себастьяна. – Но на самом деле ты совсем ничего не знаешь. Твоя милая доченька убралась прочь вместе с нищенкой, которая нас дочиста объела. Я не стал их задерживать.

Агнесс обернулась. Себастьян, предусмотрительно сохранявший дистанцию в два шага, отступил еще дальше. У нее появилось ощущение, что где-то рядом сидит некто и от души смеется над ней и ее жалкими попытками бороться за свое счастье. Неожиданно Агнесс стало ясно, как должен чувствовать себя человек, отвернувшийся от Бога и уже ничего хорошего не ожидавший от Всевышнего. У нее возникло подозрение, что если бы рядом с ней неожиданно появился дьявол, сунул ей под нос свою библию и заявил бы: «Я отдам тебе в руки твоих врагов, если ты падешь и поклонишься мне!», то она бы не смогла устоять перед соблазном. И эта подозрительная мысль напутала Агнесс даже больше, чем осознание того, что дочь бросила ее на произвол судьбы.

– Вот что ты выбрала, отказавшись стать моей! – заявил Себастьян. – Вот что ты называешь своей семьей! Ты гордишься ею? – Он с презрением сплюнул на пол.

В голове у нее пронеслась тысяча возражений. Но она не высказала ни одно из них. Она прошла в свою спальню, закрыла за собой дверь, села на кровать и предалась отчаянию.

10

Граф Генрих Маттиас фон Турн поднял кувшин с воронкообразным горлом и осторожно встряхнул его. Вина больше не осталось. Он поднял глаза и случайно встретился взглядом с Вацлавом Руггаа, который с кривой улыбкой наблюдал за ним– Взгляд Руппа переместился на керамическую кружку тонкой работы, стоявшую перед ним на столе, а затем скользнул назад, к графу фон Турну. Тот покачал головой и вздохнул, догадавшись, что у господина фон Руппа вина тоже не осталось. Турн лениво огляделся. Вокруг него собрались самые влиятельные представители протестантских земель: рядом с Вацлавом фон Руппа сидел Альбрехт Смирицкий, единственный наследник огромного фамильного состояния и, вероятно, владелец двух третей земель Богемии; граф Андреас фон Шлик, который выказал себя убежденным протестантом еще во времена правления кайзера Рудольфа и который долгое время был постоянным представителем земли; Колонна фон Фельс, как и Турн, немецкого происхождения и один из самых радикальных противников габсбургского владычества.

Встреча происходила в доме Вильгельма фон Лобковича, который являл собой живой пример господствующей в Богемии смуты: приходясь рейхсканцлеру двоюродным братом, он при этом придерживался протестантской веры. Раскол христианского мира задел не только непривилегированные семейства. Два соперничающих главы дома Лобковичей были похожи только в одном – своем усилии выказать себя радушными хозяевами. Примером на этот раз служили керамические кружки, в которые Вильгельм фон Лобкович велел наливать вино. На каждого из присутствующих господ было подано по кувшину вина! Граф спрашивал себя, сколько могли стоить эти кувшины. Лобкович с подчеркнутой небрежностью упомянул, что они были изготовлены в герцогстве Вюртемберг, что соответствовало политике отдавать предпочтение торговле между протестантскими княжествами. С другой стороны, Вюртемберг находился почти на другом краю империи Цены, должно быть, кусались.

И в результате, что было совершенно очевидно, на достаточное количество вина денег уже не хватило – или на его приличное качество. Рейнское вино вместо токайского! Впрочем, что касается Вильгельма фон Лобковича, то, в сущности можно было рассчитывать только на то, что он никогда не понимал, что к чему.

Хозяин оживленно беседовал с графом Шликом. Граф выглядел измученным. Если быть точным, то и Колонна фон Фельс, всегда полностью соответствующий своей фамилии,[36] и Вацлав фон Руппа выглядели куда бледнее, чем обычно. Это сбивало с толку графа Турна, и прежде всего потому, что он знал: в комнате есть еще один человек, четвертый по счету, представлявший собой в данный момент собственную тень, а именно – он сам. Как ни странно, все это наводило на мысль, что между ними существует некая связь, о сути которой граф и догадываться не хотел.

Что касалось самого Турна, то началось все с того момента, когда сильные бедра супруги внезапно сомкнулись вокруг его тела, не дав ему осуществить намерение повернуться к ней спиной.

– А как же я? – спросила она.

– А что вы, любовь моя? – растерянно откликнулся граф.

– Вы ведь получили удовольствие, дорогой мой. Теперь моя очередь!

После чего граф ощутил, как пятки супруги сжали его ягодицы, как если бы она пришпорила лошадь.

После нескольких ночей, в течение которых он покорялся неслыханным требованиям супруги, Турн начал находить удовольствие в данной ситуации. До сих пор наслаждение от общения с женским полом – будь то супруга, кухонная девка или шлюха – было исключительно односторонним, направленным на его удовлетворение. То, что его жена теперь тоже требовала удовольствия от акта, было так предосудительно и шло до такой степени вразрез со всеми приличиями, что граф просто ослеп от страсти. На днях он раньше времени покинул заседание совета земли, чтобы покувыркаться с супругой в постели. Такого постоянного возбуждения он не испытывал, даже когда сватался к своей жене, ибо довольно быстро обнаружил, насколько послушна одна из ее горничных.

Возможно, у господ фон Руппа, фон Фельса и Шлика дела по непонятным причинам обстояли так же? Однако спрашивать об этом было нельзя – в противном случае можно было погрешить против хорошего вкуса еще сильнее_4 чем Вильгельм фон Лобкович!

И уж тем более нельзя было спрашивать, не начали ли жены других господ внезапно. уклоняться от супружеских обязанностей, причем именно в тот момент, когда стало ясно, что они способны в постели на такие штучки, на которые даже проститутки в борделе были готовы пойти не иначе, как только за совершенно неприличную плату!

Вместо стонов, вздохов, обильного смазывания маслом или смальцем всех частей тела, уменьшенное трение которых дарило ни с чем не сравнимое наслаждение, – неожиданная меланхолия, дурное настроение и неприятные вопросы. «У тебя что, мужества не хватает, чтобы достаточно повлиять на совет земли и наконец предпринять что-нибудь против вообразившего себя невесть кем Фердинанда?» «Неужели до сих пор никто не хочет воспользоваться правом на смещение нынешнего короля путем голосования, которое вы себе выторговали?». «Неужто никто не решится покончить с компромиссами и поставить на место проклятых Габсбургов? Или они считают, что постоянное капание из открытой раны желаннее, чем одноразовое кровопускание, которое очистит язву?» Подобные расспросы обеспечивали мужчине бессонные ночи, особенно если он пытался спать со столбом толщиной с флагшток между ног, потеряв желание удовлетворять естественные потребности с повизгивающей служанкой, которая стоит на кухне, высоко задрав зад, и при этом чистит овощи, – теперь, когда он наконец узнал, что такое настоящее качество!

– Прежде всего нельзя было допускать Фердинанда к королевской короне, – послышался голос Альбрехта Смирицкого который год назад считался вероятным соперником Фердинанда в борьбе за богемский престол и, по слухам, уже заказал новую корону, как выяснилось, несколько преждевременно. – Он воспитанник иезуитов и совершенно отравлен их идеями.

Невыспавшийся и неудовлетворенный, лишенный из-за скупости Вильгельма фон Лобковича легкого утреннего опьянения, которое могло бы подарить некоторое утешение, граф Турн почувствовал, как в нем поднимается раздражение. Голос Смирицкого звенел в его ушах подобно куриному кудахтанью. В его мозгу возникла мысль о том, что в доме Зденека фон Лобковича, католика и рейхсканцлера, вероятно, и не было дорогих бокалов, зато можно было рассчитывать на первоклассное вино. Досада графа усилилась. Католики! Паписты! Эти пиявки присваивают себе абсолютно все, даже лучшее вино! И прежде всего – самых прекрасных женщин. Он попытался представить себе безупречную головку Поликсены на теле своей жены, как она внезапно достает горшочек смальца из-под кровати, черпает из него горстью, а затем… Он моргнул. Чтобы вызвать это видение к жизни, нужно было выпить больше одной кружки рейнского. Кроме того, наверное, было бы лучше, если бы ему это не удалось, так как реальность будущей ночи – «А почему бы вам не… Почему вы, мужчины, не…» – не шла ни в какое сравнение с его фантазией. И куда тогда девать накопленную энергию?

– В Богемии должность короля выборная, – услышал он сердитый голос и изумленно понял, что голос принадлежит ему. – Надо показать Габсбургам, что им не стоит считать, будто у них есть право на трон.

– Все пели Фердинанду хвалебную песнь, – заметил Смирицкий. «Он не такой высокомерный, как Рудольф и Маттиас», «Он очень доверительно обходится с дворянством Богемии». Ба! Он очень быстро показал свое истинное лицо.

– Мы просто должны сместить его. Это наше право, – снова заговорил граф Турн. Почувствовав на себе взгляды других, он понял, что стал первым, кто высказался вслух о смещении короля с тех пор, как Фердинанд начал так бесцеремонно забирать в свои руки управление Богемией. Он ощутил себя смельчаком, героем, готовым в полном одиночестве защищать свой дом от армии чудовищ.

– Не приказал ли он всему городу и даже университету прошлым летом, чтобы все участвовали в процессии в связи. с праздником тела Христова? А праздновать день святого Яна iyca и святого Иеронима он запретил!

«Да, да, – думал граф Турн. – Таковы дела давно минувших дней. И все, на что способна эта кучка куриц, это пережевывать старые оскорбления. У них нет петуха, который бы мог сказать им, что к чему». Почти незаметно в его мозг закралась робкая мысль о том, что, вероятно, все только и ждут, когда кто-то из членов совета возьмет на себя роль петуха. И еще менее отчетливо всплыло у него воспоминание о том, что он сейчас мыслит теми самыми понятиями, которые использовала его жена прошлой ночью, когда злословила в адрес совета земли. Она даже имитировала кудахтанье куриц – ко-ко-ко! – и у нее выходило чертовски похоже, что он вынужден был признать.

– Он поддался мании величия, – продолжал граф Турн. – Габсбургская кровь испортилась – впрочем, она никогда не была особенно хороша.

Мужчины осторожно засмеялись. Графу Турну ситуация начала нравиться, так же как понравилось превращение его жены – после непродолжительных сомнений. Вильгельм фон Лобкович, ухмыляясь, протянул руку к керамической кружку затем к своему кувшину. Когда он перевернул его, наружу вы шел один лишь воздух. Он озадаченно заглянул в пустой кувшин, а затем поднял взгляд, будто бы ища лакея, которого можно было бы послать в подвал за добавочной порцией. Гоал Турн все больше распалялся.

– Рудольф был непредсказуемым помешанным, Маттиас пребывает в вечном унынии, ему не до действий, а Фердинанд считает себя Юлием Цезарем!

Альбрехт Смирицкий, который тоже сидел перед пустым кувшином, но и в трезвом состоянии был нетерпелив, поднял свою пустую кружку и крикнул:

– Ave, Caesar, moribundi te'salutare!

– Morituri te salutamus,[37] – пробормотал Колонна фон Фельс и тайком закатил глаза.

– Что, простите?

– Ничего, мой дорогой Смирицкий, ничего. Граф верно говорит, господа. Мы имеем право, нет, мы просто обязаны сместить Фердинанда фон Габсбурга с трона Богемии. Таким образом мы не только обеспечим спокойствие в Богемии, но и воспрепятствуем тому, чтобы еще один из многочисленных ублюдков Габсбургов стал кайзером империи.

– Надо кончать со всеми этими компромиссами! – Вацлав фон Руппа ударил кулаком о стол. Его винный кувшин упал. Вильгельм фон Лобкович впился в него глазами. Когда из кувшина ничего не вытекло, он нахмурился. – Кто-то должен поставить Габсбургов на место. Вспомните только об ответе, который мы получили на наш протест против закрытия церквей в Клостерграбе и Браунау. – Руппа пренебрежительно скривился и процитировал фальцетом: – Императорская привилегия кайзера Рудольфа – да упокоит Господь его душу – гарантировала свободное отправление религиозного культа только дворянству и свободным городам. Однако упомянутые города не свободны.

– Мы на это хоть как-то отреагировали?

Вильгельм фон Лобкович протянул руку к кувшину, который стоял перед графом Шликом. Шлик, известный аскет, едва ли сделал пару глотков вина. Облегченно просияв, хозяин дома вылил вино Шлика в свою кружку, сделал добрый глоток и удобно откинулся назад. Граф Турн заподозрил, что сегодня никакой лакей больше не соизволит спуститься в подвал.

– Да. Поверенные, назначенные советом земли» написали протест. Ответом стал жесткий призыв к послушанию. В противном случае, говорилось в нем, король будет вынужден подумать о возможных штрафах.

– Чаша терпения полна! – воскликнул Турн. – Мы слишком долго пускали все на самотек. Мы больше не можем позволять, чтобы права дворянства по-прежнему урезались.

– Правильно, – поддакнул Андреас фон Шлик.

– Король применит силу, – проворчал Вильгельм фон Лобкович и сделал еще один глоток вина.

– Ну и что? – Худой Шлик сжал кулак. – Что вы предпочтете? Сильное кровоизлияние, которое очистит рану, или непрерывно кровоточащую язву?

«Они у меня в руках, – подумал граф Турн. – Они произносят вслух мои мысли, и мне даже не приходится ничего им растолковывать». От волнения он забыл, что это были вовсе не его мысли, а его жены и, собственно говоря, мысли, внушенные ей – и другим женщинам – в ситуации, которую граф себе не смог бы представить и в самых смелых своих мечтах.

– Господа! – снова воскликнул он. – Давайте уточним: мы ничего не имеем против императора! Вина лежит на короле Фердинанде! И всей его продажной банде придворных льстецов: Славате и Мартинице, которые еще ни одного слова правды не произнесли при дворе, но прежде всего – на рейхсканцлере, который уже тогда показал свое настоящее лицо, когда не подписал императорскую привилегию кайзера Рудольфа. Не примите это как оскорбление своей семьи, мой дорогой Лобкович!

– Попели фон Лобкович, – добродушно заметил Вильгельм фон Лобкович, – всегда были испорченной ветвью семьи. Мы, Лобковичи-Гассенштейны, единственные, кто высоко держит знамя приличия. Я хотел бы указать вам, однако, на то, господа мои, что, если кровоизлияние слишком сильно, душа может очень быстро покинуть тело. Я рекомендую хорошо снарядиться, если война все же неминуема.

– Да, – буркнул Турн и предпочел забыть, что в свое время он вместе со всеми остальными проголосовал за осторожность. – Нужно было нанести удар уже во время выборов Фердинанда, это был бы наилучший момент. Сегодня мы практически согласились с тем, что Богемия – коренное владение правящего дома Габсбургов.

– С чем это мы согласились? – вскричал Колонна фон Фельс. – Мы выбрали Фердинанда по доброй воле. И кто прав, а кто нет, сегодня, в общем, не играет никакой роли. Сегодня право попирают ногами, а правит кулак. Договоры – это не что иное, как овечья шкура, в которую обычно рядятся всем известные волки. Я всегда был начеку!

– Прекрасно, мой дорогой Фельс. – Вацлав фон Руппа кивнул ему. – Тогда вы, конечно, уже снарядили тайком армию.

– На что вы намекаете? Или вы хотите сказать, что сами такую армию снарядили? Вы ведь предпочитаете окапываться, прячась за отговорками, а не за честным бруствером на поле брани!

Вацлав фон Руппа вскочил. Альбрехт Смирицкий в замешательстве поднял руку.

– Секундочку, – попросил он. – Я думал, что у нас есть армия. Двор ни о чем другом не говорит и поднимает всевозможные налоги, конфискует имущество именно для того, чтобы организовать контрармию.

– Нет, ну вы только послушайте его, – не скрывая сарказма, произнес Колонна фон Фельс.

Смирицкий выкатил глаза.

– Вы хотите сказать…

– Если для войны причины нет, ее создают, – ответил Вацлав фон Руппа.

Графа Турна осенило.

– Господа! – вскричал он. – Ведь это все доказывает! Мы правы! Мы – именно те, кто должен защищаться! К тому же мы все согласны с тем, что дом Австрии нужно растормошить. Слишком долго он терпел продажных служителей. Император, вероятно, даже не знает о письмах, которыми нас потчуют и под которыми стоят подписи таких особ, как Славата и Мартиниц. Ответ на наше письмо протеста – это вершина подобных издевательств. Угрожать дворянству Богемии штрафами! Такое оскорбление сносить нельзя!

– И что вы предлагаете?

– Я? – Граф Турн внутренне ликовал, но прикинулся удивленным.

– Скажите же, что нам делать, граф Турн, – прогудел Андреас фон Шлик. – Мы все пойдем за вами.

11

В приемной помещения, в котором собрались члены совета поднялся один человек в простой, строго скроенной одежде. Он якобы принес сообщение для Вильгельма фон Лобковича которое мог передать только лично в руки. Человек этот двигался неловко и так, как будто одежда на нем была с чужого плеча. Первое, что он сделал, когда лакей оставил его в одиночестве, это тихо, как мышка, подкрался к двери, разделявшей зал для собраний с приемной, и слегка приоткрыл ее. Голоса присутствующих там господ можно было разобрать без труда, даже когда они не спорили.

Мужчина покинул приемную через другую дверь. Он уже почти дошел до выхода из городского дворца, когда услышал голос лакея, впустившего его.

– А как же послание? – озадаченно спросил лакей.

– Я только что понял, что забыл его, – ответил мужчин У слуги отвисла челюсть.

– Что? – только и сумел выдавить он.

Мужчина постучал себя по лбу.

– Такое случается, – пояснил он. – Ты что, никогда ничего не забывал?

– Такого – еще никогда, – ответил слуга.

Посетитель пожал плечами.

– Я вернусь, если оно снова придет мне в голову. Иди с миром… То есть будь здоров, друг мой.

Лакей открыл дверь и выпустил странного гостя. «Итальянец, – подумал он про себя. – Я это сразу понял по его речи. Вот так господа выписывают себе прислугу из-за границы, поскольку это элегантно, а потом у них совсем ничего не ладится. Подумать только, как они там изящно прощаются. Как будто мы тут в церкви находимся. Католический ублюдок!».

Он закрыл дверь и отправился выполнять другие обязанности. Не прошло и пяти минут, как он совершенно забыл о странном посыльном – в точности, как и предполагал Филиппо Каффарелли.

12

– Вы все поняли, дети? – прошептала Агнесс. Андреас и маленький Мельхиор кивнули, широко раскрыв глаза от восторга. То, что их вырвали из сна еще до рассвета, чтобы отправить вместе с няней далеко-далеко, казалось им настоящим захватывающим приключением. Агнесс старательно пыталась скрыть от себя самой свое отчаяние.

– Человек, который забирает вас, – это рыцарь Креста с Красной Звездой. У него будет знак: красный крест, вписанный в звезду. Только если этот человек покажет его вам, он настоящий. Поняли?

– А что, он может быть ненастоящим? – спросил Андреас.

– Он будет настоящим, не волнуйся. – Агнесс улыбнулась. Ей удалось отправить одну из служанок с посланием к епископу Логелиусу. Епископ не скрывал радости по поводу того, что сможет оказать любезность семье своего старого друга кардинала Мельхиора Хлесля. Возможно, это объяснялось тем, что в послании Агнесс содержался намек на ее осведомленность относительно его роли в похищении совершенно определенного объекта из кунсткамеры, а также на возможность снять с себя обвинения перед императором. Епископ Логелиус согласился спрятать маленького Мельхиора и Андреаса в Страговском монастыре на территории Градчан. Агнесс усилием воли заставляла себя улыбаться.

– Я люблю вас, дети, – сказала она и поцеловала обоих мальчиков. Затем она подбежала к двери. Оказавшись там, она снова обернулась, поспешила обратно к детям и горячо обняла их.

– Не плакать, – потребовал маленький Мельхиор. – А не то я тоже заплачу.

– Мама не плачет, – всхлипнула Агнесс и вытерла слезы. – До свидания.

– До свидания, мама.

Дом, погруженный в предрассветные сумерки, был тих. Небо вот-вот должно было начать сереть; пока свет первых солнечных лучей достигнет окон, пройдет еще несколько минус. Агнесс поплотнее укуталась в плащ. Она была босиком, чтобы не создавать шум, а обувь несла в руке. Она была уверена, что ее исчезновение вызвало бы такой переполох, что никому бы не бросилось в глаза, если бы в дом спокойно вошел мужчина и забрал особой обоих мальчиков вместе с их няней. По крайней мере Себастьян не обратил бы на это внимания, а если бы кто-то из прислуги все-таки заметил чужака, то няне достаточно было бы прошептать несколько слов, и он бы тут же умолк. Агнесс попыталась успокоить себя мыслью о том, что она обо всем позаботилась. Холод лестничных ступеней впился в ее босые ноги, когда она скользнула на первый этаж.

Она нажала на щеколду и облегченно вздохнула, обнаружив, что ее предусмотрительность сработала: один из слуг еще вчера по ее распоряжению смазал слегка скрипящий замок. Воздух, проникший с улицы, был прохладен и пах свежей землей, холодным дымом и испарениями водосточного желоба – первыми запахами начинающегося дня. Для Агнесс это был аромат свободы.

Женщина перевела дыхание. Правильно ли она поступает? Но маленькому Мельхиору и Андреасу ничего не угрожает. Логелиус никогда не славился острым умом, но ему удавалось в течение многих лет после смерти Рудольфа занимать должность епископа и магистра ордена, не поддерживая при этом ни одну из сторон. И если в отношении членов ордена Красной Звезды и можно было утверждать что-нибудь наверняка, то лишь одно: ни самый последний слуга, ни его хозяин ни за что бы не предали идеалы ордена. Один из идеалов требовал в любое время предоставлять убежище преследуемым. Таким образом, ей не нужно было угрожать Логелиусу тем, что она раскроет его участие в краже, совершенной кардиналом Мельхиором. Но мальчики, пожалуй, были единственным, что осталось у Агнесс от Киприана после исчезновения Александры, и она не собиралась идти даже на самый незначительный риск. Оставаться здесь и самой присматривать за детьми она не могла, как не могла игнорировать опасность, которой подвергала себя Александра, отправившись в путь с одной только Леоной, и призыв собственного сердца, говорившего голосом Киприана и пытавшегося расшевелить ее. Агнесс собиралась присоединиться к Александре и поехать к тому месту, где, по словам Андрея, умер Киприан. Именно оттуда она хотела начать поиск, которому готова была посвятить всю оставшуюся жизнь и который должен был подтвердить, что ее любовь действительно потеряна. И пока она не найдет это подтверждение, в ней будет жить вера, что Киприан все еще жив.

Агнесс выпустила воздух из легких, выскользнула на улицу, беззвучно закрыла за собой дверь и осторожно, но быстро пошла по переулку.

13

Филиппо Каффарелли был бы еще больше поражен властью библии дьявола, свидетелем которой он, похоже, стал накануне, если бы эта демонстрация не бросила одновременно тень на его сердце. Члены совета земли могли сколько угодно ссориться в доме Вильгельма фон Лобковича, так же как и другие люди в Богемии, которые были преданы делу протестантизма и постояли бы за него куда лучше этой кучки старых и новых дворян. Тем не менее всех их объединяло то, что они искренне уважали и за что были готовы сражаться: вера. Они не имели ни малейшего представления о том, какую лавину могли вызвать Своей горячностью, но были полны решимости поставить на карту свое имущество, свою репутацию и даже свою жизнь, чтобы каждый житель Богемии мог свободно исповедовать протестантскую веру, не опасаясь преследований за нее. Они сознавали, что не идеальны, они презирали друг друга или тайком смеялись друг над другом, однако все это не заставляло их сдаваться. Их вера в справедливость своего дела и в то, что они поклоняются Богу единственно правильным способом, при всей их враждебности и личной трусости была абсолютной.

А что может предложить взамен он, Филиппо Каффарелли, священник-отступник? «Нет, – исправил он себя, – что отличает меня от мужчин в доме Вильгельма фон Лобковича, так это то, что я продумал все на два шага вперед. После утраты веры в Бога приходит убеждение в собственном всемогуществе. Этой стадии граф Турн и его последователи еще не достигли. А вот я, напротив уже прошел эту стадию и узнал, что человек ведет себя так, как будто он всемогущ, но на самом деле он – полное дерьмо. Существует нечто гораздо более могущественное, чем сам человек его представления о своей непогрешимости и выдуманный им Бог, и именно этой власти я подчинился, поскольку не остается ничего другого, кроме как подчиниться ей».

С господством дьявола бороться невозможно. Умный человек прекращает сопротивление и преклоняет перед дьяволом колена.

Сначала он спрашивал себя, почему его послали в Прагу в полном одиночестве? Почему он должен шпионить за четырьмя членами совета земли, жены которых смогли бросить всего лишь мимолетный взгляд на настоящую силу дьявола в капелле Пернштейна? Почти кто угодно другой справился бы куда лучше, чем он. Но затем решение загадки само пришло ему в голову. Это было не чем иным, как очередной демонстрацией власти. У Филиппо была возможность забить тревогу и раскрыть планы, выкованные в Пернштейне. У него была возможность открыть глаза членам совета и назвать им имя того, кто на самом деле втягивает их в войну. Внезапно у него появился шанс вырваться на свободу и просто уйти. Никто не смог бы задержать его.

Но Филиппо знал, что не сделает этого, так же как она знала, что он не предаст их. Она была убеждена, что он уже полностью попал под чары библии дьявола.

Вероятно, именно это, не высказанное вслух, убеждение и разбудило в нем что-то. Скорее всего, это была часть Виттории, которая продолжала жить в нем, как и все ушедшие из этого мира люди продолжают жить в тех, кто их любил.

Он остался совершенно один. У него не было ни силы, ни власти противостоять дьяволу и его приверженцам, но он мог… Что?…

Наблюдать?

Надеяться, что когда-нибудь ему все же представится возможность вмешаться?

Вмешаться – но как?

Пытаясь ответить на этот вопрос, Филиппо не спал всю ночь. Он возвратился во дворец рейхсканцлера после того, как его шпионская деятельность увенчалась успехом, а почтовый голубь, согласно договоренности, полетел с сообщением в Пернштейн. Затем он поужинал, попытался найти утешение в кувшине вина и, наконец, пошел спать. С тех пор он не сомкнул глаз.

В его комнату уже начал вползать рассвет. Окно спальни выходило на восток, и солнце вставало прямо перед ним. На стене над дверью что-то засветилось. Это был крест. Создавалось впечатление, будто чей-то палец указал на крест лучом слабого, исходящего из него света. Филиппо вздохнул. Это был всего лишь отпечаток, оставленный некогда висевшим там распятием. Проворочавшись в постели столько часов без сна, он снял крест и положил его на пол – в надежде погрузиться в сон. Он видел, что крест лежит рядом с дверью, словно упал сам собой. Эта картина неожиданно вызвала страх в его сердце. Виттория всегда говорила, что если распятие падает со стены, то происходит это от сотрясения, вызываемого шагами смерти, вошедшей в дом.

Когда грех стал угрожать миру гибелью, Господь Бог послал своего единственного сына, чтобы предотвратить ее.

Иисус Христос тоже был одинок. Но он вмешался. Вмешательство его состояло в том, чтобы позволить прибить себя к кресту. Это не стало окончанием борьбы со Злом, но привело к тому, что Зло на время ушло прочь. До тех пор пока человек борется со Злом, мир не потерян.

Филиппо внимательно посмотрел на распятие, лежавшее на полу, и почувствовал неописуемый страх.

Domine, quo vadis?

Слезы жгли ему глаза, когда он думал о Виттории. «Почему ты оставила меня?» – мысленно простонал он. «Я не оставила тебя, – отвечала та ее часть, которая продолжала жить в нем. – Я буду с тобой, пока мы снова не станем одним целым в другом мире».

Филиппо спустил ноги с кровати, приплясывая от холода прошел по деревянному полу к распятию и снова повесил его. Он почти ожидал, что обожжется, но это был просто деревянный крест с распятой фигуркой Христа. Он снова лег в кровать и пристально посмотрел на него. Резной Христос ответил ему таким же пристальным взглядом. Филиппо пожалел, что не может еще хоть раз, один-единственный раз поговорить с Витторией. Слезы бежали по его щекам. Он прикрыл веки, но в темноте его собственных мыслей крест светился, как будто был сделан из огня.

14

Иногда днем ей удавалось ускользнуть от кошмаров на какое-то время. Ночью это было невозможно.

Она снова видела себя маленькой девочкой, стоящей на деревянном мосту между главным зданием и центральной башней крепости. Здесь постоянно дул ветер и создавалось впечатление, что ты вот-вот упадешь, хотя на самом деле твердо стоишь на ногах.

– Это ветер, который привязал черт, – сказал ей как-то отец и широко улыбнулся. – Он забыл отвязать его.

– Почему он привязал его здесь? – прозвучал голос, который принадлежал ей самой и который она чаще всего могла лишь внимательно и беспомощно слушать, спрашивая себя, откуда берутся мысли, озвученные этим голосом. Мысли, которые никогда не появлялись в ее голове.

– Когда старый Штефан фон Пернштейн строил этот замок он хотел сделать его больше, выше и величественнее, чем все другие замки в Моравии. Он пообещал черту первую душу, которая пройдет по мосту к центральной башне, если тот поможет ему в этом. Черт пришел и возвел тот самый замок, который мы сегодня видим. Однако он напрасно ожидал обещанной платы, так как старый Штефан приказал замуровать проход к центральной башне. Пернштейн был настолько велик, что никто не решился бы напасть на него, а потому необходимости использовать центральную башню крепости не было. Черт кипел от гнева и замышлял хитрость. Однажды, когда старый Штефан был на охоте, он спрятался в центральной башне и стал подражать голосу Штефана, чтобы подозвать его жену. «Помоги мне, женщина! – кричал черт. – Помоги мне, я заключен в центральной башне, сломай стену и спаси меня». Жена Штефана поддалась панике и приказала снести стену. Однако в тот самый момент, когда она хотела ступить на мост, старая, полуслепая и беззубая собака Штефана, которую уже давно не брали на охоту, прыгнула через стену, пытаясь спасти своего хозяина. Визжа от ярости, черт схватил животное и отправился обратно в ад. Он был так взбешен, что забыл ветер, на котором явился сюда и который с тех пор дует здесь день за днем, ночь за ночью.

У ее отца сделалось странное лицо.

– Твои глаза блестят, как в лихорадке, дитя.

– Это чудная история, отец. – Звук ее собственного голоса, превратившегося в возбужденный шепот, вызвал у нее отвращение.

Воспоминание об этой истории всегда возникало вместе с кошмарным сном, в котором она стояла на мосту. В руке у нее была небольшая палочка. К ее ногам жался маленький песик, не спускающий глаз с палочки.

– Брось ее, – произнес голос.

Она бросила палочку. Та, застучав на деревянных досках моста, упала в нескольких шагах от нее. Песик рванулся вперед, схватил палочку и стрелой вернулся назад. Она забрал у него палочку. Песик снова счастливо прижался к ней.

– Брось еще раз.

Она бросила палочку в другом направлении. Песик снова принес ее назад. Его глаза светились обожанием, не омраченным никаким сомнением, уверенностью в божественности его хозяйки.

– Брось ее.

Иногда у нее возникало ощущение, что она и не понимает вовсе, чего от нее требует этот голос. Иногда она это точно знала. И сейчас она тоже все поняла – и содрогнулась. Она подняла палочку, и сделала вид, будто бросает ее. Песик помчался вперед.

– Здесь! – резко крикнула она. Песик, не переставая бежать, обернулся. Она подняла палочку повыше и бросила ее через парапет. Песик не колеблясь прыгнул следом.

Кажется, прошла сотня лет. Ветер свистел у нее в ушах и развевал волосы вокруг ее головы. Песик беззвучно падал. Возможно, он до последнего мгновения был убежден в том, что с ним ничего плохого не случится, так как хозяйка наблюдает за ним. Удар был так негромок, что его можно было бы не заметить, если бы она не прислушивалась.

После смерти собаки все становилось только хуже и хуже. И ветер ревел вокруг центральной башни Пернштейна и ждал, чтобы кто-нибудь вернул его господина на это место.

Поликсена фон Лобкович села в кровати. Грудь ее бурно вздымалась. Она машинально ощупала свое лицо. В ее спальню проникали первые отблески рассвета. Кровать рядом с нею была пуста. Иногда ей казалось, что кошмары были бы легче, если бы там кто-то лежал, но кровать не была занята достаточно часто, чтобы доказать эту теорию.

Она беззвучно встала и, скользнув к отполированному зеркалу, заглянула в него. Она пристально вглядывалась в лицо, которое смотрело на нее из зеркала, и снова ощупывала свою кожу. Лицо было безупречна Она услышала собственный голос, который говорил ей, что она должна ненавидеть это лицо.

Она ненавидела это лицо.

– Все хорошо, – прошептал голос. – Скоро все закончится. Лицо в зеркале, кажется, изменилось, потемнело изнутри. Возникло впечатление, как если бы под поверхностью кожи в отражении что-то задвигалось, какой-то черный, злой паук, многочисленные лапки которого внезапно вырвались наружу, стали шарить вокруг себя, затем протянулись над лицом и сомкнулись над ним. Теперь это был уже не паук, а дьявольская рожа, и вокруг ужасного отражения все остальное постепенно становилось расплывчатым и мутным, пока, наконец, в зеркале не осталось ничего, кроме лица сатаны, в котором тонула Поликсена фон Лобкович.

15

Они вошли в переулок и, словно внезапно ожившие тени, заступили дорогу Агнесс. Шлемы и нагрудные щиты сверкали. Это не были городские стражи. Менее сверкающая, более массивная тень выступила из их рядов и подошла к Агнесс.

– Вчера я пообещал командиру отряда, что буду наблюдать за тобой, – объяснила массивная тень. – Я всегда держу слово чести.

– Ты вовсе не знаешь, что такое честь, – возразила Агнесс.

– И не думаю, что смогу узнать об этом от тебя, – удивительно находчиво ответил Себастьян.

Каждая клеточка тела Агнесс дрожала от ярости и разочарования. Взгляд Себастьяна упал на обувь в ее руке. Агнесс проследила за его взглядом. Стиснув зубы, она наклонилась, вы ко подняла подол юбки и скользнула в туфли. Один из мужчин явно ошеломленный этим зрелищем, вызывающе свистнул.

– Кто эти люди? Это не городская стража.

– Скажем так: они – официальные лица.

– Насколько официальные?

– Достаточно официальные, любовь моя, чтобы забрать тебя с собой.

– Куда?

– Туда, где эта трагедия завершится, если, конечно, ты не позволишь ей раньше обрести хороший конец.

Агнесс молча посмотрела на него. Себастьян решил продемонстрировать свою кривую улыбку.

– Ты только должна сказать, что все было ошибкой и что ты хочешь быть моей женой, и я снова приведу все в порядок.

– Приведи меня лучше к трагедии, – ответила Агнесс.

– Ты так и не поняла, что для тебя хорошо! – выкрикнул Себастьян. Голос у него срывался. Один из мужчин в доспехах весело хрюкнул. Себастьян резко обернулся. Мужчины не опустили глаз под его разозленным взглядом.

– Давай, двигайся! – прошипел он.

Когда они огибали угол переулка, который вел назад, к ее дому, Агнесс увидела, как в другом конце улицы что-то мелькнуло. Ей показалось, что она различила четыре фигуры, две из них были очень маленькими, но в темноте ни в чем нельзя быть уверенным. Она покосилась на тяжело ступающего рядом с ней Себастьяна. Он ничего не заметил. Минимум одна часть ее плана сработала. Правда, Агнесс это не очень утешило.

Мужчины вели Агнесс через хитросплетения переулков на юг от ее дома, к пражскому Новому Месту и к расположенной на скотном рынке городской ратуше, которая была административным центром четырех независимых пражских городов: Градчан, Малой Страны, Старого Места и Нового Места. Сначала она испытала облегчение, когда поняла, что вооруженная охрана не направилась к замковой тюрьме. Однако стоило ей увидеть башню ратуши, поднимавшуюся над тремя отвесными фронтонами фасада, как ей стало ясно, что имел в виду Себастьян, говоря, что трагедия здесь и закончится. В Новоместской ратуше располагался суд. Будучи иностранцем, Себастьян не мог выдвигать обвинение против семьи Хлеслей, получившей права гражданства, поэтому он должен был убедить во вредоносности семьи Агнесс кого-то другого, кто и начал судебное разбирательство против них. И это означало, что у семьи с этой минуты больше не было друзей в Праге. Агнесс попыталась убежать как раз вовремя. Если сначала ей показалось, что Себастьян подкараулил ее, то теперь Агнесс стало ясно, что она случайно попала в руки своего бывшего жениха и солдат. Он пришел вместе с ними, чтобы арестовать ее и приказать отвести в суд. Она просто облегчила им работу, лишив их необходимости вытаскивать ее из дому.

Существовало не так уж много предположений, кто был тем человеком, который выдвинул против ее семьи обвинение. Согласно схеме, выстроенной Себастьяном, мнимый вред мог быть нанесен только одной-единственной стороне.

Агнесс похолодела, когда ее проводили мимо мужчины, ожидающего перед зданием, окруженного писарями и советниками: это был Владислав фон Штернберг, один из наместников короля Фердинанда. Штернберг не поднял на нее глаз. Он держал в руке пачку бумаги и пытался одновременно читать документы и внимательно слушать шепот советников. У Агнесс язык чесался, и она едва сдержалась, чтобы не закричать ему: «Не старайтесь понять это, ваше превосходительство, здесь все выдумано от начала и до конца!» Но она смолчала. Командир вооруженного отряда отошел в сторону и стал навытяжку перед королевским наместником. Уже увидев Владислава, Агнесс поняла, что Себастьяна сопровождали королевские стражи. Она его недооценила.

Когда солдаты провели Агнесс во внутреннюю часть здания а затем на второй этаж, где окна большого зала судебных заседаний выходили на скотный рынок, она узнала, что ее вызвали не как подсудимую, а как свидетельницу. Ее сердце тяжело застучало. Себастьян, кажется, беспокоился о том, чтобы сконцентрировать обвинение на Андрее и умершем Киприане Она достаточно хорошо его знала, чтобы понять: вопреки всему он надеялся в конце концов добиться благодарности Агнесс Во всяком случае Себастьян понимал, что никакой поддержки со стороны ее родителей в Вене он не получит, если привлечет к суду их единственную дочь. Не последнюю роль в этом деле сыграл тот факт, что в результате процесса – если, конечно, он пройдет так, как рассчитывал Себастьян, – ему удастся убрать с дороги последнего защитника Агнесс и оставить ее одну, беззащитную и вынужденную самостоятельно заботиться о своих детях. В итоге она согласится принадлежать ему. Отказ, который она только что выдала ему в переулке, был всего лишь камнем преткновения на пути к цели. Агнесс стиснула зубы и попыталась справиться с накатившим на нее приступом страха и ярости. Она вспотела.

Судейский стол представлял собой низкое сооружение в передней части помещения. Фрески у потолка, которые должны были изображать липу, стерлись от времени и следов пожара, происшедшего семьдесят лет назад, что привело к частичной переделке старой каменной кладки. Старая могучая липа символизировала справедливость. С точки зрения Агнесс, липа была здесь очень удачно спрятана за десятилетним слоем грязи, пыли и сажи. Кто-то поставил на стол распятие и небольшую раку с мощами. Шестеро судебных заседателей окинули Агнесс быстрыми взглядами и продолжили шептаться. Похоже, ее привели слишком рано.

Вслед за ними прибыл секретарь суда, стройный молодой человек. В первый момент Агнесс почудилось, будто Вацлав умудрился обеспечить себе это место, однако молодой человек был ей незнаком. Он неторопливо занял свое место за судейским столом, сев спиной к залу, и раскрыл журнал заседаний.

Судья, хилый, невысокий мужчина, как-то неожиданно очутился посреди зала, и судебные заседатели сначала не заметили его. Только когда конвоиры Агнесс стали навытяжку, те поднялись со своих мест. Судью Агнесс тоже видела впервые. Он был простоволос и торжественно нес в правой руке украшенный судейский жезл. Бедра его обвивал широкий пояс, с которого свисал меч правосудия. За ним шел судебный пристав, тоже вооруженный старинным мечом. Судья сел за стол, вытянул меч из ножен и положил его рядом с распятием и ракой с мощами. Меч сверкал, и его древний вид внушал страх. Затем судья осмотрелся, демонстративно положил свой жезл рядом с мечом, откашлялся и начал заседание.

– Именем клятвы, которой вы клялись его величеству императору Священной Римской империи и нашему всемилостивейшему господину королю Фердинанду, я спрашиваю, был ли этот суд созван в соответствии с правилами, не слишком рано или поздно назначен день суда, не свят ли он или плох, чтобы я мог поднять жезл справедливости и судить о животе, чести и имуществе согласно действующему императорскому праву и правилам Constitutio Criminalis Carolina.[38]

Один из судебных заседателей ответил:

– Хорошо.

Это формальное начало заставило Агнесс окончательно сорваться и полететь в пропасть почти не управляемой паники. Похоже, какая-то часть ее до сих пор надеялась, что все окажется фарсом, а на самом деле она должна была понять, что жизнь брата, будущее детей и ее самой зависят от решения, к которому придут судебные заседатели, и от приговора, вынесенного неприметным мужчиной за столом. Перо секретаря суда зацарапало по бумаге.

– Далее я спрашиваю вас о том, в надлежащем ли порядке созван этот суд.

– Хорошо.

– Далее я спрашиваю вас о том, дозволено ли мне будет вставать во время заседания, если перед окнами будут проносить святые дары, дозволено ли мне будет успокаивать возникающий шум или непокорность с помощью приставов и дозволено ли мне будет передавать судейский жезл судебному приставу, если ведение заседания будет мне запрещено.

– Будет дозволено.

Судебный пристав коротко поклонился и снял пояс. Он положил собственный меч рядом со сверкающим клинком судьи, разумеется не вынимая его из ножен. Размеренные движения и абсолютно бесстрастное выяснение церемониальных вопросов подействовали на Агнесс сильнее, чем это сделал бы любой полный ненависти крик. Ни судья, ни судебный пристав, ни судебные заседатели не обращали на нее ни малейшего внимания. И хотя сейчас решалась судьба Агнесс, судьба ее близких, для них это не имело никакого значения. Скрип пера секретаря заседания терзал ее уши. Судья не торопился, давая возможность писарю поспевать за ним. Агнесс страстно хотелось закричать, чтобы разорвать гнетущую тишину. Внезапно она услышала зевок и увидела, что под судейским столом привязана собака. Она смутно вспомнила, как слышала, что некоторые процессы предпочитали не вести на глазах у общественности. Чтобы обеспечить присутствие предписанной правилами общественности, в зал судебного заседания приводили собаку, которая – хотя и принадлежала чаще всего судье или одному из судебных заседателей – символизировала одну из бесчисленных бездомных собак, а следовательно, городскую жизнь. Агнесс ожидала, что после открытия процесса в зал войдут любопытствующие, но теперь поняла, что этого не случится. Ее падение в пропасть ускорилось. Она подсознательно надеялась, что здесь будут присутствовать друзья и деловые партнеры, которые в случае сомнения выступили бы в ее и Андрея защиту.

– Далее я спрашиваю, находятся ли вещественные доказательства вины ответчика в зале.

Два вооруженных стража внесли в помещение сундук, поставили его на пол перед судейским столом и открыли его. Агнесс увидела обложки фолиантов – там лежали конторские книги.

– Находятся.

– Все ли мы осознаем тот факт, что правосудие в основе своей – это часть божественного творения и поэтому не может вершиться дискуссией сторон, а только данным судом?

– Мы осознаем это. – В хоре мужских голосов нельзя было услышать даже намек на нерешительность.

– Итак, мы начинаем предварительное дознание, цель которого – выслушать обвинение и свидетелей. – Судья сел. Судебные заседатели последовали его примеру. Агнесс охватила дрожь. Судебный пристав стал в центре зала и выкрикнул: «Кто хочет предъявить жалобу, тот может начинать!»

После короткой паузы вошел Владислав фон Штернберг. В руке он держал веревку, конец которой был привязан к бедру мужчины, одетого в одну рубашку и грязные панталоны. Руки осужденного были связаны за спиной. Он шел, опустив голову, волосы падали ему на лицо, но Агнесс узнала бы Андрея в любом состоянии. От унизительности, с которой ее брата приволокли, словно теленка к мяснику, в зал судебного заседания, ее глаза наполнились слезами. Однако когда Агнесс увидела, что тащилось за ним на веревке, она невольно зарычала. Один из охранников бросил на нее неодобрительный взгляд. Андрей поднял голову и посмотрел на Агнесс. Он был бледен и растрепан, один глаз у него заплыл и почти закрылся, в брови над ним виднелся кровоточащий, небрежно обработанный порез. На щеке красовалась сине-желтая набухшая ссадина. Слезы потекли по щекам Агнесс. Андрей покачал головой и коротко улыбнулся, однако это привело лишь к тому, что поток ее слез усилился. В этот момент она отчаянно жалела, что не может броситься на колени перед судьей и закричать: «Это я во всем виновата, осудите меня, но пощадите моего брата!» Но она не могла так поступить: ответственность за детей не позволяла ей этого сделать. Сердце ее сжалось от боли.

Владислав фонт Штернберг указал на Андрея, затем на принадлежащий Киприану плащ, стянутый веревкой подобно тому, как стягивают шею осужденного. Не возникало никаких сомнений в том, что Себастьян присвоил его и предоставил: в распоряжение суду; никто ни разу не просил ее предоставить вещи Киприана.

– Я хотел бы выдвинуть жалобу против этого человека, Андрея фон Лангенфеля, а также против Киприана Хлесля, племянника сосланного Мельхиора Хлесля. Киприан Хлесль считается умершим, поэтому я прошу, судить его post humum.[39]

Судья кивнул. Агнесс пристально смотрела на старый плащ. Ее не отпускало ощущение, что она чувствует запах Киприана, исходящий от одежды, и это разрывало ей сердце, как будто она узнала о его смерти всего несколько минут назад.

– Как звучит ваше обвинение? – спросил судебный пристав.

Агнесс не ожидала ничего иного, но, тем не менее, ответ поразил ее, как удар в живот.

– Государственная измена.

16

Так, значит, он ублюдок. Хуже, чем ублюдок, иначе бы он по крайней мере знал свою мать. Вацлав же не знал ни отца, ни матери. Андрей фон Лангенфель забрал его из сиротского приюта и принес в семью, к которой он не имел никакого отношения. Никто из людей, которых он теперь вынужден был называть своей семьей, очевидно, нисколько не волновался о нем как о личности.

Или, может, кто-то все-таки постарался узнать, кем была женщина, родившая его? Она наверняка могла быть жива, когда Андрей принял его как собственного сына. Спросил ли он ее мнения на этот счет? Принял ли он меры, чтобы вытащить ее из нужды, в которой она, без сомнения, прозябала, если согласилась отдать своего ребенка в сиротский приют? Наверное, это был бы хороший поступок – вернуть ребенка матери, а матери – ребенка? Но Андрей видел только самого себя, и свою скорбь, и надежду на то, что маленький ребенок, вероятно, поможет ему преодолеть эту скорбь.

Вацлав фон Лангенфель – живая проекция желаний других людей!

Однако он знал, что был несправедлив. Его мать вряд ли оставила свой адрес в сиротском приюте, даже если и не бросила жалобно пищащий сверток просто перед первой попавшейся церковью. Похоже, вся эта ситуация свидетельствовала о том, что Андрей спас ему жизнь и что он, Вацлав, таинственным образом стал спутником Андрея и Хлеслей, всегда доброжелательных, заботливых и готовых помочь. Никто из них не хотел причинять ему боль.

Много времени ушло у него на то, чтобы перейти от одной мысли к другой, и Вацлав не мог сказать, достиг ли он цели. Кроме того, была одна вещь, которую он не в силах был простить, как бы ни старался войти в положение Андрея. Ложь, в которую отец превратил его жизнь, не дала развиться его любви к Александре. Молодой человек не был уверен, полюбила бы она его с такой же силой, как он, ибо проблема заключалась в том, что у него никогда не было возможности проверить это.

Он пытался объяснить себе, что теперь волен признаться ей в своей любви – лучше поздно, чем никогда, не так ли? Но у него уже было достаточно опыта, чтобы знать: в любви «поздно» часто означает «никогда».

Вчерашняя попытка предостеречь Агнесс дала ему шанс восстановить утраченную связь, сломала ледяную стену, которую он вознес вокруг своего сердца. Казалось, теперь Вацлав снова мог искать близости людей, составлявших его семью, а раз так то он под предлогом того, что ему хотелось выяснить, все ли в порядке у Хлеслей, отправился к ним домой.

Ноги его будто налились свинцом, когда он, тяжело ступая, шел к их дому. Несколько раз у него возникало желание повернуть назад. Он надеялся, что Александра сейчас дома, и его грела совершенно нелепая надежда на то, что кто-то уже сообщил ей о том, как на самом деле обстоит дело с ее мнимым двоюродным братом Вацлавом. Юноша не имел ни малейшего представления о том, как бы он вел себя, если бы ему самому пришлось открыть ей правду.

Когда он увидел, что из дома выходят трое мужчин, то инстинктивно метнулся в какой-то подъезд. За этими тремя последовали двое вооруженных людей. К недовольству Вацлава, они пошли в его сторону. Он знал всех троих: это были Себастьян Вилфинг, торговец из Брюна по имени Вилем Влах (в доме которого он часто играл ребенком, когда Андрей брал его с собой в поездку, и который теперь по непонятной причине стал врагом) и главный бухгалтер Адам Августин. По меньшей мере Влах и Августин тоже его знали. Они непременно спросили бы его, что он здесь забыл…

– Я протестую против подобного обращения от имени дома «Хлесль и Лангенфель», – услышал он голос Августина.

– Дома «Хлесль и Лангенфель» больше не существует, – пропищал Себастьян. – Подумайте лучше о том, чей хлеб вы собираетесь есть завтра, и начинайте петь.

В отчаянии Вацлав нажал на щеколду и хотел притвориться, будто заходит в соседний дом, однако дверь сама собой открылась, и он уставился в решительное, круглое, источающее аромат жаркого и супа лицо кухонной девки.

– Чего тебе? – спросила она.

Пятеро мужчин прошли за спиной Вацлава. Он втянул голову в плечи, почувствовав на своем затылке бдительные взгляды стражей.

– Товары вразнос, – сказал он. Это было первое, что пришло ему в голову. В любом случае эти слова давали ему прекрасную возможность после недолгих препирательств у порога быть посланным прочь, так что он смог бы и дальше незаметно следовать за мужчинами. Неожиданно появилось нечто более важное, чем желание посмотреть в глаза Александре: судя по всему, Себастьян собирался совершить новую подлость.

– Ну, тогда входи, – произнесла кухонная девка, потянула его за рукав и захлопнула за ним дверь. Какое-то мгновение Вацлав, смущенный и озадаченный, стоял перед лестницей в полумраке черного хода, пока она не бросилась ему на шею.

– Когда мой брат говорил, что его друга безобразным не назовешь, он сильно преуменьшил! – прошептала она и впечатала смачный поцелуй в его щеку. – Мой принц!

– Э… – произнес Вацлав и попытался освободиться. Но девушка неверно истолковала его движение.

– У меня есть что предложить тебе, – выдохнула она, схватила его руку и сунула ее в небрежно зашнурованное декольте своего корсажа. – Ведь мой брат говорил тебе, что у меня есть что предложить? Вот, пощупай, мой принц, я держала их теплыми специально для тебя. – Ее покрасневшая от горячей воды лапа сдавила его не оказывающую никакого сопротивления руку, и он почувствовал упругость тугой груди. Ее сосок отвердел под его ладонью. Он попытался вытащить руку, но она застряла, будто зажатая в тиски. – Ну давай же, ведь тебе нравится? Мой принц… какой хорошенький. Только немного худоват, но мы это быстро исправим. И… ого…

Вацлав взвыл, когда оставшаяся свободной рука кухонной девки полезла ему между ног. Просторные штаны не оказали ей ни малейшего сопротивления. Она безжалостно сжимала и взвешивала в руке то, что там скрывалось.

– А мы не везде такие худые, верно?

– Это недо… – охнув, пробормотал Вацлав и попытался освободиться, но потерпел неудачу.

– Послушай-ка, я неплохая партия. У меня даже есть кое-какие сбережения. Я не знаю, что мой брат тебе рассказал, негодяй этакий, но со мной тебе плохо не будет. Мы станем прекрасной парой. Я уже сыта по горло бесконечной возней в кухне – так что женись на мне и вытащи меня отсюда. Конечно, я буду готовить для тебя и наших детей, это ж ясно. О, мой принц, а мой братик сделал хороший выбор.

Все это вываливалось на Вацлава одно за другим, пока одна ее рука со знанием дела проверяла его мужскую гордость, будто откормленного цыпленка на рынке, а другая не забывала заботиться о том, чтобы он продолжал сжимать грудь, которая – освободи ее от корсажа – вызвала бы зависть у любой коровы. Собрав все свои силы, он наконец вырвался из ее хватки.

– Это недоразумение! – выкрикнул он и стал нащупывать за спиной дверную ручку.

– Ля-ля-ля. «Товары вразнос» – это же было специально придумано, на всякий случай, если бы вдруг дверь открыл кто-то другой, а не я. Но я стою здесь с самого рассвета, мой принц, чтобы не упустить тебя. Иди же ко мне, и я покажу тебе то, что с этой минуты ты каждый день сможешь…

Вацлав выскочил в дверь спиной вперед и шлепнулся на улице на зад. К его непередаваемому ужасу, кухонная девка последовала за ним. Он почувствовал на себе чей-то взгляд, поднял глаза и увидел преждевременно постаревшее лицо мужчины с длинным носом, отвислыми ушами и редкими волосами. Запах рыбы ударил Вацлаву в нос. Мужчина, открыв рот, смотрел на эту сцену. В вытянутых руках он держал крупную рыбу, с которой еще капала вода – подарок в честь знакомства.

– Товары вразнос, – пробормотал мужчина.

Кухонная девка вытаращила глаза. Вацлав вскочил на ноги и побежал в ту сторону, куда ушли Себастьян и другие.

– Недоразумение! – крикнул он через плечо. Ему показалось, что он слышит голос кухонной девки, спрашивающей: «Это мне?» – но затем завернул за угол и увидел, как маленькая делегация направляется к мосту.

Он рывком расправил скомканные в промежности штаны последовал за мужчинами, стараясь держаться на почтительном расстоянии. Когда они пересекали Староместские ворота Брюкентор, он ожидал, что стражи обратят внимание на группу из-за двух вооруженных людей. Солдаты гарнизона бросили на них косой взгляд, который профессиональные убийцы всегда получают от тех, кто готов пустить в ход свое оружие только в рабочее время, однако безоговорочно пропустили всю компанию. А вот Вацлава, наоборот, обыскали. Ну да ладно, он ничего другого и не ожидал. К тому же мост был настолько длинен, что он вряд ли потерял бы этих пятерых из виду.

Преследование привело его к узкому переулку в Малой Стране, которая сразу после полудня оказывалась в тени замковой горы. Она была крутой и ухабистой, но мощеной и чистой. В этом районе жили обычные люди, гордящиеся своей простотой и тем, что их дети носят хотя и залатанную, но чистую одежду и в каждой семье раз в день есть горячая пища, даже если хозяину дома приходится пить воду вместо вина. Тот, кто терял здесь монету, непременно получал ее назад. Жители таких районов при нападении на город молча спешат к стенам, чтобы помочь защитить его. Именно они падают от пуль, выпущенных из вражеских мушкетов, и артиллерийских снарядов, пока гарнизон в хорошо оборудованном укрытии предается размышлениям о том, не принесет ли ущерб дерзкая вылазка, когда позже начнутся переговоры о капитуляции.

Себастьян, Влах и Августин вошли в какой-то дом. Солдаты остались охранять вход снаружи. Вацлав, осторожно заглядывая в переулок, обдумывал, как бы ему приблизиться но при этом не броситься в глаза охране. Он-то надеялся, что они все вместе войдут в дом. Юноша сердито засопел.

– Ты не здешний, – прощебетал чей-то голосок на уровне его локтя.

Он посмотрел вниз. Девочка с длинной косой серьезно рассматривала его. Она держала в руке тряпичный комок, с одного конца которого свешивался обтрепанный обрубок каната, симулировавший дикую прическу куклы.

– Что ты здесь делаешь?

– Э…Я…Э… – Взгляд, брошенный в переулок, убедил его в том, что солдаты смотрят в его сторону. Пока еще они казались только заинтересованными, а не встревоженными.

– Ты хочешь купить дом?

– Э… да, я хочу купить дом.

– Давай, я тебе его покажу? Он принадлежит моему дяде.

– Может быть, позже. Я…

– Не беспокойся, – важно заявила девочка и поправила свой фартучек. – У меня сейчас нет никаких других дел.

Вацлав почувствовал, что его взяли за руку. Девочка потянула его за собой в переулок и подвела к первым домам. Дом, перед которым стояли солдаты, находился в дальнем конце переулка. Он увидел, как мужчины повернули головы, глядя вслед ему и его странной попутчице, а потом снова отвернулись, чтобы лениво уставиться прямо перед собой. Он с изумлением понял, что девочка предоставила ему замечательную маскировку.

– Мы пришли. Правда, красивый?

Они стояли перед низким, ничем не примечательным домом, не отличающимся от их жилья на Златой уличке, если не считать следов от пожара, которые там еще можно было иногда увидеть, и местами выжженной мостовой.

– Хочешь посмотреть огород?

Вацлав хотел посмотреть все, что помогло бы ему выйти из поля зрения солдат. Малышка подвела его к промежутку между домами, который отделял соседний дом от остальных.

– Придется идти здесь. У меня нет ключа.

– Ладно, – согласился Вацлав, только что вступивший во что-то мягкое.

Через узкий проход они вышли к задней части дома. Вацлав пораженно остановился. Вдоль всего ряда домов тянулись маленькие участки земли – с любовью обработанные миниатюрные поля. Зеленая свекольная ботва, нежные ковры прорастающего овса, появляющиеся усики фасоли, и почти у каждого дома – деревянные сараи, в которых кудахтало, блеяло и хрюкало. Все это свидетельствовало о том, что здешние жители знали, как можно избежать лишних расходов из-за дороговизны на рынке. Это место до самого перекрестка было окружено стенами и представляло собой превосходный маленький рай для овощей и домашнего скота. Вацлав начал считать, пока не нашел тыльную часть дома, перед которым караулили солдаты. Тем временем ему стало ясно, что это, должно быть, дом Адама Августина.

– Не наступи на растения, – предупредила его девочка. Вацлав порылся в кошеле.

– Спасибо за помощь, – сказал он. – Вот, держи.

– Какой же это добрый поступок, если за него платят?

– Э… да… а может, тогда твоя кукла возьмет монету?

Малышка задумалась.

– Ладно, – согласилась она.

– Теперь беги домой. И… – Вацлав присел перед девчушкой на корточки и заглянул ей в глаза. – Если здесь опять будет бродить незнакомец, не заговаривай с ним, а позови лучше своего отца или старшего брата, поняла?

– Но мы ведь уже познакомились.

– Я говорю не о себе, а о ком-то другом.

– Те люди перед домом Августина – незнакомцы.

– Просто не подходи к ним, слышишь? – с растущим отчаянием повторил Вацлав.

– Ну хорошо.

– Вот и умница.

Вацлав, петляя, побежал огородами. Когда он оглянулся через плечо, малышка все еще стояла там и задумчиво смотрела ему вслед. Он скорчил ей смешную рожицу.

