Лао-цзы

Дао дэ Цзин. Книга пути и благодати

(сборник)

Дао бестелесно. Дао туманно и неопределенно. Однако в его туманности и неопределенности скрыты вещи. Оно глубоко и темно. Однако в его глубине и темноте скрыты тончайшие частицы. Эти тончайшие частицы обладают высшей действительностью и достоверностью

От переводчика

«Дао дэ Цзин» – небольшой по объему древний памятник – занимает особое место в истории китайской мысли. Основная идея этого произведения – идея о дао – послужила одним из узловых пунктов борьбы различных идейных течений на протяжении многих веков. У основоположника даосизма Лао-цзы дао рассматривается с материалистических позиций как естественный путь вещей, не допускающий какого-либо внешнего вмешательства. У позднейших даосов дао трактуется как «небесная воля», «чистое небытие» и т. п. Спор как об идейном содержании «Дао дэ Цзин», так и о его авторе продолжается вплоть до наших дней.

«Дао дэ Цзин» традицией приписывается Лао-цзы (VI–V вв. до н. э.), поэтому трактат и называется его именем. Первый китайский историк – Сыма Цянь (II–I вв. до н. э.) – в «Шицзине» писал, что Лао-цзы был уроженцем уезда Ку в царстве Чу, носил фамилию Ли, имя Дань, служил главным хранителем архива государства Чжоу и встречался с Конфуцием, когда тот приезжал к нему за советами и наставлениями. Лао-цзы долго жил в столице Чжоу и трудился над учением о дао и дэ, о пути вещей и его проявлениях. Увидев упадок государства Чжоу, мыслитель ушел в отставку и отправился на запад. По просьбе начальника пограничной заставы он написал книгу в двух частях, состоящую из пяти тысяч слов. Дальнейшая его судьба никому не известна. Вслед за этим Сыма Цянь, выражая сомнение в достоверности приведенных им сведений, предполагал, что автором «Дао дэ Цзин», возможно, был другой современник Конфуция – Лао Лай-цзы – или же чжоуский государственный деятель Дань, который посетил циньского правителя Сянь-гуна 129 лет спустя после смерти Конфуция. Несмотря на сомнение Сыма Цяня, как в китайской традиции, так и в современной синологии вплоть до 20-х годов нашего века считали, что Лао-цзы был современником Конфуция, а «Дао дэ Цзин» является произведением, в котором изложено его учение.

В связи с тем что ныне существующий «Дао дэ цзин» носит отпечатки более позднего времени, некоторые современные китайские ученые (Лян Ци-чао, Гу Цзе-гань и др.) выдвинули предположение о том, что этот памятник был создан, вероятно, в эпоху Чжаньго (IV–III вв. до н. э.) и отношения к Лао-цзы не имеет. Их оппоненты (Го Мо-жо и др.), не отрицая разрыва между годами жизни Лао-цзы и временем появления «Дао дэ Цзин», утверждают, что данное произведение представляет собой изложение устно передаваемого в то время учения Лао-цзы его последователями.

Существует большое количество комментариев к «Дао дэ Цзин». Трактат был переведен на ряд европейских языков. В 1950 г. Ян Хин-шуном был осуществлен перевод «Дао дэ цзин» на русский язык. Для настоящего издания взят данный перевод, сверенный с китайским оригиналом, вошедшим в 3-й том «Чжуцзы цзичэн» («Собрание классических текстов». Шанхай, 1935), и заново отредактированный.

Ян Хин-шун

Дао дэ Цзин. Книга пути и благодати

Лао-цзы

Книга первая

Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное дао. Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя. Безымянное есть начало неба и земли, обладающее именем – мать всех вещей.

Поэтому тот, кто свободен от страстей, видит чудесную тайну [дао], а кто имеет страсти, видит его только в конечной форме. Оба они[1] одного и того же происхождения, но с разными названиями. Вместе они называются глубочайшими. [Переход] от одного глубочайшего к другому – дверь ко всему чудесному.

* * *

2. Когда все в Поднебесной узнают, что прекрасное является прекрасным, появляется и безобразное. Когда все узнают, что доброе является добром, возникает и зло. Поэтому бытие и небытие порождают друг друга, трудное и легкое создают друг друга, длинное и короткое взаимно соотносятся, высокое и низкое взаимно определяются, звуки, сливаясь, приходят в гармонию, предыдущее и последующее следуют друг за другом. Поэтому совершенномудрый, совершая дела, предпочитает недеяние; осуществляя учение, не прибегает к словам; вызывая изменения вещей, [он] не осуществляет их сам; создавая, не обладает [тем, что создано]; приводя в движение, не прилагает к этому усилий; успешно завершая [что-либо], не гордится. Поскольку он не гордится, его заслуги не могут быть отброшены.

* * *

3. Если не почитать мудрецов, то в народе не будет ссор. Если не ценить редких предметов, то не будет воров среди народа. Если не показывать того, что может вызвать зависть, то не будут волноваться сердца народа. Поэтому, управляя [страной], совершенномудрый делает сердца [подданных] пустыми, а желудки – полными. [Его управление] ослабляет их волю и укрепляет их кости. Оно постоянно стремится к тому, чтобы у народа не было знаний и страстей, а имеющие знания не смели бы действовать.

Осуществление недеяния всегда приносит спокойствие.

* * *

4. Дао пусто, но в применении неисчерпаемо. О глубочайшее! Оно кажется праотцем всех вещей.

Если притупить его проницательность, освободить его от хаотичности, умерить его блеск, уподобить его пылинке, то оно будет казаться ясно существующим. Я не знаю, чье оно порождение, [я лишь знаю, что] оно предшествует небесному владыке.

* * *

5. Небо и земля не обладают человеколюбием[2] и предоставляют всем существам возможность жить собственной жизнью[3]. Совершенномудрый не обладает человеколюбием и предоставляет народу возможность жить собственной жизнью.

Разве пространство между небом и землей не похоже на кузнечный мех? Чем больше [в нем] пустоты, тем дольше [он] действует, чем сильнее [в нем] движение, тем больше [из него] выходит [ветер].

Тот, кто много говорит, часто терпит неудачу, поэтому лучше соблюдать меру.

* * *

6. Превращения невидимого [дао] бесконечны. [Дао] – глубочайшие врата рождения. Глубочайшие врата рождения – корень неба и земли. [Оно] существует [вечно] подобно нескончаемой нити, и его действие неисчерпаемо.

* * *

7. Небо и земля – долговечны. Небо и земля долговечны потому, что они существуют не для себя. Вот почему они могут быть долговечными.

Поэтому совершенномудрый ставит себя позади других, благодаря чему он оказывается впереди. Он пренебрегает своей жизнью, и тем самым его жизнь сохраняется. Не происходит ли это от того, что он пренебрегает личными [интересами]? Напротив, [он действует] согласно своим личным [интересам].

* * *

8. Высшая добродетель подобна воде. Вода приносит пользу всем существам и не борется [с ними]. Она находится там, где люди не желали бы быть. Поэтому она похожа на дао.

[Человек, обладающий высшей добродетелью, так же как и вода], должен селиться ближе к земле; его сердце должно следовать внутренним побуждениям; в отношениях с людьми он должен быть дружелюбным; в словах должен быть искренним; в управлении [страной] должен быть последовательным; в делах должен исходить из возможностей; в действиях должен учитывать время. Поскольку [он], так же как и вода, не борется с вещами, [он] не совершает ошибок.

* * *

9. Лучше ничего не делать, чем стремиться к тому, чтобы что-либо наполнить. Если [чем-либо] острым [все время] пользоваться, оно не сможет долго сохранить свою [остроту]. Если зал наполнен золотом и яшмой, то никто не в силах их уберечь. Если богатые и знатные проявляют кичливость, они сами навлекают на себя беду.

Когда дело завершено, человек [должен] устраниться. В этом закон небесного дао.

* * *

10. Если душа и тело будут в единстве, можно ли сохранить его? Если сделать дух мягким, можно ли стать [бесстрастным] подобно новорожденному? Если созерцание станет чистым, возможны ли тогда заблуждения? Можно ли любить народ и управлять страной, не прибегая к мудрости? Возможны ли превращения в природе, если следовать мягкости? Возможно ли осуществление недеяния, если познать все взаимоотношения в природе?

Создавать и воспитывать [сущее]; создавая, не обладать [тем, что создано]; приводя в движение, не прилагать к этому усилий; руководя, не считать себя властелином – вот что называется глубочайшим дэ.

* * *

11. Тридцать спиц соединяются в одной ступице, [образуя колесо], но употребление колеса зависит от пустоты между [спицами]. Из глины делают сосуды, но употребление сосудов зависит от пустоты в них. Пробивают двери и окна, чтобы сделать дом, но пользование домом зависит от пустоты в нем. Вот почему полезность [чего-либо] имеющегося зависит от пустоты.

* * *

12. Пять цветов притупляют зрение. Пять звуков притупляют слух. Пять вкусовых ощущений притупляют вкус[4]. Быстрая езда и охота волнуют сердце. Драгоценные вещи заставляют человека совершать преступления. Поэтому совершенномудрый стремится к тому, чтобы сделать жизнь сытой, а не к тому, чтобы иметь красивые вещи. Он отказывается от последнего и ограничивается первым.

* * *

13. Слава и позор подобны страху. Знатность подобна великому несчастью в жизни. Что значит, слава и позор подобны страху?

Это значит, что нижестоящие люди приобретают славу со страхом и теряют ее также со страхом. Это и называется – слава и позор подобны страху.

Что значит, знатность подобна великому несчастью в жизни? Это значит, что я имею великое несчастье, потому что я [дорожу] самим собой. Когда я не буду дорожить самим собой, тогда у меня не будет и несчастья. Поэтому знатный, самоотверженно служа людям, может жить среди них. Гуманный, самоотверженно служа людям, может находиться среди них.

* * *

14. Смотрю на него и не вижу, а поэтому называю его невидимым. Слушаю его и не слышу, поэтому называю его неслышимым. Пытаюсь схватить его и не достигаю, поэтому называю его мельчайшим. Не надо стремиться узнать об источнике этого, потому что это едино. Его верх не освещен, его низ не затемнен. Оно бесконечно и не может быть названо. Оно снова возвращается к небытию. И вот называют его формой без форм, образом без существа. Поэтому называют его неясным и туманным. Встречаюсь с ним и не вижу лица его, следую за ним и не вижу спины его.

Придерживаясь древнего дао, чтобы овладеть существующими вещами, можно познать древнее начало. Это называется принципом дао.

* * *

15. В древности те, кто были способны к учености, знали мельчайшие и тончайшие [вещи]. Но другим их глубина неведома. Поскольку она неведома, [я] произвольно даю [им] описание: они были робкими, как будто переходили зимой поток; они были нерешительными, как будто боялись своих соседей; они были важными, как гости; они были осторожными, как будто переходили по тающему льду; они были простыми, подобно неотделанному дереву; они были необъятными, подобно долине; они были непроницаемыми, подобно мутной воде. Это были те, которые, соблюдая спокойствие, умели грязное сделать чистым. Это были те, которые своим умением сделать долговечное движение спокойным содействовали жизни. Они соблюдали дао и не желали многого. Не желая многого, они ограничивались тем, что существует, и не создавали нового.

* * *

16. Нужно сделать [свое сердце] предельно беспристрастным, твердо сохранять покой, и тогда все вещи будут изменяться сами собой, а нам останется лишь созерцать их возвращение. [В мире] – большое разнообразие вещей, но [все они] возвращаются к своему началу. Возвращение к началу называется покоем, а покой называется возвращением к сущности. Возвращение к сущности называется постоянством. Знание постоянства называется [достижением] ясности, а незнание постоянства приводит к беспорядку и [в результате] к злу. Знающий постоянство становится совершенным; тот, кто достиг совершенства, становится справедливым; тот, кто обрел справедливость, становится государем. Тот, кто становится государем, следует небу. Тот, кто следует небу, следует дао. Тот, кто следует дао, вечен, и до конца жизни [такой государь] не будет подвергаться опасности.

* * *

17. Лучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует. Несколько хуже те правители, которые требуют от народа его любить и возвышать. Еще хуже те правители, которых народ боится, и хуже всех те правители, которых народ презирает. Поэтому, кто не заслуживает доверия, не пользуется доверием [у людей]. Кто вдумчив и сдержан в словах, успешно совершает дела, и народ говорит, что он следует естественности.

* * *

18. Когда устранили великое дао, появились «человеколюбие» и «справедливость». Когда появилось мудрствование, возникло и великое лицемерие. Когда шесть родственников[5] в раздоре, тогда появляются «сыновняя почтительность» и «отцовская любовь». Когда в государстве царит беспорядок, тогда появляются «верные слуги» [6].

* * *

19. Когда будут устранены мудрствование и ученость, народ будет счастливее во сто крат; когда будут устранены «человеколюбие» и «справедливость», народ возвратится к «сыновней почтительности» и «отцовской любви»; когда будут уничтожены хитрость и нажива, исчезнут воры и разбойники. Все эти три вещи [происходят] от недостатка знаний.

Поэтому нужно указывать людям, что они должны быть простыми и скромными, уменьшать личные [желания] и освобождаться от страстей.

* * *

20. Когда будет уничтожена ученость, тогда не будет и печали. Как ничтожна разница между обещанием и лестью и как велика разница между добром и злом! Надо избегать того, чего люди боятся.

О! Как хаотичен [мир], где все еще не установлен порядок. Все люди радостны, как будто присутствуют на торжественном угощении или празднуют наступление весны. Только я один спокоен и не выставляю себя на свет. Я подобен ребенку, который не явился в мир. О! Я несусь! Кажется, нет места, где мог бы остановиться. Все люди полны желаний, только я один подобен тому, кто отказался от всего. Я сердце глупого человека. О, как оно пусто! Все люди полны света. Только я один подобен тому, кто погружен во мрак. Все люди пытливы, только я один равнодушен. Я подобен тому, кто несется в мирском просторе и не знает, где ему остановиться. Все люди проявляют свою способность, и только я один похож на глупого и низкого. Только я один отличаюсь от других тем, что вижу основу в еде.

* * *

21. Содержание великого дэ подчиняется только дао. Дао бестелесно. Дао туманно и неопределенно. Однако в его туманности и неопределенности содержатся образы. Оно туманно и неопределенно. Однако в его туманности и неопределенности скрыты вещи. Оно глубоко и темно. Однако в его глубине и темноте скрыты тончайшие частицы. Эти тончайшие частицы обладают высшей действительностью и достоверностью.

С древних времен до наших дней его имя не исчезает. Только следуя ему, можно познать начало всех вещей. Каким образом мы познаем начало всех вещей? Только благодаря ему.

* * *

22. В древности говорили: «Ущербное становится совершенным, кривое – прямым, пустое – наполненным, ветхое сменяется новым; стремясь к малому, достигаешь многого; стремление получить многое ведет к заблуждениям». Поэтому совершенномудрый внемлет этому поучению, коему необходимо следовать в Поднебесной. Совершенномудрый исходит не только из того, что сам видит, поэтому может видеть ясно; он не считает правым только себя, поэтому может обладать истиной; он не прославляет себя, поэтому имеет заслуженную славу; он не возвышает себя, поэтому он старший среди других. Он ничему не противоборствует, поэтому он непобедим в Поднебесной.

Слова древних: «Ущербное становится совершенным…», – разве это пустые слова? Они действительно указывают человеку путь к [истинному] совершенству.

* * *

23. Нужно меньше говорить, следовать естественности. Быстрый ветер не продолжается все утро, сильный дождь не продержится весь день. Кто делает все это? Небо и земля. Даже небо и земля не могут сделать что-либо долговечным, тем более человек. Поэтому он служит дао. Кто [служит] дао, тот тождествен дао. Кто [служит] дэ, тот тождествен дэ. Тот, кто теряет, тождествен потере. Тот, кто тождествен дао, приобретает дао. Тот, кто тождествен дэ, приобретает дэ. Т о т, кто тождествен потере, приобретает потерянное. Только сомнения порождают неверие.

* * *

24. Кто поднялся на цыпочки, не может [долго] стоять. Кто делает большие шаги, не может [долго] идти. Кто сам себя выставляет на свет, тот не блестит. Кто сам себя восхваляет, тот не добудет славы. Кто нападает, не достигает успеха. Кто сам себя возвышает, не может стать старшим среди других. Если исходить из дао, все это называется лишним желанием и бесполезным поведением. Таких ненавидят все существа. Поэтому человек, обладающий дао, не делает этого.

* * *

25. Вот вещь, в хаосе возникающая, прежде неба и земли родившаяся! О беззвучная! О лишенная формы! Одиноко стоит она и не изменяется. Повсюду действует и не имеет преград. Ее можно считать матерью Поднебесной. Я не знаю ее имени. Обозначая иероглифом, назову ее дао; произвольно давая ей имя, назову ее великое. Великое – оно в бесконечном движении. Находящееся в бесконечном движении не достигает предела. Не достигая предела, оно возвращается [к своему истоку]. Вот почему велико дао, велико небо, велика земля, велик также и государь. Во Вселенной имеются четыре великих, и среди них – государь.

Человек следует [законам] земли. Земля следует [законам] неба. Небо следует [законам] дао, а дао следует самому себе.

* * *

26. Тяжелое является основой легкого. Покой есть главное в движении. Поэтому совершенномудрый, шагая весь день, не отходит от [телеги] с тяжелым грузом. Хотя он живет прекрасной жизнью, но он в нее не погружается. Почему властитель десяти тысяч колесниц, занятый собой, так пренебрежительно смотрит на мир? Пренебрежение разрушает его основу, а его торопливость приводит к потере власти.

* * *

27. Умеющий шагать не оставляет следов. Умеющий говорить не допускает ошибок. Кто умеет считать, тот не пользуется инструментом для счета. Кто умеет закрывать двери, не употребляет затвор и закрывает их так крепко, что открыть их невозможно. Кто умеет завязывать узлы, не употребляет веревку, [но завязывает так прочно], что развязать невозможно. Поэтому совершенномудрый постоянно умело спасает людей и не покидает их. Он всегда умеет спасать существа, поэтому он не покидает их. Это называется глубокой мудростью. Таким образом, добродетель является учителем недобрых, а недобрые – ее опорой. Если [недобрые] не ценят своего учителя и добродетель не любит свою опору, то они, хотя и [считают себя] разумными, погружены в слепоту. Вот что наиболее важно и глубоко.

* * *

28. Кто, зная свою храбрость, сохраняет скромность, тот, [подобно] горному ручью, становится [главным] в стране. Кто стал главным в стране, тот не покидает постоянное дэ и возвращается к состоянию младенца. Кто, зная праздничное, сохраняет для себя будничное, тот становится примером для всех. Кто стал примером для всех, тот не отрывается от постоянного дэ и возвращается к изначальному. Кто, зная свою славу, сохраняет для себя безвестность, тот становится главным в стране. Кто стал главным в стране, тот достигает совершенства в постоянном дэ и возвращается к естественности. Когда естественность распадается, она превращается в средство, при помощи которого совершенномудрый становится вождем и великий порядок не разрушается.

* * *

29. Если кто-нибудь силой пытается овладеть страной, то, вижу я, он не достигает своей цели. Страна подобна таинственному сосуду, к которому нельзя прикоснуться. Если кто-нибудь тронет [его], то потерпит неудачу. Если кто-нибудь схватит [его], то его потеряет.

Поэтому одни существа идут, другие – следуют за ними; одни расцветают, другие высыхают; одни укрепляются, другие слабеют; одни создаются, другие разрушаются. Поэтому совершенномудрый отказывается от излишеств, устраняет роскошь и расточительность.

* * *

30. Кто служит главе народа посредством дао, не покоряет другие страны при помощи войск, ибо это может обратиться против него. Гд е побывали войска, там растут терновник и колючки. После больших войн наступают голодные годы.

Искусный [полководец] побеждает и на этом останавливается, и он не осмеливается осуществлять насилие. Он побеждает и себя не прославляет. Он побеждает и не нападает. Он побеждает и не гордится. Он побеждает потому, что к этому его вынуждают. Он побеждает, но он не воинствен.

Когда существо, полное сил, становится старым, то это называется [отсутствием] дао. Кто не соблюдает дао, погибнет раньше времени.

* * *

31. Хорошее войско – средство, [порождающее] несчастье, его ненавидят все существа. Поэтому человек, следующий дао, его не употребляет.

Благородный [правитель] во время мира предпочитает быть уступчивым [в отношении соседних стран] и лишь на войне применяет насилие. Войско – орудие несчастья, поэтому благородный [правитель] не стремится использовать его, он применяет его, только когда его к этому вынуждают. Главное состоит в том, чтобы соблюдать спокойствие, а в случае победы себя не прославлять. Прославлять себя победой – это значит радоваться убийству людей. Тот, кто радуется убийству людей, не может завоевать сочувствия в стране. Благополучие создается уважением, а несчастье происходит от насилия.

Слева строятся военачальники флангов, справа стоит полководец. Говорят, что их нужно встретить похоронной процессией. Если убивают многих людей, то об этом нужно горько плакать. Победу следует отмечать похоронной процессией.

* * *

32. Дао вечно и безымянно. Хотя оно ничтожно, но никто в мире не может его подчинить себе. Если знать и государи могут его соблюдать, то все существа сами становятся спокойными. Тогда небо и земля сольются в гармонии, наступят счастье и благополучие, а народ без приказания успокоится.

При установлении порядка появились имена. Поскольку возникли имена, нужно знать предел [их употребления]. Знание предела позволяет избавиться от опасности[7].

Когда дао находится в мире, [все сущее вливается в него], подобно тому как горные ручьи текут к рекам и морям.

* * *

33. Знающий людей благоразумен. Знающий себя просвещен. Побеждающий людей силен. Побеждающий самого себя могуществен. Знающий достаток богат. Кто действует с упорством, обладает волей. Кто не теряет свою природу, долговечен. Кто умер, но не забыт, тот бессмертен.

* * *

34. Великое дао растекается повсюду. Оно может находиться и справа и слева. Благодаря ему все сущее рождается и не прекращает [своего роста]. Оно совершает подвиги, но славы себе не желает. С любовью воспитывая все существа, оно не считает себя их властелином. Оно никогда не имеет собственных желаний, поэтому его можно назвать ничтожным. Все сущее возвращается к нему, но оно не рассматривает себя их властелином. Его можно назвать великим. Оно становится великим, потому что никогда не считает себя таковым.

* * *

35. К тому, кто представляет собой великий образ [дао], приходит весь народ. Люди приходят, и он им не причиняет вреда. Он приносит им мир, спокойствие, музыку и пищу. Даже путешественник у него останавливается.

Когда дао выходит изо рта, оно пресное, безвкусное. Оно незримо, и его нельзя услышать. В действии оно неисчерпаемо.

* * *

36. Чтобы нечто сжать, необходимо прежде расширить его. Чтобы нечто ослабить, нужно прежде укрепить его. Чтобы нечто уничтожить, необходимо прежде дать ему расцвести. Чтобы нечто у кого-то отнять, нужно прежде дать ему. Это называется глубокой истиной. Мягкое и слабое побеждает твердое и сильное. Как рыба не может покинуть глубину, так и государство не должно выставлять напоказ людям свои совершенные методы [управления].

* * *

37. Дао постоянно осуществляет недеяние, однако нет ничего такого, что бы оно не делало. Если знать и государи будут его соблюдать, то все существа будут изменяться сами собой. Если те, которые изменяются, захотят действовать, то я буду подавлять их при помощи простого бытия, не обладающего именем. Не обладающее именем – простое бытие – для себя ничего не желает. Отсутствие желания приносит покой, и тогда порядок в стране сам собой установится.

Книга вторая

Человек с высшим дэ не стремится делать добрые дела, поэтому он добродетелен; человек с низшим дэ не оставляет [намерения] совершать добрые дела, поэтому он не добродетелен; человек с высшим дэ бездеятелен и осуществляет недеяние; человек с низшим дэ деятелен, и его действия нарочиты; обладающий высшим человеколюбием действует, осуществляя недеяние; человек высшей справедливости деятелен, и его действия нарочиты; человек, во всем соблюдающий ритуал, действует, [надеясь на взаимность]. Если он не встречает взаимности, то он прибегает к наказаниям. Вот почему дэ появляется только после утраты дао, человеколюбие – после утраты дэ, справедливость – после утраты человеколюбия; ритуал – после утраты справедливости. Ритуал – это признак отсутствия доверия и преданности. [В ритуале] – начало смуты.

Внешний вид – это цветок дао, начало невежества. Поэтому [великий человек] берет существенное и оставляет ничтожное. Он берет плод и отбрасывает его цветок. Он предпочитает первое и отказывается от второго.

* * *

39. Вот те, которые с древних времен находятся в единстве. Благодаря единству небо стало чистым, земля – незыблемой, дух – чутким, долина – цветущей и начали рождаться все существа. Благодаря единству знать и государи становятся образцом в мире. Вот что создает единство.

Если небо не чисто, оно разрушается; если земля зыбка, она раскалывается; если дух не чуток, он исчезает; если долины не цветут, они превращаются в пустыню; если вещи не рождаются, они исчезают; если знать и государи не являются примером благородства, они будут свергнуты.

Незнатные являются основой для знатных, а низкое – основанием для высокого. Однако знать и государи сами называют себя «одинокими», «сирыми», «несчастливыми». Это происходит оттого, что они не рассматривают незнатных как свою основу. Это ложный путь. Если разобрать колесницу, от нее ничего не останется. Нельзя считать себя «драгоценным», как яшма, а нужно быть простым, как камень.

* * *

40. Превращение в противоположное есть действие дао, слабость есть свойство дао. В мире все вещи рождаются в бытии, а бытие рождается в небытии.

* * *

41. Человек высшей учености, узнав о дао, стремится к его осуществлению. Человек средней учености, узнав о дао, то соблюдает его, то его нарушает. Человек низшей учености, узнав о дао, подвергает его насмешке. Если оно не подвергалось бы насмешке, не являлось бы дао. Поэтому существует поговорка: «Кто узнает дао, похож на темного; кто проникает в дао, похож на отступающего; кто на высоте дао, похож на заблуждающегося; человек высшей добродетели похож на простого; великий просвещенный похож на презираемого; безграничная добродетельность похожа на ее недостаток; распространение добродетельности похоже на ее расхищение; истинная правда похожа на ее отсутствие».

Великий квадрат не имеет углов; большой сосуд долго изготовляется; сильный звук нельзя услышать; великий образ не имеет формы.

Дао скрыто [от нас] и не имеет имени. Но только оно способно помочь [всем существам] и привести их к совершенству.

* * *

42. Дао рождает одно, одно рождает два, два рождают три, а три рождают все существа[8]. Все существа носят в себе инь и ян, наполнены ци и образуют гармонию. Люди не любят [имена] «одинокий», «сирый», «несчастливый». Между тем гуны и ваны этими [именами] называют себя. Поэтому вещи возвышаются, когда их принижают, и принижаются, когда их возвышают.

Чему учат люди, тому обучаю и я: сильные и жестокие не умирают своей смертью. Этим я руководствуюсь в своем обучении.

* * *

43. В Поднебесной самые слабые побеждают самых сильных. Небытие проникает везде и всюду. Вот почему я знаю пользу от недеяния. В Поднебесной нет ничего, что можно было бы сравнивать с учением, не прибегающим к словам, и с пользой от недеяния.

* * *

44. Что ближе – слава или жизнь? Что дороже – жизнь или богатства? Что тяжелее пережить – приобретение или потерю? Кто многое сберегает, тот понесет большие потери. Кто много накапливает, тот потерпит большие убытки. Кто знает меру, у того не будет неудачи. Кто знает предел, тот не будет подвергаться опасности. Он может стать долговечным.

* * *

45. Великое совершенство похоже на несовершенное, но его действие [не может быть] нарушено; великая полнота похожа на пустоту, но ее действие неисчерпаемо. Великая прямота похожа на кривизну; великое остроумие похоже на глупость; великий оратор похож на заику.

Ходьба побеждает холод, покой побеждает жару. Спокойствие создает порядок в мире.

* * *

46. Когда в стране существует дао, лошади унавоживают землю; когда в стране отсутствует дао, боевые кони пасутся в окрестностях. Нет большего несчастья, чем незнание границы своей страсти, и нет большей опасности, чем стремление к приобретению [богатств]. Поэтому, кто умеет удовлетворяться, всегда доволен [своей жизнью].

* * *

47. Не выходя со двора, можно познать мир. Не выглядывая из окна, можно видеть естественное дао. Чем дальше идешь, тем меньше познаешь. Поэтому совершенномудрый не ходит, но познает [все]. Не видя [вещей], он проникает в их [сущность]. Не действуя, он добивается успеха.

* * *

48. Кто учится, с каждым днем увеличивает [свои знания]. Кто служит дао, изо дня в день уменьшает [свои желания]. В непрерывном уменьшении [человек] доходит до недеяния. Нет ничего такого, что бы не делало недеяние. Поэтому овладение Поднебесной всегда осуществляется посредством недеяния. Кто действует, не в состоянии овладеть Поднебесной.

* * *

49. Совершенномудрый не имеет постоянного сердца. Его сердце состоит из сердец народа. Добрым я делаю добро и недобрым также делаю добро. Таким образом и воспитывается добродетель. Искренним я верен и неискренним также верен. Таким образом и воспитывается искренность.

Совершенномудрый живет в мире спокойно и в своем сердце собирает мнения народа. Он смотрит на народ, как на своих детей.

* * *

50. [Существа] рождаются и умирают. Из десяти человек три [идут] к жизни, три – к смерти. Из каждых десяти еще имеются три человека, которые умирают от своих деяний. Почему это так? Это происходит оттого, что у них слишком сильно стремление к жизни.

Я слышал, что, кто умеет овладевать жизнью, идя по земле, не боится носорога и тигра, вступая в битву, не боится вооруженных солдат. Носорогу некуда вонзить в него свой рог, тигру негде наложить на него свои когти, а солдатам некуда поразить его мечом. В чем причина? Это происходит оттого, что для него не существует смерти.

* * *

51. Дао рождает [вещи], дэ вскармливает [их]. Вещи оформляются, формы завершаются. Поэтому нет вещи, которая не почитала бы дао и не ценила бы дэ. Дао почитаемо, дэ ценимо, потому что они не отдают приказаний, а следуют естественности.

Дао рождает [вещи], дэ вскармливает [их], взращивает их, воспитывает их, совершенствует их, делает их зрелыми, ухаживает за ними, поддерживает их. Создавать и не присваивать, творить и не хвалиться, являясь старшим, не повелевать – вот что называется глубочайшим дэ.

* * *

52. В Поднебесной имеется начало, и оно – мать Поднебесной. Когда будет постигнута мать, то можно узнать и ее детей. Когда уже известны ее дети, то снова нужно помнить о их матери. В таком случае до конца жизни [у человека] не будет опасности. Если [человек] оставляет свои желания и освобождается от страстей, то до конца жизни не будет у него усталости. Если же он распускает свои страсти и поглощен своими делами, то не будет спасения [от бед].

Видение мельчайшего называется зоркостью. Сохранение слабости называется могуществом. Следовать сиянию [дао], постигать его глубочайший смысл, не навлекать [на людей] несчастья – это и есть соблюдение постоянства.

* * *

53. Если бы я владел знанием, то шел бы по большой дороге. Единственная вещь, которой я боюсь, – это узкие тропинки. Большая дорога совершенно ровна, но народ любит тропинки.

Если дворец роскошен, то поля покрыты сорняками и хлебохранилища совершенно пусты. [Знать] одевается в роскошные ткани, носит острые мечи, не удовлетворяется [обычной] пищей и накапливает излишние богатства. Все это называется разбоем и бахвальством. Оно является нарушением дао.

* * *

54. Кто умеет крепко стоять, того нельзя опрокинуть. Кто умеет опереться, того нельзя свалить. Сыновья и внуки вечно сохранят память о нем.

Кто совершенствует [дао] внутри себя, у того добродетель становится искренней. Кто совершенствует [дао] в семье, у того добродетель становится обильной. Кто совершенствует [дао] в деревне, у того добродетель становится обширной. Кто совершенствует [дао] в царстве, у того добродетель становится богатой. Кто совершенствует [дао] в Поднебесной, у того добродетель становится всеобщей.