На первом этаже дома Августина, как он предположил, находилось одно-единственное помещение без перегородок Окна были маленькими. Толстое стекло указывало на то, что главный бухгалтер принадлежал к более состоятельным жителям этого переулка. Оконная рама косо стояла в проеме окна, зажатая маленькими клиньями: кто-то пытался впустить в дом утреннее солнце. Вацлав услышал голоса и присел под окном. Он глубоко вдохнул, затем выпрямился и бросил короткий взгляд в комнату, после чего снова опустился.

Себастьян, Влах, Августин и беременная женщина, должно быть супруга Августина, двое маленьких детей, с любопытством разглядывающие посетителей, и колыбель, в которой агукал младенец. Вацлав выдохнул. Он полагал, что успел рассмотреть всех.

– Это же совсем просто, госпожа Августин, – услышал он голос Себастьяна. – Мы ищем действительную конторскую книгу фирмы.

– Почему вы не ищете ее в конторе?

– Если бы она была там, мы бы ее нашли.

– Почему бы вам не спросить моего мужа?

– В том-то все и дело. Мы его уже спрашивали.

Хоть Вацлав не мог видеть этого, он понял, что главный бухгалтер и его жена молча переглянулись.

– Ага, – только и сказала она.

– Мы подумали, что если вы с ним поговорите, то, возможно, он вспомнит, где находится книга.

– Мама, – пролепетал один из малышей, – мама, дядя писúт.

Вацлав прикусил язык. Когда Себастьян снова заговорил, голос у него дрожал.

– Возможно, вы также поможете ему вспомнить, что хорошо для него и его семьи.

– Мама, дядя писит!

– А не хочешь ли услышать, как я кричу, дерзкая девчонка? – пропищал Себастьян, взяв верхний регистр. Ребенок заплакал.

– В этом нет необходимости, – услышал Вацлав холодный голос Вилема Влаха.

– А ну, отдавай книгу! – прошипел Себастьян.

– Покиньте этот дом. Немедленно, – потребовал главный бухгалтер. Вацлаву уже доводилось видеть Августина, когда он был вне себя. В тот раз он раскрыл обман, из-за которого могла пострадать фирма «Хлесль и Лангенфель». Тогда его охватил праведный гнев, но он не шел ни в какое сравнение с ледяной ненавистью, звучавшей в его голосе сейчас.

– Я этого не сделаю. Наоборот, я позову сюда солдат, и они перевернут здесь все, что только можно, а если что-нибудь разобьется, это не их вина! И если тяжелые солдатские сапоги совершенно случайно наступят на ручку ребенка…

– Отдайте ему книгу, – посоветовал Влах.

Наступило продолжительное молчание. Ребенок, на которого накричал Себастьян, обиженно сопел. Затем Себастьян прошептал:

– Черт меня побери.

Вацлав больше не мог сдерживаться. Он поднял голову и украдкой заглянул в комнату. Жена Августина прижимала к груди крошечного ребенка, который уже начинал хныкать. Главный бухгалтер нагнулся над колыбелью и начал копаться в ней. Наружу выпало покрывало, затем еще одно, затем – что-то вроде тонкого матраса. Шуршала солома. Наконец Августин извлек наружу фолиант, в котором Вацлав сразу же узнал одну из конторских книг фирмы. Колыбелька была лишь не намного больше книги. Августин, должно быть, положил книгу на ее дно, а оставшееся место накрыл соломой, чтобы ребенок лежал ровно. Он отвернулся и бросил книгу на единственный стол в комнате. Раздался грохот. Ребенок заплакал в голос и стал сучить ножками.

Взгляд Себастьяна был прикован к книге, глаза его едва не вылезали из орбит. Он подходил к ней все ближе и ближе пока кончик носа не оказался на расстоянии дюйма от кожаного переплета. Медленно подняв руку, он вытянул два пальца, взялся за уголок обложки и приподнял ее. Она поднялась с хлюпающим звуком: к ней приклеились первые несколько страниц. Вацлав рассмотрел безнадежно растекшиеся колонки чисел на окрашенной в желтый цвет бумаге. Себастьян отпустил обложку и выпрямился.

– Маленькие дети часто мочатся и срут, – заметил главный бухгалтер, от которого Вацлав ни разу еще не слышал более грубого слова, чем «проклятый».

– Я уничтожу тебя, падаль, – пропыхтел Себастьян. Он было двинулся к Августину, но у него на пути встал Влах. – Уйдите, Вилем. Я немедленно зову солдат. Я…

– Нет никакой необходимости пачкать руки.

Себастьян хватал ртом воздух, как утопающий. Вацлав быстро нагнулся, когда этот толстый мужчина резко развернулся и, тяжело ступая, обошел комнату. «Немедленно заткни этого ублюдка!» – услышал он его крик.

– А что ты здесь делаешь? – прошептал чей-то голосок возле самого уха Вацлава.

Юноша обернулся. Рядом с ним стояла давешняя девочка с куклой. Он потерял равновесие и сел на землю. Она смотрела на него как на фокусника, который только что продемонстрировал ну очень старый трюк.

– Т-ш-ш!

– Так нельзя.

Внезапно Вацлава осенило: если собрать местных жителей, чтобы они стали свидетелями происходящего, Себастьян ничего себе не позволит.

– Твой отец дома?

– Нет, мой отец работает на короля, – гордо ответила она. – Моя мама дома, но она спит.

– Разбуди ее.

– Нет, нельзя. Мама спит, потому что она вчера подарила мне братика и очень устала. Так говорит моя тетя Дарья.

– Позови свою тетю.

– Ты просто хочешь, чтобы я отсюда ушла.

Вацлав строго посмотрел на нее, пытаясь заставить слушаться, но на девочку его взгляд не произвел никакого впечатления.

– Поторопись, – настаивал он. – Августины будут очень рады, если к ним именно сейчас придут гости.

– Но они уже приходили сегодня утром и принесли одежду для малыша.

Вацлав услышал тяжелые шаги Себастьяна, который приближался к окну.

– Там снаружи кто-то есть?

Юноша в ужасе прижался к стене. Он слышал, как над ним заскрипел деревянный подоконник, когда Себастьян навалился на него. Девочка отвела свой невозмутимый взгляд от Вацлава и направила его вверх, на выглядывающего из окна Себастьяна. Вацлав закрыл глаза.

– Кто ты такая? – спросил ее Себастьян.

– Ты смешно разговариваешь» – заметила девочка.

– Черт побери! – завизжал Себастьян. Вацлав слышал, как он отскочил от окна. – Я утоплю этих мерзких детей, всех» какие здесь есть!

Девочка снова посмотрела на Вацлава. Он прижал палец к губам и почувствовал слабость от пережитого волнения.

– Хорошо! – бушевал Себастьян внутри. – Я не стану пачкать руки. Ты можешь с этой минуты искать себе другое место работы, Августин, Поспрашивай у золотоискателей, нет ли у них лишней лопаты для чистки отхожих мест. Когда все закончится, я позабочусь о том, чтобы ни один торговец здесь, в Праге, и близко тебя к своему дому не подпустил. С тобой покончено, как и с твоей дерьмовой семейкой тоже.

Вацлав снова поднял голову. Жена главного бухгалтера стояла за столом и пеленала ребенка. До обоняния Вацлава донесся запах нечистот. Ребенок прекратил плакать. Августин стоял перед Себастьяном, не опуская глаз. Вацлав никогда не думал, что неприметный Августин может походить на одну из статуй героев в Граде, но в этот момент так оно и было. Если вся эта история закончится более или менее благополучно фирма наверняка получит новое название: «Хлесль, Лангенфель и Августин».

Он почувствовал, как кто-то дергает его за рукав.

– Я ничего не вижу, – прошептала девочка.

– Почему ты все еще… – Он запнулся и, сдавшись, поставил ее себе на колено. Она заглянула в помещение с такой же осторожностью, как и он сам, – превосходная шпионка.

– Будьте здоровы, все вы, – прорычал Себастьян.

– Подождите, – спохватилась жена Августина. – Подождите.

Вацлав, не веря своим глазам, смотрел, как она опускает голову перед Себастьяном. Затем она сложила руки и медленно подняла их в молитвенном жесте. Себастьян смотрел на нее, и выражение его лица, бывшее сначала изумленным, сменилось насмешкой.

– Попробуй стать на колени, тогда, возможно, я буду милостив, – начал было Себастьян.

– Я попробую вот это, – сказала женщина и прижала к его лицу испачканную пеленку.

Вацлаву удавалось держать закрытым и свой рот, и рот девчушки, которую он нес на руках до самого промежутка между домами. Затем он нагнулся, убрал руку с ее лица и начал смеяться как сумасшедший. Девочка хихикала и громко повторяла: «Тьфу ты, черт! Тьфу ты, черт!» Наконец приступ стих. Вацлав вытер выступившие от смеха слезы и посмотрел на девочку. Это было ошибкой – в следующее мгновение они снова принялись хохотать. В дело пришлось вмешаться его личному ангелу-хранителю. Вацлав успокоился как раз в тот момент, когда Вилем Влах промчался мимо их укрытия, таща за собой Себастьяна, который ревел, и плевался, и пищал так громко, что его, наверное, слышала половина Праги. Люди, наблюдавшие эту сцену, задавались вопросом, уж не режут ли сегодня в Малой Стране свиней. Солдаты рысью бежали за ними. Вацлав только успел заметить два красных лица, которые чуть не лопались от сдерживаемого смеха.

– Ты можешь кое-что для меня сделать? – спросил Вацлав девочку.

– Нет, – кокетливо ответила она.

– А твоя кукла может кое-что для меня сделать?

После некоторого колебания хозяйка куклы кивнула.

– Иди к Августинам и скажи им, чтобы они не волновались. Передай им привет от… Морковки, – Он покраснел.

– Морковка – это ты?

– Я был однажды Морковкой. Адам Августин поймет, от кого это сообщение и что это не шутка.

– Ты и сейчас еще Морковка. У тебя рыжие волосы.

– Ты можешь это сделать?

– Я – нет, – серьезно ответила девочка. – Но моя кукла может.

– Что я должен твоей кукле?

– Она говорит, что для тебя она сделает это даром.

Вацлав поклонился и протянул ей руку.

– Будь здорова, – сказал он. Когда они ударили по рукам, у него возникло ощущение, что в первый раз за несколько недель он поступил правильно.

17

Не полпути к мосту ему встретились оба солдата. Они были одни и, хлопая друг друга по плечу, продолжали смеяться. И хотя солдаты не обратили на него никакого внимания, Вацлав все равно обошел их стороной, а потом долго смотрел им вслед. Влах и Себастьян еще не могли добраться до фирмы. Почему же они отослали обоих солдат? И куда они свернули? Не мог же он их потерять! Вацлав продолжил путь, на этот раз бегом.

Мост, поднимаясь дугой от переулков, расположенных на берегу реки, перепрыгивал через реку. Там, где перед замком подобно насыпи высились подпорные стены, скопился всякий мусор и вонь от него поднималась до самого неба. Обмотанный гниющими водорослями и облепленный илом сплавной лес, который рыбаки вытянули из Влтавы во время разлива, заплесневелая солома, рыбьи головы, которыми пренебрегали даже крысы, небрежно смётанное сено, не доеденное тягловыми лошадьми, – от всего этого поднимался невыносимый смрад.

Вилем Влах стоял на берегу реки и смотрел на Себастьяна, опустившегося на колени и лихорадочно мывшего себе лицо. Вацлав надеялся, что он достаточно наглотается отравленной воды рядом с берегом, чтобы упасть замертво, но венский торговец не доставил ему такого удовольствия. Фыркая и отплевываясь, он выпрямился и вытер лицо рукавом.

У Вацлава не было никакой другой возможности оказаться в непосредственной близости от этих двоих, кроме как взобраться на перила моста. Внизу, среди куч мусора, его бы сразу заметили. Он внимательно разглядывал нищего, который уже сидел там, прислонившись к перилам, храпя и соперничая своим запахом с испарениями от мусора, наваленного внизу. Вацлав, недолго думая, сел рядом с ним. Слышимость была отличная, хотя мужчины, на головы которых он мог бы теперь при желании плюнуть, говорили вполголоса.

– Я всех сгною, – скрежетал зубами Себастьян, – в первую очередь эту скотину Августина и его отребье.

– Успокойтесь. Теперь обвинение стоит на шатких ногах, не так ли?

– Королевский наместник меня уничтожит. Я думал, что без труда раздобуду документы, доказывающие, что Андрей и Киприан закрыли фирму в Моравии преднамеренно, чтобы навредить короне, но…

– …теперь у вас есть только несколько моих писем, в которых я жалуюсь на упрямство Андрея.

– Вы вполне могли бы выразиться более вразумительно!

– Ах, простите, я ведь не знал, что вам однажды захочется вырыть яму фирме «Хлесль и Лангенфель»!

– Давайте не будем спорить. Штернберг разбирается в делах торговли, и он сразу понял, что я дал ему только старые конторские книги. Он требует предоставить ему убедительные документы. Полагаю, судья, как и многие бюргеры, симпатизирует руководству земли и испытывает отвращение к королю, особенно с тех пор, как пошли слухи, что граф Турн и другие господа размышляют над тем, чтобы организовать Директорию – такой совет, в который можно быть избранным, даже если ты не дворянин. Единственное условие – принадлежать к протестантской вере.

– А в наши дни веру меняют довольно-таки быстро.

– Особенно в Богемии, где на каждого католика приходится двое протестантов.

– Судья охотно бы посадил в лужу и короля, и приверженцев Контрреформации. Едва ли можно желать себе лучшей рекомендации для господ дворян.

– Есть еще одна возможность, – заметил Себастьян через некоторое время, причем так понизил голос, что Вацлаву пришлось навострить уши.

– Не томите.

– Я видел учетные записи в книгах, из которых растут ноги всего этого дела. Я даже обнаружил документы, из которых следует, что товары приходят в Моравию и вывозятся из нее но тайно, без выплаты необходимых пошлин. Я читал документы, в которых отмечается, что отношения между вами и «Хлесль и Лангенфель» были нарушены намеренно, для того чтобы фирма смогла заключать сделки с другими, такими же мошенническими партнерами, как Киприан и Андрей.

– Беда в том, что я никогда не видел этих документов.

– Вы тоже видели эти документы и можете свидетельствовать относительно их содержания. Но чертов главный бухгалтер позаботился о том, чтобы они исчезли. Так что у нас есть факты, с помощью которых можно взять Августина за горло.

Внезапно нищий рядом с Вацлавом вздрогнул, зачмокал губами, захрапел и медленно завалился на бок. В следующий момент он прислонился к плечу юноши. Вацлав вспомнил рассказ своего отца о состоянии здоровья императора Рудольфа, когда кайзер пребывал в очередном периоде глубокой меланхолии. Император вряд ли пах намного хуже, чем этот тип. Нищий открыл рот, вдохнул поглубже и выдохнул прямо в лицо Вацлаву. Дыхание этого доброго человека, похоже, вполне могло прожечь камень. Юноша покачнулся. Нищий пошевелился и еще сильнее вдавил голову в плечо Вацлаву. На одно мгновение Вацлав почти чувствовал что-то вроде симпатии к Себастьяну, которому прижали к лицу полную пеленку. Но в следующее мгновение он уже совершенно позабыл, что к нему прижимается нечто, с точки зрения запаха представляющее собой двуногую выгребную яму. Что там говорит Себастьян?

– Что вы сказали? – прошипел Влах.

– Я их тоже не видел, – повторил Себастьян. – Но я думаю, мы должны сказать, что они существуют.

– Нам прикажут поклясться на Библии. То, что вы мне так настоятельно рекомендуете, называется лжесвидетельством.

– Если мы вместе засвидетельствуем, правда никогда не всплывет. Никто уже не будет верить Хлеслю или Лангенфелю, а уж Августину – и подавно. И они не смогут выдвинуть контраргумент, так как щенок Августина так хорошо обоссал конторскую книгу, что там теперь ничего не разберешь. Ха-ха!

– Клятвопреступникам отрезают язык и отрубают руку, которой они давали клятву.

– Вилем, чего вы боитесь? Это никогда не выйдет наружу!

– А вас не беспокоит восьмая заповедь Господа нашего?

– Я беспокоюсь о первой заповеди торговли, которая гласит: если ты нуждаешься в преимуществе над своим конкурентом, раздобудь его.

Его слова прогремели в ушах Вацлава, как будто все церковные колокола Праги одновременно забили набат. Юношу словно парализовало. Себастьян использовал последние недели, в течение которых вся семья совершенно замерла, потрясенная смертью Киприана, чтобы схватить ее будущее своими пальцами-колбасками, и сейчас он безжалостно сжимал его. Что он, Вацлав, должен был делать в этой ситуации? Что он мог сделать? Ворваться в зал суда во время разбирательства с воплем «Лжесвидетельство!»? И кто ему поверит? Однако эта идея заставила застыть его панически мечущиеся мысли. Почему бы и нет? Ему просто нужен кто-то, кто бы его поддержал, так же как и Себастьяну нужен был кто-то, чтобы его лжесвидетельство выглядело более достоверно. Адам Августин! Даже если одно только его свидетельство перед судом имело мало веса, то вместе со свидетельством Вацлава оно приобретало значительно больший вес. Свидетельство двух граждан Праги против двух иноземцев и судьи, который бы скорее склонился к тому, чтобы допустить плохой исход процесса для наместника короля и позаботился о том, чтобы об этом стало известно всем мыслимым видам судебных заседателей. У них был шанс.

Разумеется, Августин никогда больше не сможет работать в Праге. Кто бы ни разрушил его будущее – Себастьян или он сам, выступая в суде в роли свидетеля и выбалтывая информацию о внутренних делах фирмы, чего как раз главному бухгалтеру делать и не следует, – в результате он окажется перед глухой стеной. Он мог только надеяться, что фирма «Хлесль и Лангенфель» переживет полосу неудач, несмотря ни на что.

А как же собственное будущее Вацлава, служащего придворной канцелярии? Если он выступит против интересов короля?

Все равно!

Он ведь искал что-то, что бы помогло ему восстановить мостик к его семье, который он сам и сжег. А это – лучший подарок, какой он только мог сделать им.

Но только юноша собрался вскочить на ноги, как, к своему ужасу, увидел, что Влах и Себастьян уже приближаются. Они, должно быть, прервали беседу, когда у Вацлава еще шумело в ушах, и теперь взбирались на мост. Убегать было слишком поздно. Он сидел, освещенный ярким утренним солнцем. Чтобы не узнать его сразу, нужно было ослепнуть. Нищий на его плече похрапывал и чмокал. Был только один выход…

– Завтра, – сказал Себастьян. – Суд уже отложили.

– Уверены ли вы в том, что хотите поступить именно таким образом?

– Я двадцать пять лет ждал этого мгновения.

Вацлав выдвинул плечо вперед, и нищий сполз вниз. Теперь он лежал в объятиях юноши, словно любовник. Вацлав подтащил его к себе, пока он полностью не очнулся ото сна, прижался к его щетинистому лицу, протянул свободную руку и жалобно закричал: «Подайте, милостивые господа, подайте!» От запаха, исходящего от тела нищего, у него першило в горле, а голос превратился в сдавленный писк, почти такой же, как у Себастьяна. Но нищий уже почти полностью очнулся и начал сопротивляться. Тогда Вацлав, отчаявшись, прижал его к себе со всей силой.

Как он и ожидал, Влах и Себастьян с брезгливостью отвернулись от нищих и постарались обойти их подальше. Они шли так быстро, что буквально через несколько мгновений уже достигли середины моста и затерялись в толпе, запрудившей мост. Они не оглядывались, и Вацлав, облегченно вздохнув, отпустил нищего. Тот отодвинулся и растерянно уставился на него. Он даже отряхнул свои лохмотья, как будто запачкался о Вацлава. Затем его взгляд упал на все еще протянутую руку юноши. Вацлав улыбнулся, извиняясь.

И тут нищий нанес ему удар. Вацлав опрокинулся, пролетел некоторое расстояние и врезался в заплесневелую копну сена. Удар вышиб воздух из его легких, но в остальном он не пострадал. Пытаясь восстановить дыхание, юноша снизу вверх смотрел на разбушевавшегося нищего.

– Мой район! – вопил нищий и потрясал кулаками. – Мой район!

Вацлав встал на ноги и побежал назад, в. Малу Страну, к дому Адама Августина. У него оставалось еще время до завтрашнего утра, чтобы убедить главного бухгалтера окончательно испортить себе репутацию в Праге.

18

Генрих медленно, на ощупь шел по совершенно темному коридору. Существовала опасность угодить в дыру, коих в полу было в изобилии, поцарапать себе, ногу о наваленную кучу камней или разбить голову о слишком низко свисающую балку. Его миссия затруднялась тем, что двигаться он должен был бесшумно. А еще он не мог вслух проклинать монахинь-цистерцианок, которые предоставили ему и обеим женщинам убежище на ночь в этом полуразвалившемся монастыре вблизи Немецкого Брода.[40] Собственно говоря, ему нельзя было издавать никаких звуков. И при этом он даже не знал, спят ли Александра и чертова старуха на отдельных кроватях или прижимаются друг к другу от холода, царящего в старом здании. Если они лежат рядом, в одной постели, то у него нет никаких шансов.

Наконец его глаза уловили мерцание сальной свечи, которая горела в бывшей женской спальне монастырского приюта. Он брел навстречу свету. Последние деревянные двери уже давно были сожжены, и если бы удаление несущих балок не угрожало падением ветхих стен, они тоже давно нашли бы дорогу в огонь. Ничего, кроме камня и холода, не осталось в этом огромном полом зубе, который представлял собой монастырь, возникший здесь многие столетия назад как жалкое, но многообещающее строение и давно уже погрязший в нищете. Борьба за власть, пожары и грабежи во время гуситских войн разрушили здание, но цистерцианки каждый раз заново отстраивали его. Однако при жизни прошлого поколения религиозная вражда между протестантами и католиками добралась и сюда, привела к безбожию и, как следствие, – к запущенности обители, так что монастырь стал походить скорее на бордель, нежели на что-то иное. Сегодня же у него и этого блеска не осталось. Генрих, знавший историю монастыря, бывшего естественным местом ночевки на пути между Прагой и Брюном, неоднократно спрашивал себя, не относились ли шесть старых прозябающих здесь ворон сорок лет назад к тем, кто обрезал покороче монашеские сутаны и угодливо раздвигал ноги. Но стоило ему взглянуть на эти удрученные, обветренные лица, как все очарование представленной им картины поблекло.

Генрих осторожно выглянул из-за угла. Дьявол был на его стороне: между Александрой и старухой выстроились несколько пустых кроватей, освещенных сальной свечой. Что ж, очень хорошо. Если шума выйдет слишком много, то любой, кто станет смотреть на соседний топчан, в первое мгновение будет ослеплен светом горящей свечи.

Александра ни в коем случае не должна ничего заметить. Если она проснется на следующее утро, а старуха на соседней лежанке будет уже мертва, все должно выглядеть таким образом, будто она умерла естественной смертью.

Генрих беззвучно выдохнул через рот. Картина убийства старой женщины не возбуждала его. В какой-то степени он был этому рад. Ему придется все сделать быстро, он не получит удовольствия от процесса; он должен оставаться хладнокровным. Шмыгнув к лежанке, на которой спала Леона, он нагнулся и пристально вгляделся в ее лицо. Не то чтобы Генрих не испытывал желания убивать старуху безо всякой причины – просто ему хотелось знать, правильно ли истолкованы им косые взгляды, которые она бросала на него, думая, что он. не замечает их.

Он поднял руку, чтобы зажать ей рот, и тут старуха открыла глаза. Она не спала. Она и бровью не повела, когда увидела его рядом со своим ложем. Пораженный, охваченный мгновенно вспыхнувшей яростью, Генрих понял, что недооценил ее. Она ждала его. В то же время он знал, что Леона не станет кричать. Она скорее умерла бы, чем подвергла бы опасности Александру.

– Знаешь ли ты, кто я? – тихо прошептал он.

– Дьявол, – тихо ответила она.

Он видел ее раз или два, только издали, в Пернштейне, когда ей приходилось отвечать на вопросы Дианы, снова и снова лелея напрасную надежду на то, что уж на этот раз ей дозволят забрать домой ее слабоумную приемную дочь. Генрих сторонился ее, но полагал, что уже достаточно хорошо изучил Диану, чтобы догадаться: она наверняка обратила внимание старой женщины на него. Иногда она плела интриги ради самих интриг, и играть с ним, Генрихом, всегда доставляло ей удовольствие. Он с первой секунды подозревал, что Леона точно знала, кто он такой. Ему ни разу не пришлось посмотреть ей в лицо, когда он и она ломали перед Александрой комедию, прикидываясь, что видят друг друга в первый раз. Когда Александра упомянула ее имя и ему стало ясно, что придется поступить согласно требованию девушки, если он не хочет вызвать ее недоверие, Генрих уже знал, что рано или поздно все закончится именно этой сценой. Он говорил Александре, что умеет обходиться с Леоной. И сегодня он это докажет, только вот Александра никогда не узнает, что он на самом деле имел в виду.

Он молниеносно зажал рукой рот и нос старухи. Ее руки взметнулись вверх и схватили его за запястья, но в сухих птичьих лапках не было сил, чтобы оттолкнуть от себя убийцу.

– Если бы ты могла говорить, – прошептал он, глядя в вылезающие из орбит глаза, – ты, без сомнений, поклялась бы не предавать меня. Однако я не могу идти на этот риск. Александра, знаешь ли, мне еще пригодится.

Старуха начала выгибать спину. Он лег на нее сверху. Одного только веса его тела оказалось достаточно, чтобы она снова опустилась на лежанку. «Теперь он почувствовал возбуждение, но не в чреслах, как обычно, а в сердце. Диана своими играми вызвала еще и эту проблему, однако он знал, что в любом случае выйдет победителем. Как только Диана оказывалась на шаг впереди него, он тут же наверстывал упущенное. Он не позволит ей оставить его позади.

Глаза старой женщины закатились. Счет пошел на секунды. И Генрих произвел не больше шума, чем шум от хлопанья крыльев бабочки.

– Леона! – услышал он заспанный голос Александры. – Что случилось? Кто… Геник?

Он отреагировал мгновенно, не раздумывая ни секунды.

– О господи, ты не спишь, – тяжело дыша, произнес он. – Я как раз хотел тебя… Но я думал, что и сам смогу помочь ей. Неужели ты не слышала, как она стонет? Ведь я спал в другой комнате, вон там, и тем не менее… – Он поднялся и ласково похлопал морщинистое лицо. – Боже мой, я думаю, она…

Александра поспешила к нему. Второпях она почти оттолкнула Генриха в сторону и затрясла старуху за плечо.

– Леона! Ради Бога, Леона!

Генрих с удовлетворением отметил, что нижняя челюсть старухи отвисла. Он прижал два пальца к ее шее – и, к своей безграничной ярости, вынужден был установить, что сердце ее еще бьется.

Александра, должно быть, заметила, как изменилось выражение его лица.

– Что?

– Она еще жива, – выдавил он. – Слава богу, она еще жива. – Он выплевывал эти слова, как будто они обжигали его ядом. Впившись зубами в костяшки пальцев, чтобы девушка не догадалась, что он бил кулаками потерявшую сознание старуху, Генрих почувствовал вкус крови, но не боли…

– Что произошло?

– Я не знаю. – Генрих придумывал объяснение на ходу, но у него это всегда хорошо получалось. – Я проснулся от шума. Сначала я не понял, что происходит, но затем догадался, что это стоны. – Он посмотрел ей в глаза, надеясь, что ему удалось скрыть свои настоящие чувства. – Я подумал, что это ты стонешь, что тебя мучают боли или дурной сон. Я как можно быстрее пришел сюда. И понял, что это не ты, а она. – Он обнял девушку за плечи. – Я так рад, что ты здорова. Что касается твоей Леоны, то будем надеяться, что Бог поможет бедняжке!

Александра похлопала Леону по щекам, потрясла ее за плечо и в конце концов опустилась на лежанку рядом с ней.

– В точности как у нас дома. Она тоже лежала вот так целыми днями. Мама боялась, что она умрет.

– Напряжение от поездки… Мы не должны были брать ее с собой.

Его слова оказали желаемое воздействие на Александру: она опустила голову. Это ведь была ее идея.

– Но что мы можем для нее сделать? – Девушка убрала волосы с лица Леоны. Дыхание старухи было отрывистым и хриплым. Александра беспомощно массировала ее худую грудную клетку.

– Мы должны оставить ее здесь.

– Что? В этих развалинах? Сестры едва ли моложе Леоны! Здесь же совсем ничего нет. Как они смогут заботиться о ней?

– Мы оставим им немного денег.

– Я не могу вот так просто бросить ее у чужих людей. А вдруг она проснется и не увидит нас рядом? Леона до смерти перепугается, если не будет знать, где она и что произошло с нами.

Александра притянула Леону и уложила верхнюю часть ее тела себе на колени. Голова старой женщины перекатилась на другую сторону. Взгляд Генриха затуманился от ярости. Ну почему он не зажал ей рот и нос на несколько мгновений дольше? Так мало времени нужно было…

– Если мы возьмем Леону с собой, ей конец, – заметил Генрих и едва сдержался, чтобы не расхохотаться над тем, что Александра никогда не узнает, насколько серьезно он говорит. – Давай продолжим поездку в Пернштейн. Я вернусь сюда через несколько дней и проверю, как у нее идут дела. Если она успеет окрепнуть для поездки, я привезу ее в Пернштейн. – «Только вряд ли старуха окрепнет для поездки, – подумал он. – Я возвращусь в Пернштейн, к сожалению, с сообщением, что бедная Леона умерла в монастыре». Генрих понимал, что, как только ему удастся разделить ее и Александру, никто больше не сможет всерьез вредить ему. А если старуха и правда придет в себя через какое-то время и последует за ними в Пернштейн, то он не даст ей даже приблизиться к Александре (при условии, что Александра будет жива, – относительно этого планы Генриха были весьма размыты). Во всяком случае он еще никогда не бросал дела на полдороге, шла ли речь о случайно избежавшем бойни придворном карлике или о старой женщине, которая совершила ошибку, решив взбунтоваться против большей власти.

– Я позабочусь о ней, – продолжал он. – Не волнуйся. Давай поедем дальше. Я сейчас пойду к монахиням и сообщу им, что с этой минуты у них есть питомица.

Он встал, и девушка с сомнением посмотрела на него. По ее щекам катились слезы. Внезапно у него зачесались руки. Ее волосы растрепались и имели свалявшийся вид, лицо было бледным, а глаза потеряли значительную часть своего блеска. Она все еще была красива, но неземной, отстраненный характер этой красоты, свойственный только ей и еще Диане (к слову, у последней она была в тысячу раз сильнее), смазался от забот последних недель и тяжести торопливого путешествия. Ни одна женщина, с которой он когда-либо был знаком, не обладала такой красотой. Он увидел царапину на ее щеке, взявшуюся непонятно откуда, уловил запах ее одежды, которая промокла, снова высохла и опять промокла. Он не мог припомнить, чтобы ему доводилось когда-нибудь чувствовать запах тела Дианы. Он задержал дыхание и заставил себя нежно погладить Александру по лицу. Внезапно ему показалось, что она стала похожа на красотку в дорогом пражском борделе, до того как он начал бить ее: запах пота, покрасневшие от слез глаза, бледный цвет лица… Генрих почувствовал, как у него задрожали пальцы. Она прижалась щекой к его ладони.

– Так будет лучше всего, – объяснил он.

Александра кивнула.

19

– А зачем вы, собственно, тащите с собой книгу? – спросил Вацлав.

Августин, не сбавляя скорости, пожал плечами.

– Никогда нельзя знать наверняка.

Главный бухгалтер, кажется, вытер и просушил фолиант. Он держал его обеими руками и прижимал к себе, как будто книга имела большое значение, а не представляла собой лишь неопределенную массу чернильных клякс, расползшихся от мочи и кала.

Перед лестницей, которая вела наверх по наружной стене ратуши Нового Места и на деревянной площадке которой объявлялись приговоры, стояли несколько человек, находящихся на разных стадиях скуки. Вацлав думал, что их будет больше. Часто случалось, что процесс тянулся более двух дней, если обстоятельства дела были запутанными или если одна из сторон оказывалась достаточно высокого ранга и необходимо было сделать перерыв, чтобы предоставить время для проведения консультаций и подачи запросов. А вот необычным было то, что в день предполагаемого оглашения приговора под лестницей объявилась только горстка любопытных. Вацлав исходил из того, что имя Хлесль, достаточно известное в городе, сможет собрать большое количество зрителей. Но затем ему стало ясно, что после ареста кардинала было сделано все, чтобы это имя получило дурную огласку.

Они с Августином поднялись по ступеням. Несколько зевак заулыбались и стали показывать на них пальцами. Вацлава это раздражало. Тут из двери вышел часовой и загородил им дорогу.

– Проход закрыт, – скучающим голосом сообщил он.

– Судебные разбирательства – дело общественное, – напомнил ему Вацлав. – Пропустите нас.

– Судебные разбирательства – дело общественное, – подтвердил часовой. – И я не пропущу вас, малыш.

Вацлав, который был бы выше часового на полголовы, если бы на том не было шлема с высоким гребнем и забралом непонимающе смотрел на него. Постепенно до юноши дошло, что перед ним стоит вовсе не обычный городской страж, которого можно было встретить после рабочей смены в одежде ремесленника, рабочего или пекаря. Этот человек был профессиональным солдатом. Вацлав узнал цвета его одежды – они принадлежали Владиславу фон Штернбергу.

– Какой скандал! – воскликнул Августин. Он нагнулся через перила и крикнул, обращаясь к ждущим внизу зевакам: – Вы это слышали? У нас, жителей Праги, отнимают самые элементарные права!

Вацлав не узнавал главного бухгалтера. С момента столкновения с Себастьяном Вилфингом он, кажется, обнаружил, как приятно выступать на стороне оппозиции.

– Не суетись! – откликнулись несколько голосов. – Кого это интересует? Подожди здесь, с нами, и скоро услышишь приговор.

– Судебные разбирательства непременно должны быть открыты общественности, – повторил Вацлав, глядя в глаза часовому. – Иначе приговор можно оспорить.

– А общественность присутствует, малыш, – ответил ему часовой. – Судья привел свою собаку. А теперь исчезните, если хотите спуститься по лестнице на ногах, а не на собственной заднице.

Вацлав и Августин переглянулись. Их начала охватывать паника. Вацлав прочитал в глазах своего спутника желание просто оттолкнуть часового и прорваться в зал судебного заседания силой. Он взял его за рукав и потянул обратно вниз.

Лицо Августина потемнело.

– Какая наглость! – воскликнул он. – Вы просто насмехаетесь над символами. Собака!

– Да ладно тебе! – заметил один из зрителей, который, судя по всему, имел опыт в судебных делах. – До тех пор пока у них там есть собака, они правы. И с этим ничего не поделаешь.

– Это кобель судьи, – добавил другой. – Он здоровый, размером с двух нормальных псов. А если привести корову, то можно считать, что обеспечено присутствие общественности на коронации императора.

Зеваки весело захихикали.

– Почему вы допускаете подобное? Неужели вам это нравится? – возмутился Августин.

– Ты это тоже допускаешь, значит, тебе нравится.

– У меня есть идея, как мы сможем войти туда, – заявил Вацлав, чрезвычайно внимательно слушавший описание судейской собаки. – Эй, вы, послушайте меня.

Скука новоявленных зрителей еще не достигла таких размеров, чтобы в них пробудился интерес к его предложению Они равнодушно смотрели на молодого человека.

– Пожалуйста! – настойчиво повторил Вацлав. – Или вам хочется, чтобы вас упрекали в том, что вы позволили какой-то дворняжке забрать свое право на присутствие в зале суда?

Зеваки переглянулись и начали неторопливо подтягиваться к нему.

Часовой на лестничной площадке недоверчиво смотрел вниз. Его милость Владислав фон Штернберг, наместник короля, уже находился в зале судебного заседания, пребывая в более плохом настроении, чем вчера. Жирный венец и болван-крестьянин из Брюна тоже пришли рано. Похоже, Владислав фон Штернберг был на них рассержен. В конечном счете, это не имело значения, так как на орехи всегда получал тот, кто меньше всего был виноват, то есть, как правило, он, часовой, и его товарищи. Наместник накричал на их капитана, капитан накричал на командира их отряда, а тот во время утреннего развода караула недвусмысленно высказался по поводу судьбы каждого, кто сегодня выполнит свой долг спустя рукава. Часовой был готов бить тревогу, если эти недоумки, шепчущиеся там, внизу, решат устроить какую-нибудь глупость.

Он не слышал, что говорил рыжий мальчишка, но один из его слушателей заявил:

– У меня есть, но дома, Я привязал ее в свинарнике, иначе все соседские кобели просто с ума посходили бы.

– У меня тоже, – сообщил второй. – Только я запер ее в курятнике. Правда, это совершенно не помогает. Похотливые ублюдки просто-таки осаждают меня. В прошлом году я выстрелил в одного из пращи и здорово его покалечил, но мне это обошлось в кучу денег.

– Тащи ее сюда, – приказал рыжий.

– Зачем?

– И что это даст?

Провожатый рыжего, держа толстую книгу под мышкой, ответил:

– Долговое обязательство, выписанное на дом «Хлесль и Лангенфель», для оказания услуг по необходимости.

– Это говоришь ты?

– Это говорю я, Адам Августин, главный бухгалтер фирмы, и Вацлав Лангенфель, сын одного из партнеров.

Часовой отметил про себя оба имени. Если эти парни поднимут тут шум, то, как бы далеко они ни убежали, закон все равно найдет их. Часовой надеялся, что тогда он тоже будет частью закона и сможет наградить нарушителей порядка несколькими пинками в рамках своих законных обязанностей.

– Это долговое обязательство на кучу дерьма. «Хлесль и Лангенфель» больше не существует.

– Существует, если нам удастся проникнуть в зал судебного заседания.

– Выбирайте сами: или надежда на то, что долговое обязательство – вовсе не куча дерьма, или уверенность, что вы сегодня вечером сожрете кучу дерьма от злости, что упустили такой случай.

Часовой прищурился. Рыжий сорванец, похоже, совсем обнаглел.

– Ну ты и хам, – заметил один из мужчин.

– Ладно, – решил другой. – Чего тут раздумывать, идем, Радек.

Оба мужчины скрылись в одном из переулков. Часовой проводил их подозрительным взглядом. Когда он снова обратил внимание на оставшихся на площади людей, то встретился глазами с рыжим сорванцом. Тот с улыбкой кивнул ему. Одновременно рассердившись и растерявшись, солдат отвернулся – в нем росло ощущение, что он совершенно непонятным образом начал пренебрегать своим долгом. Однако следовало ли ему бежать за обоими парнями? И бросить свой пост?

Внезапно у него зачесался зад. Неожиданно для себя он застеснялся и, отступив под прикрытие двери, хорошенько почесался. Его бабушка всегда говорила, что если зад чешется, это к неприятностям.

Нет, поправил он себя, к неприятностям – если чешется нос.

Ах, черт возьми, опять сплошные неприятности!

Приступ неожиданной чесотки повторился дважды, прежде чем те двое снова вернулись. Обоих тащили за собой собаки, к шеям которых были привязаны веревки. Одна из дворняжек так отчаянно рвалась вперед, что сама себя душила. Ее полузадушенный хрип доносился до верхней лестничной площадки. Другая, казалось, тосковала о чем-то своем, что осталось там, откуда она пришла: ее приходилось буквально волочить задом наперед, потому что она упорно цеплялась когтями за мостовую.

Часовой подошел к перилам, чтобы понять, что все это значит.

Августин и Лангенфель взяли у мужчин веревки. Первая собака с такой силой рвалась с привязи, что ее передние лапы висели в воздухе. Не было никаких сомнений в том, что ей очень хотелось попасть в зал судебного заседания. Вторая нервно вертела головой, старательно нюхая воздух. Затем она начала скулить и рваться в том же самом направлении.

Августин и Лангенфель позволили собакам подтащить себя к подножию лестницы.

– Что за фигню вы задумали? – крикнул им сверху часовой.

– Мы заботимся о присутствии общественности, – ответил Лангенфель и отпустил веревку. В следующее мгновение Августин последовал его примеру.

Обе собаки понеслись вверх по лестнице, как две меховые молнии. Часовой невольно выставил перед собой руки. Ведь эти твари вполне могли наброситься на него! Однако животные промчались слева и справа от солдата, и он лишь услышал, как кто-то заорал «Э-э-эй!». То был голос одного из его товарищей, несущих службу в зале. Часовой развернулся, чтобы побежать вслед за собаками.

Но было уже слишком поздно.

Там воцарился ад.

20

Даже те горожане, которые спешили по собственным делам через площадь перед Новоместской ратушей и не собирались задерживаться здесь, невольно останавливались. Все лица были обращены ко входу в здание, откуда, как из раструба органа, доносился невообразимый шум. И только Адам Августин и Вацлав фон Лангенфель, которые стояли у подножия лестницы, скромно опустив головы, улыбались.

Мужчины в зале кричали и ругались, а сквозь их вопли прорывался безумный вой собак, которых гоняли по незнакомому помещению. И хотя скрежета когтей по паркетному полу зала судебного заседания никто не слышал, можно было представить, что там творится, – даже не обладая бурной фантазией.

– Держи их!

– Лови гадов!

– Хватай веревки.

– Откуда здесь взялись эти дворняги?

– Есть одна… черт побери!

– Осторожнее!

Раздался треск, как будто разрушилась половина здания.

– Идиот!

– Простите, ваша милость, простите…

– Поставьте стол на место, живо! Его милости не хватает воздуха!

– С вами все в порядке, ваша милость?

– ИДИОТ!

– Так точно, ваша милость!

В громкое тявканье и вой дворняг влился третий собачий голос – хриплый, рокочущий лай охотничьей собаки судьи.

– Не туда!

В следующее мгновение все услышали тонкий визг и дребезг, как будто столкнулись два рыцаря на турнире. Дребезг перешел в нарастающий грохот. Можно было представить, как флагштоки, копья и алебарды, выстроенные в ряд и прислоненные к стене, опрокидываются друг за другом.

Собака судьи залаяла снова, на этот раз настойчивее.

– Место!

– Слушай команду!

– Не стреляйте, ради бога!

Грохочущий выстрел из мушкета не заставил себя долго ждать, как и громкий треск, когда пуля пробила в деревянной обшивке стены дыру величиной с кулак.

– Полный идиот! Бери на дюйм левее.

– Но я же почти попал…

– Ты почти попал по его милости.

Тявканье и завывание обеих ворвавшихся в зал собак всевозрастали, поднимаясь к визгливому крещендо. Низкий, отрывистый лай охотничьей собаки судьи обрамлял его грозными басовыми нотами. Последующий за выстрелом грохот свидетельствовал о том, что до сих пор нескольким скамьям и столам удавалось стоять на месте, но только до сих пор… Короткий хлопок и звон осколков сообщили о конце стеклянного сосуда, а так как в зале судебного заседания имелось не так уж много маленьких стеклянных сосудов, это, вероятно, была чернильница писаря.

– Я прикажу вас всех ВЫПОРОТЬ!

– Он сейчас вырвется, ваша милость!

Хриплый лай охотничьей собаки сопровождался грохотом упавшего стола, который скреб по полу всеми четырьмя ногами, потому что привязанный к нему пес увлек его за собой.

– Место! Место, я сказал! Место, Фердинанд!

Внезапно наступила тишина. Хотя вой собак не смолкал, его почему-то никто больше не слышал. Даже извержение вулкана показалось бы молчанием из-за старания услышать голос судьи, который бормотал: «Э… имя… Его так уже звали, когда…»

Обе собаки с веревками на шеях выскочили наружу. Какой-то солдат побежал за ними, прыгнул вперед согнувшись, чтобы поймать одну из веревок, но промахнулся и полетел вниз по лестнице, грохоча нагрудным панцирем. Собаки стремительно пронеслись мимо зевак и выскочили на площадь.

Одно из окон зала судебного заседания взорвалось. Осколки, части оконного переплета и витража повисли в воздухе, а между ними возникла громоздкая черная тень. Затем все с треском рухнуло на стоящих внизу зевак; Фердинанд, охотничья собака судьи, освободившись от стола, приземлился на все четыре лапы и бешеными скачками понесся за двумя другими собаками. Он настиг первую и швырнул ее на землю, широко раскрыв пасть. Собака поменьше перевернулась на спину и завыла.

Уже в следующее мгновение животные визжали от счастья и восторга; задняя часть Фердинанда отрывисто двигалась, слюна слетала с его губ, а его партнерша, не в силах противостоять такому натиску, елозила по мостовой, запрокидывая морду и воя от удовольствия.

Вторая сука ползала по земле рядом с совокупляющейся парочкой, визжа и высоко задрав свой зад…

В зале судебного заседания последняя оставшаяся стоять алебарда упала и вызвала крик боли.

Собаки спаривались что есть силы.

– Ты только глянь на эту лентяйку, – восхищенно произнес владелец второй суки.

– Щенки тоже принадлежат «Хлесль и Лангенфель», – заметил владелец первой суки и сплюнул.

Адам Августин и Вацлав фон Лангенфель поднялись по лестнице и прошли мимо упавшего часового. Глаза у того округлились от изумления.

– Это все весна, – объяснил ему Вацлав. – И у сук сейчас течка.

– Мы просим разрешения войти, – заявил Адам Августин. – Судебные разбирательства открыты для общественности.

21

Если и существует нечто вроде образца хаоса, то его можно было обнаружить в зале судебного заседания. Только к полудню удалось частично привести зал в порядок. Никто не говорил больше о том, что зрителям, которые хлынули внутрь, как будто там бесплатно разливали вино, нельзя войти. Никто даже не заикнулся, что собака может выступать в роли символа общественности и тем самым заменять людей. Между тем символа общественности и его подруг уже и след простыл. Некоторые одаренные богатым воображением зрители, присутствовавшие здесь с самого начала, представляли себе, что все еще слышат счастливый визг, уносившийся все дальше и дальше, в самых разных частях Праги.

Так как вынесение приговора ожидалось сегодня, в зал судебного заседания привели и Андрея, и Агнесс, которая ночью вынуждена была воспользоваться гостеприимством тюрьмы (несомненно, по наущению Себастьяна). Они находились во внутренней части здания в окружении охранников, в то время как на втором этаже поспешно восстанавливали честь и достоинство суда. Вацлав не стал подходить к ним. Он и Адам Августин скромно стояли в зале, во втором ряду, и ждали начала слушаний. Сердце Вацлава тяжело стучало. Возможность проникнуть сюда благодаря придуманной им проделке с собаками доставила юноше определенную радость. Теперь, когда он уже ничего не мог поделать и ему оставалось лишь ждать и надеяться, что удача от них не отвернется, радость постепенно сменилась опасением за будущее его близких.

Охранники оттеснили зрителей в заднюю часть зала. Вошли судебные заседатели, за ними – судья, судебный пристав и писарь. Шепот в зале стих. Себастьян и Вилем Влах были следующими; после них прибыл королевский наместник. У писаря появилась новая чернильница, у наместника – новая одежда и шишка на лбу. Лицо Вилема Влаха было так же невыразительно, как и всегда, лицо Себастьяна, напротив, позеленело от злости и беспокойства. Наконец, солдаты Штернберга ввели подсудимых.

Как правило, подсудимых встречали свистом, мяуканьем и шиканьем, и умный судья, желавший, чтобы в зале во время судебного разбирательства царила тишина, терпеливо ожидал, пока этот гвалт стихнет сам по себе. Однако Андрей и Агнесс были встречены молчанием, которое казалось глубже, чем в церкви. Агнесс осмотрелась, встретилась глазами с Вацлавом, увидела главного бухгалтера и насторожилась, но затем кивнула им. Вацлав ожидал, что ночь, проведенная в тюрьме, состарит ее, но получилось наоборот: она выглядела моложе, чем прежде. Он решил, что ярость, которую должна была чувствовать Агнесс, придала ей новых сил. Отец его, напротив, казался осунувшимся и усталым. Вацлав плотнее сжал губы. Андрей криво улыбнулся ему. Вацлав слышал, как рядом с ним вздыхает главный бухгалтер. Внезапно юноша спросил себя, как он вообще мог заявить отцу, что сомневается в его искренности. Краска стыда залила ему щеки, и страх перед тем, каким образом могут закончиться эти слушания, увеличился. Если суд признает подсудимых виновными в государственной измене, их ждет жестокая казнь. Вацлав начал дрожать и почувствовал, что не в состоянии ответить на испытующий взгляд Адама Августина.

– Именем клятвы, которой вы клялись его величеству императору Священной Римской империи и нашему всемилостивейшему господину королю Фердинанду… – начал судья. Откуда-то из рядов зрителей при упоминании имени Фердинанда донесся вполне прилично сымитированный собачий визг. Судья замолчал и некоторое время пристально смотрел в толпу. – Я спрашиваю, был ли этот суд созван в соответствии с правилами?

– Хорошо, – ответил один из судебных заседателей.

Судья снова окинул собравшихся взглядом.

– Или кто-то полагает, что этот суд не может отправлять правосудие? – угрожающе спросил он. Внезапно он сжал кулак и ударил им по столу. Меч правосудия подпрыгнул, и писарь поспешно схватил свою чернильницу. Судебные заседатели удивленно переглянулись. – ПРИДЕРЖИВАЕТСЯ ЛИ КТО-ТО ЭТОГО МНЕНИЯ? – проревел судья.

– Хорошо, – ответили зрители, как будто подводя итог сказанному.

Судья медленно выдохнул.

– Ну что ж, – произнес он и встряхнулся. – Каков следующий пункт процесса? – Он повернулся к секретарю суда, как будто ничего не произошло.

– Имеется прошение со стороны истца о разрешении предоставить следующий обвинительный материал.

– Его следовало бы представить на предварительных слушаниях.

– Прошение было подано вчера. Абсолютно законно…

– Ну ладно. – Судья махнул рукой. – Пусть скажут, что у них там еще на сердце.

– Кроме того, имеется прошение со стороны ответчика разрешении представить оправдывающий материал.

– К черту! – загремел судья. – Его тоже нужно было представить на предварительных…

– Это прошение тоже было подано вчера защитниками со стороны ответчика.

Вацлав увидел, как Себастьян, пораженный услышанным, вытянул шею.

– Я был бы весьма признателен защитникам со стороны ответчика, если бы они назвали себя, – пытаясь сохранить остатки самообладания, произнес судья.

Адам Августин и Вацлав выступили вперед. Главный бухгалтер все еще обнимал книгу. Лицо Себастьяна исказилось от гнева.

– Это недопустимо, ваше превосходительство! – закричал торговец.

– На каком основании вы решили, что можете указывать мне, что делать? – осведомился судья. И Себастьян, несмотря на свою наглость, предпочел промолчать. Судья указал на книгу под мышкой у Августина. – Это и есть ваше оправдывающее доказательство?

– Так точно, ваше превосходительство.

Вацлав старался не выдавать своих чувств. Что они скажут, если судья потребует показать ему фолиант? Августин слишком уж привлекает к себе внимание; они ведь договорились не ссылаться на непригодную книгу. Впрочем, судья указывал пальцем лишь на то место, на котором они недавно стояли.

– Вы получите слово вторыми, – заявил он, – после стороны истца. – Он направил взгляд на королевского наместника. – Итак, ваша милость?

– Спасибо, ваше превосходительство. Я прошу о позволении моим советникам говорить за меня.

Если бы он захотел посмотреть книгу, – прошептал Вацлав на ухо Августину, – нам пришел бы конец. Это был излишний риск.

– Я бухгалтер, господин фон Лангенфель, – прошептал ему в ответ Августин. – Бухгалтеры никогда не идут на излишний риск.

Себастьян Вилфинг по просьбе королевского наместника выступил вперед и встал перед судьей.

– Вам предоставляется слово, – сказал судья.

Себастьян принял соответствующую своей роли позу. От волнения он вспотел.

– Исходя из злых намерений, – пропищал он, – подсудимые и их так называемые защитники разрушили все доказательства, которые мы планировали представить, чтобы изобличить их измену короне. Вот почему имя Господа упоминают здесь не всуе, вот почему должно клясться Его именем. Теперь же хитрость подсудимых принуждает нас отказаться от этого предписания. Два человека, присутствующие здесь в зале, берут на себя это бремя, ваше превосходительство… Два человека взваливают бремя себе на плечи, чтобы нести тот груз, который следует нести, дабы содействовать победе справедливости. – Он глубоко вдохнул и выпятил грудь.

– Я не понял ни слова, кроме того, что ваши доказательства растворились в воздухе, – сердито заметил судья.

– Не в воздухе, ваше превосходительство, а в детской моче! – выпалил Себастьян. Люди в зале начали хихикать.

– Так, – произнес судья.

Себастьян, сжав кулаки, продолжил:

– Мы собственными глазами видели записи, которые подтверждают обман и измену нашему всемилостивейшему королю Фердинанду. Мы готовы выполнить свой долг, – торжественно заявил он.

– Ты безумен, Себастьян, – спокойно произнесла Агнесс. Себастьян сверкнул на нее глазами.

Судья переводил взгляд с Себастьяна на Агнесс и обратно. – Если подсудимая издаст еще хоть звук, я прикажу отправить ее назад, в башню, – пригрозил он. – И если защитник обвинения не скажет конкретно, чего он, собственно, хочет, я лишу его слова.

– Мы можем поклясться на Библии, что видели обман, – беспомощно глядя на судью, пролепетал Себастьян. Даже сейчас он, очевидно, пытался переложить решение о том, стоит ли им с Влахом лжесвидетельствовать, на судью. Его страх перед собственной смелостью вызвал у Вацлава еще большее презрение к нему.

– Присягнуть, – повторил судья. – На Библии.

– Так точно, – подтвердил Себастьян.

Агнесс покачала головой.

Судья кивнул судебному исполнителю.

– Принесите Библию, чтобы мы могли наконец покончить с этим делом.

Августин высоко поднял фолиант, который он так старательно оберегал.

– Я прошу об одном мгновении, ваше превосходительство, – громко произнес он. Вацлав в ужасе попытался удержать его. Однако затем он услышал другой голос, прозвучавший почти одновременно с фразой главного бухгалтера:

– Все, хватит. Дальше этот фарс продолжаться не должен.

– Зал судебного заседания – это не фарс! – воскликнул судья и впился взглядом в толпу зрителей, чтобы узнать, кто подал реплику. Он изумленно распахнул глаза, когда Вилем Влах выступил вперед. Влах смотрел на Себастьяна так, как будто видел его впервые.

– Если бы вам отрезали язык, то это было бы по заслугам, – заметил Влах. – Но я не хочу, чтобы это было на моей совести. Ваше превосходительство, этот человек хотел склонить меня к лжесвидетельству и даже был готов лжесвидетельствовать сам. Обвинение основывается исключительно на его жадности и ненависти к подсудимым. Ваше судебное разбирательство – это фарс, ваше превосходительство» но вы в этом не виноваты. – Он обернулся к Владиславу фон Штернбергу, лицо которого становилось все мрачнее и мрачнее. – И вы тоже, ваша милость. Ответственность целиком лежит на Себастьяне Вилфинге.

– Но это же… – Себастьян хватал ртом воздух. Он стал бледным как полотно.

– Я готов ответить на все ваши вопросы, ваше превосходительство, – продолжал Влах. – Я, Вилем Влах, деловой партнер дома «Хлесль и Лангенфель», посланник главы правительства земли Альбрехта фон Седльницкого, прибыл в Прагу по поручению рейхсканцлера Зденека фон Лобковича, чтобы не допустить ужасной несправедливости. – Он поклонился Андрею и Агнесс. Вацлаву показалось, что он не упал лишь потому, что люди вокруг него стояли настолько плотно, что между ними даже игла не смогла бы протиснуться. – Простите меня за то, что я не открылся вам, но по-другому было нельзя.

22

– Рейхсканцлер обратился ко мне через главу правительства Моравии, но это не было единственной причиной, почему я решил помочь вам, – сказал Вилем Влах. – Есть и еще две других.

Беседа происходила по пути от Новоместской ратуши к фирме «Хлесль и Лангенфель», после того как Вилем Влах изобразил во всех подробностях махинации Себастьяна, касающиеся как его самого, так и главного бухгалтера фирмы, которого торговец из Вены пытался запугать. Судья объявил дело закрытым, а в заключительной речи сказал несколько слов относительно деятельности королей и их наместников, которые, как опора общественного порядка, заботятся в первую очередь не о собственной выгоде, а о справедливости. Взгляды Владислава фон Штернберга, которые он бросал на Себастьяна, затеявшего это дело, не обещали ничего хорошего. Тем не менее королевскому наместнику хватило ума и достоинства не указывать на то, что опасный лед его заманил Себастьян.

Сообщив, что все издержки процесса, включая обновление зала судебного заседания, лягут на плечи Себастьяна, судья добавил: «Лжесвидетельство – это прегрешение и преступление. Благодарите Бога, что вас остановили до того, как вы смогли совершить и то и другое. Я, к сожалению, не могу осудить вас за преступление, которого вы не совершали. Что же касается других происшествий, а именно угроз семье Августин, втягивание охраны его милости в эту историю и ваших махинаций с фирмой «Хлесль и Лангенфель», то время покажет, не будет ли этот суд в скором времени рассматривать обвинение, которое выдвинет против вас соответствующая сторона». Тон, которым было сделано это заявление, наводил на совершенно определенную мысль: судья съест со всеми потрохами первого же человека, заставившего его снова рассматривать дело, в котором участвуют Себастьян Вилфинг или «Хлесль и Лангенфель».

Себастьян так и не понял, что удачи ему отмерено куда больше, чем ума. Подскочив к судейскому столу, он вытащил какой-то документ.

– Ничего еще не закончено, – пропищал он. – Вот! В этом документе написано, что я получаю законное право на долю наследства умершего Киприана Хлесля, – при условии выплаты сорока процентов налогового сбора в пользу короны Богемии.

– Э… – сказал судья. – Вы владели этим документом еще до постановления суда по этому делу?

Публика начала хихикать. Себастьян огляделся; его уверенность внезапно испарилась. Судья вырвал документ у него из рук.

– Во-первых, – продолжил судья, – такого указа рейхсканцлер издать не мог. Его юрисдикция не распространяется на граждан Праги или находящуюся в Праге фирму. Этот вопрос должен был бы находиться в компетенции данного суда. Во-вторых, рейхсканцлеру фон Лобковичу это определенно известно, из-за чего он никогда и не подписал бы такой документ. Это неизбежно приводит нас, в-третьих, к установлению того факта, что здесь имеет место подлог. В-четвертых, это дает нам основание предположить, что подлог совершили вы, из-за чего я, в-пятых, приказываю немедленно вас арестовать. Судебное разбирательство по вашему делу я начну сразу же, как только найду своего пса, – это в-шестых. – Под смех присутствующих судья с каменным лицом заключил: – Мне нравится, когда дело можно закрыть все лишь в шесть этапов.

В зале раздались стихийные аплодисменты.

– Одна из двух причин, – заявил Вилем Влах, – заключается в том, что за приглашением рейхсканцлера, собственно, стоит другой человек.

– Кардинал Мельхиор, – наугад сказала Агнесс.

Влах улыбнулся.

– У него все хорошо?

– Я не знаю. Но он в состоянии подпольно отправлять письма из заключения в Инсбруке. Так что вряд ли у него все так плохо.

– Я думал, что он все-таки не получил моих сообщений, – вмешался Вацлав. – Я надеялся, что он сумеет найти хоть какую-то возможность поддерживать контакт с внешним миром, но поскольку ответа не было, я оставил всякую надежду.

– Ты писал кардиналу Мельхиору? – пораженно спросила Агнесс.

Вацлав пожал плечами.

– Он должен был знать, что здесь происходит.

– При всем уважении, Вацлав, – заметил Влах, – даже для такого хитроумного человека, как кардинал, нелегко послать весточку из тюрьмы. Какой толк был бы ему от письма, с трудом отправленного и переданного тебе? Он обратился к людям, которые ему обязаны. Именно с их помощью ему удалось кое-что сделать.

– Вы имеете в виду рейхсканцлера…

– Правильно. Зденек фон Лобкович не выступил против ареста кардинала, так как без поддержки императора у него нет власти над королем Фердинандом и эрцгерцогом Австрии, а император слишком слаб, чтобы остановить обоих Габсбургов, но рейхсканцлер на стороне кардинала.

– А чем вы ему обязаны? – спросила Агнесс.

Влах вздохнул.

– Ваш вопрос вынуждает меня раскрыть вторую причину моего пребывания здесь.

Они дошли уже до поворота, за которым находился ее дом. Влах остановился. Когда вся группа тоже остановилась, он подошел к Андрею, снял шляпу и низко поклонился.

– Я прошу у вас прощения за то, что принял тогда ваш отказ как оскорбление. Я прошу у вас прощения за резкие письма, которые писал. Я прошу у вас прощения за то, что препятствовал вашим делам с Моравией. Я прошу у вас прощения от всего сердца.

Андрей пристально смотрел на него.

– Наденьте шляпу, Вилем, – ответил он наконец. – Вам совершенно не за что просить у меня прощения. Мы оба делали то, что считали правильным.

– Нет, – возразил Влах. – Только вы это делали. То, что делал я, предпринималось мною сначала из тщеславия, а затем, когда вы отвергли меня, из ущемленной гордости. Я знал, что поступаю неправильно.

– Да ладно вам, Вилем, с тех пор уже столько воды утекло.

– Я прошу у вас прощения, – настойчиво повторил Вилем.

Андрей вздохнул, коснулся плеча Влаха и вынудил его выпрямиться. После этого пожал руку торговцу из Брюна.

– Мне жаль, что я тогда поставил собственную точку зрения на справедливость выше вашей необходимости, – сказал Андрей. – Если бы мы спокойно друг с другом поговорили то, возможно, нашли бы решение.

Вилем Влах удивленно заморгал. Вацлав внезапно почувствовал, как у него сдавило горло. Юноша знал, на какие широкие жесты способен его отец, но каждый раз, когда он становился свидетелем подобного великодушия, это снова и снова производило на него огромное впечатление. Ему стало ужасно стыдно когда он вспомнил все упреки, брошенные им в лицо отцу. Казалось, он готов был провалиться сквозь землю. В то же время Вацлав был рад, что никто не обращает на него внимания.

Мужчины пожали друг другу руки. Никто из них не знал, что еще можно сказать.

– Дело вовсе не закончено, – после паузы заявила Агнесс. – Этот процесс приковал всеобщее внимание к нашей семье и нашей фирме, а его исход в любом случае рассердит короля Фердинанда. Опасность того, что он разорит фирму, затребовав себе долю Киприана, сейчас больше, чем прежде.

– Я буду следовать вашему плану, – вмешался Вацлав. – Вы можете на меня положиться.

Агнесс и Андрей одновременно покачали головой. Брат и сестра переглянулись.

– У нас было достаточно времени на то, чтобы поразмыслить над этим, – ответил Андрей. – Мне не следовало ставить тебя перед фактом. Это неправильно.

– Мы подумали обо всем, только не о тебе, – добавила Агнесс.

– Все нормально. И это единственная возможность. Для чего еще нужна семья? – Вацлав натянуто улыбнулся.

– Вот здесь и зарыта собака. Семья нужна, чтобы она вступалась за человека и оберегала его. А мы все перевернули с ног на голову.

– Но…

– Семья должна быть достаточно крепкой, чтобы нести риск.

Вацлав пожал плечами. Он мог бы сказать, что для него не составит труда осуществить план Андрея, но это было ложью, а в этом деле, в котором так много лгали, куда лучше было говорить правду. Агнесс подошла к юноше и молча обняла его. После недолгого колебания Андрей присоединился к ней. Его тетя, отец – что бы ни утверждали такие мелочи, как рождение или происхождение, – были тем единственным, что действительно имело значение. Они – его семья, а он – ее часть и всегда ею был. Вацлав тоже обнял их.

– Где Александра? – спросил он через некоторое время.

Агнесс вытерла выступившие слезы.

– Она провожает Леону в Брюн. Если быть точной, Себастьян выгнал их из дому. Было бы неправильно скрывать от тебя, что она путешествует в сопровождении мужчины, которого любит.

Вацлав попытался заглушить боль, которая все время терзала его.

– Я поеду за ней, – заявил он.

Агнесс улыбнулась.

– Эта борьба может оказаться напрасной.

– Я никогда не простил бы себе, если бы даже не попытался этого сделать.

Агнесс опустила голову.

– Как же мы поступили с тобой… – потерянно прошептала она.

– Кто знает, смог бы я добиться любви Александры, если бы мое происхождение было ясно с самого начала?

– Очень великодушно с твоей стороны так говорить.

– Поверьте, мне это далось нелегко.

– Я приглашаю вас к себе, – сменила тему Агнесс. – Сегодня весьма подходящий день, чтобы открыть самую дорогую бочку вина. Мы еще не спасены, но нам удалось пройти значительную часть пути, и это дорогого стоит, Господин Влах, господин Августин, пожалуйста, будьте нашими гостями, – Она улыбнулась главному бухгалтеру. – Я прикажу послать кого-нибудь за вашей семьей, чтобы ваша жена и дети тоже смогли участвовать в празднике.

Августин поклонился.

– А что вы, собственно, повсюду с собой таскаете?

– Это конторская книга, которая должна была стать доказательством того, что фирма обманула корону, если бы это на самом деле произошло, – книга, которую искал Себастьян Вилфинг.

– К сожалению, она… повреждена новым членом семьи Августин, – заметил Вацлав.

– Что? Ни в коем случае, – возразил бухгалтер. Он раскрыл книгу. – Вот посмотрите – все в порядке. Что бы с нами стало, если бы конторская книга оказалась поврежденной?

– Но я ведь сам видел…

– Это была книга старой фирмы «Вигант и Вилфинг». Несколько старых книг уцелели в том пожаре и лежат в подвале этого дома. – Августин слегка покраснел. – Когда я нашел их, то просто не смог с ними расстаться.

– А я-то думал, вы нагло притворяетесь, указав судье на эту книгу.

– Я бухгалтер, господин фон Лангенфель, а вовсе не азартный картежник.

– Где же вы ее прятали? Ведь колыбель вашей дочери была самым лучшим тайником, какой только можно придумать!

– Поэтому я и положил туда старую книгу. Если бы кто-нибудь когда-нибудь принудил меня к тому, чтобы открыть тайник, он бы уже только поэтому поверил в ее подлинность. Однако, – Августин откашлялся, – в доме ведь есть и другие кровати, не так ли? Моя жена была чрезвычайно довольна, когда сегодня утром я забрал конторскую книгу из нашего матраса.

Агнесс положила руку ему на плечо.

– Иногда слишком поздно понимаешь, кто твой верный друг. Вы уже подумывали о партнерстве?

Адам Августин посмотрел Агнесс прямо в лицо.

– Нет, – ответил он, – но я, пожалуй, готов сделать это сейчас. – И он широко улыбнулся.

23

Перед домом стояли солдаты и преграждали вход в здание. Агнесс остолбенела, а затем они с Андреем направились к командиру отряда. Адам Августин, не колеблясь ни секунды, последовал за ними.

– Слушания закончились, – заявила Агнесс – Все обвинения оказались несостоятельными. Пожалуйста, пошлите одного из ваших людей в зал судебных заседаний, и судебный пристав подтвердит, что я говорю правду.

Командир отряда равнодушно посмотрел ей в глаза. Он и его люди, кстати одетые по-разному, были хорошо вооружены. У всех вокруг бедер был повязан желто-черный шарф. Агнесс испытала настоящий шок, когда узнала императорские цвета дома Габсбургов.

– По поручению короля Богемии Фердинанда и по специальному разрешению его величества императора, – отрывисто произнес командир, – состояние и дом государственного изменника кардинала Мельхиора Хлесля конфискованы. Вплоть до выяснения претензий к кардиналу недвижимое имущество его семьи также считается конфискованным. Пожалуйста, покиньте эту территорию.

– Часть фирмы записана на имя Лангенфель, – услышала Агнесс собственный голос.

– Пожалуйста, покиньте территорию.

– Императору должно быть стыдно, – прошептала Агнесс.

Солдат сильнее сжал свое оружие. Агнесс почувствовала, как кто-то хватает ее за руку и оттаскивает прочь. Ее триумф над Себастьяном был только преамбулой к полному поражению. Она ощутила вибрацию в теле, как будто ее сердце с каждым ударом перекачивало в кровь ненависть. Она знала, что убила бы Себастьяна, не колеблясь ни секунды, если бы в этот момент он стоял перед ней и у нее было бы оружие. Она не могла унять дрожь. Она точно знала, что значит эта вибрация. Это был ритм биения сердца Зла.

24

Когда дорога вывела их из леса и Александра впервые увидела Пернштейн в полную величину, девушка невольно вздрогнула. Лучи вечернего солнца должны были бы позолотить старые стены, но густые, резкие синие тени оборонных сооружений и эркеров казались злобными гримасами, а просвечивающаяся из-под осыпавшейся штукатурки каменная кладка при таком освещении усиливала впечатление открытых ран. Отдельно стоящая центральная башня купалась в лучах заходящего солнца, однако тени у ее подножия были черными. Выглядело это как гниль, которая угнездилась там и медленно поднималась наверх, въедаясь в камень. Александра ожидала увидеть нечто похожее на замок в Праге, где ежедневно кипела жизнь, напоминающая народные гуляния, а прежнее предназначение замка – укрепление – можно было распознать лишь в отдельных архитектурных деталях.

Пернштейн же, на первый взгляд, казался пустующими развалинами. У внешних ворот стояла стража, и, тем не менее, нигде не было видно привычной толпы снующих туда-сюда слуг, необходимых для того, чтобы содержать в порядке такое огромное строение. Александра вспомнила о деревнях, становившихся все тише и мрачнее по мере приближения к Пернштейну, и о взглядах, которые были направлены на нее и Генриха из убежищ и приоткрытых на ширину ладони дверей.

Она огляделась. Центральная башня возвышалась перед ней как монумент из золотого льда. Ей показалось, что в одном из верхних окон мелькнуло чье-то лицо, но затем они подошли уже слишком близко, чтобы Александра могла проверить это. От главного здания к центральной башне вел мост, расположенный на головокружительной высоте. Девушка содрогнулась при мысли о том, что ей придется ступить на него.

– Геник! – Она хотела спросить его о том, где же торжественная делегация и почему их никто не приветствует, но тут же закрыла рот, увидев его лицо: оно было хмурым и задумчивым. Она еще никогда не видела его таким. Внезапно на ум пришла мысль о том, что приезжать сюда было ужасной ошибкой и что, пожалуй, можно было бы вытерпеть всю несправедливость, которая ждала ее дома, в Праге, поскольку она терпела бы ее вместе со своей семьей. Здесь же она была одна. Александра любила Генриха всем сердцем, но на мгновение неожиданно засомневалась: а знала ли она его когда-нибудь по-настоящему? Ей показалось, что за время пути сюда он стал другим человеком. Нет, она должна смотреть правде в глаза: рядом с ней мужчина, которому принадлежит ее сердце, и, однако же, ей еще никогда не было так одиноко.

– Что?

– Ничего.

Он внимательно посмотрел на нее и отвернулся. Его взгляд скользил по внешней стороне центральной башни, и Александра заметила, что он снова и снова возвращается к окну, в котором, как ей показалось, она увидела лицо. Затем его черты напряглись. Девушка проследила за его взглядом, и холод, который она давно уже чувствовала, вонзился в ее тело, как кол. На мосту, соединявшем главное здание и центральную башню, неожиданно появилась женская фигура. Хотя не было и малейшего ветерка, длинные волосы и одежда колыхались, как если бы вокруг ее тела постоянно извивались змеи. Женщина находилась слишком далеко, чтобы рассмотреть ее лицо. Вся одежда ее была белого цвета и в вечернем свете сверкала, как бриллиант. Теперь Александра поняла, что подразумевалось в Библии, когда речь шла о том, что Люцифер был самым прекрасным из всех ангелов. Белый цвет может быть также и цветом дьявола.

Голос вернулся к ней только после того, как они объехали центральную башню и больше не могли видеть женщину в белом.

– Кто это? – прошептала она.

Генрих перевел дух.

– Это Поликсена фон Лобкович, жена рейхсканцлера. Наша хозяйка.

У нее возникло впечатление, что он хотел назвать другое имя. Александра не знала, что она всем своим видом кричит о помощи. Это было так же ясно, как если бы она протянула к нему руки и, вцепившись в него холодными пальцами, закричала: «Держи меня!» Черты его смягчились, лицо уже не было таким напряженным, каким оно оставалось в течение всего путешествия. А если что-то и осталось, оно скрылось за его улыбкой, оттеснившей большую часть сомнений, которые тревожили Александру. Она невольно протянула к нему руку, и Генрих, взяв ее, нежно сжал.

– Не бойся, – сказал он. – Мы уже у цели.

Она улыбнулась в ответ. Стоило только попытаться, и оказалось, что это не так уж трудно сделать.

Торжественная делегация все-таки была. Вход в главное здание находился за внутренними воротами замка, и там стояли с полдюжины кланяющихся мужчин и женщин. Был также таз с чистой водой, в котором можно было помыть руки, кувшин с вином и два бокала, которые им навязали. Принесли и маленькую буханку хлеба, от которой Генрих отломил два куска и протянул один ей. Александра положила его в рот и прожевала. Есть ей не хотелось. Она смотрела, как его белые зубы откусывают кусочек от его части, но не видела, чтобы он откусил еще раз. Когда она наконец проглотила свой кусок, он упал ей в желудок, как комок глины.

Одна из служанок провела Александру в комнату, где находились большая кровать, несколько сундуков и ковры. Meбель производила такое впечатление, как будто время прошло мимо нее так же, как и мимо самой крепости. На стенах висели картины, на плоских крышках сундуков стояли статуэтки и безделушки, которые явно не вписывались в интерьер комнаты, хранившей атмосферу времен императора Фридриха II. у Александры появилось ощущение, что если она позволит вещам влиять на себя, то начнет чувствовать свою чужеродность. Это не бросалось в глаза, а скорее исходило из того, как висели картины (все портреты были обращены к двери, будто сторожили ее), как полог укутывал кровать (наподобие катафалка) и как стояли сундуки (словно копировали устройство охранных городских валов). Чтобы пробраться на середину комнаты, новоприбывшему пришлось бы приложить определенные усилия и буквально протиснуться между сундуками.

Александра покрепче уперлась ногами в пол возле одного из сундуков и сдвинула его на несколько дюймов в сторону. Цвет ковра под ним был ярче, чем на остальной части. Она предположила, что так же обстоит дело и с другими сундуками. Кто бы ни поставил их таким образом, они просто остались стоять, служа немым свидетельством того, что предыдущий жилец этой комнаты боялся чего-то, что могло прийти снаружи. Пожалуй, стоило уточнить: «снаружи» означало вовсе не извне замка, а извне комнаты. Враг человека, который здесь жил, находился в замке. Картина, висящая под одним из окон, была повернута лицом к стене. Это напугало Александру. Девушка шагнула было туда, чтобы повернуть ее, но тут открылась дверь, и она виновато остановилась.

Вошел слуга и поставил на пол мешок – наспех собранный багаж Александры. Служанка развязала его. Та одежда, которую Александра второпях смогла забрать с собой, была скомкана и совершенно потеряла всякий вид. Тем не менее служанка стала расправлять смятые вещи, разложив их на одном из сундуков. Затем она сделала книксен и покинула комнату. Она вела себя как обычная крестьянская девушка, которую отмыли и засунули в совершенно не подходящую ей одежду. Похожим образом выглядели и слуги. В благородных домах, где до сих пор доводилось бывать Александре, прислуга, как правило, была даже высокомернее, чем хозяева. Здесь же возникало впечатление, что замок прокляли и людей превратили в мышей; некоторые мыши, приняв человеческий облик, теперь испуганно метались по коридорам замка. Мысль была настолько тягостной, что Александра обрадовалась уходу служанки. Она с неохотой взялась за свою одежду, чтобы хотя бы немного привести ее в порядок, но в конце концов опустила руки и продолжила осматривать комнату. Похоже, кто-то старался сделать ее удобной, но ему это не удалось. Девушка вздохнула.

Внезапно ее глаза уловили какой-то блеск. Слабая улыбка мелькнула на ее лице. Она подошла поближе к сундуку, на котором что-то сверкало.

– Ты только посмотри, – тихо пробормотала Александра.

На сундуке рядом с другими безделушками стояла механическая игрушка. Это была украшенная шкатулка со сложным шестереночным механизмом. На крышке на своем боевом коне восседал рыцарь с копьем в руке. В замочной скважине торчал ключ. Ей сразу же вспомнилась игрушка, которую она видела у Вацлава, – тогда, невероятно далеких и едва ли вообразимо долгих шесть лет назад, когда она еще верила, если ей говорили, что все будет хорошо. Воспоминание о двоюродном брате неожиданно больно укололо Александру, и на минутку ей показалось, что она снова чувствует вкус его поцелуя. Чтобы освободиться от неожиданного ощущения, Александра взяла ключ и повернула его несколько раз.

Слегка дернувшись, рыцарь пришел в движение и стал медленно объезжать крышку шкатулки по кругу, сопровождаемый жужжанием и щелканьем механизма. Когда он закончил половину круга, перед ним что-то рывком поднялось – дракон. Рыцарь бросился на него – все выглядело так, как будто бы он пронзил чудовище своим копьем и оно снова убралось назад, в свое убежище. Рыцарем был святой Георг, который победил дракона. Зачем кто-то счел необходимым воплотить эту незамысловатую историю в механической игрушке, определенно стоившей целого состояния, Александра так и не поняла.

И тут вдруг дракон снова взлетел вверх, не успел рыцарь сделать и нескольких шагов. Его свернувшееся змеиное тело, щелкнув, выпрямилось, и он бросился на святого из-за спины; после этого они вместе опустились в недра механизма. Несколько мучительных мгновений механизм продолжал работать, но фигурки больше не появились. При желании можно было услышать в этой работе звук, с которым зубы разрывают рыцаря и его лошадь. Наконец жужжание стихло, пружина сработала в последний раз и рыцарь снова появился на том месте, где он стоял в самом начале. Александра пристально смотрела на это произведение искусства. Ее сердце все еще колотилось от неожиданности, с которой легенда о святом утратила свой прежний смысл и превратилась в катастрофу.

– Эта комната принадлежала одной из моих сестер, – раздался хриплый голос у двери. Александра обернулась. Она чуть было не отскочила назад при взгляде на белую фигуру. Девушка испуганно ахнула. Белое лицо под белокурыми волосами выглядело гротескно; губы на нем казались кровавым отпечатком. Однако затем она увидела гармоничность черт лица, заглянула в изумрудные глаза, и гротеск превратился в нечто, что было все еще необычным, но в то же время прекрасным. На мгновение Александра почувствовала себя обыкновенной, грязной и отвратительной. – Я посчитала, что она вполне подойдет вам.

– Она прекрасна, – ответила Александра, погрешив против истины. Она сделала книксен. – Я Александра Хлесль.

Женщина в белом кивнула.

– Наш общий друг Геник предупреждал о твоем приезде.

– Для меня большая честь находиться в гостях у жены рейхсканцлера.

Хозяйка Пернштейна, казалось, не услышала Александру. Ее взгляд путешествовал по комнате. Александра спросила себя, как ей следует реагировать на такое доверительное обращение. Оно не было подобающим – но кто она такая, чтобы указывать жене самого могущественного чиновника в империи, что ей подобает, а что – нет? Девушка решила не забивать себе этим голову.

– Ваша сестра здесь больше не живет?

Александра ждала ответа. Глаза хозяйки замка сузились. На мгновение Александра, очевидно, стала для нее совершенно незначительной.

– Я уже давно не бывала здесь, – ответила та наконец.

У Александры возникло ощущение надвигающейся катастрофы. Она нервно сглотнула. Если бы с комнатой была связана какая-то темная тайна из прошлого, это полностью соответствовало бы атмосфере помещения.

– Госпожа фон Лобкович!

Зеленые глаза переместились на Александру.

– Нашу семью разбросало по всему свету.

– Вы тоже, собственно говоря, живете не здесь, а в Праге, – заметила Александра и выругала себя за то, что опять начала свои вечные расспросы. Ей очень хотелось, чтобы ее оставили в одиночестве. Комната, при всей ее душной атмосфере, была определенно предпочтительнее присутствия ожившей алебастровой статуи с кровавым ртом и ледяными глазами.

– Да, – согласилась хозяйка. Белое лицо было неподвижно. – Это моя другая жизнь.

– Я видела вас один или два раза во время процессий. Издалека. С вашим мужем, рейхсканцлером. Вы, естественно, меня не видели. Я хочу сказать… – Александра поняла, что снова начала болтать. Она откашлялась и, опустив глаза, уставилась в пол. Она чувствовала себя маленькой девочкой.

– Это твоя одежда?

– Да.

Хозяйка замка бросила на нее косой взгляд, и Александра попыталась убедить себя, что он не содержал вопроса о том, что Генрих мог найти в ней. Щеки девушки запылали.

– Мы так неожиданно уехали.

– Геник не слишком поторопился? Он иногда так нетерпелив.

Александра попыталась поверить в то, что фраза была преднамеренно лукавой: две женщины, которые беседуют о мужчине и при этом не обходятся без непременного подмигивания. Они были знакомы с этой женщиной всего несколько мгновений, и тот факт, что Поликсена фон Лобкович с такой интимной интонацией говорит о ее возлюбленном, снова заставил Александру почувствовать, что ее только что обидели. Она не знала, как должна отвечать на это.

Хозяйка Пернштейна взяла смятую одежду и небрежно сбросила ее на пол. Затем она открыла сундук и кивнула Александре, дав знак приблизиться. Сундук был доверху набит платьями. Александра увидела сверкающие вышитыми драгоценностями одежды, текучие радужные переливы дорогого шелка.

– Выбери какое-нибудь.

Платье развернулось в руках Александры с тихим шелестом чешуи ящерицы. У девушки возникло ощущение, будто она держит в руках змею – захватывающе прекрасную, но от этого не менее смертоносную гадюку. Она глубоко вдохнула, и запах материи, слишком долго пролежавшей в сундуке, проник в ее горло. Одежда была ослепительно-белой, другой цвет появлялся только в нескольких местах, там, где находились прорези, сквозь которые просвечивала подкладка; драгоценности тоже не были белыми. И подкладка, и драгоценности были красные, что делало их похожими на открытые раны и капли крови, оставленные на одежде ангела. Белые руки снова забрали у нее платье.

– Нет, не годится. Возьми вот это.

В сундуке было с полдюжины платьев, все аккуратно сложенные, одно дороже другого. Красота нарядов была так же велика, как и отвращение, с которым Александра вынимала их одно за другим. Все они были белого цвета, и единственным дополнительным цветом был красный. Именно в красном цвете были выполнены накладные вышивки, нашитые украшения, специально выставленная в прорези подкладка. Большая часть платьев была сшита из дорогого шелка, который на ощупь казался таким же холодным, как кожа дракона. Не могло быть никаких сомнений в том, что вся эта одежда принадлежала Поликсене фон Лобкович. Александра догадывалась, что она должна чувствовать себя польщенной, но то, как ей предлагали одежду, заставляло девушку ощущать себя пониженной в статусе, человеком для которого и поношенная одежда достаточно хороша.

– Вот это. Надень его.

Александра хотела возразить, но прикусила язык. Она нерешительно огляделась. В комнате не было никакой ширмы, за которую она могла бы зайти. Она посмотрела в зеленые глаза хозяйки, ища помощи. Поликсена фон Лобкович улыбнулась, затем развернулась и вышла из комнаты. Александра, дрожа всем телом, осталась стоять на месте с платьем в высоко поднятых руках. Выражение глаз, улыбка и само промедление, предшествовавшие уходу хозяйки замка, будто послали Александре сообщение. Сообщение это гласило: «Я подумала, что тебе понравилось бы раздеться передо мной». Самое страшное заключалось в том, что в течение нескольких секунд, пока Александра тонула в изумрудных глазах, это почти соответствовало истине.

«Беги», – сказал внутренний голос.

Она подумала о Генрихе.

«Александра Хлесль, ты просто глупая девчонка», – прошептала она. Но это прозвучало неубедительно.

Платье было слишком велико в груди и слишком узко в бедрах. Александра была стройнее любой принцессы, но, тем не менее, на платье образовались уродливые складки. Она почувствовала себя еще более униженной, чем раньше. Запах пыли преследовал ее и, кажется, проникал ей в кожу. Она попыталась застегнуть ряд крючков и петель, который тянулся сзади почти по всей длине платья, но с трудом могла сделать это. И тут девушка внезапно почувствовала теплое, нежное прикосновение чьего-то дыхания на затылке, чей-то палец провел вверх по ее позвоночнику, и голос Генриха едва слышно прошептал ей на ухо:

– Я помогу тебе.

Александра невольно прислонилась к нему. Он мягко отстранил ее, чтобы застегнуть петли. Больше всего ей хотелось расплакаться – такое облегчение она испытала от его присутствия. Она почувствовала его губы у себя на затылке и вздохнула.

– Ты только посмотри, – неожиданно произнес голос у двери, хриплый от ярости.

Сердце Александры сжалось.

25

Ужин проходил в тишине, которая резала слух Александры. Генрих сидел напротив нее, уставившись в свою тарелку. Она чувствовала его взгляд на себе только тогда, когда не смотрела на него. Но как только девушка поднимала голову, он отворачивался. Хозяйка Пернштейна молча клевала маленькие кусочки пищи с тарелки. Глядя на то, как они измельчаются зубами, поблескивающими за красными губами, – превосходными зубами, единственным изъяном которых было красное пятнышко помады, – Александра думала о трапезе волка, с чьих губ капает кровь добычи. Ей пришлось отвести взгляд, иначе она была бы не в состоянии проглотить ни одного кусочка.

Девушка все еще не понимала, что произошло. Она почувствовала дыхание Генриха и его поцелуи у себя на затылке, и хорошо знакомая дрожь пробежала по ее телу. Он прикоснулся к ней именно так, как она хотела. Его голос шепнул ей на ухо именно то, что она хотела услышать. И все же…

Когда она испуганно обернулась, Генрих стоял у двери и смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Она краем глаза заметила, как рядом блеснуло что-то белое, и почувствовала как чья-то рука легла ей на плечо и мягко, но непреклонно снова развернула ее, заставив стать спиной к двери.

– Я еще не готова, – произнесла Поликсена фон Лобкович.

Александра услышала тяжелые удаляющиеся шаги Генриха. Воспоминание о поцелуе в затылок жгло ее, как огнем. Она не знала, что должна говорить, куда должна смотреть. Запах старой одежды почти душил ее. Ее колени дрожали, и в глубине души она не была уверена, от чего – от страха ли, стыда или желания. Отталкивающая комната, обстановка которой напоминала военное укрепление перед последней, решительной атакой невидимого противника, вращалась вокруг нее.

– Посмотри на себя, – произнес голос, который еще недавно звучал так же, как голос Генриха. Или ей только казалось, что так? Может, ей просто хотелось этого?

Александра посмотрела в полуслепое зеркало. Поликсена фон Лобкович стояла рядом с ней – холодный, сияющий ангел рядом с переодетой батрачкой. На фоне белой одежды лицо Александры выглядело больным, а красные пятна на ткани казались грязью. Возможно, брызжущая энергией Александра могла бы составить конкуренцию женщине, обладающей мраморной красотой, если бы на ней было одно из ее голубых со стальным отливом или темно-красных, как бургундское вино, платьев. А сейчас она производила впечатление абсолютно неудавшейся попытки скопировать красоту другого человека. Она выглядела нелепой, безобразной и толстой. От женщины, стоявшей рядом с ней, исходил очень нежный, прохладный аромат лаванды. От нее же просто воняло.

– Идеально, – заявила хозяйка Пернштейна и снова улыбнулась.

На ужин Александра шла как на казнь. И теперь здесь, в зале замка, который мог бы вместить две сотни человек, три человека за маленьким столом просто терялись, как крохотный кораблик, попавший в штиль насыщенного ядом молчания.

– У вас нет других гостей? – не выдержав, спросила Александра. Если бы она не прервала молчание, то наверняка завизжала бы от напряжения и страха.

– Мы здесь не очень общительны, – ответила хозяйка замка и добавила: – В отличие от Праги.

– Я видела чье-то лицо у окна в центральной башне крепости.

– Показалось. – От интонаций хозяйки веяло ледяным холодом.

– О, – только и произнесла Александра и спросила себя, почему женщина в белом даже не старается лгать убедительно.

– Путешествие было утомительным, – проворчал Генрих. – Я полагаю, фройляйн Хлесль так же устала, как и я.

Фройляйн Хлесль? Но ведь Генрих говорил, что хозяйке известно об их любви? Александра попыталась перехватить его взгляд. Лицо у него было пунцовым. Поликсена улыбалась своей улыбкой сфинкса. В ее глазах, казалось, плясали язычки пламени свечей, но этот отраженный огонь был зеленым и холодным. К удивлению Александры, в ней стало просыпаться чувство, которое при всем смятении и дезориентации, охватившими ее, показалось ей самым неподходящим: ревность. Это было последним, но необходимым штрихом, чтобы она могла назвать себя самой большой дурой на свете.

Позже Александра лежала в сырой постели, которая еще сильнее пахла затхлостью, чем одежда, которую ей навязали. На ней было только нижнее платье, и, несмотря на несколько одеял, она замерзла. Девушка смотрела на пламя свечи. Свеча была свежей, и часовые отметки на ней, казалось, утешали ее, сообщая о том, что она проживет эту ночь, не будучи вынужденной таращиться в темноту. Однако рассмотрев свечу более тщательно, девушка поняла, что деления – это всего лишь прикрытие для злобной шутки. Александра была уверена, что не могло пройти уже три часа с тех пор, как она зажгла свечу хотя три отметки на ней уже сгорели. Ее переполняли страх и ярость – и тоска от одиночества.

Ей так сильно хотелось, чтобы рядом с ней кто-то был, что ее душа, казалось, сжималась от отчаяния.

Кто-то?

Генрих!

Она думала о нем и о превращении, которое произошло с ним с момента их приезда в Пернштейн. Александра не знала, что хуже: страх перед тем, что он действительно мог войти к ней в спальню, или ужас, который охватывал ее, когда она об этом думала.

Он был мужчиной, которого она любила!

Она уже десятки раз хотела отдаться ему!

Так откуда же взялся этот страх перед ним? Он ведь не сделал бы ничего, на что она не согласилась бы. Он бы не причинил ей боли…

По ее телу будто побежал ледяной поток, когда она внезапно почувствовала, что он стоит за дверью ее спальни. Александра не стала задаваться вопросом, откуда она могла знать это. Она просто знала. Пламя свечи плясало, будто хихикая. Александра пристально смотрела на дверную ручку, слабо поблескивающую в темноте. Дверная ручка пошевелилась.

26

Она моргнула.

Ей показалось, что она улавливает звук его дыхания за дверью.

Внезапно она услышала жалобный стон. Это был ее собственный стон.

Именно этот жалкий звук, который, казалось, исходил от кого-то другого, и разрушил чары.

Она любит Генриха. И он любит ее. Если он стоит перед ее дверью, то лишь потому, что медлит и не хочет навязываться ей. Но он и представить себе не может, как сильно она нуждается в его присутствии. И до тех пор, пока он рядом, с ней ничего дурного не случится.

Она отбросила одеяла, схватила свечу, подбежала к двери и распахнула ее.

Коридор был пуст.

27

Иногда Генрих спрашивал себя, спит ли она когда-нибудь. Он уже был готов поверить, что нет.

Он увидел ее на окутанном темнотой мосту, ведущему к центральной башне, и нисколько не удивился, ибо знал: она прекрасно ориентировалась ночью. Честно говоря, он даже не пытался искать ее где-нибудь в другой части замка.

– Было заперто? – поинтересовалась она, не глядя на него.

Генрих отвык удивляться тому, что она всегда знала, где он был.

– Время еще не пришло.

– Вы все больше удивляете меня, Геник. Похоже, ваша решимость уже не та, что прежде. – Она повернулась спиной к пропасти и прислонилась к перилам. Ветер трепал ее волосы.

– Разве не вы всегда проповедовали терпение?

– Ваш вкус тоже удивляет меня, мой дорогой друг.

Он насторожился. Впервые за все эти годы он услышал в ее словах слабый намек на то, что она тоже всего лишь человек. Чувство триумфа проникло в его чресла – чувство, которое он никогда еще не испытывал в ее присутствии. Оставаясь внешне совершенно спокойным, он потянулся к ней.

– Вы нарядили девушку, сделав из нее плохую копию себя самой. Я не могу представить, что вы боитесь того, как бы красота Александры не затмила вашу.

– Не вижу здесь никакой красоты.

– Еще меньше я могу представить себе, что вы сделали это из-за меня, – продолжил Генрих. – Или я не прав, дорогая?

Она не отвечала. Он подошел к ней вплотную. Ее волосы бились о его щеки. Ее лицо казалось бледным, едва узнаваемым пятном. Аромат лаванды окутал его. У него возникла совершенно безумная мысль, что женщина, если бы он взял ее здесь и сейчас, не оказала бы никакого сопротивления. Один раз – единственный раз! – он был сильнее. Генрих настолько возбудился, что трение брюк о его эрегированный член чуть было не привело к тому, что он едва не излился прямо в штаны. Он знал, что его лицо пылает, и радовался поглотившей их темноте.

– Я даже мысли такой не могу допустить. – Он попытался широко улыбнуться.

Когда и на это не последовало никакой реакции, он подошел так близко, что она больше не могла увернуться, и, наклонившись, поцеловал ее. Губы женщины оставались сомкнуты, однако ему показалось, что ее живот прижался к нему на крошечную долю дюйма. Он поцеловал ее крепче. Когда она и после этого не разомкнула губы, он настолько жестоко впился в них, что чуть не раздавил свои собственные. Его язык прошелся по ее сжатым зубам. Он шевельнул бедрами, чтобы дать ей почувствовать свою эрекцию, понял, что ее тело еще сильнее прижалось к нему…

Боль была настолько сильной, что он отпрянул. Ее зубы не отпускали его. Глаза Генриха наполнились слезами. Он хотел уже поднять руку, чтобы ударить ее, но тут она разжала челюсти. Он провел рукой по губам и почувствовал что-то теплое и мокрое.

– Вы укусили меня, – задыхаясь, произнес он. Его нижняя губа начала пульсировать.

Она убрала волосы с лица. Она так сильно впилась в него зубами, что его кровь бежала из уголка ее рта. Он беспомощно уставился на нее, когда увидел, как она высунула язык и слизнула кровь. Гнев его мгновенно испарился.

– Мне жаль вас, – сказала она.

– Неужели вы не понимаете? – заикаясь, спросил он.

Кровь бежала у него по подбородку, а губа при каждом движении болела, как зияющая рана. Но он игнорировал боль. – Я подготовил жертву. Для вас! И Александра – ее часть!

– Почему вы решили, что я хочу этого? Если бы я хотела ее крови, то собственноручно перерезала бы ей горло. Если бы мне хотелось ее подчинения, я бы сразу же взяла ее, и она кричала бы от желания и больше никогда не вспоминала бы о вас.

– Речь идет не о ней. Ведь она – всего лишь средство для достижения цели. Жертва – это я.

Он заметил, как она подняла бровь. Но не успела женщина спросить, почему он считает, что она могла бы заинтересоваться этой жертвой, как Генрих поднял руку.

– Вы дважды высмеяли меня, и ваша насмешка причинила мне невероятную боль, – заявил он. – Вы дважды дали понять, что не верите мне. Я докажу вам, что вы ошиблись. И для этого мне нужна Александра.

Она кивнула в сторону центральной башни.

– Изольда была моим подарком для вас. Почему вы не приняли ее?

Он улыбнулся, не обращая внимания на израненную нижнюю губу.

– Это подарок для слуги, – ответил он.

Она задумчиво смотрела на него. Физическое возбуждение стихло, но все его существо вибрировало от напряжения, заставляя дрожать тело. Что бы ни произошло за последние мгновения, он приблизился к ней больше, чем когда-либо, больше, чем даже в тот кровавый день в Праге.

– Вы хотите сказать, что оставались целомудренны с тех самых пор, как были здесь в последний раз?

Генрих понял, что может рискнуть.

– Не в мыслях, – возразил он. – В мыслях я так вас трахал что весь мир вокруг меня пылал.

Ему показалось или ее глаза и правда сузились до щелок, а уголки рта вздрогнули? Он почувствовал, что у него снова встает, хотя губа болела просто невыносимо.

– Что вы задумали? – спросила она.

– Сначала я должен сделать то, что не успел довести до конца за время путешествия сюда. Я вернусь не позже чем через два дня.

– Оставайтесь целомудренным.

– Не в мыслях.

– Вы слишком самоуверенны, – заметила она, но это был только жест. На сей раз он был убежден, что она не стала бы сопротивляться поцелую. Он отказался от него лишь потому, что это еще немного продлевало власть, которой он только что добился над ней.

Генрих развернулся и пошел в свою комнату. Он даже не остановился перед дверью, за которой лежала Александра, хотя на пути к выходу из замка надолго задержался возле нее. Он понимал, что, если бы вошел к ней, ему пришлось бы иметь дело с необходимостью принять решение. А Генриху ужасно не хотелось этого. Благодаря какому-то шестому чувству он понял, что девушка почувствовала его присутствие. Он ушел, прежде чем успел поддаться слабости.

Лежа на кровати в своей спальне, Генрих снова думал о коротком моменте неизвестности перед дверью Александры. Он неожиданно понял, что спокоен за нее. Он был уверен, что с девушкой ничего не случится, пока он будет в отъезде, во время которого окончательно лишит Леону жизни и таким образом уничтожит все следы, ведущие в Пернштейн. Она пощадит ее, пока он не вернется, чтобы сдержать свое обещание. Однако его раздражало, что спокойствие это было не спокойствием мужчины, который больше не видит угрозы своему плану, а человека, который понимает, что берет на себя новую заботу. Генрих прогнал эти мысли и приготовился к тому, чтобы обрести силу во сне за оставшиеся несколько часов до наступления утра.

28

На следующий день после судебного разбирательства Вацлав вошел в придворную канцелярию, когда еще только начало светать. С желудком у него творилось нечто непонятное, хотя в честь победы они всего-то начали новую бочку с вином. Он, Агнесс и отец ночевали в их маленьком доме на Златой уличке. Адам Августин ушел домой к семье, не в силах утешиться, а Вилем Влах возвратился на постоялый двор. Теперь он, Вацлав, неожиданно стал тем человеком, от которого зависела жизнь семьи, ибо только у него было хлебное место. Правда, на его счет тоже возникали сомнения. Несмотря на то что коллегам удалось скрыть его вчерашнее отсутствие, вопрос, который Вацлав намеревался сегодня Задать – нельзя ли предоставить ему несколько дней отпуска, чтобы он смог поехать за Александрой, – вероятно, приведет к тому, что его освободят от выполнения обязанностей. Граф Мартиниц и без того не был ему другом.

В канцелярии было пусто, но один из пюпитров уже успели завалить бумагами. Вацлав остановился у своего рабочего места и прижался лбом к прохладной деревянной поверхности. Каким образом общий триумф за столь короткое время смог превратиться в пепел? Что они такого сделали, что за каждым углом их поджидал новый удар ниже пояса? Было ли это расплатой за то, что им удалось мирно прожить целых двадцать пять лет. Однако мир, приобретенный ценой большого горя и крови, давал основание думать, что семьи Хлесль и Лангенфель окончательно расплатились по счетам. Вацлав спросил себя, думают ли то же самое Агнесс и Андрей? Сегодня утром он выскользнул из дома, не поговорив с ними: у него на это просто не хватило духу. На их месте он, наверное, сдался бы.

И все же юноша собирался последовать за Александрой в Брюн, хотя эта миссия была так же безнадежна, как и любой план его отца и тети по возвращению себе предприятия, а вместе с ним и будущего. Вацлав покачал головой и разочарованно ударил кулаком о пюпитр. Ящичек с письменными принадлежностями упал на пол и с треском раскрылся. Охнув, Вацлав наклонился, чтобы поднять его, а когда взглянул вверх, то увидел, что в дверях стоит один из его коллег-писарей. Это ему принадлежал заваленный бумагами пюпитр.

– Черт, это всего лишь ты! – выругался писарь.

– Большое спасибо, – ответил Вацлав.

– Я надеялся, что это Филипп. Он нам позарез нужен. Вернее, он нужен их превосходительствам.

– Куда же подевался Филипп? Он ведь всегда первым приходит, даже если и приползает сюда прямо из пивнушки.

– Лежит в кровати.

– Ну так вытащи его оттуда.

– Это не его кровать.

Вацлав пристально посмотрел на коллегу. Писарь вздохнул.

– Я уже посылал слугу к нему на квартиру. Его нет ни там, ни в одном из тех кабаков, которые он обычно посещает.

– Откуда ты тогда знаешь, что он лежит у кого-то в кровати?

– Да он признался мне, что у него новая фаворитка.

– Ты думаешь, кто-то сжалился над ним? – У Вацлава не было настроения снисходительно отзываться о главном писаре – только не в такой день, как сегодня.

Его коллега пожал плечами.

– Тогда вытащи его, ради бога, из кровати.

Помявшись, писарь решил раскрыть тайну.

– Это кровать Элишки Смирицкой, – выпалил он.

– Батюшки! Дочери Альбрехта Смирицкого, члена совета.

Собеседник Вацлава покачал головой.

– Его жены?!

– Его сестры.

– Но Смирицкому по меньшей мере пятьдесят лет.

– Это его младшая сестра, – ответил писарь.

Они переглянулись. Нельзя было и думать о том, чтобы послать слугу за Филиппом Фабрициусом в дом Смирицкого, – тем самым они непременно выставили бы хозяина и его сестру в смешном свете, а своего приятеля подвергли бы чрезвычайно серьезным неприятностям. Кроме того, не стоило забывать о враждебности, которую проявляли все протестанты к императорскому двору. Граф Турн и его приверженцы раздули бы эту историю, и она разнеслась бы по всей Богемии. Элишка Смирицкая и Филипп Фабрициус были бы опозорены до конца своих дней.

«Так же, как опозорена моя семья, – с горечью подумал Вацлав. – А ведь мы даже не совершали греха прелюбодеяния». Внезапно у него возникла мысль о том, чтобы послать слугу из придворной канцелярии в дом Смирицких, – пусть еще одна семья попадет в затруднительное положение. Однако уже в следующий момент он устыдился своего желания.

Откуда-то из зала раздался рык:

– Фаб-р-рициус!

Коллега Вацлава закатил глаза.

– Что случилось? – спросил Вацлав. – Почему так необходимо присутствие Филиппа? Разве ты не можешь заменить его?

– Нет, – ответил писарь. – Я почти не понимаю языка.

– Фабрициус! Чтоб тебя!

– Какого языка?

– Там несколько мужиков из немецкой деревни. Эти тугодумы почти не знают богемского. А я, в отличие от Филиппа не знаю немецкого языка. Когда я услышал треск, то подумал, что это он приехал. – Писарь указал на ящичек с принадлежностями Вацлава. – Я сказал, что приведу его. Что мне теперь делать?

– Я знаю немецкий язык, – заявил Вацлав. – Мой отец из Богемии, а семья его сестры – из Вены.

– Как такое может быть?

– ФАБРИЦИУС!

– Я объясню тебе это в другой раз, – уклонился от ответа Вацлав и прижал к себе ящичек. – Я посмотрю, удастся ли мне подменить Филиппа.

– А я пока придумаю, как бы незаметно вытащить его из кровати этой старой девы!

Вильгельм Славата и граф Ярослав Мартиниц стояли перед делегацией полудюжины мужчин с коротко подстриженными волосами. В помещении витал смешанный запах пота, старой одежды и навоза, вынуждая Славату обмахиваться надушенным платком. Нельзя было представить себе больший контраст; оба государственных служащих были одеты по самой последней моде – в узкие, украшенные маленькими шелковыми бантами камзолы с длинными фалдами и широкие штаны, подвязанные на коленях лентами. Штаны были настолько широкими, что казалось, будто на мужчинах пышные женские юбки. Мартиниц предпочел золотистый цвет и воротник с рюшами, который опускался ему до плеч, а более консервативный Славата остановился на черном цвете и фламандском кружевном воротничке, причем последний равнялся по стоимости одежде всех жителей деревни. Посетители были одеты в то, что крестьяне носили уже много столетий: длинные рабочие блузы, узкие брюки и свободные колеты; в руках они мяли береты и кожаные кепки.

– Опять этот новичок! – Мартиниц тяжело вздохнул, увидев вошедшего в зал Вацлава. – Исчезни, парень.

– Где Филипп Фабрициус? – спросил Славата, более обходительный из двух наместников. Вацлав уже не раз задавался вопросом, почему эти двое, столь разные, так тесно сотрудничают? Он еще ни разу не видел, чтобы один из них взялся делать что-нибудь без участия другого. Вероятно, именно непохожесть и была залогом их успеха: складываясь, черты их характеров образовывали одного гармоничного человека, обладающего мощностью двух мозгов.

– Уже в пути, – солгал Вацлав. – Он повез послание от господина фон Штернберга в городской суд, но вот-вот вернется.

– Штернберг должен использовать своих собственных писарей, – пробурчал Мартиниц.

– Господин фон Штернберг очень спешил и сказал, что будет обязан вашим превосходительствам.

Мартиниц больше не казался мрачным. О соперничестве между часто непредусмотрительным, более молодым Штернбергом и упряжкой Славата – Мартиниц ходили легенды. Если Штернберг добровольно ставит себя в зависимость от своих противников, то это можно воспринимать как свет в конце туннеля.

– Ты понимаешь по-немецки? – спросил Славата.

– Так же хорошо, как и по-богемски.

С тех пор как Габсбурги обрели господствующее положение, все больше людей с запада и юга империи переезжали в Богемию, не считая переселенцев из Франконии, Баварии, Саксонии и Австрии, которые жили на этой территории со времен освоения восточных земель, происшедшего четыреста лет назад. Однако новые поселенцы, заключившие браки с членами старых богемских семей и получившие право на недвижимое имущество тех жителей, которые не имели законных наследников, состояли в значительной степени из таких людей, как граф Турн. Прошло много лет, прежде чем граф понял: чтобы управлять страной и влиять на местную политику, нужно понимать язык своего окружения. Из-за этой непреднамеренной надменности между немецкими анклавами и остальной частью королевства постепенно протянулась граница, первые последствия которой состояли в следующем: обе партии полагали, что другая сторона должна сначала выучить их язык» прежде чем можно будет беседовать и о чем-то договариваться.

– Ты владеешь и устной, и письменной речью?

– Да, ваше превосходительство.

– Все равно надо бы подождать Фабрициуса, – пробурчал Мартиниц.

– Нет, Владислав тоже хорошо знает язык, – заявил Славата и снова демонстративно воспользовался платочком.

Вацлав обернулся к крестьянам, стоявшим с опущенными головами.

Мартиниц щелкнул пальцами.

– Больше никаких ритуалов, – предостерег он.

Вацлав с готовностью кивнул.

– О чем вы хотите просить? – обратился он к крестьянам. Их просьба, по всей вероятности, была очень серьезной, иначе их не пустили бы сюда, в придворную канцелярию, независимо от того, настоящими были языковые трудности или надуманными.

– На нашу деревню напали, – произнес один из них после того, как товарищи пнули его в бок, тем самым назначив своим представителем.

– Разбойники? Это дело хозяина земли. Под чьей юрисдикцией находится ваша…

– Это были не разбойники, – перебил его крестьянин.

– Это были солдаты, – добавил другой.

Вацлав краем глаза заметил, что Славата и Мартиниц прислушиваются к разговору. Он обернулся к ним и перевел, но оба уже все поняли.

– Спроси его, может, это были регулярные войска?

– Вы думаете об армии, которую собрали местные дворяне?

– Просто спроси его.

Крестьянин покачал головой.

– Нет, у них не было знамен и обозов, как это бывает обычно.

– Откуда ты тогда знаешь, что это были солдаты?

– У разбойников нет огнестрельного оружия.

– И они нападают, чтобы грабить, а не чтобы пожить несколько дней.

– Так, значит, они у вас жили?

– Да.

– В одном из ваших домов?

– Да.

– Спроси, кто хозяин его деревни, – приказал Славата.

– Господин Вольф фон Дауба, – угрюмо ответил крестьянин. – Но он даже слушать нас не стал. Потому что мы добрые католики.

Славата, Мартиниц и Вацлав переглянулись. Вольф фон Дауба был признанным сторонником партии графа Кинского и одним из менее выдающихся членов земельного совета Богемии.

– Нельзя вот так сразу попасть к господину, нужно набраться терпения, – тут же заметил Мартиниц, у которого сработал рефлекс дворянина, склонного рассматривать даже плохие привычки товарища по сословию как привилегии, поскольку это могли оказаться его собственные привилегии, даже если упомянутый дворянин принадлежал к лагерю соперников.

Мы несколько недель пытались обратиться к нему с ходатайством.

– Абсолютно безразлично, о ком идет речь – о разбойниках или о солдатах, – задумчиво произнес Славата, – как хороший хозяин, Дауба должен был что-нибудь предпринять, хоть он и протестант. Но он не сделал этого, и его поведение…

– …скорее всего указывает на то, что это были разбойники из протестантской армии! – закончил Мартиниц. – Черт возьми, это может послужить доказательством, что местным дворянам и впрямь удалось собрать армию.

– И поводом для войны, – мрачно заметил Славата. – Нарушение общественного порядка. Это искра в бочке с порохом.

– Господин, – подобострастно произнес крестьянин и по смотрел на Вацлава. – Есть убитые.

– Фент Энгильштеттин и его сын.

– Как это произошло?

– Они просто застрелили их.

– Война началась, – радостно отметил Мартиниц.

– Вообще-то, похоже на то, что это все-таки мародеры, – вмешался Вацлав. – Для этого не нужна никакая протестантская армия. Кстати, это могли быть и католические солдаты.

– Твое дело – переводить, а не учить меня! – рявкнул Мартиниц.

Представитель крестьян достал из-под рубахи какой-то предмет, болтавшийся у него на шнуре вокруг шеи. Он передал его Мартиницу, но тот демонстративно сцепил руки за спиной. Славата отмахнулся от предложенного предмета своим платочком. Вместо них предмет взял Вацлав. В первое мгновение он не знал, как к нему подступиться.

– Это бутылочка для пороха, – пояснил Мартиниц. – С перевязи. Абсолютно явное военное снаряжение.

– Мы нашли это в доме, который забрали себе солдаты. Вацлав высоко поднял предмет.

– Здесь что-то выгравировано. Герб… четыре льва, которые обращены друг к другу. Цвета почти совсем вытерты… синий и оранжевый…

– Цвета дома Валленштейна, – сразу определил Слава.

– Уважаю, коллега, – одобрительно отозвался Мартин.

– Помните ту историю с пасквилем против его величества императора? Его заказал старый Генрих фон Валленштейн-Добрович. Я еще тогда запомнил этот герб.

Вацлав внимательно посмотрел на бутылочку для пороха и спросил себя, не спит ли он. Если да, тогда ему снится кошмар. Если же нет, то…

– Солдаты называли своего предводителя Геник, – добавил второй крестьянин, которого не выбрали представителем, но он, тем не менее, до сих пор активно участвовал в беседе. – У них был с собой большой железный сундук…

– Украденная полковая касса! – воскликнул Мартиниц.

Славата, все еще погруженный в воспоминания, возразил:

– Но весь род Валленштейнов – католики! Тогда версия о протестантской армии не находит подтверждения.

– …и раненый, – закончил крестьянин. – Мы ожидали, что солдаты просто оставят его, но они убрались из деревни вместе с ним.

– Странно, – согласился Мартиниц.

Вацлав попытался сглотнуть, но во рту у него пересохло.

– Ваши превосходительства, – выдавил он и понял, что не чувствует губ, – ваши превосходительства, я должен высказать безотлагательную просьбу.

– Спроси его, в каком направлении убрались парни!

Крестьяне вздрогнули, когда дверь неожиданно распахнулась и на пороге появился запыхавшийся Филипп Фабрициус. Глаза у него покраснели, бледное лицо покрылось пятнами. Судя по всему, ночью ему почти не довелось спать. Первый писарь вынужден был держаться за дверную коробку. Пробежка, похоже, не пошла ему на пользу. Вацлав предположил, что коллега встретил Филиппа по пути из дома Смирицкого в канцелярию и поторопил его.

– Извините, – выдохнул Фабрициус и бросил на Вацлава растерянный взгляд, – я опоздал, так как…

– В следующий раз, если фон Штернберг чего-то от тебя захочет, спроси сначала нас! – пролаял Мартиниц.

– Разумеется, – согласился Филипп и попытался не показать, что совершенно сбит с толку.

– И что это было за послание?

– Насколько я понял, оно было запечатано, – вмешался Вацлав, поскольку Филипп не отвечал.

– Да, – поддакнул Филипп. – Было запечатано.

– Входи же и закрой за собой дверь. Для тебя есть работа. – Мартиниц милостиво махнул Вацлаву рукой. – А ты можешь идти.

– Ваши превосходительства, могу ли я попросить…

– Я уже сказал: ты можешь идти.

– Нет, дело в том…

– Фабрициус, чего ты ждешь?

«Ну хорошо, – упрямо подумал Вацлав, – тогда я не стану просить, а просто возьму себе отпуск. Я не буду ждать, пока…»

– Что я должен знать? – спросил Фабрициус, внезапно оказавшийся перед Вацлавом. Взгляд его умолял, хотя голос звучал невозмутимо. – Э…

Оба имперских чиновника с любопытством смотрели на своих писарей. Вацлав обнаружил, что он все еще держит в руке бутылочку для пороха.

– Лови! – закричал он крестьянам и намеренно бросил бутылочку так неуклюже, что они не смогли поймать ее.

Мартиниц и Славата отступили, когда с полдесятка серо-бурых фигур погнались за единственным доказательством, подтверждавшим их жалобу. Бутылочка для пороха подкатилась к ногам Славаты. Он невольно наклонился, хотя еще недавно ему было противно к ней прикасаться.

– Я сказал, что Штернберг послал тебя с сообщением в городской суд, – поспешно прошептал Вацлав, пока их начальники отвлеклись. – Филипп, мне позарез нужно уйти на несколько дней в отпуск!

– Ты с ума сошел? Учитывая нынешнюю ситуацию, в которой оказалось королевство?!.

Снаружи раздались громкие голоса и топот тяжелых сапог. Кто-то заколотил в дверь.

– Проходной двор какой-то, – проворчал Мартиниц.

Неожиданно в помещение ворвались с десяток мужчин, все в одежде для верховой езды и в сапогах со шпорами. Через мгновение комната наполнилась людьми. Славата и Мартиниц стояли как вкопанные.

– Вот дерьмо… – прошептал Филипп и, пытаясь убраться подальше, наступил Вацлаву на ногу.

Вацлав тоже узнал мужчину, который влетел в зал сразу за предводителем незваных гостей: Альбрехт Смирицкий. У него было багровое лицо, а в руке, затянутой в перчатку, он держал рапиру.

– Хватайте их! – заорал Смирицкий и ткнул пальцем в Филиппа. – Вот они где, крысиное отродье!

– Господа, что все это значит? – воскликнул Мартиниц. – Я вас попрошу!

Крестьяне, побледневшие от страха, забились в угол.

– Прекрасное убежище для мошенников! – заявил мужчина, который вошел в дверь первым и стал у окна. – С перспективой!

Лицо Мартиница стало красным, как дорогой итальянский плащ.

– Я вас попрошу! – закричал он. – Как я должен это понимать? Господин граф, объяснитесь, пожалуйста!

Предводитель сделал пару быстрых шагов и оказался возле Мартиница. Он размахивал руками подобно человеку, желающему засвидетельствовать перед всем миром, насколько велика его ярость. У него была густая, коротко подстриженная борода, и, когда он заговорил, сильный акцент резанул слух Вацлава.

– Вы хотите объяснений, Мартиниц? Будьте любезны! Пусть потом никто не говорит, что граф Генрих Маттиас фон Турн не предоставил своему врагу права на последнее желание.

– Что? – хрипло каркнул Славата и побледнел. – Как прикажете вас понимать?

– Вы все, – загремел граф Турн, – змеиное гнездо в сердце королевства. Мы выказывали терпение, как подобает добрым христианам, но оно лопнуло. Вы настроили против нас императора. Вы подговорили его послать нам письмо, которое даже собаке прочитать нельзя! Вы хотите войны? Вы должны испытать на собственной шкуре, каково это – идти к черту!

– Императорская привилегия была составлена на законном основании! – крикнул Мартиниц, тоже заметно изменившийся в лице. – И все, что там написано, соответствует истине!

Он развернулся и, к удивлению Вацлава, попытался прорваться к двери. Однако его сразу схватили и уже не выпустили.

– Освободите меня, еретики! – ревел Мартиниц. – Помогите! На помощь! Убивают наместников короля!

Граф Турн распахнул окно.

– Великолепие цветов мая! – насмешливо воскликнул он. – Бросай его в окно, родная!

– Ради бога, – прошептал Славата. Он по-прежнему стоял на месте как громом пораженный. Мужчины потащили отчаянно сопротивляющегося Мартиница через комнату. Наместник короля орал как резаный. Должно быть, крики его разносились по всему дворцу – но было еще раннее утро, а здание обычно просыпалось к полной жизни не раньше полудня.

Вацлав тоже стоял на месте, не в силах пошевелиться. Альбрехт Смирицкий был среди тех, кто схватил Мартиница. Вацлав почувствовал, как Филипп вцепился ему в плечо. Первый писарь смотрел на происходящее, широко раскрыв рот. Если поначалу Фабрициус думал, что незваные гости преследовали только его, так как он обесчестил пожилую сестру Альбрехта Смирицкого, То теперь, разобравшись в ситуации, понял; они преследовали всех.

То же самое подумал Вацлав, потрясенный происходящим.

Внезапно крестьяне, до этого сбившиеся в кучу, побежали вон из комнаты. Несмотря на то что на их пути стояли нескольких роскошно одетых дворян-протестантов, они добрались до двери прежде, чем кто-то успел среагировать. Вылетев наружу и не снижая скорости, они что есть духу помчались прочь отсюда. Вильгельм Славата вышел из оцепенения и побежал за ними.

– Лови второе чертово отродье! Тащи его назад! Эти шельмы два сапога пара.

– Пощадите! – вопил Славата. – Господа, пощадите!

Мартиница, несмотря на его отчаянное сопротивление, уже приволокли к окну. Он умудрился пнуть кого-то ногой. Один из его преследователей упал на пол, выплюнул зуб, снова вскочил и с новой энергией вмешался в сутолоку вокруг королевского наместника. Мартиниц взвыл, но затем вой внезапно оборвался, а сам он исчез по другую сторону окна. Мужчины, сгрудившиеся возле графа Турна, склонились над оконным откосом, глядя вслед своей жертве.