По себе можно познать других; по одной семье можно познать остальные; по одной деревне можно познать остальные; по одному царству можно познать другие; по одной стране можно познать всю Поднебесную. Каким образом я узнаю, что Поднебесная такова? Поступая так.

* * *

55. Кто содержит в себе совершенное дэ, тот похож на новорожденного. Ядовитые насекомые и змеи его не ужалят, свирепые звери его не схватят, хищные птицы его не заклюют. Кости у него мягкие, мышцы слабые, но он держит [дао] крепко. Не зная союза двух полов, он обладает животворящей способностью. Он очень чуток. Он кричит весь день, и его голос не изменяется. Он совершенно гармоничен.

Знание гармонии называется постоянством. Знание постоянства называется мудростью. Обогащение жизни называется счастьем. Стремление управлять чувствами называется упорством. Существо, полное сил, стареет – это называется нарушением дао. Кто дао не соблюдает, тот погибает раньше времени.

* * *

56. Тот, кто знает, не говорит. Тот, кто говорит, не знает. Тот, кто оставляет свои желания, отказывается от страстей, притупляет свою проницательность, освобождает себя от хаотичности, умеряет свой блеск, уподобляет себя пылинке, представляет собой глубочайшее. Его нельзя приблизить для того, чтобы с ним сродниться; его нельзя приблизить для того, чтобы им пренебрегать; его нельзя приблизить для того, чтобы им воспользоваться; его нельзя приблизить для того, чтобы его возвысить; его нельзя приблизить для того, чтобы его унизить. Вот почему оно уважаемо в Поднебесной.

* * *

57. Страна управляется справедливостью, война ведется хитростью. Поднебесную получают во владение посредством недеяния. Откуда я знаю все это? Вот откуда: когда в стране много запретительных законов, народ становится бедным. Когда у народа много острого оружия, в стране увеличиваются смуты. Когда много искусных мастеров, умножаются редкие предметы. Когда растут законы и приказы, увеличивается число воров и разбойников.

Поэтому совершенномудрый говорит: «Если я не действую, народ будет находиться в самоизменении; если я спокоен, народ сам будет исправляться. Если я пассивен, народ сам становится богатым; если я не имею страстей, народ становится простодушным».

* * *

58. Когда правительство спокойно, народ становится простодушным. Когда правительство деятельно, народ становится несчастным. О несчастье! Оно является опорой счастья. О счастье! В нем заключено несчастье. Кто знает их границы? Они не имеют постоянства. Справедливость снова превращается в хитрость, добро – в зло. Человек уже давно находится в заблуждении. Поэтому совершенномудрый справедлив и не отнимает ничего у другого. Он бескорыстен и не вредит другим. Он правдив и не делает ничего плохого. Он светел, но не желает блестеть.

* * *

59. Управляя людьми и служа небу[9], лучше всего соблюдать воздержание. Воздержание должно стать главной заботой. Оно называется совершенствованием дэ. Совершенствование дэ – всепобеждающее. Всепобеждающее обладает неисчерпаемой силой. Неисчерпаемая сила дает возможность овладеть страной.

Начало, при помощи которого управляется страна, долговечно и называется глубоким и прочным, вечно существующим дао.

* * *

60. Управление большим царством напоминает приготовление блюда из мелких рыб[10]. Если Поднебесной управлять, следуя дао, то злые духи [умерших] не будут действовать. Но злые духи не только не будут действовать, они также не смогут вредить людям. Не только они не смогут вредить людям, но и совершенномудрые не смогут вредить людям. Поскольку и те и другие не смогут вредить людям, их дэ соединятся друг с другом.

* * *

61. Великое царство – это низовье реки, узел Поднебесной, самка Поднебесной. Самка всегда невозмутимостью одолевает самца, а по своей невозмутимости [она] стоит ниже [самца]. Поэтому великое царство располагает к себе маленькое тем, что ставит себя ниже последнего, а маленькое царство завоевывает симпатию великого царства тем, что стоит ниже последнего. Поэтому располагают к себе либо тем, что ставят себя ниже, либо тем, что сами по себе ниже. Пусть великое царство будет желать не больше того, чтобы все одинаково были накормлены, а малое царство пусть будет желать не больше того, чтобы служить людям. Тогда оба получат то, чего они желают. Великому полагается быть внизу.

* * *

62. Дао – глубокая [основа] всех вещей. Оно сокровище добрых и защита недобрых людей. Красивые слова можно произносить публично, доброе поведение можно распространять на людей. Но зачем же покидать недобрых людей? В таком случае для чего же выдвигают государя и назначают ему трех советников?

Государь и советники хотя и имеют драгоценные камни и могут ездить на колесницах, но лучше будет им спокойно следовать дао.

Почему в древности ценили дао? В то время люди не стремились к приобретению богатств и преступления прощались. Поэтому [дао] в Поднебесной ценилось дорого.

* * *

63. Нужно осуществлять недеяние, соблюдать спокойствие и вкушать безвкусное. Великое состоит из малого, а многое – из немногого. На ненависть нужно отвечать добром.

Преодоление трудного начинается с легкого, осуществление великого начинается с малого, ибо в мире трудное образуется из легкого, а великое – из малого. Поэтому совершенномудрый начинает не с великого, тем самым он совершает великое. Кто много обещает, тот не заслуживает доверия. Гд е много легких дел, там много и трудных. Поэтому совершенномудрый относится к делу, как к трудному, поэтому он не испытывает трудности.

* * *

64. То, что спокойно, легко сохранить. То, что еще не показало признаков, легко направить. То, что слабо, легко разделить. То, что мелко, легко рассеять. Действие надо начать с того, чего еще нет. Наведение порядка надо начать тогда, когда еще нет смуты. Ибо большое дерево вырастает из маленького, девятиэтажная башня начинает строиться из горстки земли, путешествие в тысячу ли начинается с одного шага.

Кто действует – потерпит неудачу. Кто чем-либо владеет – потеряет. Вот почему совершенномудрый бездеятелен, и он не терпит неудачи. Он ничего не имеет и поэтому ничего не теряет. Те, кто, совершая дела, спешат достигнуть успеха, потерпят неудачу. Кто осторожно заканчивает свое дело, подобно тому как он его начал, у того всегда будет благополучие. Поэтому совершенномудрый не имеет страсти, не ценит труднодобываемые предметы, учится у тех, кто не имеет знаний, и идет по тому пути, по которому прошли другие. Он следует естественности вещей и не осмеливается [самовольно] действовать.

* * *

65. В древности те, кто следовал дао, не просвещали народ, а делали его невежественным. Трудно управлять народом, когда у него много знаний. Поэтому управление страной при помощи знаний приносит стране несчастье, а без их помощи приводит страну к счастью. Кто знает эти две вещи, тот становится примером для других. Знание этого примера есть знание глубочайшего дэ. Глубочайшее дэ, оно и глубоко и далеко. Оно противоположно всем существам, но приводит их к полному соответствию [с ним].

* * *

66. Реки и моря потому могут властвовать над равнинами, что они способны стекать вниз. Поэтому они властвуют над равнинами.

Когда [совершенномудрый] желает возвыситься над народом, он должен ставить себя ниже других. Когда он желает быть впереди людей, он должен ставить себя позади других. Поэтому, хотя он и стоит над народом, но народу он не в тягость; хотя он находится впереди, народ ему не вредит. Поэтому люди с радостью его выдвигают и от него не отворачиваются. Он не борется, благодаря чему он в мире непобедим.

* * *

67. Все говорят о том, что мое дао велико и не уменьшается. Если бы оно уменьшалось, то после долгого времени оно стало бы маленьким. Не уменьшается потому, что оно является великим.

Я имею три сокровища, которыми дорожу: первое – это человеколюбие, второе – бережливость, а третье состоит в том, что я не смею быть впереди других. Я человеколюбив, поэтому могу стать храбрым. Я бережлив, поэтому могу быть щедрым. Я не смею быть впереди других, поэтому могу стать умным вождем.

Кто храбр без человеколюбия, щедр без бережливости, находясь впереди, отталкивает тех, кто находится позади, – тот погибает. Кто ведет войну человеколюбиво, побеждает, и возведенная им оборона неприступна. Небо его спасает, человеколюбие его охраняет.

* * *

68. Умный полководец не бывает воинствен. Умелый воин не бывает гневен. Умеющий побеждать врага не нападает. Умеющий управлять людьми не ставит себя в низкое положение. Это я называю дэ, избегающее борьбы. Это сила в управлении людьми. Это значит следовать природе и древнему началу [дао].

* * *

69. Военное искусство гласит: я не смею первым начинать, я должен ожидать. Я не смею наступать хотя бы на вершок вперед, а отступаю на аршин назад. Это называется действием посредством недеяния, ударом без усилия. В этом случае не будет врага и я могу обходиться без солдат. Нет беды тяжелее, чем недооценивать противника. Недооценка противника повредит моему сокровенному средству [дао]. В результате сражений те, кто скорбит, одерживают победу.

* * *

70. Мои слова легко понять и легко осуществить. Но люди не могут понять и не могут осуществлять. В словах имеется начало, в делах имеется главное. Поскольку люди их не знают, то они не знают и меня. Когда меня мало знают, тогда я дорог. Поэтому совершенномудрый подобен тому, кто одевается в грубые ткани, а при себе держит яшму.

* * *

71. Кто, имея знания, делает вид, что не знает, тот выше всех. Кто, не имея знаний, делает вид, что знает, тот болен. Кто, будучи больным, считает себя больным, тот не является больным. Совершенномудрый не болен. Будучи больным, он считает себя больным, поэтому он не болен.

* * *

72. Когда народ не боится могущественных, тогда приходит могущество. Не тесните его жилища, не презирайте его жизни. Кто не презирает [народа], тот не будет презрен [народом]. Поэтому совершенномудрый, зная себя, себя не выставляет. Он любит себя и себя не возвышает. Он отказывается от самолюбия и предпочитает невозвышение.

* * *

73. Кто храбр и воинствен – погибает, кто храбр и не воинствен – будет жить. Эти две вещи означают: одна – пользу, а другая – вред. Кто знает причины того, что небо ненавидит [воинственных]? Объяснить это трудно и совершенномудрому.

Небесное дао не борется, но умеет побеждать. Оно не говорит, но умеет отвечать. Оно само приходит. Оно спокойно и умеет управлять [вещами]. Сеть природы редка, но ничего не пропускает.

* * *

74. Если народ не боится смерти, то зачем же угрожать ему смертью? Кто заставляет людей бояться смерти и считает это занятие увлекательным, того я захвачу и уничтожу. Кто осмеливается так действовать?

Всегда существует носитель смерти, который убивает. А если кто его заменит – это значит заменит великого мастера. Кто, заменяя великого мастера, рубит [топором], повредит свою руку.

* * *

75. Народ голодает оттого, что власти берут слишком много налогов. Вот почему [народ] голодает. Трудно управлять народом оттого, что власти слишком деятельны. Boт почему трудно управлять. Народ презирает смерть оттого, что у него слишком сильно стремление к жизни. Вот почему презирают смерть. Тот, кто пренебрегает своей жизнью, тем самым ценит свою жизнь.

* * *

76. Человек при своем рождении нежен и слаб, а при наступлении смерти тверд и крепок. Все существа и растения при своем рождении нежные и слабые, а при гибели сухие и гнилые. Твердое и крепкое – это то, что погибает, а нежное и слабое – это то, что начинает жить. Поэтому могущественное войско не побеждает и крепкое дерево гибнет. Сильное и могущественное не имеют того преимущества, какое имеют нежное и слабое.

* * *

77. Небесное дао напоминает натягивание лука. Когда понижается его верхняя часть, поднимается нижняя. Оно отнимает лишнее и отдает отнятое тому, кто в нем нуждается. Небесное дао отнимает у богатых и отдает бедным то, что у них отнято. Человеческое же дао – наоборот. Оно отнимает у бедных и отдает богатым то, что отнято. Кто может отдать другим все лишнее? Это могут сделать только те, которые следуют дао. Поэтому совершенномудрый делает и не пользуется тем, что сделано, совершает подвиги и себя не прославляет. Он благороден потому, что у него нет страстей.

* * *

78. Вода – это самое мягкое и самое слабое существо в мире, но в преодолении твердого и крепкого она непобедима, и на свете нет ей равного.

Слабые побеждают сильных, мягкое преодолевает твердое. Это знают все, но люди не могут это осуществлять. Поэтому совершенномудрый говорит: «Кто принял на себя унижение страны – становится государем, и кто принял на себя несчастье страны – становится властителем».

Правдивые слова похожи на свою противоположность.

* * *

79. После успокоения большого возмущения непременно останутся его последствия. Как можно назвать это добром? Поэтому совершенномудрый дает клятву, что он не будет никого порицать. Добрые стремятся к соглашению, а недобрые – к вымогательству. Небесное дао относится ко всем одинаково, оно всегда на стороне добрых.

* * *

80. Пусть государство будет маленьким, а население редким. Когда [в государстве] имеются различные орудия, не надо их использовать. Пусть люди до конца своей жизни не уходят далеко [от своих мест]. Если [в государстве] имеются лодки и колесницы, не надо их употреблять. Даже если имеются воины, не надо их выставлять. Пусть народ снова начнет плести узелки и употреблять их вместо письма. Пусть его пища будет вкусной, одеяние красивым, жилище удобным, а жизнь радостной. Пусть соседние государства смотрят друг на друга, слушают друг у друга пение петухов и лай собак, а люди до самой смерти не посещают друг друга.

* * *

81. Верные слова не изящны. Красивые слова не заслуживают доверия. Добрый не красноречив. Красноречивый не может быть добрым. Знающий не доказывает, доказывающий не знает.

Совершенномудрый ничего не накапливает. Он все делает для людей и все отдает другим. Небесное дао приносит всем существам пользу и им не вредит. Дао совершенномудрого – это деяние без борьбы.

Хуайнань Цзы

Учителя из южного заречья

Об изначальном дао

Дао[11] покрывает небо, поддерживает землю, разворачивает четыре стороны света, раскрывает восемь пределов[12]. Высоко беспредельно, глубоко безмерно, обнимает небо и землю (Вселенную) [13], сообщается с бесформенным[14]. Бежит источником, бьет ключом[15]. Пустое, постепенно наполняется. Клокочет и бурлит. Мутное, постепенно очищается. Встанет между небом и землей и наполнит все пространство; ляжет между четырьмя морями и заполнит всю ширь. Раздает и не иссякает. Нет для него ни утра, ни вечера[16]. Растянутое – покрывает шесть сторон[17]. Свернутое – не заполнит и ладони[18]. Сжатое – способно расправляться, темное – способно быть светлым, слабое – способно быть сильным, мягкое[19] – способно быть твердым. Натягивает четыре шнура[20], таит во рту инь-ян[21]. Связывает пространство и время, сообщает свет трем светилам[22]. Предельно разжиженное, оно как кашица[23]; предельно тонкое[24], оно едва уловимо. Горы благодаря ему высоки, пучины благодаря ему глубоки, звери благодаря ему бегают, птицы благодаря ему летают, солнце и луна благодаря ему светят, звездный хоровод благодаря ему движется, линь благодаря ему бродит, феникс благодаря ему парит[25].

В глубокой древности два государя[26] овладели рукоятью дао и воцарились в центре. Разум[27] сопутствовал изменениям[28], и четыре стороны света пребывали в мире. Вот почему небо может вращаться, а земля – стоять в покое.

Колесо крутится, не прерываясь; вода течет, не останавливаясь[29], начинаясь и кончаясь с тьмой вещей. Поднимается ветер, сгущаются облака, и ничто не остается безответным[30]. Грохочет гром, падает дождь. Одно другому//откликается бесконечно, [незримо], как явление духов, [мгновенно], как молния. Поднимаются драконы, слетаются луани[31]. Движется по кругу форма[32], вращается ступица. Один оборот сменяет другой. Отграненное и отшлифованное вновь возвращается в необделанное[33].

[В природе] все и без насилия согласно с дао[34], и без уговоров проникнуто благом[35], [каждая вещь] в спокойной радости[36], не зная гордыни[37], обретает гармонию[38]. Вся тьма существующих неподобий находит для себя соответствующее в своей природе[39]. На разум опирается и кончик осенней паутинки, и целостность всего огромного космоса[40]. Его [дао] благо приводит в согласие небо и землю, в гармонию инь и ян, сочленяет четыре времени года, согласует пять первоэлементов[41]. Оберегает и пестует – и тьма вещей во множестве рождается. Оно напаивает деревья и травы, напитывает металлы и камни. Вырастают большими птицы и звери, умащивается их подшерсток и шерсть, крепнут перья и крылья, у оленей отрастают рога. У зверей нет выкидышей, у птиц – яиц-болтунов, отцы не знают печали утраты сына, старшие братья не плачут по младшим, дети не остаются сиротами, жены – вдовами. Радуга[42]не показывается, зловещие небесные знамения не являются. Это достигается тем, что во всем содержится благо.

Высшее дао рождает тьму вещей, но ею не владеет; творит многообразные изменения, но над ними не господствует[43]. Те, что бегают и дышат, летают и пресмыкаются, – наступает время[44] – и рождаются, но не из-за его благоволения; наступает время – и умирают, но не из-за его вражды[45]. Приобретая с пользой, оно не может быть восхваляемо; тратя и терпя убыток, оно не может быть порицаемо. Делает раздачи и одаряет, а не скудеет. Вращается, и вращению этому нет конца. Тончайшее, мельчайшее, оно не знает устали. Громозди его – оно не станет выше; обрушивай его – оно не станет ниже; прибавляй к нему – оно не умножится; отнимай у него – оно не уменьшится; обтесывай его – оно не отслаивается; руби его – оно не разрубается; буравь его – оно не просверливается; засыпай его – оно не мелеет.

Неясное, смутное,

Не может быть облечено в образ[46].

Смутное, неясное,

Неистощимо в использовании.

Темное, таинственное,

Откликается бесформенному[47].

Мчится, течет потоком —

Его движение не пустое[48].

С твердым и мягким свертывается и расправляется,

С инь и ян опускается и поднимается[49].

Древние возничие Фэн И и Да Бин[50], // всходя на облачную колесницу, входили в облака и радугу, плыли в легком тумане, неслись в неясном, смутном, дальше созвездий, выше бескрайней выси – в беспредельное[51]. Пересекали заиндевелые снега и не оставляли следов. Освещались солнцем и не оставляли тени[52]. Подхваченные смерчем, крутясь, взвивались ввысь[53]. Пересекали горы, проходили потоки, стопой попирали Кунь-лунь[54]. Распахивали ворота Чанхэ, проскальзывали в Небесные врата[55]. А теперешние возничие, хоть и есть у них легкая колесница и добрые кони, крепкая плетка и острые удила, но не могут они соперничать с теми. Великий муж[56] спокойно бездумен, покойно беззаботен. Небо служит ему балдахином, земля – основанием колесницы, четыре времени года – конями, инь-ян – возничим. Оседлав облако, поднявшись над туманами, следует творящему изменения[57]. Ослабив волю, расправив суставы, в стремительном движении несется через пространство. Гд е можно шагом – там шагом, где вскачь – там вскачь. Повелевает богу дождя (Юй-ши) оросить дороги, посылает бога ветра (Фэнбо) смести пыль. Молния служит ему плеткой, гром – колесами колесницы. Поднимается вверх и странствует в занебесном пространстве. Спускается вниз и выходит из ворот безграничного. Внимательно все осматривает и обозревает, возвращая всему полноту[58]. Приводит в порядок все четыре предела и возвращается в центр. Та к как небо для него – балдахин, то нет ничего, что бы он ни покрывал. Та к как земля для него – основание колесницы, то нет ничего, что бы он ни поддерживал[59]. Т а к как четыре времени года его кони, то нет ничего, что не могло бы ему служить. Та к как инь-ян его возница, то нет ничего, что было бы не предусмотрено. Стремителен, но недвижен[60], мчится далеко, а не ведает усталости. Четыре конечности неподвижны, слух и зрение не истощаются[61]. Откуда же знает он границы восьми пределов и девяти сторон[62] света? В руках у него рукоять дао[63], и потому он способен странствовать в беспредельном.

Поэтому дела Поднебесной не нуждаются в управлении – они идут, следуя своей естественности. Превращения тьмы вещей непостижимы – они свершаются, следуя собственной необходимости. Когда вещи отражаются в зеркале (воде) [64], то, несмотря ни на какие ухищрения, квадратное, круглое, // прямое, кривое не могут избегнуть точного отображения. Та к и эхо не произвольно откликается, и тень – не постоянна. Крик отзывается подобием, но само по себе [эхо] безмолвно[65].

Человек при рождении покоен – это его природное свойство. Начинает чувствовать и действовать – и тем наносит вред своей природе. Вещь приближается, и разум откликается – это пришло в движение знание. Знание и вещь приходят в соприкосновение – и рождаются любовь и ненависть (страсти). Когда любовь и ненависть обретают форму, то знание устремляется вовне и уже не может вернуться назад, а природный закон [внутреннего соответствия] оказывается нарушенным[66].

Поэтому тот, кто постиг дао, не меняет природного на человеческое[67]. Вовне с вещами изменяется, внутри сохраняет [ясность] ощущений[68]. Стремится к небытию, а удовлетворяет все потребности[69]. Время мчится, но и оно нуждается в остановках. Малое и большое, длинное и короткое – все обретает свою завершенность[70]. Движение тьмы вещей стремительно и хаотично, однако не теряет своей меры[71]. Благодаря всему этому он (тот, кто постиг дао) становится наверху, и народ не испытывает тяжести, выдвигается вперед – и масса не знает от этого вреда. Поднебесная идет к нему, зло и неправда страшатся его. Та к как он не соперничает с тьмой вещей, то ничто не смеет соперничать с ним. Тот, кто удит рыбу удочкой, просиди хоть целый день – не наполнит сетей. Есть у него и острый крючок, и тонкая леска, и ароматная нажива, и даже пусть владеет искусством Чжань Хэ и Цзянь Юаня[72], – но где ему соперничать с тем, кто ловит неводом! Стрелок, что натягивает Вороний лук, накладывает стрелу из циского бамбука с опереньем из Вэй[73] и даже пусть владеет искусством Охотника (И) и Фэн Мэна[74] стрелять в летящую птицу, – разве может он соперничать с тем, кто ловит силками! В чем же дело? Потому что то, на что опираются, малое. Растяни Поднебесную в сеть для ловли птиц, а реки и моря сделай переметом – разве тогда уйдет хоть одна рыба, улетит хоть одна птица? Простая стрела уступает стреле с сеткой, а стрела с сеткой уступает бесформенному образу[75]. Поэтому отвергать великое дао и полагаться на малое искусство – это все равно что заставлять краба ловить мышей или жабу – блох. Та к не остановить зла, не пресечь неправды – смута только возрастет.

//Когда-то Гунь[76] в Ся построил стену в три жэня. В результате чжухоу[77] от него отвернулись, за морем возникли недобрые помыслы, Юй[78], зная о недовольстве Поднебесной, разрушил стену, сравнял рвы, рассеял драгоценности, сжег оружие и щиты, одарил милостью[79]. Заморские гости склонили головы, варвары четырех сторон принесли дары, Юй собрал чжухоу на горе Тушань, и тысячи царств пришли с яшмой и дарами. Итак, когда коварные помыслы[80] гнездятся внутри, то и чистейшая белизна оказывается нечистой[81], и разум и благо утрачивают цельность. Не знаешь того, что при тебе, как же можешь объять далекое?

Если одни упрочняют щиты, а другие в ответ точат клинки, одни возводят стены, а другие строят тараны – это все равно что кипяток заливать кипятком же, от этого кипение только усилится. Нельзя плетью научить злую собаку или строптивого коня – будь ты хоть И Инем или Цзао Фу[82]. А вот когда злобные помыслы побеждены внутри, то и голодного тигра можно потрогать за хвост, не то что справиться с собакой или конем! Так, воплотивший дао отдыхает и неистощим, а полагающийся на искусство[83] изнуряет себя, но безуспешно. Поэтому суровые законы, жестокие наказания – не занятие для правителя: кто щедро пользуется плетью, не обладает искусством дальней езды.

Глаз Ли Чжу[84] видел кончик иглы на расстоянии ста шагов, но не мог разглядеть рыбы в глубине пучины; ухо Наставника Куана[85]улавливало гармонию восьми ветров, но не слышало за пределами десятка ли. Это значит, что, положившись на способности одного человека, не управишься и с тремя му земли. Кто знает закон [внутреннего соответствия], определяемый дао[86], следует естественному ходу неба и земли (Вселенной), для того и равновесие[87] шести пределов оказывается недостаточно выдержанным.

Юй, прокладывая русла, следовал за [природой] воды, считая ее своим учителем; Священный земледелец[88], посеяв семена, следовал [естественному развитию] ростков, считая их своим наставником. Водоросли корнями уходят в воду, дерево – в землю. Птицы летают, хлопая крыльями по пустоте; звери бегают, попирая твердую основу; драконы обитают в воде, тигры и барсы – в горах. В этом природа неба и земли (Вселенной). Два куска дерева от трения загораются, металл от соприкосновения с огнем плавится; круглое постоянно во вращении, полое – наиболее сильно в плавании. В этом проявление их естества.

//Приходят весенние ветры и падает благодатный дождь. Оживает и начинает расти тьма вещей. Пернатые высиживают птенцов, покрытые шерстью вынашивают плод. Цветение трав и деревьев, птичьи яйца, звериные детеныши – нигде не видно того, кто делает это, а все успешно завершается. Осенние ветры опускают на землю иней, пригибают живое, губят слабое. Орлы и коршуны дерутся за добычу; насекомые прячутся, травы и деревья уходят в корень; рыбы и черепахи скрываются в пучинах. Нигде не видно того, кто делает это, а все исчезает бесследно.

Деревья растут в лесах, вода течет в руслах. Птицы и звери живут в гнездах и в логовах, люди – в жилищах. На суше более пригодны буйволы и кони, для лодки более подходит большая вода. Сюнну[89] одеваются в меховые одежды, в У и Юэ[90] носят полотно. Каждый изобретает то, в чем нуждается, чтобы спастись от палящего солнца и сырости; каждый находит место, чтобы защитить себя от холода и жары. Все находит себе удобное[91], [всякая вещь] устраивает свое место. Ясно, что тьма вещей твердо держится естественности[92]. Что же тут делать мудрецам!

К югу от горы Девяти пиков дел, связанных с сушей, мало, а с водой – много. Поэтому стригут волосы, татуируют тело, чтобы походить на драконов; носят не штаны, а набедренные повязки, чтобы удобнее было переходить вброд и плавать; коротко засучивают рукава, чтобы удобнее управляться с шестом (на лодке). Все это есть следование[93]. К северу от Яньмэнь народ ди не питается зерном, не имеет уважения к старости, а ценит крепость. Все там необычайно выносливы. Все это есть приспособление[94].

Поэтому Юй, когда был в государстве Нагих, снимал одежду входя и надевал уходя. Это следование. А ныне пересаженные деревья, утратив свою, связанную с инь-ян, природу, не могут не засохнуть. Поэтому мандариновое дерево, пересаженное к северу от Реки, изменяется и превращается в дичок; дрозд-пересмешник не может одолеть реку Ци, а барсук, переплывая Вэнь, погибает. Природу вещей нельзя менять, место обитания нельзя переносить.

Поэтому тот, кто постиг дао, возвращается к прозрачной чистоте[95], кто проник в вещи, уходит в недеяние. В покое пестует свою природу, в безмолвии определяет место разуму – и так входит в Небесные врата (врата природы). То, что называю небесным (природным), – это беспримесная чистота, безыскусственная простота, изначально прямое и белоснежно-белое, то, что никогда ни с чем не смешивалось. То же, что называется человеческим (искусственным), – это заблуждение и пустые ухищрения ума, //изворотливость и ложь, которыми пользуемся, чтобы следовать своему поколению, общаться с пошлым миром. То, что у буйвола раздвоенные копыта и рога, а кони покрыты гладкой шерстью и имеют целые копыта, – это небесное (природное). Опутать рот коню удилами, продырявить нос буйволу – это человеческое (искусственное). Тот, кто следует небесному (природному), странствует вместе с дао, кто идет за человеческим, вступает в общение с пошлым миром. Потому с колодезной рыбешкой нельзя толковать о большом, так как она ограничена пространством; с летними насекомыми нельзя толковать о холодах, так как они ограничены временем; с изворотливым ученым нельзя толковать о совершенном дао, так как он связан ходячим мнением, на нем путы учения. Поэтому мудрец не волнует небесного (природного) человеческим: не беспокоит своей природы страстями. Не строит планов, а свершает; не говорит, а убеждает; не раздумывает, а получает; не действует, а свершает. Частицы цзин[96]проникают в обиталище души, и вместе с творящим изменения он творит человека.

Хороший пловец тонет, хороший наездник падает с коня – каждый своей приверженностью чему-то ввергает себя в беду. Вот почему тот, кто привержен деяниям, всегда страдает; тот, кто борется за выгоду, непременно разорится.

Некогда сила Гунгуна[97] была такова, что от его удара в гору Щербатую земля покосилась на юго-восток; [он] боролся за престол с Гаосином[98], а в результате погиб в пучине, род его прервался, прекратились жертвы предкам. Наследник юэского вана[99] бежал в горы, но юэсцы выкурили его из пещеры, и он вынужден был подчиниться. С этой точки зрения достижение чего-либо зависит от благовременья, не от соперничества; порядок зависит от дао, не от мудрости. Земля находится внизу и не стремится ввысь, поэтому покойна и не тревожится; вода течет вниз, никого не опережая, поэтому течет быстро, не замедляя течения.

Когда-то Шунь[100] пахал на горе Ли. На следующий год земледельцы стали бороться за тощие земли, уступая друг другу жирные; [Шунь] удил рыбу у самого берега, а на следующий год рыбаки стали бороться за мелководье, уступая друг другу глубины и заливы. В те времена уста не произносили речей, рука не делала указующих жестов. Хранили сокровенное благо в сердце, а изменения происходили [как по велению] духа. Если бы Шунь не обладал волей, то какие бы прелестные речи ни произносил и сколько бы по дворам ни говорил, не // изменил бы этим ни одного человека. То дао, которое нельзя выразить словами, велико и могущественно! Поэтому смогли справиться с саньмяо, привлечь ко двору племя Крылатых, склонить на свою сторону государство Нагих, собрать дань с сушэней[101], не рассылая приказов, не распространяя повелений. Изменяли обычаи, меняли привычки – и все это лишь велением сердца. Законы, установления, наказания, штрафы – разве могли бы достичь этого?

Вот почему мудрец пестует свой внутренний корень и не занимается украшением верхушки[102], хранит свой разум и сдерживает ухищрения своего ума. Безмолвный, пребывает в недеянии, но ко всему причастен; невозмутимый, не управляет, а все содержит в порядке. То, что называю «недеянием», означает не опережать действия (хода) вещей; то, что называю «ко всему причастен», – это следовать действию (ходу) вещей; то, что называю «неуправлением», – не изменять естественности; то, что называю «все содержит в порядке», – соблюдать взаимное соответствие вещей. Тьма вещей имеет нечто, ее породившее, но только [сама вещь] знает, как сохранить свой корень; сотни дел имеют некий общий источник, но только каждое из них знает, как сохранить свой ход. Это значит – конец не имеет конца, предел не имеет предела.

Постигать вещи, не ослепляясь ими, откликаться на звуки, не оглушаясь ими, – это значит понять небо[103].

Вот почему тот, кто обрел дао, слаб волей, но силен делами. Сердце его пусто и откликается должному[104]. Те, кого называю «слабыми волей, сильными делами», мягки, как пух, и тихо покойны, прячутся за робостью, скрываются за неспособностью. Спокойно бездумны, действуют, не упуская момента, вместе с тьмой вещей вращаются, свершая кругооборот. Не запевают первыми – воспринимают и откликаются. Вот почему благородные берут имена подлых[105], а высокое неизбежно берет за основание низкое. Опираются на малое, чтобы объять большое; помещаются внутри, чтобы управлять наружным; действуют мягко, а на деле – твердо; с помощью слабого оказываются сильными. Следуя смене превращений, овладевают искусством одного[106] и с помощью немногого управляют многим.

Те, кого называю «сильны делами», встречая изменения, откликаются на момент, устраняют несчастье, побеждают трудности. Нет такой силы, которую бы не одолели; нет такого врага, которого бы не осилили. Откликаются на превращения, угадывают момент – и никто не способен им повредить. Вот почему, кто хочет силы, хранит ее с помощью слабости. Скопление мягкости дает твердость; скопление слабости дает силу. Наблюдение за тем, что скапливается, дает знание границ счастья и несчастья. Сильный побеждает неравного себе, // а если встречает равного, то силы уравновешиваются. Мягкий же побеждает превосходящего, и силы его неизмеримы.

Войско сильное погибает, дерево крепкое ломается, щит прочный раскалывается, зубы тверже языка, а гибнут раньше. Потому что мягкое и слабое – костяк жизни, а твердое и сильное – спутники смерти.

Цюй Боюй[107] в пятьдесят лет понял, что сорок девять прожиты в заблуждении. Отчего так? Тому, кто впереди, трудно достается знание, а тот, кто позади, легко добивается успеха. Передние взбираются наверх сами, а задние за них цепляются. Передние прокладывают след, а задние в него ступают. Передние проваливаются в яму, а задние могут рассчитать. Передние терпят поражение, а задние могут его избежать.

С этой точки зрения передние для задних все равно что мишень для лука и стрелы, они подобны колокольцам и лезвию ножа[108]. Каким образом лезвие ввергает себя в беду, а колокольцы не знают несчастья? Благодаря своему месту позади. Это хорошо известно миру и простому люду, от этого не может уберечься достойный и знающий. Те, кого называю «задние», не есть что-то застывшее и неподвижное. Они дорожат мерой и соответствием времени. Следуя закону [внутреннего соответствия], определяемому дао, составляют пару с изменениями[109]. Передние управляют задними, задние управляют передними. Каким образом? Не теряя того, с помощью чего управляют, люди не могут управлять. Время же необратимо. Передние уходят слишком далеко, задние – //отстают. Солнце совершает кругооборот, луна завершает круг. Время течет независимо от людей. Вот почему мудрец не ценит яшмы в один чи, а ему дороже вершок тени от солнечных часов. Время трудно схватить, но легко упустить. Юй мчался в погоне за временем[110]. Сваливались башмаки – не подбирал, шапка зацепится – не оборачивался. Он не боролся за место впереди, а боролся за время.

Мудрец хранит чистое дао и держит суставы расслабленными. Следуя общему ходу, откликается на изменения. Всегда позади, не забегает вперед. Мягкий, и потому спокойный; умиротворенный, и потому твердый. Доблестные и могучие не могут с ним соперничать.

Ничто в Поднебесной не может сравниться с водой[111] по мягкости, но она велика беспредельно, глубока безмерно. Простирается в длину бескрайне. Волны ее безбрежны. Вдохнет, выдохнет, сожмется, разольется. Простирается в пространстве без меры. Высоко в небе образует дождь и росу. Внизу на земле – источники и заводи. Тьма вещей без нее не родится. Сотни дел без нее не вершатся. Она обнимает все множество живого, но не знает ни любви, ни ненависти. Напитывает влагой мельчайшие существа и не требует вознаграждения. Обогащает Поднебесную и не истощается. Облагодетельствует простой народ и не несет урона. Всегда в пути, но не может дойти до конца. Малая, но не может быть зажата в ладони. Нанеси удар – не поранишь, коли – не проколешь, руби – не разрубишь, жги – не горит. То течет спокойно, то бурлит, взбудораженная, но не рассеивается. Точит металлы и камни. Наполняет собой всю Поднебесную. Разливается на безбрежных просторах, парит выше туманов. Бежит в долинах и руслах рек, орошает пустынные поля. Имеет ли излишек или недостаток – небо и земля берут или отдают (восполняют). Ее получает тьма вещей, и нет здесь ни первых, ни последних. Поэтому нет ни частного, ни общего. Широко простертая, кипучая, объединяется с небом и землей в великое единство. Нет для нее ни правой стороны, ни левой – свободна в изгибах и переплетениях. С тьмой вещей начинается и кончается. Это и есть высшее благо. То, с помощью чего вода может вершить свое благо в Поднебесной, – это ее способность все проникать. Поэтому Лао-цзы говорит: «В Поднебесной предельно мягкое обгоняет предельно твердое. Выходя из небытия, входит в не имеющее промежутка. Отсюда я узнаю о пользе недеяния» [112].

Поэтому бесформенное – //великий предок вещей, беззвучное – великий предок звука. Его сын – свет, его внук – вода, оба они родились от бесформенного. Свет можно видеть, но нельзя зажать в ладони, воде можно следовать, но нельзя ее уничтожить. Вот почему среди всего, что имеет образ[113], нет более достойного, чем вода. Рождаются и умирают, из небытия вступают в бытие и из бытия – в небытие, чтобы там разрушиться.

Отсюда чистота и покой – высшее выражение блага, а мягкая слабость – сущность дао. Пустота и небытие, покой и безмятежность – полезные свойства вещей[114]. Суровый, откликается на впечатления, непреклонный, возвращается к корню и проскальзывает в бесформенное[115]. То, что называю бесформенным, есть название Единого. То, что называю Единым, не имеет пары в Поднебесной. Подобный утесу, одиноко стоит; подобный глыбе, одиноко высится. Вверху пронизывает девять небес, внизу проходит через девять полей[116]. Его окружность не описать циркулем, его стороны не выписать угольником. В великом хаосе образует одно. У него есть листья, но нет корня[117]. В нем покоится Вселенная. Оно для дао служит заставой[118]. Спокойное, глубокое, темное, таинственное.

Чистое благо[119] одиноко существует, раздает – и не иссякает, используй его – оно не знает устали. Смотришь – не видишь его формы, слушаешь – не слышишь его голоса, следуешь за ним – не чувствуешь его тела[120]. Бесформенное, а рождает имеющее форму; беззвучное, а поет пятью голосами; безвкусное, а образует пять [оттенков] вкуса; бесцветное, а создает пять цветов. Та к бытие рождается в небытии, сущее берет начало в пустоте. Поднебесная есть клеть, в которой имя и сущность вместе живут[121].

Число звуков не превышает пяти, а превращения этих пяти звуков невозможно переслушать; число вкусовых [ощущений] не превышает пяти, а их варианты невозможно перепробовать; число цветов не превышает пяти, а превращения пяти цветов невозможно обозреть[122]. Среди звуков гун устанавливается и образует пять звуков. Среди вкусов сладкий устанавливается и рождается пять вкусов. Среди цветов белый устанавливается, и пять цветов формируются. // Дао же одно устанавливается, и тьма вещей родится. Поэтому закон одного распространяется на четыре моря; протяженность одного соединяет небо и землю. Целостное, оно чисто, как безыскусственная простота; рассеянное, оно взбаламучено, как мутная вода. Мутное – постепенно очищается, пустое – постепенно наполняется. Невозмутимо, как глубокая пучина, воздушно, как плывущее облако. Как будто нет, а есть, как будто умерло, а живо.

Единство всей тьмы вещей сосредоточено в одном отверстии; корень сотен дел выходит из одной двери.

Его (дао) движение бесформенно; изменения происходят [как по велению] духа. Его шествие бесследно. Оно всегда держится позади, а оказывается впереди.

Поэтому совершенный человек[123], управляя, прячет свой слух и зрение[124], отвергает внешние украшения[125], полагается на дао, отказывается от умствований, с народом вместе исходит из общего блага. Сокращает то, что бережет; сводит до минимума то, чего домогается; бежит от соблазнов и привязанностей, отбрасывает страсти и вожделения, воздерживается от размышлений. Сокращает то, что бережет, и все оказывается под наблюдением; сводит до минимума то, чего домогается, и все обретает. Тот, кто слушает и смотрит, полагаясь на уши и глаза, напрасно трудит форму, но не становится прозорливым.

Кто управляет с помощью размышлений и знаний, терзает сердце[126], но не достигает успеха. Поэтому мудрец придерживается колеи одного (Единого); не изменяет ему соответствующего, не меняет его постоянного. Отвес следует шнуру, его отклонения повинуются должному. Потому радость и гнев – это отступление от дао, печаль и скорбь – утрата блага; любовь и ненависть – неумеренность сердца; страсти и вожделения – путы человеческой природы. Человек, охваченный гневом, разбивает инь, охваченный радостью, – разбивает ян, ослабление духа делает немым, возбуждение вызывает безумие. Чем неистовее печаль и скорбь, тем ощутимее боль; чем пышнее расцветают любовь и ненависть, тем неотступнее преследуют несчастья. Поэтому высшее благо в том, чтобы сердце ни печалилось, ни наслаждалось; высший покой в том, чтобы постигать, но не меняться; высшая пустота в том, чтобы не обременять себя страстями; высшее равновесие в том, чтобы ни любить, ни ненавидеть; высшая чистота в том, чтобы не смешиваться с вещами. Способный к этим пяти постиг божественную мудрость[127], обрел свое внутреннее.

Если с помощью внутреннего управлять внешним – сотни дел будут устроены. Что обретается внутренним, то воспринимается и внешним. Внутреннее обретает, и пять внутренних органов[128] успокаиваются, мысли приходят в равновесие, мускулы напрягаются, уши обретают чуткость, глаза – зоркость[129]. И тогда широко простирается, не суетясь. // Сильный и крепкий, а не ломается. Ничего не превосходит и ни в чем не отстает. Малое место его не теснит, большое для него не слишком просторно. Его душа не тревожится, его дух не волнуется. Недвижим и чист, как осенняя вода, и безмолвно тих. Он сова Поднебесной. Великое дао, ровное и покойное, не оставляет его надолго. Раз оно недалеко, то когда понадобится, хоть и ушло, но возвращается. На воздействие откликается, побуждаемый, приходит в движение. Совершенство вещей неисчерпаемо, превращения не имеют ни формы, ни образа (то есть неуловимы). Он поворачивается за ними, следует им как эхо, как тень. Восходит ли вверх, нисходит ли вниз – не утрачивает своей опоры. Шагая в опасность, ступая по обрыву, помнит о сокровенной основе[130]. Благо того, кто умеет это сохранить, не имеет изъяна.

Изменяется вслед за беспорядочно кишащей тьмой вещей, прислушивается к Поднебесной и мчится, будто подгоняемый попутным ветром. Это и называется высшим благом, а высшее благо и есть наслаждение.

В древности люди обитали в скалистых пещерах, но были тверды духом. Могущество современных людей обеспечено десятью тысячами колесниц, а дни их полны печали и скорби. Отсюда ясно, что мудрость не в управлении людьми, а в обретении дао, наслаждение не в богатстве и знатности, а в обретении гармонии. Ставить себя высоко, а Поднебесную низко – это приближение к дао. То, что называется наслаждением, неужели непременно заключено в том, чтобы жить в башнях Цзинтай и Чжанхуа, гулять по озеру Облачные Сны, у башни Песчаные Холмы[131], наслаждаться девятью мелодиями, шестью тонами[132], вкушать ароматные яства, скакать по ровной дороге, ловить рыбу, охотиться на фазанов?! То, что я называю наслаждением, – это обладание тем, чем обладаешь. Обладающие тем, чем обладают, расточительность не почитают за наслаждение, умеренность не считают причиной скорби. Вместе с инь закрываются, вместе с ян открываются[133]. Так Цзы Ся[134] ожесточил сердце борьбой и отощал, а обрел дао – и растолстел. Мудрец не служит телом вещам, не нарушает гармонии страстями. Поэтому в радости не ликует, в печали не скорбит. Тьма превращений, сотни изменений вольно текут, ни на чем не задерживаясь. Я один, освобожденный, покидаю вещи и вместе с дао выхожу. Поэтому, если обрел себя, то и под высоким деревом[135], и внутри пустой пещеры найдешь покой. // Если же не обрел себя, то будь хоть вся Поднебесная твоим домом, а тьма народа слугами и прислужницами, все будет недостаточно. Способный достичь наслаждения без наслаждения всегда наслаждается; а всегда наслаждающийся достиг предела наслаждения. Расставили гонги и барабаны, разложили флейты и цитры, разместили хоругви и подушки, развесили флаги и украшения из слоновой кости. Ухо наслаждается дворцовыми песнями, роскошной музыкой северных варваров. Красавицы выстроились рядами. Расставили вино, пустили по кругу чары. Ночь сменяет день. Разряжают самострелы в высоко летящих птиц, гонят собаками быстрого зайца. Это они считают наслаждением. Все пылает пламенем, источает жар. Встревожены, как будто влекомы к чему-то. Распрягли колесницы, разнуздали коней, убрали вино, остановили музыку – и сердце опустошено, как будто что-то утратило; опечалено, как будто что-то потеряло. Отчего? Оттого что не с помощью внутреннего услаждают внешнее, а с помощью внешнего услаждают внутреннее. Музыка звучит – радуются; мелодия прервалась – печалятся. Печаль и радость движутся по кругу, рождая друг друга. Разум взволнован и ни на мгновение не обретает равновесия. Доискиваются причин, почему не могут обрести его (наслаждения) плоть, а дни идут на то, чтобы губить жизнь. Это есть утрата того, чем обладаешь. Потому, когда внутреннее не приобретается внутри, а черпается извне для собственного украшения, оно не просачивается в кожу и плоть, не проникает в кости и мозг, не остается в сердце и мыслях, не сгущается в пяти органах. Вошедшее извне не имеет хозяина внутри, потому и не задерживается. Исходящее изнутри, если не найдет отклика вовне, не распространится.

Поэтому, слушая добрую речь, хорошие планы, и глупый возрадуется; когда расхваливают совершенную добродетель, высокие поступки, то и неблагородный позавидует. Рассуждающих много, а применяющих (планы на деле) – мало; завидующих множество, а поступающих так – единицы. В чем причина этого? В том, что не могут вернуть общую природу. Домогаются учения, не дав внутреннему проникнуть в сердцевину, потому учение не входит в уши и не остается в сердце. Разве это не то же, что песня глухого? Поет, подражая людям, не для собственного удовольствия. Звук возникает в устах, выходит из них и рассеивается.

Итак, сердце – господин пяти внутренних органов. Оно управляет четырьмя конечностями, разгоняет кровь и эфир[136], устремляется к границам истины и лжи, входит и выходит из врат сотен дел. Потому, если не дошло до сердца, а хочешь распоряжаться эфиром Поднебесной, то это все равно, что, не имея ушей, браться за настройку барабанов и гонгов; не имея глаз, //хотеть любоваться расписным узором, – никогда не справишься с этой задачей. «Душа Поднебесной не подвластна деяниям. Воздействующий на нее разрушает ее, завладевающий ею теряет ее» [137]. Сюй Ю, презирая Поднебесную, не пожелал сменить Яо[138] на престоле, а оказал влияние на Поднебесную. В чем причина этого? Следование Поднебесной и есть воздействие на Поднебесную. Все, что необходимо Поднебесной, заложено не в ком-то другом, а во мне, не в других людях, а в моем теле. Овладей собственным телом – и тьма вещей обретет порядок. Откажись внутренне от искусственных рассуждений – и страсти и вожделения, любовь и ненависть останутся вовне. Когда ничто не радует, не гневит, не несет ни наслаждения, ни горестей, то тьма вещей приходит к сокровенному единству.

Тогда нет ни истинного, ни ложного[139], изменения происходят подобно сокровенным вспышкам[140]. Живой, я подобен мертвому[141]. Я владею Поднебесной, а Поднебесная владеет мною. Разве есть что-нибудь, разделяющее меня и Поднебесную? Неужели те, кто владеет Поднебесной, непременно должны держать в руках власть, опираться на могущество, сжимать смертоносный скипетр и так проводить свои указы и повеления? То, что я называю владением Поднебесной, совсем не то. Обрести себя и все. Обретаю себя, и тогда Поднебесная обретает меня. Мы с Поднебесной обретаем друг друга и навсегда завладеваем друг другом. Откуда же возьмется что-то между нами? То, что называется «обрести себя», – это сохранение целостности своего тела. Тот, чье тело целостно, с дао образует одно.

Заурядные люди без удержу предаются прогулкам по берегу реки и морскому побережью, скачкам на знаменитых скакунах[142], выездам под балдахином из перьев зимородка, любуются зрелищем танцев «Колыхающиеся перья» //«Боевые слоны» [143], наслаждаются нежными переливами прозрачной мелодии, воодушевляются роскошной музыкой Чжэн и Вэй, увлекаются вихрем чуских напевов[144], стреляют птиц на болотах, гонят зверя в заповедниках.

Мудрец, попав сюда, не чувствует волнения духа, смятения воли, и сердце его не утрачивает в трепете своей природы. Он поселяется в пустынном краю, среди горных потоков, сокрытый глубиной чащ. Жилище в четыре стены, тростниковая крыша, завешенный рогожей вход и окно из горлышка кувшина, скрученная шелковица вместо дверной оси. //Сверху капает, снизу подтекает. Сыреет северная сторона, снег и иней порошат стены, ползучие растения держат влагу. Свободный, скитается среди широких озер и бродит в скалистых ущельях. Все это, по мнению заурядных людей, насилует форму, стесняет путами, в печали и скорби не дает обрести волю. Мудрец же, попав сюда, не тоскует и не страдает, не утрачивает основы своего наслаждения. Отчего это так? Оттого что внутренне он проник в суть неба (природы) [145], и потому ни благородство, ни худородство, ни бедность, ни богатство, ни труды, ни досуги не лишат его воли и блага. Разве воронье карканье или сорочья трескотня меняются в зависимости от стужи или жары, засухи или вёдра? [146]

Поэтому тот, кто обрел дао, сам устанавливается и не ждет подталкивания вещей.

Я обретаю себя независимо от изменений, происходящих в каждый момент. То, что я называю обретением, – это когда все жизненные ощущения[147] находятся в покое. Природа вещи и ее судьба выходят из рождающего их корня одновременно с формой[148]: форма готова – и образуются природа вещи и ее судьба. Природа вещи и ее судьба образуются – и рождаются любовь и ненависть. Поэтому ученые мужи обладают однажды установленной речью, женщины имеют не изменяющиеся нормы поведения. Циркуль и угольник это не круг и квадрат, крюк и отвес – это не изгиб и прямая. По сравнению с вечностью неба и земли восхождение к славе нельзя считать долгим, жизнь в презренной бедности нельзя считать короткой. Поэтому тот, кто обрел дао, бедности не страшится, добившись успеха – не гордится; взойдя на высоту, не трепещет; держа в руках наполненное – не перельет. Будучи новым, не блестит, старым – не ветшает. Входит в огонь – не горит, входит в воду – не промокает. Поэтому и без власти уважаем, и без богатства богат, и без силы могуществен. Сохраняя равновесие, пустой течет вниз по течению, парит вместе с изменениями. Такие прячут золото в горах, а жемчуг – в пучинах. Не гонятся за товарами и богатством, не домогаются власти и славы. Поэтому довольство не почитают за наслаждение, недостаток – за горе. Не считают знатность основанием для покоя, худородство – //для тревоги. Форма, разум, эфир, воля[149] – все находит свое место, чтобы следовать движению неба и земли (Вселенной). Форма – прибежище жизни, эфир – наполнитель жизни, разум – управитель жизни. Когда одно из них утрачивает свое место, то все три терпят ущерб[150]. Поэтому мудрец и определяет каждому человеку его место, его занятие, чтобы не было взаимной борьбы[151]. Поэтому форма, помещенная туда, где нет для нее покоя, разрушается; эфир, не получая того, что дает ему полноту, иссякает; разум, лишенный того, что ему соответствует, слепнет. Эти три вещи нужно бережно хранить. Взять хоть всю тьму вещей в Поднебесной. Пресмыкающиеся и черви, насекомые и бабочки – все знают, что доставляет им радость или отвращение, несет с собой выгоду или вред. Отчего? Оттого что их природа остается при них и их не покидает. А если вдруг уйдет, то кости и плоть утратят единство пары. Ныне люди видят даже неясное, слышат даже неотчетливое, телом способны отталкивать, могут вытягивать и сжимать суставы, различать белое и черное, отличать безобразное от прекрасного, распознавать тождество и различие, определять истину и ложь. Каким образом? Благодаря полноте эфира и усилиям духа.

Откуда знаем, что это так? Человек, у которого воля на что-то направлена, а разум на чем-то сосредоточен, идет – и проваливается, натыкается на столб – и не чувствует этого. Помаши ему – не видит, позови его – не слышит. Уши и глаза при нем, но почему же не отзываются? Оттого что разум утратил то, что должен хранить. Поэтому, занятый малым, забывает о большом; сосредоточась на внутреннем, забывает о внешнем; находясь наверху, забывает о том, что внизу; помещаясь справа, забывает о том, что слева. Когда же все наполняет, то везде и присутствует. Поэтому тому, кто ценит пустоту, и кончик осенней паутинки – надежная крыша. А вот сошедший с ума не может спастись от огня и воды, преодолеть канаву – разве нет у него формы, разума, энергии (эфира), воли? Дело в разности их использования. Они лишились места, которое должны охранять, оставили прибежище внутреннего и внешнего. Поэтому суетятся, будучи не в состоянии обрести должное, в покое и движении найти середину[152]. Всю жизнь перекатывают несчастное тело из одной ямы в другую, // то и дело проваливаясь в зловонные канавы. Ведь жизнь одновременно с человеком выплавляется, как же оказывается, что она так жестоко смеется над людьми? Все оттого, что форма и разум утратили друг друга. Поэтому у того, кто делает разум господином, форма идет следом, и в этом польза; кто делает форму управителем, у того разум идет следом, и в этом вред[153]. Жадные, алчные люди слепо стремятся к власти и наживе, страстно домогаются славы и почестей. Рвутся вперед, дабы превзойти других в хитроумии, водрузиться над будущими поколениями. Но разум с каждым днем истощается и уходит далеко, долго блуждает и не возвращается. Форма оказывается закрыта, сердцевина отступает, и разум не может войти. Вот причина того, что временами Поднебесная в слепоте и безрассудстве утрачивает самое себя. Это как жирная свеча: чем ярче горит, тем скорее убывает. Разум, эфир, воля спокойны – и день за днем наполняются силой; в беспокойстве – и день ото дня истощаются и дряхлеют. Вот почему мудрец пестует свой разум, сохраняя в гармонии и расслабленным свой эфир, в равновесии свою форму, и вместе с дао тонет и всплывает, поднимается и опускается. В покое – следует, вынужденный – пользуется. Его следование подобно складкам одежды[154], его использование подобно пуску стрелы. Когда так, то нет такого изменения в тьме вещей, на которое бы не отозвался; нет такого поворота в делах, на который бы не откликнулся.

О начале сущего

Было начало. Было предначало этого начала. Было доначало этого предначала начала. Было бытие, было небытие. Было предначало бытия и небытия. Было доначало этого предначала бытия и небытия[155].

Та к называемое начало. Всеобщее затаенное возбуждение еще не прорвалось. Как обещание почки, как отрастающие после порубки ростки. Еще нет каких-либо форм и границ. Только шорох абсолютного небытия. Все полно желанием жизни, но еще не определились роды вещей.

Было предначало начала. Небесный эфир начал опускаться, земной эфир стал подниматься. Инь и ян соединились. Переплетаясь, поплыли, клубясь, в космическом пространстве. Окутанные благом, тая внутри гармонию. Свиваясь и сплетаясь, стремясь прийти в соприкосновение с вещами, но так и не осуществив предвестия.

Было доначало предначала начала. Небо затаило свой гармонический [эфир], и он еще не опустился.

Земля хранила [свой] эфир, и он еще не поднялся. Пустота, небытие, тишина, безмолвие. Молчащее занебесье, небытие, похожее на сон. Эфир плыл, составляя великое единство с тьмою.

Было бытие. Тьма вещей во множестве пустила корневища и корни, образовались ветви и листья, зеленый лук и подземные грибы. Сочная трава ярко заблестела, насекомые встрепенулись, черви зашевелились, все задвигалось и задышало. И это уже можно было подержать в руке и измерить.

Было небытие. Смотришь – не видишь его формы; слушаешь – не слышишь его голоса; трогаешь – не можешь его схватить; смотришь вдаль – не видишь его предела. Свободно течет и переливается как в плавильном котле. Бескрайне, безбрежно. Нельзя ни измерить его, ни рассчитать. Все слито в Свете.

Было предначало бытия и небытия. Оно обнимает небо и землю. Формует тьму вещей, составляет великое единство с тьмой хаоса. Никакая глубина или ширина не могут выйти за его пределы. Рассеченная осенняя паутинка, раздвоенная // ость не могут служить ему нутром. Не имеющее стен пространство, в нем рождается корень бытия и небытия.

Было доначало предначала бытия и небытия. Небо и земля еще не разделились. Инь и ян еще не отделились. Четыре сезона еще не расчленились. Тьма вещей еще не родилась. Оно ровно и покойно, как морская пучина. Оно чисто и прозрачно, как безмолвие. Не видно его очертаний. Свет решил вступить в это небытие и отступил, растерявшись. И сказал: «Я могу быть и не быть[156], но не могу абсолютно не быть. Когда оно становится абсолютным небытием, то достигает такой тонкости, что ему невозможно следовать!» [157]

Огромная масса наделила меня формой, истощила меня жизнью, дала мне отдых в старости, покой – в смерти. То, чем хороша была моя жизнь, делает хорошей и мою смерть. Если спрятать лодку в бухте, а гору – в озере, скажут, что это надежно. А в полночь Силач взвалит их на плечи и умчится с ними. А спящие и не узнают. Потому что есть место, куда скрыться. А если спрятать Поднебесную в Поднебесной же, то куда тут скрыться! Разве не так же и с вещами? [158]

Само обладание человеческой формой уже приятно. Но человек является в результате тысячи изменений, тьмы превращений, которым нет предела. Разрушается и вновь обновляется. Разве счесть все поводы для радости? Например, во сне становлюсь птицей и парю в небе. Во сне становлюсь рыбой и исчезаю в пучине. Хоть это и сон, но не знаю, что это сон. Просыпаюсь и только тогда узнаю, что это был сон. Ныне вдруг обретем великое пробуждение, только тогда узнаем, что все, что было до этого, был долгий сон. Когда я еще не родился, откуда мне знать о радости жизни? Ныне же, пока я не умер, откуда мне знать, что смерть не радостна? [159]

Некогда Гунню Ай помешался и в течение семи дней представлялся себе тигром. Его старший брат приоткрыл дверь, чтобы взглянуть на него. Тигр схватил его и убил. Кожа Гунню Ая приобрела раскраску зверя, ногти и зубы превратились в когти и клыки. Воля изменяется вместе с сердцем, разум изменяется вместе с формой. Когда он стал тигром, он не знал, что раньше был человеком. Когда он был человеком, он не знал, что станет тигром. Два состояния поочередно сменяют друг друга, противореча одно другому. //

Каждый находит удовольствие в той форме, в которой пребывает. Нет грани между хитроумием и тупостью, истиной и ложью – кто знает, откуда что вырастает? Вода к зиме сгущается и превращается в лед. Лед в преддверии весны тает и превращается в воду. Вода и лед чередуются, словно бегут друг за другом по кругу. Досуг ли им знать, радоваться этой своей форме или печалиться!

Когда тело испытывает страдания от холода или жары, засухи или сырости – оно изнуряется, в то время как дух крепнет. Когда же дух устает от радости или гнева, размышлений или раздумий, то он истощается, а тело полно сил. Поэтому шкура со старой кобылы похожа на высохшее дерево, а шкура молодой собаки – гладка и блестяща. Потому же душа преждевременно умершего беспокойна, а дух исчерпавшего свой жизненный срок спокоен. Отсюда следует, что тело и дух исчезают не вместе.

Мудрый человек живет, следуя своему сердцу, опираясь на свою природу, полагаясь на дух, при том, что каждое из них поддерживает другое. Поэтому он спит без снов, а просыпается без печали.

В древности люди обитали в центре струящейся тьмы. Их дух и эфир не изливались вовне. Тьма вещей спокойно и безмолвно пребывала в безмятежном покое. Эфир комет[160]и звезд Большой Медведицы далеко рассеивался и не мог причинить вреда. В те времена люди были похожи на безумных – не знали, где восток, где запад; набивали рот и гуляли, похлопывали себя по животу и развлекались. Они были одеты в небесную гармонию, сыты благом земли. Не утверждали первенства истины или лжи с помощью хитросплетений. Широко-обширное, глубоко-глубокое, это и называется Великим управлением. Тогда те, кто стоял наверху, распоряжались слугами, не истощая их природных свойств; умиротворяли и владели, не изгоняя их блага, и потому никто не проповедовал «милосердия» и «долга», а тьма вещей пышно произрастала. Награды и наказания не рассылались, а Поднебесная была покорна. Их искусство (путь) можно превозносить как Великое прекрасное, но трудно его рассчитать: расчет, исходящий из одного дня, недостаточен, а за год накапливается слишком много. Поэтому рыбы забывают друг о друге в реках и озерах, а люди забывают друг о друге в искусстве дао[161].

В древности естественный человек имел опорой небо и землю, свободно странствовал в пространстве между ними – в объятиях блага, согретый гармонией, а тьма вещей сама собой созревала. // Кто из них согласился бы распутывать интриги человеческих дел и тревожить свою природу и судьбу вещами?

Дао имеет основу и уток, ветви и завязи. Овладевший искусством Единого связывает в одно тысячи веток, тьму листьев. Благородный, владея этим искусством, рассылает приказы; худородный – забывает о низком своем положении; бедняк – находит удовольствие в труде, а попавший в опасность – освобождается от нее. Так, когда приходят большие холода, выпадает иней и снег, только тогда и оцениваем зелень сосны и кипариса. Только преодолевая трудности, ступая по опасности, оказавшись перед лицом пользы и вреда, узнаем, что мудрец не утратил дао. Поэтому он может нести на голове Великий круг (небо), ступать по Великому квадрату (земле); глядя в зеркало Высшей чистоты, видеть Великий свет; установясь в Высшем равновесии, вступать в Великий храм;

способен бродить в темном мраке, светить одним светом с солнцем и луной. Если взять дао в качестве уды, «добродетель» – в качестве лески, «обряд» и «музыку» – в качестве крючка, «милосердие» и «долг» – в качестве наживы и закинуть в реку, запустить в море, то кто же из кишащей тьмы вещей ее не схватит? Опираются на искусство стоять на цыпочках и подпрыгивать[162], держатся границ человеческих дел, примериваются и приспосабливаются к обычаям века, чтобы теребить и будоражить мельчайшую тонкость вещей[163], – создается видимость свободы воли, полноты желаний. Тем более [свободен] тот, кто хранит драгоценное дао, забывает о желчи и печени, уходит от свидетельств глаз и ушей, один плывет за границами безграничного, не смешивается с вещами в одно месиво, в центре переходит в область бесформенного и вступает в гармонию с небом и землей! Такой человек запирает слух и зрение и хранит свою высшую чистоту. Он смотрит на выгоду и вред как на пыль и грязь, на смерть и на жизнь – как на день и ночь. Поэтому, когда взору его предстает нефритовая колесница, скипетр из слоновой кости, а уши внимают мелодиям «Белый снег» и «Чистый рог» [164], – то это не может взволновать его духа. Когда он, поднявшись в ущелье на высоту тысячи жэней, приближается к краю, где даже у обезьян темнеет в глазах, то и этого недостаточно, чтобы возмутить его покой. Это как Чжун-шаньская[165] яшма, которую жгут в жаровне три дня и три ночи, а она не теряет своего блеска. Это высшее благо, кристальная ясность неба и земли. Если жизнь недостойна того, чтобы служить ей, то разве выгода достойнее, чтобы из-за нее приходить в движение? Если смерть его не останавливает, то разве вред испугает? Ясно видя различие между жизнью и смертью, проникнув в сущность превращений выгоды и вреда, // он не дрогнул бы и тогда, когда бы всю огромную Поднебесную менял на волосок с собственной голени[166].