– Тащи сюда следующего! – закричали они, яростно размахивая руками.

Смирицкий обернулся и увидел обоих писарей. Его указующий перст снова пришел в движение.

– Вот эти тоже ничем не лучше! Хватайте их!

– Нет, не здесь… – сказал кто-то у окна, но другие уже подтащили туда умоляющего о пощаде Славату и выбросили его по большой дуге наружу.

Затем мужчины бросились к Филиппу и Вацлаву.

– Мы отучим вас писать письма!

– Беги, малыш, – выдохнул Филипп, и его рука, лежащая у Вацлава на плече, превратилась в кулак, который вытолкнул юношу в открытую дверь. В следующую секунду он упал на пол, придавленный толпой нападающих. Один из них развернулся и попытался схватить Вацлава, но из кучи малой появилась нога Филиппа, поддела его, и он грохнулся на пол. Вацлав запутался в собственных ногах. Тот, что упал на пол, быстро вскочил и потянулся за пистолетом, торчавшим из-за пояса, Вацлав услышал яростное рычание протестантов и голос Филиппа – тот ругался как сапожник. Раздался треск выстрелов, Мужчина, метнувшийся было к дверям, обернулся и ринулся назад, в помещение, вместо того чтобы стрелять в Вацлава. Вацлав понесся в канцелярию. Один из писарей лежал за сундуком на полу, закрыв голову руками. Вацлав рывком поднял его.

– Пощадите! – пискнул коллега. – Я не писал никаких писем. Я тут вообще никто!

– Бей тревогу! – выдавил Вацлав и отпустил его. – Быстро вставай и бей тревогу!

Тот схватил его за рукав.

– Куда это ты?

– Они выбросили Филиппа и наместников из окна. Возможно, им удалось выжить. Отпусти меня, я должен выбраться на улицу, иначе они еще застрелят их, пока те будут лежать на мостовой без сознания.

Вацлав промчался по коридорам и спустился по лестнице. Раздающиеся снаружи крики были слышны издалека. Он вылетел через боковую дверь в дворцовый сад. Успевшая собраться здесь толпа подсказала ему, где нужно свернуть. Он услышал новые выстрелы, визг женщин и пронзительные крики мужчин, неожиданно осознавших, что они подвергают себя опасности. Вацлав увидел, как чье-то тело падает на землю, и почувствовал шок, как будто его самого ранили, но затем понял, что «раненый» просто бросился в укрытие. Из верхних окон помещения, в котором произошли все эти события, выглядывали несколько лиц. В воздухе висел пороховой дым, идущий из разряженных пистолетов. Внезапно лица исчезли. Вацлав догадался, что все мужчины побежали на улицу, чтобы довести дело до конца. Он понимал, что должен позаботиться о тех, кто был выброшен из окна, и доставить их в безопасное место, даже если речь шла только о трупах. Юноша вспомнил, как Филипп вытолкнул его в дверь, чтобы спасти, и почувствовал укол совести. Он стал перепрыгивать через господ в дорогой одежде, уползающих с места событий на четвереньках. Под окном было пусто. Одна из обычных куч сена, громоздившихся на небольшом расстоянии друг от друга у стены дворца, была смята и разбросана. Вацлав схватил за воротник какого-то зеваку, который как раз пытался подняться, и рывком поднял его на ноги. Мужчина был одет в обычный дворянский костюм из тонкой ткани, украшенный перевязью и лентами, и бряцал рапирой и кинжалами, заткнутыми за пояс, но Вацлав не обращал на это внимания.

– Что произошло? – спросил он мужчину.

– Дева Мария, – запинаясь, бормотал тот, – Дева Мария…

– Где наместники? Где Филипп Фабрициус?

– Дева Мария спасла их, она подхватила их…

Вацлав пристально посмотрел на копну сена. Затем взглянул наверх, на стену, сразу под окном наклонившуюся наружу – напоминание о тех временах, когда стена дворца была одновременно укреплением, фундамент которого выдвигался далеко вперед, чтобы не давать укрытия нападавшим. Он начал догадываться, что те трое скорее не вывалились из окна, а скатились вниз по стене, а копна сена смягчила их падение. Это и было причиной яростных воплей и выстрелов из пистолета. Филипп, Мартиниц и Славата, должно быть, просто встали на ноги и скрылись.

– Куда они побежали?

Мужчина, которого крепко держал Вацлав, махнул рукой в сторону крыши дворца Лобковичей. Если им удалось добраться туда, то они в безопасности. Он освободил потрясенного дворянина, и тот опустился на колени.

– Славься, Мария всемилостивейшая, ты сотворила чудо!

Топот лошадиных копыт заставил его замолчать и снова броситься на землю. Вацлав увидел, как поднимается облако пыли на дороге, круто спускающейся к Малой Стране, – нападавшие уже покинули пределы Града. Из-за угла выбежали солдаты. Вацлав наступил на что-то жесткое и, подняв ногу, увидел, что это была бутылочка для пороха с гербом Валленштейнов. Славата, наверное, до самого конца сжимал ее в руке Вацлав поднял ее, выпрямился и последовал за мужчинами и женщинами, торопящимися к Триумфальной арке Сердце его неожиданно забилось дикой барабанной дробью.

Он избежал расправы лишь потому, что глубоко внутри обрюзгшего, пропитого тела Филиппа Фабрициуса обнаружилась честь. Первый писарь вознаградил Вацлава за его спасение сегодня утром – сегодня, когда еще казалось, будто с катастрофой, угрожающей его семье, уже ничто не сравнится.

Однако в действительности чаша весов могла опуститься еще ниже.

Нападение графа фон Турна и его сообщников на королевских наместников было началом войны.

А еще Вацлав понял, что Александра путешествует в сопровождении мужчины, который убил ее отца.

29

Задыхаясь, он вбежал в их дом на Златой уличке. Весь Град бурлил, и юноше пришлось пробиваться сквозь увеличивающуюся толпу, теснившую всех к тому месту, на котором Святая Дева самолично спасла трех добрых католиков от смерти. Вацлав был уверен, что соответствующая легенда уже начала обретать плоть и что пронзительным воплям Славаты и безрезультатному барахтанью Мартиница в ней вряд ли найдется место. Ему оставалось только надеяться, что настоящая смелость Филиппа не будет погребена под ожидающимся важничаньем обоих наместников, что было вполне предсказуемо.

Он ворвался в дом. От одной мысли о необходимости объяснять все еще раз у него перехватывало дыхание.

– Как зовут мужчину, который сопровождает Александру и твою старую служанку? – с порога спросил Вацлав, отбросив всякие правила вежливости, ибо на них не было времени.

Агнесс удивленно посмотрела на него. С точки зрения Вацлава, все происходило слишком медленно.

– Валленштейн? – воскликнул он. – Его зовут Валленштейн?

– Да, – ответила Агнесс, – Генрих фон Валленштейн-Добрович. По крайней мере, мне так кажется. Она упомянула его имя пару раз, но я так и не успела расспросить ее поподробнее…

Вацлав прислонился к двери.

– О господи, – простонал он. – Она называет его Геник?

– Я не знаю.

– Да что случилось-то? – спросил Андрей.

Вацлав поставил бутылочку для пороха на стол. У него так сильно дрожали руки, что она упала и покатилась по столешнице. Андрей поймал ее и осмотрел, прищурив глаза.

– Вильгельм Славата говорил, будто герб на ней принадлежит дому Валленштейнов.

Андрей пожал плечами.

– Разве тебе эта вещь не кажется знакомой?

– Это бутылочка для пороха с перевязи. У каждого, кто пользуется огнестрельным оружием, есть такая.

– Когда ты в последний раз видел нечто подобное?

– У одного из солдат, которые не пустили нас вчера на фирму. Может, ты наконец объяснишь нам…

Вацлав заставил себя сделать глубокий вдох.

– Эта бутылочка осталась в деревне, где группа мужчин устроилась на несколько дней. На ней герб Генриха фон Валленштейн-Добровича. Мужчины эти застрелили двух крестьян.

Агнесс стала бледной как мел.

– Ты хочешь сказать, Александра… с этими мужчинами… Что?…

– Я хочу сказать нечто совершенно другое.

– Сядь, – приказал ему Андрей, но от его лица тоже отхлынула кровь. – Сядь и подумай, прежде чем говорить.

– У меня нет времени на размышления! – воскликнул Вацлав. – Отец, может ли быть такое, что в день, когда убили дядю Киприана, ты видел перевязь, на которой висела эта бутылочка для пороха?

Андрей уставился на него.

– Послушайте, как все произошло, – в отчаянии стал объяснять Вацлав. – Делегация из деревни пожаловалась, что несколько недель назад в их деревне поселились какие-то люди и стали терроризировать крестьян. У них с собой был тяжелый железный сундук, а также раненый. Значит, они прибыли туда после боя. Граф Мартиниц считает, что сундук – это украденная полковая касса, но я сразу…

– …подумал о том сундуке, который кардинал спрятал в старых развалинах. – Андрей широко раскрытыми глазами смотрел в пустоту. – Хранившийся в Браунау сундук, в котором была спрятана библия дьявола, был из железа.

– Ты сейчас намекаешь на то, что Генрих фон Валленштейн-Добрович принимал участие в нападении на Киприана и Андрея? – вскричала Агнесс.

– Черт побери, – прошептал Андрей. Перед его глазами, казалось, разворачивались сцены из недавнего прошлого. Лицо его исказилось от боли. – Нападавшие были одеты очень просто. Только на их предводителе была дворянская одежда. Он был молод. Он был вооружен, как два офицера разом. На нем была перевязь – естественно!..

– Но как это… – сказала Агнесс. Андрей взял ее за руку.

– Агнесс! Если этим мужчиной действительно был Генрих фон Валленштейн-Добрович, то Александра…

– …сейчас путешествует с человеком, который убил ее отца, – закончил за него Вацлав. – Как только я это понял, я сразу же прибежал к вам.

– Мы немедленно должны ехать за ней! – воскликнула Агнесс и вскочила на ноги.

– Чего он хочет от Александры? – недоуменно спросил Андрей.

– О господи, я не знаю… я… Не замешана ли здесь библия дьявола? Не нужна ли им Александра для жертво… – Агнесс обессиленно упала на стул и сразу же попыталась подняться. На ее верхней губе выступили капли пота. – Почему она опять протягивает к нам лапы? Я проклинаю…

– Крестьяне говорили, сколько человек там было?

– Нет, – ответил Вацлав. – Я полагаю, больше чем полдесятка, если они смогли запугать целую деревню.

– Нам удалось уничтожить несколько человек из тех, кто напал на нас, – заметил Андрей. – Я не считал, скольким из них удалось ускользнуть, но их действительно могло быть примерно с десяток, а то и больше.

– С теми, кто пришел в деревню, был раненый.

– Я подстрелил их предводителя, Генриха фон Валленштейн-Добровича, – если это и правда был он.

Агнесс вцепилась обеими руками в стол. Она тяжело дышала.

– Естественно, это был он! – прошипела она и забрала у Андрея бутылочку для пороха. – Вот, посмотри на герб!

Андрей покачал головой.

– Пуля только слегка задела его. Расстояние было большим. Если бы я серьезно ранил Валленштейна, его бы выбросило из седла.

– Да это совершенно все равно…

– Нет, – упрямо повторил Андрей. – Однажды мне довелось путешествовать вместе со старым солдатом. Он научил меня обращать внимание на такие вещи. В той схватке нам с Киприаном удалось обезвредить кое-кого из напавших, но они не остались в седле, а значит, вряд ли выжили. Среди тех кто умчался прочь и получил хотя бы легкое ранение, был их предводитель. Я уверен, что рана его не была серьезной.

– Возможно, он потом свалился с лошади и сломал себе что-нибудь. – Агнесс распахнула дверь. – Ты представляешь, как сильно меня это беспокоит? я с большим трудом держу себя в руках, чтобы вслух не пожелать ему смерти, кем бы этот тип не был. Чего вы ждете?

– Куда ты собралась?

– Мы должны позвать на помощь. Когда об этом станет известно при дворе, они тоже кое-что предпримут. Я хочу принять участие в поисках, ведь речь идет о моей дочери. – Она вышла из дома. – А здесь-то что происходит?

Вацлаву казалось, как будто с момента происшествия, свидетелем которого он только что стал, прошло уже несколько недель, больше чем с времени нападения на его отца и дядю.

– Никто при дворе тебе не поможет, – заметил он. – У них сейчас своих проблем хватает.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Сегодня представители протестантских земель напали на наместников короля и выбросили их из окна. Мы на войне.

1618: Часть ІІІ

Пернштейн

Только тот кто сам горит, может разжечь огонь в других.

Аврелий Августин

1

Козьма Лаудентрит страдал. Он был алхимикам, последователем Гермеса Трисмегиста, а не каким-то проклятым цирюльником. Он сделал добрый глоток прямо из кувшина; кубками он не пользовался. «Вот за это и выпьем, друг мой, ибо я вовсе не чертов цирюльник!» – воскликнул он про себя и застонал. Это было бессмысленно.

Было бессмысленно уверять себя, что ты алхимик, если все, чего от тебя хотят, это лечение ран и время от времени смешивание какого-нибудь эликсира.

Выпьем, Козьма! За жизнь!

Жизнь была адом…

Козьма оставил кубок нетронутым, но не потому что тот не мог утолить его жажды, а потому что жидкость, которая в нем была, почти целиком расплескалась бы, если бы он попытался поднести кубок ко рту. По сравнению с руками Козьмы листва осины была неподвижна, как статуя. Дрожь ослабевала только в том случае, когда он накладывал шину на перелом, или вырывал зуб, или зашивал зияющую рану, или наносил мазь на язву. Это было чудом. Это было насмешкой.

Вот он, Козьма Дамиан Лаудентрит, один из самых выдающихся алхимиков мира, – если бы только ему позволили быть тем, кем он хотел быть. Вместо этого он влачил жизнь хирурга и врачевателя, ибо судьба словно в насмешку подарила ему руки, которые не дрожали только тогда, когда он лечил. Казалось, даже имя его заботится лишь о том, чтобы он не сумел избежать призвания, к которому его не влекло: Козьма и Дамиан были святыми-заступниками цирюльников, врачей и аптекарей. Почему его не назвали Иоганном Якобом? Над ним насмехались с момента крестин. Выпьем, Козьма! За смерть!

Но смерть была не лучше.

Он пристально смотрел на кувшин, стоящий перед ним на столе.

Бессмысленно притворяться, что там вино.

Вина он здесь не получал. Ему даже ни разу не удалось выпить пива. Если он испытывал жажду, ему давали воду. Ему, для кого уже долгие годы жизнь была сносной лишь при условии, что он смотрел на нее затуманенным от перебродившего винограда взором. Он снова застонал. Если бы Козьма не боялся так сильно, он бы давно уже сбежал отсюда.

Он всегда представлял себе ад как место, где бедные души пытают раскаленными щипцами и где Люцифер во всем своем безобразии восседает на троне адского инквизитора, а рядом с ним – один из его козлоногих, постоянно гримасничающих верховных чертей, во весь голос хохочущих над отчаянными рыданиями пытаемых.

Здесь же, напротив, дьявол был женщиной в белом, причем такой красоты, что при одной только мысли, что однажды ты, возможно, овладеешь ею, приходилось мастурбировать, чтобы в конце концов снова обрести покой. Верховный черт был почти таким же прекрасным ангелом в человеческом обличье. Оба редко смеялись. Тем не менее Козьма был убежден, что это место и есть ад. Однажды он видел то, что прекрасный верховный черт приказал привезти из леса на тележке и что раньше было девушкой, попытавшейся убежать из замка. Хирурга тоже может стошнить от вида ран. Нет, чтобы попасть в ад, не нужно спускаться под землю. Достаточно, если судьба занесет тебя в Пернштейн. Здесь постоянно приходилось размышлять над тем, куда можно поставить ногу, ведь пленник не должен был знать, где он находится, женщина в белом не должна была знать, что здесь есть пленник, а верховный черт не должен был знать, что он, Козьма, каждое утро помогает прятать под мазями и косметикой на лице женщины в белом…

Он снова застонал.

– Можно подумать, что это ты пленник, а не я, – заметил пленник.

Козьма окинул его хмурым взглядом. Даже этот несчастный насмехался над ним. Он пытался найти успокоение, думая о том, что сидевший на цепи человек больше не сможет жить без него, но эта мысль лишь еще больше опечалила его. Он спас парня от смерти, но что получил в благодарность? Вот именно! Если и можно было что-то противопоставить насмешке, то это, вероятно, воспоминание о том, как он вырезал ему обе пули из тела. Козьма неоднократно видел, как солдат после битвы тащили к фельдшерам, которые ковырялись своими длинными зондами в их ранах до тех пор, пока не наталкивались на твердое тело; затем они вводили в рану пинцет, зажимали им инородное тело и пытались вытащить его. Иногда они лишь после продолжительных попыток замечали, что держат кость, а не деформированный свинец. Порой пациенты выживали после невероятно болезненной процедуры. А те, кто в результате умирал, лучше бы отказались от услуг фельдшера – тогда по меньшей мере они попали бы в ад, избежав этой пытки.

Козьма давно обнаружил, как удивительно устойчиво человеческое тело к ранам и как восприимчиво к воспалениям, возникающим из-за попыток лечить раны. Не будучи в состоянии точно установить, откуда взялась эта мысль, Козьма стал проводить различные эксперименты: он промывал зонды и пинцеты вином, мочился на них, выдерживал на солнце и, наконец, накалял в огне. Последнее привело к наилучшим результатам. Раскаленное железо останавливало кровотечение, и, кроме того, пациент чаще всего терял сознание, что экономило его силы, в обычной ситуации уходящие впустую на крики и попытки вырваться, и деньги на силачей, которые держали пациента.

Здесь никаких силачей не имелось. Пациент его кричал умеренно и совершенно не пытался вырваться, а сознание потерял относительно поздно.

Даже во время промывания ран, осуществляемого Козьмой смесью из урины, кипяченой воды и отвара шалфея, ромашки и арники, которую он старался влить в рану как можно глубже с помощью вакуумной установки, пациент проявлял удивительное терпение, и только бледность, капли пота на лбу и то, что время от времени волосы у него вставали дыбом, показывали, что эти процедуры причиняют ему боль.

Нет, даже это занятие не приносило настоящего успокоения, тем более что попытка увлечься причиняемой болью вызывала странную дрожь в диафрагме Козьмы, которая походила на ту, что бывает с утра после особенно усердного возлияния. Козьма считал, что это уже вершина насмешки – страдать от похмелья, не выпив ни единой капли вина.

– Тебе хорошо, – заявил он пленнику, не успев прикусить язык.

Мужчина не ответил. Козьма некоторое время смотрел на то, как он отжимается – сначала лицом, а затем спиной к полу. Он и представить себе не мог, что при этом раны не болят. Они были чистыми и незараженными, но раневые каналы оставались глубокими, а такие вещи за несколько недель не вылечишь. Только время от времени пленник издавал какие-то звуки, свидетельствующие о том, что он испытывает некоторые неудобства. Раненый мужчина сильно похудел с тех пор, как попал сюда, однако Козьма подозревал, что он был настолько в хорошей форме, насколько это вообще можно сказать о человеке, привязанном длинной цепью к колышку в полу. Он наблюдал за его успехами с некоторым беспокойством.

Пленник закончил упражнение и, дребезжа цепью, подошел к столу. Цепь была как раз такой длины, чтобы он мог сесть. Козьма сидел на другом конце. Стол, должно быть, когда-то принадлежал более богатому дому, чем крестьянская хижина в лесу, в которой жил пленник; он был настолько длинным, что Козьма оставался за пределами досягаемости рук своего визави. Он не сомневался, что мужчина, поймай он его, предложил бы простую сделку: жизнь Козьмы за ключ от цепи. Козьма не сомневался, что тогда он в любом случае был бы обречен, ибо женщина в белом и ее верховный черт покончили бы с ним, не раздумывая ни секунды.

– Собственно, они в тебе больше не нуждаются, – неожиданно заявил пленник, который уже неоднократно доказывал, что обладает способностью, позволяющей ему заглядывать в душу других людей. – Но в любом случае не из-за меня. А вот чем ты еще здесь занимаешься, естественно, лежит вне сферы моего понимания.

Козьма промолчал. С одной стороны, потому что он не видел особой прелести в том, чтобы баловать себя этой мыслью, с другой – потому что пленник уже не раз ставил его в затруднительное положение и Козьма чуть было не выдал кое-что из того, что ему строго-настрого запретили разглашать.

– Кстати, что ты говоришь, когда тебя спрашивают о том, как у меня идут дела?

– Что ты еще не совсем встал на ноги, – проворчал Козьма.

– Гм. Я утверждаю то же самое, когда они спрашивают меня, – неожиданно заметил пленник.

– Они тебя… спрашивают? – пораженно выдавил Козьма.

– Каждые несколько дней.

– Кто? Госпожа?… – Он запнулся и сверкнул глазами на пленника. – О нет, – глухо произнес он и с яростью затряс головой. – О нет, нет, нет!

Пленник пожал плечами. Он сделал вид, будто не заметил этого промаха.

– Мы оба лжем, – заявил он.

– Я тебе бесконечно благодарен, – насмешливо ответил Козьма и попытался скрыть, что это правда.

– Когда-нибудь, естественно, все закончится.

– Естественно.

– Тогда они сделают со мной то, для чего они меня пощадили, тобой… – Пленник красноречиво чиркнул пальцем по горлу.

– Ты меня не запугаешь, – солгал Козьма.

Пленник откинулся назад.

– Это меня успокаивает. Мне не очень-то понравится, если твои руки станут дрожать еще сильнее.

Взбешенный Козьма спрятал руки под столешницей.

– У тебя нет причин жаловаться. Ты ведь еще жив, не так ли?

– Дома, – неожиданно сменил тему пленник, – у меня есть бочка токайского. Некоторые люди говорят, что мускатель лучше, другие предпочитают «Коммандарию» или малагу. Я не знаю…

– Прекрати, – оборвал его Козьма. Ему пришлось приложить усилия, чтобы проглотить внезапно собравшуюся у него во рту слюну.

– А, ты такое сладкое не пьешь? У нас с тобой есть нечто общее. Позволь тебе посоветовать… «Битурику»! Ты явно из тех, кто любит «Битурику». У него привкус черной смородины…

– Я же сказал, прекрати!

– «Краба-Нуар»? М-м-м, у него аромат свежих фруктов, и оно совсем не кислое… Очень спокойное вино, оно не потеряет вкуса, даже если ты разбавишь его водой.

– Хватит уже!

– Тоже не хочешь? Подумать только! А как насчет «Карменере»… честно? Настолько все плохо? Я напрасно пытался получить один бочонок: этот напиток стоит столько, будто это жидкое золото.

Козьма дрожал. Пленник, казалось, размышлял.

– Может, «Пино»? Попробуй: мягкое, насыщенное, густое…

Козьма вскочил. Он слышал, как дыхание со свистом вырывается из его груди. Его дрожащие руки не смогли бы удержать сейчас даже мешок перьев.

– ПРЕКРАТИ! – проревел он.

– Вот, догадался: «Санджовезе» – кровь Юпитера. Черт побери, у тебя есть вкус!

– Как ты считаешь, где ты находишься? – вскричал Козьма. – Мечтай и дальше о своем вине, ты, глупец! Все, что здесь есть, – вода и хлеб, а в конце – полная пасть земли, когда они закопают тебя! Ты же сейчас в заднице, парень, и даже если ты умудришься добежать до Брюна, то все равно будешь в заднице, так как они непременно поймают тебя. А когда ты снова окажешься в их руках, то предпочтешь, чтобы я вытащил сотню пуль из твоего проклятого мяса, ибо это будет для тебя нежным поглаживанием по сравнению с тем, что они сотворят с тобой. И если ты мне не веришь, ты, глупый пес, то валяй, рви свои цепи и беги, но не говори потом, что я не предупреждал тебя или что я должен был тебе помочь. Ну а я, черт возьми, буду смотреть, как они режут тебя на полоски! Вот тогда и рассказывай им о своем вине, ты, идио-о-от… – Козьма замолчал: у него перехватило дыхание. Рубашка внезапно прилипла к телу. Грудная клетка поднималась и опускалась, как после бега в гору. Он почувствовал, что по его подбородку стекает слюна.

Так, значит, отсюда можно добежать до Брюна? – уточнил пленник.

Козьма мучительно застонал. Он резко вскочил и выбежал из хижины. Он почти ожидал, что пленник попытается погнаться за ним, однако не услышал ни грохота упавшего стола, ни звона натянутой цепи, ни придушенного крика, вызванного рывком цепи, швырнувшей пленника на пол. Он вообще ничего не услышал. Следовало предположить, что пленник просто остался сидеть на месте.

Стеная и одновременно крича от ярости и страстного желания, Козьма, спотыкаясь и падая, несся по лесу.

Но что значили его вопли для ада, где истязали бедные души?

2

КардинаЛ Мельхиор Хлесль поднял глаза, когда охранники с обычным шумом ввалились в комнату. Уже несколько дней их лица не менялись. Очевидно, у короля Фердинанда закончились солдаты. Кардинал был хорошо информирован обо всем, что происходило в Богемии, возможно, даже лучше, чем предводители партий – Фердинанд фон Габсбург и Генрих Маттиас фон Турн. Обе стороны в настоящий момент были твердо убеждены в том, что противник уже успел набрать большую армию, и вооружались как ненормальные. Войны было не избежать, и, так как большинство радовались данному обстоятельству, кардинал тоже прекратил печалиться по этому поводу. Если ему и было чего-то жаль, то лишь того, что добро, которое он накопил и хотел когда-нибудь передать семье Киприана, теперь спускалось на сапожную ваксу офицерам и на проституток для армии его католического величества короля Фердинанда.

Вошел камердинер управляющего замком.

– Хушать подано, ваше высохопреосвященство, – пророкотал он. – Форель и вода, хах захазывали, нет?

Мельхиор кивнул ему, не поведя и бровью. Похоже, новые сообщения.

– Эй! – окликнул камердинера один из охранников, чье произношение позволило Мельхиору определить, что он житель герцогства Максимилиана Баварского. Тот повернулся к нему. – Ну давай уже, стынет все, – нетерпеливо сказал солдат.

И тут Мельхиор, к своему ужасу, увидел, как охранник взял кувшин, осклабился, глядя на камердинера, и вылил содержимое прямо на пол. Вода полилась на деревянный пол, вверх полетели брызги, а солдат сунул палец в отверстие, чтобы выудить медную вставку. Он и ее уронил на пол. Мельхиор, совершенно растерявшийся, ничего не мог поделать, кроме как смотреть на солдата, который переворачивал кувшин, чтобы вытряхнуть оттуда письменные принадлежности.

Вытряхиваться ничего не желало.

Солдат пораженно моргнул.

Тогда он вцепился в поднос, вырвал его из рук камердинера и тоже перевернул. Великолепно поджаренная форель шлепнулась на пол, от нее во все стороны покатились горошины, глиняная тарелка разлетелась на кусочки. Руки камердинера были пусты; к обратной стороне подноса ничего не было приклеено. Глаза солдата сузились, а рот открылся. Он снова перевернул поднос.

– Что? – спросил его камердинер.

– Да пошел ты, – буркнул озадаченный охранник.

– Теперь несите новый обед ехо высохопреосвященству, – гневно потребовал камердинер. – Выставили меня шутом, понимаешь!

Солдаты переглянулись. Тот, который предпринял расследование, начал медленно краснеть.

– Ты остаешься здесь! – рявкнул он. Камердинер кивнул.

Солдаты прогромыхали наружу, позабыв о приказе никогда не оставлять посетителя наедине с кардиналом. Камердинер пожал плечами, достал из камзола маленькую пачку корреспонденции, а из кошеля – перо и чернильный камень. Он положил все предметы кардиналу на кровать, и тот прикрыл их покрывалом.

– Откуда ты знал? – спросил его кардинал Мельхиор.

Камердинер снова пожал плечами. Затем он указал на свой нос.

– Я вот этим чуял, – ответил он и, подойдя к окну, выглянул наружу. – У нас посетитель.

– Кто?

– Представления не имею. Важная птица, судя по всему.

– Ты его не видел?

– А если и тах? Мы очень далехо от остального мира, нет? Да и не знаю я, хах этот хайзер выхлядит.

Мельхиор выпятил нижнюю губу. Камердинер кивнул.

– Да ведь они все тах выхлядят, эти Хабсбурхи, разве нет?

Солдаты опять вернулись, уже с новым подносом, новой форелью и новым кувшином. На этот раз в нем было вино. Оба скорчили такие физиономии, какие корчат солдаты во всем мире, когда на них наорут за плохо исполненный долг, а они никак не поймут, что же, собственно, сделали не так.

– Приятнохо аппетита, – сказал камердинер. – Я потом опять зайду, хохда позабочусь о посетителе, нет?

Мельхиор быстро просмотрел документы, одновременно освобождая ароматную форель от костей. Это были копий бумаг, которые он затребовал. На этот раз их прислал не Вацлав, а один из его собственных секретарей, который после ареста кардинала нашел работу у епископа Логелиуса и пользовался своим положением, чтобы оказывать своему бывшему господину те или иные услуги. Прошло некоторое время, прежде чем бумаги доставили кардиналу. Получить доступ к этим документам было не так-то просто, а некоторые из них пришлось запрашивать через канцелярию главы правительства Моравии. Но Мельхиор даже в те времена, когда он еще занимал должность императорского министра, старался полагаться на то, что его секретари и писари имеют самые лучшие связи, а именно с другими, такими же любопытными и находчивыми секретарями и писарями. Как всегда, он оказался прав.

Внезапно Мельхиор насторожился, небрежно вытер пальцы об одежду и пролистал несколько документов вперед и назад. Он прищурился.

На них стояла дата смерти. Но запись в церковном списке умерших отсутствовала. Это означало, что кто-то умер, но никогда не был погребен. Кардинал еще раз просмотрел все документы. Он очень хорошо знал человека, который снабдил его этими бумагами, – тот бы ничего не упустил. Если запись в списке умерших отсутствует, значит, ее нет. Бывший секретарь Мельхиора был совершенно уверен в этом, так как четко указал, что обе вещи важны. Кое-что из того, что Вацлав на полях сообщил ему в одном из своих писем, навело старого кардинала на мысль затребовать эти документы.

Наконец он откинулся назад и, отодвинув поднос, достал из-под одеяла письменные принадлежности. Перевернув один из документов, Мельхиор нашел на обратной стороне немного свободного пространства и приступил к делу. Он был слишком нетерпелив, чтобы натирать чернильный камень, и потому погрузил перо в густое красное вино. На бумаге появился красноватый рисунок, который становился тем отчетливее, чем сильнее вино размачивало оставшиеся в пере засохшие чернила.

Чертеж походил на родословное древо. Кардинал держал в голове самые важные данные о влиятельных людях при императорском дворе, и очень скоро на бумаге возникла сложная разветвленная система из клеток и кругов, в которых стояли инициалы. В центре располагались две жирно обведенные клетки, связанные друг с другом двойным кольцом – обычным символом супружеской пары. Слева и сверху к клеткам вела линия, которая разветвлялась, не доходя до них, и шла к следующим клеткам. Кардинал подумал, сверился с некоторыми доставленными контрабандой документами, а затем посчитал что-то на пальцах. Перо нацарапало инициалы в дополнительных клетках: V, J, Е, F и В. Каждая из этих пяти клеток получила двойное кольцо, клетку рядом с собой и новые линии, которые вели от них в пустоту. Любой, взглянув на рисунок, представлявший собой генеалогическое древо, понял бы, что особое внимание кардинал уделял линиям, идущим от левой центральной клетки. Наконец, рядом с пятью супружескими символами он нарисовал шестую клетку, которая осталась пустой. Он провел линию от этой клетки к левой центральной клетке. Затем он еще немного подумал и стал наводить эту линию, пока перо внезапно не погнулось и не разбрызгало свое содержимое. Кляксы из красного вина и чернил походили на кровавые капли, усеявшие ставшее к тому времени совершенно не понятным художественное произведение.

Кардинал внимательно рассмотрел рисунок. Брови его поднимались все выше. Почти без его участия перо передвинулось и вписало буквы в центральные клетки: вычурную Z – в правую, элегантную латинскую Р – в левую. Затем оно замерло над единственной пустующей клеткой, которую Мельхиор напоследок поместил рядом с теми пятью, где помещались инициалы V, J, E, F и В. Перо коснулось бумаги, начертило маленькую кривую, оторвалось от поверхности и поставило жирную точку. Возможно, он слишком сильно тряхнул пером. Кончик его раскрылся, точка расползлась и протекла в расположенный над ней завиток, и неожиданно вопросительный знак превратился в упрощенный рисунок черепа мертвеца.

Кардинал откинулся назад. У него было такое ощущение, что он сейчас совершил самое важное открытие с тех пор, как его здесь заперли. Но кому он должен передать его? В этом конкретном случае рейхсканцлер, который тайком его поддерживал, где только мог, совершенно исключался. Мельхиор растерянно уставился на случайно получившийся череп мертвеца. Кардиналу показалось, что череп ухмыляется ему. Ему стало холодно.

Когда в комнату вошли стражи вместе с камердинером, Мельхиор уже давно спрятал все доказательства своей тайной переписки. Письменные принадлежности находились в брюшной полости почти нетронутой рыбы, а документы он прижал под подносом. Кардинал Мельхиор тоже мог быть достаточно ловок, если располагал временем на то, чтобы потренироваться. Однако тут он пораженно поднял глаза, вместо того чтобы передать поднос: последним в комнату вошел управляющий замком. Он в отчаянии ломал руки.

– Здесь есть некто, кто хотел бы поговорить с вами, ваше высокопреосвященство, – сообщил он.

– Кто? – Краем глаза Мельхиор заметил, как камердинер почти неуловимо пожал плечами.

В комфортабельную тюремную камеру Мельхиора вошел какой-то мужчина. Он был седым и худым, лицо – сплошные морщины и обвисшая кожа. Однако не это первым бросалось в глаза. Мужчина излучал едва сдерживаемое отчаяние и ненависть, которые затмевали все остальное. Он, казалось, дрожал. Мельхиор прищурился. Неудивительно, что сам управляющий замком сопроводил этого человека, ломая руки. Он, Мельхиор, тоже не позволил бы этому типу идти куда-то одному. Присмотревшись более внимательно, он заметил под широкой сутаной черную одежду членов монашеского ордена.

– Ты больше не знаешь меня, – прошептал посетитель.

И тут он без предупреждения набросился на кардинала.

Поднос пролетел через помещение и упал на пол, разбросав куски рыбы, полупустой винный кувшин и спрятанные документы. Мельхиор грохнулся наземь. Он слышал стоны и тяжелое дыхание напавшего на него мужчины. Каким-то образом он умудрился схватить незнакомца за тонкие запястья и крепко держал их. Руки нападавшего тянулись к его шее, однако Мельхиор не давал им сомкнуться вокруг нее. Кардинал догадывался, что мужчина ни за что не отпустит его, что эти руки, даже отсеки их топором, продолжат сжимать его горло. Ненависть, наполнявшая каждую клеточку его тела, была такой сильной, что даже смерть не смогла бы погасить это чувство.

Но все эти мысли находились где-то на втором плане сознания кардинала Мельхиора Хлесля, пока он боролся с мужчиной в одеянии бенедиктинца. Прежде всего он думал о том, что теперь его тайная корреспонденция обнаружена и ему больше не представится случая продолжить ее. Мысль эта разгневала его, и он умудрился так далеко развести руки противника, что тот потерял равновесие и медленно навалился на него. Какое-то мгновение они лежали щека к щеке. Мельхиор слышал всхлипывающее дыхание мужчины. Внезапно он понял, кто это, и был больше шокирован таким быстрым старением, чем нападением.

Затем он почувствовал, что на него никто больше не давит. Солдаты оторвали от Мельхиора человека в одежде бенедиктинца и оттащили его на несколько шагов. Камердинер управляющего замком помог Мельхиору подняться на ноги.

– Я и представить себе не мог, что произойдет нечто подобное! – воскликнул управляющий замком. – Иначе я никогда не привел бы его сюда. Он входит в состав делегации…

– Это аббат Вольфганг Зелендер, – спокойно прервал его Мельхиор.

– Нет больше аббата Вольфганга, ~ прошипел бенедиктинец, но прекратил отбиваться. – Нет больше монастыря Святого Вацлава в Браунау. Все, что осталось, – человек, который во всем виноват.

Одежда Вольфганга Зелендера была новой, но все остальное в нем выглядело так, как будто им пользовались дольше, чем в течение одной жизни. Мельхиор покачал головой. Во время их последней встречи в Браунау в прошлом году его собственный гнев и ужас, испытанные им после сообщения об исчезновении библии дьявола, были еще слишком велики, но сегодня он неожиданно почувствовал, что потерял друга. Он смотрел в глаза аббата Вольфганга, наполненные слезами ярости и отчаяния, и чувствовал, как внутри все сжимается от боли.

– Я был счастлив, – прошептал Вольфганг. – Я был счастлив на побережье, в аббатстве острова Иона, где постоянный шум прибоя звучит подобно хоралу. Все, чего я хотел, это однажды снова услышать этот шум.

– Я не виноват в гибели монастыря, – возразил кардинал. – А что касается тебя и твоих монахов, то я послал тебе защиту, как только узнал, что произошло в Браунау, Ты знаешь что при этом погиб мой племянник.

– Это твои интриги лишили его жизни, а не я.

– Я тоже не виню тебя в этом.

– Но я тебя виню! В этом – и во всем остальном. Ты всегда вел себя так, как будто хочешь помешать дьяволу вершить его дело! – Вольфганг протянул ему сжатый кулак с оттопыренными указательным пальцем и мизинцем, и Мельхиор краем глаза заметил, как управляющий замком перекрестился. – На самом деле ты помогал ему в его делах!

– Зачем ты пришел сюда, Вольфганг? Если ты хочешь порадоваться тому, как глубоко я пал, то не стесняйся.

– Я буду свидетельствовать в Риме против тебя и твоих махинаций.

– Почему в Риме?

– Потому что тебя туда привезут. Ты должен предстать перед судом инквизиции.

Мельхиор попытался не показать, что это заявление его обеспокоило.

– Я сомневаюсь, что король Фердинанд сумеет убедить святого отца в том, что, если кто-то воспротивится его попыткам разжечь войну, это оскорбит Бога и Церковь.

– Мы посмотрим, Мельхиор. Мы посмотрим! – Вольфганг стряхнул руки солдат. – Пустите меня! Я больше не намерен пачкать руки об этого предателя.

Солдаты отпустили его. Он, тяжело ступая, вышел, не удостоив взглядом кардинала и остальных присутствующих. Мельхиор стоял не шевелясь. Управляющий замком откашлялся.

– Я не знал этого… – прошептал он.

– У каждого есть право на собственное мнение, – с нарочитой невозмутимостью ответил Мельхиор.

– Но все же… это нападение… здесь… – Управляющий замком наклонился и собрал разбросанные документы. Он на одну секунду опередил Мельхиора и камердинера, которые тоже наклонились. Он подал бумаги застывшему Мельхиору. – Ваши бумаги. Извините… – Его голос умолк, как только мозг преодолел смущение и задал себе вопрос: откуда эти документы могли взяться у человека, которому был запрещен всякий контакт с внешним миром? Управляющий замком уставился на неаккуратную пачку в своей руке. Затем взгляд его переместился на остатки трапезы. Недоеденная рыба развалилась, и между ее кусками лежали перо и чернильный камень. Кислота поджаренной рыбы разъела камень, и на полу осталось маленькое черное пятнышко. Управляющий замком медленно поднял глаза и вытаращился на Мельхиора.

Кардинал твердо посмотрел на него в ответ. Это было все, что он мог сделать.

– О господи, – прошептал управляющий замком. – О господи!

Он развернулся на каблуках и выбежал наружу, унося с собой пачку бумаги. Солдаты не знали, что им теперь делать, и после небольшого замешательства побежали за ним. Одно безумное мгновение казалось, что заключенный кардинал может просто выйти в двери, но тут один из охранников вернулся и снова занял пост у выхода, широко расставив ноги. Это был баварец; и выглядел он так, как будто хотел пронзить Мельхиора взглядом.

Мельхиор посмотрел на камердинера.

– Дерьмо, – сказал тот.

Незаметно для кардинала Мельхиора Хлесля, а также и для Вольфганга Зелендера, который стоял на коленях в капелле замка и произносил молитву прерывающимся от ненависти и отчаяния голосом, пакет документов в большом зале замка перешел в другие руки.

– Я клянусь, что не знал этого! – заикался управляющий замком.

Человек, которому он отдал пакет, листал документы. Неожиданно он остановился. Его глаза недоверчиво расширились, Он вытащил лист, который его насторожил, – это был запутанный рисунок кардинала Мельхиора, изображавший родословное древо с одним неизвестным. Он зажал его в зубах и стал листать дальше, нашел дату смерти, поискал, как и кардинал запись в списке умерших и не нашел ее. Лицо его исказилось от гнева. Он окинул взглядом управляющего замком.

– Я, естественно, беру ответственность на себя, – заявил управляющий замком и предпринял неудачную попытку стать навытяжку.

Его собеседник вынул зажатый в зубах лист и положил его к другим.

– Никто не должен знать, что я забрал эти документы себе, – произнес он.

– Само собой разумеется, – поддакнул управляющий замком. – Естественно. Не беспокойтесь. Как вам будет угодно, рейхсканцлер Лобкович.

3

В течение двух дней Александра прошла стадию раздражения, неуверенности, подавленности и страха, а теперь наступил черед ярости. Девушка не понимала, почему Генрих не пришел к ней в их первую ночь здесь, в Пернштейне. Она была уверена, что не ошиблась в своих ощущениях: именно он стоял тогда перед ее дверью. Еще меньше девушка понимала, почему он оставил ее в одиночестве – не попрощавшись, не зайдя к ней, не объяснившись. Она любит этого человека, но непременно заставит его говорить, пусть он только вернется, – в этом Александра была уверена. И он после этого будет готов сквозь землю провалиться! Она уже мысленно поговорила с ним.

И хотя ей удавалось поддерживать в себе гнев на самого дорогого для нее человека, то, что касалось хозяйки замка, обстояло совершенно иначе. Все трапезы, последовавшие за самой первой, мрачной и пугающей, Александра провела в одиночестве – маленькая фигурка в огромном зале, пытающаяся не дать себя запутать и при этом каждый час становящаяся все менее значительной. Никто не запрещал Александре бродить по старому замку, и потому она ходила по совершенно запущенным, пришедшим в упадок коридорам, где на стенах, зараженных плесенью и покрытых паутиной, обнаружила художественные произведения, которые вполне могли бы оказаться и в замке в Градчанах. Похоже, никто не уделял им особого внимания. Картины постепенно приходили в негодность, начинали топорщиться и покрываться пятнами от сырости. Статуи и безделушки задыхались под пыльной паутиной, как деревья в лесу, опутанные вьющимися растениями.

Дважды Александра встречала хозяйку этого тлеющего великолепия. В первый раз она завернула за угол и увидела женщину в белом, которая стояла посреди коридора и равнодушно рассматривала ее. Александре лишь с трудом удалось подавить испуганный крик. Она поздоровалась и получила ответное приветствие, а затем, после долгой паузы, вызванной смущением, пошла дальше. Она спиной чувствовала взгляд зорких зеленых глаз даже после того, как дважды свернула в другой коридор. Во второй раз Александра выглянула в оконный проем в одном из эркеров и поразилась, увидев деревянный мост, ведущий к центральной башне, так близко от себя. Совсем как в день ее прибытия, на нем стояла белая фигура и смотрела в пропасть, а вокруг ее головы развевались длинные волосы, как будто она была Медузой, а волосы – гнездом, в котором извивались змеи. Девушка пристально смотрела на нее, очарованная и в то же время испытывающая отвращение, – до тех пор, пока одинокая фигура внезапно не обернулась. Испугавшись, Александра отшатнулась от окна.

Взгляд этой женщины каждый раз порождал чувство ирреальности, которое с самого начала преследовало Александру. Ей казалось, что в человеке, которого до сих пор видели только как бледно сияющую рядом с рейхсканцлером звезду, скрывается зловещая сила. Александра всегда была убеждена в том, что она Рядом со своим собственным мужем будет чем-то большим, чем просто дополнение к нему, и что ее будут воспринимать так же, как и его, то есть как самостоятельную личность. Здесь же пошла о женщине, рядом с которой любой другой человек казался только декорацией – и то недостаточно заметной на ее фоне.

Александра взобралась вверх по лестнице, которая, если верить ее ощущениям, должна была вести до самых стропил главного здания. Здесь больше не имелось оконных проемов, но, тем не менее, казалось, что откуда-то сверху проникает тусклый свет. Ее туфли оставляли следы на лестничных ступенях. Лестница была из дерева, а в нижней своей части – из камня. Очевидно реконструкция, организованная в попытке сотворить из отталкивающей крепости жилой замок, так и не добралась до этого места. Кроме того, толстый слой пыли на полу свидетельствовал о том, что обитатели Пернштейна ходили сюда редко.

На одно мгновение Александра почувствовала себя так же, как в тот день, когда они с Вацлавом пробрались в старый подвал полуразрушенной фирмы «Вигант и Вилфинг», и пожалела, что юноши сейчас нет с ней рядом. Одновременно она снова почувствовала вкус поцелуя, который он разделил с ней. Это еще больше смутило ее. Возможно, реакция ее вскоре сменилась бы противоположной, но тут она обнаружила источник, падения света: кусок стены, прямо под крышей, частично провалился внутрь. Мусор засыпал лестницу, но Александра, стараясь не обращать на это внимания, перешагнула через него и проникла на чердак.

Если даже коридоры замка производили впечатление удивительной копии кунсткамеры кайзера, то здесь, наверху, иллюзия оказывалась абсолютной. Рамы для картин громоздились, лишь наполовину прикрытые разорванными простынями, так что казалось, будто под ними прячутся гробы. Статуи, предметы искусства, фарфор, изделия из стекла – все это наводило на мысль, что кто-то хранил здесь сокровища до лучших времен, но они так и не наступили. Александра обнаружила, что в крыше, на одинаковом расстоянии друг от друга, были встроены слуховые окна, закрытые мощными деревянными ставнями. Некоторые ставни выпали, и через пустые проемы проникал тусклый свет, благодаря которому помещение, казалось, простиралось бесконечно, превращаясь в собор для мертвого бога искусства. Несущие столбы стропил словно превратились в колонны, а балки над ними – в свод. Очарованная Александра двинулась вперед, в этот тусклый универсум.

Все предметы искусства были собраны в передней части этого огромного склада. За ними лежал мрак, в котором лишь угадывались очертания ложных балок и сундуков, а также случайное мерцание металла. Только в самом конце склада Александра увидела островок света, а на нем – еще один покрытый платком предмет. Похоже, в том месте тоже упало несколько деревянных ставень. Девушка почувствовала, что это место притягивает ее, как если бы она была насекомым, летящим на свет.

На полпути к цели она споткнулась о какой-то твердый предмет, откатившийся от нее на шаг в темноту. Она попыталась пронзить тьму взглядом, но не увидела ничего, кроме неясной округлой формы. Недолго думая, она на ощупь нашла дорогу к крыше, обнаружила одно из слуховых окон и вынула ставню. Она невольно заморгала, когда в помещение ворвался свет и резанул ей глаза. Александра вспомнила о том, что приспособиться к темноте всегда легче и менее болезненно, чем к свету.

Предмет оказался головой статуи, повернутой лицом вниз. Сама статуя находилась на некотором удалении. Она, должно быть, упала, и голова отвалилась от нее. Александра почувствовала слабую тянущую боль в животе, когда подумала, что нет никакого рационального объяснения, почему фигура лежит именно здесь, а не дальше, вместе с другими, или почему она, единственная из всех, упала. Это была статуя полуобнаженной женщины, наклонившейся вперед, элегантно задрапированной в выдолбленный в камне платок, который скрывал ее стыд и часть ног. Венера, только что вышедшая из вырезанных в основании статуи волн.

Александра наклонилась и чуть повернула голову статуи. Она увидела уложенные в старомодную прическу волосы, пустой глаз, классический круглощекий профиль. Голова оказалась легче, чем она думала. Девушка подняла ее и полностью повернула белое лицо.

От падающего сбоку света казалось, что другая половина лица принадлежит чудовищу. Глубокая полость обезобразила большую часть лица, как будто бы лепра сожрала все мясо, от глаза до рта. Александра уронила голову. Разрушенное лицо пристально смотрело на нее снизу вверх. Девушка вскочила и отступила на шаг. Сердце ее колотилось.

Это всего лишь поврежденное лицо из камня, сказала она себе, вот почему статуя лежит здесь – ведь ее никогда больше нельзя будет где-нибудь поставить.

Впрочем, она сама себе лгала. Дыра на лице Венеры возникла не из-за несчастного случая. Девушка была уверена, что статую изуродовали намеренно, а после этого обезглавили, – скорее всего, это была слепая месть больного духом человека воплощенной в скульптуре женской красоте. Александра сжала кулаки и постаралась дышать спокойно. Неожиданно ей захотелось уйти отсюда. Она бросила быстрый взгляд на произведения искусства, сложенные штабелями у входа на чердак, как будто должна была непременно удостовериться в том, что они никуда не исчезли. Затем Александра повернулась к острову света на другом конце склада. Она обнаружила, что находится ровно посередине системы перекрытий. Бешеный стук ее сердца постепенно сменился более медленным ритмом, к которому приспособилось дыхание, но это не облегчило подавленное состояние девушки. В течение нескольких секунд ее злость на Генриха испарилась. Теперь ей хотелось, чтобы он был рядом. Девушка попыталась представить себе его лицо, однако вместо него появилось лицо Вацлава. Она снова посмотрела на остров света и пошла дальше, на этот раз более осторожно. Упавшая Венера осталась позади, словно немой страж.

Остров света образовывался двумя расположенными впритык друг к другу слуховыми окнами. Ставни, аккуратно сложенные Друг на друга, находились под ними. Было очевидно, что они не выпали, – их преднамеренно вынули. Покрытый платком предмет походил на небольшой сундук, к которому были прислонены другие предметы, – судя по их прямоугольной форме, опять картины. По совершенно непонятной причине Александру охватило чувство, обычно возникающее, когда проникаешь в пустынную церковь, собираясь разузнать что-то важное в святая святых. Через мгновение открылась причина ее тревоги: все было расставлено так, что напоминало раку. Чуть позже она убедилась в том, что это не та рака, в которой хранится почитаемая красота, или милость Божья, или полное тоски воспоминание о потерянном человеке, – это был кенотаф,[41] надгробный памятник зависти, недоброжелательства и ненависти. Когда она протянула руку к платку, ей показалось, как будто кто-то нанес ей удар по кончикам пальцев.

Александра убрала платок, хотя и не хотела этого. Тянущее ощущение в животе скрутилось в болезненный узел. Вверх взметнулось облако пыли. Она почувствовала отвращение, когда пыль легла на ее лицо и руки.

Взору девушки открылись две картины средней величины, опиравшиеся друг на друга и на сундук. Картины покрывал еще один платок. У сундука был замок, и в нем торчал ключ. Казалось, что Александра видит себя со стороны, видит, как она открывает крышку…

Внезапно она поняла, что находится там. Мумифицированная рожа с двумя рядами жемчужных зубов в раскрытом рту, пустые глазницы, высохшая рука, похожая на птичью лапку, длинные когти, выступившие из пальцев уже после смерти. Она уставилась на рожу, у которой вдруг открылся и закрылся рот; лапка вздрогнула и вцепилась в ее запястье голова медленно повернулась, а пустой взгляд вонзился в нее В сундуке оказалась одежда, старые украшения, смятые чепчики и совершенно высохшие веночки. Александра пристально смотрела на содержимое сундука; во рту у нее пересохло. Воспоминание о трупах двух крошечных человечков, которые лежали в сундуке в старых развалинах, на одно долгое мгновение оказалось настолько мощным, что они действительно возникли у нее перед глазами. Теперь биение сердца заставляло каждую клеточку ее тела болезненно вибрировать. Она вынула один из смятых чепчиков. Он принадлежал ребенку или юной девушке. Материал был хрупок, как старый пергамент. Другие вещи тоже были из другого мира, мира воспоминаний. Александра снова распознала в них собственность девочки, еще не знающей, что мир не раскроется ее мечтам, не потребовав за это высокую цену. Веночки раскрошились от ее легкого прикосновения.

Наконец она снова закрыла крышку и сдернула платок с обеих картин. Он отошел неохотно. Она высоко подняла его, чтобы рассмотреть, что же изображено на первой картине.

На этот раз Александра закричала от ужаса.

4

На первой картине было изображено лицо ребенка. Ребенок серьезно смотрел на зрителя, волосы его были прикрыты чепчиком, одет он был в наглухо застегнутую белую одежду с воротником, украшенным оборками. То, что это был детский портрет Поликсены фон Лобкович, не вызывало ни малейших сомнений. Художник сумел так передать зелень ее глаз, что они почти светились на бледном лице. От глаза и до самого рта левая половина лица была безжизненной, зияющей раной из разорванного полотна, торчащих волокон, отколовшейся краски. Это было нарисованное отражение поврежденной Венеры, и выглядело оно так, как будто его разорвали не ножом, а ногтями. Рука Александры взметнулась ко рту, чтобы заглушить крик. Картина упала и открыла вторую, стоявшую за ней. Это, снова оказался портрет хозяйки замка, но на этот раз на Александру смотрела юная девушка, примерно того возраста, в котором она могла бы носить вещи из сундука. Картина была в целости и сохранности. Александра дрожала всем телом.

– Она мертва, – произнес хриплый голос за ее спиной.

Александра резко обернулась. Хозяйка Пернштейна тоже рассматривала картину. Александра испугалась, что задохнется от биения собственного сердца.

Белая рука протянулась рядом с ней и подняла упавшую картину. Сейчас зияющая в полотне дыра выглядела гораздо ужаснее, чем минуту назад. Александра слышала собственное дыхание.

– Кто… кто это? – заикаясь, спросила она.

– Она мертва.

– Она была вашей сестрой? Сходство… Я думала…

Зеленые глаза переместились на нее. Ей показалось, как будто бы на нее посмотрели глаза с поврежденного лица. У Александры закружилась голова.

– Я проникла сюда, – запиналась она. – Я не хотела… Мне жаль, что я…

– Я хотела бы показать тебе кое-что.

Накрашенное лицо было почти таким же белым, как лицо обезглавленной статуи. Александра не могла отвести от него глаз.

– Кто это… Почему картина… А фигура Венеры? Кто разрушил их?

– Идем со мной, – произнесла женщина в белом. – Тебе пока что не оказали такого приема, какого ты заслуживаешь. Я хочу исправить это.

– Что?… Что вы хотите этим сказать?

Но взгляд рысьих глаз был таким властным, что девушка поднялась и последовала за сверкающей фигурой назад, к входу на чердак. Александра обогнула обезглавленную статую.

– Это не Венера, – неожиданно объяснила Поликсена фон Лобкович. – Это богиня охоты, Артемида, которую Актеон застал во время купания. Прежде чем она превратила Актеона в оленя и его разорвали собственные собаки…

Александра не знала, что ей следует отвечать. Казалось, ей сделали намек, которого она не поняла.

– Как звали вашу сестру? – спросила девушка, чтобы скрыть свою подавленность.

– Кассандра, – ответила хозяйка замка.

От главного здания дорога привела их к маленькой площади перед фасадом, а затем и к центральной башне.

– Ты все еще хочешь знать, кого ты увидела в окне, когда приехала сюда?

Неожиданный вопрос совершенно сбил Александру с толку.

– Да, – ответила она, не понимая, действительно ли ей хочется этого и насколько это, вообще, важно.

Хозяйка замка открыла маленькую, но тяжелую дверь на первом этаже центральной башни, и они оказались в комнате с высоким потолком. Комнату наполнял смешанный запах дыма от факела и нагретого свечного сала. Скудный свет проникал сюда через два широких оконных проема на половинной высоте. Большую часть поверхности пола занимала какая-то массивная установка на каменном основании. Металлические полосы связывали почерневшую от времени древесину с гранитом. Огромный барабан покоился в ложе в верхней части конструкции, а по обе его стороны находились колеса с длинными спицами; сам барабан сдерживался шестернями из каленого железа. Александра невольно принялась рассматривать оба отверстия. Она догадывалась, что перед ней старый механизм, который раньше приводил в движение подъемный мост – раньше, когда центральная башня охраняла доступ к замку. Если бы подъемный мост еще существовал, то две цепи по обе стороны барабана вели бы через отверстия наружу. Цепи отсутствовали, остались только натянутые канаты, ведущие от барабана наверх, в другом направлении. Александра проследила за ними взглядом и увидела ролики, которые были закреплены на потолке, а оттуда опускались к обтесанным камням, висевшим на канатах и натягивавшим их. Камни по своей форме отдаленно напоминали кулаки, и канаты держали их за мощные железные кольца. Девушка заметила, что сейчас они тихо качались. Каждый из них, должно быть, достигал веса нескольких человек. Александра догадалась о предназначении конструкции. В мирные времена подъемный мост двигался с помощью колес со спицами. Колеса поворачивали барабан в направлении стены и медленно натягивали цепь – в результате подъемный мост поднимался. Когда дело было спешное, просто выбивали шестерни, сдерживающие барабан, и тогда камни падали, срабатывая как противовесы, дергали за канаты, тем самым заставляя барабан неистово вращаться, и, таким образом, приводили к тому, что подъемный мост прямо-таки взлетал вверх.

На конструкции сидела девушка с длинными волосами, одетая в старинные одежды. Она хлопала в ладоши и смеялась. Александра, озадаченная встречей, остановилась. Она знала девушку, так как видела ее в Брюне.

– Изольда? – выдавила она.

В тот же миг Александра вспомнила, по какой причине Леона прибыла в Прагу, и резко обернулась, но было уже слишком поздно. Чьи-то руки схватили ее и подняли вверх. Она закричала. Но какой смысл звать на помощь, если находишься в самом сердце врагов? Она смутно поняла, что ее схватил мужчина богатырского сложения, пропахший конюшней. С силой прижав руки девушки к телу, он легко отнес ее к огромному механизму. Александра отбивалась и пыхтела от натуги, но он был силен как бык. Неожиданно ее взгляд упал на кожаные манжеты с замками, большая часть которых крепилась к конструкции, а два висели на канатах, ведущих к противовесам. Кроме того, она заметила видневшиеся то тут, то там въевшиеся в древесину темные пятна, от которых исходил тяжелый запах. Барабан поблескивал от солидола, с помощью которого барабан поддерживали в рабочем состоянии, но там, где направляющий желоб почти без швов переходил в отполированную древесину, она увидела волнистые безжизненные комки – вырванные волосы. Внезапно Александра поняла, что находится перед ее глазами, и у нее больше не осталось сил кричать. Ее прижали к машине и пристегнули.

В ужас, который все громче звучал в ее ушах, врезалось жужжание механической игрушки, которую она видела на чердаке. Она не сомневалась, что эта конструкция наверняка вызвала бы у такого собирателя редкостей, как кайзер Рудольф, воодушевление и восторг, как и ее меньшие, безвредные, сестры. Последнее, что она уловила, прежде чем паника ослепила ее, был смех, хлопанье в ладоши и удивительно красивое, забрызганное слюной, пустое лицо Изольды.

5

Генрих сидел в помещении, в котором аббатиса женского монастыря города Фрауенталь обычно принимала посетителей. Молодой человек старался сдерживать ярость, нашептывающую ему, чтобы он разнес маленькое помещение на части, вышиб дверь, промчался с воплями по осыпающимся коридорам монастыря и застрелил тех немногих монахинь, которые еще оставались в этой жалкой развалюхе. В то же время в нем росло беспокойство, вызванное пониманием того, что он, возможно» действовал слишком необдуманно.