Высокий род или худой для него все равно что отшумевший северо-восточный ветер, хула и хвала для него подобны пролетевшему комару. Он овладевает снежной белизной и не бывает черным; поступки его кристально чисты и не имеют примеси; обитает в сокровенной тьме, а не темен; отдыхает в природном горниле и не переплавляется[167]. Горные теснины Мэнмэнь и Чжунлун ему не препятствие. Только воплотивший дао способен не разрушаться. Его не остановят ни быстрины, ни омуты, ни глубина Люйляна[168]. Он преодолеет и Великий Хребет, и горные потоки, и опасности ущелья Летающей Лисицы, Гоувана. А те, кто всю жизнь живут на реках и морях[169], а духом бродят под высокими (царскими) вратами, те не владеют источником Единого. Гд е им достигнуть подобного!

Поэтому тот, кто поселяется с совершенным человеком, заставляет семью забыть о бедности, заставляет ванов и гунов пренебрегать своим богатством и знатностью, а находить удовольствие в безродности и бедности; храбреца – ослабить свой пыл, алчного – освободиться от своих страстей. Он сидя – не поучает, стоя – не рассуждает. Пустой, а приходящие к нему уходят наполненные. Не говорит, а напаивает людей гармонией. Ведь совершенное дао не действует. То дракон, то змея[170]. Наполняется, сокращается, свертывается, распрямляется. Вместе с временами года меняется. Внешне следует [внешним] влияниям, внутренне хранит свою природу. Глаза и уши не ослеплены блеском [вещей], думы и мысли не охвачены суетой. [Совершенный человек] поселяет свой разум в высокой башне, чтобы бродить в Высшей чистоте. Он вызывает [к жизни] тьму вещей, масса прекрасного пускает ростки. Когда к разуму применяется деяние, он уходит. Когда оставляют в покое – он остается. Дао выходит из одного источника, проходит девять врат, расходится по шести дорогам[171], устанавливается в не имеющем границ пространстве. Оно безмолвно благодаря пустоте и небытию. Если не применять деяния // к вещам, то вещи применят деяние к тебе. Поэтому те, кто занимаются делами и следуют дао, не есть деятели дао, а есть распространители дао.

То, что покрывается небом, что поддерживается землей, обнимается шестью сторонами света, что живет дыханием инь и ян, что увлажняется дождем и росой, что опирается на дао и благо, – все это рождено от одного отца и одной матери, вскормлено одной гармонией. Гороховое дерево и вяз, померанцы и пумело, исходя из этого единства, – братья; Юмяо и Саньвэй[172], исходя из этого подобия, – одна семья. Глаза следят за полетом лебедей, ухо внимает звукам циня и сэ, а сердце бродит в Яньмынь[173]. Внутри одного тела дух способен разделяться и разлучаться. А в пределах шести сторон только поднимется – и уже оказывается в десятках тысяч ли отсюда. Поэтому, если смотреть, исходя из различий, то все различно, как желчь и печень, как ху и юэ[174]. Если исходить из подобия, то вся тьма вещей обитает в одной клети. Сотни школ толкуют разное, у каждой свой исток. Так, учения об управлении Мо [Ди] и Ян [Чжу], Шэнь [Бухая] и Шан [Яна] [175] подобны недостающей дуге в верхе экипажа, недостающей спице в колесе. Есть они – значит все на месте, нет – это ничему не вредит. Они полагают, что единственные овладели искусством управления, не проникая в суть неба и земли. Ныне плавильщик выплавляет сосуд. Металл бурлит в печи, переливается через край и разливается. В земле застывает и приобретает форму вещей. [Эти вещи] тоже кое на что сгодятся, но их не надо беречь как чжоуские девять треножников[176]. Те м более это относится к вещам правильной формы! [177] Слишком далеки они от дао.

Ныне тут и там вздымаются стволы тьмы вещей; корни и листья, ветви и отростки сотен дел – все они имеют одно корневище, а ветвей – десятки тысяч. Если так, то есть нечто принимающее, но не отдающее. Принимающее [само] не отдает, но все принимает. Это похоже на то, как от собирающихся дождевых облаков, которые сгущаются, свиваются в клубы и проливаются дождем, // увлажняется тьма вещей, которая, однако, не может намочить облака! [178]

Ныне добрый стрелок вымеряет угол с помощью мишени, и искусный плотник меряет циркулем и угольником – они овладевают [своим искусством], чтобы проникнуть в сокровенное [вещей]. Но тем не менее Си Чжун не может стать Фэн Мэном, Цзао Фу не может стать Бо Лэ[179]. О них можно сказать, что они постигли один поворот, но не достигли границ тысячестороннего.

Ныне с помощью квасцов красят в черный цвет, значит черное – в квасцах; с помощью индиго красят в синее, значит синее – в индиго. Но квасцы – не черные, а синее – не индиго. То есть, хотя и встретили мать явления, но не можем снова возвратиться к основе. Почему? Потому что слишком слабы, чтобы постигнуть этот круговорот. Гд е уж нам постигнуть превращения там, где нет еще ни квасцов, ни индиго! Творимые там превращения вырезай хоть на металле или на камне, пиши на бамбуке или на шелке – разве можно их перечесть! Отсюда – вещи не могут не рождаться в бытии. Малое и большое плывет в свободном странствии. Кончик осенней паутинки проскальзывает в неимеющее промежутка и возвращается, [превращаясь] в огромное; тростниковая пленка проходит в безграничное и снова возвращается в великую толщину. Не обладающее и тонкостью осенней паутинки, толщиной даже тростниковой пленки[180] распространяется на четыре стороны беспредельно, проходит в не имеющее границ. Никому не подвластное, никем не сдерживаемое, оно умножает малое, утолщает тонкое, то поднимет, то опустит тьму вещей, играючи, творит изменения. Кто в пространстве между небом и землей может рассуждать о нем?

Буйный ветер выворачивает деревья, но не может вырвать волоска с головы. Падающий с башни заоблачной высоты ломает кости, разбивает голову, а комары и мухи спокойно опускаются, паря. Если уж всякая летающая малость, берущая форму из одной [с нами] клети, седлающая небесную пружину вместе с червями и насекомыми, способна освобождаться от своей природы, то что уж говорить о том, что никогда не принадлежало к видам? Отсюда ясно, что бесформенное рождает имеющее форму.

Поэтому мудрец помещает свой разум в обитель души (линфу) и возвращается к началу вещей. Всматривается в темный мрак, вслушивается в беззвучное. Внутри темного мрака один видит свет, в нерушимом безмолвии один получает отклик. Его использование подобно неиспользованию. Его неиспользование оказывается затем полезным. Его // знание – это незнание. Его незнание затем оборачивается знанием.

Если бы небо было не устойчиво, солнцу и луне не на чем было бы удерживаться. Если бы земля была не устойчива, то травам и деревьям не на чем было бы расти. Если то, на чем стоит тело, не спокойно, то нет возможности судить об истине и лжи. Появляется естественный человек, и следом за ним появляются естественные знания. То, на что он опирается, [мне] не ясно. Но откуда [мне] знать, что то, что я называю знанием, не есть незнание?

Ныне распространять милости, умножать щедроты, громоздить любовь, удваивать благодеяния, греть блеском славы, покровительствовать тьме народа, сотне семейств, побуждать людей получать наслаждение от своей природы через радость познания – это милосердие.

Совершить большой подвиг, добыть славное имя, установить правила взаимоотношений господ и слуг, определить положение высших и низших, обозначить разделение на родных и чужих, разделить по рангам благородных и худородных, сохранить гибнущее государство, продолжить прерывающийся род, пресечь беспорядки, устранить неустройства, возродить затухающий род, поддержать не имеющих потомства – это долг (справедливость).

Закрыть девять отверстий, запрятать внутрь сердце и волю, отказаться от зрения и слуха, вернуться к незнанию, свободно парить за пределами пыльного мира и странствовать в области, не знающей никаких деяний, держать во рту инь, выплевывать ян, и чтобы тьма вещей при этом находилась в гармоническом согласии, – это добродетель (благо).

Вот почему, когда дао рассеивается, появляется добродетель. Она переливается через край, и образуются милосердие и долг (справедливость). Милосердие и долг (справедливость) устанавливаются – и дао и благо разрушаются.

Дерево в сто обхватов срубают и делают из него жертвенную чашу. Гравируют резцом, расписывают зеленым и желтым, украшают золотом, извилистыми расписными узорами с драконами и змеями, тиграми и барсами. А щепки от дерева лежат в канаве. От жертвенной чаши они так же далеки, как прекрасное от безобразного, однако и чаша, и щепки в равной степени утратили природу дерева[181]. Тот, у кого разум преступает границу [тела], говорит цветисто; у кого благо выходит из берегов – поступает лживо. Совершенное цзин[182] погибает внутри, а обнаруживается это в речах и поступках. И тут неизбежно тело становится рабом вещей.

Тот, чьи поступки лживы, заставляет свои частицы цзин устремляться вовне. Но частицам цзин есть конец, а поступки не имеют предела, и потому волнуется сердце, замутняется разум, корень приходит в смятение. Когда потеряло устойчивость то, что [этот корень] хранит, то вовне он вслед за общим мнением судит о проступках, а внутри из-за этого замутняет свой чистый разум. В таком случае развлечениям нет конца и нет ни мгновения чистого покоя. Поэтому мудрец внутри совершенствует искусство, корень которого в дао (дао-шу), и не украшает внешнего милосердием и долгом (справедливостью). Не знает, что сообщают ему глаза и уши, а странствует в гармонии духа.

Подобные ему внизу // проникают до трех источников[183], вверху исследуют девять небес, по горизонтали пересекают шесть пределов, сквозь пальцы пропускают тьму вещей. Это странствие мудреца.

Подобный же естественному человеку плывет в совершенной пустоте и странствует в краю гибели. Верхом на фэйлянь, в сопровождении дуньу[184]. Мчится за пределами стран света, отдыхает в космическом пространстве. Возжигает десять солнц[185] и распоряжается ветром и дождем. Бог грома (Лэй гун) у него в советниках, в слугах – Куафу, в наложницах – Мифэй, в женах – Небесная Ткачиха[186]. Между небом и землей что может остановить его волю? Ведь пустота и небытие – жилище дао, равновесие и покой – основа дао. А люди насилуют свой разум, беспокоят свое цзин, мечутся и доискиваются во внешнем. Все это означает утрату божественного разума и потерю своего [истинного] обиталища. Так, намерзшийся носит двойную одежду и весной, а настрадавшийся от жары мечтает о прохладных ветрах и осенью. Кто болен изнутри, непременно отразит это вовне. Так, ясень имеет цвет зеленого бельма, а улиткой вылечивают пучеглазие. Оба эти лекарства от болезни глаз. То т же, кто без надобности будет их употреблять, непременно погасит зрение.

Средства, с помощью которых мудрецы держат в страхе Поднебесную, естественный человек никогда не допустит, а мудрецы никогда и не взглянут на то, благодаря чему достойные возвышаются над своим веком[187]. Так, в ямке от копыта быка, заполнившейся водой, нет места для карпа даже в один чи длиной. А на земляном холме нет и одного чжана строевого леса. В чем причина этого?

В обоих случаях пространство слишком мало и не может вместить большого. Что уж говорить о не имеющем сердцевины! Его превосходство перед всем более явственно, чем различие между глубокой пучиной и высокой горой. Форма того, кто связан мнением века, оказывается в путах, а разум его попусту растрачивается, и не избежать при этом опустошения. Рок, заставляющий меня нести эти путы, конечно же, происходит извне. Люди в век совершенного блага сладко смеживали очи в краю, где нет границ, переходили в безбрежное пространство. Отодвигали небо и землю, отбрасывали тьму вещей, первоначальный хаос брали в качестве гномона и, поднимаясь, плыли в границах безбрежного. Мудрец вдыхал и выдыхал эфир инь-ян, // а вся масса живого ласково взирала на его благо, чтобы следовать ему в согласии. В те времена никто ничем не руководил, ничего не решал, в скрытом уединении все само собой формировалось. Глубокое-глубокое, полное-полное. [Первозданная] чистота и простота еще не рассеялись. Необъятная эта ширина составляла одно, а тьма вещей пребывала в ней в великом согласии. И тогда хоть и обладали знанием Охотника, его негде было применять.

Затем был век упадка. Наступило время Фуси[188]. Его дао было полно и обширно. Впитывали благо, держали за пазухой гармонию. Окутывали милостью, распространяли свет. Тогда-то и появилось знание. Забрезжил свет, занялась заря, и все возжелали проститься со своим отроческим сердцем и, пробудившись, устремили взор в пространство между небом и землей. От этого их благо взволновалось и утратило единство.

Затем наступили времена Священного земледельца и Желтого предка[189]. Они рассекли великий корень, разделили небо и землю, расслоили девять пустот, навалили девять земель, выделили инь-ян, примирили твердое и мягкое. Ветви простерлись, листья нанизались, и тьма вещей разбилась на сто родов, каждое получило свою основу и свой уток, свой порядок и свое место. И тогда народ, раскрыв глаза и навострив уши, замерев от напряжения, вооружился слухом и зрением. Та к был наведен порядок, но не стало гармонии.

А потом дошли до сяского хоу Гунь У[190]. Страсти и вожделения привязали людей к вещам, способность к разумению обратила их вовне, и в результате природа и судьба утратили то, чем владели.

Когда же дошло до времен упадка дома Чжоу[191], истощили [первозданную] полноту, рассеяли [безыскусственную] простоту, смешали дао с ложью, обкорнали благо поступками, хитрость и интриги пустили повсюду ростки. Дом Чжоу одряхлел, и путь царей пришел в негодность. Вот тут-то конфуцианцы и моисты стали разбирать, что есть дао, и рассуждать, разделились на последователей и принялись за споры. Тогда широкую ученость употребляли на то, чтобы ставить под сомнение мудрость, цветистую клевету – на то, чтобы привлечь побольше сторонников. Музыкой и пением, барабанами и танцами, оторочкой на одежде, «Песнями» и «Преданиями» [192] покупали славу и известность в Поднебесной. Расплодили обряды, возвышающие и принижающие; нарядились в платья с поясами и шапки[193]. Целые толпы людей не в состоянии исполнить их выдумки, целых состояний мало, чтобы обеспечить их траты. Тогда тьма народа потеряла разумение, обрядилась в украшенные изображением линя-единорога шапки, устремилась за выгодой, возымела самомнение. Каждый захотел пустить в ход свои знания и притворство, чтобы получить от своего поколения и «сверло» и «долото», заполучить имя и выгоду. И тогда простой // народ бесконечной чередой покатился со склона порока и утратил корень своего великого единства. Таким образом, природа и судьба погибали постепенно, и началось это давно. Поэтому учение мудрецов основано на стремлении вернуть свою природу к изначалу и странствовать сердцем в пустоте. Учение постигшего [истину] основано на стремлении путем проникновения в природу вещей выйти в свободное пространство и очнуться в нерушимой тишине. Но не таково учение грубого мира. Выкорчевали благо, стиснули природу вещей, внутри изнуряют пять органов, вовне утруждают глаза и уши. Тогда и начинают теребить и будоражить тончайшее в вещах. И тут свободно гуляют и плещутся на ветру милосердие и долг (справедливость), обряды и музыка[194]. Разнузданным поведением, чрезмерным многознанием наполнили Поднебесную, и все это для того, чтобы стяжать себе славу и имя среди современников. Это то, чего я стыжусь и не делаю! Потому уж лучше наслаждаться, чем обладать Поднебесной; а чем наслаждаться – лучше бродить у начала и конца вещей и постигать границы бытия и небытия. Поэтому, если весь мир прославляет, это не прибавит мне воодушевления; если весь мир порицает, это не остановит меня.

Дух того, кто твердо стоит на границе жизни и смерти, кто проник в закон славы и позора, случись в Поднебесной страшная засуха или потоп, ни на йоту не пострадает. Такие смотрят на Поднебесную как на пространство, где можно расправить крылья, плыть маленькой травинкой. Кто же станет беспокоиться о том, как вещи обратить на дела? Вода по природе совершенно чиста, но земля замутняет ее; человек по природе спокоен и безмятежен, но страсти волнуют его. То, чем природа воздействует на человека, – это звук и цвет, различаемые через уши и глаза; аромат и зловоние, различаемые через рот и нос; холод и жара, различаемые через кожу. Эти ощущения едины и у того, кто постиг божественный разум, и у того, кто не избежал помешательства. Отчего так? Оттого что то, что ими управляет, – различно. Разум – это пучина ума. Когда пучина чиста, то ум ясен. Ум – это кладовая сердца. Ум справедлив – тогда и сердце ровно. Нельзя видеть своего отражения в текучей воде, а только в стоячей. Это происходит благодаря ее покою. Нельзя видеть отражения формы в необделанном железе, а можно видеть в чистом зеркале[195]. Это происходит благодаря его ровности. Только ровное и спокойное отражает природу вещи.

Отсюда использование непременно заимствует из // неиспользования. Потому «свет рождается в пустоте, счастье [здесь] поселяется» [196]. Зеркальная ясность не может быть замарана пылью, чистота духа не может быть возмущена страстями. Если дух уже устремился вовне, желать вернуть его обратно – значит потерять в корне, а искать на верхушке. Не стремиться к единству внешнего и внутреннего, а увлекаться вещами; притушить свой изначальный свет и искать знаний с помощью глаз и ушей – это значит отказаться от яркого света и дать дорогу темному мраку. Это означает утратить дао. Сердце достигает предела, а разум тяжело вздыхает внутри. Вернуть его в пустоту и раствориться в ней и исчезнуть – странствие мудреца. Поэтому в древности, упорядочивая Поднебесную, непременно постигали свойства вещей, определяемые их природой и судьбой. Действия древних не обязательно были одинаковы – они были едины в своем согласии с дао. Ведь летом не носят меховой одежды не потому, что не любят ее, а потому, что и так в теле излишек жара; зимой не пользуются опахалом не потому, что пренебрегают им, а потому, что вокруг и так излишек прохлады. Мудрец ест, соразмеряясь с желудком, одевается, соразмеряясь с формой (телом), сдерживает себя – и только. Откуда быть у него алчности!

Поэтому те, кто достоин владеть Поднебесной, достигают этого не с помощью Поднебесной; кто достоин обладать славой и именем, добивается этого не с помощью активной деятельности. Мудрец стремится к постижению, а постигнув, оставляет мысли о страстях.

Ученики Куна и Мо проповедуют миру искусство милосердия и долга (справедливости). Но тем не менее не избежали того, чтобы превратиться в неподвижную куклу. Что уж говорить об их учении! Потому что их дао было внешним. С помощью верхушки хотеть вернуться к корню – этого не смог бы достичь и Сюй Ю[197]. Что уж говорить о простых людях!

Когда действительно постигают свойства вещей, определяемые их природой и судьбой, тогда милосердие и долг (справедливость) всегда при тебе. Разве может взволновать сердце забота о выгоде? Когда разум ничего не покрывает, а сердце ничего не поддерживает[198] – проникают во все ответвления. В безмятежном покое и бездействии, не имея внутри себя ничего сгущенного (т. е. сосредоточенного), пустой и покойный стоит перед всеми. Власть и выгода его не прельстят, красноречие не увлечет, музыка и краски не совратят, красавицы не соблазнят, умный не поколеблет, храбрец не испугает. Это дао естественного человека. Подобные // ему формуют вещи и вместе с творящим изменения создают людей.

В пространстве меж небом и землей, в самом космосе ничто не может ему препятствовать. «Изменяющий жизнь не умирает, а изменяющий вещи не изменяется» [199]. Разум проходит сквозь горы Лишань и Великий хребет и не встречает препятствий, входит в четыре моря и девять рек и не намокает[200]. Помещенный в малое и узкое, не заполняет его. Развернутый на все пространство между небом и землей, не оставит и маленькой пустоты.

Не постигший этого пусть глазами способен пересчитать тысячеголовое стадо баранов, ушами различить гармонию восьми ветров, ногами вытанцевать танец Ян А[201], жестами передать стремительность мелодии «Зеленая вода», умом охватить небо и землю, ясностью (проницательностью) осветить солнце и луну, искусством дипломатии решить загадку ожерелья[202], сделать светящимся нефритовый цин – все это бесполезно для управления Поднебесной. То, что пестует природу вещей, – это тишина и покой, безмятежность и беззаботность; то, что пестует благо, – это гармония и радость, пустота и небытие. Внешнее не волнует внутреннего, и тогда природа вещи обретает себе соответствующее. Когда природа вещи не нарушает гармонии, то благо мирно пребывает в своем месте.

Кто проживает годы, пестуя жизнь, храня благо, – тех можно назвать способными воплотить дао. У таких кровь не сгущается в жилах, пять внутренних органов не переполняются эфиром, счастье и беда не могут возмутить их покоя, хвала и хула не могут замарать их. Они могли бы достичь своего предела, да время их не пришло, а через это уже не переступить! Если даже такой человек не может освободиться от бремени своего тела, коли «не встретил своего часа», то что уж говорить о тех, кто не владеет дао!

Человеческие ощущения – это когда глаза и уши откликаются на воздействие; когда сердце и воля знают, что такое печаль и радость; когда руки и ноги давят ядовитое насекомое; когда тело умеет спастись от жары и холода. [С помощью ощущений] осуществляется контакт с вещами. Пчела или оса ужалит в палец – и разум уже поколеблен; комар или овод прокусит кожу – и разум выведен из равновесия. Печали и несчастья приходят и гнетут человеческое сердце; если не пчела или оса укусит, то комар или овод причинят боль – как тут достичь тишины и покоя, пустоты и небытия! В то время как глаз видит кончик осенней паутинки, ухо не слышит раскатов грома; когда ухо прислушивается к звучанию нефритового цина, глаз не видит и горы Тайшань. Когда воля устремлена на малое, тогда забываем о большом. Ныне вещи приходят, чтобы будоражить и теребить мою природу, дергать и бередить мои чувства. Это подобно источнику, который хотя стремится к тому, чтобы не принимать, а принимает.

Ныне сажающий дерево поливает его обильно водой, // выбирает жирную почву. Один человек растит, а десять выдирают – так при этом, конечно же, не останется и ростка. Что уж говорить о том, когда целым государством идут на тебя. Хоть и стремишься продлить жизнь, но разве достичь этого?

Вот во дворе стоит сосуд с водой. Вглядывайся в его прозрачность хоть целый день, но не разглядишь ведь бровей и ресниц, а взбаламутишь воду одним только движеньем – не отличишь уже квадратного от круглого. Человеческий разум легко замутняется и с трудом очищается, наподобие воды в тазу. А если целый мир баламутит и будоражит его, то где уж обрести мгновенье равновесия! В древности, во времена совершенного блага, купцы находили покой в своих рядах, земледельцы обретали радость в своем хозяйстве, чиновники получали удовлетворение от своей службы, а (ученые) мужи в уединении совершенствовали дао. В те времена ветер и дождь ничего не губили и не ломали, травы и деревья не гибли преждевременно, девять треножников сохраняли тяжесть, жемчуг и нефрит сохраняли блеск. Река Ло выбросила Красные письмена, а [Хуан]хэ вынесла Зеленую карту[203], тогда и обрели свой путь Сюй Ю, Фан Хуэй, Шань Цзю-ань, Пии[204]. Властителями завладело желание принести пользу Поднебесной, и потому людям доставляло удовольствие быть среди них. И хотя таланты этих четырех мужей еще не предел прекрасного и доброго, однако в нынешнем веке никто не может светить одним с ними светом. А им нужно было родиться во времена правителей Тан (Яо) и Юй (Шуня). Когда же наступили времена сяского Цзе и иньского Чжоу[205], тогда живьем жарили людей; наказывая советников, подвергали их пыткам у раскаленного столба. Вскрывали сердце мудрым, рассекали голень талантливым мужам. Разрубили на куски дочь гуйского хоу, засолили кости мэйского бо[206]. В те времена гора Яо обрушилась, три реки обмелели, птицам ломали крылья, зверям рубили лапы. Разве в те времена не было мудрых людей? Они были, но некому было воспринять их учение – время не наступило. Потому птицы взлетали на высоту в тысячу жэней, звери убегали в глубину чащ, но несчастье настигало их и там. Что уж говорить о бедных хижинах простого народа.

Отсюда видно, что воплощение дао зависит не только от меня, но связано и со временем.

Та к столица // Лияна[207] за один вечер превратилась в озеро. Мужественных и сильных, мудрых и знающих, равно как малодушных и непочтительных, – всех постигла одна судьба. На горе Шаманок послушны ветру и покорны огню как дерево гаося, так и гриб цзычжи[208], чернобыльник и полынь ведь погибают вместе. Та к речным рыбам не дано ясно видеть, а поздно высеянным семенам не дано дожить до созревания. Это зависит от их прирожденных свойств. Поэтому, если в мире царит порядок, то глупцы не могут внести смуты; если мир охвачен смутой, то умникам не навести порядка. Втоптать тело внутрь грязного мира и обвинять дао в бездействии – это все равно что стреножить скакуна и ждать, что он пробежит тысячу ли. Посади обезьяну в клетку – она станет подобна поросенку не потому, что утратила ловкость, а потому, что нет простора ее способностям. Шунь пахал землю и обжигал горшки – и не мог принести пользы даже своему селению. Обратился лицом к югу[209], стал ваном – и распространил доблесть на пространство меж четырех морей. Милосердия не прибавилось, но подходящее место сделало его способности полезными.

Гармония и радость, покой и тишина составляли природу древних мудрецов. Их воля проявляла себя в поступках, согласных с дао. И в этом обнаруживалась их судьба. Таким образом, природа вещей встречает свою судьбу и только затем начинает проявляться. Судьба обретает природу вещей и только затем обозначается. Будь то Вороний лук или самострел Сицзы[210], но из них не выстрелишь, если нет тетивы. Будь то маленькая лодка из Юэ или большая ладья из Шу, – но, если нет воды, они ведь не поплывут. Ныне привязная стрела летит вверх, сеть развертывается внизу, тут хоть и стремишься к парению, но где же для этого возможности? Поэтому в песне говорится:

Собираю, собираю мышиные ушки.

Не наполнила корзину – опрокинула.

Вздохнула о моем любимом.

Отставила корзину на дорогу[211].

В этих словах тоска о далеких временах.

Обозрение сокровенного

Когда-то давно Наставник Куан заиграл мелодию «Белый снег», и божественные твари спустились на землю, налетели ветры и дождь, гуна Пина[212] охватила немощь, а земли царства Цзинь выгорели от засухи; Вдова[213] в отчаянии воззвала к небесам, и гром и молния поразили башню гуна Цзина[214], покалечив людей, а море вышло из берегов. И слепец, и вдова – люди малые, их место равно ведающему пенькой, а вес легче пуха. Однако тот, чья душа напряжена в исступленье, а дух сосредоточен на одном, способен проникнуть вверх до Девяти небес, достигнуть самого Совершенного цзин[215]. Отсюда ясно, что от кары Высшего Неба не укрыться ни в могильной тьме, ни в глухом уединении, ни в глубокой пещере, ни в скалистых горах.

Царь Воинственный[216], идя походом на Чжоу[217], переправлялся в Мэнцзинь. Дул яростный ветер, хоу Ян[218] ударами волн обращал теченье вспять, в кромешной тьме нельзя было разобрать, где люди, где кони. Тогда царь Воинственный, сжимая в левой руке желтую секиру, а в правой – боевой топор с белым бунчуком, взмахнул им и с гневом во взоре воскликнул: «Я служу Поднебесной. Кто смеет препятствовать мне?» И ветер стих, и волны улеглись. Гу н Луян[219]изнемогал в трудной битве Хань[220]. В решающий момент битвы солнце стало клониться к западу. Тогда гун Луян взмахнул трезубцем, и солнце вернулось на три стоянки. Тот, кто хранит целостность своей природы, бережет естественные свойства, не допускает изъяна в своем теле, тот, встретив беду, оказавшись в опасности, душою сливается с небом, как если бы никогда не покидал своего корня[221]. Что только ему тогда не под силу!

Жизнь и смерть – соседи, не надо бояться могильного холма. Один храбрый воин делает три армии героями. И это ради достижения славы. // Тем более тот, кто сам себе хозяин! Для кого небо и земля – дом, кто держит за пазухой всю тьму вещей, дружит с творящим изменения, таит во рту совершенную гармонию, кто нашел свою пару в человеческой форме[222], тот обозревает все, постигает одно, знает и непознаваемое, а сердце его – бессмертно!

Когда-то Учитель от Ворот Согласия пришел плакать к Мэнчанцзюню[223]. Строем речи, проникновенной мыслью, ласканием сердца, звуками голоса растрогал Мэнчанцзюня, слезы у того полились ручьем, он плакал неудержимо. Мысль этого Учителя оформлялась внутри, а вовне вселяла скорбь в человеческие сердца. Это непередаваемое искусство. Если же заурядный человек станет подражать его внешнему виду, не овладев «господином формы» [224], то это будет только смешно. Пу Цецзы доставал птиц с высоты свыше ста жэней, Чжань Хэ[225] ловил рыбу в глубокой пучине – оба они владели чистейшим искусством (дао), величайшей гармонией. Разные виды существ друг другу откликаются. [Причина этого в] сокровенной тонкости, глубочайшей малости, которую не постигнуть рассуждением, не изъяснить в речах. Приходят восточные ветры, и вино переливается через край; шелковичный червь выпускает нить, и рвется струна шан[226] – как будто кто-то тронул их. Очерчивают силуэт пепельного круга [в лунном свете], и в лунном ореоле открывается проход[227]; кит умирает, и появляется комета – как будто кто-то их побудил к этому. Поэтому мудрец, вступая на престол и облагодетельствуя народ, хранит дао и не говорит. Когда господин и слуга не в согласии, то на небе появляется солнечное свечение бэй и цзюй. Это свидетельство того, что [человеческий] дух и эфир взаимно откликаются. Облака в горах подобны пышным зарослям; облака над водой подобны рыбьей чешуе; облака в засуху подобны дыму от костра; облака в дожди подобны волнам. Все принимает образ того, чем вызвано. Янсуй добывает огонь от солнца, фанчжу – росу от луны[228].

// В пространстве между небом и землей [происходит столько изменений], что самые искусные календари не могут их перечесть. Рука стремится схватить смутно ощущаемое, но свет его неуловим глазу. Ведь то, что мы сжимаем в ладони, ведет свой род из-за грани Великого предела. А то, благодаря чему добываются вода и огонь, – это взаимодействие однородного эфира инь и ян. Благодаря этому Фу Юэ оседлал хвост звезды Чэнь[229]. Высшая степень инь – это леденящий ветер, высшая степень ян – это иссушающая жара, от их соития образуется гармония и рождается вся тьма вещей[230]. Коли будет масса самцов и ни одной самки – какое же порождение возможно? [231] В этом и заключается неизреченное красноречие, непередаваемое дао. Поэтому для привлечения далеких используют недеяние, для сближения с близкими пользуются бездействием. Только путешествующие в ночи[232] способны владеть [этим искусством].

Когда кони унавоживают поля, а колеи повозок не пересекаются за пределами дальних стран[233] – это называется сидя мчаться, тонуть на суше, днем быть во мраке, а ночью видеть свет, зимним холодом плавить, а летним жаром замораживать. Дао не обретается собственными усилиями и не от них утрачивается. Способному дано с избытком, у неспособного – нет и необходимого. Кто следует дао – приобретает, кто идет наперекор ему – терпит неудачу. Это подобно жемчужине суйского хоу и нефриту Хэ[234]: кто обрел их – разбогател, кто потерял – обеднел. Грань приобретения и утраты глубока и тонка, неясна и темна. Трудно постичь ее рассуждением, невозможно изъяснить в словах. Откуда знаем, что это так? Ныне трава дихуан лечит кости, «сладкая трава» лечит тело. Применять то, что лечит кости, для лечения тела, думать, что можно лечить кости тем, чем лечится тело, – это значит уподобиться некоему Вансунь Чо, который пытался, удвоив дозу лекарства от сухотки, // оживить казненного, то есть просто потерять здравый смысл. Разжигать дрова огнем и плавить [в этой топке] металл естественно, но из свойств магнита притягивать железо делать вывод, что он притянет черепицу, – затруднительно. О вещах конечно же нельзя говорить только с точки зрения их ценности. Янсуй добывает огонь от солнца, магнит притягивает железо, краб, [попав в] клей, портит его, а подсолнечник поворачивается за солнцем. [Отчего это происходит], будь хоть мудрецом, не объяснить! Ощущений глаз и ушей недостаточно для определения законов вещей, усилий сердца и мысли недостаточно для установления истины. Тот, кто управляет с помощью ума, не удержит царства. Только тот, кто постиг Высшую гармонию[235] и овладел взаимным отзвуком саморазвивающихся явлений, только тот способен на это. Обрушивается гора Яо и замерзает река Баоло[236], рождается оружейник Цюй Е и появляется меч чуньцзюнь[237]. Чжоу правил неправедно, и рядом был Цзо Цян, а появился Великий гун, и царь Воинственный совершил свой подвиг[238].

Отсюда видно, что путь пользы и вреда, двери несчастья и счастья не открываются по требованию. Дао и благо подобны выделанной коже и сырой – далеки, но близки, близки, но далеки. Не поймать это дао, мелькающее, как мальки. Потому мудрость подобна зеркалу – не провожает, не встречает, откликается и не хранит. Совершаются тысячи изменений, но ничему не причиняется вред. Ухватишь его – но вот уже и потерял; потерял – не значит, что вот-вот найдешь. Так, настраивающий струны тронет струну гун, и гун откликнется, тронет струну цзяо, и цзяо отзовется. Это гармония подобных звуков. Изменишь тон одной струны – и уже она не найдет согласия в пяти [тонах]. Заиграешь – и все двадцать пять струн откликнутся. Разница в звучании происходит не от звука, а от главного тона.

Поэтому тот, кто постиг Высшую гармонию, подобен пребывающему в чистом опьянении, сладко засыпает, чтобы странствовать в ее сердцевине, не зная ничего о том, откуда он пришел. В чистой кротости погружается в волны, безмятежно идет к // концу, как будто никогда не покидал своего корня. Это и называется Великим постижением.

Ныне в Цзичжоу странствует чета драконов – безрогий Красный и рогатый Сине-зеленый[239]. Небо ясно, земля покойна, хищные звери не нападают, птицы не угрожают. Драконы гуляют в ореховых чащах, щиплют траву, наслаждаются вкусом, смакуют сладость. Бродят в пространстве не более ста му. Угри смотрят на них с презреньем оттого, что не могут с ними сразиться в реке и на море. Чета драконов отправляется в Белый Дворец, что на Черно-красных облаках, где происходит противоборство инь и ян. Спускается на быстрый ветер, смешивается с холодным дождем, опершись и раскачавшись, возносится вверх. Величием они потрясают небо и землю, громом колеблют пространство меж четырех морей. Угри заползают в тинистое дно на сто жэней, медведи уходят в горы и ущелья, тигры и барсы скрываются в пещерах, не смея даже рычать, обезьяны сваливаются с деревьев, выпустив от страха ветку. Что уж говорить о разных угрях!

Чета фениксов – Фэн и Хуан – парит [в стране] Высшего блага. Гром не гремит, молния не блистает, ветер не дует, дождь не шумит. Реки и потоки не выходят из берегов, травы и деревья не шелохнутся. Ласточки и воробьи смотрят на фениксов свысока, считая, что они им не соперники в космическом пространстве. Фениксы взмывают туда, в высоту, парят за пределами пространства меж четырех морей. Минуют сады Шупу на Куньлуне, пьют из стремнин у Каменного Столба, держат путь к островку у Мэнфань, облетают границы Цзичжоу, пролетают над горами Дугуан, провожают заходящее солнце в Ицзе, проносятся над водами Мертвой реки, на закате ночуют в Пещере ветров[240]. А в это время лебеди и дикие гуси, аисты и журавли в испуге прячутся и жмутся к берегу реки. Что уж говорить о разных ласточках и воробьях! Они кое-что смыслят в мелком трепыхании, но им неведомы истоки действительно больших деяний.

В былые времена возничие Ван Лян и Цзао Фу[241] всходили на колесницу, брали в руки поводья, и кони подравнивались // и послушно замирали, выбрасывали ноги в равномерном согласии, в движении и покое – как один. Сердцем покойны, духом согласны. Тела их свободны и легки. В покое и напряжении одинаково весел их бег. Их аллюр – как один миг, повороты – как удар хлыста, круговые движенья – как по кольцу. В мире все считают этих возничих мастерами, однако не видно, чтобы их ценили.

Такие возничие, как Цянь Це и Да Бин[242], отпускают поводья и удила, отбрасывают хлысты, отказываются от плети. Не движут колесницу, а она сама поднимается, не понукают коней, а они сами скачут. Солнце в пути, луна в движении, звезды блещут, черное небо вращается. Сверкают молнии, духи мчатся – вперед-назад, туда-сюда. Кругом не видно никаких границ. Не направляют, не покрикивают, а колесница обгоняет летящих домой гусей у горы Вздымающаяся Скала, оставляет позади фениксов у горы Гуюй[243].

Летит, проносится в миг, соперничает со стрелой, опережает ветер, настигает вихрь и уходит в далекую даль. Утром начинает свой путь с Фусана, вечером вместе с солнцем садится за гору Лотан[244]. Все это похоже на неиспользование, однако таким образом достигается польза – не рассуждением ума, не ловкостью рук. Желание оформляется в груди, дух сообщает его шестерке коней. Это и есть управление с помощью неуправления.

Некогда Желтый предок управлял Поднебесной, а помогали ему Лиму и Тайшань-цзи[245]. Они упорядочили движение солнца и луны, урегулировали [чередование] эфира инь и ян, расчленили границы четырех сезонов, определили календарный счет, провели различие между мужчиной и женщиной, обозначили разницу между самками и самцами, внесли ясность в положение высших и низших, установили деление на благородных и худородных, повелели сильным не нападать на слабых, многим не чинить бесчинств над немногими. И тогда народ сохранял свою жизнь и не умирал преждевременно. Урожай вовремя созревал и не было стихийных бедствий. Все чиновники были справедливы и не знали корысти. Высшие и низшие жили в гармонии, и никто не превосходил другого. Законы и распоряжения были ясны и не было в них темного. Советники и приближенные радели об общем благе и не разделялись на партии. Владельцы полей не покушались на чужие межи, рыбаки не боролись за излучины, на дорогах не отнимали чужих вещей, на рынках торговали без запроса, крепостные и городские стены не запирались, а в городах не было разбойников и воров. Небогатые люди уступали друг другу свое имущество, а собаки и свиньи выблевывали бобы и зерно на дорогу[246]. И не было в сердцах злобного соперничества. Тогда солнце и луна были кристально ясны, звезды и созвездия не сбивались // в движении, ветры и дожди приходили вовремя, злаки вызревали, тигры и волки зря не кусались, хищные птицы зря не нападали. Фениксы спускались на подворье, единороги бродили в предместьях, Сине-зеленого дракона впрягали в упряжку, фэйхуан[247]мирно склонялся над кормушкой, северные варвары не смели не прийти с данью.

Та к было, пока не наступило время Фуси[248].

В те далекие времена четыре полюса разрушились, девять материков раскололись, небо не могло все покрывать, земля не могла все поддерживать, огонь полыхал, не утихая, воды бушевали, не иссякая. Свирепые звери пожирали добрых людей, хищные птицы хватали старых и слабых. Тогда Нюйва[249] расплавила пятицветные камни и залатала лазурное небо, отрубила ноги гигантской черепахе и подперла ими четыре полюса; убила Черного дракона и помогла Цзичжоу; собрала тростниковую золу и преградила путь разлившимся водам. Лазурное небо было залатано, четыре полюса выправлены, разлившиеся воды высушены, в Цзичжоу водворен мир, злые твари умерщвлены, добрый люд возрожден. Тогда Нюйва взвалила на спину квадрат земли, взяла в охапку круг неба, сделала весну мягкой, лето – жарким, осень – убивающей, зиму – сохраняющей. Изголовье [вымеряла] по угольнику, ложе – по отвесу[250]. Прочистила то, что мешало свободному проходу инь и ян. Расправилась с вредоносным эфиром и злыми тварями, что наносили ущерб людскому благополучию. В те времена засыпали без забот, просыпались без хитростей. Воображали себя то конем, то быком, шли неверным шагом, смотрели мутным взором. Ничего не ведая, они, однако, обладали гармонией. Не задумывались, откуда что пошло, плыли по течению, не зная, чего хотят. Тянулись словно тени, не ведая, куда идут.

В те времена хищные птицы и дикие звери не смели показывать свои когти и зубы, ядовитые змеи прятали свое смертоносное жало, не было и мысли, чтобы схватить или укусить. Подвиги Нюйва возвышаются до Девяти небес, простираются до Желтых источников[251]. Слава ее осеняет потомков, светом озаряет всю тьму вещей.

Нюйва всходила на громовую колесницу, в коренниках у нее был Откликающийся дракон[252], а вместо пристяжной – Сине-зеленый. Она брала в руки скипетр, садилась на циновку Лоту[253], желтые облака были шнурами ее колесницы, впереди проводником Белый дракон, позади в свите – летящие змеи. Странствовала в смутной дали, на путях духов, поднималась к Девяти небесам, являлась на аудиенцию к Богу ко Вратам Души[254]. // Спокойно и мирно отдыхала у ног Великого предка[255], не обнаруживая своих подвигов, не возвеличивая своей славы. Она прятала свое дао – дао естественного человека – ради следования естественности неба и земли, ибо когда дао и благо устремлены высоко вверх, то козни и хитрости сами собой гибнут.

Когда же наступили времена сяского Цзе[256], то воцарился мрак и не стало света, дао рассеялось и уже не совершенствовалось. Отбросили как ненужное милости и наказания Пяти предков, оттолкнули от себя законы и установления Трех ванов[257], и оттого совершенное благо погибло и уже не поднялось, дао предков закрылось и уже не возродилось. Принялись за дела, враждебные лазурному небу, отдавали приказы, противные четырем временам года. Весна и осень прибрали свою гармонию, небо и земля отняли свое благо. Добродетельные государи не чувствовали себя спокойно на своих тронах, сановники прятали истину и молчали. Придворные чины ориентировались на волю высших и утаивали должное. Люди отдалились от родных по крови и преисполнились самодовольством. Неправедные люди собирались по двое-трое, сколачивали группы и строили тайные планы. Господин и слуга, отец и сын соперничали друг с другом за горделивое главенство и поступали каждый по своему усмотрению. Мутили людей, чтобы добиться успеха в своем предприятии. И тогда между господином и слугой встало лукавство и появилось отчуждение. Родные по крови отдалились друг от друга и уже не могли сблизиться. Посевы у алтаря земли высохли, жертвенный алтарь растрескался. Дворец церемоний дрогнул и обрушился. Собаки стаями, рыча, бросались в пучину, свиньи, неся в зубах свои подстилки, устремлялись к воде[258]. Красавицы спутывали волосы, клеймили лица и не заботились о красоте. Певицы глотали уголь, забивая все внутри, и уже не пели. На похоронах не изливались в горе, на охотах не слышно было веселья. Бабка Запада Сиванму[259] сломала свои головные украшения, дух Желтого предка громко застонал. Летающим птицам отрубали крылья, бегающим зверям ломали ноги. На горах не стало деревьев, на болотах – заводей. Лисы ложились головой по направлению к холму, где их нора, кони и быки паслись без присмотра, на полях не высились посевы, на дорогах не росла осока. Копили золото, пренебрегая честностью, брали нефрит, не считаясь с мерой. Бесконечно запрашивали черепаху, гадали на тысячелистнике, но [духи] не отвечали.

В закатные времена семь царств[260] разделились на семь // родов, чжухоу стали устанавливать каждый свои законы, каждый стоя за свои обычаи. Разделились на сторонников цзун и хэн, подняли войска и вступили в противоборство. Штурмовали стены, без удержу убивали. Покоряли высокое, угрожали спокойному. Разрывали могильные курганы, выкапывали человеческие кости. Делали осадные орудия все большими, наваливали холмы из трупов все выше. Расчищали дороги для битв, исправляли пути для смерти, нападали на суровых врагов, казнили нарушивших «долг». Из сотни возвращался один, покрытый громкой славой.

Сильные телом, легкие на ногу становились латниками. Скорбь и тоска теснили их грудь [при воспоминании о тех, кто] дома за тысячи ли отсюда остался старый и слабый. Прислуга и конюхи толкали телеги, подвозили провиант. Дороги и пути далеко простерлись, снег и иней порошили людей, короткие куртки не закрывали их тел. Повозки еле тащились, люди ослабли, вязли по колено в грязи, шли, поддерживая друг друга, высоко вскинув голову, и умирали, повиснув на поперечине телеги, [которую тащили]. На так называемых ничейных землях ничком лежали сотни тысяч трупов, разбитые телеги валялись десятками тысяч. Повсюду на дорогах раненные стрелой, копьем, пращой. Люди дошли до того, что спали на человеческих головах, ели человеческое мясо, жaли сок из человеческой печени, пили человеческую кровь, лакомились кормом для скота. И так, начиная с Трех династий[261], никто в Поднебесной не мог покоить свою природу, жить своими обычаями, сохранять свое долголетие, и умирали преждевременно от людской жестокости. В чем же причина этого? Чжухоу осуществляли карательные походы, а Поднебесная не могла объединиться в одну семью.

Когда же настало наше время, то Сын Неба занял верховное место. Держась дао и блага, опираясь на милосердие и справедливость (долг), он заставил ближних нести ему свою мудрость, а дальних – хранить свою добродетель. Гости со всего пространства меж четырех морей, кто по доброй воле, кто подчиняясь распоряжениям, покорились ему. Весной, осенью, зимой и летом – все они несли свою дань. Поднебесная объединилась и сплотилась. Сыновья и внуки сменяли друг друга. И это было причиной того, что в течение царствования пяти государей нам сопутствовало небесное благо.

Мудрецы не могут сами вызывать время, но, когда оно наступает, они не упускают его. Выдвигают способных помощников, изгоняют клеветников и льстецов, устраняют искусных краснобаев, отбрасывают жестокие законы; оставляют все суетные дела, щитом закрываются от слухов, запирают двери для всяких групп и партий, устраняют умствования и хитросплетения; совершенствуют Великое постоянное, отказываются от ощущений четырех конечностей, отступаются от знания глаз и ушей. // Сливаются с хаотическим мраком, освобождают мысль, дают свободу духу; тихие, словно нет у них ни земной, ни небесной души, побуждают всю тьму вещей возвратиться к своему корню и этим оживить следы рода Фуси и вернуть дао Пяти предков.

Ведь Цянь Це и Да Бин[262] не пользовались уздой и поводьями, а прославлены в Поднебесной как прекрасные возничие. Фуси и Нюйва не вводили законов и установлений, а остались в грядущих поколениях благодаря высшей добродетели. Отчего это так? Оттого, что они обладали совершенной пустотой и небытием, чистотой и единством и не вгрызались в суетные дела.

В преданиях Чжоу говорится: «Если и не достиг мирного правления, то хоть старайся подражать ему». А ныне делами правления ведают Шэнь [Бухай], Хань [Фэйцзы], Шан Ян[263]. Они вырвали корешочки, выдернули корневище, но так и не постигли исток рождения. Отчего же так? Высверлили пять наказаний, губили и резали, повернулись спиной к дао и благу и стали бороться из-за грошовой выгоды. Казнили простой народ все равно что траву косили, погубили больше половины и, довольные, считали, что они управляют. Это все равно что спасать от огня, поднося хворосту, рыть канал и спускать из него воду. Живая катальпа, которой обсадили колодец так, что и кувшин не лезет; живые ветки, которыми обсадили канал так, что и лодка не поместится, – не пройдет и трех лун, как завянут. Отчего? Потому что выросли они одним порывом и нет у них прочных корней. Река девять раз изгибается, но течет в море, не прерывая течения, потому что ее источник на Куньлуне. Разлившиеся после дождей воды не просачиваются в глубь земли. Пусть даже они будут так широки, как только глаз способен охватить, но, если через декаду или луну не будет дождя, они застоятся и высохнут. Болота принимают дождевые воды, но у них нет собственного источника. Так, Охотник (И) просил у Бабки Запада Сиванму эликсир бессмертия, а Хэн Э[264]украла его и улетела с ним на луну. Охотник был опечален, как будто у него кто умер, тем, что не может его передать по наследству. Это оттого, что он не знал, откуда берется эликсир. Вот почему просить огонь легче, чем добыть его; достать воду из колодца легче, чем вырыть его.

О духе

Еще не было ни неба, ни земли, только образы и никаких форм[265]. Темным-темно, черным-черно, смутно, пустынно, велико и безбрежно, обширно и глубоко, неизвестно, где его двери. Были два бога, одновременно рожденные. Они обозначили небо, позаботились о земле. Глубокое – неизвестно, где его предел, пространное – неизвестно, где ему конец. Затем произвели разделение на инь и ян, разъятие на восемь пределов. Твердое и мягкое образовались, и тьма вещей сформировалась. Мутный эфир образовал насекомых, кристально-чистый эфир породил людей. Таким образом, дух – принадлежность неба, а плоть – земли. Дух уходит в свои врата, а плоть возвращается к своему корню. Вот и все, что есть мое существование!

Поэтому мудрец следует Небу, отдается на волю естества, не связывает себя суетой, не поддается людским соблазнам. Небо ему отец, земля ему мать, силы инь-ян – основа, четыре времени года – уток. Небо покойно благодаря чистоте, Земля устойчива благодаря покою. Когда тьма вещей утрачивает эти свойства – она погибает, когда следует им – живет.

Итак, покой и тишина – это то, на чем утверждается божественный разум, пустота и ничто – обитель дао. Поэтому доискивающийся вовне теряет внутри себя, бережно хранящий свое внутреннее теряет во внешнем мире. Это все равно как корень и макушка: потяни за корень, и тысячи ветвей, мириады листьев последуют как один. Итак, разум получен от неба, а плоть дарована землей. Поэтому и говорится: «Одно рождает два, два рождает три, а три рождает тьму вещей. Тьма вещей несет на себе инь и обнимает ян, столкновением [противоположного] эфира образуется гармония» [266]. Поэтому и говорится: «В первую луну появляются соки, во вторую луну – припухлость, в третью – плод, в четвертую – мякоть, в пятую – мышцы, в шестую – кости, в седьмую оформление завершается, в восьмую [плод] приходит в движение, в девятую движение сменяется толчками, в десятую происходит рождение». Когда форма и тело завершены, образуются пять органов.

Легкие ведают глазами, почки – носом, желчный пузырь главенствует надо ртом, печень – над ушами. Все, что снаружи, – внешнее, все, что внутри, – внутреннее. Все, что открывается, закрывается, растягивается и сокращается, имеет свою основу и уток. Голова круглая – как небо, ступня прямоугольная – как земля. У неба есть четыре времени года, пять стихий, девять выходов, триста шестьдесят дней[267]. У человека тоже есть четыре конечности, пять внутренних органов, девять отверстий, триста шестьдесят суставов. Природе известны ветер и дождь, холод и жар. Человек тоже способен брать и отдавать, радоваться и гневаться. Желчный пузырь – это облака, легкие – эфир, печень – ветер, почки – дождь, селезенка – гром. А сердце всему господин. Уши и глаза – это солнце и луна, кровь и эфир – ветер и дождь.

В центре солнца живет трехлапый ворон, в центре луны живет жаба. Солнце и луна, будучи пожраны [чудовищем] [268], теряют свой ход, утрачивают свет. Ветры и дожди, приходя не в свое время, ломают и рушат и порождают бедствия. Когда пять планет утрачивают свой ход, все страны страдают от несчастий. Отсюда следует, что дао неба и земли при всем своем величии как бы экономит свой яркий свет, щадит свой божественный разум. Что уж говорить о человеческих глазах и ушах! Разве способны они трудиться не отдыхая? Разве может разум долго расходоваться и не иссякнуть?

Кровь и эфир – это основа жизни человека, пять органов – это семя жизни. Поэтому если кровь и эфир удерживаются внутри, не переливаясь вовне, то внутреннее оказывается наполненным, а желания и страсти сокращаются. Внутреннее наполнено, желания и страсти сокращены, и тогда глаза и уши прочищаются, а слух и зрение способны далеко простираться. Это называется ясностью (мудростью).

Если пять органов подчинены сердцу и не спорят друг с другом, то многообразные желания оказываются побеждены, а поступки не отклоняются от должного. Когда многообразные желания побеждены, а поступки не отклоняются от должного, то дух наполнен и эфир не рассеивается. Когда же дух наполнен и эфир не рассеивается, то все правильно соотнесено; а если правильно соотнесено, значит, уравновешено; а если уравновешено, то готово к постижению; а если готово к постижению, то человек становится разумен. Разумен, – значит, все, на что смотрит, видит; все, что слушает, слышит; все, что делает, успешно завершает. Поэтому он свободен от печали и страданий, а вредоносный эфир ему не страшен. Бывает, что ищут за пределами четырех морей и не находят; бывает, что хранят внутри и не знают, потому что жаждущий слишком многого в результате получает мало; стремящийся узнать слишком много узнает мало.

Пустоты и углубления[269] – это окна и двери духа, а эфир и воля – это слуги-распорядители пяти органов. Когда глаза и уши безудержно наслаждаются красками и пением, то пять органов приходят в волнение и не могут успокоиться. Когда же пять органов взволнованы и не могут успокоиться, то кровь и эфир в смятении и не могут улечься. Когда кровь и эфир в смятении и не могут улечься, дух устремляется вовне и уже не может охранять внутреннего. Когда дух устремляется вовне и не в состоянии охранять внутреннее, то приходят счастье и несчастья. Будь велик, как гора, не постичь этого!

Пусть глаза и уши будут кристально-чисты и простираются до глубин таинственного, не поддаваясь соблазнам; пусть эфир и воля будут безмолвны и покойны, а желания умеренны; пусть пять органов сохраняют устойчивость и полноту и ничто не просачивается наружу; пусть разум хранит тело и не изливается вовне – тогда даже те, кто провидят в глубь прошлых веков и в даль будущих, не сравнятся с тобой! Кто же не способен на это, осужден болтаться между счастьем и несчастьем. Поэтому и говорится: «Чем дальше едешь, тем меньше знаешь». Другими словами, нельзя допускать, чтобы разум истекал вовне.

Поскольку пять красок волнуют взор, пусть глаза не смотрят; пять звуков притупляют слух, пусть уши не внемлют; пять вкусов волнуют уста, пусть уста утратят вкус; поскольку принятие решения волнует сердце, пусть поступки станут легкими, как ветер. Из этих четырех вещей исходят в Поднебесной при воспитании своей природы. Однако они же являются путами для людей.

Поэтому и говорят, что страсти заставляют эфир переливаться через край, а пристрастия изнуряют сердце. Если не изгнать их, то эфир и воля будут с каждым днем истощаться. Люди потому не могут исчерпать до конца свой жизненный срок, а погибают на полпути от казни, что они слишком щедро живут. Только тот способен долго жить, кто может обходиться без даров жизни.

Так, Небо и Земля, вращаясь, образуют единство, тьма вещей в совокупности составляет одно. Кто познал одно, тот знает все; кто не способен познать одно, тот не знает ничего. Например, я ведь тоже – вещь Поднебесной. Не знаю, создан ли я для полноты Поднебесной, или, не будь меня, ее целостность не пострадала бы? Если даже так, я – вещь, и вещь – тоже вещь, какой смысл в этих похожих вещах? Оно рождает меня – для какой пользы? Оно убивает меня – какой от этого убыток?

Творящее изменения сделало меня горшком – я не могу не повиноваться. Откуда мне знать, что делающие иглоукалывание и прижигания, желающие сохранить себе жизнь не заблуждаются? Откуда мне знать, что тот, кто ищет смерти, затягивая узел на шее, не обретает счастья? Говорят, жизнь – это рабский труд, а смерть – отдохновение. Поднебесная столь велика, кто может знать это? Творящее изменения породило меня – я не останавливал, оно убивает меня – я не препятствую. Желая жить, я ничего не делаю, чтобы жить, ненавидя смерть, я не отказываюсь от нее. Презирая, я не впадаю в ненависть, ценя, радуюсь. Принимай то, что тебе отпущено Небом, будешь всегда спокоен.

С рождением я обретаю форму в семь чи, а по смерти у меня только клочок земли для гроба. Моя жизнь подобна всем, кто обладает формой, по смерти же я соскальзываю в бесформенное. Если так, то мое рождение не принесло никакой пользы живущим, а моя смерть не сделает землю более плодородной. Да и откуда мне знать, в чем грань между удовольствием и отвращением, пользой и вредом?

Творящее изменения хватает и вытягивает вещь подобно тому, как гончар глину. Берет и делает из нее таз. Этот таз не слишком отличается от глины, из которой сделан. И вот уже готовый сосуд оно вдруг разбивает вдребезги и возвращает к основе. Эти осколки также не слишком отличаются от таза. В деревнях, прилегающих к Реке[270], жители поднимают воду из колодцев, чтобы поливать свои огороды, – Река не выказывает недовольства. Стоячие грязные воды отводят в Реку – эти воды не испытывают наслаждения, потому что вода, которая была в Реке, не перестала ею быть и на огороде, а та, которая была в сточной канаве, не перестала ею быть и в Реке.

Мудрец находит себе удобное место, сообразуясь со временем; находит себе дело в радость, сообразуясь с поколением. Скорбь и наслаждение – это зло для блага, радость и гнев – это вред для дао; любовь и ненависть – это ущерб для сердца. Поэтому и говорится о мудреце: «Его жизнь – это шествие Неба, его смерть – это превращение вещи». В покое с инь закрывается, в движении с ян открывается. Если разум безмятежно спокоен, не рассеивается на вещи, то Поднебесная сама собой подчинится. Итак, сердце – господин формы, а разум – сокровище сердца. Тело без устали трудится и потому истощается, цзин безостановочно расходуются и потому иссякают. Зная это, мудрец не отваживается переходить здесь меру. Так, сяский нефрит хранился в шкатулке как самая большая драгоценность. Разум же представляет собой еще большее сокровище, чем сяский нефрит.

Поэтому мудрец, опираясь на небытие, откликается бытию и непременно постигает закон всеобщей упорядоченности и соответствия; опираясь на пустоту, принимает сущее и непременно постигает все сопряжения. В блаженной радости, тишине и покое живет отведенный ему срок. Поэтому «нет для него ни чужих, ни родных, обнимает благо, хранит гармонию и послушно следует небу» [271]. Граничит с дао, соседствует с благом, не предваряя счастья, не накликая беды. Его небесная душа и его земная душа[272] покоятся на месте, а разум хранит свой корень. Жизнь и смерть не производят в нем изменений. Поэтому о нем говорится: «Высший разум».

Естественный человек свою природу приводит в соответствие с дао. Поэтому то ли есть, то ли нет, то ли полон, то ли пуст. Стоит на одном и не знает, что такое два, бережет внутреннее и не заботится о внешнем.

Светлый и чистый, в высшей простоте и недеянии возвращается к первозданной безыскусственности. Воплотив корень, обняв разум, странствует меж небом и землей. Свободный, плывет за пределами пыльного мира, бродит в краю, где не занимаются делами. Необъятный, обширный, сердце его не обременено ухищрениями искусства. Поэтому жизнь и смерть для него одинаково велики и не производят в нем изменений. Хотя небо покрывает, а земля поддерживает, он не зависит от них; он проникает в не имеющее щели и не смешивается с вещами; наблюдая хаос дел, способен не упускать их корень.

Подобные ему смиряют свои желчь и печень, отказываются от свидетельств глаз и ушей, концентрируют волю и мысли внутри, далеко проникают, объединяясь в одно с Единым. Находясь в покое, не знают, чем заняться; идя, не знают куда. Отправляются, как в тумане, приходят, смутно сознавая зачем. Форма такого подобна сухому дереву, сердце подобно угасшему пеплу. Забывает о пяти органах, пренебрегает плотью. Не учится, а знает, не смотрит, а видит, не действует, а свершает, не управляет, а все упорядочено. Ощущая – откликается, вынужденный – движется, побуждаемый – идет, подобно отсвету, подобно тени. Ведомый дао, встречает вещи и естественно на них отвечает. Обнимает корень Великой чистоты и ничем не обременен, вещи его не тревожат. Невидимый, неслышимый, он пуст. Чистый и спокойный, он свободен от дум. Огонь горящих болот его не обжигает, сковывающий реки мороз не обмораживает; громовой раскат, сокрушающий горы, его не пугает; ураган, затмевающий солнце, ему не вредит. Драгоценные сокровища, жемчуг и нефрит для него все равно что мелкая галька; высокий вельможа, властный фаворит для него все равно что заезжий гость; Мао Цян и Си Ши[273] он не отличит от огородного пугала. Жизнь и смерть для него лишь превращение, а тьма вещей – как один род. Объединяет свои цзин с корнем Великой чистоты и странствует за пределами бесформенного. Свои цзин не посылает, свой ум не трудит. Объединяется с безыскусственностью Великого хаоса и устанавливается в центре Совершенной чистоты.

Поэтому он спит без сновидений, его ум молчит, его земная душа не тянет вниз, его небесная душа не рвется вверх. Бродит между началом и концом, не заботясь об их границах. Сладко спит в обители Великой тьмы и пробуждается в Световом пространстве. Отдыхает в краю, где нет границ, и странствует в земле, где нет форм. Поселяется, не занимая объема, помещается, не занимая места. В движении невидим, в покое неощутим. То ли есть, то ли нет, то ли жив, то ли мертв, между тем и другим нет грани. Он делает своими рабами демонов и духов, проскальзывает в неизмеримо глубокое, проходит в не имеющее промежутка и вместе с разнообразными формами вращается, кружится. Конец и начало подобны кольцу – не постичь их круговорота. Вот почему разум способен восходить к самому дао.

Странствие естественного человека подобно вдоху и выдоху – выдыхает старое, вдыхает новое. Ничто не способно взволновать сердце человека, воспитавшего свою форму: ни раскачивающийся на ветвях медведь, ни вытянувшая голову птица, ни плескающиеся в воде дикие утки, ни скачущие обезьяны, ни глаза совы, ни повернувший голову тигр. Пусть дух его высоко вздымается, он при этом не теряет полноты. Ни день, ни ночь не приносят ему ущерба, он со всем сущим сливается в одно. А когда достигнуто это единство, в сердце родится чуткость к времени. Умеющий беречь свою форму не терпит ущерба и в сердце: есть жилище, и цзин не утекают. Но ведь прокаженный не сбивается с дороги, а форма помешавшегося не имеет изъяна – но кому досуг задумываться над тем, как может дух при этом далеко переселяться?

Форма изнашивается, а дух не подвержен изменениям, потому что, опираясь на неизменяющееся, откликается изменяющемуся. Происходит тысяча превращений, тьма перемен, и нет им конца. Изменяющееся вновь возвращается в бесформенное, неизменяющееся же рождено вместе с небом и землей.

Когда дерево умирает, зелень оставляет его. Разве то, что заставляет дерево жить, дерево же? А наполняющее форму ведь не форма же? Вот почему то, что порождает жизнь, никогда не умирает, а умирает только то, что им порождено; то, что изменяет вещи, само не изменяется, а изменяется лишь то, что им преобразовано[274]. Презри Поднебесную, и с духа спадут оковы; пренебреги вещами, и сердце освободится от сомнений; уравняй жизнь и смерть, и воля обретет бесстрашие; уподобишься ходу изменений и превращений, и взор твой обретет ясность.

То, что для массы людей есть только пустые слова, я намерен разложить по родам и пристально рассмотреть.