После, казалось, бесконечного ожидания деревянная задвижка за маленькой решетчатой дверью резко отодвинулась, и он догадался, что там кто-то есть. Внезапно, ему бросилось в глаза сходство с ситуацией в исповедальне. Мысль об этом должна была бы увеличить его гнев, но в действительности она лишь усилила его опасения. Неожиданно и без всякой причины он вдруг почувствовал себя смущенным перед лицом воображаемого приглашения признать ответственность за свои прегрешения.

– Да пребудет с тобой Господь, – произнес женский голос из-за решетки.

– И с вашей душой, мать настоятельница, – ответил Генрих. – Я в большой тревоге.

– Отчего же?

– Я был здесь несколько дней назад, проездом. Меня сопровождали моя сестра и ее старая служанка.

– Я припоминаю, – сказала аббатиса. Генриху почудилось, что он уловил холодок в ее голосе. Естественно, сопровождение любого мужчины старая корова должна была считать сомнительным для женщины. Генрих вложил столько фальшивого чувства в свои слова, сколько смог.

– Старушка практически вырастила мою сестру и меня. Знаете, мать настоятельница, жить не очень-то легко, если мать мертва, а отец занимает высокий пост в империи и постоянно находится в разъездах…

– Определенно не знаю, – прервал его прохладный голос.

– Добрая старушка заболела во время путешествия из Праги. Утром того дня, когда мы хотели снова тронуться в путь, она лежала как мертвая, но еще дышала.

– Она снова пришла в себя.

В Генрихе одно долгое мгновение боролись разочарование от того, что старуха снова поправилась, и предвкушение радости, вызванное тем, что ему наконец-то удастся завершить начатое.

– Благодарение Господу Богу нашему. Мы должны были немедленно продолжать путь и потому оставили ее на попечение вашего госпиталя. Теперь, когда моя сестра находится у наших родственников, я вернулся, чтобы узнать о здоровье…

– Старой Любы, – закончила за него аббатиса.

– Леоны, – поправил ее Генрих и язвительно подумал: «Скорее ад замерзнет, чем старая дева перехитрит меня».

– Ах да.

Генрих издал такой театральный вздох, на какой только мог осмелиться. Затем он замолчал.

– Хорошо, – вымолвила после паузы аббатиса. – Она еще здесь. Я сама приведу тебя к ней.

– Бог вознаградит вас за это.

– Подожди перед монастырскими воротами.

Он настроился на то, что монахиня из чистой злости заставит довольно долго ждать снаружи, однако, к его изумлению, она вернулась уже через несколько минут. Ее лицо было спрятано за тонким шелковым платком, который она набросила на ткань, покрывающую ее голову и грудь, и хотя Генрих был готов к этому, его охватило раздражение. Он всегда чувствовал неуверенность, когда говорил с кем-то, чье лицо не мог разглядеть, в то время как этот кто-то смотрел ему прямо в глаза. Генрих поклонился. Она кивком дала ему понять, что он должен следовать за ней.

Он был поражен, когда сначала настоятельница повела его в церковь. Когда она преклонила колена перед алтарем, Генрих после недолгих колебаний последовал ее примеру, ибо понимал: ему нужно действовать таким образом, как будто он уважает обычаи хозяев, иначе все его намерения вряд ли осуществятся. Он не знал, о чем она молится; он не слышал ее шепота и не видел ее губ под шелковым платком. Это продолжалось бесконечно. Он рассматривал большую дыру в крыше, кучи мусора в боковых продольных нефах и потрескавшийся от мороза и воды каменный пол. Наконец она перекрестилась и встала.

– Я помолилась за душу Леоны, – заявила она.

– А я помолился задуши всех святых сестер в этом монастыре.

Аббатиса не отреагировала на его слова. Вместо этого она снова вывела его из церкви и направилась к приюту. Внезапно Генрих почувствовал зуд в ладонях и представил себе, как успокоит его тем, что на достаточно большом расстоянии от монастыря сомкнет руки вокруг сухой шеи старухи. Он вновь сожмет их – на этот раз не очень сильно, а так, чтобы она не потеряла сознания и чтобы воздуха, способного еще проникнуть в ее легкие, было недостаточно, – и она станет свидетельницей собственного медленного удушья…

Неожиданно он понял, что аббатиса что-то сказала.

– Прошу прощения, мать настоятельница, – извинился он. – Я задумался.

– Как только Леона очнулась, она заявила, что с нетерпением ждет того, чтобы снова объединиться со своими близкими.

– Я позабочусь об этом, мать настоятельница.

Они прошли мимо входа в приют. Генрих пораженно последовал за настоятельницей за угол здания. Неужели старуха снова так хорошо стоит на ногах, что может бегать по фруктовому саду монастыря? Черт побери, похоже, он действительно был небрежен во время покушения на убийство.

– Бог уже об этом позаботился, – ответила ему мать настоятельница.

Прошло несколько мгновений, прежде чем разум Генриха смог воспринять то, на что указывала аббатиса. Перед ним лежало маленькое кладбище с деревянными крестами. Не на всех были надписи. Генрих уставился на погост.

– Она снова пришла в себя, – продолжила настоятельница, – но Бог вскоре после этого призвал ее к себе. Она определенно знает, что ты хотел привезти ее домой.

Генрих отвернулся от кладбища и растерянно посмотрел на бесформенное белое шелковое покрывало.

– Это кладбище для посетителей, которые умирают в нашем госпитале и чью смертную оболочку никто не требует, – продолжала настоятельница. – Времена жестоки, и путешествие часто приводит к жертвам.

Генрих был абсолютно уверен, что она обманывает его, как был уверен и в том, что солнце восходит каждое утро. Скорее всего, Леона еще жива, а настоятельница просто играет перед ним заранее подготовленную роль. От растерянности он даже забыл, что больше всего ему хотелось убить ее. Он почувствовал взгляд аббатисы, брошенный на него из-под шелкового платка.

– Мне жаль, что вы это так тяжело восприняли, – произнесла она.

Генрих откашлялся. Затем он откашлялся еще раз и почувствовал, как тело его содрогнулось от осознания, что две старухи умудрились обмануть его. Что такого рассказала Леона о нем, что настоятельница согласилась подыграть ей в этой маленькой хитрости? Генрих был убежден, что ему нужно только выбить достаточное количество дверей, и тогда он найдет старуху в каком-нибудь тайнике во внутренней части монастыря. Но что в это время сделают монахини? Встретит ли его военный отряд, принадлежащий старшему пастору или ближайшему епископу, если он вытащит старуху за волосы из монастыря? Не едет ли кто-то, например, уже сейчас, чтобы побеспокоить управляющего монастырем? Не потому ли двуличная мерзавка так долго продержала его в церкви? У него было ощущение, что тени вокруг него начинают сгущаться. – Благодарю за вашу помощь, мать настоятельница, – услышал он собственный голос.

Она молча проводила его к воротам. Он почти восхищался ее мужеством. Горстка старух, закутанных в монашеские одеяния, с трудом ползающих в этих развалинах, не смогла бы оказать ей никакой помощи, возжелай он убить ее голыми руками. Если она решила устроить ему это представление, то наверняка знала, насколько он опасен. Тем не менее она не собиралась отказываться от личины, которую с самого начала натянула на себя. Впрочем, как и сам Генрих. Искушение было почти непреодолимо, однако он просто рысил рядом с ней.

– Да смилуется над тобой Господь, сын мой, – сказала она на прощание, после чего захлопнула за ним ворота.

Кое-как переставляя негнущиеся ноги, Генрих направился к своей лошади, которую он оставил на привязи снаружи, чтобы убраться отсюда как можно скорее. Он чувствовал, как у него покалывает в затылке и стучит в висках. Впервые его план не сработал. Дрожь пробежала по его телу, и он с трудом сглотнул. Он едва ли мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал такую ярость.

6

– Вы должны известить старшего пастора. Прошу вас ради Христа! – настаивала Леона. Ее голос звучал хрипло, а на шее все еще были видны следы удушения. Аббатиса покачала головой.

– Это не имело бы смысла, – вздохнув, сказала она. – У этого монастыря больше нет кредита доверия. До моего прихода он был местом прегрешений, а тогдашняя настоятельница руководила распутством. Если я расскажу вашу историю, никто не поверит ни одному моему слову.

– Но ведь и вы, и сестры ведете богобоязненную жизнь!

– Да, теперь, – подтвердила аббатиса. – На старости лет. Но именно сейчас нас настигли прегрешения, которые осквернили это святое место. Мельницы Господа мелют медленно.[42]

– Бог давно отпустил грехи, которые здесь совершались.

– Но наместники Бога среди людей не желают ни отпустить их, ни забыть.

– Одна я ничего не добьюсь. В руках этого черта моя Изольда, а теперь у него во власти еще и Александра. Я старая женщина. Я хотела позвать на помощь в Праге, но нашла там еще большее горе…

– Мне жаль, – произнесла аббатиса. Она сделала приглашающий жест и направилась к входу в госпиталь. – Ты вполне можешь остаться здесь еще на несколько ночей, если боишься, что он поджидает тебя снаружи.

– Он не поджидает меня, – возразила Леона. – Он уже скачет назад, в свое дьявольское логово, чтобы обрушить неистовый гнев на тех, кто не может противостоять ему. Если вы не поможете, мать настоятельница, мне не останется ничего другого, кроме как самой идти туда.

Аббатиса сжала губы и промолчала.

– Никто не отпустит грехи, которые тяготеют над этим монастырем, если вы сами не отпустите их себе, – добавила Леона.

Лицо аббатисы вздрогнуло.

– Да пребудет с тобой Господь, дочь моя, – пожелала она Леоне и оставила ее.

7

Целого дня верхом оказалось недостаточно, чтобы приглушить чувство стыда. Если бы хоть одна живая душа встретилась ему на пути из Фрауенталя к Пернштейну, он бы тотчас убил ее. Но даже ни одно животное не подошло к нему настолько близко, чтобы дать ему возможность выхватить один из седельных пистолетов и посмотреть, какого цвета у его жертвы потроха. Генриху казалось, будто кто-то тайком предупредил всех, что сам дьявол скачет в Пернштейн, и все попрятались, дрожа от страха. Что же касается его самого, то, по крайней мере, в этом представлении было нечто утешительное.

Все еще внутренне дрожа от ярости, он прибыл наконец в замок. Он посмотрел на мост, ведущий к центральной башне, однако, к его удивлению, он был пуст. Когда Генрих въехал в конюшню и соскользнул на землю, он увидел ее в дверях ветхого деревянного сарая.

– Успешно? – только и спросила она, пристально глядя на него.

Он на секунду задумался, не лучше ли будет солгать.

– Нет, – решившись, ответил он.

– Есть еще одна проблема.

– Нет никаких проблем, есть только решения! – рявкнул Генрих и стал искать торбу с овсом, чтобы повязать ее лошади. Конюхи старались держаться подальше от Генриха, когда тот появлялся в конюшне, а уж если они оба присутствовали – хозяйка и ее непредсказуемый соратник, – то они, казалось, становились прямо-таки невидимыми. – Это решение – я. Только выждите!

– Прекрасно, – откликнулась она. – Вас уже ждет следующее задание.

– Я себе всю задницу отбил, – с нарочитой грубостью заявил он. – Я два дня почти беспрерывно провел в седле. Сегодня я на лошадь больше не залезу.

– Изольда исчезла, – сообщила она.

Он замер, все еще держа торбу с овсом.

– ЧТО?!

– Нет никакой причины кричать. Это ваша вина, не моя.

Он открыл было рот, чтобы возразить ей, но снова закрыл его. Сначала от него удрала Леона, а теперь еще и ее слабоумная дочь… Ему внезапно подумалось, что цепь запланированных событий расползлась подобно гобелену, у которого слишком много нитей стали свободными. Этого бы не случилось, если бы он просто удушил Леону по пути в замок. Вместо того чтобы прикидываться перед Александрой, ему надо было запугать малышку или, в крайнем случае, устранить ее вместе со старухой. Он не сделал этого, так как на ее счет у него были другие планы. Он стиснул зубы. Все, что сорвалось, непонятным образом оказалось связано с Александрой.

– Если бы вы приняли мой подарок, она не бегала бы сейчас неизвестно где, за пределами замка.

– Ну и что с того? Она слабоумна. Если она наткнется на кого-то и понарассказывает ему историй о чертях и ведьмах, то ее скорее повесят, чем станут докапываться до сути дела.

– Ваш способ решать проблемы привел к тому, что ее мать тоже выскользнула из-под нашей власти и теперь может кое-что рассказать. Всегда найдется кто-нибудь, кто сумеет сложить два и два.

– Мой способ решать проблемы!.. – заорал Генрих, но усилием воли заставил себя сдержаться. – Мой способ решать проблемы вы сейчас увидите. – Он зашвырнул торбу с овсом в угол и схватился за поводья лошади. – Какую жертву вы желаете, моя богиня? Дымящееся сердце девы? Я принесу его вам на серебряном блюде.

– Это по меньшей мере успокоило бы меня, – ответила она, даже бровью не поведя.

– Ну хорошо. – Он поставил ногу в стремя.

– Подождите.

– Чего?

– Я хотела бы, чтобы вы взяли с собой Филиппо.

На несколько мгновений между ними воцарилось молчание.

– Должен ли поп наблюдать за мной? – спросил Генрих после паузы. Ему лишь с трудом удавалось сохранять самообладание.

Она улыбнулась, и на один миг ее лицо стало почти мягким.

– Почему вы потеряли доверие во мне? – поинтересовалась она.

– Я вовсе не терял…

– Разве мы не партнеры?

Она подошла так близко к нему, что Генрих почувствовал ее дыхание на своем лице; Его мысли, как всегда, спутались. Он моргнул. Какая-то часть его прошептала, что она прекрасно знает, как действует на него, и сознательно пользуется этим. другая – именно та, которая давала Генриху власть внушать желания сердцам тех, кого он добивался, – прошептала только, что она принадлежит ему так же, как и он принадлежит ей… И вообще, ее превосходство кажущееся, ибо проистекает из того, что эта женщина лучше владеет собой, нежели он. Он открыл рот. Она прижала палец к его губам.

– Возможно, – сказала она, – я хотела бы принимать участие в том, как вы будете вырывать другое сердце.

– Я верну Изольду живой, – хрипло произнес он. Она не убрала палец от его губ, и он, схватив ее запястье, начал, тяжело дыша, облизывать палец. Она позволила ему это сделать. Ее глаза, словно драгоценные камни, горели холодным зеленым огнем. – Я выпотрошу ее у вас на глазах, и вы вместе со мной…

– Я вовсе не имела в виду этого глупого ребенка, – спокойно перебила она. – Я имела в виду ту, которая виновна во всех ваших ошибках.

– У меня никого нет…

– Я сделала вам два подарка, партнер. Теперь я хотела бы получить один от вас.

– Что угодно!

Она высвободила руку из его хватки и запустила ее в его длинные спутанные волосы. Он почувствовал, как она потащила его к себе. Ее губы касались его губ, когда она говорила.

– Подарок, – едва слышно выдохнула она. – Уступите ее мне. И на этот раз вы сможете смотреть.

– Сейчас, – запинаясь, произнес Генрих. Он попробовал проникнуть языком в ее рот, но она отстранилась. – Прямо сейчас. Я больше не могу ждать… пожалуйста…

Она еще сильнее рванула Генриха за волосы и отвела его голову назад, так что горло полностью открылось. В нем поднялся совершенно бессмысленный страх: казалось, что в следующее мгновение она вонзится зубами ему в шею и высосет из него жизнь. От страха его вздыбившийся член начал вибрировать, и эта дрожь чуть было не заставила его кончить. Он охнул. Боль в черепе была настолько сильной, что глаза Генриха наполнились слезами.

– Филиппо не будет наблюдать за вами, – прошептала она. – Наоборот. Это испытание для него. Отдайте ему девочку. Если он принадлежит нам, он примет наше предложение. Если же нет – вы убьете его.

– Но Кодекс…

– Бедный Геник! – Она вздохнула.

Генрих уже почти не мог терпеть боль, причиняемую ее хваткой. Он отклонялся все дальше назад. Хватило бы одного удара, чтобы она отпустила его, но он не мог нанести его. Он медленно встал на колени.

– Бедный Геник. Вы уже так близки к нему, но до сих пор не поняли сущность того, с кем мы имеем дело.

– Так объясните мне.

– Объяснение каждый день находится у вас перед глазами.

Внезапно она отпустила его. Он качнулся вперед и, все еще стоя на коленях, обхватил ее бедра руками. Он зарылся лицом в складки ее платья.

– Я хочу вас, – простонал Генрих. – Я более ничего не хочу – никакого партнерства, никакого участия в вашем тысячелетнем царстве, никаких денег, никакой власти, – ибо хочу только вас! – И он отчаянно попытался сорвать с нее одежду.

– Сейчас и прямо здесь, в грязи, – предложила она, – или позже, при свечах, красном сиянии раскаленных щипцов и визге маленькой шлюхи.

Он остановился. Стон, идущий из груди, выжигал себе дорогу наверх, к его рту. Глаза Генриха вылезали из орбит. Он отпустил ее.

– Я попрошу Филиппо спуститься. Он прибыл незадолго до вас. Конюх!

Она даже не повысила голос. Тем не менее уже через несколько мгновений молодой слуга стоял в дверях и сгибался от страха и покорности.

– Вторую лошадь, – приказала она. – Быстро.

Парень осторожно, бочком обошел их. Генрих, все еще стоявший на коленях, почувствовал его взгляд. Он зарычал на него, как волк, скалящий зубы на добычу. Парень убежал в противоположный конец конюшни. Генрих поднялся на ноги.

– Какое у нее преимущество?

– Полдня.

– Почему вы не послали за ней кого-нибудь другого?

– С чего бы мне это делать? Разве до сих пор не вы всегда решали такие проблемы?

– Поедемте со мной, – импульсивно предложил он. – Как во время первой охоты!

Она. покачала головой. Генрих с трудом выдавил из себя улыбку. Лицо его пылало, а кожу головы все еще саднило. Она отвернулась и не спеша направилась к входу в замок.

Когда Генрих в своем дорожном плаще, на котором остались следы грязи от предыдущей поездки, выехал из предместий замка, рядом с ним скакал Филиппо, мешком сидевший на лошади. Мысли Генриха обратились к Александре. За прошедшие дни он скрепил печатью то, что приближал уже несколько недель: ее закат. Ему стало ясно, что сам он, рисуя в своем воображении возбуждающие картины ее убийства, в действительности еще не принял окончательного решения. Но сейчас жребий был брошен. Его личная богиня Диана вынудила принять это решение. Он смирился, однако не забывал о том, что у него есть под рукой один сюрприз, который она не принимала в расчет, хотя, похоже, предвидела все остальное. Эта мысль снова возбудила его.

Он невольно обернулся и посмотрел на монолитную скалу, из которой вырастал замок, и на стоявшую в воротах Диану. Она перехватила его взгляд, который – они оба об этом знали – предназначался не ей, а Александре, ожидавшей в своей комнате возлюбленного. Что ж, очень скоро ей доведется испытать нечто особенное. Однако возбуждение спало, как только перед его внутренним взором возник образ Александры. Он отвернулся боясь увидеть даже на таком расстоянии, как накрашенное лицо женщины, замершей в тени пропилеев, исказится в насмешливой улыбке. Откуда-то в его душу прокралось чувство, что настоящий сюрприз на этот раз снова появится с ее стороны.

– Куда мы скачем? – осведомился поп.

– Закрой пасть, – ответил Генрих.

8

Филиппо чувствовал себя плохо, но не из-за грубости Генриха, от которого он ничего другого не ожидал, а потому что догадывался: ему говорят лишь полуправду. Филиппо понимал, что его отказ служить Богу в лицемерном, неосведомленном внешнем мире считался преступлением, караемым смертью, а угроза того, что беглец натравит на них власти ближайшего же города, не была вымышленной. Однако он не знал, почему человек, которого они преследовали, убежал, как не знал и того, о ком идет речь. Генрих был неразговорчив, и у Филиппо возникло подозрение, что он всего лишь пешка в игре, затеянной хозяйкой замка и ее подручным. Мысль о том, что этот надменный молодой человек на лошади рядом с ним сильно переоценивает свою собственную роль, мало утешала его. Это только делало ситуацию еще менее предсказуемой. Филиппо спросил себя, не совершил ли он роковой ошибки. Однако ему снова вспомнилась девочка в исповедальне и лицо ее матери, когда он вернул ей ребенка, – и чернота сгустилась в его сердце. Что бы ни представлял собой мир, в который ему довелось войти, он не мог быть более продажен, чем тот, из которого он вышел.

Quo vadis, domine?

Филиппо фыркнул. Ничего не получилось: он не сумел вызвать голос Виттории. Каждый раз, когда этот вопрос звучал у него в голове, в нем слышался голос хозяйки Пернштейна.

Генрих, судя по всему, был неплохим охотником. Он следовал через лес по тропе, которую Филиппо всегда замечал только в тот момент, когда уже успевал сойти с нее и его лошади приходилось ступать по сломанным веткам, густому папоротнику и кочкам, покрытым толстым слоем игл и старой листвы. В лесу почти не было подлеска, так что они в основном могли вести лошадей рысью. От неравномерного аллюра тело Филиппо тряслось. В последний раз он сидел на лошади еще ребенком и потому очень скоро почувствовал себя совершенно разбитым. Неожиданно Генрих осадил свою лошадь, и Филиппо тоже натянул поводья. Генрих приложил палец к губам.

Лес постепенно сгущался, но перед ними был один из редких его уголков, где несколько лет назад ряд старых деревьев, должно быть, упал и земля получила достаточно солнечного света, чтобы позволить вырасти новым деревьям. Они образовывали запутанную картину немой ожесточенной борьбы за господство, и первые бойцы уже пали ее жертвой. Зелень переплеталась с омертвелыми ветвями коричневого цвета.

Генрих нагнулся к священнику.

– Спорьте со мной, – еле слышно произнес он, а затем громко добавил: – Там никто не пройдет! Я считаю, след идет направо. – И он указал в ту сторону.

– А я так не думаю, – заявил Филиппо.

– Потому что вы – глупый попик и совершенно в этом не разбираетесь, – тут же ответил ему Генрих. Филиппо понял, что, даже замышляя хитрость, он не смог отказать себе в удовольствии оскорбить его. – Давайте, шевелите задом.

Они изменили прежнее направление и ехали до тех пор, пока заросший участок леса не скрылся из виду. Генрих сдержал лошадь и выпрыгнул из седла.

– Откуда вам известно, что наша добыча находится именно там? – спросил Филиппо.

Генрих постучал себя пальцем по лбу.

– Разве трудно посчитать, сколько времени понадобится на то, чтобы идущая рысью лошадь настигла пешехода, даже если тот бежит изо всех сил?

Филиппо кивнул.

– И что теперь?

– Мы привяжем лошадей здесь. Я разведаю положение, вернусь, и тогда ваша очередь.

– В каком смысле? – поразился Филиппо.

Генрих сделал хватательное движение и наградил его презрительной улыбкой.

– Какой вздор, – заметил Филиппо. – В отличие от меня вы – опытный воин. Парень ускользнет от меня.

– Не беспокойтесь, нашу добычу может одолеть даже священник, – просветил его Генрих. – Потому что она принадлежит к тем, кто преимущественно становится жертвой, то есть к детям и глупым бабам.

Филиппо пристально посмотрел на него. Он хотел резко возразить ему, но в памяти снова возникла исповедальня.

– Мы преследуем женщину?

Генрих снова приложил палец к губам, а потом легко побежал в сторону чащи. Филиппо съежился, наблюдая за тем, как тот исчезает между деревьями. Он уже пожалел, что подчинился приказу Поликсены фон Лобкович.

Генрих вернулся неожиданно быстро. Он ухмылялся.

– Идеально, – тихо произнес он. – Лучшего убежища она не смогла бы выбрать.

– Потому что туда легко пройти?

– Нет, потому что это совсем близко. – Генрих покачал головой. – Будьте внимательны. Я хотел бы, чтобы вы осторожно подошли к самому краю подлеска. Там, в самой его середине, есть маленькая поляна, на которой гниет старое дерево. Она, вероятно, решила немного передохнуть. Подыщите себе укрытие. Вы услышите, что через некоторое время тоже туда приду. Все будет выглядеть так, как будто бы мы потеряли след и разделились. Она попытается не упустить меня из виду, устремится ко мне и выйдет из зарослей. Это ваш шанс: врывайтесь туда и хватайте ее.

– Кто она?

– Мертвая плоть, – ответил Генрих.

– Что? – Филиппо нервно сглотнул.

– Если она ускользнет, нас всех повесят, – объяснил ему Генрих. – Вы не можете позволить себе христианскую любовь к ближнему.

– Я еще никогда не…

– Держите язык за зубами. Все, поехали!

Филиппо почувствовал, как его толкнули вперед. Он побежал рысью. Ноги неожиданно стали тяжелыми, а стук сердца отдавался в голове. Он обругал себя глупцом. А что он думал? Что они просто отвезут беглянку обратно в Пернштейн, где хозяйка скажет ей пару ласковых слов, и на этом все закончится?

«О господи, – подумал Филиппо в ту же минуту, – я буду в ответе за то, что кого-то лишили жизни». Он вспомнил, как Виттория говорила ему, что однажды подмешает крысиный яд в еду кардинала Сципионе Каффарелли. Он всегда улыбался в ответ на это заявление. Легко улыбаться вероятности того, что кто-то будет виновен в смерти человека, если эта вероятность была очень отдаленной и к тому же всего лишь болтовней.

Приблизившись к зарослям, Филиппо уже готов был просто двинуться вперед. Но затем, стараясь не вызывать большого шума, он стал осторожно красться и с пересохшим ртом и колотящимся сердцем вошел в них так глубоко, как только осмелился. Однако поляны нигде не было видно. Он растерянно остановился, не зная, что делать дальше. И тут он услышал топот лошадиных копыт. Судя по звукам, Генрих, вероятно, заставил свою клячу гарцевать. Филиппо слышал, как животное фыркает и ржет, как раздалось проклятие, которое в иной ситуации Генрих наверняка проглотил бы. Все было похоже на плохую комедию. Но Филиппо знал, что человек, который, дрожа от страха, сидит в своем убежище и ничего больше не хочет, кроме того, чтобы преследователь побыстрее ушел, не станет предаваться таким уж сложным раздумьям. Затем до него донесся другой шум и по его телу поползли мурашки: это был звук прерывистого дыхания охваченного ужасом человека и треск сучьев, оттого что кто-то продирался сквозь густой подлесок совсем рядом. Филиппо навострил уши.

Лошадь снова заржала, и Генрих изверг поток богохульных слов. Филиппо решил, что это и есть условный знак. Подобно разъяренному кабану он бросился в чащу.

Действительно, там была маленькая поляна, на которой лежал мертвый ствол, похожий на гниющего кита. В маленьком проломе сидела на корточках фигура в длинной одежде, которая резко обернулась, когда он ворвался, треща густым кустарником, на поляну. Она как раз начала зарываться в подлесок, чтобы получить возможность выглянуть. Филиппо перепрыгнул через одну сгнившую ветвь, споткнулся о другие, наполовину утонувшие в земле, и оказался прямо возле нее. Когда она поднялась, он увидел длинные волосы и широко раскрытые глаза и налетел на нее. Она закричала. Под треск сухих ветвей он упал вместе с ней на мокрый папоротник. Она отбивалась. Он ворочался на ней и пытался схватить ее за руки. Она старалась ударить его. Филиппо только теперь заметил, что на ней было странное старомодное платье с вшитыми рукавами, которое разорвалось под мышками и почти обнажило грудь. Она не переставала бить его, но Филиппо, словно зачарованный, таращился на белую кожу и округлость груди, неожиданно открывшиеся ему. В тот же миг ужас охватил его, ибо он почувствовал, что у него встает. Ужас усилился, когда внезапно что-то жесткое уперлось ему в спину и он услышал панически пронзительный голос: «Слезь с нее, или я стреляю!»

На одно мгновение он застыл, а в следующее у него появилась мысль просто броситься в сторону. Однако тот, кто грозил ему, кажется, почувствовал, как у Филиппо напряглись мышцы, и дуло еще сильнее прижалось к его телу. Филиппо опустил плечи. Давление ослабло, и он услышал треск сухих сучьев – стоявший за его спиной человек сделал шаг назад. Филиппо пристально посмотрел на красивое лицо девушки, которую он свалил на землю, и увидел, что она, к его изумлению, весело улыбается. Руки, только что колотившие мужчину, повисли в воздухе перед его лицом и как будто плясали. Девушка начала напевать.

– Подъем! – услышал Филиппо.

Он встал на ноги, готовый к тому, что девушка тоже вскочит с земли и набросится на него. Но она просто села. Разорванное платье еще больше распахнулось. На ее лбу появилась морщинка от легкого раздражения; затем она крепко сжала свисающий под плечом лоскут платья и осмотрела его с той же удивительно беззаботной улыбкой, как и прежде. Ее губы зашевелились, изо рта показалась нитка слюны и побежала на подбородок.

– Повернись!

Филиппо подчинился приказу. Первое, что он увидел, это дуло длинноствольного пистолета, который держали обеими руками. Дуло не дрожало, а с внушающим опасение спокойствием было направлено прямо ему между глаз. И только голос человека выдавал его напряжение. Дорожный плащ с капюшоном полностью скрывал фигуру, однако не приходилось сомневаться в том, что перед Филиппо стоит женщина.

Она увидела, как дрогнули его веки, но было уже поздно. Генрих, успевший появиться за ее спиной до того, как Филиппо повернулся, ткнул свой собственный пистолет ей в затылок и хрипло произнес:

– Сама повернись.

Она опустила пистолет. Филиппо пораженно увидел, как за одно мгновение по ее лицу промелькнула целая буря чувств – неожиданность, облегчение, радость – а затем испуг, недоверие, страх и, наконец, ярость.

– Ты не выстрелишь, – твердо произнесла она, даже не подумав подчиниться.

Генрих взвел курок. Густой двойной щелчок неожиданно громко прозвучал во внезапно наступившей тишине. Филиппо слышал, как за его спиной напевает сидящая на земле девушка, – к этому времени ему уже стало ясно, что она идиотка. Глаза женщины в дорожном плаще сузились. Выдержав паузу, она уронила пистолет.

– Давай, – сказал Генрих, кивнув Филиппо.

Тот наклонился, поднял оружие непослушными пальцами и заглянул в пороховую полку.

Не заряжено, – заявил он, почему-то не удивившись, и отбросил оружие.

– Я очень скоро понял, что мы преследуем двух беглецов, – заметил Генрих, все еще прижимая пистолет к голове женщины. – я только не думал, что это ты. – С некоторым опозданием Филиппо понял, что голос Генриха дрожал от ярости и что она была не меньшей, чем у женщины, которой он грозил оружием. Он вдруг понял, что этих двух связывают настолько сильные чувства, что они могли бы зажечь весь кустарник.

Наконец женщина обернулась и отбросила капюшон. Филиппо увидел гриву вьющихся темных волос, обрамлявших юное лицо. Генрих еще несколько мгновений держал оружие направленным на нее, а затем опустил его. Ему это далось так тяжело, что рука у него задрожала.

– А я-то тебя любила, – сказала девушка.

Генрих пристально посмотрел на нее. Лицо его страшно покраснело. Пистолет снова медленно поднялся. Генрих, который дрожал все сильнее, внезапно закричал:

– Нет! – выкрикнул Филиппо и сделал шаг вперед. Он догадался, что сейчас произойдет. Но он был слишком медлителен.

Генрих прижал дуло к ее лбу. Лицо его исказилось, пока в нем не осталось ничего человеческого. Затем он нажал на спуск.

9

– Где ты научилась ездить верхом? – спросил Вацлав. Вот уже долгое время он пытался не обращать внимания на то, что у него так болел зад, как будто его целый день усиленно лупил какой-нибудь ландскнехт.

Агнесс слабо улыбнулась.

– Твой отец, твой дядя и я основали дело, – объяснила она. – Сначала мы все постоянно находились в разъездах.

– Я так и подумал. – Он смущенно указал на ее седло. Это было мужское седло.

– Есть два способа ездить верхом: быстро и уверенно – или в дамском седле. Мне всегда больше нравился первый вариант.

– Я надеялся, что по дороге нам встретится кто-нибудь, кто видел Александру.

– Я тоже. Но никто, похоже, не видел их. Судя по всему, они сторонились людей.

– Если… – начал Вацлав и снова замолчал.

Агнесс внимательно посмотрела на него.

– Нет, – ответила она. – Если бы что-то произошло, мы бы об этом услышали. – Ее голос звучал не так гневно, как она того хотела.

Вацлав опустил глаза и стал смотреть на лошадь» которая щипала траву. Он провел рукой под седлом. Шкура животного была все еще горячей и скользкой от пота. Ему казалось, что они прямо-таки пролетели весь путь над холмистой местностью к востоку от Праги, постепенно отдаляясь от города, и приземлились здесь, на дороге, к которой вплотную подступали лес и потемневшие холмы Моравии. Но тут боль во всем теле подсказала ему, что это был никакой не полет, а бешеная скачка, которая к тому же, напомнил он себе, пока не привела их к цели.

– Еще несколько мгновений, – заметила Агнесс. – у нас нет лошадей, кроме этих двух. Если мы их загоним до смерти это никому не поможет.

– Ты знаешь, куда нам ехать дальше? Я еще никогда не был в этих местах.

– Скоро мы должны подъехать к развилке. Недалеко от нее расположен старый монастырь – Фрауенберг или как-то так, я точно не знаю. Оттуда одна дорога ведет на юго-восток, в сторону Брюна, а другая – на юг, к Вене.

– Сколько нам еще ехать до Брюна?

– От развилки – еще один день.

– Мы поедем прямо туда?

– Да. Вилем снабдил нас рекомендательными письмами для каждого второго, начиная с главы правительства. Мы не должны попусту тратить время. Не говоря уже о том, что до самого города здесь ничего нет. На полпути дорога ответвляется на Пернштейн. Раньше это было крупное поместье, где мы могли бы найти союзников, но сегодня там почти никого не осталось. Его хозяин разорился.

Вацлав увидел, как лицо Агнесс вдруг окаменело, – наверное, она подумала о том, что фирма «Хлесль и Лангенфель» тоже разорилась.

– Жена рейхсканцлера Лобковича родом оттуда, – продолжила Агнесс, – но сейчас это нам тоже не поможет. Рейхсканцлер в Вене, и он вряд ли сумеет сделать для нас больше, чем уже сделал.

– Так, значит, мы едем прямо в Брюн. Стоит ли пытаться заночевать в монастыре?

– Нет, еще слишком рано. Мы не будем там останавливаться.

Вацлав кивнул. Он снова провел рукой под седлом, чувствуя, что уже сходит с ума от нетерпения.

10

Филиппо, спотыкаясь, брел по лесу. Он по-прежнему был растерян. Генрих просто спустил курок. Судя по его лицу, он испытывал ужасные мучения, но… все равно спустил курок. Филиппо был потрясен, увидев лицо человека, на котором отразилась борьба между добром и злом, битва за его собственную душу. И он был тем более потрясен, когда стал свидетелем победы его темной стороны. А девушка? Очевидно, она до самого конца смотрела Генриху в глаза. Она даже не вздрогнула, почувствовав холодный ствол пистолета, приставленного к ее лбу, хотя наверняка знала, что это последнее мгновение жизни, которое остается человеку между ударом курка по пороховой полке и возгоранием пороха от искры. Она просто пристально смотрела на него. У Филиппо создалось впечатление, что он смотрит, как демон убивает ангела. Он не стал медлить, когда чуть позже Генрих заорал, повернувшись к нему: «Исчезни! Бегом!» Он повернулся, схватил идиотку за рукав и убежал вместе с ней.

Спустя какое-то время Филиппо наконец остановился и прижался к дереву, чувствуя, как кружится голова. Находясь в Пернштейне, он особенно не задумывался, каково это – предать себя в руки дьявола. Теперь он знал это. Генрих продал душу дьяволу. Он, Филиппо, поступил так же. У него сдавило горло.

Да, в нем что-то жалобно простонало, когда он наблюдал за Валленштейном, но его чувства уже не имели значения. Те клирики в соборе Пассау, которые регулярно насилуют ребенка в исповедальне, ничем не лучше, а ведь они, несомненно, считают себя божьими людьми!

Разница, ответил он сам себе, в том, что до сих пор ты не принадлежал к ним. Теперь же ты очень близок к этому.

Когда Генрих спустил курок, раздалось громкое «Щелк!» Его пистолет тоже не был заряжен. Судя по выражению его лица, он не был бы доволен, если бы застрелил девушку. Вероятно, он собирался вырвать из нее жизнь голыми руками Филиппо не сомневался, что Генрих удушил ее, пока он, священнослужитель, католик, христианин, бежал оттуда прочь.

Выплюнув горячую струю желчи, которая огнем жгла его горло, Филиппо охнул и сел на землю. Желчь снова поднялась к горлу, и он чуть не задохнулся от нее. Слезы бежали у него из глаз, а он беспомощно стоял на четвереньках и раскачивался. Мокрое пятно на лесной почве пахло так, как будто это были испражнения демона. Он мучительно закричал, осознавая, что это вышло из его внутренностей.

«Я потерян, – думал он. – Боже, почему ты меня оставил? Нет, это я оставил тебя…» Quo vadis, domine? Филиппо подозревал, что Петр, стоя тогда на том месте за границей Рима, где сегодня находится церковь Санта-Мария-ин-Пальмис, мог бы произнести еще что-нибудь; он упал бы на колени и умоляюще воскликнул бы: «Куда ты идешь, Господи? Пожалуйста, возьми меня с собой!»

Иисус послал Петра в его последний путь одного. Это было свойственно Богу – испытывать веру человека именно в тот момент, когда приходится выбирать между смертью и жизнью. Девушка, имени которой он не знал, решилась идти по пути, указанному ей Иисусом. Филиппо был уверен, что Генрих спрятал бы пистолет, если бы только она опустилась перед ним на колени и стала умолять его о пощаде. А он, Филиппо? Он сбился с пути праведного, хотя ему даже не пришлось делать выбор между жизнью и смертью.

Quo vadis, domine?

Он взвыл, услышав у себя в груди голос Виттории: «Туда» куда ты больше не можешь идти, Филиппо».

Он вспомнил о распятии в палате дворца в Праге. Он подумал о том, как убедил себя оставаться наблюдателем и попытаться взять себя в руки, только если все зайдет слишком далеко. Он осознал, что все уже зашло дальше некуда, а он так ничего и не сделал.

Иисус молился на горе Елеонской: «Господи, да минет меня чаша сия».

Филиппо позволил ей миновать.

Или он еще может схватить ее?

Он неожиданно понял, что идиотка смеется и хлопает в ладоши и пытается ему что-то сказать. Он посмотрел на нее снизу вверх, усталый и разбитый. Она куда-то указывала. Через некоторое время он понял, что она лепечет.

– Парсифаль? – переспросил он. – Почему Парсифаль?

Она протянула руку. Филиппо увидел, что она указывает на поляну, по краям которой росли мощные деревья. Откуда-то сбоку шла тропа, ведущая к поляне, а на ней можно было разглядеть ветхую хижину. Поблизости, на фоне густого леса, смутно виднелись наполовину погрузившиеся в землю холмы, похожие на древние могилы. Это была заброшенная хижина угольщика, а также оставшиеся кучи древесного угля, заросшие густой травой. Он фыркнул. Парсифаль и его одинокий ночлег в лесу были архетипами невинности. Филиппо знал, что в окрестностях Пернштейна нельзя найти никакой невинности. Почему именно эта история втемяшилась в мутный, разум девушки, оставалось для него загадкой.

Он с трудом встал на ноги. Генрих не говорил, куда ему двигаться дальше. Лошадь Филиппо отстала, И он совершенно потерял ориентацию. Он мог с тем же успехом пойти к старой хижине в надежде, что Генрих отыщет его там и возьмет с собой в замок. Но ирония, заключавшаяся в том, что ему нужен эмиссар дьявола, дабы он мог отыскать верный путь, показалась ему еще горше, чем желчь, мучившая его.

Когда Филиппо подошел поближе, он понял, что хижина была ветхой только в той части, где, очевидно, раньше размещались животные и птица – козы, куры, возможно, свинья, делившие одиночество с семьей угольщика. Жилая часть бы немного повреждена и перекошена, но крыша, как и глиняные стены, оказалась целой. Филиппо распахнул дверь и, наклонившись, вошел внутрь.

К его удивлению, в хижине была мебель: длинный узкий стол наверняка принесенный из другого дома, и два гладко очищенных наждаком чурбана высотой до колена, которые использовались вместо стульев. В углу он заметил большую кучу соломы на которой лежали старые одеяла. Девушка вошла в комнату сразу за ним. Она засмеялась и захлопала в ладоши. Филиппо прищурился: даже темный лес казался светлым в сравнении со старой хижиной без окон, куда свет проникал только через открытую дверь и через дыру в крыше над очагом.

Зазвенела цепь. Под одеялами что-то зашевелилось. Слишком пораженный, чтобы делать что-то еще, кроме как таращить глаза, Филиппо увидел, что на соломе кто-то лежит, и этот кто-то сейчас начал подниматься. Снова зазвенела цепь. Она протянулась от столба в полу к куче соломы и оканчивалась на лодыжке. Мужчина с растрепанными длинными волосами и бородой внимательно смотрел на него. Если бы Филиппо постарался представить себе лицо Парсифаля, легенду о котором он тоже знал, оно в точности походило бы на лицо пленника. Не того Парсифаля, который впервые встретил в лесу рыцарей и решил, что перед ним ангелы, а Парсифаля, которому никак не давался в руки Грааль и который бродил по стране подобно разочарованному призраку, отрекшемуся от всего, кроме одного: веры, что он исправит все, как только вновь получит шанс.

Пленник произнес звучным голосом:

– Приятно наконец увидеть незнакомые лица. Сядьте, устраивайтесь поудобнее.

Не успел Филиппо найти подходящие слова, чтобы ответить, как услышал стук лошадиных копыт. Через несколько секунд дверь снова распахнулась. Он испуганно обернулся.

В низком проеме, склонившись, стоял Генрих; глаза его были безумны. Не удостоив взглядом ни Филиппо, ни идиотки, он, тяжело ступая, подошел к пленнику и вытащил пистолет. Филиппо услышал щелчок взводимого курка. Пленник смотрел на Генриха с той же непреклонностью, которую Филиппо увидел в глазах девушки. На одно мгновение в голове Филиппо смешались две картины: гордо выпрямившаяся девушка с дулом у лба и сидящий на соломе пленник, на которого тоже был направлен пистолет.

– У меня для тебя есть сюрприз, – каркнул Генрих. – Честно говоря, я несколько иначе представлял себе все это, но такой вариант тоже ничего. Конец в любом случае тот же. Твой конец.

11

– Ты уже так долго обещаешь мне конец, что я почти начинаю предвкушать его, Геник.

Генрих ухмыльнулся.

– Прекратите… – охнул священник.

Генрих бросил на него косой взгляд и сказал:

– На этот раз я зарядил его, поп. Как тебе это? – Он посмотрел на пленника. – Принадлежишь ли ты к тем людям, которых можно убить только третьей пулей, Киприан? Моя третья пуля находится здесь.

Киприан Хлесль не отвечал. Генрих залез свободной рукой в камзол и бросил ему ключ. Киприан поймал его. Изольда большим и указательным пальцем изобразила пистолет. Большой палец рванулся вниз. Изольда крикнула: «Бах!» – и снова засмеялась.

– Расстегни цепь, – сказал Генрих. – И помни: одно неверное движение – и твой мозг разлетится по стене за твоей спиной.

Киприан расстегнул цепь и потер себе лодыжку. Генрих внимательно наблюдал за ним. Он чувствовал, что улыбка на его лице походила на улыбку сумасшедшего, но не мог не улыбаться.

– Сомкни браслет вокруг запястья и снова закрой замок.

Киприан приготовился сковать левое запястье. Генрих укоризненно защелкал языком и так сильно впечатал ему дуло в висок, что удар отбросил в сторону запястье пленника. Киприан моргнул из-за внезапной боли, затем сомкнул браслет вокруг правого запястья. Генрих убрал пистолет. На виске Киприана появилось белое кольцо, постепенно превращающееся в кровоподтек. Генрих чувствовал непреодолимую потребность в том, чтобы продолжить унижать Киприана. Взгляд его упал на фонарь. Он кивнул Филиппо.

– Там еще должен остаться рыбий жир. Зажги его!

Филиппо нашел кремень и огниво и, несмотря на дрожь в пальцах, умудрился зажечь фитиль. Наконец фонарь загорелся. Генрих взвесил его в руке. Киприан смотрел ему в глаза. Он не дал понять, разгадал ли намерения противника, но дыхание Филиппо неожиданно стало свистящим. Генрих вонзился взглядом в Киприана, надеясь, что тот прочитает в его глазах угрозу: он, Генрих, может в любой момент бросить фонарь в солому, поджечь хижину, а затем смотреть, как Киприан, прикованный к длинной цепи, пытается ускользнуть от огня. Ему это долго будет удаваться – пока не останется места, которое бы не горело.

– Ради бога, – взмолился Филиппо, но Генрих не обратил на него никакого внимания.

Легкое движение руки – и фонарь приземлился в солому, рыбий жир брызнул в стороны и поджег ее. Глаза Киприана потемнели.

Генрих увидел это, и его охватило жаркое пламя триумфа. Он решил еще немного поиздеваться над пленником.

– Что ж, Киприан, прощай, – заявил Генрих. – Филиппо, посади Изольду на свою лошадь.

Он отвернулся. Филиппо не пошевелился. Безумная надежда поднялась в Генрихе – он подумал, что священник, возможно, возразит ему, – и стал медленно водить дулом пистолета. Он отстрелит священнику детородный орган и оставит его здесь. Вполне вероятно, что ему даже удастся выжить, ведь для священника член и яйца, пожалуй, второстепенные части тела.

– Идите с миром, – сказал Киприан, обращаясь к Филиппо. – Он не позволит мне сгореть здесь.

Генрих резко обернулся.

– Откуда такая уверенность, Хлесль? – воскликнул он.

– Я знаю тебя, Геник.

Генрих растерялся. Он понял, что Киприана действительно нельзя скрутить в бараний рог. Он задрожал, пытаясь преодолеть нестерпимое желание застрелить этого человека. И тут он вспомнил, что у него есть еще кое-что про запас, и уж это точно потрясет Киприана.

– Ты не забыл, что я обещал тебе там, у реки, Хлесль? – насмешливо спросил Генрих.

Лицо Киприана напряглось.

– Да, – хрипло ответил он.

– Когда я навещал тебя здесь, ты, без сомнений, каждый раз задавался вопросом, убил ли я твою дочь. Я прав?

– Ты не сделал этого, – возразил ему Киприан.

– Ты в этом абсолютно уверен?

– Ты не для того оставил меня в живых, чтобы сообщить о смерти Александры. Ты оставил меня в живых, чтобы я смог стать свидетелем ее мучений.

– А ты догадливый. И знаешь что, Хлесль? Я тебе кое-что привез.

Генрих отсоединил цепь от колышка и потащил Киприана наружу, мимо окаменевшего Филиппо, мимо Изольды, которая подошла к горящей соломе и протянула к ней руки, как будто хотела заговорить пламя. Генрих слышал, как она что-то напевает.

Лошади уже нервничали и били копытами. Александра, опустив голову, сидела на лошади Генриха; ноги девушки были связаны под животом лошади, а запястья скованы. Изольда протолкнулась вперед, подбежала к ней, сложила из указательного и большого пальца пистолет, прицелилась в Александру и произнесла: «Бах!» Это прозвучало неожиданно реалистично. Тогда она просияла, резко развернулась, ринулась к Генриху, приставила ему палец к голове и снова воскликнула: «Бах!» Ее большой палец дернулся вверх и вниз. «Бах! Бах! Бах!»

Генрих оттолкнул руку Изольды и, размахнувшись, ударил ее по лицу. Девушка упала на землю, как будто бы в нее попали камнем, и растерянно посмотрела на него снизу вверх. Кровь побежала у нее из носа, и она заревела. Тыльная сторона кисти Генриха горела. Он едва сдержался, чтобы не забить ее ногами и больше никогда не слышать этого воя.

– Сажай ее на лошадь! – крикнул он Филиппо. – Или я за себя не ручаюсь!

Затем Генрих обернулся к Киприану и понял, что глупость Изольды доставила ему удовольствие: он стал свидетелем смертельного потрясения Киприана, который заметно побледнел, рассмотрев осевшую на лошади фигуру.

Александра медленно подняла голову, пристально посмотрела на пленника Генриха и издала звук, похожий на задушенный крик.

– Отец?…

Генрих рванул цепь. Киприан не был готов к этому и сделал неверный шаг вперед, но затем неожиданно быстро развернулся, так что часть цепи намоталась на его предплечье, и резко дернул ее на себя.

Генрих потерял равновесие и упал на землю, но тут же с головокружительной быстротой вскочил. Киприан был уже почти над ним, натянув кусок цепи между мощными кулаками. Генрих отступил и прицелился из пистолета в девушку на лошади. Сквозь неистовую ярость, заполонившую мозг Генриха, с трудом пробилось понимание того, что Киприан непременно одолел бы его, если бы только цепь оказалась на шаг короче.

– Назад, иначе я застрелю ее! Прямо у тебя на глазах! – Голос Генриха срывался.

Киприан поднял обе руки и замер. Цепь скользнула вниз с его руки.

Генрих тяжело дышал. Он вдруг услышал хриплый голос в своей голове: «Если вы и он столкнетесь в темном переулке…» С трудом переставляя ноги, которые, казалось, не принадлежали ему, он подошел к Киприану и провел дулом пистолета по его лицу. Из длинной царапины потекла кровь. Киприан и бровью не повел.

Александра снова закричала.

– Оставь его в покое, свинья! Отец!

– Все, поехали! – приказал Генрих и взвился за ее спиной на лошадь. – Сегодня вечером все семейство вновь будет вместе. В аду.

12

Вацлав восхищался Агнесс, которая умудрялась, несмотря ни на что, сохранять спокойствие. Во всяком случае внешне она выглядела достаточно невозмутимой. Недавно он понял по ее глазам, что она, как и он сам, очень боится за Александру. Однако Агнесс не позволила страху вырваться наружу. В этом она была очень похожа на Киприана. Старые истории о том времени, когда Агнесс и Андрей увидели друг друга впервые и поняли, что они брат и сестра, Вацлав слышал довольно часто, но лишь теперь они показались ему достоверными, ибо он воочию увидел целеустремленность и спокойную решимость этой удивительной женщины.

Сам он едва мог спокойно стоять, когда они спешивались, чтобы дать лошадям отдохнуть или подкрепиться.

Вацлав облегченно вздохнул, когда наконец увидел развилку, о которой говорила Агнесс. Отсюда дорога прямиком вела в Брюн, так что вечером они наверняка будут там. Он надеялся, что Вилем Влах и Андрей, выехавшие на день раньше, уже начали поиск Александры. Вацлав застонал от нетерпения. Он отдал бы правую руку, лишь бы отправиться с ними, но понимал, что должен быть рядом с Агнесс. Адам Августин снова оказался достойным доверия и собрал в своем доме всех писарей и бухгалтеров фирмы, которых он смог уговорить и дальше хранить верность фирме «Хлесль и Лангенфель», – авось повезет.

Собралось удивительно много людей, и вскоре дом Августина превратился в контору, где они все вместе пытались спасти ту часть фирмы, на которую король не мог наложить лапу. Дом был наполнен ползающими детьми, деревянными игрушками и поварами, маленьким подразделением которых с военной эффективностью руководила жена Августина. Кроме того, нужно было позаботиться об Андреасе и маленьком Мельхиоре, в конечном счете тоже оказавшихся в доме семейства Августин! То, что все это было сделано в течение одного-единственного дня, в значительной степени стало заслугой Агнесс. Тем не менее времени оставалось в обрез, и Вацлав, которому, как и всем остальным, Агнесс тоже надавала кучу поручений, грыз ногти, чтобы не закричать от нетерпения отправиться в путь.

Он пришпорил лошадь. Дорога, которая после перекрестка вела дальше, в Брюн, и ширина которой осталась прежней, кажется, подмигнула ему.

Перекресток, как и всегда, представлял собой небольшую группу деревьев, среди которых имелась мощная древняя липа, что свидетельствовало о том, что раньше здесь, должно быть, стояла виселица. Теперь же они увидели только распятие, а перед ним на коленях – очень знакомая картина! – молящуюся фигуру.

Вацлав перекрестился, но останавливаться не стал Он попытался сдержать короткую молитву: «Святая Дева Мария, храни Александру!», так как чувствовал, что тот, кто призывает власти неба охранять его близких, уже сдался и не считает себя способным о них позаботиться. Нет, до этого он еще не дошел! И юноша прошептал: «Господи, дай мне силы сделать все правильно!» Затем он немного изменил молитву: «Господи, благодарю тебя, что ты дал мне силы все сделать правильно. Пожалуйста, позволь ей найти меня в должное время».

В какой-то момент Вацлав заметил, что обогнал Агнесс. Он сдержал лошадь и развернул ее. Лошадь Агнесс, без своей всадницы, стояла у дороги и щипала высокую траву в тени группы деревьев. Ничего не понимая и начиная испытывать страх, юноша приподнялся в седле. И тут он увидел ее: она сидела на корточках рядом с распятием. Агнесс с той же охотой, что и он, пожертвовала немного времени на то, чтобы спешиться и произнести молитву. Она, как и Вацлав, полагала, что Богу не нужно, чтобы они падали перед ним на колени каждые несколько миль. Может, Агнесс свалилась с лошади? Не ранена ли она? Но тут Вацлав заметил, что склоненная фигура, которую он видел раньше, лежит у нее на руках. Он снова опустился в седло и поскакал назад, к перекрестку.

Агнесс посмотрела на него снизу вверх; в глазах ее стояли слезы. Молящаяся оказалась всхлипывающей старухой. Вацлав узнал ее: однажды он видел старуху в доме Хлеслей, когда она спала в отведенной ей комнате, но этот сон больше походил на смерть.

– Леона? – недоверчиво спросил юноша.

Старуха повернулась к нему, и он увидел заплаканное лицо.

– Теперь все будет хорошо, – прошептала она.

Агнесс прижала ее к себе.

– Я узнала бы Леону даже глубокой ночью, – сказала она. – Когда я увидела молящуюся фигуру перед придорожным крестом, я сразу поняла, что это она.

– Леона, где Александра? – спросил Вацлав, которым полностью овладел страх.

– Мы послали Андрея и Вилема в ошибочном направлении! – в ужасе воскликнула Агнесс. – Этот дьявол заставил нас думать, что он и женщины поехали в Брюн. – Она указала на темные тени заросших лесами холмов. Среди крутых вершин кое-где проглядывали красноватые скалы, которые сверкали в тусклой зелени, как не до конца втянутые когти могучих лап. Дорога вела прямо в эти лапы. – Александра не в Брюне, она в Пернштейне.

13

Козьма Лаудентрит вдохнул запах дыма и огляделся. Ему удивительно долго удавалось подавлять тревогу, находя простые объяснения: скорее всего, это крестьяне сжигают ветви, так как хотят получить новую площадь под посевы или естественное удобрение – пепел (он словно забыл, что весной, когда деревья наполнены соком, их не сжигают); или лесорубы подожгли подлесок перед тем, как валить деревья (если бы это было так, то уже несколько дней в округе слышали бы стук топоров); а может, идет охота и слуги готовят еду хозяевам (это были земли Пернштейна, а он знал, что хозяйка не устраивает здесь охоту по крайней мере, не на четвероногую дичь). Наконец, когда уже не осталось сил подавлять предчувствие и делать предположения, откуда идет дым, он побежал.

Старая хижина угольщика обрушилась, и от нее осталась только почерневшая, обуглившаяся куча, из которой вырывались языки пламени, а в небо над поляной поднимались столбы дыма. Возле нее стояли люди и что-то обсуждали.

Козьма услышал их голоса издалека. Он спрятался за деревом, хватая ртом воздух, так как задыхался от бега, но не решался дышать громко, чтобы не быть обнаруженным. Он вспотел, но в то же время ему было холодно от страха.

Казалось очевидным, что пленник поджег хижину по недоразумению. Козьма не мог припомнить, оставил ли он после своего посещения накануне фонарь и огниво в пределах досягаемости прикованного. Некоторые меры предосторожности входили в плоть и кровь, и человек фактически переставал отдавать себе отчет в том, принимает он их или нет. А если так. Если пленник приблизился к фонарю? Козьма даже не знал его имени, но быстро сообразил, что имеет дело с необычным человеком. Пленник мог попытаться сжечь столб, к которому была прикреплена его цепь. Нормальному пленнику эта идея даже не пришла бы на ум, не говоря уже о том, чтобы осуществить ее. Однако мужчина, который делал физические упражнения, несмотря на оковы и свежие раны в плече и боку, используя при этом свою цепь как гирю, способен на многое…

Но теперь это не важно. Уверен Козьма был только в двух вещах. Во-первых, парень просчитался и вместо столба поджег хижину у себя над головой, и, каким бы исключительным он ни был раньше, теперь его тело лежит где-нибудь под горящими балками, превратившись в сожженную до черноты кучку чего-то непонятного. Во-вторых, к ответу за происшествие призовут его, Козьму.

Дрожа от охватившей его паники, Козьма попытался вспомнить, оставил ли он фонарь и кремень за пределами досягаемости или нет? Внутренний голос возразил ему, что это не имеет никакого значения, поскольку ответственность за пожар в любом случае возложат на него.

Генрих фон Валленштейн-Добрович не стал бы прятать пленника здесь и принуждать Козьму заботиться о нем, используя познания в медицине, если бы пленник не был для него важен. Козьма вспомнил тело замученной девушки, которое Генрих приказал вытащить из леса, и с большим трудом подавил тошноту, когда его воображение подсунуло ему его собственное лицо на этой окровавленной, скрученной куче конечностей вместо лица девушки, которая стала настоящей жертвой.

Бегство было единственной возможностью избавиться от всего этого. Но куда бежать?

С поляны донесся кашель, и он понял, что есть еще одна проблема. Кто эти парни возле горящих развалин? Маленький огонек, казалось, вспыхнул в его по-прежнему затуманенном мозгу. Наверное, их внимание привлек дым. А если их присутствие опасно для планов хозяйки и ее верховного черта? Тогда, возможно, Козьме удастся подкрасться, узнать, кто они такие, поспешить обратно, забить тревогу и таким образом создать себе славу верного и храброго слуги? Кроме того, он мог попытаться спихнуть вину за происшедшее на незнакомцев. Козьма уже видел себя в капелле, на коленях перед женщиной в белом и Генрихом (даже в воображении он был достаточно практичен, чтобы почувствовать: смиренность в данной ситуации для него выгодна), – бормочущего, что ему совершенно не по силам тягаться с полудюжиной парней, которые подожгли хижину, и потому он как можно скорее удрал оттуда. Естественно, они преследовали его, пули свистели рядом с его головой, но он был твердо намерен предостеречь хозяев Пернштейна и даже с пулей в животе приполз бы в замок и тем самым доказал свою верность…

Трудность состояла в том, что ему действительно нужно было подкрасться поближе, чтобы выяснить, кто эти люди. Но ведь именно в этот момент его могли обнаружить! Куда как легче представлять, как ты ловко увертываешься от пуль преследователей, чем подвергать себя опасности и действительно оказаться у них на мушке.

С пересохшим ртом и отчаянно колотящимся сердцем Козьма перебрался под защиту соседнего дерева. Ветви и листва шелестели у него под ногами, но в ушах, казалось, гремели, как иерихонские трубы. На самом деле треск огня впереди был таким громким, что он смог бы проскакать козлом через подлесок и никто не услышал бы его. Наконец цирюльник подобрался так близко, что уже мог рассмотреть лица. По какой-то причине он испытал облегчение, поняв, что это не солдаты. Люди выглядели скорее как дружина путешествующего торговца, покинувшая обоз, чтобы посмотреть, что там горит. Впрочем, дорога, ведущая из Брюна на север, проходила так далеко к западу от этого места, что увидеть оттуда огонь было невозможно. А на дороге, ведущей из Пернштейна, до самой развилки не имелось, конечно, грузовых перевозок в обычном смысле слова. И тут Козьма совершенно неожиданно понял, что знает одного из мужчин. Тот был состоятельным торговцем из Брюна, однако имени его Козьма припомнить не смог. Что этот парень здесь забыл?

Мысли Козьмы внезапно прервались, когда кто-то схватил его за шею и правое запястье, болезненно вывернул ему руку за спину и ударил лбом о ствол дерева. На несколько мгновений мир утонул в боли, пронзившей его плечо, и в отголоске удара, который гремел в черепе. Он почувствовал, как его поволокли куда-то вперед, и мог лишь неловко переступать ногами. Постепенно к нему пришло осознание, что его поймали как шпиона. Колени Козьмы подогнулись, когда он оказался среди мужчин, которых подслушивал. Козьма упал на землю. Цирюльник смутно догадывался, что теперь с ним сделают именно то, о чем он думал, когда мечтал, как будет докладывать о результатах своего наблюдения в капелле Пернштейна.

Уже начавшую неметь руку отпустили, и он схватился за плечо. Его окружали ноги незнакомцев. Охваченный страхом, он посмотрел вверх и увидел узкое лицо, обрамленное длинными вьющимися волосами, наверняка принадлежащее мужчине, который застиг его врасплох. И хотя его сходство с Генрихом фон Валленштейн-Добровичем ограничивалось длинными волосами, в первое мгновение Козьма едва не задохнулся от паники.

– Пожалуйста… пожалуйста… – забормотал он.

– Да это же пьяница-цирюльник, – произнес кто-то из окруживших его людей. – Сейчас вспомню, как его зовут.

– Он опасен? – спросил длинноволосый.

– Нет… – заикаясь, выдавил из себя Козьма. – Нет… Я только… Я хотел только…

– В нашем положении все опасно, Андрей, или ты так не считаешь?

– Ты прав, Вилем. – Мужчина по имени Андрей наклонился к Козьме и спросил: – Что было в хижине? Почему она загорелась?

– Понятия не имею… Я действительно всего лишь… Я хотел только… – От страха по лицу Козьмы ручьем стекал пот.

– Давайте его свяжем и заберем с собой, – предложил Андрей. – Заложник может нам пригодиться.

14

– Почему ты не убил меня там, на поляне? – спросила Александра. – Если бы твой пистолет был заряжен, ты бы застрелил меня. Или тебе духу не хватило закончить дело своими собственными руками?

– Мне неожиданно пришло в голову кое-что получше, – ответил Генрих.

Он радовался, что она сидит перед ним и не может видеть его лицо, ибо догадывался, что иначе девушка раскусила бы его. Он действительно не довел дело до конца. В тот момент когда Генрих нажал на спуск, им неожиданно овладело могучее, потрясающее ощущение того, что он совершает наихудшую ошибку в своей жизни. Если бы он двигался достаточно быстро, то в последнее мгновение задрал бы ствол оружия и выстрелил бы в воздух. Когда он услышал сухой щелчок, больше всего ему захотелось обнять ее и поцеловать. Только ненависть в глазах Александры и то, что она и бровью не повела, когда он нажал на спуск, удержали его.

Он невольно отвернулся, чтобы бросить взгляд назад, на Киприана Хлесля. Лошади шли быстрым шагом, и пленник без труда рысил рядом с ними. На одно мгновение у Генриха возникло искушение дернуть за цепь или так сильно укоротить ее, чтобы Киприан мог идти рядом с ним на расстоянии вытянутой руки, но он отказался от этой идеи. Он перехватил взгляд Киприана. Естественно, тот понял короткую беседу между ним и Александрой. Лицо Генриха скривилось в безобразной ухмылке. Это было легче, чем пробовать подражать непроницаемому выражению лица Киприана.

– То, что я говорил у реки, больше не считается. Мы сменим тактику – теперь она будет смотреть, как я убиваю тебя.

– Самое главное, чтобы ты наконец на что-то решился, – заметил Киприан.

Генрих стиснул зубы. Фраза прозвучала как попытка обреченного на смерть казаться равнодушным, но в действительности в ней скрывалось жало. Он спросил себя, как этому человеку удается смотреть ему прямо в душу, и едва сдержался, чтобы не ударить его. Генрих отвел взгляд. Откуда Киприану известно, что он оттягивает решение не только потому, что подходящий момент, как ему кажется, еще не настал?

Он мог бы назначить этот момент в любое время. На самом деле Генрих сознавал, что на месте Киприана он давно уже сдался бы и умер. Он не смог бы пережить ни барахтанье в ледяной реке, ни огнестрельные ранения, ни врачевание Козьмы Лаудентрита. Киприан же, напротив, не только пережил все это, но даже позаботился о том, чтобы не потерять бойцовских навыков, как будто бы все время предвидел, чем закончится его плен. Как можно так сильно верить в то, что у тебя всегда есть еще один шанс? Генрих чувствовал, что раздваивается во всех отношениях, – и не только из-за Александры, но также и из-за ее отца. С одной стороны, ему хотелось доказать Диане, что он, Генрих, сумел превзойти старого удальца, и наконец-то обрести душевное спокойствие. С другой, он испытывал страх перед этим противоборством. Он сам себе в этом очень долго не признавался, но теперь уже больше не мог уклоняться от осознания своей слабости. Он боялся Киприана, потому что в глубине души понимал, что отец Александры превосходит его. Этот мужчина был всем, чем не был он, Генрих фон Валленштейн-Добрович. Он так сильно ненавидел Киприана, что ему почти сделалось дурно.

Александра тоже рассматривала своего отца. Генрих видел ее профиль.

– Смотри вперед! – грубо произнес он.

– Что на самом деле произошло? – спросила она. – Что из всего того, что ты рассказал о себе, о своих чувствах ко мне и о своей поездке в Браунау, не было ложью?

«То, что мне не удается видеть в тебе, как во всех остальных, просто кусок мяса, – хотелось сказать ему, и это был бы правильный ответ. – Диана у меня в крови, но ты пробралась в мою душу». Однако он промолчал.

– Он выловил меня из реки, – ответил за него Киприан.

– Кто тебя спрашивал?

Киприан пожал плечами.

– Он, наверное, придумал для меня лучшее применение, чем просто позволить мне утонуть.

– Утонуть и истечь кровью, – невольно уточнил Генрих.

Он почувствовал, как Александра содрогнулась.

– С двумя моими пулями в теле, – добавил он.

– То, что вода была так холодна, вероятно, и спасло мне жизнь, – продолжил Киприан. – А то, что течение было сильным, напротив, оказалось для меня неудачным. Я знаю, что иначе Андрей бы вытащил меня. Но река уносила меня все дальше. Я пришел в сознание только после того, когда уже лежал на носилках, которые наш друг и его соратники тащили за собой. – Он кашлянул и добавил: – А вместе со мной – сундук, в котором находилась копия библии дьявола.

– Он запутался в кустарнике, – уточнил Генрих, надеясь, что ему удастся убедить Александру, что ее отец был не более чем кучей тряпья. – Течением уже сорвало с него сапоги. Я направил лошадь в воду и вытащил его на берег. Собственно я хотел отослать его вам домой и оставить ночью перед дверью, но тут заметил, что он еще жив. Я спас твоему папаше жизнь, Александра, понимаешь?

– За что я, пожалуй, сохраню жизнь ему, – неожиданно заявил Киприан.

Генрих издал короткий смешок.

– Да неужели? – воскликнул он. – При каком таком случае?

– При следующем, который представится.

– Ты считаешь себя таким хитрым, Киприан Хлесль, таким непобедимым! Но я уже одолел тебя один раз и снова одолею.

– Повторяй это сколько угодно, если тебе от этого станет легче.

Генрих обхватил рукой Александру и сжал ей грудь прямо через одежду. Она ахнула. Генрих не отпускал ее.

– Вот, – прошипел он, – вот. Сделай с этим что-нибудь, папаша. Спаси свою дочь из когтей монстра, папаша. Я мог бы оттрахать ее хорошенько прямо здесь, у тебя на глазах, а затем сунуть пистолет ей в пизду и спустить курок, и ты ничего не смог бы с этим поделать. Ты просто куча дерьма с большим рылом, и только.

Генрих понял, какие чувства переполнили. Киприана, хотя внешне он оставался спокойным. Он еще раз сжал грудь Александры в надежде, что девушка закричит, но она не доставила ему такого удовольствия. Он разозлился и отпустил ее. У него возникло ощущение, что из этого противостояния он вышел побежденным. Когда Филиппо направил свою лошадь к нему, он обрадовался случаю отступить.

– Что? – пролаял Генрих.

Проклятый священник был бледен.

– Что будет дальше? – спросил он. – Что вы собираетесь делать?

Взгляд Генриха невольно обратился к пустому, красивому лицу Изольды. Только вот оно больше не было пустым. Когда их взгляды встретились, в ее глазах проснулось нечто, что Генрих распознал как отвращение. Она показала ему язык. Он поднял руку, будто собираясь ударить ее еще раз, но внезапно почувствовал, что это было бы еще одним признаком слабости. Он беспомощно размышлял над тем, что снова загнал себя в ситуацию, в которой потерял лицо. Если он ударит ее, то создастся впечатление, что он просто срывает на ней злость, так как не решается и дальше докучать Александре или Киприану. Если он пощадит ее, то лишь докажет, что размышлял как раз над тем, в чем человек, ощущающий себя хозяином положения, не нуждается. Генрих стиснул зубы и направил лошадь прочь от лесной тропы, в сторону подъездной дороги, ведущей к внешним воротам Пернштейна.

– Мы приехали, – сообщил он. – Убери идиотку с глаз моих, пока я не разбил ее тупую физиономию. А затем отведи парня в комнату с подъемным механизмом ворот у подножия центральной башни и запри его. Я поговорю с… – Ему пришлось заставить себя произнести ее настоящее имя: – Поликсеной.

– Хорошо.

Это прозвучало так, как будто священник собирается присутствовать при их беседе. Генрих предпочел бы, чтобы он убрался куда-нибудь. А лучше всего было бы, если бы он рухнул замертво.

– Александра идет со мной. – Он вызывающе посмотрел на Киприана, надеясь, что тот скажет что-нибудь вроде: «Если ты ее тронешь, то умрешь!» – но, естественно, подлец не проронил ни слова. Генрих спешился, стащил Александру с седла и просто отпустил лошадь. Пусть слуга ее потом ловит.

Когда он обернулся, лицо Александры оказалось прямо перед ним. Она плюнула в него.

Он схватил ее за затылок и подтащил к себе, а затем как можно сильнее облизал ее щеки, лоб и глаза. Ее передернуло.

Генрих смотрел, как священник ведет Киприана на цепи к центральной башне. Изольда рысила рядом с ним. Он взялся скованные запястья Александры и потащил ее за собой.

15

Он ожидал ее в капелле, но она не пришла туда. После долгих поисков он наконец нашел ее в спальне. Он никогда еще не был здесь и поразился тому, что в комнате преобладали пестрые ткани, яркие покрывала и подушки. В отличие от спальни в Пернштейне комната в пражском дворце, в которой они вместе до смерти замучили проститутку, была будничной, явно гостевой спальней. Генрих не знал, чего он ожидал от комнаты, которая представляла собой ее интимное убежище. Конечно, он не думал, что увидит совершенно обычную комнату женщины, у которой нет либо времени, либо денег, чтобы поменять девичью обстановку на нечто более дорогое, более солидное.

Белая фигура, казалось, совершенно не вписывалась в эту обстановку.

Краем глаза он заметил, что Александра осматривается, и догадался, что у нее создалось такое же впечатление: обычное помещение и его обитательница не были единым целым. Это могло быть преднамеренным: посетитель сразу чувствовал себя неуверенно, оказываясь в ее присутствии, ибо у него возникали противоречивые ощущения. На подносе стоял кувшин вина. Генрих сосчитал бокалы: три. Он прищурился. Опять новая игра? Стеклянные бокалы, толстостенные, оправленные в золото и украшенные серебряными нитями, которые вились вокруг ножек, Должно быть, происходили из наследства старого Братислава. Сразу было видно, как много стекла понадобилось для их изготовления. Это было чистой воды хвастовство и скорее доказательство собственного богатства, чем желание использовать Драгоценные сосуды для напитков. За деньги, вырученные от их продажи, можно было содержать весь Пернштейн в течение целого года. Вероятно, это были последние три штуки, оставшиеся от сервиза, благодаря которому финансировалась жизнь Поликсены в Пернштейне. И все же Генрих знал, что число «три» вовсе не было невинным или случайным.

Он сделал шаг вперед и, споткнувшись о рассохшийся деревянный настил, разозлился.

– Для кого третий бокал? Для попа?

– А с чего вы взяли, что второй бокал предназначается вам?

Генрих, едва не потеряв дар речи, изумленно уставился на нее. Она наклонила голову и слегка улыбнулась.

– Вы знали, что Александра и Изольда убежали вместе, или нет? – Он понял, что говорит, как маленький мальчик, над которым подшутили его друзья по играм.

– Как вы пришли к такому выводу?

Он пренебрежительно фыркнул. Александра засмеялась, что подлило масла в огонь, однако в присутствии женщины в белом он не смог бы причинить девушке боль, не выказав себя еще более слабым человеком.

– Она сама все спланировала, – ответила вместо нее Александра. – Она играет с тобой так же, как со мной и со всеми другими. Ты играешь с игрушками, а она – с людьми.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Генрих, хотя слишком хорошо знал, что имела в виду Александра. Здесь, в этой комнате, казалось, было нечто такое, что позаботилось о том, чтобы люди могли заглянуть друг другу в душу. Смущенный осведомленностью Александры, он сжал кулаки.

– Она привязала меня к старому подъемному механизму, который ты переделал. Ведь это ты его переделал, да? Не надо ничего отрицать. Ты ведь его для меня приготовил, не так ли. В конце, когда мы с тобой остались бы одни, ты прикрепил бы меня к нему и убил.

«Ошибка, – подумал он. – Я не хотел быть наедине с тобой. Мы были бы вдвоем и наслаждались бы твоей смертью». Ему вдруг стало ясно, что это всегда было его сокровенной мечтой, и ею же и останется. Но он промолчал.

– Она приказала привязать меня там, оставив рядом со мной Изольду. Ушло не так уж много времени, чтобы убедить Изольду освободить меня. Эта девушка живет в своем собственном мире, где только немногое совпадает с тем, что происходит в действительности, но в конце концов она меня вспомнила. Я достаточно часто пела и смеялась вместе с ней, когда навещала Леону. – Александра обернулась и посмотрела на улыбающуюся Поликсену. – Само собой разумеется, вы все это знали. Леона, опасаясь за жизнь Изольды, рассказала вам многое из того, что касается моей семьи.

– Что значит весь этот вздор? – воскликнул Генрих, хотя ни одного мгновения не сомневался в том, что Александра говорит правду.

– Почему вы не убили ее? – спросила Поликсена. Она пристально смотрела на Генриха. – Почему вы сохранили ей жизнь? Или вы забыли, какое наказание мы с вами назначили другим, тем, кто пытался предать нас?

– Мы? – горько повторил он. – Я не знаю, существует ли действительно это «мы».

– Вы сохранили ей жизнь. И это причина, по которой я подвергла вас этому испытанию. Вы его не выдержали.

– Ах, вот как! Ах, вот как? Вы ревнуете к Александре? Вообще-то, я привез ее сюда, чтобы пожертвовать вам! Я всегда говорил вам правду. Наше партнерство началось с крови, и я хотел скрепить его кровью Александры, как печатью.

Она щелкнула пальцем по одному из бокалов.

– Ревность… Что такое ревность? Впрочем, один из бокалов действительно предназначен для Филиппо Каффарелли.

– Который еще не расшифровал для вас ни одной строки библии дьявола! – Генрих услышал свой ворчливый голос и понял, что еще до того, как раздалось пренебрежительное фырканье Александры, он попался на удочку Поликсены. Это удалось ей с такой легкостью…

– Извините, – неожиданно сказала хозяйка Пернщтейна. – Это было примитивно. – Она посмотрела ему в глаза Жар вспыхнул в нем, когда он увидел, как между ее губами показался кончик языка, а она будто бы и не отдавала себе в этом отчета. Она подвергла его испытанию? Его, ее партнера? Да, мысленно добавил он, но только потому, что неповторимость этой особы позволяет ей проверить, кто ее достоин. Mene mene tekel…[43] Ты взвешен и найден очень легким! Но у него был еще один козырь в рукаве, который показал бы ей, насколько на самом деле он ее достоин. И Поликсена приветствовала бы это доказательство, потому что в действительности она сильно желала его, и непроизвольные движения тела выдавали ее.

Кончик языка, который плясал над ее губами и изнывал от желания поздороваться с его языком! И тут, более точно прочитав выражение ее глаз, он понял, что она снова играет с ним. – Правильно, – согласилась она. – Я обнаружила ключ давным-давно. Он не содержится ни на одной из страниц книги. Он заключен в тех, кто лезет из кожи вон, чтобы завладеть библией дьявола. Хотите ли вы знать, как он называется? Соблазн, мой друг Геник, соблазн. А соблазн – это то, что случается с людьми, если они позволяют себе прельститься чем-либо. Когда змей предложил Адаму и Еве вкусить плоды древа познания, в наш мир пришла библия дьявола. Думали ли вы, что при этом речь идет о том познании, которое дают плоды этого дерева? Я долгое время так и считала, и все те, кто занимались библией дьявола до меня, были того же мнения. Но ведь это так просто, речь не идет о том познании, что солнце встает на востоке и садится на западе, что мир – это шар, что Солнце и Земля находятся в центре Вселенной. Речь идет о познании, которое дарует наибольшую власть в обществе, ибо люди во всякое время подвержены соблазну, ибо сами допускают это. Они соблазняются всегда, поскольку с непоколебимой убежденностью верят в то, что они – центр Вселенной и что с ними случается не соблазн, а справедливая плата за их неповторимость. Каждый отдельный человек в любой момент может быть подвержен соблазну. В этом и заключается смысл библии дьявола, – а вовсе не в тех путаных заклинаниях, которые возникли в мозгу замурованного монаха. Библия дьявола – это Грааль, друг мой. Грааль всегда привлекал тех, кто был убежден в своей исключительной важности, в том, что им предназначена особая судьба на земле.

– Нет, – неожиданно возразила ей Александра. – Вы ошибаетесь. Вы продали душу дьяволу, и потому ваш кругозор, как и у него, ограничен. Дьявол верил…

Поликсена вздернула бровь.

– Я могу чувствовать себя почти польщенной тем, что наш общий друг Геник так меня желает, хотя то, что чуть не сбило его с пути, обладает твоей фигурой, маленькая фройляйн Хлесль.

– Она никогда меня… – начал было Генрих.

– Дьявол тоже так считал, – упрямо продолжала Александра. – Поэтому он решил, что сумеет соблазнить Иисуса на горе. Но Иисус ответил ему только… Что ответил Иисус, отец Филиппо?

Генрих резко развернулся. Он не слышал, как вошел священник. Филиппо Каффарелли был неестественно бледен. Он потел и таращился на Александру. Генрих видел, как шевелятся его губы, но ни одного слова не слетело с них.

– «Изыди, сатана», – процитировала Александра. – У него была твердая вера в Господа Бога. И это уберегало его от любого соблазна. Вы не знаете, что значит вера. Дьявол тоже не знает этого. Поэтому Иисус всего лишь отверг его. Вместо того чтобы уничтожить, он сочувствовав ему.

Веки Филиппо вздрогнули. Генрих, против воли пораженный словами Александры, отвернулся от священника и посмотрел на Поликсену. Она оставалась такой спокойной, как будто ничего не было произнесено. Это тоже произвело на него впечатление. При мысли, что он еще, возможно, соединится одновременно с обеими женщинами – вырвет сердце из груди одной, чтобы положить его к ногам другой, – у Генриха закружилась голова.

– Значит, на самом деле вы так и не использовали его, верно? – спросил он и указал на Филиппо.

– Естественно, я использовала его. Отец Филиппо был лучшим доказательством моего убеждения.

Она с нарочитой небрежностью взяла один бокал и, приблизившись к потеющему священнику, погладила его по щеке, чем вызвала резкое неодобрение Генриха. Губы клирика все еще безмолвно шевелились. Руки его, словно плети, висели вдоль тела. Поликсена улыбнулась его немой потребности, затем опустила палец в вино и провела им по нижней губе Филиппо. Вино, похожее на кровь, побежало по его подбородку. Он задрожал. Женщина снова улыбнулась. Генрих так сильно сжал кулаки, что ногти вонзились ему в ладони.

– Вы верили, отец Филиппо, – сказала Поликсена, – вы со всем пылом верили в то, что Бог существует. Вы пришли сюда не потому, что потеряли свою веру, а потому, что вопреки своим испытаниям отчаянно старались сохранить веру. Когда я поняла, что библия дьявола – это настоящий Грааль, я стала ждать своего Парсифаля – верного глупца, который берет на себя всю несправедливость мира, так как верит, что он избран.

Священник ничего не отвечал. Генрих попытался преодолеть пропасть, которая открылась перед ним и была так же глубока, как и осознание, что он никогда не понял бы и единой доли всего того, что эта женщина божественной красоты, одетая в ангельские одежды, приводила в действие. Он спросил:

– А вы, моя почитаемая Диана? Кто вы в этой сказке? Ведьма Кундри?

Она окинула его пренебрежительным взглядом. Он покраснел. Поликсена снова обратилась к Филиппо. Генрих понимал.

Она просто играет с ним, но все его усилия совладать с яростью и ревностью, снедающими его душу, были напрасны.

– Я – тот, кто рассказывает сказку, – после паузы ответила она.

Неистовство, смешанное со страхом перед ее безжалостной проницательностью по отношению к человеческой сущности, а вместе с ним вот уже несколько часов подавляемое желание охватили Генриха.

Эмоции захлестнули его, как морские волны. Он прыгнул к ней, оттолкнул Филиппо в сторону, рванул женщину на себя и с силой прижался к ее губам. Губы Поликсены были горячи, уступчивы и без намека на возражение против его поцелуя. Он тяжело дышал. Она была как кукла в его руках. Он начал покрывать ее лицо поцелуями.

– Расскажите нашу общую историю, – простонал он. – Я весь ваш, я никогда не принадлежал никому другому.

Он стал лизать ее лицо, как недавно лизал лицо Александры. Ее макияж превратился в надушенную грязь у него во рту. Она неожиданно начала защищаться, но он не ослаблял напора.

– Вы… – бормотал он, – я принадлежу вам. Владейте мной. Возьмите меня. Приказывайте мне. Убейте меня потом, но позвольте мне еще хоть раз с вами…

Она ударила его коленом снизу вверх. Генрих предвидел это и вильнул тазом, избежав удара, хотя больше всего на свете в этот момент он хотел прижать твердый как камень член к ее телу. О чем он забыл, так это о ногтях, которые не замедлили проехаться по его лицу. Когда Генрих раньше пытался поцеловать ее, она всегда насмехалась над ним, увертываясь и одновременно прикидываясь, будто он ее возбуждает. Однако сейчас она сопротивлялась всерьез, пылая ненавистью к нему. Он отшатнулся. Ее лицо исказилось, и внезапно в нем что-то стало не так. Генрих не успел рассмотреть, что именно, потому что она выплеснула полный бокал ему в глаза. Жидкость ослепила его. Молодой человек машинально схватил кувшин с вином и сбросил поднос на пол, услышав, как две трети годовых расходов Пернштейна разлетаются на осколки. В следующее мгновение он вылил кувшин вина на искаженное гневом лицо женщины.

Поликсена закрыла лицо руками и завизжала. Она отпрянула, натолкнулась на сундук, затем налетела на зеркало, висевшее на стене, и сбросила его на пол.

Оно лопнуло с громким, как выстрел из мушкета, треском и разлетелось на миллион мелких блестящих осколков, в которых миллион раз отразилась мечущаяся по комнате, спотыкающаяся, неистово кружащаяся белая фигура. Александра кричала от страха. Генрих замер, парализованный ужасом. Он видел верхнюю часть белой одежды, залитую вином и покрасневшую, как от крови; волосы, свисающие потемневшими мокрыми прядями; стройные белые руки, вцепившиеся в лицо и вздрагивающие, как два бледных, охваченных паникой паука. Он слышал, как тяжело дышит Филиппо.

Внезапно визг Поликсены перешел в хриплый, низкий вопль, в невнятные животные стоны заживо горящего на костре существа. Она упала на колени и стала извиваться в невидимом пламени. Генрих уронил кувшин и оттолкнул Александру в сторону. Он не спросил ее, что она увидела. Генрих даже себя не спрашивал, что, как ему показалось, он увидел, прежде чем содержимое бокала ослепило его. Он подскочил к дрожащей фигуре, упал рядом с ней на колени и отнял ее руки от лица.

Он услышал, как ее стоны снова перешли в визг сумасшедшей.

Он услышал, как Филиппо ахнул: «Святая Мария, Матерь Божья!»

Он услышал, как крики Александры затихли, задушенные чистым ужасом.

Он слышал все это и одновременно не слышал. Он вглядывался в лицо Дианы, лицо Поликсены, лицо своей госпожи, лицо женщины, которая проникла в каждую клеточку его тела и ради которой он готов был уничтожить весь мир, если бы она этого потребовала.

Он пристально смотрел в ничем не прикрытую гримасу дьявола.

16

Ее черты лица, кожа, размах бровей, форма век, нос, губы – все было воплощением красоты. Что-то сохранило ей молодость и красоту, не давая выглядеть на свой возраст, хотя ей уже исполнилось полвека. Но вместе с этим сохранилось и отталкивающее родимое пятно на левой половине ее лица. Генрих вспомнил о тенях, которые ему почудились под слоем косметики. Теперь они предстали перед ним без маски.

Это был огненно-красный, поставленный на вершину треугольник, протянувшийся от ее носа через превосходный изгиб щеки и до самой дуги подбородка. Насыщенность его цвета была неодинаковой. На нем были более светлые пятнышки и прожилки, а часть пятна на лбу выглядела так, как будто бы кровь стекала у нее между бровей и вниз, к вискам. Ее щека вздрогнула, и пятно скривилось, снова приобретя тот вид, от которого у него недавно перехватило дыхание: ухмыляющийся, искаженный волчий облик дьявола.

Он таращился на нее, голова его кружилась, как в водовороте, и все время звучал вопрос: не были ли все те случаи, когда он видел ее в Праге и считал ненакрашенной, только сном?

– Вы Кассандра фон Пернштейн, – внезапно объявила Александра. – Девочка, о которой вы говорили, будто она мертва. Вы та девочка, в чьей комнате я спала, девочка, превратившая свое окружение в изощренный ад, в котором все другие должны чувствовать себя неуверенно и совершенно потерянно. Вы сестра-близнец Поликсены – ее точная копия, за исключением печати дьявола на вашем лице. У многих бывают родимые пятна, но вы – единственная, у кого оно выглядит как изображение сатаны. Вы – тот ребенок на картинах, на которых левая половина лица разорвана. Это была ваша работа. Поликсена служила моделью для статуи Артемиды, но вы обезобразили ее лицо, так как всегда чувствовали, что богиня охоты – ваш символ, а не вашей сестры. Она – ваше лицо в Праге, она – ваш инструмент. И все же вы ничего не желаете так сильно, как быть похожей на нее. Вы даже живете в ее старой комнате и в течение долгих лет не входили в свою собственную.

Генриху еще никогда не приходилось становиться свидетелем того, как Диана теряет самообладание. Но теперь, охваченный ужасом, он видел, как это происходит. Дьявольская рожа на ее щеке вздрогнула и исказилась.

– Закрой пасть, дура! – прошипела она.

Но Александра не дала сбить себя с толку.

– Держу пари, что рейхсканцлер даже не догадывается о вашем существовании. Что вы сделали со своей сестрой? Почему она стала безвольным орудием в ваших руках?

Внезапно у Генриха появилось видение, от которого он содрогнулся. Это было воспоминание. Он увидел себя в возрасте, восьми лет. Он стоял возле одной из иногда высыхающих летом колодезных шахт на площади в центре деревни и заглядывал внутрь. Колодец казался бесконечным. Другие мальчики охотно уступили ему место – он был сыном землевладельца. Всех интересовал один вопрос: удастся ли человеку выжить, если он свалится в колодец. Генрих выступал за то, что выжить нельзя, но другие осторожно возражали ему. Генрих огляделся вокруг. Один из мальчиков был сыном школьного учителя. Весной он нашел птенца со сломанным крылом и вырастил его. Птица так и не научилась пользоваться покалеченным крылом, но она всюду прыгала за своим спасителем, чирикала и спала ночью на тонкой деревянной жерди рядом с его постелью. Сын школьного учителя держал птицу в одной руке и гладил ее другой.

Генрих схватил этот комок перьев, прежде чем кто-то успел среагировать. Он вспомнил, как заявил: «Мы это сейчас узнаем!». Его голос, звучащий сейчас в мозгу Генриха, был глубоким и искаженным прошедшими годами, как будто доносился из шахты колодца. Он увидел объятое ужасом лицо сына школьного учителя и почувствовал неистовый стук маленького птичьего сердца в своей ладони. Он вспомнил отчаянное чириканье, становившееся все тише по мере того, как птица падала все глубже в колодец, вспомнил ощущение от прикосновения острых коготков к своей ладони и барабанную дробь сердечка. Он вспомнил, как другие мальчики пораженно ахнули, забормотав: «Да он с ума сошел!» и «Вот дерьмо!» Он же пристально посмотрел на сына школьного учителя и спросил: «Так как, по-твоему, умник, она мертва?» Мальчик посмотрел на него полными слез глазами, и на его лице расплылся страх стать следующим, кого сбросят вниз. Заикаясь, он ответил: «Я думаю, она мертва». Из колодца донеслось совсем тихое вопросительное чириканье маленькой птицы, которая уже второй раз звала на помощь своего спасителя. Птицы были легкими и падали медленно, но они быстро умирали. Уже на следующий день чириканья не было слышно.

Позже сын школьного учителя принес в деревню старую печатную машинку, отремонтировал ее и предложил свои услуги. Старый Генрих, отец Геника, заставил его печатать свои бессвязные провокационные памфлеты против кайзера. Молодой человек выполнил это с точно таким же выражением лица, как тогда, у колодца. Однако кайзеру памфлеты забавными не показались, и Генрих-старший поклялся под присягой, что не имеет к ним никакого отношения и что эта идея вызрела в навозном мозгу печатника. Печатника повесили. К тому времени Геник был уже в Париже, но когда он услышал об этом, то спросил себя, не оставалось ли на лице у трупа проклятого глупца, раскачивающегося на виселице, жалко выражение полной покорности судьбе, пока вороны не скле вали его.

Видение длилось не дольше одного мгновения. В следующий миг женщина с дьявольским пятном вскочила с пола и бросилась к Александре. Генрих встал между ними.

– Все вон отсюда! – закричала она. – Исчезните! Я – Кассандра де Лара Уртадо де Мендоса, дочь Марии де Лара Уртадо де Мендоса, хозяйки Пернштейна. Теперь я хозяйка Пернштейна – а завтра мне будет принадлежать весь мир. Исчезните! Все вон отсюда!

Она размахивала кулаками и теснила Александру, Филиппо и Генриха к двери.

– Нет! – воскликнул Генрих. – Подождите!

– Исчезните! Вы – отбросы! Вы – черви! Все вон отсюда!

Припадок придал ей удивительную силу. Она вытолкала их всех троих за дверь и захлопнула ее. Генрих услышал, как заскрежетал засов. В его голове вращался дикий калейдоскоп. Он видел родимое пятно на ее лице – оно выглядело ужасно. Но в то же время что-то ликовало в его сердце. Он всегда считал ее идеальной, а теперь выяснилось, что она не идеальна. Он считал ее кристаллом, многогранным, прозрачным и безжалостно твердым. Однако в конце концов оказалось, что она, как и все остальные люди, всего лишь кусок угля, который был сформирован давлением и внешними силами, возможно получив чуть более отшлифованные грани, чем большинство, но при этом оставался таким же непрозрачным и полным теней. Она больше не превосходила его. Она даже rie осмелилась открыть ему свое истинное лицо. Он должен был бы ужаснуться, растеряться, потерять доверие к ней, запутаться и испытать гнев, но вместо этого по его телу только пробегала попеременно то холодная, то горячая волна дрожи.

Он внимательно прислушался к неясным звукам за дверью и понял, что она плачет.

Александра покачала головой. Девушка была бледна, однако быстрее всех оправилась от неожиданности. На ее лице застыло презрительное выражение. В этот момент Генрих ненавидел ее так, как никогда прежде. Теперь он знал: все его намерения относительно этой особы были абсолютно правильными. Он развернулся и с силой ударил Александру кулаком. Голова девушки, описав полукруг, стукнулась о стену. В следующее мгновение она начала медленно сползать по стене. Он схватил Александру за бедра и, высоко подняв ее, понес прочь – так быстро, как только мог. Она бормотала что-то, наполовину бессознательно.

Филиппо настиг его, когда он уже обмотал веревкой шею Александры и подтащил ее к перилам деревянного моста, ведущего к центральной башне.

– Что вы делаете? – спросил Филиппо, широко раскрыв глаза.

Генрих не удостоил его и взгляда. Все было совсем просто. Чертовски просто. Диана была идеальна, а Кассандра – нет. Дианы больше не было, вместо нее явилась Кассандра. Кассандра, которая внезапно оказалась уязвимой. Он же, напротив, выполнил все задания, которые она поручила ему. Он выдержал все проверки. Ему осталось лишь одолеть Киприана, одержать победу, в которую она не верила, – и тогда чаша весов окончательно опустилась бы в его пользу. Они поменялись бы ролями: он стал бы повелителем, а Кассандра получила бы роль, которую раньше всегда приходилось играть ему. Богиня, избравшая смертного в товарищи по играм, и смертный, собственными силами поднявшийся до уровня божества.

Поединок! Все должно закончиться поединком. Он должен уничтожить Киприана на глазах у Кассандры. Киприан будет бороться, стоит ему только увидеть награду: собственную Дочь, распростертую на перилах, с веревкой вокруг шеи, на которой она повиснет, если пошевелит хотя бы пальцем. Киприан наверняка попытается спасти ее любой ценой, а Генрих позаботится о том, чтобы он не смог получить награду. Грудь его вздымалась. Если бы Генрих мог видеть свое лицо он вряд ли узнал бы себя.

– Вы с ума сошли! Она же так повесится.

– Катись отсюда, под, – бросил ему Генрих и продел веревку в наручники Александры, чтобы связать ей запястья за спин ой.

– Прекратите!

Только благодаря неожиданности священнику удалось схватить Генриха за плечо, развернуть его и, размахнувшись, с силой съездить ему по подбородку. Мир перед глазами Генриха сжался в маленькую точку; от боли, волной прокатившейся по телу, у него подогнулись колени и он сел на пол. Когда он потряс головой, то услышал свой собственный стон.

Филиппо пытался сдернуть Александру с перил и одновременно возился с веревкой вокруг ее шеи. Генрих, шатаясь, встал на ноги и, еще не выпрямившись до конца, врезался головой в священника. Тот был худым и почти ничего не весил. Сила разбега Генриха помогла ему поднять Филиппо высоко в воздух и положить его на перила. Он увидел широко раскрытый рот и изумление в глазах священника, а также беспомощно хватающие воздух руки. В смертельном страхе Филиппо крепко вцепился в одежду Александры и потащил ее за собой. Генрих, не задумываясь, бросился вперед и схватил девушку за плечи и бедра. Его тоже чуть было не вынесло за перила, и он охнул, когда из-за резкого рывка у него чуть было не выбило суставы. Филиппо, держась обеими руками за юбку Александры, висел над пропастью. Генрих прижимал девушку к себе, как страстный любовник. Он знал, что не сумеет держать ее и Филиппо дольше, чем несколько мгновений.

Он пораженно всматривался в разверзшуюся пропасть за спиной Филиппо. Веревка, которая затянется на шее Александры, если его хватка ослабеет, царапала Генриха по щеке. Александра стонала и мотала головой. Материя, из которой была сшита ее одежда, начала рваться. Генрих смутно подумал, что Филиппо Каффарелли не выдержал испытания.

Взгляд Филиппо встретился с его взглядом. Генрих испытал настоящий шок, увидев, что в глазах священника не было ненависти, а лишь понимание – и облегчение. Пальцы Филиппо разжались, и он полетел в пустоту, чтобы через миг удариться о землю и остаться лежать там, неловко вывернув руки и ноги. Глаза его все еще были открыты, но теперь они смотрели мимо Генриха – в тот мир, о котором только абсолютные идиоты думали, что он ожидает человека после смерти. Генрих хотел заорать ему вслед: «Неужели ты думаешь, что твои прегрешения теперь прощены, глупец?» – но сдержался.

С трудом вытащив Александру наверх, он снова уложил ее на перила. Он тяжело дышал от напряжения. Когда он немного отдохнул, ему стало ясно, что девушка пришла в сознание и смотрит на него. Он стиснул зубы. Взгляд Александры был затуманенным, но прояснился, когда Генрих опять попытался освободить ее от наручников. Она пошевелилась и, почувствовав веревку вокруг своей шеи, повернула голову и посмотрела вниз, в пропасть. Увидев разбитое тело Филиппо, девушка в ужасе содрогнулась и вновь повернулась к Генриху. Ее взгляд вонзился ему в глаза. Она не произнесла ни слова. Он не отвел глаза. Его пальцы онемели.

– Проклятие!

Генрих стащил ее с перил и поставил на ноги. Он не знал, что побудило его так поступить; вероятно, фигура Филиппо, который, казалось, летел лишь одно мгновение с развевающимися волосами и сутаной, а в следующее от него уже не осталось ничего, кроме кучи грязной одежды, из которой торчали разбитые кости. Он сглотнул, дернул девушку за оковы и стал растирать ей кожу. Она никак не отреагировала, только прошептала:

– Отрекись.

– Закрой рот!

– Отрекись.

– Закрой рот, иначе я брошу тебя вслед за ним! – Его голос срывался. Он грубо схватил Александру за плечи и повернул так, чтобы она оказалась спиной к нему. Затем он прижал е к перилам и связал ей запястья. Его руки так сильно дрожали что он лишь с большим трудом справился с узлами. Проверив веревку вокруг шеи Александры, он затянул ее потуже. Когда Генрих снова развернул девушку, она не выдержала и заговорила:

– Это не ты. Это ее влияние. Ты ведь не кукла, ты человек способный принимать собственные решения.

– Слишком поздно принимать собственные решения, – возразил Генрих. – А даже если и так, я принял бы решение в ее пользу, а не в твою.

– Если бы ты принял это решение, то уже давно сбросил бы меня.

– Закрой рот!

Ее юбка была разорвана и наполовину висела вокруг бедер. Внезапно у него мелькнула мысль, что ему, возможно, никогда не доведется узнать, каково это – овладеть ею первым. Генрих заметил, что у него дрожат руки. Он хотел приказать девушке совсем сорвать с себя юбку, а затем раздвинуть ей ноги и проникнуть в нее рукой, которой только что убил священника, сбросив его в пропасть. Но рука не слушалась его.

– Отрекись.

– Стой здесь и полагайся на своего проклятого Бога! – закричал Генрих и побежал в главное здание.

Дверь в комнату Кассандры все еще была заперта. Он начал стучать в нее. Изнутри не доносилось ни звука.

– Откройте! – кричал Генрих. – Придите, по крайней мере, на мост к центральной башне. Там первый из моих подарков вам. Но у меня есть еще и другие! – Он чувствовал себя затравленным. Если она не отреагирует, то все напрасно. Она не реагировала.

– Кассандра!

Он ударил в дверь так, что она затряслась на петлях.

– Кассандра!

Выругавшись, Генрих сдался. Сердце, казалось, стучало у него в голове и мешало ему думать. И тут его осенило, на какой зов она откликнется в любом случае.

17

– Там ничего нет, – прошептал Вилем Влах.

– Признаться, я в этом не уверен, – возразил Андрей.

Они лежали под прикрытием непролазного кустарника, в котором ломонос, малина и терновник душили друг друга. Перед ними простирался кусок менее густого леса, постепенно переходящий в сад. Фруктовый сад уже превратился в клочок дикой неухоженной местности, мрачной как из-за тени замка, который возвышался за ней, так и по той простой причине, что все сделанное человеком начинает выглядеть темным и угрожающим, если за ним не ухаживать. На большей части сада еще стояла прошлогодняя трава, поднимаясь до уровня бедер, дрожа и сверкая желтизной под легким ветром, а над ней подобно черным скелетам возвышались узловатые стволы деревьев.

– Только в траве под фруктовыми деревьями может прятаться дюжина человек.

– К чему бы охране замка прятаться? Они бы заняли открытую позицию. Я тебе говорю, там ничего нет.

Андрей бросил взгляд на маленького мужчину рядом с собой. Если и есть где-нибудь человек, который может дрожать от волнения и который в то же время ни на что в целом мире не променяет возможность оказаться в подобной ситуации, то это Вилем Влах. Даже если бы Андрей отклонил предложение Вилема собрать его дружину в Брюне и поехать вместе с ним, то, вероятно, Влах отправился бы в путь в одиночестве, чтобы объявить Пернштейну войну от имени дома «Хлесль и Лангенфель».

«Хлесль, Лангенфель и Августин».

«Хлесль, Лангенфель; Августин и Влах».

Андрей покачал головой. У него голова шла кругом, когда он вспоминал, как быстро поменялся ветер. Но все окажется напрасным, если им не удастся…

– Ты действительно полагаешь, что Киприан и Александра Хлесль содержатся там вдвоем? – чуть слышно произнес Вилем.

– Александра в любом случае. А Киприан…

Он сделал знак, и они поползли назад, пока не смогли снова подняться и говорить друг с другом несколько громче.

– То, что Киприан Хлесль еще жив, это только предположение, – заявил Вилем.

Андрей кивнул. Он был готов рискнуть всем ради этого предположения и слабого шанса на то, что его лучший друг на самом деле пережил нападение на монахов и, будучи раненым, оказался в Пернштейне, куда его привез Генрих фон Валленштейн-Добрович.

– Это тыльная часть замка, – продолжал Вилем. – Почему часовые должны прятаться именно здесь?

– Потому что никто, находясь в здравом уме, не атакует эту крепость спереди.

Вилем состроил гримасу. Андрей вздохнул.

– Давай все же спросим нашего нового друга, – предложил Вилем.

– Как ты убедишься в том, что он не лжет?

– Мы будем так долго вырывать ему ногти, пока он не убедит нас.

– И кто это сделает? Ты?

Вилем озабоченно посмотрел на Андрея.

– Э… – только и сказал он.

– Давай догоним остальных, – предложил Андрей. – Мы просто обязаны рискнуть.

Через какое-то время в нескольких сотнях шагов слева от них прозвучал выстрел, а вслед за этим – крик боли: «А-а-а-а-а… меня поймали… О черт, меня поймали… помоги-и-ИТЕ-Е-Е!»

Андрей окинул взглядом высокую траву под фруктовыми деревьями. Ничто не двигалось.

– Помогите мне! Я истекаю кровью! На помощь!

Треск ветвей и шелест старой листвы сообщили, что кто-то быстро приближается к ним. Вслед за тем показались трое мужчин с мушкетами и пиками, которые, должно быть, обогнули замок сбоку. Они бежали по одичавшему фруктовому саду, очевидно пользуясь тропой, которую совершенно нельзя было разглядеть из убежища Андрея.

– А-а-а-а! Как БОЛЬНО!

Он видел, как мужчины начали, жестикулировать, а затем медленно направились вперед, к тому месту, откуда доносились крики. Им приходилось идти через густой подлесок. Несколько минут спустя они остановились. Один из мушкетеров прошептал что-то на ухо своему товарищу, и тот отдал ему свое оружие и побежал, нагнувшись к тропе, а оттуда – дальше, по направлению к главному входу в замок, чтобы – и в этом не было никаких сомнений – привести подкрепление. Андрей кивнул.

– Ну, – прошептал он.

Кто-то подполз к нему в кустарник, тяжело дыша и хватая ртом воздух, и хлопнул его по плечу.

– А я и не знал, что в тебе скрывается нечто подобное, – заметил Андрей.

Вилем хихикал и одновременно пытался восстановить дыхание.

– Я там положил зайца, которого мы убили сегодня утром, и отстрелил ему лапу. Пистолет я вложил в его лапы. – Он снова хихикнул и глубоко вдохнул. – Если erb найдут, то и через сто лет все еще будут задаваться вопросом, что же произошло.

– Я рад, что ты возвратился невредимым.

– Я ни за что на свете не позволил бы сделать это одному из моих ребят. Ну, на что похоже?

– Мы немного подождем, и если здесь никто больше не появится, значит, все чисто.

Они подождали. Через некоторое время сверчки в старом фруктовом саду снова застрекотали.

– И?…

– Пошли, – скомандовал Андрей.

Только когда они оказались в саду, Андрей смог оценить, насколько высоко вознесся над окружающей местностью старый замок. Они были муравьями, которые задумали взобраться на слона. Окна начинались так далеко наверху, что он задался вопросом, достаточно ли длинны канаты и удастся ли им достичь одного из окон, прежде чем охрана придет в себя после обнаруженного ею мертвого зайца и снова вернется на позиции. Оставалась еще возможность использовать потайной выход, чтобы проникнуть в замок. Но сможет ли мужчина с красным лицом пьяницы, которого они поймали возле горящей хижины, отвести их туда, было сомнительно.

Он искоса посмотрел на него. Парень тяжело дышал. Они заткнули ему рот, а нос его, очевидно, был слишком толст, чтобы поставлять ему достаточно воздуха. Андрей спросил себя, должен ли он рискнуть и вытащить у него кляп. Если он закричит, то они проиграют. При этом судьба пленника была совершенно неизвестна, но никогда нельзя исключать, что его лояльность к замку окажется сильнее, чем даже страх за собственную жизнь.

Они так медленно продвигались по высокой траве, как будто ступали по разбитому стеклу. Андрей с пленником шли впереди, за ними – Вилем Влах и его дружина. Сверчки замолкали в нескольких шагах перед людьми и снова начинали свою песню, как только те миновали их. Могучая скала Пернштейна излучала прохладу, тем не менее было жарко и душно. Уже десятки лет мертвая трава поднималась вверх-пылью, от которой першило в горле. Дыхание пленника со свистом вырывалось из носа, грудная клетка судорожно поднималась и опускалась. Андрей нагнулся к нему.

– Я выну кляп у тебя изо рта, если ты будешь вести себя тихо, – прошептал он.

Налившиеся кровью глаза моргнули и уставились на него. Пленник кивнул так сильно, что с него полетели капли пота.

Андрей ослабил платок. Мужчина сделал судорожный вдох, встряхнулся, как мокрая собака, и… побежал.

Один из людей Влаха вскинул мушкет, но Андрей схватился за дуло и с силой опустил его. Если они начнут здесь стрелять, то уже через мгновение весь замок всполошится и охрана будет кусать их за пятки. Он отругал себя и нагнулся к земле в лихорадочных поисках камня. Пленник со скованными руками прыгал, как козел, держась на ногах благодаря скорее силе инерции, чем собственной сноровке.

Внезапно в высокой траве показался мужчина – как раз на пути пленника.

Он натянул старинный лук и прицелился в скачущего человека. Объятый ужасом беглец метнулся в сторону.

– Стоять на месте! – прошипел лучник.

Пленник снова сделал петлю, чтобы обогнуть мужчину. Тетива беззвучно ударилась об обтянутое плотным кожаным чехлом предплечье стрелка. Пленник сделал самый высокий прыжок, на который он был способен, и рухнул в сухую траву. Андрей еще успел заметить длинную стрелу, которая вышла с одной стороны его шеи на такую же длину, на какую вошла с другой. А потом он уже больше ничего не видел. Все произошло настолько быстро, что Андрей даже не успел среагировать. Слишком поздно он обернулся.

Из высоких зарослей, образуя широкое кольцо, поднимались люди. Каждый натягивал лук и целился в их маленькую группу. Стрелков было достаточно, чтобы убить их всех дважды.

Андрей поднял руки.

18

Вацлав боролся с собой, размышляя, должен ли он вернуться на то место, где они с Агнесс договорились встретиться. Но ввиду того, как разворачивались события последних минут, мысль о том, чтобы покинуть свой наблюдательный пост, казалась ему невыносимой.

Достаточно увидеть, как женщина, которую любишь, чуть не разбилась насмерть у тебя на глазах, чтобы замереть на месте и думать только об одном: как спасти ее.

Юноша лихорадочно хватался за возникающие в голове идеи, но ничего путного пока не приходило на ум.

Приблизиться к замку оказалось неожиданно легко. Немногочисленные арендаторы, обрабатывавшие свои поля вдоль дороги, просто отворачивались и делали вид, будто полностью поглощены работой. В деревушках, состоявших из двух или более крестьянских дворов, через которые проходила дорога, дети убегали в хижины; собаки же лаяли на них с безопасного расстояния. Атмосфера здесь настолько была пропитана страхом, что люди застревали в ней, как в шахте колодца, и больше не могли выглянуть наружу.

В конце концов они свернули с дороги и привязали лошадей в небольшом сарае-сеннике в стороне от тракта. Сарай был пуст, как и следовало ожидать в это время года, но они обнаружили в нем старую корзину и полудюжину дырявых и полуистлевших покрывал, которые навели Агнесс на одну мысль. Закутав себя и Леону в плохо пахнущие покрывала, она и бывшая служанка потащили корзину по направлению к замку, как будто у них там были дела. Агнесс надеялась, что с помощью этой маскировки совершенно беспрепятственно проникнет в замок. Вацлав же, который не вписывался в их компанию, получил задание поискать около замка возможные потайные входы.

По большей части в тех местах, где стояли замки, не было никакого леса. Деревья, которые не использовали как стройматериал для крепости, вырубали, чтобы не предоставлять осаждающим естественное укрытие и древесину для постройки осадных машин. Кроме того, замок нуждался в запасах продовольствия, и чем ближе они выращивались, тем проще их было транспортировать в пункт назначения. Вследствие этого замки были окружены, как правило, обширными полями и огородами, единственное исключение составлял непременный фруктовый сад.

Пернштейн, возвышаясь над верхушками деревьев подобно рукотворной горе, словно позабыл, что следует принимать подобные меры предосторожности. Вацлав без особого труда прокрался почти к подножию крепостных стен, все время находя укрытие между стволами и в густых зарослях. Один раз он даже спрятался за полуразрушенной часовней, решетчатые ворота которой косо висели на петлях, а Мадонна из-за мороза, воды и разницы температур стала уже сама на себя не похожа. Притеснение и страх чувствовались здесь на каждом шагу. Там, где, собственно, должна была бы господствовать атмосфера шумной, бурлящей жизни, какая обычно бывает в крепости, населенной солдатами, многочисленной прислугой и владельцами, только кое-где между зданиями мелькали отдельные фигуры, как если бы они были мышами в мире, где господствуют кошки. Местность вокруг представляла собой крутые склоны; в северный край замковой скалы, где сейчас находился Вацлав, врезалось русло ручья. Но даже ручей глубоко под ним не мчался и не бурлил, а тихонько вползал в скалу. От воды поднимался тухлый запах.

Внезапно гробовая тишина закончилась. Обойдя центральную башню, чтобы прежде всего не упускать из виду мост, с которого его могли бы обнаружить, Вацлав заметил, что наверху кто-то появился. Затем показался еще один человек, на этот раз в темной сутане. Между ними, похоже, произошел короткий спор, а потом случилось такое, что юноша едва не окаменел от ужаса: мужчина в одежде священника сорвался вниз и остался лежать на камнях перед центральной башней. Но охвативший Вацлава страх был вызван скорее не тем фактом что он стал свидетелем насильственной смерти, а пониманием того, что Александра находится там же, на мосту, привязанная веревкой за шею, как корова. Осознав весь ужас ситуации Вацлав задрожал еще сильнее. Он видел, что сорвавшийся священник чуть было не привел к смерти еще двух человек; одним из них была Александра. Он держался за ее юбку! Затем силы, очевидно, покинули его, он разжал хватку и упал. Вацлава чуть не стошнило, когда он подумал, что под мостом должны были бы лежать два мертвеца: священник и Александра Хлесль.

Задание обойти замок и найти тайный вход было тут же забыто. Он сидел в своем убежище и отчаянно хотел подать знак находящейся над ним Александре. Он надеялся, что Агнесс и Леона, которые тоже наверняка видели Александру на мосту, не потеряли самообладания. Но больше всего он надеялся на то, что все закончится хорошо. Словно ребенок, он утешал себя мыслью, что после всех этих ужасных событий, которые привели их сюда, фортуна наконец-то снова повернется лицом к их семье.

После этого он стал свидетелем лихорадочной активности, развернувшейся перед центральной башней. И хотя в поле зрения Вацлава оказалась лишь часть открытой площадки, он уловил дым только что зажженного большого костра и услышал стук деревянных балок, досок и планок. Создавалось впечатление, что там выстраивали скамьи и столы для банкета. Юноша не сомневался, что никакого праздника здесь отмечать не будут, и напрасно спрашивал себя, что могло происходить перед центральной башней. Он мог бы вернуться назад и посмотреть, но тогда ему пришлось бы выпустить Александру из виду. Это оказалось выше его сил.

Вацлав скорее почувствовал шорох у себя за спиной, чем услышал его. Юноша хотел обернуться, но что-то твердое уже уперлось ему в затылок, и он услышал металлическое «щелк!» с которым взводится курок пистолета. От испытанного потрясения ему показалось, что его окатили ушатом холодной воды.

Щелк!

Боже мой, второй пистолет.

Оставаясь сидеть на корточках, Вацлав развел руками, давая понять вооруженному человеку, стоявшему у него за спиной, что он не собирается делать глупости. По телу юноши побежали мурашки, от которых у него перехватило дыхание. Он прямо-таки чувствовал, как пальцы убийц сгибаются, чтобы спустить курок. С такого расстояния его голова разлетится от выстрелов, как сырое яйцо. Его мозг должен был бы лихорадочно работать, пытаясь найти выход из создавшегося положения, но вместо этого он, казалось, замер.

Давление первого пистолетного дула исчезло. Юноша услышал шорох, с которым кто-то за его спиной отступил на шаг, и воспринял это как немой приказ обернуться. Вацлав понял, что ему придется сделать это на коленях, если он найдет в себе мужество встать. Стыд придал ему достаточно сил, и он поднялся на ноги. Правда, он не смог удержаться и невольно втянул голову в плечи, так что их свело судорогой, но все-таки устоял. Страх, что ему выстрелят в затылок, сменился страхом получить пулю между глаз, как только он полностью повернется. Вацлав услышал свой стон и устыдился, что не смог сдержать его. Из последних сил пытаясь сохранить контроль над своим инстинктом, который толкал его на внезапную попытку побега, юноша отчаянно обернулся.

И уставился перед собой, ничего не понимая.

19

– Кассандра!

Генрих обнюхал себя. Он вспотел и запыхался, и теперь вся одежда воняла не только потом, но и дымом костра, который он помог разжечь, когда запуганная прислуга оказалась недостаточно расторопной. Раздавая оплеухи и пинки, Генрих вынудил огромного конюха поднять руки над головой и опуститься перед ним на колени, чтобы он прекратил его бить. Удовольствие от этого было сомнительное, но все же лучше, чем ничего.

Он осмотрел дверь. Внезапно у него возникло чувство, что она стоит прямо за дверью, с другой ее стороны, – то же самое он чувствовал, зная, что Александра ждала его в свою первую ночь в Пернштейне. Неожиданное воспоминание о том, что ему пришлось бороться с собой и не дать себе войти в спальню Александры, смутило его. Стиснув зубы, он задвинул его поглубже.

– Кассандра?

Она молчала. Генрих вздохнул.

– Я жажду вас, – заявил он. – Как долго я должен умолять вас, чтобы вы услышали меня? Неужели вы считаете, что для меня что-то изменилось, оттого что вы не ваша сестра? Я жажду человека, не имя.

Никакого ответа. Генрих провел пальцем по деревянному полотну двери и представил, что коснулся ее тела.

– Кассандра, – прошептал он. – Диана. Выйдите, моя богиня. У меня есть жертва для вас…

Он не смог продолжить, так как что-то ударило его в спину и прижало к двери. Он резко развернулся и поднял руки, чтобы отвести от себя ее когти. Длинные распущенные волосы летали вокруг его ушей, а слюна брызгала ему в лицо. Ее руки будто обезумели и пытались выцарапать ему глаза. Он слышал, как она стонет: «М-м-м! М-м-м!» Она с таким остервенением била его по ногам, что он чувствовал это даже через сапоги. Дверь затрещала, когда Генрих попытался отжаться от нее, но неистовая ярость женщины снова впечатала его туда. Ему удалось схватить ее за запястье и изо всех сил сжать его. Она впилась зубами в тыльную сторону его кисти. Он закричал. У него была только одна возможность отделаться от этой помешанной. Он ударил ее.

Она отлетела в противоположную стену и сползла по ней, как мертвец.

20

Женщина открыла глаза, когда он опустился рядом с ней на колени и приподнял ее голову. Пятно на лице вздрогнуло, и зелень ее глаз стала еще ярче на фоне красного цвета кожи. Он был настолько уверен, что почувствовал ее присутствие за дверью, что невольно повернул голову и огляделся по сторонам. Наверное, пришло время убираться из этой заколдованной крепости, иначе он здесь свихнется.

Переход от шока к ярости был быстрым и неожиданным, как у хищной кошки. Но на этот раз Генрих был подготовлен. Он придавил ее к полу. Женщина выгнула спину, но он был тяжелее.

– Где она? – закричала женщина.

– Ничего с ней не случилось.

– Где она?

– Внизу. Я подготовил все. Я…

Она почти стряхнула его с себя, но ему снова удалось навалиться на нее. Генрих с трудом держал ее мечущиеся руки.

– Библия дьявола внизу! – закричал он изо всех сил. – Я приказал отнести ее вниз. С ней ничего не случилось. Я подумал, что вам захочется принести мой подарок в жертву в ее честь, поэтому мне пришлось убрать ее из капеллы.

– Вы не имеете права прикасаться к ней! – завизжала она.

– Если бы я однажды не прикоснулся к ней, вы никогда бы ее не получили!

Внезапно она успокоилась.

– Что вы задумали?

– Идемте со мной. Я хочу вам кое-что показать.