Наслаждение быть владыкой происходит от возможности полного удовлетворения желаний глаз и ушей, удовольствий тела и плоти. Ныне считаются красивыми высокие башни и многоярусные беседки, а при Яо были простые нетесаные балки, невыделанные карнизы; считаются прекрасными драгоценные диковинки, невиданные редкости, а при Яо ели простой рис и просо да похлебку из ботвы; считаются приятными узорчатая парча и белый лисий мех[275], но Яо прикрывал тело холщовой одеждой, спасался от холода оленьей шкурой. Предметы, необходимые для жизни, не надо умножать, с прибавлением их удваиваются печали. Поэтому [Яо] передал Поднебесную Шуню так, как будто освободился от тяжелой ноши, и не просто на словах – поистине ему с ней нечего было делать. Это вот и есть средство презреть Поднебесную. Юй, объезжая [Поднебесную] и будучи на юге, переправлялся через Реку. Желтый дракон поднял его лодку на спину, люди в лодке перепугались так, что то краснели, то бледнели. Тогда Юй весело сказал: «Небо дало мне жизнь. Я истощил силы, служа народу. Жизнь – обуза, а смерть – возвращение. Стоит ли напрасно возмущать свой покой?» Юй посмотрел на дракона, словно на какую-нибудь ящерицу, и даже не изменился в лице, а дракон прижал уши, вильнул хвостом и исчез. Юй конечно же умел презирать вещи. Чжэнская шаманка гадала Ху-цзы Линю по лицу[276]. Результат сказала Ле-цзы, и тот, плача, отправился к Ху-цзы поведать о беде. А Ху-цзы жил, опираясь на свою небесную и земную природу, отношения имени и сущности его не занимали, ибо пружина жизни запускается не снаружи, а внутри[277]. Он смотрел на жизнь и на смерть как на равные вещи. Цзы Цю было пятьдесят четыре года, когда у него вырос горб. Позвоночник вздыбился над макушкой, подбородок упирался в проваленную грудь, бедра торчали вверх; фаллос, приходя в волнение, упирался в небо. Он подполз на четвереньках к колодцу и воскликнул: «Великолепно! Творящее изменения сделало меня таким пригожим!» Для него все изменения и превращения были равны[278].

Поэтому, взирая на путь Яо, понимаешь ничтожество Поднебесной; видя волю Юя, понимаешь ее незначительность; вникая в рассуждения Ху-цзы, познаешь равенство жизни и смерти; видя Цзы Цю, убеждаешься в равенстве всех изменений. Поэтому совершенный человек стоит, опираясь на неколебимую колонну, идет по нескончаемой дороге, пользуется неиссякаемой казной, учится у бессмертного учителя. Куда бы ни направлялся, все пройдет; во что бы ни уперся, все преодолеет. Жизнь считает недостойной того, чтобы тревожить свою волю, смерть – чтобы омрачать свой дух. Вытягивается и сокращается, поднимается и опускается покорный судьбе, послушно следует ее поворотам. Беда и счастье, польза и вред, тысячи изменений, тьма превращений – разве достойно что-нибудь из них страданий сердца?!

Такой хранит изначальную простоту, бережет кристальную чистоту. Как кузнечик сбрасывает свой покров, как змея меняет кожу, странствует в Высшей чистоте, взмывает ввысь и остается один, забывшись, вступает в тьму. Если даже фениксы не могут поспеть за ним, то что уж говорить о перепелках! Власть, положение, титул, жалованье – разве способны они возбудить его волю? Янь-цзы во время присяги Цуй Чу под угрозой смерти не изменил долгу[279]. Чжи и Хуа[280] шли в смертельный бой, а правитель Цзюя не смог их остановить щедрой взяткой. На Яньцзы можно было воздействовать милосердием, но нельзя было принудить силой. Чжи и Хуа могли остановиться из-за долга, но их нельзя было прельстить выгодой. Если долг велит благородному мужу умереть, его не остановить ни богатством, ни знатностью; если долг повелевает действовать, то его не запугать угрозой смерти. Если уж ради исполнения долга остаются непреклонными, то тем более непреклонны те, кто вообще не связан вещами, и еще более те, кто пребывает в недеянии!

Яо не дорожил Поднебесной, поэтому и передал ее Шуню; царевич Чжа[281] не слишком высоко ставил обладание царством, поэтому и уступил престол; Цзы Хань[282] не считал нефрит богатством, поэтому и не принял сокровища; У Гуан[283] не захотел сохранить жизнь, поступившись долгом, потому и бросился в пучину. С этой точки зрения высшее благородство не зависит от пожалований, высшее богатство не зависит от имущества: нет ничего более Поднебесной, однако была отдана другому; нет ничего роднее тела, однако было брошено в пучину. За вычетом сказанного ничто не достойно того, чтобы его домогаться. Таких называют освободившимися от пут. Освободившиеся от пут не дорожат Поднебесной. Если вникнуть в доводы совершенного человека, вдуматься в суть изначальных дао и блага, а затем обратиться к поступкам пошлой толпы, то поистине становится стыдно! По сравнению с поступком Сюй Ю что стоят «Золотая перевязь» и «Леопардовый колчан» [284]! Яньлинский Цзи-цзы не принял царства У, и тяжущиеся из-за свободных земель[285]устыдились. Цзы Хань не прельстился драгоценным нефритом, и спорящие из-за долговых обязательств были пристыжены. У Гуан не захотел пачкаться грязью современного мира[286], и алчные и трусы задумались. Поистине, не встретившись с людьми высокой чести, не знали бы, что жизнь недостойна того, чтобы ее жадно домогаться; не услышав великих речей, не знали бы, что Поднебесная не представляет достаточной выгоды.

Так, собравшиеся у бедного деревенского алтаря бьют в тазы, хлопают по стенкам кувшинов, вторя друг другу, поют – и считают это радостью. А когда бы они попробовали ударить в барабан цзяньгу[287], зазвонить в великий колокол, то сердце их содрогнулось бы и они устыдились бы своих тазов и кувшинов. Те, кто бережно хранит Песни и Предания, совершенствует свое знание канонов, но не проник в смысл совершенных речений, подобны бьющим в тазы и хлопающим по стенкам кувшинов; а те, кто старается ради Поднебесной, подражают бьющим в барабан цзяньгу. Почет и власть, преуспеяние и выгода – это для всех предмет вожделений, но дай им в левую руку Поднебесную, а правой пусть перережут себе горло, ведь и глупец не согласится. Значит, жизнь дороже Поднебесной?!

Мудрец ест столько, сколько нужно для поддержания дыхания; одевается так, чтобы прикрыть тело; удовлетворяет естественные потребности, не нуждаясь в лишнем. Нет Поднебесной – это не нанесет ущерба его природе, есть Поднебесная – это не нарушит его гармонии. Есть Поднебесная, нет ли – ему все едино. Пожалуй ему хоть житницы Аоцан[288], отдай большие и малые реки – он проголодается и поест, почувствует жажду и напьется. То, что вошло в его чрево, не больше плетенки каши да ковша воды, а он сыт, запасы же Аоцана не уменьшились; он утолил жажду, воды же больших и малых рек не оскудели. Есть они – он не станет более сыт, нет их – он не будет голоден, они для него все равно что амбар для зерна, что колодец во дворе.

Великий гнев уничтожает инь, великая радость наносит урон ян[289], великая печаль разрушает внутреннее, великий страх порождает безумие. Чем отстраняться от грязи, отбрасывать путы, не лучше ли никогда не покидать своего корня и пребывать в великом единстве? Зрение ясно, но он не смотрит, слух чист, но он не слушает, уста сомкнуты и не говорят, сердце сосредоточено, но нет в нем дум. Он отбрасывает свидетельства и слуха и зрения и возвращается к Высшей простоте, отпускает на свободу свой разум и гонит прочь уловки знания. Бодрствует, словно дремлет, жизнь уподобляет смерти. Умирая, возвращается к корню, еще не родившись, составляет одно с изменениями. Смерть и жизнь для него едины. Ныне отбывающие трудовые повинности с заступами и кирками в руках, с корзинами земли за плечами обливаются соленым потом, задыхаются от усилий. А в те времена люди, лежа под тенистым деревом, радовались, свободно дыша. А внутри горной пещеры отдых еще приятней! Ныне страдающие от заворота кишок хватаются за сердце, мнут живот, стоя на коленях, бьются головой об пол, корчатся от боли и громко плачут, не в состоянии заснуть ночь напролет. А в те времена родные и братья, довольные, были веселы и, едва зевнув, засыпали. А покой длинной ночи ведь еще приятнее зевка! Поэтому тот, кто познал величие космоса, равнодушен к жизни и смерти; кто познал радость воспитания жизни, не привязан к Поднебесной; кто познал наслаждение жизни до рождения, не боится смерти; кто осознал преимущества Сюй Ю перед Шунем, тому не нужны вещи. Обвал стены лучше, чем ее водружение, – а еще лучше ее не строить; таяние льда лучше, чем его образование, – а еще лучше, если бы его и не было.

Из небытия вступаем в бытие, из бытия – в небытие. Конец и начало не имеют грани, неизвестно, что их порождает. Не постигнув, что есть внешнее, что – внутреннее, как достичь бесстрастия? Внешнее, не имеющее за собой внешнего, – это совершенное величие; внутреннее, не имеющее ничего внутри себя, – это высшая ценность. Способный познать высшее величие и высшую ценность куда бы ни пошел, ему нет препятствий.

А [наш] слабый век пристрастился к учению, забыл свое изначальное сердце, покинул корень. Только и знают, что гравировать и шлифовать свою природу, ломать и насиловать свое естество в угоду современникам. Поэтому глазами хоть и желают – пресекают установлениями, сердцем хоть и стремятся к наслаждению – сдерживают себя ритуалом; суетятся и кружатся, преклоняют колени и униженно кланяются. Мясо остыло – не едят, вино с осадком – не пьют. Связали свое тело, стиснули благо, сдавили гармонию инь и ян, поработили естество. Потому всю жизнь остаются страдальцами.

Достигший высшего дао не таков. Он приводит в порядок свои естественные чувства и свою природу, упорядочивает мысли, растит в себе гармонию, ценит соответствие. Он находит наслаждение в дао и забывает о худородстве, обретает покой в благе и забывает о бедности. В его природе не желать, но нет такого желания, которого бы не осуществил; в его сердце не живет наслаждение, но нет такого наслаждения, которого бы он не мог испытать. Не обременяющий своего естества не накладывает пут и на благо; умеющий найти соответствующее своей природе не повредит и своей гармонии. Поэтому отпусти на волю свое тело, дай свободу своим мыслям – и станешь для Поднебесной образцом умеренности и обуздания себя.

Ныне же конфуцианцы не вскрывают корень желаний, а запрещают само желаемое, не ищут истока наслаждений, а пресекают сам предмет наслаждения. Это все равно что пытаться рукой заткнуть источник, питающий большие и малые реки. Пастырь народа подобен хозяину зверинца. Он хочет, чтобы звери прожили как можно дольше, а при этом запирает их в загоны и возбуждает в них злость, стреноживает их и лишает движения. Разве таким способом достичь желаемого? Так, Янь Хуэй, Цзы-лу, Цзы-ся, Жань Боню – самые способные ученики Кун-цзы. Однако Янь Юань рано умер, Цзы-лу засолили в Вэй[290], Цзы-ся потерял зрение, Жань Боню заболел [и умер]. Все они принуждали свою природу, пренебрегали естеством, но не обрели покоя. Некогда Цзэн-цзы[291], встретясь с Цзы Ся, удивился, почему тот то худел, то толстел. На вопрос Цзэн-цзы о причине тот ответил: «Вначале я познал наслаждение, которое дают знатность и богатство, и возжелал их. Затем узнал радость приобщения к пути прежних царей и возликовал. Эти две вещи боролись в моем сердце, потому и отощал. Путь прежних царей победил – потому и растолстел».

Принуждают себя не жаждать богатства и знатности, не получать удовольствия от роскоши и изобилия; принуждают свою природу, сдерживают желания, напоминая себе о долге. При этом, хотя естественные чувства зажаты и задавлены, тело и природа изломаны и истощены, все-таки как будто поневоле насилуют себя – потому и не доживают до конца дней своих.

А совершенный человек ест, соразмеряясь с желудком, одевается, соразмеряясь с формой, странствует, покоряясь телу, поступает, сообразуясь с естеством. Он отстраняет Поднебесную – она ему не нужна, отвергает тьму вещей, не видя в ней пользы. Он живет в широчайшем пространстве, странствует в беспредельных краях, восходит к высшим небесам, попирает Великое Единое, Вселенную перекатывает, как шарик на ладони. Что для него значат бедность и богатство, станет он толстеть или худеть из-за них?!

Конфуцианцы не могут заставить людей не желать, а могут только заставить воздерживаться, не могут заставить людей не наслаждаться, а могут только пресечь наслаждение. Принудить Поднебесную бояться наказания и не сметь разбойничать разве значит заставить не иметь разбойничьих замыслов?

Юэсцы ловят удавов и едят их как большое лакомство, а в Срединных землях их считают бесполезными. Следовательно, и жадный способен отказаться, если понимает бесполезность вещи; если же не понимает этого, то и нежадный не уступит. Та к владыки царств теряли свои царства и жертвовали алтарями, умирали от руки врага и делались посмешищем Поднебесной – всегда из-за чрезмерных желаний! Государь Цюю[292], польстившись на взятку – большой колокол, потерял царство; юйский правитель дал поймать себя, прельстившись нефритом из Чуй-цзи[293]. Сянь-гун, покоренный красотой Цзи из Ли[294], породил смуту в четырех поколениях; Хуань-гун насладился яством, приготовленным И Я, а в результате не был вовремя похоронен[295]; хуский царь, увлекшись красотой танцовщиц, потерял свои лучшие земли[296]. Если бы эти пять государей сообразовывались с естеством, отказывались от лишнего, довольствовались для себя необходимым и не шли на поводу у вещей, разве их постигло бы такое несчастье?

Обычный стрелок без стрелы не попадет в цель, а овладевший истинным искусством стрельбы и не заботится о стреле. Обычный возничий без вожжей не отправится в путь, а истинно овладевший искусством управления колесницей не пользуется вожжами. Понимающий бесполезность зимой опахала, а летом – мехового халата смотрит на все превращения тьмы вещей, как на пыль.

Подливая кипяток в кипящую воду, кипения, конечно, не остановить. Истинно понимающий корень дела убирает огонь, и все.

Искусство владычествовать

Пребывать в недеянии, наставлять без речей – в этом заключается искусство владык. Чистый и спокойный, он недвижим; соразмеряется с единым и не колеблется; придерживается «следования» [297] и служит низшим; исполняет должное и не трудит себя напрасно. Сердцу его известна колея (правильный путь), и наставники и советники ведут по ней; уста способны к речам, и придворные его красноречивы; он способен к движению, и министры его выступают с инициативой; уши его способны слышать, и политики выступают с советами. Поэтому все обдумано так, что не бывает упущений; предусмотрено так, что не бывает ошибок. Речи его искусны, поступки – образец для Поднебесной. Во всяком своем предприятии он соразмеряется со временем, в движении и покое следует [внутреннему] закону вещей (ли). Не делит на прекрасное и безобразное, любимое и ненавистное; не награждает, не карает, не выказывает ни радости, ни гнева. Каждое называет его именем, каждого причисляет к его роду. Дела предоставляет их естественному ходу, ни в чем никогда не исходя от себя.

Поэтому в древности цари носили головной убор с подвесками, закрывающими глаза: с желтыми шариками на нитях, закрывающими уши, – чтобы притупить зрение, притушить слух. Сын Неба был отделен экраном[298], чтобы оградить себя. Сфера его управления простиралась далеко, а то, что он подвергал исследованию, лежало близко; то, что он упорядочивал, было огромно, а то, за чем он следил, было мало. Когда глаза безудержно смотрят, рождается беспокойство; когда уши безудержно слушают, рождается смятение; когда уста безудержно говорят, рождается смута. Эти три «заставы» нельзя не охранять бдительно. Если страстям определена мера, они отступают; если же им потворствуют – они становятся разбойниками.

Небесный эфир образует душу хунь, земной эфир образует душу по. Возвращаясь в обитель Мрака[299] каждая из них поселяется в своем жилище, хранит его и не теряет. Вверху объединяется с Великим Единым. Частицы цзин Великого Единого проникают в небесное дао. Небесное дао темно и безмолвно.

Нет у него ни нутра, ни края. Велико беспредельно, глубоко безмерно. Что же касается его связи с человеческими делами, то эта связь и вовсе не постижима.

В древние времена, когда Священный земледелец управлял Поднебесной, дух не метался в груди, ум не устремлялся ко всем четырем краям света, а душа была полна // добрых и честных помыслов. Тогда сладкие дожди выпадали вовремя, пять злаков густо взрастали. Весна порождала, лето растило, осень приносила урожай, зима прятала. По лунам рассчитывали, по сезонам проверяли. Го д заканчивался возблагодарением за труды, и молодое зерно вкушали своевременно[300]. Жертву свершали в Светлом зале. Светлый зал имел крышу, но не имел стен. Он был доступен порывам ветра и дождя, холод и жара ему были не страшны, свободно можно было входить в него. В народе воспитывали сознание общего блага. Люди были безыскусственны и правдивы, не затевали ожесточенных тяжб, а имущества было достаточно; не истощали тела, а успешно вершили свой труд. Следовали тому, что давали им небо и земля, и объединялись с ними в гармоническое единство. Они были грозны, но никого не убивали; казни существовали, но их не применяли; законов было мало, и ими не докучали. Поэтому изменения [в те времена] происходили как [по велению] духа. Их земли простирались на юг до страны Спящих ногами вместе, на север – до страны Мрака, на восток – до Солнечной долины, на запад – до Саньвэй[301]. И не было таких, которые бы им не подчинились. В те времена законы были снисходительными, а наказания мягкими, тюрьмы пустовали, а вся Поднебесная жила одним обычаем, и никто не таил злобных помыслов.

Правление же последующих поколений было не таково. Высшие стремились к добыче и не знали меры, низшие стали жадны и недобры. Народ обеднел и озлобился, истощал силы в трудах, но безуспешно. Мудрствования и ложь повсюду пустили ростки. Разбойники и воры поднялись во множестве. Высшие и низшие возненавидели друг друга. Распоряжения и приказы не отправлялись. Политики и все чины не исполняли своей службы и шли наперекор дао, вырывая его корень и совершенствуя верхушку. Истощили добродетель, преумножили наказания и думают, что это и есть управление, а это все равно что приманивать птицу с арбалетом в руках, приручать собаку, обламывая об нее палку. От таких действий смута только возрастет. «Когда вода загрязняется, то рыба задыхается; когда управление навязчиво, народ охватывает смута» [302]. Тот, кто выкармливает тигров, барсов, носорогов и слонов, помещает их в загоны и клетки, потакает их желаниям, угождает им в пище, избегает их гнева и ярости. Однако звери не доживают до конца дней своих, оттого что форма (тело) их испытывает принуждение. Вот почему чем больше выдумывают всяких уловок высшие, тем более лживы становятся низшие; чем деятельнее высшие, тем ленивее низшие; чем беспокойнее высшие, тем неустойчивее низшие; чем требовательнее высшие, тем больше тяжб среди низших. Не утвердиться в корне, а предпринимать что-то в верхушках все равно что вздымать пыль, желая смести ее; хватать в охапку хворост, спасаясь от огня. Поэтому мудрецы были умеренны в деяниях и управляли легко, скромны в требованиях, и царило довольство. Не делали раздач, // а были милостивы (жэнь); не произносили речей, а пользовались доверием; не требовали, а получали; не действовали, а свершалось.

Подобный глыбе, он (мудрец) хранит естественность; опирается на благо и воплощает правоту. Поднебесная следует ему как эхо – звуку, как тень – форме, ибо то, что он совершенствует, – это корень.

Наказаний и штрафов недостаточно, чтобы изменить нравы: казни и убийства не могут пресечь зла. Только там, где чтят преобразование духа, совершенные частицы цзин становятся духом. Ведь окрик не слышен далее ста шагов, в то время как воля способна распространяться на тысячу ли.

Зимой тьма вещей тянется к солнцу, а летом ищет тени – их никто не побуждает к этому. Так и образ Совершенного цзин никто не призывает, он сам приходит; никто ему не приказывает, он сам уходит. Глубокая, глубокая тьма. Кто творит – неизвестно, а все само успешно свершается. Умные не могут его воспеть, красноречивые не могут его описать.

В древние времена Суньшу Ао безмятежно спал, а жители Ин[303] не имели повода затупить свои клинки. Иляо, что жил к югу от рынка, играл шариком, а два семейства, несмотря на трудное положение, снисходительно отнеслись к его отказу[304]. Панцирь и латы, грозный взор и сильный взмах руки – всего этого далеко недостаточно, чтобы защитить от копий и мечей. Обязательства и шелковые ткани в дар, наказания и казни – все это слишком слабо, чтобы спасти от беды. Смотреть, полагаясь на глаза; отдавать приказы, повинуясь ушам, – таким образом управлять трудно. Когда Цюй Боюй был министром, Цзы-гун[305] навестил его и спросил: «Как ты управляешь страной?» То т ответил: «Управляю с помощью неуправления». Цзянь-цзы[306]собирался походом на Вэй и послал туда своего главного астролога Мо. Вернувшись, тот доложил: «Цюй Боюй стал министром, и теперь нельзя вести войска». Надежные границы, опасные преграды – разве их достаточно для достижения победы? Так, гаоский Яо[307] был немым, а учредил Великий закон, и в Поднебесной не стало лютых казней – и потому он значительнее говорящих. Наставник Куан был слепым, а стал Главным жрецом, и в Цзинь исчезли беспорядки в правлении – и потому он значительнее зрячих. Таким образом, приказывать, не говоря; видеть, не глядя – это то средство, с помощью которого наставляли Фу // си и Священный земледелец. Ведь народ воспитывается, следуя не за речами, а за деяниями. Так, циский гун Чжуан сам был храбрым удальцом, но драк не поощрял. Царство же его тем не менее претерпело много бед, вплоть до мятежа Цуй Шу[308]. Цин Сян был сладострастник, но не поощрял вольностей. Народ же его был охвачен смутой, пока все не кончилось делом Чжао Ци[309]. Итак, то, что приведено в движение Совершенным цзин, [неизбежно идет своим путем] так, как весенний эфир рождает, а осенний – убивает. Мчись на курьерских, лети на почтовых – не сравнишься с ними в быстроте!

Разве не подобен управляющий людьми стрелку? Здесь попадает в осеннюю паутину, там – должен охватить сюньчан[310]. Поэтому нужно быть внимательным к причинам тех или иных влияний. Юн Цици[311] только раз тронул струну, а Кунцзы три дня испытывал наслаждение, тронутый ее гармонией. Цзоу Цзи[312] нажал на лад, и [циский] ван Вэй грустил весь вечер, взволнованный печалью. Игрой же на всех струнах циня и сэ[313], воссозданием всех звуков можно заставить человека печалиться или радоваться. Когда же установление законов, введение наград не может исправить нравы, изменить обычаи, – это значит, что чистые помыслы не смогли осуществиться. Нин Ци[314] пел, лежа под телегой, песню странствующего купца, а [циский] гун Хуань, выслушав, вздохнул и понял, [что Нин Ци необыкновенный человек]. Совершенное цзин входит в человека глубоко. Поэтому говорится: «Вслушиваясь в звуки музыки, узнаешь нравы. Наблюдая нравы, познаешь, как их изменить». Кунцзы учился игре на цине у учителя Сяна, а понимал мысли царя Просвещенного. Наблюдением малого достигал ясного видения (мудрости). Яньлинский Цзицзы[315], слушая лускую музыку, постигал нравы Инь и Ся, рассуждал о близком, чтобы знать далекое.

Деяния простираются в глубь далекой древности, установления распространяются на тысячу лет, и опыт этот не исчезает. Тем более возможно преобразование народа в своем поколении!

Во времена Тана в течение семи лет была засуха, и он (Тан) молил небеса на краю Рощи Шелковицы[316]. И все облака Поднебесной сгустились, и дождь пришел из-за тысячи ли. Простотой и чистосердечием [Тан] тронул небо и землю. Дух его проникал за пределы всех сторон света и всем повелевал. Разве можно было бы достигнуть этого деянием?

Мудрые цари древности пестовали совершенное цзин внутри, а вовне забывали о любви и ненависти[317]; произносили речи, чтобы выразить чувства; отдавали распоряжения, чтобы изъяснить повеления; упорядочивали с помощью обряда и музыки; воспитывали с помощью песен и напевов. Деяния пронизывали тысячи поколений, и не было им ни в чем преграды; распространялись на четыре стороны света, и не было им предела. И даже птицы и звери, и вся тьма насекомых подчинялись их преобразованиям. Что уж говорить об их законах, об отдаваемых ими приказах! Преобразования высшей мудрости, с одной стороны, не допускали неправды, с другой – стремились наградить достойных и наказать бесчинствующих. // Судили помощников, не примешивая собственной оценки, – потому и могли удерживать равновесие. Шнуром измеряли внутреннее и внешнее, не считаясь с собственным глазом, потому и выдерживали правильность. Властители, применяя закон, не примешивали собственных суждений о добре и зле, потому и могли отдавать приказы. Тогда в оценке важного и незначительного не ошибались ни на йоту; в исправлении всякой кривизны не теряли ни крупинки. Прямо нападали на ложь и порок, не избегая опасностей от этого для себя. И зло не могло вводить в заблуждение, клевета не могла вызывать смуты. Благодеяниям не было места, ненависти негде было укрыться.

Таковы те, кто служат искусству и отказываются от субъективных помыслов, и с теми, кто управляют через деяния, они не дружат.

Лодка плывет по воде, телега катится по земле – благодаря естественным свойствам [воды и земли]. Но если дерево столкнется с осью телеги и сломает ее, или вода завертит лодку и разобьет ее о камни, мы не виним ни дерево, ни камни, а обвиняем того, кто оказался не искусен, потому что ни камень, ни дерево не имели какого бы то ни было умысла.

Таким образом, дао дополняется умом, и от этого возникают заблуждения; благу приходит на помощь сердце, и от этого возникают опасности; сердце обретает глаза, и теряется ясность зрения. Нет оружия сильнее, чем воля, и [потому] Мо Се[318] смогла заставить металл течь; нет разбойников больших, чем инь-ян, и потому барабан (фугу) способен снимать страх[319]. Ныне безмены и весы, циркули и угольники, будучи однажды установленными, не изменяются. Будь то в Цинь или в Чу[320] – они не меняют делений; будь то у хусцев или юэсцев – они не меняют вида. Всегда одно и не может быть от него отклонений; повсюду распространяется и не растекается. Однажды установленные (как закон) передаются на тысячи поколений и действуют недеянием.

Когда в царстве появляется властитель, обреченный на гибель, а мир еще не утратил дао, то хотя людям и приходится трудно, но природный закон [внутреннего соответствия] проникает во все. Отсюда недеяние – дао. Поэтому те, кто обрел этот корень, откликаются вещам бесконечно. Опирающиеся же на человеческие таланты с трудом добиваются порядка. Та н и царь Воинственный – мудрые цари, а не могли, как юэсцы, плавать на лодках по рекам и озерам. И Инь был достойнейшим министром, но не мог наравне с хусцами скакать на рысаках и объезжать диких коней. Кун и Мо многое постигли, однако не могли наравне с горцами проходить чащи и заросли, преодолевать опасные горные переходы. Отсюда видим, что знания людьми вещей не глубоки, а хотят они с помощью этих знаний охватить все пространство меж четырех морей, сохранить все десять тысяч сторон. Но, не следуя искусству (расчету) дао, а опираясь только на собственные способности, они далеко не уйдут.

Поэтому ума недостаточно для управления Поднебесной. Та к Цзе справлялся с // оленьим рогом, разгибал крюки, вязал железо, скручивал металл. Молотом забивал жертвенного быка. В воде охотился на черепах и кайманов, на суше ходил на медведя, но Та н с тремя сотнями тяжелых колесниц зажал его в Минтяо, схватил в Цзяомэн[321]. Отсюда видно, что храбрости и силы недостаточно, чтобы удержать Поднебесную. А если ума недостаточно для управления, храбрости – для могущества, то ясно, что человеческих талантов недостаточно, чтобы только на них полагаться.

Те властители, которые не спускаются в храм предков, а знают, что делается за пределами четырех морей, следуя вещам, познают вещи; следуя людям, познают людей. Если соединишь две силы воедино, то будешь непобедим; соединишь все множество умов воедино, то все свершишь. В колодце не водятся черепахи и кайманы – узок; в саду не растут высокие деревья – места мало. Те, кто поднимает тяжелые треножники, прилагают немного усилий, а побороть их нельзя. И даже если нужно эти треножники перенести, не дожидаются подмоги. Поэтому тысячная толпа не проламывает моста и собрание людей в несколько тысяч человек не может разрушить чьих-то заслуг. Так, Гнедой и Луэр[322] за день покрывали тысячу ли, а если их заставить ловить зайца, то они уступят в этом шакалу с волком – способности разные. Сова ночью ловит москитов, может различить даже кончик осенней паутинки, а днем не заметит и горы – таково различие формы и природы вещей. Летучий Змей странствует в занебесье. Откликающийся Дракон седлает облака, обезьяна прыгает по деревьям, рыба плавает в воде. Поэтому в древности тот, кто покрывал лаком колесницу, ее не расписывал; кто сверлил, тот не обтесывал. Ремесленник не занимался двумя ремеслами; ши[323] не исполнял двух служб. Каждый стоял на страже своего дела, не вступая друг с другом в соперничество. Люди обретали себе соответствующее, вещи располагались на своих местах. Поэтому орудия им не докучали, а в делах не было нерадивости. Когда служба небольшая, ее легко исполнять, когда обязанностей немного, их легко блюсти; когда бремя дел не тяжело, с ними легко управляться. Тогда высшие сосредоточивают в руках умеренную долю, а низшие стараются на поприще легко исполнимых трудов. Тогда господин и слуга достаточно далеки и не докучают друг другу.

Дао властителя подобно Покойнику на жертвоприношении звезде Линсин[324]. Суровый, таинственно безмолвный, сулит счастье, предвещает богатство. Тот, кто обрел это дао, не творит ни безобразного, ни прекрасного, не творит ни лживого, ни доброго. Оно (дао) покрывает одного человека и не кажется слишком велико; когда распространяется на тысячи человек, не кажется малым.

Нужно быть осторожным и в милостях, и в карах – в этом постижение пути правления. // Творящий милости делает раздачи.

В результате не имеющий заслуг щедро награждается; не имеющий трудов – высоко вознесен. Тогда тот, кто [честно] исполняет службу, становится нерадив, а странствующие софисты устремляются вперед. Творящий бесчинства произвольно казнит. В результате невиновные погибают, чьи поступки прямодушны – несут наказание. Тогда совершенствующие себя перестают увещевать к добру, а творящие зло беспрепятственно совершают преступления против высших. Поэтому творящие милости рождают порок, творящие бесчинства – порождают смуту. Когда в обычай входят порок и смута, это признак гибнущего царства.

В правление мудрого правителя, хотя в царстве и существуют казни, властитель не бывает в гневе, хотя при дворе и награждают, не он это делает. Казнимые не имеют гнева на государя – казнь свершается за преступление; награждаемые не испытывают благодарности к высшему – награда получена за труд. Народ знает, что казнь и награда зависят только от себя, поэтому честно исполняют свой труд, совершенствуют дело, не получая даров от государя. Царский двор зарастал сорняками, и не было на нем следов ног, поля были очищены от сорняков и не было на них травы. Во времена великой древности и низшие обладали этим знанием.

Коромысло весов устанавливается прямо, стрелка успокаивается, и по ней вымеряют, что поднять, что опустить. Когда правитель спокоен и не суетлив, то и все чины обретают должное. Это подобно тому, как если держащий сигнальный флаг в армии начнет им произвольно размахивать, то смешает все порядки. Хитроумия недостаточно для утверждения великого спокойствия, ума недостаточно для уничтожения опасности. Чем прославлять Яо и проклинать Цзе, не лучше ли прикрыть слух и зрение и вернуться к совершенствованию своего дао! Когда царит чистый покой и недеяние, то небо отдает дары свои своевременно; когда придерживаются умеренности, хранят меру, земля родит богато. Держись неведения, цени добродетель, и мудрецы будут тебе служить. Поэтому к тому, кто внизу, приходит тьма вещей; к тому, кто пуст, склоняется Поднебесная. Владычествующий над людьми внимает порядку, для чего делает чистым свой разум и не дает ему омрачаться; делает пустым сердце и расслабляет волю. Тогда все множество слуг наперебой спешат предложить свои услуги, и нет для него среди них ни глупых, ни умных, ни достойных, ни недостойных, нет таких, которые бы не исчерпали своих способностей. И тогда можно их расставить в согласии с обрядом и заложить основание для дела. Когда же таким образом он опирается на силу многих, полагая ее за колесницу, правит умом многих, беря его за коней, то ни в темных полях, ни на опасных дорогах он не собьется с пути.