Она неотрывно смотрела на него. Хотя на этот раз их роли поменялись и она лежала под Генрихом, который крепко держал ее за руки, женщина не сдавалась. Зелень ее немигающих глаз бросила его в жар и в то же время заставила ощутить холод, пробравшийся до мозга костей. Он почувствовал, как постепенно уверенность покидает его и ситуация снова становится непредсказуемой. Прежде чем Генрих еще сильнее ощутил перемену, он опустил голову, ожидая, что она может ударить его в любой момент. Она не пошевелилась, не отвернулась. Он запечатлел очень легкий поцелуй на красном пятне. Если он ожидал, что это неким таинственным образом приведет его к какому-то открытию, то мог считать себя обманутым: кожа была на ощупь менее гладкая, чем на других частях ее тела, и только. Генрих подумал о том, чтобы лизнуть пятно, как недавно, когда он еще не знал, что оно там есть. Мысль эта заставила затрепетать его член, но не от желания, а от чистого отвращения. Он встал на ноги, надеясь, что она не заметила его возбуждения.

– Идемте.

Он повел ее на мост к центральной башне, удивляясь, что она не противится. Александра все еще стояла там, с веревкой вокруг шеи. Девушка была бледна, на грязном лице пролегли бороздки от слез, но она не отшатнулась при виде их. Кассандра внимательно посмотрела на нее.

– Гляньте вниз, – предложил Генрих.

Он оставил отца Филиппо лежать на том месте, где тот упал. Перед дверью, которая вела в помещение с подъемным механизмом ворот на первом этаже, там, где заканчивалась длинная поленница дров, горел костер. На другом ее конце стоял столб, вмурованный в землю. К нему толстыми гвоздями были прибиты железные оковы. Костер дымился; Генрих позаботился о том, чтобы в его основание положили побольше сырых поленьев. Перед импровизированным костром с помощью балок, досок и деталей скамей и столов была огорожена площадь примерно в две дюжины человеческих ростов. Получилось что-то вроде арены. Впрочем, это действительно была арена. Рядом с костром, но на достаточном расстоянии от огня стоял аналой из капеллы, на котором лежала библия дьявола – белая, сверкающая в наступающих сумерках, словно глыба изо льда, не отражавшая сияния пламени.

– Что произошло с Филиппо?

– Он не выдержал испытания.

Генрих, начавший отвязывать веревку, которой Александра была привязана к перилам, посмотрел на Кассандру через плечом увидел, что взгляд ее кошачьих глаз переместился с искалеченного тела Филиппо на него. Заметив, как пристально она рассматривает его, молодой человек с горечью вынужден был признать, что уже больше не хозяин положения и что нескольких шагов, отделявших его от женщины, чье лицо было искажено дьявольской гримасой, хватило, чтобы беспомощная потребность подчиниться ей снова проснулась в нем.

– Мы приведем ее к башне. Столб и костер – для нее. Если…

Она перебила его:

– Вы хотели подарить мне ее сердце.

– Именно это я и собираюсь сделать. Я…

Внезапно она оказалась рядом с ним. Он опустил глаза и заметил в ее руке нож. Он и представить себе не мог, где она могла его прятать. Лезвие сверкало.

– Тогда отдайте мне его прямо сейчас.

– Что?

Генрих слышал, как тяжело задышала Александра. Он вспомнил старую легенду и подумал, не лучше ли ему забрать у нее нож, чтобы разрезать веревку, но эта мысль утонула на полпути в изумрудных глазах Кассандры.

Она прижалась к нему и улыбнулась. Дьявольская рожа улыбнулась вместе с ней.

– Она все еще девственница, – прошептала Кассандра, прошептал дьявол. – Неужели вы хотите отправить ее на тот свет такой? – Она сунула ему в руку нож. – Лишите ее девственности вот этим. Лезвие острое. Введите ее в храм, куда вы сами войти опоздали. Вырежьте ей сердце таким образом.

– Вы больны, – охрипшим голосом произнесла Александра.

– Я хочу свой подарок, партнер. Итак?

Генрих притянул Александру к себе. Ее глаза были огромны а губы посинели от ужаса. У него появилось ощущение, что мост качается. Нож в его руке, казалось, пылал. Он прижал девушку к перилам, навалился на нее и раздвинул ей ноги. Дыхание ее стало прерывистым, взгляд панически метался. Осуществить задуманное и не причинить девушке сильной боли было невозможно, как невозможно было найти обходной путь, без чудовищной резни. Это было его испытанием. Он подумал о Филиппо, превратившемся в груду одежды и костей там, внизу, на земле. Он услышал, как Александра истошно закричала, и этот резкий, высокий крик, наполненный абсолютной мукой, едва не оглушил его. Он услышал свой собственный заикающийся голос: «Я не хотел этого, не таким образом…»

– Мой подарок, партнер.

Генрих попытался сконцентрироваться на желании, которое он должен был бы чувствовать, однако вместо этого испытывал отвращение, ненависть и страх.

– Геник… – прошептала Александра. Теперь по ее щекам бежали слезы. – Пожалуйста…

– Партнер?…

Он запрокинул голову и заревел, как раненый бык. А затем он нанес удар ножом.

21

Вацлав уставился на пальцы. Они были согнуты. Курки обоих пистолетов, вздрогнув, упали вниз.

– Щелк! Щелк!

Изольда хихикнула и снова вытянула указательные пальцы вперед, а большие – наверх Она снова целилась в Вацлава.

– Щелк! Щелк!

Звук уже не казался ему настоящим, ибо он видел, что пистолеты на самом деле – всего лишь большой и указательный пальцы. Но если прижать человеку указательный палец к затылку, а он не осмелится обернуться, то звучит чертовски похоже.

– Изольда?

Девушка наклонила голову и посмотрела на него. Леона точно описала ее внешность. Вацлав нашел бы ее и в тысячеликой толпе. Но что она делает здесь, не поддавалось его пониманию. Он чувствовал, что колени у него все еще дрожат от страха. Может быть, ему нужно привлечь ее на свою сторону, сделав вид, будто в него попала пуля, и театрально упав на землю? Однако в данный момент ему не хватало хладнокровия, чтобы разыграть эту сцену.

– Изольда?

Девушка захлопала в ладоши и громко рассмеялась. Поток звуков, вырвавшийся из ее рта, мог означать что угодно. Вацлав увидел, как у нее по подбородку побежала струйка слюны.

– Ш-ш! – произнес он.

– Ш-ш, – эхом откликнулась она и, улыбаясь, уставилась в небо. – Ш-ш…

Вацлав неожиданно вспомнил свои шпионские происки у задней части дома Адама Августина, где девочка ни на шаг не отходила от него. Сдавшись, он приложил палец к губам, но на этот раз Изольда, кажется, поняла его. Она сжала губы. Между бровей у нее появилась складка. Взгляд девушки был все еще направлен мимо него, и внезапно он понял, что ее заинтересовало что-то другое. Он проследил за ее взглядом.

Наверху, на мосту, возле Александры теперь стояли две фигуры. Одна из них была женской. На какое-то безумное мгновение Вацлав подумал, что это Агнесс и кто-то еще, пришедший ей на помощь, но затем он заметил длинные белокурые волосы и белую одежду.

Изольда что-то пробормотала. Она выглядела одновременно напуганной и взбешенной.

– Что происходит там, наверху?

Бормотание, лихорадочное тыканье пальцем. Внезапно девушка залепила себе звонкую пощечину. Затем она снова указала на мост.

– Тебя били? Что происходит там, наверху?

Изольда скорчилась на лесной подстилке. Он услышал тихое поскуливание и понял, что она плачет. Но тут Вацлав вздрогнул. От моста донесся громкий крик. Он попытался взглянуть, что случилось, одновременно стараясь не выпускать из виду Изольду. У него ничего не получилось. Юноша вышел из укрытия. Мост был пуст. Ужас охватил его, когда он подумал о мужчине, которого сбросили с моста у него на глазах. Неужели они и Александру просто… Он попытался хоть что-то выяснить. Ему казалось, что он видит конец веревки, обвитый вокруг одного из столбов, поддерживающих крышу, идущий вниз и сильно натянувшийся, как если бы на нем что-то висело – что-то, что теперь лежало на мосту… Вацлав попытался сглотнуть, но во рту у него пересохло. Теперь юноша знал, что ему нужно делать, хотя это было совсем не то, о чем он договорился с Агнесс.

– Изольда, пришла твоя мама, она хочет тебя забрать. – Он старался дышать спокойно, чтобы не выдать своего волнения.

Ее голова резко повернулась. Она улыбнулась сквозь слезы и уже хотела вскочить, но он удержал ее.

– Тихо! – прошипел Вацлав. – Изольда, нам сначала придется кое-что сделать, прежде чем твоя мама сможет забрать тебя отсюда.

Девушка уставилась на него. Он невольно поднял руку и большим пальцем вытер ей подбородок. Она улыбалась, как маленький ребенок.

– Ты должна провести меня в замок! Здесь где-нибудь есть потайной ход?

Это оказалось настолько просто, что Вацлав почувствовал себя почти пристыженным. Изольда подняла решетку маленькой часовни, протиснулась в щель между задней стеной часовни и возведенным из грубо обтесанных камней алтарем и исчезла. Вацлав последовал за ней и увидел в полу открытый люк. Изольда уже стояла на узкой приставной лестнице, ведущей вниз. Этот путь, должно быть, возник еще в те времена, когда Пернштейну приходилось защищаться от внешних атак, и обеспечивал семье владельца последнюю возможность для бегства, если схватка оказывалась проигранной. Вацлав не знал, пользовались ли когда-нибудь этим ходом в соответствии с его предназначением. Он не мог себе представить, что враги пытались, пусть даже сотню лет назад, атаковать этот замок-монолит. Но как бы там ни было, Изольда нашла ход. На такие вещи всегда наталкиваются невинные души.

Ему пришлось согнуться, чтобы пролезть внутрь каменного коридора. Ход вел в скалу, на которой покоился замок, и затем круто поднимался. Здесь было сыро, и хотя коридор некогда был небрежно вырублен в скале, а ногам тайных беглецов так и не довелось сделать его гладким, он был скользким, как мокрый мрамор. Уже через несколько шагов стало абсолютно темно. Вацлав обеими руками шарил по стенам слева и справа от себя, ощупью отыскивая дорогу, отчасти из страха поскользнуться, но в основном из-за непроглядной тьмы вокруг. Страх существа, живущего при дневном свете и заключенного в черноту мрачной пещеры, сдавил ему горло.

Влага, сбегающая со стен, способствовала появлению на них растительности. Руки Вацлава то и дело касались мягкой слизистой массы, которая расползалась под его пальцами, и юношу передергивало от отвращения. Он не хотел думать о том, как эта растительность выглядела бы на свету, но так и не смог заставить себя убрать руки от стен. Его шаги эхом отдавались в узком тоннеле, а биение собственного сердца почти оглушало. Если бы Изольда не хихикала время от времени, он уже вскоре решил бы, что находится здесь один.

Внезапно девушка остановилась, и Вацлав, не успев отреагировать, врезался в нее. Она не удержалась на ногах и упала, а он поскользнувшись, навалился на нее сверху. Ход был таким крутым, что его тело стало соскальзывать назад. Вацлав инстинктивно схватился за Изольду и потащил ее с собой. Они вернулись на несколько метров назад, прежде чем его сапоги смогли затормозить на более грубой части пола. Юноша тяжело дышал. Изольда снова хихикнула, и до него с опозданием дошло, что она, похоже, перевернулась и он лежит на ней, как любовник. Вацлав бессвязно пробормотал что-то и попытался подняться, но девушка держала его обеими руками. В следующее мгновение он почувствовал мокрый, слюнявый поцелуй на своей щеке.

– Да, – охваченный отчаянием, согласился он, – я тоже тебя люблю. Я…

И тут ему стало ясно, почему она так внезапно остановилась там, наверху. Он осторожно зажал ей рот рукой.

До них доносились чьи-то голоса.

22

Вацлав не понимал, для чего предназначен этот тяжеловесный механизм, да и разглядеть его полностью через щель в высохшей деревянной двери он тоже не мог. Ему удалось рассмотреть лишь молодого человека, который выглядел бы ослепительно, если бы его длинные волосы, спутанные и влажные от пота, не прилипали к лицу и если бы красивые черты не были искажены неукротимой ненавистью. Молодой человек нес на плечах деревянную жердь. Руки его расслабленно висели, но все тело было настолько сковано, что возникало ощущение будто на самом деле он вынужден держаться за жердь, чтобы не терять самообладания.

Помещение находилось на первом этаже центральной башни. Вацлав пытался стряхнуть с себя Изольду, но напрасно. Сначала она висела на нем, как кошка, назойливо трущаяся о ноги, а затем вновь стала прежней и, хихикая и хлопая в ладоши, поползла по проходу. Впрочем, когда они достигли ответвления коридора, которое вело к двери в помещение центральной башни, девушка отстала, ее лоб наморщился, а взгляд помрачнел. Ему не нужно было больше никаких доказательств того, что молодой человек в помещении – именно тот, кто стоял на мосту. И Вацлав уже не сомневался, что это был Генрих фон Валленштейн-Добрович. То, что он причинил Изольде, наверное, так сильно задело ее, что даже забывчивость, вызванная веселым нравом и неразумностью, не стерла обиду из памяти.

Вацлав пытался дышать как можно тише. Собственно, он хотел бы следовать тайным ходом дальше, наверх, однако один из двух голосов, которые он услышал, пригвоздил его к месту. Он прижал лицо к щели и увидел спину мужчины, чьи вытянутые руки были привязаны к двум канатам, ведущим к невидимому для Вацлава месту на потолке. Одежда мужчины состояла из грязной рубашки и разорванных брюк, волосы спутались в колтун. Вацлаву пришлось прикусить язык. Он узнал голос пленника.

Связанным мужчиной был Киприан Хлесль.

Генрих фон Валленштейн-Добрович кивнул ему, показывая на механизм.

– Мне достаточно выбить крепление, и противовесы разорвут тебя надвое. А если я пристегну твои ноги к цоколю старого подъемного механизма, то и на четыре части. Знаешь ли ты, кем был Франсуа Равальяк? – Генрих пошевелил плечом, так что можно было видеть, что один конец жерди, которую он принес, кончался толстым деревянным набалдашником, как у барабанной палочки.

Загремел голос Киприана:

– Где Александра?

Вацлав задержал дыхание. Это был вопрос, который его тоже больше всего интересовал.

– Все произойдет следующим образом, – ответил Генрих – Мы выходим там, только ты и я. У меня нет оружия, у тебя нет оружия. Если ты умудришься победить меня голыми руками то сможешь забрать свою дочь домой. Если побеждаю я, то тебе останется только решить: придется ли ей смотреть, как ты умираешь, или ты предпочтешь смотреть на ее смерть.

К удивлению Вацлава, Киприан рассмеялся.

– Ты хочешь бороться со мной?

– Я уже боролся с тобой и одолел тебя. Или ты думаешь, что я боюсь проиграть?

– Этот страх преследует тебя всю твою жизнь.

– Ты не знаешь, что такое настоящий страх, – прошипел Генрих. – Прежде чем наступит ночь, ты уже будешь знать об этом все.

Киприан ничего не ответил.

– Смерть, – продолжал Генрих, – медленная, мучительная, ужасная смерть для тебя и твоей дочери. Не лучше ли тебе сдаться, Киприан Хлесль? Возможно, я сжалюсь и сокращу время ваших страданий?

– Кто-то однажды сказал: «Если ты не встретил смерть как победитель, то позволь ей по меньшей мере застать тебя борцом».

– Погиб ли этот умный человек в борьбе?

– Он не молил о милости, когда пришло его время. Я сомневаюсь, что тебе понятна эта позиция.

Генрих снял кувалду с плеч и, опершись на нее, оскалился, как волк.

– Прежде чем все закончится, я услышу, как ты молишь меня.

Он поднял кувалду и одним плавным движением с силой ударил ее утолщенным концом в верхнюю часть туловища пленника. Киприан согнулся, насколько это позволяли его оковы, и громко охнул. Вацлав в ужасе приник к щели в рассохшейся двери. Удар должен был сломать Киприану минимум два ребра; он повис, почти потеряв сознание, на веревках. Генрих подошел к нему и провел рукой по тому месту, куда он ударил Киприана. Затем он с силой нажал на больное место, и Киприан, вздрогнув, застонал.

Генрих улыбнулся и приблизил губы к уху Киприана.

– Борьба только тогда имеет смысл, если ты уверен, что встретишь смерть как победитель, – прошептал он.

Затем он отвернулся и распахнул ведущую наружу дверь. Вацлав слышал, как он пролаял несколько резких команд:

– Умойте ему лицо и дайте сапоги. Потом тащите его на улицу. – И гордо вышел из помещения.

Вацлав отполз от своего наблюдательного поста и поднялся. Сердце колотилось в груди. Ловкий, гибкий Генрих без труда победит своего пленника. Киприан, должно быть, почти вдвое старше соперника, и даже если за время плена его тело успело окрепнуть, он все еще казался неуклюжим быком рядом с атлетически сложенным Валленштейном. У него с самого начала почти не было шансов, но теперь, со сломанными ребрами, положение его было безнадежно. Вацлав стиснул зубы. Он ничего не мог сделать, кроме как попытаться найти Александру и спасти ее. Ей придется снова попрощаться со своим отцом, которого она уже однажды похоронила.

С горечью и яростью в сердце юноша подкрался к месту, на котором осталась Изольда, чтобы попросить ее отвести его дальше. Но девушка исчезла. Он не решался громко звать ее. Узкая лестница вела наверх, очевидно проходя между наружной стеной Центральной башни и незаметно вынутой внутренней стеной, он так быстро побежал наверх, как позволяла ему темнота.

23

Киприан, хромая, вышел наружу. Вся левая сторона его тела онемела, но это была ледяная онемелость, очень болезненная. Когда он хотел втянуть воздух, его тело, казалось, кололи ножами. Генрих стоял на другом конце импровизированной борцовской арены. Он снял рубашку; его торс словно был высечен резцом и походил на торс статуи атлета. Киприан окинул взглядом арену. Похоже, борьба не будет вынесена на потеху зрителям, – во всяком случае, он не увидел перед центральной башней никакой толпы, жаждущей зрелища, если не считать с полдюжины присутствующих, которые, судя по их пришибленному виду, слишком боялись молодого человека, а иначе они непременно улизнули бы отсюда. Это были преимущественно старухи.

Киприан остановился. На одно мгновение ему стало так плохо, что он даже подумал о том, что, возможно, придется сдаться. Он хватал ртом воздух в ожидании, когда пройдет приступ. Сломанные ребра болели, вызывая дрожь во всем теле; волосы стали дыбом, а на коже выступил пот. Однако когда Киприан медленно выпрямился, он понял, что это оказалось проще, чем ему казалось. Он начал тренировать мышцы, как только пришел в себя после огнестрельных ранений и смог двигаться. Теперь они подпирали сломанные кости и делали боль терпимее. Тем не менее Киприан не предавался иллюзиям. Он знал, что каждое его движение будет сопровождаться адской болью.

Он еще раз огляделся. Александры нигде не было видно. Напрасно он пытался подавить страх. Только если он останется спокойным, у него будет шанс. То, что противник наполовину ослеплен ненавистью и яростью, было единственным преимуществом пленника. Да еще уверенность, что он борется за самое ценное, что у него есть, – за свою жизнь и жизнь Александры. Генрих же боролся только против чего-то – против подозрения, что он вопреки всему более Слабый.

Киприан вдохнул поглубже и заревел: «Александра!»

Взгляд Генриха невольно метнулся к деревянному мосту, который связывал главное здание замка с центральной башней. Киприан проследил за ним. Там никого не было, но это ли о чем не говорило. Перила моста были выше уровня бедра. Александра могла лежать связанной на досках. Он видел неподвижное тело на земле глубоко под мостом и знал, что кто-то сорвался, – союзник или враг, понять было нельзя. Киприан заставил себя улыбнуться.

Генрих яростно закричал, а затем помчался вперед, выдвинув плечи, агрессивный, как бык. Киприан знал, что сам он недостаточно быстр и вряд ли успеет избежать столкновения в последний момент. Он сделал шаг в сторону, чтобы не оказаться спиной к костру, и приготовился к удару, надеясь, что не потеряет сознания от боли.

В следующее мгновение ему показалось, что в него снова выстрелили и вся левая сторона его тела разлетелась на куски. Сцепившись, оба мужчины упали на землю. Киприан позволил себе роскошь закричать. Концы сломанной кости терлись друг о друга, протыкали мясо и снова соединялись. Перед глазами заплясали черные точки, и на какой-то миг он оказался совершенно неподвижен. «Этого не должно произойти во второй раз, – решил Киприан, – иначе я умру».

Генрих скатился с Киприана, и тот отодвинулся в сторону. Боль снова заставила его закричать. Генрих стоял на четвереньках и тряс головой. Киприан, недолго думая, воспользовался ситуацией и врезался головой в лоб Генриха. Боль, пронзившая череп Киприана, была ничем по сравнению с той, которая свирепствовала у него в боку. Генрих, кажется, пострадал сильнее. Он хрюкнул и попытался встать на ноги.

В большинстве случаев исход борьбы решался еще до того; как начиналась настоящая схватка. Один из бойцов, как правило, внезапно терял уверенность в себе, и это неизбежно вело к тому, что он проигрывал. Результат борьбы, которая происходила между равными противниками, тоже почти всегда был предрешен уже в первые секунды. Сильный мужчина мог оттянуть окончательное поражение благодаря своей выносливости, но это было всего лишь вопросом времени.

Киприан знал, что он ударил Генриха неожиданно. Молодой человек наверняка думал, что противник попытается избежать столкновения. Возможно, любой на его месте именно так бы и поступил. Киприан же позволил сбить себя с ног и использовал инерцию, чтобы нанести ответный удар, когда они еще только падали на землю. Генрих вскочил на ноги и снова тряхнул головой, чтобы сфокусировать зрение. Пора было подготовить конец поединка.

Но Киприан схватил его за волосы, потянул вверх и ударил кулаком в лицо. Это был сокрушительный, нанесенный без оглядки на боль в ребрах удар, отбросивший Генриха назад. Генрих тяжело шлепнулся на землю. Кровь, хлынувшая из сломанного носа, залила ему подбородок. Он закричал, резко повернулся, прижал руки к лицу и одновременно попытался опять встать на ноги. Когда ему это почти удалось, Киприан со всей силы пнул его ногой в зад, и Генрих врезался головой в штабель досок.

Каким-то образом он все-таки поднялся и вслепую размахнулся. Удар не попал в Киприана и пришелся на воздух. Глаза молодого человека ослепли от слез, лицо превратилось в кровавую маску. Киприан отступил на шаг, а его противник, спотыкаясь, пошел за ним, снова молотя воздух перед собой. В какой-то момент он встряхнулся, вспомнив о том, как нужно бороться, и закрыл кулаками торс. Неожиданно лицо Генриха оказалось незащищенным и Киприан нанес точно выверенный удар по его опухшему носу.

Генрих рухнул на колени и завыл, как волк. Ему хватило сил броситься назад, но Киприан не стал преследовать его. Если бы противник сумел схватить его за ногу, он бы пропал. Генрих откатился в сторону. Окруженный вихрем из капель пота и крови, он вновь поднялся. Длинные волосы Валленштейна посерели от пыли, а лицо так исказилось, что его и родная мать не узнала бы.

«Я тебя убью-у-у!» – заревел он, брызгая кровью и слюной. Его глаза настолько опухли, что их не было видно. Он быстро развернулся и побежал к костру. Киприан попытался отрезать ему дорогу, однако Генрих сделал петлю и бросился на площадку, где лежала библия дьявола. Веер кровавых капель захлопал по белой коже. Он дернул за что-то под переплетом, но то, что там находилось, появляться не хотело.

Киприан уже был возле него. Генрих ударил его. Киприан резко нагнулся и ахнул от боли в сломанных ребрах, распространившейся на весь торс, но все же воспользовался моментом и рубанул Генриха в живот. Тот согнулся пополам, но успел нанести Киприану удар локтем в висок. Эффект был незначителен. Киприан ловко поймал ногу Генриха и дернул за нее – его противник грохнулся на землю. Он снова откатился в сторону, но уже гораздо медленнее, чем раньше. Киприан, даже не глядя на него, понял, что Генрих спрятал под переплетом либо нож, либо заряженный пистолет, однако не стал пытаться завладеть оружием. Спотыкаясь на каждом шагу, он побрел за Генрихом, выждал, когда тот встанет на ноги, и ударил его скрещенными кулаками по голове. Генрих сделал пол-оборота в воздухе и упал ничком. Правда, уже через секунду он в очередной раз попытался подняться.

У Киприана появилась возможность завершить поединок. Еще одного удара по голове было бы достаточно. Даже удар ногой в живот дал бы необходимый эффект. Ни один из них не убил бы Генриха, но окончательно сделал бы его недееспособным.

Генрих застонал. Теперь он стоял на коленях, но верхняя часть его туловища раскачивалась. Оба глаза опухли так, что от них остались лишь узкие щелки. Его руки беспомощно хватали воздух.

Киприан понял, что не сможет так поступить. В нем поднялась волна отвращения. Он боролся за свою жизнь и за жизнь Александры, но легче ему от этого не становилось. Он должен был испытать триумф, однако, глядя на разбитое лицо противника, чувствовал себя не более чем безжалостным зверем Он должен был быть доволен, что восстановил справедливость ибо знал, какую судьбу Генрих уготовил ему и Александре. Но вместо этого Киприан чувствовал лишь сожаление, что был вынужден опуститься до уровня Валленштейна. Киприан испытывал жалость к мужчине, который был трусом и в глубине души прекрасно знал это. Он вспомнил, как Генрих сломал ему ребра, чтобы получить преимущество, и как он на всякий случай припрятал оружие, надеясь пустить его в ход, когда появится возможность. И Киприан опустил руки.

Генрих умудрился упереться ногой в землю и оттолкнулся, но вместо того чтобы подняться, снова свалился на бок и застонал.

Неожиданно раздался пронзительный крик, а после этого от моста до самой центральной башни разлетелся звук выпущенного арбалетного болта.

24

Вацлав был уверен, что минимум дважды обежал вокруг башни. Но юноша не мог сказать, как высоко он при этом забрался. Когда его правая рука неожиданно перестала ощущать стену, он сделал еще один шаг вперед и ударился о препятствие.

Лестница закончилась.

Мгновенно вспотев, Вацлав остановился. Он тяжело и часто дышал, но не позволил себе передохнуть. Вытянув руки, он ощупью нашел дорогу назад и оказался в маленькой нише. Затем он нащупал деревянную поверхность, нашел ручку и подергал ее. Сердце его замерло. Дверь была заперта. Он заколотил в нее ногами и почувствовал, как одна сгнившая доска затрещала. Он снова ударил ногой в дверь. Доски, из которых была сколочена дверь, оказались тонкими, и единственное, что еще удерживало вместе, это заржавевшие дверные петли.

Вацлав поспешно сделал несколько шагов к стене, которая находилась напротив ниши, затем глубоко вдохнул и побежал. Всем своим весом он врезался в дверь. Она затрещала, поддавшись, и он упал в скрытое за ней помещение, грохнулся во что-то, что сразу окутало его взрывом пыли и плесени. Кашляя и размахивая руками, он попытался вдохнуть, но в горло попала очередная порция пыли. Юноша задыхался и плевался, пока его горло наконец не очистилось. Дверь была спрятана за древним, наполовину сгнившим гобеленом. Он сорвал его с креплений и суетливо огляделся.

Что делать дальше?

Помещение было полно неясных теней. По его периметру располагались амбразуры. Должно быть, комната была чем-то вроде караулки. Над караулками обычно располагался зал, а еще выше – спальни обитательниц замка. Отсюда в зал должен был вести только один ход, легко обороняемый в случае реальной опасности…

Вот оно! Вацлав заметил узкое отверстие в углу помещения. Приставная лестница, по которой можно было бы забраться наверх, лежала неподалеку. Теперь он знал, как Изольда поднималась в старую башню и снова спускалась во время своих тайных разведывательных вылазок. Вацлав бросился туда, поднял лестницу и только теперь понял, чем на самом деле являлись многочисленные тени в этом помещении. Его глаза расширились.

Поднявшись на два этажа, он наконец оказался на одном уровне с мостом. Неуверенно ступая, он вышел на него. У перил лежала куча разноцветной одежды. Юноша испугался, когда заметил, что под ней находится человек. Он догадался, что это Александра, еще до того, как увидел темную копну ее волос. В страхе Вацлав ринулся к девушке, которая сползла по перилам вниз и теперь сидела в неестественной позе. Ее лицо покраснело и скривилось, а взгляд впился в него. Слезы бежали из глаз Александры. Он уронил арбалет, который нашел в битком набитом старым оружием и амуницией бывшем караульном помещении, и опустился рядом с ней на колени.

– Александра! Ты ранена? Если ты…

Он вскрикнул, когда увидел веревку, врезавшуюся ей в шею. Руки Александры, заведенные за спину, без сомнения, тоже были связаны. Судя по всему, ей не удалось подняться из-за связанных рук. Веревка уже начала душить ее.

– О господи, Александра!

Вацлав вскочил и дернул за узел в том месте, где веревка была привязана к подпорному столбу, но она была слишком сильно затянута. Его взгляд упал на нож, который кто-то вонзил в перила. Юноша вырвал его и поспешно разрезал веревку. Александра неожиданно обмякла. Он отбросил нож в сторону и потянул за второй узел у нее на затылке. Ему удалось его ослабить. Александра глубоко вдохнула и упала лицом вперед, но Вацлав успел поймать ее. Она кашляла и судорожно хватала ртом воздух, затем начала всхлипывать. Он привлек ее к себе.

– Она сказала, что он должен заживо выпотрошить меня, – заикаясь, произнесла Александра. – Я смотрела ему в глаза и какое-то мгновение была убеждена, что он так и сделает. Но затем он просто вонзил нож… нож… – Рыдания так сотрясали ее тело, что Вацлаву с трудом удавалось держать ее.

– Нам нужно уходить, – мягко, но настойчиво произнес он. – Есть один путь – через башню. Я… – Он приподнял ее, и она с большим трудом встала на ноги. Затем глаза ее расширились от ужаса.

Вацлав резко обернулся. В начале моста стояла женщина в белом. Ее волосы были растрепаны, но платье выглядело так безупречно, как будто она только что оделась. Ее лицо казалось маской, беспорядочным нагромождением белой и красной красок, словно она наносила косметику в жуткой спешке и дрожащими руками. Под слоем грима можно было рассмотреть что-то вроде красного родимого пятна. Однако даже этом состоянии ее красота все еще просвечивала сквозь безобразный макияж, как блики алмаза.

Вацлав неотрывно смотрел на нее. Она держала в руках арбалет, который он выбросил. Болт был нацелен на Александру. Большой палец женщины в белом опустился.

Вацлав схватил Александру и резко развернул ее. Это был их единственный шанс.

Он не слышал щелчка, не почувствовал, что в него попали. Когда его отбросило на Александру и он упал головой вперед, Вацлав только услышал, как закричала Александра.

А потом наступила темнота.

25

На мосту происходила борьба. Выглядело это так, как если бы кто-то сражался с ангелом. Затем взгляд Киприана прояснился и сердце его замерло. Он догадывался, кто был ангелом. Что касается второй фигуры, то он узнал ее сразу. Это была Александра, его дочь, которую белый ангел прижимал к перилам и пытался столкнуть вниз, в пропасть.

Киприан шагнул к входу в замок, хотя и знал, что доберется до места слишком поздно.

В этот момент у него за спиной раздался хлопок выстрела. Он споткнулся. Борьба на мосту приостановилась. Он увидел, что женщина в белом посмотрела вниз, и, обернувшись, проследил за ее взглядом.

Какие-то старухи с трудом держали огромную книгу. То была библия дьявола. Рядом с более высокой женщиной лежал пистолет, из которого, судя по всему, только что выстрелили. Киприан не сомневался, что это было то самое оружие, с помощью которого Генрих собирался завершить поединок в свою пользу, в случае если у него возникнут какие-либо непредвиденные трудности. Женщины, держащие книгу, согнулись под ее тяжестью, однако было видно, что они без колебаний бросят ее в горящий рядом костер.

Сверху прозвучал хриплый крик:

– Нет!

– Отпусти мою дочь, иначе книга сгорит! – крикнула в ответ старуха повыше. Киприан вздрогнул, когда узнал голос Агнесс.

Александра испуганно дернулась. Только то обстоятельство, что противница крепко держала ее, спасло девушку от падения в пропасть.

– Клади библию на землю, – крикнул белый ангел, – или девка упадет!

Силы покинули Киприана. Он тяжело осел в пыль. Во внезапно возникшей тишине было слышно лишь потрескивание костра. Затем прозвучал тихий, сухой смех.

26

– Столько горя из-за никчемной книги, – произнес сиплый голос. По тому, как он звучал, было ясно, что его обладатель уже не совсем принадлежит этому миру.

Киприан подполз на четвереньках к одной из опрокинутых скамей и, опираясь на нее, встал. Взгляд его упал на мужчину в разорванной сутане священника, который лежал под мостом.

– Она не никчемная! – крикнула женщина на мосту.

– А вот этого вы предусмотреть не смогли, Кассандра… Во многом вы оказали честь своей святой покровительнице, но даже мысли не допускали, что такое может быть…

Женщина, стоявшая на мосту, молчала. Киприан на подкашивающихся ногах направился к неподвижной куче грязной одежды. Он уже почти поддался суеверию, но как только приблизился, понял, что голос принадлежит отнюдь не духу разбившегося человека. Кровь бежала изо рта, носа и ушей несчастного, но, тем не менее, губы его двигались. Глаза священника были огромны. Киприан не мот понять, куда он смотрит, однако предположил, что это одно из тех мест, которые видит человек, если у него еще остается шанс выжить.

– Мне удалось поменять книги местами, Кассандра, – продолжал умирающий священник. – Вы были правы в том, что библия дьявола – это только символ. Вы уже несколько дней молитесь копии, но так и не заметили подмены.

Киприана охватила такая усталость, что только страх за дочь помог ему удержаться на ногах. Он заставил себя посмотреть вверх, на мост. Александра, удерживаемая Кассандрой, все еще наполовину висела над пропастью. Ему показалось, что руки хозяйки замка дрожат, и поймал себя на том, что молча молится о дочери. Победа над Генрихом должна была бы стать спасением, но на самом деле их положение оставалось не менее опасным, чем раньше. Все, чего он достиг, это несколько болезненных телесных повреждений. Киприан был настолько беспомощен, что фактически потерял способность думать. Он мог попытаться проникнуть в замок и добраться до Александры, но при этом понимал: даже если ему удастся выйти на мост, Кассандре стоит лишь разжать руки – и его дочь погибнет. Между ней и смертью стояли только Агнесс, с головы которой соскользнуло старое покрывало и которая дрожащими руками держала библию дьявола, бывшая служанка Леона и спокойный надтреснутый голос священника, доносящийся из разбитого тела и звучащий все тише.

– После страниц с копиями хроники Козьмы Пражского, – продолжал священник, – почти в самом конце оригинала идут правила святого Бенедикта. Вообще-то, они состоят из семидесяти трех пунктов. Однако в библии дьявола есть еще одно, семьдесят четвертое правило. Возможно, ключ для понимания всего кодекса спрятан именно там. Я это так и не выяснил.

– Проверь, – велела Кассандра.

Киприан кивнул Агнесс. Отказываться не имело смысла. Если женщина в белом столкнет Александру и та разобьется насмерть, у них еще будет достаточно времени, чтобы бросить ее сокровище в огонь.

– После текстов Козьмы идет список имен, а за ним – календарь, – ответила Агнесс. – Я не нашла правил святого Бенедикта.

– Потому что эти страницы отсутствуют в копии…

Молчание затянулось.

– Сдавайтесь, Кассандра, – прошептал умирающий. – Спасите свою душу.

Киприан не знал, услышала ли это женщина в белом. Он больше не мог выдерживать тишину.

– Александра!

– Что?

– Не бойся!

– Хорошо, – ответила девушка и начала всхлипывать.

Киприан увидел, как по лицу Агнесс побежали слезы. В течение всех этих длинных недель своего плена он мечтал о том, как произойдет их встреча, как он будет стоять перед ней и она поймет, что он не умер, что он сдержал обещание и возвратился. Этой сцены в его мечтах не было.

– Где оригинал? – неестественно спокойным голосом спросила Кассандра. Затем она завизжала, как сумасшедшая: – ФИЛИППО, ГДЕ ОРИГИНАЛ?!

Теперь глаза священника по имени Филиппо были направлены на Киприана.

– Грааль, – прошептал Филиппо. – Библия дьявола – это не Грааль. Никакого Грааля не существует. Легенда о Парсифале на самом деле говорит о том, что сосуд, в который вошла сущность Бога, – это душа каждого отдельного человека. Бог ставит на то, что наши души сильны в вере. Черт ставит только на нашу слабость, и поэтому он должен проиграть. Александра показала мне эту силу. Она позволила мне понять, что я должен делать. Куда я должен идти.

– ГДЕ ОРИГИНАЛ?

Филиппо пристально посмотрел на него. Его взгляд говорил: «Я сделал все, что мог. Теперь ты должен решить, сможешь ли этим воспользоваться». Его губы дрогнули. Он что-то прошептал. Киприан наклонился к нему.

– Quo vadis, domine? – спросил Филиппо.

Киприан вздохнул и поднялся. Мгновение спустя он понял, что священник умер. Подняв руку, он закрыл умершему глаза. Ему было так больно, как будто он потерял друга, которого никогда не знал. Он увидел смятый пергамент, торчащий у мертвеца из-под воротника сутаны.

– Ego te absolvo, – прошептал Киприан. Голова его была дуста. Какой ответ не даст Александре упасть?

Краем глаза он заметил какое-то движение. В одной из амбразур вокруг центральной башни осторожно появилась рука и помахала платочком. Затем она исчезла. Вместо нее из амбразуры медленно выдвинулось дуло мушкета и прицелилось в мост. В двух – нет, в трех – соседних амбразурах происходило то же самое. Сердце Киприана бешено колотилось. Последний раз он видел этот платочек в действии во время грабежей Праги, учиненных ландскнехтами из Пассау. В тот раз его высунул из окна Андрей, и ситуация резко изменилась.

– Она сгорела! – закричал он. – Оригинал библии дьявола сгорел. Филиппо привез его в хижину, в которой меня содержали под стражей, а Генрих поджег хижину.

– НЕТ!

– Библия дьявола МЕРТВА! – проревел Киприан и пожелал, чтобы это было правдой.

– НЕ-Е-ЕТ!

Александра закричала. Сердце Киприана сжалось. Не отдавая себе отчета, он резко обернулся, собираясь поймать дочь, если она упадет. Разумеется, это была безумная идея. Девушка упала бы с высоты более чем в десять человеческих ростов; они оба нашли бы смерть, попытайся он поймать ее. Но это не остановило Киприана, решившего, именно так и поступить. У него появилась отчаянная надежда, что, возможно, в последний момент он резко повернется и смягчит ее падение своим телом. Если он неправильно оценил ситуацию в центральной башне…

– Убей их! – проревел новый голос. Это был Генрих. Он встал на ноги и, шатаясь, побрел через импровизированную, арену. Агнесс попыталась загородить ему дорогу, но на его стороне была неожиданность.

Генрих оттолкнул женщину и рванулся к центральной башне, где находилась комната с подъемным механизмом. Он захлопнул дверь и задвинул изнутри засов.

Александра снова закричала.

27

Андрей, Вилем Влах и городской казначей земли Моравии Зигмунд фон Дитрихштейн вошли на мост одновременно с двумя солдатами. Кассандра обернулась и вызывающе посмотрела на них. Затем она толкнула Александру спиной на перила, и та уже настолько свесилась над пропастью, что, казалось, вот-вот опрокинется, если женщина в белом отпустит ее. Александра кричала от страха.

– Прекратить! – рявкнул Дитрихштейн.

Солдаты, которым больше не нужно было двигаться беззвучно, оставили свои луки и взялись за мушкеты. Кассандра тупо уставилась на них. Ее красота поразила Андрея в самое сердце. Это была красота лесной кошки, которая вызывает восхищение даже тогда, когда бросается на охотника. Внезапно его взгляд наткнулся на лежащего рядом с перилами рыжеволосого парня, из тела которого торчал арбалетный болт. У Андрея подкосились колени.

– Сдавайтесь! Мои люди заняли центральную башню и сейчас проникнут в замок. У вас нет ни единого шанса.

О господи, это действительно Вацлав!

Андрей, забыв обо всем, о чем они говорили с Вилемом и городским казначеем, бросился вперед.

28

Лицо Генриха было одним сплошным комком глухой боли. Череп как будто раскололся надвое. Тяжело дыша, он прислонился к двери и положил руки на засов. Его пальцы дрожали. Он ждал, что в любую минуту удар снаружи отшвырнет его от двери. Какое-то время она продержится, ведь изначально ее поставили сюда, чтобы противостоять нападению извне. И все же что он мог сделать в этой ситуации? Из комнаты с подъемным механизмом не было доступа к верхним этажам, имелась только одна дверь – та, к которой он прислонился. Им просто нужно было расположиться лагерем снаружи и ждать, пока голод и жажда не выгонят его из убежища.

Ноги у него подкосились, и он сполз вниз по двери. В его мозг неумолимо проникала мысль, что он проиграл. От страха ему стало плохо. Что они учинят с ним? Взгляд молодого человека упал на машину, и его передернуло. Он совершил поступки, в тысячу раз более ужасные, чем Равальяк, а ведь какой кошмарной была смерть приговоренного! Он, Генрих фон Валленштейн-Добрович, совершил убийство, опозорил свое имя, злоупотребил доверием. Если ему очень повезет, они просто убьют его на месте. Если же он окажется в руках правосудия, то его приговорят к поездке на повозке для осужденных на казнь. А затем палач будет вырывать раскаленными щипцами куски мяса из его тела и медленно погружать его в котел с кипящим маслом, который будет стоять на эшафоте. Генрих жалобно застонал от ужаса и попытался сглотнуть, но в горле пересохло. Он впился взглядом в слипшиеся клочки волос зажатые, как старое сено, между валиком и направляющим желобом. Генрих вспомнил о криках, об обнаженных телах извивающихся в путах, о собственном сожалении, что механика настолько груба, что ему не удается ощутить сопротивление кожи головы, которую он срывал кусочек за кусочком продолжая поворачивать рукоять. Генрих в ужасе заткнул себе рот кулаком, когда почувствовал, как, несмотря на весь страх перед смертью, который он испытывал, его член встал, стоило ему вспомнить об этом сладострастном часе наедине с подъемным воротом и крестьянской девкой. Капающий со лба пот жег его опухшие глаза.

О чем он думал, когда лежал вместе с Кассандрой?

Он покойник.

Он благословен.

Он закричал. Неправильно. Он проклят.

Снаружи раздались хлопки нескольких выстрелов. Это заставило Генриха вновь вскочить на ноги. В панике он, спотыкаясь и падая, заметался по тесному помещению. Что ему делать? Что ему делать?

И тут мрак отчаяния озарила вспышка новой мысли. Он – Генрих фон Валленштейн-Добрович! Он всегда находил выход. Это не его судьба – сдохнуть здесь, как крыса в западне. Он слишком уникален, слишком привлекателен для такой пошлости, как смерть на эшафоте. Он уставился на маленькую деревянную дверь, притаившуюся в углу в стене. Он мог бы поклясться, что еще никогда ее не видел. Внутренний голос подсказывал ему, что она, должно быть, всегда находилась там. Куда она ведет? Это ведь одна из наружных стен, и, как ему было известно, никакого другого доступа к этому помещению не имелось, кроме той двери, которую он запер за собой.

На дрожащих ногах Генрих поплелся к двери. Она была едва заметно приоткрыта. Он нажал на деревянное полотно двери, и оно подалось, открывшись на пару дюймов. За дверью царил абсолютный мрак, пропитанный затхлым запахом каменной кладки, уже несколько столетий подверженной сырости. Он осторожно толкнул дверь и вошел в темноту. Кладовая? Но тут он увидел, что по обе стороны от двери идет коридор. Дальше тусклый свет не проникал, но Генрих, тем не менее, не мог поверить своему счастью.

Потайной запасной выход! О нем, наверное, позаботились еще в те времена, когда центральная башня была единственным каменным зданием Пернштейна. Коридоры такого типа в большинстве случаев вели к незаметной капелле, сараю-сеннику или одному из древних низких курганов, а оттуда – к свободе.

Он набрал в легкие побольше воздуха и закричал: «Э-ге-гей!»

Ему показалось, что далеко впереди отозвалось эхо. Это и правда потайной ход.

Он рассмеялся. Эхо исказило его смех, пока он не стал звучать так, как будто вырвался вовсе не из его рта, но ему было все равно.

– Я – Генрих фон Валленштейн-Добрович! – воскликнул молодой человек и снова рассмеялся. – Я возвращаюсь!

Не колеблясь, он побежал в темноту идущего вниз хода.

29

– Не стрелять! – приказал Зигмунд фон Дитрихштейн.

Андрей упал на колени на полпути к неподвижному телу Вацлава. Он видел темное сырое пятно, которое образовалось под ним, и кровь, пропитавшую его камзол вокруг болта. Он почувствовал настолько сильную боль, что слезы хлынули из его глаз. Лицо Вацлава было бледным, а веки – почти синими.

– Нет, – услышал он свой собственный шепот. – О, Господи, нет.

У солдат снова появилось свободное поле обстрела, и они вскинули мушкеты.

– Если вы выстрелите, она упадет, – прошипела Кассандра – Если мы выстрелим, вы умрете, – возразил городской казначей и презрительно скривил рот. – Мадам!

Кассандра сдернула Александру с перил и спряталась за девушку. Взгляд Александры метался из стороны в сторону Андрей с трудом перевел глаза на нее. Он смотрел на племянницу сквозь пелену слез и думал о том, что Агнесс и Киприан испытают ту же боль, что и он, если Александра умрет. Он попытался встать на ноги, но не смог.

– Я возьму ее с собой, – прошипела Кассандра. – Если вы совершите хоть одну глупость, я перережу ей горло.

Кассандра обхватила одной рукой шею Александры, а другой стала искать на ощупь нож, который торчал в перилах. Андрея пробил озноб, когда он вдруг увидел, как Вацлав раскрыл глаза и подмигнул ему. Затем юноша молниеносно выбросил руку вверх и схватил свободное запястье Кассандры Она закричала от неожиданности. Вацлав вскочил на ноги и стал выворачивать ей руку. Женщина в белом невольно отпустила Александру, и Андрей, повинуясь инстинкту, прыгнул вперед. Он схватил Александру, сбил ее с ног, обнял и откатился вместе с ней в сторону.

Вацлав и Кассандра кружились в ужасном танце. Юноша пытался заломить ей руку за спину, а она старалась выцарапать ему глаза. Городской казначей растерянно переводил взгляд с одного на другого. Дула мушкетов солдат поворачивались то туда, то сюда, но если бы они выстрелили, то попали бы в обоих сражающихся. Кассандра шипела и фыркала, как дикий зверь. Косметика на ее лице большей частью смазалась, и дьявольское пятно корчило гримасы, и смеялось, и скалило невидимые зубы.

Беспорядочно взлетающие руки Кассандры наткнулись на торчащий из тела Вацлава арбалетный болт и ударили по нему. Вацлав закричал и выпустил ее. Кассандра резко развернулась. Вацлав съежился и пошатнулся. На одно мгновение показалось, что она хочет перебросить его через перила. Юноша упал на колени. Взгляд Кассандры замер на Андрее и Александре, которую он все еще держал, как будто девушка могла улететь, а затем переместился на Дитрихштейна и солдат.

Городской казначей очнулся от оцепенения.

– Огонь! – проревел Дитрихштейн.

Грохнули два выстрела, и белые облака дыма окутали заднюю часть моста.

Вацлав отлетел в сторону и охнул:

– Да чтоб вас!..

Андрей вскочил на ноги, потянув за собой Александру. Неожиданно для себя он почувствовал что-то вроде сожаления при мысли, что Кассандра лежит мертвой на мосту, ее прекрасное лицо раздроблено, изумрудные глаза вытекли. Однако мост был пуст. Над входом в главное здание отсутствовал кусок каменной стены, а в одном из опорных столбов обнаружилась дыра с рваными краями. Солдаты лихорадочно перезаряжали оружие.

– Мазилы! – ругался Дитрихштейн. – С такого расстояния!

Вилем Влах подбежал к Андрею.

– С тобой все нормально? Как девушка? А Вацлав?

– Я не знаю, – запинаясь, пробормотал Андрей.

Дитрихштейн, сделав знак солдатам, пообещал:

– Мы ее сейчас притащим.

Трое мужчин побежали в главное здание.

Андрей сел на землю рядом с Вацлавом. Юноша закашлялся и скривился. Он оперся на локоть и посмотрел на отца. Андрей подвинулся поближе к нему и положил его голову себе на колени. Вацлав охнул и упал на спину. Александра подползала к нему с другой стороны, всхлипывая и ничего не видя от слез. Она погладила его по щеке.

– Только не увлекайся, – простонал Вацлав. Он провел Рукой по воротнику камзола и опустил его. Из-под него показались ржавые металлические кольца. – Я надел под него кольчугу из оружейного склада, который обнаружил в башне.

Андрей почувствовал, как слезы снова побежали у него по щекам. Вацлав улыбнулся и ласково погладил отца по лицу – Разве не ты на собственной шкуре испытал, что нельзя стрелять из арбалета с близкого расстояния? А ведь на мне была еще и кольчуга. – Он покосился на болт. – Конечно он немного в меня встрял. Но это совсем не больно, если не смеяться.

Александра закрыла лицо руками и расплакалась, Вацлав поднял другую руку и обнял ее.

Так они и сидели на мосту, пока не прибежали запыхавшиеся Киприан и Агнесс.

30

Кассандра бежала.

Она слышала, что преследователи приближаются, и знала, что они настигнут ее. Но все равно продолжала бежать. Даже в последнюю секунду человек вопреки реальному положению вещей надеется на спасение.

Й все же у нее было преимущество. У нее было убежище. И она неуклонно приближалась к нему.

Кассандра распахнула дверь в комнату, в которой она поселила Александру. Ее бывшая спальня, где она в детстве без устали переставляла мебель, пока не почувствовала себя там как в крепости. Утром слуги придвигали сундуки к стенам, а вечером она снова сдвигала их, превращая комнату в подобие укрепления. Даже ребенком она знала, что эта жалкая оборона не удержит дьявола от того, чтобы он вошел к ней, но вопреки всему надеялась.

Голос отца: «Она старшая, но я не могу назначить ее наследницей».

Голос матери, с сильным испанским акцентом: «Она в этом не виновата, senor».

Отец: «У нее на лице дьявол. Я даже не могу отдать ее в монастырь. Монахини разбегутся, крича от ужаса. Этот ребенок – катастрофа».

Мать: «El diablo[44] поставил на ней свой знак, и он будет пытаться забрать ее себе. Я буду молиться за нее Пресвятой Деве».

Отец: «Молитесь и за нас тоже, дорогая, иначе она опозорит род Пернштейнов».

Мать: «Ш-ш-ш, senor. Тето que ella nos haya oido!»[45]

Отец: «Ну и что с того? Она всего лишь ребенок и вряд ли что-нибудь понимает».

Кассандра закрыла дверь и, тяжело дыша, прислонилась к ней спиной. Она слышала топот пробегающих мимо комнаты солдат. Облегченно вздохнув, женщина сделала шаг в глубину помещения и сжала кулаки. Облегчение неожиданно уступило место сожалению, что они не попытались проникнуть сюда. Она хотела биться, царапаться, кусаться. Она хотела выплеснуть на этих лицемерных тварей свою ярость и вырвать языки из их пастей! Дрожа от изнеможения, Кассандра упала на кровать.

Генрих все испортил. Он был таким замечательным инструментом, а в конце все испортил! Кассандра до сих пор пребывала в растерянности. Даже дьявол, кажется, покинул ее. Вообще-то, оставался еще один инструмент, на который она всегда могла положиться, и ее мозг тут же начал отчаянно перебирать варианты, каким образом она может повернуть все, что произошло в Пернштейне, в свою пользу. В конце концов, сестра всегда уступала, всегда подчинялась ей – сначала из идиотской любви, затем из сочувствия, позже из страха. Вполне вероятно, что ей, избранной, удастся занять место жены рейхсканцлера. Нужно только сначала выбраться отсюда и передать сообщение слугам в пражском дворце, которых она заслала туда и которые помогут ей. Быстрое скрытое убийство, пока супруг еще в пути, где его постигнет несчастный случай…

Кассандра дрожала. Это был выход. Ей больше не придется начинать все заново. Правда, ей следовало бы подумать об этом гораздо раньше! Вместо того чтобы пытаться выполнить свое предназначение, заняв место на самом верху, во главе империи, она просидела столько лет в этом жалком замке, бродя по его покрытым паутиной коридорам и предаваясь давно протухшим воспоминаниям. Она манипулировала и интриговала – как глупо с ее стороны! Ей это вовсе ни к чему. Все, что нужно сейчас, – это убийство и несчастный случай во время путешествия. Генрих мог бы подойти для этого, но он не выдержал испытания. Ей необходимо найти кого-то другого, и тогда она станет вдовой рейхсканцлера, глубокоуважаемой, могущественной, способной потянуть за любую ниточку.

Кассандра представила, как она смотрит сверху вниз на труп Поликсены фон Лобкович, которую она ненавидела больше, чем кого бы то ни было, потому что у той было ее лицо, но не было дьявольского знака. Она представила, как говорит сестре: «Твоя дорога заканчивается здесь, Кассандра».

Женщина улыбнулась. До нее смутно доносился шум и голоса солдат, которые обыскивали замок. Разумеется, они найдут эту комнату, но не сразу.

Внезапно она села на кровати. Что сказал голос в ее голове? «Твоя дорога заканчивается здесь, Кассандра»?

Она окинула комнату диким взглядом. Она была одна. Нет, она не была одна. Она никогда не была одна. Она не будет одна, даже когда труп ее сестры зароют в землю.

Кассандра подошла к окну, под которым стояла повернутая к стене картина. Женщина долго не решалась, ибо знала, что произойдет, если она посмотрит на нее.

Наконец она наклонилась, повернула картину и стала рассматривать ее.

Две маленькие девочки, которые стоят рядышком и боязливо улыбаются портретисту. Он был хорош; будучи окруженным красотой, Вратислав фон Пернштейн в своих стараниях обанкротиться делал заказы только выдающимся художникам. Можно было подумать, что художник просто дважды нарисовал одного и того же ребенка: волосы, глаза, носы, рты, одежда, то, как они стояли и держались за руки, – все было абсолютно идентичным. Однако только одно лицо было безупречно. На втором было красное родимое пятно, и даже попытка закрасить его мелом не удалась. В голове Кассандры зазвучали детские голоса из прошлого:

– Злой дядя нарисовал пятно, хотя мы так его просили не делать этого. Не плачь, милая Касси, посмотри, у меня есть мел, сейчас я его замажу.

– Даже если ты закрасишь его, оно все равно там останется. Мама и папа хотели, чтобы дядя нарисовал правду, а не то, что видим мы.

– Но я все равно его не вижу, когда мы играем. Глянь, милая Касси, его уже почти нет.

– Спасибо, сестренка.

Кассандра вспомнила, насколько холодным осталось ее сердце, когда она поблагодарила Поликсену.

Она пристально смотрела на двойной портрет. Капля упала на оставшиеся меловые штрихи, и пятно снова появилось – свежее, четкое. Кассандра быстро прижала к лицу руку. Оно было мокрым.

«Твоя дорога заканчивается здесь, милая Касси, – произнес детский голос. – И ты знаешь это. Ты знаешь, что городского казначея здесь бы не было, если бы я не открылась Зденеку и королю. Кто-то натолкнулся на нашу тайну и раскрыл ее и я почувствовала такое облегчение. Ты делала злые вещи милая Касси, ибо я позволяла тебе использовать меня».

Ты предала меня, сестренка, – онемевшими губами прошептала Кассандра.

«Я люблю тебя, милая Касси. Я не хотела, чтобы они причинили тебе боль. Твоя дорога заканчивается здесь, и есть только одно решение».

Кассандра пристально посмотрела в окно. Картина выскользнула у нее из рук, ударилась о пол и упала изображением вниз.

«Я люблю тебя, милая Касси, – вновь услышала она детский голос, когда ветер шумел у нее в ушах. – Почему ты не приняла мою любовь?»

«Потому что дьявол не верит в любовь», – отвечал второй детский голос, звучавший почти так же, как первый.

Затем она бросилась вниз и разбилась о скалы.

31

Когда они взломали дверь, за которой находилось помещение с подъемным механизмом, то прежде всего увидели Изольду. Она сидела на могучем механизме и напевала. Леона протиснулась мимо Киприана и Агнесс и, всхлипывая, заключила дочь в объятия, а Изольда успокаивающе погладила ее по спине и затылку. Она рассмеялась, и изо рта у нее потекла слюна. Продолжая смеяться, девушка вытерла ее и, торжествуя, высоко подняла мокрую ладонь.

Затем Киприан посмотрел наверх и ахнул: «О господи!»

Сверху на машину капала кровь. На полу перед ней лежала кувалда, которой можно было выбить фиксатор механизма. Утолщенный конец кувалды был испачкан кровью. Фиксатор раскололся, его уже никогда нельзя будет использовать. Киприан бросил быстрый взгляд на открытую дверь в углу и увидел рядом с ней стертый кровавый отпечаток руки на высоте в половину человеческого роста, как если бы кто-то пытался выползти в дверь, хотя разум его уже частично затуманился. Но преследователь по-прежнему не отставал от него.

Киприан посмотрел на Изольду, которая, болтая и хихикая, пыталась успокоить Леону.

Затем он посмотрел на окровавленную кувалду.

Не преследователь, а преследовательница.

– Это потайной выход, – слабым голосом произнес Вацлав. – Мне его показала Изольда. В какой-то момент она отстала, когда я бежал наверх, к Александре. – Они с Андреем в ужасе смотрели наверх.

Генрих обнаружил выход, когда обдумывал, как бы ему ускользнуть из башни, – или, возможно, он знал о его существовании. Впрочем, это уже не имело значения. Он выскочил в коридор, но там его поджидала Изольда, держа наготове тяжелую кувалду. Ей не удалось лишить его сознания первым же ударом; наполовину оглушенный, он попытался снова вернуться в комнату с подъемным механизмом. Она последовала за ним и ударила еще раз.

Для Киприана было загадкой, как этой хрупкой девушке удалось взгромоздить потерявшего сознание мужчину на машину, но она это сделала. Она сняла с Генриха сапоги, пристегнула его ноги и запястья в соответствующих местах. После этого Изольда взмахнула кувалдой в третий раз и выбила фиксатор. Машина пришла в движение.

Генрих висел под потолком, раскинув руки и ноги. Канаты, которые вели от его запястий к противовесам, трещали. Канаты, которые держали его голеностопные суставы, сильно натянулись и дрожали. Его глаза были закрыты, язык вывалился наружу, лицо почернело. Кровь бежала у него из носа и рта. Его брюки в паху тоже были мокрыми от крови, и кровь стекала по его голым ступням, как на изображении распятого. На обнаженном торсе выступали мышцы, завязавшиеся узлом от мучительной боли, руки были вывернуты назад, как у ростры, в плечах вырванные из суставов кости насквозь пробили кожу. Его руки были неестественно длинными.

Агнесс зажала рукой рот, пытаясь сдержать рвотные позывы. Александра дрожала.

– Господь на небесах, он еще жив, – хрипло произнес городской казначей.

Генрих открыл глаза. Взгляд его упал на Александру, а затем на Киприана. Его губы зашевелились. Он пристально смотрел на Киприана. В его лице больше не осталось ничего человеческого. Что-то дернулось, и возникло впечатление, будто одна из его рук еще сильнее вывернулась. Кровь мощной струей полилась из раны в левом плече, которая внезапно стала зияющей. Генрих издал глухой стон, который было труднее выдержать, чем самый громкий крик боли. Он не спускал глаз с Киприана; Александра начала истерически всхлипывать.

– Уходите, – мягко приказал Киприан. У одного из солдат, который тоже пробрался внутрь и, открыв рот, таращился на истерзанное тело, подвешенное под потолком, он забрал оружие. Оно было заряжено. Он вскинул оружие и прицелился в голову Генриха.

– О БО-О-О-О-ЖЕ! – взвыла Александра.

– Уходите все, – повторил Киприан и прицелился.

Глаза Генриха не мигали. Возможно, он даже кивнул ему. Возможно, движения его губ означали: «Ты выиграл».

Киприан нажал на спуск.

Выстрел прогремел в тесном помещении подобно взрыву. На потолке за Генрихом внезапно появилось пятно из крови и мяса, похожее на звезду. Голова Генриха упала на грудь. Канаты снова дернулись и пришли в движение. Казалось, последнее сопротивление изорванных сухожилий и мышц потеряло силу в смерти, позволив машине выполнить наконец свою задачу. Противовесы ударились о пол.

Киприан и Андрей покинули помещение последними. Александра лежала на земле перед башней и кричала, Агнесс плакала и одновременно пыталась утешить дочь. Вацлав сидел рядом с Александрой и держался за бок, потому что еще в башне один из солдат безо всяких церемоний выдернул арбалетный болт из его тела, заявив: «Шрамы только украшают, малыш».

Киприан и Андрей переглянулись, затем вместе повернулись к машине и чему-то непонятному, что свалилось из-под потолка и лежало теперь в озере из собственной крови. Андрей закрыл дверь. Тяжело ступая, они вместе подошли к Агнесс. Она встала. Киприан улыбнулся ей.

– Я ведь говорил, что всегда буду возвращаться к тебе.

Агнесс опустила голову и снова разрыдалась; плечи ее вздрагивали. Киприан прижал жену к себе. Другой рукой он обнял Андрея, и так они стояли, все трое, обняв друг друга, и плакали.

– Что это у тебя? – спросила чуть позже Агнесс и провела рукой по рубашке Киприана. Там что-то зашелестело.

– Я нашел это в сутане мертвого священника Филиппо, – вполголоса ответил Киприан. – Это страницы, которые были вырваны из Книги. Довольно большие страницы. Если посмотришь на них, становится ясно, что кроме всего прочего на них перечислены правила святого Бенедикта, – разумеется, не в оригинальном объеме.

Андрей пораженно вздрогнул.

– Спокойствие, – добавил Киприан. – Филиппо ввел всех в заблуждение. Он, вероятно, вырвал страницы из Кодекса. Мы должны были поверить в то, что оригинал – это копия. Таким образом он спас нам всем жизнь.

– А где же копия?

– Понятия не имею. Наверняка Генрих спрятал ее где-нибудь. Я ни за что не стану искать ее.

– А что мы будем делать с… – Агнесс кивнула на огромную Книгу, которая лежала на земле, рядом с догоревшим костром. Солдаты городского казначея опасливо обходили ее стороной.

– Дитрихштейн должен отправить ее назад, в Прагу. Будет лучше всего, если она снова окажется в замке. Для всего мира это просто копия, и пусть она копией и останется.

– А что будет с этим? – Андрей указал на грудь Киприана.

Улыбка Киприана погасла.

– Теперь мы – хранители библии дьявола, разве нет? – спросил он.

Эпилог

1

Толстощекое крестьянское лицо Папы Павла V ничего не выражало. Его короткие пальцы барабанили по подлокотникам кресла.

– Это все обвинения? – спросил он наконец.

Вольфганга Зелендера охватила внутренняя дрожь. «Нет не все, – едва не закричал он. – Этот человек разрушил мою жизнь». Но он сдержался. Он подозревал, что никого здесь не интересовала жизнь бывшего аббата, из рук которого уплыл и монастырь, и смысл его существования. Застарелая ненависть снова поднялась в нем, однако на этот раз привкус отчаяния был еще сильнее, чем раньше.

– Да, святой отец, – ответил рейхсканцлер Лобкович. – Не полагает ли святой отец, что мы имеем дело с изменой империи и Церкви?

Павел V внимательно смотрел на Лобковича из-под насупленных бровей, как будто рейхсканцлер отмочил шутку, а он, Папа, просто ее не понял.

«А разве он может думать иначе? – беззвучно проревел Вольфганг. – Это самое отвратительно подготовленное обвинение, которое я когда-нибудь слышал!» Ссылки на свидетельские показания, которые отзывались, стоило только Папе всего лишь поинтересоваться именем свидетеля; документы, представленные в качестве обвинительного материала, которые могли бросить тень подозрения на кардинала Мельхиора только при условии чрезвычайно спорной интерпретации, – если вообще не было вдруг заявлено, что по недоразумению из Праги в Рим привезли не те документы. Рейхсканцлер Лобкович на глазах у его святейшества уволил трех своих секретарей ввиду их явного несоответствия должности, а затем многословно попросил прощения за некомпетентность своих людей.

В конце концов между Мельхиором и повторным назначением его на старую должность остались только показания Вольфганга. Все с самого начала пошло наперекосяк.

– Мельхиор Хлесль… – начал было Вольфганг, но его сразу же прервал протоколист Папы, заявив:

– Следует говорить «его высокопреосвященство».

Чуть не задохнувшись от ярости, Вольфганг исправился.

– Его высокопреосвященство кардинал Хлесль попросил меня покинуть аббатство Ионы и стать во главе монастыря Святого Вацлава в Браунау в должности аббата…

– Иона? А где это?

– На шотландском побережье, святой отец.

– На каком побережье?

– Шотландском, святой отец.

– Там ведь живут отпетые вероотступники, англичане или как там они называются. Тайные протестанты.

– Это в Англии, святой отец.

– Англия и Шотландия находятся не так уж и далеко друг от друга, не правда ли?

– Конечно, святой отец.

– Ну вот… Продолжайте, пожалуйста.

– Я принял монастырь Святого Вацлава в Браунау в надежде, что там не только…

– Так, значит, ты добровольно последовал призыву нашего дорогого кардинала и друга?

– Я следовал зову долга, святой отец.

– И он звучал в Браунау громче, чем в Шотландии?

– Если честно, святой отец, это было трудное решение…

– Собака, которая не рвется всем сердцем на охоту, должна оставаться дома. Чего ты ожидал, если принял место аббата в Браунау, хотя и не хотел его?

И так далее, и тому подобное. За считанные мгновения Вольфганг из свидетеля превратился в подозреваемого.

Он лепетал что-то невразумительное, он вынужден был терпеливо сносить упреки, он оставался невозмутимым, когда дело касалось вопроса о протестантской церкви в Браунау, и выслушивал обвинения в потере библиотеки и разграблении, которое последовало после его бегства из осажденного монастыря. В конце концов аббат оказался виноват даже в том, что во время нападения на него и его группу многие монахи погибли.

– Но ведь именно об этом я и говорю все время! – воскликнул Вольфганг. – Это произошло лишь потому, что Мельхиор Хлесль поручил мне охрану библии дьявола!

Мельхиор молча закатил глаза.

– Несколько лет назад один священник искал здесь, в Риме, некий кодекс, который он тоже называл библией дьявола. Мы перевели его из Ватикана, – заметил Папа и наклонился вперед.

– Библия дьявола – это могущественная легенда. Некоторые скорее верят в нее, чем в Грааль, – вставил слово Мельхиор.

– Она – не легенда! – завопил Вольфганг.

– Что происходит с тем, кто найдет ее? – спросил Папа.

Мельхиор пожал плечами.

– Что происходит с тем, кто находит легенду? Разбогатеет ли он? Или он найдет только истину, заключающуюся в том, что каждый, кто верит, должен стать исследователем вечной милости Божьей?

– Мы в свое время исследовали этот вопрос, но затем нашего внимания потребовали другие проекты. Твое имя также было связано с библией дьявола.

– Я тоже всего лишь исследователь.

Папа взволнованно барабанил по столешнице.

– Мы приказали изменить структуру тайного архива. Могла ли библия находиться там, но нам об этом ничего не было известно?

– Если она вообще существует, святой отец.

– Ты хочешь помочь нам в поисках – здесь, в Риме?

– Разумеется. – Мельхиор кивнул.

– Мы назначаем тебя тайным казначеем архива.

– Это бы помогло, святой отец.

– Вы никогда не найдете библию дьявола, если поручите это ему, святой отец! – заревел Вольфганг. – Он преследует только свои собственные цели!

– Должно быть, трудно брать на себя выполнение задания, для которого ты еще не созрел, – мягко возразил Папа. – Тебе бы следовало остаться в Шотландии, сын мой.

Рейхсканцлер Лобкович сложил свои документы стопкой и встал.

– Итак, я могу сообщить его величеству королю Фердинанду Баварскому и его величеству кайзеру Маттиасу, что святой отец считает обвинение, выдвинутое против его высокопреосвященства кардинала Хлесля, необоснованным и отказывается от дальнейшего преследования дела?

– Безусловно, – рассеянно ответил Папа. – Более того, мой друг Мельхиор останется здесь, в Риме, чтобы кайзер и король понесли заслуженное наказание за то, что неправильно обращались с таким способным человеком. Кроме того, епископская резиденция в Вене остается за моим другом Мельхиором вместе со всеми доходами.

– Их величества тоже должны уметь признавать проигрыш, – заметил рейхсканцлер. Он подошел к Мельхиору и пожал ему руку.

У Вольфганга возникло ощущение, что между ними произошел неслышный разговор. Внезапно он понял, что рейхсканцлер вовсе не явил собой пример некомпетентности, а наоборот, был чрезвычайно компетентен: он так представил обвинение, что иного выхода, кроме как отклонить его, просто не было. Даже уволенные секретари, по всей вероятности, уже начали неторопливый обратный путь в Прагу, где по возвращении рейхсканцлера они без особой шумихи получат назад свои старые должности. Другими словами, обвинение было фарсом.

Вольфганг приподнялся со стула, но затем снова опустился на него, осознав, что никто не станет его слушать.

Ему стало ясно, что теперь он потерял последнее: веру в то, что справедливость победит.

2

Когда кардинал Мельхиор, покинув базилику Святого Петра, направился к капелле Святого Причастия, он краем глаза заметил какое-то сияние и обернулся. Перед капеллой с Пьетой стояла одетая в белое фигура. За нею возвышалась мраморная статуя работы Микеланджело, и на мгновение ему показалось, будто одинокая фигура в белом – часть скульптурной группы, объединенной идеей бескрайней печали и верой в начало чего-то нового. Он бросил взгляд на идущего впереди рейхсканцлера, но тот не стал задерживаться и прикинулся, будто ничего не заметил. Мельхиор остановился, затем развернулся и медленно пошел назад, к капелле. Он наклонил голову.

– Да пребудет с вами Господь, ваше высокопреосвященство, – сказала Поликсена фон Лобкович.

– И с вами, дочь моя.

Она подала ему смятый пергамент. Он взял его. Это было небрежно начерченное им изображение родословного Древа домов Пернштейнов и Лобковичей. Теперь в дополнительном поле, где вопросительный знак превратился в похожую на череп кляксу, стояла дата. Кардинал прищурился: дата была двухнедельной давности. Возле нее был нарисован крест. Поликсена фон Лобкович кивнула.

– Я уверен, она была достойна внимания, – заметил кардинал Мельхиор.

– Наш отец, увидев ее в. первый раз, решил, что над ним подшутил сам дьявол. Наша мать полагала, что ежедневные молитвы и тщательное изучение Библии не позволят дьяволу овладеть ее душой. Что еще она могла думать, не считая того, что ее судьба предопределена?

– Вы все слишком упрощаете.

Жена рейхсканцлера пожала плечами.

– Она всегда была частью меня. Я ничего так не хотела, как увидеть однажды, что сестра счастлива. Теперь у меня не хватает половины души. Она совершала такие ужасные поступки, что я не могу вспоминать об этом без дрожи. И все же я чувствую ее потерю, как будто кто-то вырвал мне сердце.

– Тем не менее вы смогли устоять против обманного зова Зла.

– Когда в день нападения господа Мартиниц и Славата, а также их писарь спаслись, придя в мой дом, я внезапно поняла, что Кассандра действительно получила достаточно власти, чтобы ввязать империю в войну. Раньше я в глубине души сомневалась в этом. Я должна была помешать ей.

– Это понимание могло прийти слишком поздно.

– Со Злом можно только бороться – и надеяться. Для надежды никогда не бывает слишком поздно.

Мельхиор вернул ей лист. Жена рейхсканцлера не приняла его.

– Я могла бы предотвратить все это, если бы была достаточно сильной, – заметила она.

– Никого нельзя убедить отвернуться от Зла. Каждый должен сделать этот шаг по собственному почину – или погибнуть.

– Вы, естественно, знаете, о чем говорите.

– Нет, – возразил Мельхиор и вздохнул. – Нет, я этого не знаю. Я полжизни посвятил борьбе против соблазна библии дьявола и ни единого раза не нашел в себе мужества по-настоящему противостоять ей.

– Вы хотите сказать, что никогда не считали себя достаточно стойким в вере?

– Дорогая, – Мельхиор улыбнулся и указал на застывшую от боли фигуру Богоматери у нее за спиной, – тот; кто убежден, что он достаточно стоек в вере, уже находится на полпути в темноту.

Женщина посмотрела на него, затем отвернулась, опустилась на колени перед капеллой и начала молиться. Мельхиор несколько мгновений смотрел на нее, любуясь ее красотой; затем он снова поднял глаза к лицу Богоматери и нашел там совсем другую красоту – но ту же боль. Он тихо перекрестился и вышел.

Александра устроилась поудобнее рядом с Вацлавом. Из замкового сада открывался прекрасный вид на Прагу. Все сверкало и переливалось в теплом солнечном свете. Вацлав незаметно ушел с праздника, устроенного в конторе, где официально отмечалось принятие партнеров Августина и Влаха. То, что они отмечали на самом деле, главные участники сохранили в тайне. Все равно никто из гостей этому бы не поверил.

Александра через несколько минут последовала за ним. Она знала, где его можно найти.

– Что пишет кардинал? – спросила она.

Вацлав помахал письмом, написанным на дорогом пергаменте.

__Он все еще занят тем, чтобы проложить как можно больше ложных следов, дабы святой отец никогда не подошел к правде о библии дьявола ближе, чем сейчас, – а это уже очень далеко.

– Нравится ли ему в Риме?

– Ты подумала, что Мельхиор пишет, как скучает по нас?

– А он по нас скучает?

– Насколько я его знаю – да.

– Что он еще пишет?

– Рыбаки нашли бывшего аббата Браунау в Тибре. Он, кажется, утонул. Якобы у него в руке была очень большая раковина. Ты ведь знаешь, если приложить их к уху, можно услышать, как шумит море.

Александра окинула взглядом далекую котловину, в которой уютно расположилась Прага. Город выглядел таким же, как и всегда, словно она не знала, что на самом деле ничего уже не будет так, как раньше.

– Королевских наместников освободили от их должностей, – продолжал Вацлав. – Граф Мартиниц после падения из окна убежал в Баварию, Вильгельм Славата сидит под домашним арестом. Земельный совет проголосовал за правление в составе тридцати человек. Графа Маттиаса фон Турна назначили главнокомандующим армии Богемии, и теперь он готовится к войне. Что касается католиков, то король Фердинанд и Католическая лига делают то же самое. Кайзер назначил верховным главнокомандующим графа Бюкуа. Войсками Лиги командует граф Тилли из Брабанта.

– Ты считаешь, что война неминуема, верно?

– Она была неминуемой еще задолго до смерти кайзера Рудольфа.

– Так, значит, непосредственной вины Кассандры в ней нет?

Вацлав пожал плечами.

– Она сделала все, чтобы приблизить ее. Но в драке всегда участвуют двое: тот, кто ее провоцирует, и тот, кто поддается на провокацию.

Он упал на спину в траву и вздрогнул. Александра указала на его бок.

– Рана все еще болит?

– Если честно, то со временем она стала приносить больше пользы, чем боли.

Девушка посмотрела на него сверху вниз. Он не отвел глаза.

– Что с нами будет? – спросил после паузы Вацлав.

– Не знаю. Я не могу так быстро привыкнуть к тому, что теперь все по-другому. Я всегда видела в тебе близкого родственника. Не так-то легко забыть об этом. И я любила Генриха. Даже когда поняла, что он хочет убить меня, я все равно продолжала любить его.

– Ты и сейчас его любишь.

– Я знаю, – сдавленно прошептала Александра. – Дай мне время.

Вацлав кивнул. Затем он взял ее за руку, и она не возразила. Она легла рядом с ним на траву, и они стали смотреть в небо, «Дай мне время». Что ж, звучит весьма обнадеживающе, не так ли? Но на самом деле Александра требовала именно того, чего у них не было. Война забрала у них эту возможность.

Однако он все равно продолжал сжимать ее руку, и она отвечала на его пожатия.

Пока все хорошо. Пока все превосходно.

Но чего еще может требовать человек, кроме превосходного мгновения? Для вечности есть Бог – и дьявол.

Приложение

БИБЛИЯ ДЬЯВОЛА

Она достигает почти 1 метра в высоту, 50 сантиметров в ширину и весит 75 килограммов. Для получения того количества пергамента, на котором уместилось ее содержание, 160 ослов должны были расстаться с жизнью. Она неповторима и является одним из самых ценных артефактов средневековой истории Церкви. Она известна под названием «Кодекс Гигас», или библия дьявола.

Ее содержание так же загадочно, как и ее возникновение в XIII веке. Она включает в себя Ветхий Завет и Новый Завет, однако в необычном для средневековья латинском переводе, который восходит к епископу четвертого столетия с показательным именем Люцифер; «Иудейские древности» Иосифа Флавия; энциклопедию познания на основе «Этимологии» Исидора Севильского; стандартные медицинские рецепты бенедиктинской традиции; копию Богемской хроники Козьмы Пражского; список умерших монахов и месяцеслов.

Некоторые страницы отсутствуют, и об их содержании можно только догадываться. Распространено мнение, что на них записаны правила святого Бенедикта, но они не заняли бы недостающие страницы полностью. В последней четверти книги находится то, что в конечном счете дало название Кодексу и что еще более необычно, чем вся остальная часть произведения. Напротив рисунка, который, пожалуй, должен представлять «идеальный» город Иерусалим, находится изображение дьявола размером в целую страницу. Далее помещена исповедь, написанная такими большими буквами, что она напоминает изложенный на бумаге крик замученной души. А потом идут удивительные страницы – они окрашены в коричневый цвет и не заполнены текстом.

Похоже, что работа изначально предназначалась для обучения, поскольку она состоит по большей части из справочных пособий, а Ветхий Завет и Новый Завет спокойно можно рассматривать как исторические справки. В качестве доказательства того, что книгой пользовались, можно рассматривать короткие, написанные от руки заметки на полях, очевидно сделанные в свободное время после пробуждения и молитвы. Но в общем и целом пригодность книги для использования могла быть ограничена в связи с ее весом, размерами и мелким шрифтом. Мы вынуждены признать, что наших современных знаний недостаточно, чтобы полностью расшифровать смысл библии дьявола.

Судя по начертанию шрифта, библия дьявола была написана одним человеком. Скорость, с которой в те времена создавались подобные произведения, и его размеры позволяют предположить, что на ее написание ушло примерно двадцать лет. Если верить легенде, то дьявол, получив в качестве платы за труд душу замурованного монаха, написал Кодекс всего за одну ночь. Тот факт, что почти все места, каким-то образом связанные с библией дьявола, рано или поздно исчезали с лица земли, способствовал возникновению легенды. Монастырь в Подлажице, где ее написали, был разрушен во время гуситских войн; монастырь Бревнов, в котором она какое-то время хранилась, – тоже. О катастрофе, постигшей монастырь Браунау (современное название – Броумов), где библия дьявола находилась после этих событий, вы узнали из данного романа. Наконец, кунсткамера кайзера Рудольфа, предпоследняя обитель библии, была безжалостно разграблена как сразу после смерти кайзера, так и по завершении Тридцатилетней войны, а ее сокровища разошлись по всему свету. До сих пор лишь Королевская библиотека в Стокгольме, которой сегодня принадлежит библия дьявола, убереглась от большой беды. Это, естественно, могло бы привести к размышлениям о том, действительно ли шведы владеют настоящей, библией дьявола. Но я, собственно, хотел в этом приложении к своему роману придерживаться фактов…

ДОРОГОЙ ВОЙНЫ 1612 – 1618

Собственно говоря, дорога, которая привела к катастрофе Тридцатилетней войны, началась задолго до ее реального развязывания. Фактически годы, в течение которых разворачиваются события данного романа, нужно скорее понимать как отрезок времени, когда обстоятельства складывались настолько драматично, что война была почти неминуема, – хотя у предводителей всех партий имелись возможности предотвратить ее.

Из соображений драматургии мне показалось нерациональным начинать повествование с 1609 года, хотя он представляет собой важную веху на пути к тридцати годам войны и четырем миллионам погибших (одна пятая часть общего населения империи).[46] Люди в моей истории, впрочем, неоднократно упоминают об этом. Речь идет об императорской привилегии кайзера Рудольфа II, являвшегося одновременно главой Священной Римской империи и королем Богемии. Императорская привилегия гарантировала свободу вероисповедания протестантским землям Богемии (точнее, правителям благородного происхождения и представителям свободных городов). В Богемии протестанты составляли большинство, и кайзер Рудольф нуждался в их поддержке и мире в стране из-за постоянных ссор со своим братом Маттиасом. Однако, несмотря на свое большинство, протестанты были фактически приравнены в правах к католическому меньшинству в Богемии только с момента появления императорской привилегии. Документ гарантировал им также право выбора короля. Уже через день после вступления в силу императорской привилегии баварский герцог Максимилиан основал союз, чтобы защищать единственно верную католическую религию. В этой Католической лиге – с одной стороны – и в Союзе протестантских земель Богемии – с другой – находятся основные протагонисты первой части Тридцатилетней войны, так называемой Богемско-Пфальцской войны.

В 1612 году кайзер Рудольф умер, и его брат Маттиас унаследовал все его титулы (королем Богемии он стал за год до смерти Рудольфа). При жизни последнего Маттиас был убежден в том, что станет куда лучшим императором, чем его старший брат, – предположение, никоим образом не подкреплявшееся его дипломатическими успехами на должности императорского уполномоченного, а позже – короля Венгрии. Одобрение, которое он находил в своей борьбе против Рудольфа у различных представителей земель в королевстве Венгрия и в маркграфстве Моравия, следует, пожалуй, скорее отнести на счет оппозиции, выступавшей против Рудольфа, чем доверия к способностям Маттиаса. Совершенно логичным было и то, что он, едва успев занять императорский трон, превратился из постоянно плетущего интриги задиры в унылую, праздную, склонную к депрессиям копию своего предшественника, только без увлеченности искусством и искреннего интереса к науке последнего (под словом «наука» в те времена, однако, следует понимать преимущественно алхимию и астрологию). Маттиас перенес императорскую резиденцию из Праги обратно в Вену (по сути это было оскорблением) и, согласно легенде, обнаружил перед городскими воротами «прекрасный источник», что привело к строительству замка Шенбрунн,[47] добавил к короне империи несколько драгоценностей, а в остальном занимался тем, что беспомощно метался между силами, которые им управляли: Габсбургами в лице эрцгерцога Фердинанда из Внутренней Австрии и представителем династии Виттельсбахов, герцогом Максимилианом Баварским, а также кардиналом Мельхиором Хлеслем, своим министром. Бездетность Маттиаса, уже непосредственно после его вступления в должность, привела к тому, что все вокруг пускались в размышления о возможных наследниках – или, как в случае с эрцгерцогом Фердинандом, лелеяли определенные надежды.

Последующие годы характеризовались, главным образом, разорением крупных фирм, так как экономический упадок часто предшествует началу больших войн. Международные предприятия, такие как процветающий уже 150 лет дом «Вельзер» в Аугсбурге, становились неплатежеспособными. Герой. романа Себастьян Вилфинг описывает подобную ситуацию на примере событий в Вене, которые в конечном счете приводят отца Агнесс, Никласа Виганта, к зависимости от своего потенциального зятя.

В 1617 году способность императора противостоять своему окружению ослабела до такой степени, что он согласился отдать корону Богемии и позволить выбрать наследника. Maттиас повторил судьбу своего брата Рудольфа. Богемское дворянство решило поддержать выбор эрцгерцога Фердинанда хотя его ненавидели как последователя иезуитов и боялись как обидчика протестантов, поскольку он открыто признавал себя сторонником, возможно, более жесткого курса Контрреформации и якобы публично заявил, что лучше управлять пустыней, чем страной, полной еретиков (т. е. протестантов) Таким образом, представители земель предпочли путь самого незначительного сопротивления в это небезопасное время когда экономические трудности в империи, вновь вспыхнувшая вражда между Испанией и Объединенными Нидерландами, а также безнадежное состояние кайзера, казалось, скорее подталкивали к дипломатическим, а не к решительным действиям. Кроме того, они полагались на императорскую привилегию, позволявшую им снова проголосовать за отстранение короля от власти в случае реальной опасности.

Тем не менее Фердинанд не собирался становиться католическим королем по милости протестантских земель.

Сразу после своего избрания он начал основывать иезуитские школы по всей Богемии и закрывать при этом протестантские. Вся руководящая власть концентрировалась в канцелярии короля, в его лице, а также в наместниках, которые были исключительно католиками. Это все грубо нарушало императорскую привилегию. Закрытие только что построенной новой протестантской церкви в Браунау и снос новой протестантской церкви в Клостерграбе в начале 1618 года переполнили чашу. В Браунау почти все протестантское население восстало и изгнало из города Вольфганга Зелендера, аббата монастыря бенедиктинцев, замешанного в закрытии церкви, и всех его монахов. Монастырь был разграблен, сокровища его библиотеки уничтожены.

Представители протестантских земель встретились весной 1618 года в Праге и подали жалобу императору, Ответ, полученный незамедлительно, был написан в чрезвычайно суровом тоне: кайзер запрещал проводить подобные собрания в дальнейшем. Теперь императорская привилегия даже не стоила пергамента, на котором была написана. То, что кайзер отреагировал столь круто, следует, пожалуй, приписать слабеющему влиянию его министра Мельхиора Хлесля. Кардинал всегда заботился о балансе между вероисповеданиями, но в 1618 году Маттиас был лишь тенью правящего монарха, а постоянно путешествующий кардинал Хлесль, чья уверенность в себе поколебалась после нескольких покушений на его жизнь, уступил внимание кайзера господам Фердинанду фон Габсбургу и Максимилиану фон Виттельсбаху. Из соображений драматургии я объяснил слабость кардинала скорее осложнениями вокруг библии дьявола и отказался начинать новую нить повествования с покушениями на его убийство, хотя такой поворот событий был бы, несомненно, интригующим. факты же таковы: кардинала арестовали еще летом 1618 года (в романе – весной), освободили от должности министра и держали его под домашним арестом сначала в замке Амбрас, позже в монастыре Святой Марии в Георгенбурге и, наконец, в Риме. Император не сделал ничего, чтобы защитить человека, без которого, по собственному признанию Маттиаса, его дни были хмурыми и окрашенными меланхолией.

Грубый ответ кайзера вызвал возмущение богемского дворянства. Многие полагали, что узнают в нем почерк короля и его наместников. И тогда было решено дать знак, что они готовы бороться за свободу вероисповедания и другие свободы. 23 мая 1618 года под руководством графа Маттиаса фон Турна (до сих пор он обращал на себя внимание разве что тем, что никак не мог взять в толк, зачем ему, властелину графства в Богемии, учить язык этой страны) делегация представителей земель двинулась к Пражскому Граду, чтобы привлечь королевских наместников к ответу. Планировали ли они заранее выбрасывать кого-то из окна или это было импульсивное решение, до конца так и не ясно; тем не менее дефенестрат как знак недовольства правителями была известна с 1419 го когда приверженцы Яна Гуса ворвались в Новоместскую ра тушу в Праге, чтобы освободить арестованных единоверце» При этом из окна выбросили семерых католиков, членов муниципалитета, которые погибли.

Исторические источники не совсем единодушны в том, кто из наместников присутствовал тем утром в канцелярии. Граф Ярослав Мартиниц, одновременно бургграф Праги, и Вильгельм Славата, одновременно главный судья, присутствовали наверняка, также как и писарь Филипп Фабрициус. Все трое были выброшены из окна придворной канцелярии – и все трое выжили.

Историю о том, что их спас ангел или даже сама Дева Мария, сочинил граф Мартиниц, еще не успев полностью оправиться от потрясения. Как это обычно бывает в подобных случаях, сразу нашлись свидетели, которые видели небесных властителей, оказывающих первую помощь пострадавшим. На самом деле все это, вероятно, объясняется цепью счастливых обстоятельств. Следуя тогдашней моде, господа носили толстые камзолы и плащи. Окна придворной канцелярии были небольшими, так что из них никак нельзя было выбросить человека, предварительно раскачав его. Если исследовать ситуацию на месте, станет ясно, что стена старого королевского дворца скошена наружу непосредственно под вышеупомянутыми окнами и, скорее всего, в тот момент была покрыта ползучими растениями. Кроме того, судя по запущенности находящихся внизу садов, нельзя сбрасывать со счетов и тот факт, что у стены, возможно, валялись поломанные ветви и сено. Из всего этого и возникла легенда о вмешательстве Богоматери или любезно смягчившей падение навозной кучи, которые спасли жизнь трем служащим.

Троице удалось сбежать, не получив никаких повреждений от неудачных выстрелов представителей земель, и спрятаться в доме рейхсканцлера под попечение его супруги, Поликсены фон Лобкович, светлого образа богемского общества, прославившегося своей легендарной красотой и элегантностью. И хотя никто не получил серьезных травм (а Филиппа Фабрициуса, городского писаря, после этого эпизода даже собирались наградить дворянским титулом «фон Хоенфалль»[48] за его смелость), полный разрыв отношений между домом Габсбургов и властителями Богемии в конце концов произошел.

Затем события завертелись. Под командованием графа Турна армия Богемии была мобилизована, начались первые столкновения. Король Фердинанд, которого представители земель объявили смещенным с должности в пользу Пфальцского курфюрста Фридриха V, отправился в Богемию во главе войска, превосходившего крупную армию более чем в четыре раза, и занял там неприступные позиции. Однако из-за выбора Фридриха V из Пфальца, грубо нарушавшего интересы императора, конфликт вышел уже за пределы Богемии и стал теперь делом государственной важности.

Таким образом, мятеж властителей Богемии привел к войне, которая в конечном счете была направлена «против страны и людей», опустошила империю, стоила жизни королю и нескольким полководцам. В результате старая Европа безвозвратно погибла. Однако это, как говорит летописец, уже совсем другая история.

Послесловие

Когда я окончил работу над «Кодексом Люцифера», то сначала подумал, что, вероятно, буду вынужден попрощаться с этой тематикой. Но что может знать бедный писатель… Успех «Кодекса Люцифера» был настолько велик, что множество читателей обоих полов стали ждать появления второй части. Заваленный их просьбами, я понял, что далеко не исчерпал весь драматический потенциал «Кодекса Гигаса» всего лишь одним «Кодексом Люцифера» – так же как историю придуманных мною героев: Агнесс, Киприана и Андрея.

С самого начала мне было понятно, что вторая часть книги должна повествовать о следующем, важном для «Кодекса Гигаса» историческом периоде: Тридцатилетней войне, которую я несколько сокращенно поместил во временные рамки с 1612 по 1618 гг. И поскольку «Кодекс Люцифера» на самом деле является книгой о любви, то, опираясь на цитату из Первого послания апостола Павла к коринфянам, я счел вполне уместным посвятить следующую часть еще одной добродетели, описанной в послании, на этот раз – вере.

Эпилог вы только что прочитали. Если же вам это только предстоит, если послесловие вы читаете охотнее, чем предисловие, тогда лучше сейчас же прекратите это занятие, поскольку в следующих строчках выболтано несколько фактов, которых вам лучше не знать, – при условии, что вы цените напряженную увлеченность чтением. Меня порадует, если вы согласитесь с моим вариантом дальнейшего развития характеров главных героев и жизненных обстоятельств; но я также обрадуюсь, если смог удивить вас, потому что удивление – вещь, необходимая для хороших рассказчиков. Если же я нагнал на вас скуку, то никогда не смогу себе этого простить.

Сначала давайте вместе сделаем короткий экскурс в те исторические события, на которых основываются «Хранители Кодекса Люцифера» и которые я местами должен был подчинить требованиям драматургии и построения литературного сценария. Я поступаю так вовсе не из опрометчивости: сокращение и драматургическое преувеличение для нас, писателей, являются средством удержания вас, уважаемые читатели, возле костра в нашей пещере, средством передачи захватывающей информации. Но с другой стороны, меня немного успокаивает то, что те, кто посредством своих документов поведал нам о событиях прошлого, тоже были своего рода писателями, и вряд ли нам дано узнать, что они уже успели драматургически приукрасить…

Как и всегда, далее вы сможете прочитать несколько фактов.

В начале повествования мы знакомимся с Себастьяном де Мора и его товарищами по несчастью, так называемыми придворными карликами кайзера Рудольфа, который действительно был увлечен необычными людьми. Сохранились рассказы о том, что еще со времен своего детства в Вене он лично играл в постановках придворного театра, выходя на сцену вместе с «великаном». Позже при его дворе жили карлики, которых он покупал по всему государству. Они пользовались успехом у других монархов, и их боялась придворная знать кайзера. Отношение рейхсканцлера Лобковича к этим людям доказано историческими фактами. Однако настоящий дон Себастьян де Мора жил при дворе испанского короля и стал известен благодаря портрету, созданному в 1643 году Диего Веласкесом.

Впрочем, кайзер Рудольф был не одинок в своем увлечении: как и множество дворян, он стремился окружить себя карликами. Это делалось прежде всего для, того, чтобы продемонстрировать свое благосостояние (кто еще мог позволить себе похвастаться коллекционированием людей?). К тому же для этой эпохи характерен всеобщий болезненный интерес к деформациям человеческого тела, о чем свидетельствуют множество портретов инвалидов того времени. Нас, современников, конечно же, от подобной увлеченности бросает в дрожь но, с другой стороны, не стоит упускать из виду тот факт, что этих несчастных – если бы их не подобрали в качестве шутов для дворянских дворов – ожидала бы ужасающая нищета или участь страшилищ в бродячих цирках.

В связи с этим у читателей, живущих к югу от центра любителей вареной колбасы, то бишь в южной Баварии, определенные ассоциации должно вызывать имя архитектора Франсуа де Кювелье, который значительно повлиял на становление рококо в Баварии. В начале XVIII века он попал в мюнхенскую резиденцию короля именно, в качестве придворного карлика.

Среди исторических личностей господствующую позицию занимает супружеская пара Лобкович. В 1603 году Поликсена во второй раз вышла замуж – за высочайшего канцлера королевства Богемия Войтеха Зденека Попеля фон Лобковича. Источники приписывают ей необычайную красоту, которую она, должно быть, унаследовала от своей матери, испанской придворной. При пражском дворе она, естественно, вела светский образ жизни, а после смерти матери приняла управление семьей и кругом испанской придворной знати. Она тесно контактировала с испанскими послами и габсбургскими политиками. Во время вспыхнувшего мятежа, перешедшего затем, в Тридцатилетнюю войну, Поликсена Лобкович находилась на стороне католиков и была единственной, кто оказал помощь выжившим после уже упоминавшейся пражской дефенестрации императорским наместникам – Вильгельму Славате и Ярославу Борете фон Мартиницу. Незадолго до смерти она стала женой Максимилиана из рода Валленштейн. Ее отец Вратислав фон Пернштейн разорил себя и свою семью, приобретая самые известные произведения литературы и живописи тех времен, закладывая парки с каскадами фонтанов, а также (не в последнюю очередь) приказав построить целый замок в знак любви к своей прелестной испанской супруге. Родовое гнездо Пернштейнов было продано уже в 1596 году, переходило из рук в руки и время от времени пустовало, что как раз и позволило ему стать кулисами для совершения Кассандрой – вымышленной сестрой-близнецом Поликсены – темных злодеяний. Исторически зафиксированных сестер Поликсены звали Вивиана, Йоханка, Эржбета, Франциска и Бибиана (на тот случай, если кого-то заинтересуют инициалы В, Й, Э, Ф и Б, которые использовал епископ Мельхиор, когда поспешно набросал эскиз генеалогического древа Пернштейнов).

Князь Войтех Зденек Попель фон Лобкович в 1591 году поступил на дипломатическую службу при пражском дворе, а уже в 1599 получил должность высочайшего канцлера королевства Богемии. Искусный оратор, к тому же посетивший много стран, чрезвычайно умный Зденек стал одним из светских предводителей богемских католиков. Когда кайзер Рудольф предоставил протестантам письменные гарантии на свободу вероисповедания, Зденек перешел в оппозицию к своему сюзерену. Он смог снова восстановиться в должности при кайзере Маттиасе. В 1618 году его имя стояло в списке тех, кого предполагалось схватить во время дефенестрации. Он смог избежать такой участи, ибо во время разгара событий уехал в Вену. Хотя протестанты и считали его одним из своих заклятых врагов, Зденек всегда выступал за гуманные наказания сторонников Реформации и против конфискации их имущества.

Генрих, или Геник, фон Валленштейн-Добрович не является определенной исторической фигурой, хотя он многое позаимствовал у своего исторического прототипа. Старый Генрих фон Валленштейн-Добрович попал в историю после обнародования провокационных листовок, направленных против кайзера, и избежал наказания, тайно приказав убить печатника. Но, так или иначе, его преступление было раскрыто, и Генрих старший бежал в Дрезден, где предположительно был отравлен вместе со своей женой. Его единственный сын, восемнадцатилетний Генрих, был застрелен в Дрездене. Все состояние фамильной ветви Валленштейн-Добрович конфисковали и передали верному кайзеру представителю другой ветви этого рода, позже достаточно известному Альбрехту Венцеславу Евсевию фон Валленштейну.

Вообще-то, фамилия Валленштейн изначально звучала у меня как Вальдштайн («лесной камень»). Но поскольку фамилия Валленштейн пользуется более дурной славой, я и включил ее в свое повествование, хотя это не совсем отвечает законам исторической корректности.

Что касается кардинала Мельхиора, то в этом случае мне пришлось позволить себе некоторые вольности, дабы его фигура не разрушила драматургическую структуру моего повествования. Его арестовали сразу же после пражской расправы, поскольку король Фердинанд и эрцгерцог Максимилиан были его личными врагами и, согласно историческим фактам, стояли за этим арестом. Кардинал был схвачен не в одной из церквей Праги, а в Вене, во время служебного визита в императорский дворец Хофбург. Конец 1618 года он провел под домашним арестом в замке Амбрас в Тироле. В 1619 году Мельхиор Хлесль был переправлен из светской тюрьмы эрцгерцога в монастырь в Георгенбурге, что вблизи Шваца. В 1622 году последовало его препровождение в Рим, откуда в 1627 году он вернулся в свою епархию в Вене, где и умер в 1630 году.

Еще одной важной исторической фигурой является Франсуа Равальяк, хотя мы и знакомимся с ним в его предсмертные часы. Равальяк, школьный учитель из провинции, в одиночку покушавшийся на монарха и убивший короля Франции Генриха IV в Париже вскоре после его коронации, действительно умер той смертью, о которой моими словами сообщает Геник. Собственно, тот факт, что лошади не смогли разорвать его тело и что кто-то из толпы запряг своего коня, дошел до нас из истории. Ту художественную часть, которую организовали Геник неизвестный французский дворянин с дамами из семейства Гиз, я взял из описания другой, такой же ужасной казни: так был казнен совершивший покушение на монарха Дамьен. Этот человек столетием позже предпринял попытку убийства короля Франции Людовика, правда неудачную, но при этом был осужден за нее на такую же казнь. Свидетелем казни Дамьена был не кто иной, как небезызвестный синьор Джакомо Казанова, который и описал ее в своих мемуарах, – а также то, что произошло при его непосредственном участии и что я приписал Генику. Казанова предельно ясно упоминает о том, что эта ужасная казнь настолько угнетающе подействовала на него, что он никогда больше не смог бы участвовать в чем-то подобном. Принимая во внимание личность Казаковы, его открытость в отношении собственных любовных похождений, мы, наверное, даже можем ему поверить.

Карл из Жеротина, глава правительства земли Моравия, который так нерешительно ведет себя в деле о мнимом убийце Комаре, при жизни был крайне неудачливой политической фигурой. Обвинение в растрате императорской казны стоило ему карьеры судьи земли; его усилия, направленные на то, чтобы убедить богемских протестантов поддержать кайзера Маттиаса, тоже были безуспешными. В 1616 году (а не в 1617, как написано в романе) его пост занял Альбрехт фон Седльницкий. Та же участь постигла и по-бунтарски решительного казначея Зигмунда фон Дитрихштейна. Но я обошел их конфликт с Альбрехтом из-за фактической оппозиции Зигмунда к Карлу из Жеротина. Именно Дитрихштейн обвинил Карла в растрате казны.

Предводители восстания земель: Маттиас фон Турн, Колонна фон Фельц, Альбрехт Смирицкий, граф Андреас фон Шлик и Вацлав фон Руппа, – представлены мной в рамках повествования наиболее широко. Только один из них, Андреас фон Щлик, был среди тридцати казненных после битвы Белой Горой по решению суда, остальные или пережили вое поражение протестантского союза, или умерли до этих событии своей естественной смертью.

Как и Мартин Корытко из «Кодекса Люцифера», его преемник на должности аббата Браунау, Вольфганг Зелендер, тоже является исторической личностью. Энергичный священнослужитель, который согласно отдельным сведениям, вероятно, был родом из Регенсбурга и имя которого, тем не менее закрепилось в исторических хрониках как Вольфганг Зелендер фон Прошовиц, считается единственным, кто смог привести в порядок запутанную ситуацию в Браунау. Аббат Вольфганг реформировал аббатство, заново упорядочил монастырскую библиотеку и даже поместил туда труд, которому была посвящена вся его жизнь, однако в конце концов он сдал свои позиции перед лицом ненависти католиков и протестантов друг к другу. Когда в 1618 году аббат добился закрытия протестантской церкви Святого Вацлава, монахов изгнали из Браунау. Во время грабежа монастыря библиотека была практически полностью разорена местными жителями.

В «Кодексе Люцифера» вы встречались с тогдашним командиром швейцарских гвардейцев полковником Йостом Зегессером и его заместителем – сыном Зегессера. На первый взгляд, это, должно быть, выглядит как авторское драматическое утрирование, но на самом деле отвечает исторической действительности. Стефан Александр Зегессер после отставки отца действительно занял его должность командира, и поэтому описанная в «Хранителях Кодекса Люцифера» неожиданная преемственность указана мной не из драматургических соображений, а согласно фактам.

Возможно, описание суда против Агнесс и Андрея показалось вам чересчур современным. На самом деле я пытался как можно точнее придерживаться описания процессов, проходивших; согласно уголовно-судебному уложению, названному в честь императора Карла V «Каролиной». Соответствующие документы были специально взяты из судебной документации, составленной во время процессов по обвинению солдат времен Тридцатилетней войны в превышении полномочий. Меня удивляет то, что мы обнаруживаем здесь тот же процессуальный порядок с присяжными, секретарями, судебными приставами, представителями обвинения и защиты, который, за незначительными исключениями, очень похож на современный. И это в то время, когда пытки считались обязательными для признания подсудимым своей вины, а гуманные дополнения касались лишь одного момента – полученное во время мучительного допроса признание своей вины должно было скрепляться подписью обвиняемого после прекращения пыток.

Если же он не подписывал этот документ, то, разумеется, его снова отправляли в камеру пыток.

Немного приукрасив детали, чтобы обрамить действие романа, я все же попытался сохранить дошедшую до нас историческую действительность настолько, насколько это было возможно. Так, например, эпизод с артистом в Вене, который на глазах у многочисленной публики невольно довел себя до смерти своим обжорством, подтверждается документально, так же как и мода на толстый живот. Что касается расстояний между местами, в которых разворачивается действие романа, я тоже старался быть как можно более точным – даже если бы кому-то захотелось поверить в некоторые события в женском монастыре и любовные похождения монашек. Правда, я не совсем уверен, что при тогдашнем состоянии дорог между Прагой и Брюном монастырь действительно был ближайшим к дороге убежищем. Если следовать сегодняшней карте дорог, он расположен чуть далее, на расстоянии выстрела, но мы не должны забывать, что в те времена при строительстве дорог применялся принцип, которого сегодня, наоборот, стараются избежать: чтобы дорога захватывала как можно больше населенных пунктов. Расположенный поблизости к монастырю населенный пункт, через который, по всей вероятности, проходила старая дорога, – это современный Полед.

Описание заспиртованного Младенца в кунсткамере кайзера Рудольфа – результат моих поисков в Музее естественной истории города Зальцбурга. Точные данные, касающиеся этого экземпляра из коллекции Рудольфа, не представлены; мы знаем только то, что он существовал. В Музее естественной истории Зальцбурга можно составить для себя определенное мнение о нем. В одной комнате, которую настоятельно рекомендуют не посещать беременным женщинам, детям и впечатлительным людям, собраны медицинские образцы конца XIX – начала XX вв. Некоторые из них потом долго еще не выходят из головы.

Многие диалоги полностью или частично являются цитатами. Так, например, это касается фразы, которую со вздохом произносит Агнесс и которая была позаимствована у Аврелия Августина: «Как ты можешь быть мертвым, если в моем сердце ты настолько полон жизни!» Дословно он сказал следующее: «Как мы смеем говорить как о мертвом о том, кто жив в нашем сердце!» Саркастическая реплика Киприана, брошенная Генриху: «Если ты не встретил смерть как победитель, то позволь» ей по меньшей мере застать тебя борцом», – тоже принадлежит Августину. И напротив, сонет, который пришел в голову Филиппо, когда он впервые встретил Поликсену, является переводом стиха Роберта Геррика (1591–1674) «О платье, в котором явилась Джулия».[49]

Если уж мы заговорили о цитатах, то слова «Арчимбольдо покинул здание», с помощью Которых рейхсканцлер сообщил кардиналу Мельхиору новость о том, что библия дьявола предположительно доставлена в безопасное место, является моим личным обыгрыванием жаргона американских спецслужб. Во времена, когда Элвис Пресли находился на пике своей популярности, он обычно покидал здание, в котором проходил концерт, через черный ход, чтобы избежать встречи с обезумевшими фанатами и быть доставленным в более безопасное место. Код, оповещавший о завершении операции, звучал так: «Elvis has left the building» – «Элвис покинул здание». Это профессиональное выражение телохранителей Пресли постепенно перекочевало во все операции, независимо от того, проскальзывали они через кухню или уезжали на мусоровозе, чтобы фанаты не разорвали певца на кусочки. Арчимбольдо был художником, глубокоуважаемым кайзером Рудольфом и создававшим портреты, на которых изображал рядом овощи, фрукты, трупы или отходы.

Повидло, или мусс, из слив принадлежит, наверное, к самым известным достижениям богемской кухни (но не ранее, чем появилась навязчивая мелодия шестидесятых годов прошлого столетия). То, что Агнесс и Киприану удалось придумать совершенно другое применение сладкой, чертовски липкой массе, говорит о различных вариациях рецепта в землях вокруг реки Влтава.

Мысль о всеведении дьявола, которая пришла в голову Киприану, когда дядя Мельхиор озвучил опасения Андрея по поводу того, что библия дьявола, наверное, может снова прибрести силу: «Ведь кому, как не дьяволу, знать, какое зло затаилось в сердцах людей?» – конечно же, является немного измененной цитатой, вышедшей из-под пера Орсона Уэллса, начинавшего свою радиопрограмму «Тень»[50] бессмертным изречением: «Who knows what evil lurks in the hearts of men?»[51]

Вечная тема для дискуссий, в которой я также охотно принимаю участие, поскольку считаю ее лучшим показателем мастерства писателя, – это диалоги. Когда речь заходит о жизненно правдивых диалогах, то здесь моими кумирами являются Том Вулф и Стивен Кинг. Я сам посвящаю этому целую главу в своих писательских мастерских. Если вы не пожалели сил и прочитали другие мои романы, а особенно их послесловия, то знаете мою точку зрения: я не придерживаюсь искусственно созданных в деревенском стиле диалогов а-ля «Клянусь честью, глубокоуважаемый господин! Многие лета!», – которые мы не только слышим от ведущих стилизованных под средневековые фестивалей, но и, к сожалению, иногда встречаем в романах, чьи авторы с настойчивостью, достойной лучшего применения, стремятся к как можно более скрупулезному воссозданию временного колорита. А ведь во все времена люди говорят на более современном варианте своего языка. Я считаю, что мы искажаем образ героя, если заставляем его говорить в архаичной манере (чаще всего – выдуманной, поскольку образцов записи речи тех времен не существует), которая так или иначе становится проблемой для читателя.

Андрей употребляет в своей речи диалектизмы. Это большая удача для писателя, если с их помощью он сможет более четко охарактеризовать своих героев. Такими примерами являются «Нос-картошкой» и «Плешивый» – здесь мы говорим о частичном арго (сегодня его называют воровским жаргоном), который, между прочим, возник в том числе и из речи ландскнехтов. Тем самым я попытался объяснить, на каких предпосылках выстроены характеры этих двоих. Ниже я охотно предоставляю перевод их терминологии:

Старый труп = твердый сыр

Стройка = лысина

Хаммер = осел

Вынюхивать = шпионить

Убогий = плохой

Деятель = мошенник

Лавочник = купец.

Что касается манеры речи, которую в то время использовали дети в обращении к родителям, то здесь мне пришлось поломать голову. Я знаю, что моя бабушка называла родителей на «Вы». В «Кодексе Люцифера» я заставил Агнесс обращаться к своим приемным родителям Никласу и Терезе на «Вы». Но это вдруг показалось мне абсолютно недопустимым для тех теплых отношений, которые были в семьях Киприана и Андрея. Поэтому (как и в большинстве случаев) здесь я выбрал более драматургически подходящее решение и применил между Агнесс, Андреем, Киприаном и их детьми доверительное «ты».

Большое спасибо

Всем, кто умолял меня написать продолжение.

Моей семье, которая, вообще-то, надеялась, что я наконец хоть ненадолго придержу лошадей, но с пониманием и милой улыбкой перенесла эту неожиданную фазу повышенной активности в моей жизни автора.

Моим друзьям, прежде всего Манфреду и Мику, обеспечившим меня консультациями по телефону, когда мой организм вдруг решил, что мне надо бы пару деньков поваляться в больнице, а у меня на это совершенно не было времени.

Моему агенту Анке Фогель: из ее первоначального энтузиазма по отношению к теме «Кодекса Гигас» выросла вот уже вторая книга.

Членам кружков любителей чтения «Бюхеройле» и «Штеф-фис Бюхеркисте», которые своими обсуждениями «Кодекса Люцифера» дали мне весьма ценный толчок к созданию концепции второй части книги.

Моему корректору Ангеле Кюппер, оказавшейся чем-то большим, нежели просто шлифовальщиком моей рукописи: ей я благодарен за вдохновение, позволившее мне написать самые лучшие сцены с отцом Филиппо в этой книге.

Сотрудницам и сотрудникам издательской группы «Люббе», и прежде всего – Сабине Крамер, Барбаре Фишер, Соне Лехнер и Александре Блум, которые тем или иным образом всегда подбадривали меня, когда я начинал сомневаться в себе.

Сотрудницам и сотрудникам из компании «Хохтиф», что в Уоррингтоне, Англия, которые надеются получить лицензию на английский перевод книги и все время проявляли крайнюю заинтересованность в моем проекте.

Моему глубокоуважаемому коллеге (приятно иметь право так его называть!) Кену Фоллетту, который во время нашей беседы на книжной ярмарке в Лейпциге с таким интересом расспрашивал меня о библии дьявола, что я снова получил подтверждение тому, насколько увлекательную тему я откопал. Он спросил меня: «How did pu turn that into a story?»,[52] a я ответил: «There is a legend…»[53] А он добавил, широко улыбнувшись: «I see…»[54] и в свою очередь поведал мне парочку легенд, вдохновивших его написать «The Gates of the World». В связи с этим я также должен поблагодарить выдуманного замурованного монаха из Подлажице; без него библия дьявола, возможно, так и осталась бы просто красивой частью истории – без «увлекательной истории» в качестве довеска.

И я благодарю вас, мои дорогие читательницы и читатели. Вы сделали возможным появление всех моих книг, но прежде всего – вот этой, которая возникла именно благодаря вашей заинтересованности и многочисленным просьбам о продолжении. Вы подкинули мне прекрасную идею! Большое спасибо!

Литература

Dauxois, Jacqueline: Der Alchimist von Prag, ISBN 3-492-22764-3, Piper, 1999.

Durant, Will: Europa im Dreißigjährigen Krieg, Naumann и Göbel, 1985.

Fabian, Bernhard (Hrsg.): Handbuch der historischen Buchbestände in Deutschland Olms Neue Medien 2003.

Filip, Ales: Brno – Stadtführer, ISBN 80-902504-4-0, K-public, 2004.

Huch, Ricarda: Der Dreißigjährigen Krieg, ISBN 3-458-31722-9, insel, 1974.

Koniarek, Klaus Dr. (Hrsg.) Wer war wer im Dreißigjährigen Krieg, www.koni.onlinehome.de

Mann, Golo: Das Zeitalter des Dreißigjährigen Krieges, Propyläen, 1964.

Milger, Peter. Gegen Land und Leute, ISBN 3-570-00267-5, Bertelsmann, 1998.

Projekt Gutenberg-DE: François Ravaillac.

Roth, Gerhard: Der begehbare Traum, www.diepresse.com, 2007.

Salier, Walter. Sturz in die Katastrophe, GEO 2008 Verlag Gruner+Jahr.

Samek Bohumil (Hrsg.): Pernstejn – a Moravian Medieval Castle, ISBN 80-85032-52-X, Heritage Institute Brno, 1996.

Schild, Wolfgang: Die Geschichte der Gerichtsbarkeit, ISBN 3-930656-74-4, Nikol, 1980.

Thiel, Erika: Geschichte des Kostüms, ISBN 3-89487-260-8, Henschel, 2000.

Van Dülmen, Richard: Kultur und Alltag in der Frühen Neuzeit, ISBN 3-406-34401-1, Beck, 1995.

www.bautz.de: Biographisch-Bibliographisches Kifchenlexikon.

www.brno.cz

www.costumes.org: Early 17th Century Europe

www.Iobkowiczevents.cz: Family History

www, wikipedia.de

Примечания

1

Цезарь умер (лат.). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Безоары – образования из сваленных волос или волокон растений в желудке или кишечнике жвачных животных и лошадей, реже свиней и собак, иногда человека (перс).

3

Высокий столик с наклонной верхней плоскостью, использующийся как подставка для книг, икон и т. п. во время богослужения.

4

Ты вернул мне веру! (лат.)

5

Современное название – Броумов.

6

Изыди, сатана! (лат.)

7

Тонзура (лат, tonsura – стрижка) – выбритое место на макушке, знак принадлежности к духовенству в католицизме.

8

Моя вина, моя величайшая вина (лат.).

9

Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

10

Современное название – Брно.

11

Современное название – Оломоуц

12

Под большими липами обычно проводились судилища; на их ветвях потом вешали приговоренных к смерти.

13

Ключник, казначей, эконом (итал.).

14

Церковь Святого Себастьяна перед стеной (итал.).

15

Господин, куда ты идешь? (лат.)

16

Исход (20:16)

17

Откровение Иоанна Богослова (19:11–19:13).

18

Рыцари Круглого стола времен Артура.

19

Блаженны нищие духом (лат.).

20

Глава монашеского ордена бенедиктинцев

21

Ближе к сути (фр.).

22

Содержание, предоставлявшееся некоронованным членам королевской семьи в виде рент с земельных угодий.

23

Предрождественское время (начинается с четвертого воскресенья до Рождества).

24

Приветствую тебя, госпожа (лат.).

25

Боже мой! Боже мой! Для чего Ты Меня оставил? (Марка, 15:34).

26

Современное название – Старков.

27

Современное название – Теплице-над-Метуей.

28

Крестный путь (лат.).

29

Пьета – изображение Девы Марии с телом Христа.

30

Современное название – Яромеж.

31

Ложе умершего; выполнено в виде лодки.

32

«Вечный покой даруй им, Господи» – католическая заупокойная молитва (лат.).

33

Страшный суд, день гнева (лат.).

34

Тот день, день гнева (лат.).

35

Нидерланды

36

Fels – скала (нем.)

37

Оба ошибаются: латинское изречение звучит как Ave, Caesar, morituri te salutant! – т. е. «Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!» – знаменитая фраза гладиаторов, произносимая перед сражением в римском цирке.

38

Каролина, уголовный кодекс императора Карла V.

39

То есть посмертно (лат.).

40

Современное название – Гавличкув Брод.

41

Кенотаф (от греч. kenotáphion, букв, – пустая могила) – могила, не содержащая погребения. Создавалась в Др. Египте, Греции, Риме, Ср. Азии и др. в случаях, когда умершего на чужбине нельзя было похоронить. (Примеч. ред.)

42

Немецкая пословица: «Мельницы Господа мелют медленно, но перемалывают все до конца».

43

Надпись, возникшая на стене дворца богохульствовавшего царя Валтасара: «И вот что начертано: мене, мене, текел, упарсин. Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему; текел – ты взвешен на весах и найден очень легким; перес – разделено царство твое и дано мидянам и персам» (Даниил 5:25 – 5:28).

44

Дьявол (исп.)

45

Боюсь, что она нас слышит (исп.)

46

4 миллиона погибших за все 30 лет войны, с сегодняшней точки зрения, не кажется таким уж катастрофическим числом, поскольку мы прекрасно помним о недавней войне с 60 миллионами жертв. Чтобы правильно оценить статистику, часто помогает пропорциональное сравнение. Мой родной город за время Тридцатилетней войны испытал все ее тяжести трижды. В 1634 году из-за множественных тактических ошибок военного гарнизона он был захвачен и разграблен шведской армией. В течение считанных дней из первоначальных 12000 жителей погибли более 2000, то есть каждый шестой. Если предположить, что в круг ваших родственников и близких знакомых входит 12 человек (в среднем так оно и есть), то согласно статистике вы бы похоронили минимум двух своих друзей или родственников. Вслед за грабежом в городе вспыхнула чума; когда эпидемия закончилась, в живых осталось около 2000 человек. Таким образом, уровень смертности составил 75 %, или, если снова обратиться к нашему примеру, из всех ваших близких друзей и родственников выжили бы только вы и еще один человек. Любая война – это ад.

47

Schönbrunn – прекрасный источник (нем.).

48

Hohenfall – букв, падение с большой высоты (нем.)

49

Текст приведен в переводе Т. Ю. Гутиной.

50

Мистическая криминалистика в радиоформате.

51

Кто знает, какое зло таится в человеческих сердцах? (англ.)

52

Как вы смогли превратить это все в увлекательную историю? (англ.)

53

Есть одна легенда… (англ.)

54

Понятно… (англ.)

Content

Рихард Дюбель
Хранители Кодекса Люцифера

Действующие лица (фрагмент)

1612: Caesar моrtuus est

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

1617: Пляшущий дьявол

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

1618: Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

20

21

22

23

24

25

26

1618: Часть II Глубокое падение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

1618: Часть ІІІ Пернштейн

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Эпилог

1

2

Приложение

Послесловие

Большое спасибо

Литература

Примечания