Властитель пребывает в глубоком уединении, избегая и засухи, и сырости; воздвигает во дворце двойные ворота, чтобы избежать зла и разбоя; не ведает ни о том, что происходит в захолустье, // ни о том, как выглядят горы и озера. Его взор из-за полога не простирается дальше десяти ли, ухо не слышит дальше ста шагов. Истоки же постижения им Поднебесной в том, что то, что его питает, – обширно, что подносит ему чару, – многолюдно. Та к он, не выходя за дверь, знает Поднебесную; не выглядывая из окна, познает путь Неба. Для того, кто опирается на ум многих, и Поднебесной оказывается мало; если же полагаться исключительно на собственное разумение, то не сохранишь и собственной жизни. Поэтому властитель покрывает всех (как небо) благом, не пуская в ход своего ума, а следуя пользе тысяч людей. Поднявшись на цыпочки, [обозревает] Поднебесную и выбирает полезное для нее. Поэтому народ, имея его наверху, не испытывает тяжести; выдвигая его вперед – не навлекает на себя беды. Поднятый высоко, он не возвышается; выдвинутый вперед – не становится докучливым. Дао властителя не знает препятствий и движется непрерывно, как по кольцу[325], когда его преобразования освящены духом, когда он пребывает в пустоте и недеянии, придерживается следования, всегда остается позади, никогда не выдвигаясь вперед. Дао слуги проявляется беспрепятственно и движется, не прерываясь, как по кольцу, когда он говорит правду и занимает должное место, в делах проявляет инициативу, исполняет свое дело с умом и тем добивается успехов. Итак, когда дао господина и слуги различно, царит порядок; когда едино – начинается смута. Когда каждый обретает подходящее свое занятие, занимает соответствующее ему место, тогда высшие и низшие служат друг другу.

Владычествующий над людьми внимает порядку, для чего делает сердце пустым, а волю – слабой, делает разум чистым и не позволяет ему омрачаться. И тогда все множество слуг наперебой спешат предложить ему свои услуги. И когда для него среди них не оказывается ни глупых, ни умных, ни достойных, ни недостойных и каждый исчерпывает свои способности, тогда господин обретает то, с помощью чего управляет слугами, а слуги обретают то, с помощью чего служат господину. Дао управления страной, таким образом, ясно.

Царь Просвещенный[326] был умен и тем не менее любил спрашивать, – потому был мудр. Царь Воинственный был храбр и тоже любил спрашивать, – поэтому и победил. Кто опирается на ум многих – для того нет ноши, которую бы не поднял. Кто использует силу многих – непобедим. Груз в тысячу цзюней не мог поднять и У Хо[327]. Когда же множество людей как один, то и ста человек достаточно. То т же, кто опирается на силу одного человека, будь он хоть и У Хо, – не выдержит. Тому, кто опирается на союз множества людей, и Поднебесной оказывается мало.

Юй перегораживал большие реки, разводил малые ради выгоды Поднебесной, однако не мог заставить их течь на запад[328]; [Хоу] Цзи расчищал земли, распахивал новь ради того, чтобы народ мог заниматься земледелием[329], однако не мог заставить хлеба колоситься зимой. Разве недостаточно они // старались? Их силы было недостаточно для этого. Когда пускают в ход силу, заведомо не способную осуществить [то, на что она направлена], и не считаются с природным законом [внутреннего соответствия], определяемым дао, то даже боги и мудрецы не могли бы таким образом установить свой подвиг, тем паче нынешние правители! Если на тощего коня нагрузить тяжелый воз, то и сам Цзао Фу не уедет далеко. Когда же повозка легка и добрый конь впряжен, то и средний умелец быстро покатит. Таким образом, мудрец, принимаясь за дело, никак не может пренебречь природным законом [внутреннего соответствия], определяемым дао, обойти естество, сделать кривое – прямым, согнутое – вытянутым. Он всегда сообразуется с характером вещи и в соответствии с ним ее использует. Благодаря этому то, что предпринимается соединенными усилиями, непобедимо; что решается умом многих, – успешно свершается. Глухого можно попросить произнести заздравный тост, но не заставишь его слышать; немого можно поставить стеречь хлеб, но нельзя заставить говорить. Как форма имеет свои недостатки, так и в способностях бывает изъян. Поэтому обладающий этой формой занимает это место; обладающий теми способностями – исполняет то дело. Когда сила превосходит вес ноши, поднимающий не испытывает тяжести; когда дело под силу, то исполняющий его не знает трудностей.

Когда нет ни малого, ни большого, ни длинного, ни короткого, а каждое обретает соответствующее себе, тогда Поднебесная объединяется в одно и никто не стремится превзойти другого. Мудрец соединяет [разные способности] и использует их. Поэтому нет отвергнутых талантов. Властитель ценит прямоту и высоко ставит верность. Когда верность и прямота занимают высокое место и когда вершат дела, держась прямоты, нет повода для распространения клеветы и порока. Это подобно тому, как круглое и квадратное не покрывают друг друга, а прямое и кривое не совпадают. Так, птицы и звери не могут быть в одной стае – из-за принадлежности к разным родам, тигры и олени не ходят вместе – из-за того, что не равносильны. Поэтому когда мудрец достигает желаемого и занимает высокое место, то клевета, лесть, лукавство и порок, готовые обрушиться на властителя, становятся подобны воробью, завидевшему ястреба, или мыши, наткнувшейся на лису, – тут уж им не жить.

За что бы ни принимался властитель, он не может не быть осторожен. Когда обязанности возложены на подходящих людей – государство в порядке; высшие и низшие в гармонии, масса слуг близки, как родственники, народ покорен. Если же обязанности возложены не на подходящих людей, то государство на краю гибели. Высшие и низшие лукавят друг с другом, слуги преисполнены злобы, народ в смуте: когда что-то одно свершается недолжным образом, то страдает все целое. Обрести или потерять – это зависит от правителя. Так, отвес устанавливается вверху, и столб подравнивается внизу – не по какой-то иной причине, а благодаря соответствию одного другому. Поэтому когда властитель искренне держится прямого, то вершат дела прямодушные советники, а злодеи покорно смиряются. Если // правитель отступает от прямого, то неправедные добиваются желаемого, а преданные поселяются в уединении. Причина того, почему властитель не хватается за нефритовый цинь, а берется за тыкву-горлянку, в том, что если и не будет у него нефритового циня – в этом нет преступления. Если властитель держится прямого, придерживается ровного, определяя высокое и низкое как по отвесу и уровню, то те слуги, что пришли к нему с недобрыми помыслами, уподобятся яйцу, разбиваемому о камни, огню, заливаемому водой.

[Чуский] ван Лин любил красавиц с тонкими талиями, и в народе все воздерживались от пищи и добровольно голодали. Юэский ван [Гoy Цзянь] был храбр, и при нем все подвергали себя опасности и соперничали в храбрости, рискуя жизнью. Отсюда видно, что жезл власти способен изменять нравы, менять обычаи. Яо, пока был простым крестьянином, не мог воспитать в духе милосердия и одно селение. А Цзе, заняв престол, смог рассылать приказы, устанавливать запреты. Отсюда ясно, что для управления недостаточно мудрости, а власть способна менять обычаи. В «Преданиях» говорится: «Что для меня [государя] счастье, то и для всего народа добро» [330]. Об этом говорится.

Поднебесная полна заблуждений по поводу имени и славы, но мало кто проникает в их суть. Так, человек, живущий в уединении, становится уважаем благодаря славе; странствующие ораторы становятся известны благодаря красноречию. Если изучить причины их почета и известности, то нет других причин.

Властитель не имеет четкого представления о границах пользы и вреда, а достойные во множество ртов упиваются красноречием. В хорошо управляемом государстве не так. Кто рассуждает о делах правления, непременно должен быть сведущ в законах, а кто осуществляет правление, непременно должен уметь навести порядок в чинах. Высшие удерживают свое имя благодаря вниманию к сущности, а слуги исполняют свое дело благодаря усердию к службе. Когда речи не преступают границ сущности, когда поступки не переходят границ закона, толпы слуг стекаются, как спицы ко втулке, и никто не посягает на права властителя.

Правление не в законах и установлениях, однако они могут быть полезны государству и помочь в управлении. Необходимо исследовать таинство пяти стихий, изучить с помощью наблюдения их ход, всесторонне использовать, всеобъемлюще слушать, чтобы понять их изменения. Не отдавать предпочтения ни одному повороту, не давать преимущества ни одному делу. Стоять в центре и ровно освещать все пространство меж четырех морей. И тогда толпа слуг будет держаться правды ради общего блага, и никто не посмеет творить неправое. Сто чинов явятся ко двору для отчета о ведении службы, и их дела принесут им славу радетелей об общей пользе.

Когда правитель совершенномудр, то чины напрягают все силы, порок и зло исчезают бесследно. Множество подвигов свершается ежедневно, и храбрецы отдают все силы ратному делу.

В государстве же, охваченном смутой, не то. Та м множество прославляемых, которые награждены незаслуженно; тех же, кто блюдет службу, без вины казнят. Властитель и высшие омрачены и лишены разума; масса слуг образует группы и не преданна; болтуны упиваются красноречием: совершенствующие свое поведение соперничают из-за собственной выгоды. Властители и высшие отдают приказы и нарушают их из-за земляческих связей; запреты, оговоренные в приказах и законах, нарушаются из-за порока. // Умные усердствуют в хитрости и лжи; храбрые проводят время в турнирах. Большие чины сосредоточивают власть в своих руках, малые держатся за свои права, близкие партии объединяются, чтобы дурачить высших. Такое государство, хоть и существует еще, но древние в этом случае говорили, что погибло.

Кто не занимается приведением в порядок чинов и служб, а надевает латы и берет оружие, оставляет без присмотра поля и при этом пользуется славой мудрого и достойного, тот не принесет мира государству. [Знаменитые] скакуны в Поднебесной Ци и Цзи или Луэр, если их погонять плетью, не сдвинутся с места, а потяни за узду – не остановишь. Хоть и неразумные существа, а не терпят насилия.

Ныне пружина управления и смуты очевидна, как след от колес, а нынешние правители все не могут ее постигнуть. Это то, из-за чего закрыт путь к [правильному] управлению.

Держащие власть – это колесница правителя; имеющие ранги и жалованье – это удила и уздечки. Правитель помещает себя на колесницу держащих власть, берет в руки жезл имеющих ранги и жалованье, глубоко проникает в меру мягкости и резкости [натяжения вожжей] и знает, где натянуть, где ослабить. И тогда Поднебесная исчерпывает все силы и не знает устали.

Дружба слуги и правителя – это не привязанность отца к сыну, не близость родных по крови, отчего же тогда каждый готов отдать все силы и саму жизнь? Все дело в авторитете силы. Когда-то Юй Жан служил у Чжунсина, подданного Вэньцзы. Чжибо пошел походом на род Чжунсин и поглотил его земли, Юй Жан предал своего правителя и стал служить Чжибо. Затем Чжибо вступил в сражение с чжаоским Сянцзы под Цзинь-яном, был убит и обезглавлен, а страну его разделили на три части. Юй Жан, желая отомстить чжаоскому Сянцзы, для устрашения покрыл тело лаком, наглотался угля, чтобы не узнали голоса, вырвал зубы, изменил лицо. Итак, сердце одного человека служило двум правителям: [он] то предавал и бежал, то жертвовал собой. Разве это определяется различием в щедрости или скаредности власти? Его побуждало к действиям человеческое благоволение.

Чжоу, завладев Поднебесной, призвал ко двору чжухоу. Всюду, куда только доходила нога человеческая, куда достигали весла лодок, не было таких, которые бы не покорились. Однако царь Воинственный с тремя тысячами латников схватил его под Муе. Разве это потому, что чжоусцы пожертвовали жизнью или иньцы предали? Дело в том, сколь велика добродетель и сознание долга правителей в приказах, которые они издают. При сильном ветре вздымаются волны, в чащах деревьев стаями собираются птицы – благодаря взаимопорождающему эфиру. Когда слуга не получает желаемого от правителя, то и правитель не получает желаемого от слуги. То, чем дарят друг друга правитель и слуга, основано на взаимной благодарности: когда слуга готов отдать все силы и пожертвовать жизнью ради правителя, то и господин платит ему признанием заслуг и пожалованием рангов.

// Правитель не должен награждать ничем не отличившихся слуг; слуга не должен умирать за не обладающего добродетелью правителя. Государь, который не распространяет благо на народ, а желает его использовать, подобен ездоку, погоняющему и без того мчащегося коня. Нельзя без дождя ждать созревания колосьев – здесь никакое искусство не поможет.

Искусство властителя – пребывать в покое ради совершенствования себя; быть бережливым и вести за собой низших. Если он в покое, то низшие не волнуются; если он бережлив, то низшие не завидуют. Когда низшие приходят в волнение, начинается смута; когда народ начинает завидовать, добродетель оскудевает. Когда же начинается смута, то мудрые не занимаются делами правления; когда добродетель оскудевает, то храбрые не хотят умирать. Когда же властитель забавляется хищными птицами и дикими зверями, диковинками и редкостями, безудержно предается удовольствиям, не щадит сил народа, увлечен скачками, охотой и пребывает в праздности во всякое время, то и дела сотен чинов в расстройстве. Дел оказывается много, а имущества недостаточно. Народ в печали и горести, не хватает средств для поддержания жизни. А властитель любуется видами, открывающимися с высоких башен, глубокими прудами, резьбой и гравировкой, пестрыми узорами, узорчатым шитьем, драгоценностями и безделушками, жемчугом и нефритом. А налоги превышают всякую меру, и силы народа иссякают.

Когда Яо владел Поднебесной, он не алкал народного добра, а хранил в покое престол правителя. Видя, что сто семей заняты междоусобицей, сильные держат в страхе слабых, семеро наваливаются на одного, Яо подчинил себя бережливости и обнаружил милосердие, основанное на взаимной любви, с тем, чтобы восстановить мир и гармонию. Тогда не подстригали травяных и соломенных крыш, не вырезали дубовых решеток под карнизами, царские кони не украшались, травяные циновки не оторачивались каймой, в яствах не стремились к гармонии вкусов, зерно не размалывали. [Яо] объезжал с инспекцией владения и наставлял, старался на пользу Поднебесной, охватывал заботой пять пиков[331]. Разве недостаточное наслаждение питать и растить [в такой заботе о Поднебесной, какой отличался Яо]? Он смотрел на Поднебесную как на алтарь Земли и Проса[332], а не как на нечто для себя полезное. Когда же он одряхлел и воля его увяла, он передал Поднебесную Шуню так легко, как сбрасывают обувь.

Разрушающийся мир не таков. Однажды завладев таким богатством, как Поднебесная, обретя власть правителя, начинают истощать силы народа, чтобы доставить удовольствие глазам и ушам; все помыслы сосредоточены на дворцовых покоях, башнях и террасах, запрудах и прудах, заповедниках и садах, диких зверях и медведях, безделушках и диковинках. Потому бедняки не имеют уже отрубей с подонками, а тигры, волки и медведи брезгуют отборным кормом. Простой народ ходит в коротких куртках, не прикрывающих тело, а во дворцах одеты в шелк и парчу. Властители // с увлечением предаются бесполезным подвигам, а простой люд изможден тяжким трудом на Поднебесную. В результате Поднебесная не в состоянии сохранять свою истинную природу.

Существование властителя подобно свету солнца и луны[333]. Он обращает взор к тому, что объединяет Поднебесную, и смотрит, склоняет слух и слушает, вытягивает шею, поднимается на цыпочки и всматривается вдаль. Не будучи покойным и бездеятельным, он не может являть добродетель; если не будет покоен и тих, не достигнет далекого; если не будет обширен, не покроет [народ], как небо; если не будет милосерден и щедр, не обнимет все множество; если не будет ровен и прям, не сможет управлять.

Достойный правитель, выбирая людей, подобен искусному мастеру, управляющемуся с деревом: большие – годятся на постройку судов и опор для мостов; малые – пригодятся на весла и заградительные столбы; длинные – пойдут на перекладины на галереях и карнизах; короткие – на столбики на мосту и стойки. Нет ни малого, ни большого, ни длинного, ни короткого – каждое определяется на то, к чему подходит. Круглое и квадратное, квадрат и круг – все на что-нибудь годится. Среди разных вещей Поднебесной нет злее петушиного яда, однако хороший лекарь складывает его в мешочек и хранит, находя ему применение. Вот почему в лесных чащах нет такого материала, который можно было бы отбросить. Те м паче среди людей! Ныне если есть при дворах кто-то неиспользуемый, в захолустье – неизвестный, это объясняется не тем, что они люди недостойные, а тем, что они заняты не своим делом. Когда олень стремительно мчится в горах, его не догонит даже серна, а когда он спускается с гор, то его догонит даже пастушок. Таланты имеют свои преимущества и недостатки. Поэтому большой стратег не может заниматься мелким изобретательством. Обладающий незначительным умом неспособен на настоящий подвиг. Каждый человек обладает своими способностями, а каждая вещь имеет свою форму. Поэтому бывает, что одна ноша оказывается слишком тяжела, ноша в сто раз большая – совсем легка. Тот, кто искусен в самом тонком и детальном расчете, непременно слаб в большом искусстве управления Поднебесной. Тот, кто не упустит и мелочи в счете малых вещей, теряется при столкновении с большим счетом. Это подобно тому, как нельзя хорька заставить ловить быка, а тигра – мышей.

Нынче же одни талантливые люди как будто хотят успокоить девять областей, объединить земли за пределами [четырех] сторон, сохранить гибнущее государство, продлить прерывающийся род, выпрямить путь, исправить зло, устранить беспокойства, успокоить волнения, а делают это с помощью церемоний у внутренних и внешних ворот[334], меж западными и восточными углами покоев[335]; другие как будто стремятся укрепить Поднебесную, навести в ней порядок, используя при этом лукавство и низость, угодливость и притворство, потворствуя обычаям захолустья, униженно прислушиваясь к мнению большинства.

Это все равно что топором разрубать волосок, кинжалом валить деревья – во всем этом утрачено соответствие.

// Когда же властитель смотрит глазами Поднебесной, слушает ушами Поднебесной, размышляет умом Поднебесной, борется силой Поднебесной, тогда приказы и распоряжения доходят до самых низов, а чувства слуг достигают ушей высших. Сто чинов едины, а масса слуг устремляется к правителю, как спицы ко втулке. Тогда хорошее расположение духа не причина для наград, а гнев не причина для казни. И тогда авторитет устанавливается и не рушится, умные выходят вперед и не прячутся; законы и приказы ясны и не вызывают протеста; глаза и уши проницательны, и ничто их не застилает. Когда ежедневно выставляются на всеобщее обозрение добрые и недобрые чувства и ничто этому не препятствует, тогда достойные исчерпывают свой ум, а недостойные отдают все силы. Море добродетели разливается надо всеми без пристрастия. Толпа слуг рачительна в исполнении долга и не знает устали. Те, кто вблизи, покоят свою природу, кто далеко, хранят добродетель. Причина этого в том, что правители овладели искусством использования людей, а не полагались на собственные таланты. Так, вступающий на колесницу не трудит ног, а пробегает тысячу ли; едущий на лодке, и не умея плавать, пересекает реки и моря. Правитель не может не желать объединить умы всех на пространстве меж четырех морей, использовать до конца силы многих. Однако среди массы слуг те, чьи устремления широки и преданность активна, редко чувствуют себя в безопасности. Истина, пусть исходит она от бедняка в посконной рубахе или дровосека, не может быть отброшена; ложь, пусть исходит она от советников или правителя, обсуждающих дела правления в храме предков, – не обязательно должна быть принята. Что истинно и что ложно не может рассматриваться в зависимости от низкого рода или высокого, почетного или презренного. Поэтому разумный властитель прислушивается ко всем слугам и использует их советы, не чураясь их низкого положения; коли речи достойны внимания, не заботится об их красоте.

Властитель, чей разум застлан, не таков. Он не в состоянии увидеть коварства и бесчестия тех, кого любит и к кому относится, как к родным по крови. Он не способен распознать самопожертвования и преданности тех, кто далек от него и занимает низкое положение. Имеющих что-то сказать обрекает на бедность за краснобайство, желающих подать совет казнит за преступление. И при этом желать освещать (как светом солнца и луны) пространство меж четырех морей и ждать, что в мире будет порядок, – это все равно, что заткнуть уши и пытаться различить звуки «чистые» и «мутные» [336]; закрыть глаза и пытаться отличить сине-зеленое от желтого. Они слишком далеко отошли от того, что им говорят глаза и уши.

Законы – это меры и веса Поднебесной, уровень и отвес для правителя. Законы устанавливаются для применения к тем, кто их не соблюдает; награды устанавливаются для награждения тех, кого должно наградить. С введением законов тот, кто действует, сообразуясь с мерой, награждается; кто недостаточно придерживается отвеса (меры) – того казнят. Почетное положение и благородство //не могут облегчить наказания, а низкое положение и низкий род не могут отяготить его. Преступивший закон, будь он человеком достойным, должен быть казнен; следующий мере, будь человеком недостойным, должен быть признан невиновным. Таким образом, общему дао будет открыт путь, а своекорыстному – прегражден.

В древности установлены были чины, налагавшие запреты на народ и не допускавшие произвола. Затем был поставлен правитель, чтобы следить за деятельностью этих чинов, не позволяя им править единолично. Законы, уложения, обряды и правила – все это налагает запреты на правителя, чтобы его правление также не было единоличным. Когда людям недоступен произвол, то дао побеждает. Когда дао побеждает, то природный закон [внутреннего соответствия] – распространяется. Тогда возвращаются к недеянию. Возвратившиеся к недеянию не есть что-то застывшее и неподвижное, благодаря тому, что в своих речах они полагаются не только на собственное мнение.

Цунь рождается от головки колоска, колосок рождается от солнца, солнце рождается от формы, форма рождается от тени[337]. В этом корень [возникновения] меры. Музыка рождается из звуков, звуки рождаются от звучания трубочек, трубочки звучат благодаря дуновению – это основа [происхождения] звуков. Законы рождаются из правил, правила рождаются из того, что соответствует многим. То, что подходит многим, происходит из совпадения мыслей разных людей. В этом суть управления. Поэтому тот, кто постиг корень, не заблудится в верхушке. Разглядевший суть не растеряется в мелочах. Законы не созданы небом, не рождены землей, они возникли среди людей, и ими же могут быть исправлены. Что имеешь сам, не запрещай иметь другим; чего сам не имеешь, не требуй от других. То, что установлено для низших, нерушимо и для высших; то, что запрещено народу, запрещено и тебе.

Гибнущее государство – это не то, в котором нет правителя, а то, в котором нет закона. Изменение законов не означает беззакония. Когда же есть законы, а не используются, – это равно тому, что их нет. Поэтому правители, устанавливая законы, сначала производят проверку их по нормам, примеряют к образцам, а потом уже рассылают приказы по Поднебесной. Конфуций говорит: «Кто честен, тому и без приказов послушны; кто – нет, тому и с приказами не повинуются» [338]. Следовательно, тому, кто умеет налагать запрет на себя, и народ повинуется.

Правление мудрецов было подобно управлению конями Цзао Фу. Он выравнивал коней, следуя за стыком между вожжами и удилами, ослаблял и натягивал их в согласии с движением губ коней, держал нужную меру в груди и ощущал ее в ладонях. Внутри прислушивался к сердцу, вовне согласовывался с волей коней. Поэтому кони двигались вперед и назад, как по шнуру, // поворачивались и делали круг, как по циркулю. Овладевший дао достигает далекого, а энергия и силы его в избытке. Поистине это обретение искусства. Правящие суть колесница правителя, важные советники – упряжка властителя. С древности и до наших дней не бывало, чтобы при том, что тело не чувствовало покоя колесницы, а руки утратили ощущение воли коней, не создавалось бы опасности. Следовательно, если колесница и кони не приведены в согласие, то и сам Ван Лян[339] окажется не искусным; когда господин и слуга не в мире, то ни Яо, ни Шунь неспособны навести порядка. Когда же управляют, держась искусства, тогда Гуань [Чжун] и Янь [Ин] [340] отдадут свою мудрость; если разумом все расчленить и сделать для всех явным истину, то и [разбойник] Чжи и [Чжуан] Цяо[341] прекратят бесчинства. Держась за колодезные перила и заглядывая в колодезное дно, каким бы острым зрением ни обладал, не увидишь собственного зрачка. Зеркало же отражает так, что видны доли цуня. Глаза и уши разумного правителя не устают, дух не истощается. Вещь приближается, и он видит ее образ, дела происходят, и он откликается на все их изменения. При этом те, кто рядом, – не возмущены смутой, кто далеко, – придерживаются порядка. Так, он не пользуется искусством подходящего, а осуществляет дао необходимого. Берется за тысячи дел и не знает упущений.

Ныне этот возничий приводит тело коней в гармонию с колесницей, сердце свое в согласие с конями – и тогда преодолевает опасности, покрывает расстояния. Направляется вперед, назад, повсюду – куда подскажет воля. Пусть будут это скакуны Ци и Цзи или Луэр, но если ими правит Цзан Хо[342], то они становятся норовистыми, и человек не может уже с ними справиться. Поэтому в правящих ценится не столько собственная правдивость, сколько способность не допускать ошибок. Недаром говорится: «Не давайте воли желаниям», не нужно будет и говорить: «Умерьте требования». Не давайте воли стремлению захватывать, не надо будет и говорить: «Прекратите тяжбы». Когда так, то человеческие таланты не нужны, а общее благо находится в действии.

Прекрасное определяется мерой, недостаточное утверждает себя в использовании. Благодаря этому Поднебесная может быть едина.

Когда же служба и дела в небрежении, а прислушиваются к хуле и славословию, пренебрегают трудами на общее благо, а делают услуги землякам и друзьям, то редкие таланты присваивают себе старшинство, соперничают за место. Тогда исполняющие службу толпятся, но их не продвигают, а в стране среди народа начинается брожение, заслуженные чины соперничают друг с другом при дворе.

Законы, установления, меры и весы – это средство для правителя управлять низшими. Отказаться от них и не использовать – все равно что скакать на невзнузданном коне. Тогда толпа слуг и весь народ начинают дурачить высших. Итак, обладаешь этим искусством – управляешь людьми; не обладаешь – люди управляют тобой. Рыба, заглатывающая лодки, будучи выкинута на берег волнами, отдана во власть // муравьев, потому что покинула свое обиталище. Обезьяну, которая слезла с дерева, хватает лисица или хорек, потому что та не на своем месте. Когда правитель пренебрегает тем, за чем должен неослабно следить, и вступает в споры с подданными, тогда чины бездеятельны на своих местах; исполнители службы подобострастием добиваются благосклонности государя. Вот почему слуги тогда прячут свой ум, оставляя его без применения, а дела правления перекладывают на высших.

Сколько бы богатые и знатные ни трудились, искушенные в делах правления сколь ни были бы проницательны, гордецы сколь ни были бы исполнены суровости – их влияние меньше власти правителя. Правитель, который не использует способностей подданных, а старается все делать сам, приходит к тому, что разум его день ото дня встречает все новые затруднения, и он один несет весь груз ответственности. Растрачивает все искусство на низших и не достигает осуществления природного закона [внутреннего соответствия]; обратив всю деятельность на государство, не может единолично править. Когда же ума недостаточно для управления, а авторитета недостаточно, чтобы вершить казнь, то теряется связь с Поднебесной.

Когда радость и гнев, что рождаются в сердце, стремятся выразиться вовне, то исполняющие службу отказываются от прямоты и полагаются на высших. Чины извращают законы и потворствуют обычаям. Награждают не по заслугам, казнят не по тяжести преступления. Высшие и низшие отдаляются друг от друга, а господин и слуга ненавидят друг друга. Вот почему, когда правящие полагаются на правителя, то, если свершается ошибка, – не с кого спросить; когда виновных не наказывают, среди ста чинов рождается смута – и этого не разрешить умом.

Хула и славословие родятся, как бамбук, и свет разума бессилен. Когда не пытаются исправить корень [зла] и идут против естественного хода вещей, то чем более трудится правитель, тем более распускаются слуги. Это все равно, что вместо мясника браться за свежевание жертвы или вместо плотника обтесывать дерево. Если бежать наперегонки с конем, то сколько не усердствуй – не догонишь, а вступишь на колесницу, возьмешь в руки вожжи, и конь замрет под дугой, потому что Бо Лэ – в помощниках, Ван Лян – возница, а мудрый правитель – ездок. Кто не пользуется трудом помощника и возницы, а покрывает тысячу ли, те седлают человеческие способности, делая их крыльями. Правитель, пребывая в недеянии, все держит в должном бережении, действуя, не знает пристрастий: деяния рождают клевету, пристрастия рождают льстецов.

В древности И Я для циского гуна Хуаня, известного гурмана, сварил собственного сына[343]. Юйский правитель был падок на всякие редкости, и цзиньцы поймали его на крючок, поднеся ему нефрит и коней[344]. Хуский ван любил музыку, и циньский гун My соблазнил его танцовщицами[345]. Все это примеры того, как выгода подчиняет себе людей. Поэтому тот, кто предпочитает сажать, не вырывает. Огонь пылает жаром, но вода уничтожает его; металл известен твердостью, но огонь расплавляет его; // дерево славится крепостью, но топор разрубает его; вода течет, но земля может преградить ей течение. Только то, что творит изменения, не может быть побеждено вещами.

Когда внутренние желания не обнаруживаются вовне, это называется «держать на запоре»; когда внешнее зло не проникает внутрь, это называется «возводить преграду». Когда внутреннее на запоре, а внешнее закрыто, то справишься со всяким делом; когда внешнее закрыто, внутреннее заперто, всякое дело будет иметь успех. Бесполезное, а оборачивается пользой; бездеятельное, а обертывается деянием. Когда дух напрасно трудится, то переходит через край; когда уши и глаза устремляются к чрезмерному, то губят себя. Поэтому правитель, обладающий дао, прерывает раздумья, отбрасывает мысли, чистый и пустой идет навстречу безобидным речам, неагрессивным делам. Следует имени, доискивается до сущности. Не издавая эдиктов, обязывает исполняющих должности служить; не поучая, заставляет их выполнять обязанности. Поскольку он неосознанно осуществляет дао, постольку и почитать его за сокровище не может. Когда так, то дела сотен чинов блюдутся. Сжимающие рукоять власти легко свершают преобразования в народе.

Цзы-лу[346] был в услужении у правителя Вэй, обладая большой властью. Гуань [Чжун] и Янь [Ин] были слугами гунов Цзина и Хуаня, занимая при них почетное положение. Трусливые подчиняют себе сильных, а глупые управляют умными. Это благодаря той власти, которой они облечены. Когда ветви не достигают толщины ствола, верхушка не достигает силы корня, тогда легкое и тяжелое, большое и малое имеют возможность управлять друг другом. Так, пальцы есть принадлежность руки, хватают и цепляют, покорные воле. Поэтому и говорю – малое есть принадлежность большого. Обладающие властью держат в руках чрезвычайно малое, владеют же предельно большим; надзирая за незначительным, управляют обширным. Дерево в десять обхватов поддерживает постройку в тысячу цзюней, а от замка в пять вершков зависит, открыты или заперты ворота. Разве одних только их размеров достаточно для этого? Все это оттого, что они помещены на должное.

Кун Цю и Мо Ди совершенствовали искусство прежних мудрецов, проникли в рассуждения о шести искусствах[347]. Устами передавали их речи, жизнью осуществляли их устремления, ревностно исполняли долг, не отступали от обычая, а те, кого они покорили, исчисляются всего несколькими десятками. Если бы они заняли царский престол, то вся Поднебесная стала бы конфуцианцами и монетами. Чуский ван Чжуан, скорбя о гибели Вэня Бесстрашного, поднялся, взмахнув рукавами и наспех натягивая одежды и шапку, немедленно подвел войска к стенам Сун[348]. Вот что значит авторитет власти. Чуский ван Вэнь любил красивую одежду и носил шапку с изображением носорога, и в чуском царстве все ему подражали. Чжаоский правитель У //Лин носил пояс, украшенный раковинами и пряжкой с изображением звериной морды и в этом наряде давал аудиенции, и [тем не менее] все в царстве Чжао подчинялись ему[349]. А если на простолюдина в холщовой одежде надеть шапку с изображением носорога, повязать пояс с раковинами и звериной мордой, и чтобы он в таком виде предстал на аудиенцию, то это, конечно, будет смешно.

Таких в народе, которые бы любили доброе, радовались правильному, не ожидая запретов и наказаний, сами следовали бы законам и установлениям, из десяти тысяч не найдется и одного. По отношению к низшим непременно нужны приказы. Те, кто следует им, получает выгоду, кто противится, терпит зло. Скорее солнце и луна остановятся, чем Поднебесная на всем пространстве меж четырех морей останется без шнура [без правил]. Когда надо взять меч за острие, чтобы поспорить в искусстве с Бэйгунцзы, то и военачальник Куай Гуй, пожалуй, не примет вызов[350]. Держась же за рукоять и помахивая кончиком меча, и простой человек может одержать победу. Ныне заставь хоть У Хо или Цзи Фаня[351] тянуть сзади вола за хвост, скорее хвост оборвется, чем вол сдвинется с места, – потому что тянут против движения. А если продернуть ему через нос ниточку шелкопряда, то и мальчик всего в пять чи ростом потянет его за собой хоть по всей Поднебесной, потому что это «следование». Так, и весло в семь чи в руках лодочников полезно благодаря воде.

Сын Неба издает приказы, рассылает распоряжения, устанавливает запреты – они сильны своим множеством. Чтобы остановить то, что вредно народу, чтобы дать простор тому, что выгодно народу, он пускает в ход авторитет, уподобляя его силе прорванной плотины, размытой дамбы. Плывя по течению, легко добираешься до места; мчась с попутным ветром, легко покрываешь расстояния. Гу н Хуань, взойдя на престол, отказался от питающихся мясом животных, кормящихся зерном птиц, уничтожил сети для животных и птиц – только благодаря этим трем деяниям заслужил благосклонность народа. Чжоу убил Би Ганя[352] из царского рода, и родные по крови возненавидели его; рассек ногу переходившему поутру вброд, и тьма народа взбунтовалась, то есть всего только дважды поступил недолжно – и потерял Поднебесную.

Исполняющий долг свой – не тот, кто способен принести пользу всей Поднебесной. Достаточно принести пользу одному человеку – и Поднебесная покорно последует за тобой. Творящий бесчинства – не тот, кто истощил злодейством всех среди четырех морей. Нанеси вред одному человеку – и Поднебесная встанет против тебя. Так, гун Хуань в результате троекратного [благодеяния] девять раз собирал чжухоу[353], Чжоу только дважды [совершил злодеяние] и стал не угоден простому народу. Поэтому, делая что-либо, нельзя не быть осмотрительным.

Правитель, определяя налоги для народа, непременно должен сначала подсчитать урожай, размерить накопления народа, определить, каков урожай хлеба и овощей, а затем уж нагружать экипажи одеждой и едой, чтобы насытить свои потребности. Не то чтобы высокие башни, многоярусные беседки, цепочки построек, анфилады зданий были не красивы, но //когда народ прозябает в пещерах, тесных землянках с очагом, то мудрый правитель не может получать удовольствия от своих террас. Не то чтобы обилие мяса и крепкое вино, сладости и печения были нехороши, но когда народу не хватает даже отрубей, гороха и проса, то мудрый правитель перестает чувствовать сладость пищи. Не то чтобы удобные постели, тонкие циновки были неприятны, но когда народ ютится у городских стен, постоянно подвергается опасности, всюду смерть и непогребенные кости умерших, то, видя все это, мудрый правитель теряет покой.

Правители древности сострадали народу: если в стране был голод, не были привередливы в еде; если народ страдал от холода, не носили шуб. Если год был урожайным и у народа был достаток, то подвешивали гонги и барабаны, расставляли щиты и секиры[354], правитель и слуги, высшие и низшие – вместе радовались этому. В стране не было несчастных.

В древности для выражения радости использовали металл, камень, трубочки и нити; для выражения гнева служили военные доспехи, топоры и секиры; для проявления добрых чувств были столовая утварь и церемонии застольных тостов – хозяина гостям и гостей хозяину; знаком горя были пеньковый белый головной убор и травяные туфли, удары в грудь и топтание на месте, слезы и стенания. Во всех этих случаях чувства наполняли грудь и находили вовне лишь выражение.

Когда же наступили времена беспутных властителей, то отбирали у народа без меры, накладывали поборы на низших, не соразмеряя с их достатком. И тогда мужчины и женщины оставили земледелие и ткачество и не могли удовлетворить требования высших – сколько ни прикладывали сил, все был недостаток. И тогда господин и слуга стали ненавистны друг другу. Народ изнемогал в труде так, что трескались губы, клокотала печень, а пищи едва хватало на один день и не было никаких запасов. Тогда-то и начали бить в большой гонг, колотить в барабан, дуть в юй и шэн, щипать струны циня и сэ[355]. И все это походило на то, как если бы, надев латы и шлем, отправлялись в святилище предков или, облачившись в белый (траурный) креп, отправлялись с войском. Был утрачен сам источник радости. То, чем народ кормится, не превышает десяти му, обрабатываемых одним человеком, урожай со «среднего поля» и весь годовой урожай составляет не более четырех или с одного му[356]. Все быстро съедается женами, детьми, старыми и слабыми. Время от времени случаются дожди или засуха или другие стихийные бедствия, нечем платить налоги и нет средств на колесницу, коня, оружие и латы. Если так взглянуть на вещи, то в этом и есть источник печали. Мощь неба и земли позволяет рассчитывать так, чтобы через три года поле давало годовой запас; за девять лет сбора такого запаса имелся бы трехгодичный фонд; за восемнадцать лет был бы запас на шесть лет, а за двадцать семь – девятилетний запас. И тогда пусть будут дожди или засуха или другие стихийные бедствия – народ не будет бедствовать и бродяжничать. Государство, в котором нет девятилетнего запаса, называется «недостаточным», в котором нет шестилетнего запаса, – // «страдающим», в котором нет трехлетнего запаса, – «нищим». Поэтому милостивый правитель, мудрый государь в поборах сдержан, в собственном потреблении умерен – он получает нужное от неба и земли и не страдает от голода и холода. Алчный же правитель, жестокий властелин не оставляет в покое низших, грабит свой народ, чтобы удовлетворить свои не знающие предела желания, и тогда лишается гармонии неба и блага земли. Пища – это основа народа, народ – основа государства, государство – основа государя. Поэтому правитель вверху следует природным сменам года, внизу исчерпывает богатства земли, в центре использует [физическую] силу народа, все родится и вызревает, пять злаков пышно взрастают. Он научает народ выкармливать шесть видов домашних животных, в нужное время сажать деревья, содержать в порядке поля и межи, растить туты и коноплю. Плодородные и тощие земли, высокие и низкие – каждое использует в зависимости от того, к чему подходит. На гористых и холмистых местах, где не родятся злаки, сажает бамбук и деревья. Весной срубает сухостой, летом собирает плоды, осенью собирает урожай овощей и зерна, зимой рубит дрова и хворост – все это для нужд народа. Тогда при жизни не знали ни в чем недостатка, а по смерти не оставались не похороненными.

По законам прежних ванов при обработке полей не травили тьму существ, у зверей не отбирали молодняк, не спускали из озер воду для рыбной ловли, не поджигали лесов для охоты. До того, как шакалы не принесли жертвы зверям[357], не раскидывали силков и тенет на полях; до того, как выдра не принесет жертвы рыбой, не забрасывали сетей; пока соколы не начнут драться за добычу, не расставляли силков на птиц и сетей в долинах; пока травы и деревья не начнут увядать, не ходили с топором в леса и на горы; пока насекомые не спрячутся, не начинали жечь поля; не убивали детенышей в утробе, не лазили за яйцами птиц, не ловили рыбу меньше чи длиной, не брали кабана моложе года. Травы и деревья буйно взрастали, подобно рвущемуся из котла пару; хищные птицы и дикие звери собирались в стада, неиссякаемые, как бьющие из-под земли источники; птицы собирались в стаи, подобные кучевым облакам, – потому что были условия для жизни и роста. Правление прежних ванов состояло в том, чтобы после того, как поднимутся облака с четырех морей, приводить в порядок межи и границы; после того, как начнут квакать лягушки, прилетят ласточки – расчищать пути, чинить дороги; когда прилетят журавли и пройдет паводок – ремонтировать мосты; когда созвездие Чжан в сумерках находится в своей высшей точке, начинать сев; когда созвездие Большой Огонь достигает своей высшей точки – сеять просо и сажать бобы; //когда созвездие Сюй достигает своей высшей точки – сеять озимую пшеницу; когда созвездие Ан достигает своей высшей точки – делать запасы на зиму, рубить хворост и дрова. Так, внимая небу, они благодетельствовали народу.

Прежние ваны оттого умели сообразоваться со временем, держать все в порядке, обогащать страну, приносить пользу народу, заполнять пустое, привлекать далеких, что их дао было совершенным. Они могли это не потому, что глаза их умели смотреть, а ноги ходить, а потому что они стремились к пользе. Они стремились к пользе [народа] и никогда о ней не забывали, и благодаря этому во всех службах сам собой устанавливался порядок. Вот взять, например, сердце. Оно присутствует в девяти отверстиях и четырех конечностях, и хотя само не может выполнить ни одного дела, однако всегда и везде – в покое и движении, наблюдая и слушая, – всему хозяин, потому что постоянно печется о пользе [тела]. Яо творил добро, и все доброе пришло к нему; Цзе творил неправое, и все неправедное собралось вокруг него. Добро накапливается, и подвиги свершаются; несправедливость накапливается, и несчастье происходит.

Известно, что одни осторожны, воля других устремлена к великому, ум тех подобен кругу, а поступки этих прямы, как стороны квадрата; одни широко используют свои способности, а другие предпочитают сосредоточиться на малом. Тот, кто осторожен, раздумывает о несчастье прежде, чем оно свершилось, готовится к бедствию раньше, чем оно разразилось; боится ошибиться, осмотрителен в самой малости, не смеет дать воли своим желаниям. Кто устремлен к великому, обнимает собой тьму государств, объединяет в одно различные нравы и обычаи, покрывает собой [как небо] весь народ, как если бы все принадлежали к одному роду; правые и неправые устремляются к нему, как спицы ко втулке. Чей ум подобен кругу, движется по кольцу, вращается по кругу, начало в конец, конец в начало, разливается по сторонам, растекается на четыре стороны, неиссякаем как глубокий источник, побуждает к росту тьму вещей, все откликается ему, как эхо. Чьи поступки прямы, как стороны квадрата, стоит прямо и не сгибается, белоснежно чист и не загрязняется, идет до конца, не меняя поведения, проникает во все, будучи всегда сдержан.

Чьи способности используются многообразно, одинаково искусен как в военных, так и в гражданских делах, во всем знает меру; что-либо устанавливая или упраздняя, каждого определяет на должное, так что ему нет надобности силой обуздывать строптивых, всему находится точно соответствующее ему место. Кто предпочитает сосредоточиваться на малом, держит в руках рукоять [власти], придерживается искусства; избирает необходимое, чтобы откликаться на многое; держится малого, чтобы управлять обширным; сохраняет покой, держась середины (меры); вращается вокруг оси, чтобы с помощью одного объединять десятки тысяч так, как подбирают две половинки одной бирки.

Итак, тот, кто осторожен, накладывает на себя запрет в самом малом; чьи устремления велики, обнимает собою все; чей ум стремится к круглому, знает все; чьи поступки прямы, как стороны квадрата, – сдержан в действиях; кто способен ко многому, тому все подчиняется; кто ограничивает свои деяния, тот сосредоточивается на главном.

В древности Сын Неба давал аудиенции, гуны и цины[358] подавали прямые советы, ученые мужи читали нараспев песни [в поучение], слепцы увещевали, учителя наставляли, простой народ передавал речения, историографы записывали // прошлое, кравчий ведал столом – и все-таки как будто чего-то недоставало. И вот Яо установил барабан для тех, кто хотел подать совет; Шунь завел дерево, на котором записывалась всякая хула; Та н учредил должность следящего за правильным поведением; царь Воинственный подвесил маленький барабанчик для тех, кто хотел предостеречь царя, – ошибка может быть подобна маленькому волоску, но о ней надо знать. Мудрецы за добро, хоть малейшее, возвышали; ошибки, хоть самые малые, исправляли. Яо, Шунь, Юй, Тан, царь Просвещенный, царь Воинственный – все спокойно правили Поднебесной, обратив лицо к югу. В те времена при звуках большого барабана садились за еду, при звуках мелодии «Юн» кончали еду, отобедав, приносили жертву духу очага, отправляясь в путешествие, не обращались к шаманам, а души покойников не смели насылать наваждений, горы и реки не грозили бедствиями. Можно сказать, что это были времена, достойные высшего почитания. И тем не менее:

Страшись-страшись, трепещи-трепещи,

Будь осторожен каждый день[359].

Отсюда видно, что мудрецы помнят об осторожности. В «Песнях» поется:

Этот царь Просвещенный

Осторожен был и предусмотрителен.

Славно служил Верховному владыке

И был одарен великим счастьем[360].

Об этом сказано.

Царь Воинственный пошел карательным походом на Чжоу, раскрыл житницы у Великого моста, роздал сокровища Оленьей башни, присыпал могилу Би Ганя[361], нашел селение Шан Юна[362], посетил храм Чэн Тана, освободил Цзи-цзы[363], повелел каждому занять свое жилище, обрабатывать свое поле, не различал ни старого, ни нового – лишь мудрость была ему близка, использовал себе незнакомое, брал на службу чужих так спокойно, как будто всегда так было. Отсюда видно, что устремления мудреца велики.

Царь Просвещенный и гун Чжоу обозревали чередование приобретений и утрат, вникали, что есть истина и ложь; что способствовало процветанию Яо и Шуня и что погубило Цзе и Чжоу – все запечатлено в Светлом зале[364]. Они скромно оценивали собственный ум и много спрашивали, чтобы откликаться беспредельному. Отсюда видно, что ум мудрецов подобен кругу.

Чэн и Кан были преемниками царей Просвещенного и Воинственного, они сохранили установления Светлого зала, изучили причины существования и гибели, познали законы превращения успеха в поражение. Они не говорили вопреки дао, не поступали вопреки справедливости (долгу), а если вырывалось недолжное слово, свершался недолжный поступок, то избирали меньшее зло. Отсюда видно, что поступки мудрецов прямы, как стороны квадрата.

Кунцзы был так велик, что умом превосходил Чан Хуна, храбростью поспорил бы с Мэн Фэном, ступнями он измерил Цзяо и Ту[365], силой обладал такой, что выталкивал засов из городских ворот, обладал многими способностями, //однако известен среди людей не храбростью, не ловкостью и мастерством – славу некоронованного царя завоевал он благодаря своему особому образу жизни и проповедью учения. [Вот что значит] ограничивать свои деяния. Летопись «Весны и осени» [366] охватывает период в двести сорок два года. За это время пятьдесят два государя пало, тридцать шесть государей было убито. [Конфуций] отобрал доброе, вымел безобразное, чтобы очертить путь царей. [Вот что значит] суждения обширны.

Попав в окружение в Куане, он не изменился в лице и не прервал песни. Находясь на краю гибели, подвергаясь крайней опасности, он оставался верен долгу, вел себя сообразно ли, и воля его оставалась непоколебимой. [Вот что значит] судьба ясна[367]. Затем, став в Лу главой уголовного приказа, какое бы дело ни слушал, непременно его правильно разрешал. Составил летопись «Весны и осени», в которой не говорил о духах, не брал на себя смелости судить об этом. Ум мудреца хоть и способен ко многому, однако то, что он оберегает, – мало. Поэтому если что начинает, то непременно славно завершает. Ум же глупца слаб и способен к малому, однако он чрезвычайно деятелен и, взявшись за дело, быстро исчерпывается.

У Ци и Чжан И[368] разумом не могли равняться Куну и Мо, однако вступили в соперничество с владеющим десятью тысячами колесниц, за что и были разорваны колесницей и четвертованы[369]. Итак, если кто совершает преобразования на основе истинного учения, тому легко, и он непременно достигнет успеха; кто же ересью опутывает современников, тому приходится трудно, и он непременно потерпит поражение. Если кто хочет чего-либо добиться в Поднебесной и при этом отказывается от легкого успеха, а берется за трудное и наверное обреченное на поражение дело, то он просто глупец. Та к что эти шесть противоречивых вещей нельзя не принимать в расчет[370].

Знать все о тьме вещей и не знать пути человека не может называться умом. Любить все живое и не любить людской род – это не может быть названо милосердием. Милосердный любит себе подобных, умный не может заблуждаться. Милосердный, хотя бы его резали на куски, не отступится от своего. Умный и в самом трудном деле умеет найти ясное решение. Он относится снисходительно к инакомыслящим, не навязывает своего другим. Судит по близкому о далеком, по себе – о людях. Его поступки есть сочетание милосердия и ума. Применяя учение к малому, он обеспечивает возможность существования великого; применяя наказание к малому, он обеспечивает покой великому. Только умному дано ощущать сострадание как единственный побудительный стимул. Милосердие и ум переплетаются, иногда объединяются в одно. На их сочетании основано правильное [поведение], на их переплетении основана власть. Их назначение – одно. Чиновники государственных палат стоят на страже закона, благородные мужи блюдут справедливость (долг). Но и чиновники государственных палат не могут [должным образом] управлять, если придерживаются лишь закона и // не соблюдают справедливости (долга). Занятия земледелием изнурительны, ткачество – утомительно. Хотя эти занятия утомительны и изнурительны, люди не бросают их, потому что знают, что они их одевают и кормят. Человеческая природа такова, что не может человек обходиться без одежды и пищи, а основа этого – в земледелии и ткачестве. Известно, что занятия земледелием и ткачеством поначалу трудны, но в конце концов приносят выгоду. Масса глупцов умеет очень мало, а дел, требующих управления, очень много. То, с чем может справиться глупец, незначительно, вот почему он является причиной многих несчастий. Умный же все, что необходимо сделать, делает исчерпывающе, с чем необходимо управляться, делает до конца, и потому он является причиной лишь единичных несчастий. Умный сначала противится, а затем соглашается. А глупый сначала наслаждается, а в результате страдает. Что нужно для сегодняшнего успеха? Что нужно для осуществления справедливости завтра? Об этом легко говорить, но трудно действительно знать – что же нужно для осуществления справедливости сегодня и успеха дела назавтра. Спроси слепого музыканта: «На что похоже белое?» Ответит: «На белый шелк». – «А черное?» – «На тутовую ягоду». А возьмет в руки белое и черное, посмотрит – и не знает, где что. Люди распознают белое и черное глазами, рассуждают о них устами. Слепец на словах рассуждает о белом и черном, но не может их знать. Поэтому говорит о них так же, как все, а вот различить, как все, не может.

Дома проявляем почтительность к родичам, вне дома – преданность господину. Глупые и умные, добродетельные и непочтительные – все знают, что это долг. Но таких, кто бы мог описать, что есть преданность и почтительность, и знать, откуда они возникли, – мало. Все сначала обдумывают, можно ли поступить так или иначе, но разница между умным и глупым состоит в том, что один решает правильно, а другой нет. В природе каждого ценить более всего милосердие, считать необходимым ум. Милосердие – основа всего, ум необходим для действия. Эти две вещи составляют корень жизни. Если к ним прибавить такие черты, как храбрость, красноречие, живость нрава, трудолюбие, сметка, бескорыстие, разумность, основательность, то это довершит все множество [добродетелей]. Если природные данные не совершенны, то они могут быть дополнены искусством (воспитанием), но если нет костяка в виде милосердия и ума, то сколько прекрасных вещей не добавляй, они только подчеркнут ущербность. Вот почему не знающий, что есть милосердие, а обладающий смелостью и решительностью, чуть что – как безумный хватается за меч; если нет ума, а красноречив, как софист, то его несет, как вырвавшегося на свободу скакуна. Хотя и обладает способностями, да они прилагаются не к месту, а только годятся на то, чтобы помогать всякой лжи, приукрашивать неправду. Обилие всякого рода умений в таком случае хуже их отсутствия.

Тому, у кого грубое // сердце, не поможет внешняя благоприятная обстановка. Кто от природы невежествен, тому бесполезны любые блага. Так, рыба наслаждается, плавая в воде. Когда же прорывается плотина и вода уходит, она становится добычей муравьев. Когда же выстроят дамбу, заделают течь, то рыба снова обретает необходимое для жизни. Государство также имеет то, благодаря чему существует; люди имеют то, благодаря чему живут. То, благодаря чему существует государство, – это милосердие и долг (справедливость); то, благодаря чему живут люди, – это доброе поведение. Государство, в котором не соблюдается долг (справедливость), хотя и велико, – погибнет; человек, поступившийся добром, пусть храбр – непременно будет сокрушен. В государстве, которое управляется хорошо, высшие правят, не дожидаясь подсказки. Ведь родителей почитают, старшего брата и его жену уважают, заслуживают доверия друзей – не дожидаясь приказов. Освободить себя от того, что должен исполнять, и осуждать других за неисполнение – это противоречие.

Ученый муж поселяется в глухом уединении. Желая продвинуться, он прежде всего обращается к себе самому. В продвижении есть свой закон – если не приобретешь доброго имени, не сможешь и продвинуться. В приобретении доброго имени есть свой закон – не пользуешься доверием друзей, не сможешь и продвинуться. В завоевании доверия друзей есть свой закон – в служении родичам не чувствуешь радости, не завоюешь и доверия друзей. В служении родичам есть свой закон – в самосовершенствовании не искренен, не можешь служить и родичам. В искренности есть свой закон – сердце не умеет сосредоточиваться на одном, не сможешь быть и искренним. Закон увидеть легко, да трудно им овладеть, эффективность его налицо, да достичь-то ее нелегко, – потому и не достигают.

Отзвуки дао

Бай-гун задал вопрос Конфуцию:

– Можно ли говорить намеками?

Конфуций молчал.

– Что будет, если камень бросить в воду? – продолжал Бай-гун.

– Ныряльщики из У и Юэ достанут его, – отвечал Конфуций.

– А если одну воду плеснуть в другую?

– Смешаешь воду из рек Цзы и Шэн – И Я все равно различит на вкус.

– Выходит – нельзя говорить намеками?

– Почему же нельзя? – отвечал Конфуций. – Кто знает, что значат слова? Тот же, кто знает, – говорит без слов.

Поэтому Лао-цзы говорит: «Слова имеют основу, дела – хозяина».

Хуэй-цзы разработал закон и представил его царю. Тот остался доволен и передал его на рассмотрение Ди Цзяню.

– Можно дать ему ход? – спросил у него царь.

– Нет, – ответил Ди Цзянь.

– Но если он хорош, почему же не дать ему ход?

– Когда поднимают большое дерево, – отвечал Ди Цзянь, – передние восклицают: «Юй-сюй!», а задние вторят им. Почему же при этом не поют песен Чжэн и Вэй, не напевают быстрых мелодий Чу? Потому что они не годятся для этого дела. Так и хорошо управленное государство – опирается на ритуал, а не на изощренное красноречие.

Поэтому Лао-цзы говорит: «Когда множатся законы и приказы, растет число воров и разбойников».

Тянь Пянь беседовал с циским ваном об искусстве Дао.

– Мои владения – царство Ци, – отвечал ван. – Искусство Дао мало пригодно для устранения бед, поэтому хотелось бы послушать об искусстве управления.

– Мои слова, – отвечал Тянь Пянь, – хотя и не об управлении, однако могут быть полезны и для него. Возьмем, к примеру, лес. Это не материал, но он может стать материалом. Вдумайтесь, господин, в то, что сказано, и сами выберите пригодное для управления. Хотя Дао и не устраняет бед, но его силою все переплавляется и преобразуется во Вселенной и в пределах шести сторон света. Зачем же спрашивать о делах правления в царстве Ци?! Именно это имел в виду Дао Дань, когда говорил: «Форма без формы, образ без вещи». Ван спросил о царстве Ци, – Тянь Пянь ответил примером о древесном материале: материал – еще не лес; лес – еще не дождь; дождь – еще не Инь-Ян; Инь-Ян – еще не Гармония, а Гармония – еще не Дао.

Бай-гун завоевал Цзин и никак не мог решиться разделить имущество со складов и арсеналов среди своих людей. Прошло семь дней, и Ши Ци сказал ему:

– Неправедно добытое, да еще не розданное – приводит к беде. Не можешь отдать – лучше сожги, но не восстанавливай людей против себя.

Бай-гун не послушался, и через девять дней явился Е-гун. Он открыл большие склады и арсеналы и роздал товары и оружие народу, а затем напал на Бай-гуна и через девятнадцать дней пленил его.

Итак, царство не принадлежало ему, а он захотел владеть им – это можно назвать верхом алчности; не уметь принести пользу ни себе, ни людям – можно назвать верхом глупости.

Поэтому Лао-цзы говорит: «Чем переполнять сосуд – лучше его вовсе не наливать; как ни заостряй предмет при ковке – он скоро затупится».

Чжаоский Цзянь-цзы назначил Сян-цзы своим преемником. Узнав об этом, Дун Яньюй сказал ему:

– Усюй – из худого рода. Почему же вы сделали его своим наследником?

– Он из тех людей, что могут стерпеть позор ради родных алтарей.

Прошло время. Как-то Чжи-бо с Сян-цзы сидели на пиру, а Чжи-бо вдруг схватил Сян-цзы за голову. Дафу просили позволения убить его, но Сян-цзы остановил их.

– Когда прежний ван, – сказал он, – ставил меня на престол, он сказал: «Сян-цзы может ради родных алтарей стерпеть позор»; разве он сказал: «Сян-цзы может убить человека»?!

Через десять лун Чжи-бо окружил Сян-цзы в Цзиньяне. Разделив свои отряды, Сян-цзы нанес Чжи-бо сокрушительное поражение, а из его головы сделал винную чашу.

Поэтому Лао-цзы говорит: «Знающий свою силу, умеющий быть слабым – для Поднебесной как горная долина».

* * *

Ду Хэ говорил с чжоуским правителем о том, как покоить Поднебесную в мире. Государь сказал:

– Хотел бы научиться тому, как покоить в мире Чжоу.

– Если мои слова не годны, то не суметь вам покоить Чжоу, – отвечал Ду Хэ, – а если годны – Чжоу само придет к миру и покою.

Это и называется «не приводя в покой, покоить». Поэтому Лао-цзы говорит: «Великий резчик не режет», «Высшее богатство – отсутствие богатства».

По законам царства Лу, пожелавший выкупить раба-лусца у чжухоу, мог взять деньги на это в казне. Цзыгань выкупил одного лусца, а деньги брать отказался.

– Ты делаешь ошибку, – сказал Конфуций, узнав об этом. – Действия мудреца могут изменять обычаи и нравы, а его уроки – распространяться на последующие поколения, потому что они годны для всех. Ныне в царстве богачей мало, а бедняков много. И тем, и другим не жаль казенных денег. Если же лусцы не будут брать в казне – то не станут выкупать своих у чжухоу.

О Конфуции можно сказать, что он знал толк в ритуале. Поэтому Лао-цзы говорит: «Видеть значительное в малом – называется мудростью».

Вэйский У-хоу спросил у Ли Кэ:

– Отчего погибло царство У?

– Оттого, что много воевало и много побеждало.

– Но разве много воевать и много побеждать – не благо для государства?

– Когда много воюют – народ распускается, – отвечал Ли Кэ, – когда много побеждают – правители становятся высокомерны; а при высокомерных правителях и распущенном народе редко бывает, чтобы царство не погибло. Высокомерие ведет к произволу, произвол – к жестокости; распущенность порождает злобность, злобность – волнения. Правители и народ находились в таком напряжении, что гибель У даже поздно наступила!

Поэтому Лао-цзы говорит: «Небесное дао велит отступить, когда подвиг свершен и пришла слава».

Нин Юэ желал служить цискому Хуань-гуну, но был беден и выделиться ему было нечем. Тогда он нанялся к странствующим купцам грузить телеги. Пришли они в Ци и расположились на ночлег за городскими воротами. Ночью ворота открылись, и, тесня груженые телеги, с многочисленной свитой и огнями в город въехал Хуань-гун. Нин Юэ, который в это время кормил вола, увидел издали Хуань-гуна и загрустил. Ударяя в воловий рог, он запел песню купца. Хуань-гун услышал и, тронув своего возничего за руку, сказал:

– Это поет необыкновенный человек!

И приказал следующей за ним на колеснице свите пригласить певца во дворец. Поправив одежду и шапку, он принял Нин Юэ и заговорил с ним о делах Поднебесной. Довольный беседой, Хуань-гун решил взять гостя на службу. Однако его чиновники воспротивились:

– Гость – человек из Вэй, – сказали они. – Вэй не так далеко от Ци. Послали бы, государь, расспросить. Если и после этого гость окажется достойным, не поздно будет его принять.

– Нет, – отвечал Хуань-гун. – Начнем расспрашивать и вдруг, к несчастью, у него окажется какой-то недостаток. Из-за мелкого недостатка забудем о больших достоинствах. Именно так государи теряют настоящих мужей Поднебесной!

* * *

Чуский Чжуан-ван спросил Чжань Хэ:

– Как управлять государством?

– Умеешь управлять собой и не умеешь управлять государством?

– Я поставлен хранить храм предков и алтари и хотел бы знать, как их уберечь, – пояснил Чжуан-ван.

– Мне никогда не доводилось слышать, чтобы царство того, кто умеет управлять собой, было в смуте; или сам бы ван был в смуте, а царство его – упорядочено. Таким образом, корень в тебе самом. Не смею договаривать до конца.

* * *

Некогда Цзы Хань, управляющий строительными работами, был первым министром в Сун.

– Покой или непрочное положение государства, – говорил он сунскому государю, – порядок или смута в народе зависят от государевой политики наград и наказаний. Народ любит чины, награды, пожалования – пусть государь дает им это; смертную же казнь, наказания и штрафы народ ненавидит, и поэтому, прошу вас, передайте их в мое ведение.

– Хорошо, – сказал государь. – Я возьму на себя то, что нравится им, а ты на себе испытаешь их ненависть.

С тех пор подданные в царстве знали, что убийства и казни дело рук Цзы Ханя; большие чиновники стремились приблизиться к нему, народ боялся его. И вот не прошло и месяца, как Цзы Хань, оттеснив сунского государя от управления, сосредоточил всю власть в своих руках.

Вот почему Лао-цзы говорит: «Нельзя рыбе покидать глубины, средства управления нельзя обнажать перед народом».

Ван Шоу перебросил через плечо котомку с книгами и отправился в путь. По дороге он встретил Сюй Фэна.

– События свершаются под воздействием перемен, – сказал тот, – а перемены происходят от времени. Поэтому тот, кому ведомо время, не имеет постоянных занятий. Книги – это произнесенные слова, слова произносятся знающими, а знающие – не хранят их в книгах.

Услышав это, Baн Шоу сжег книги и исполнил танец.

Вот почему Лао-цзы говорит: «Обильные слова легко исчерпываются, лучше держаться меры».

Первый министр Цзы Пэй пригласил на пир чуского Чжуан-вана. Чжуан-ван принял приглашение. Цзы Пэй ждал его на башне Цзинтай, а Чжуан-ван не пришел. На следующий день, сложив почтительно руки и обратившись лицом к северу, Цзы Пэй, босой, предстал пред государем в тронном зале.

– Ранее государь принял приглашение, а ныне не пришел. Думаю, в этом моя вина, – сказал он.

– Я слышал, что ты приготовил пир на башне Цзинтай, – отвечал государь. – На юг с нее открывается прекрасный вид на гору Ляошань и реку Фанхуан, слева течет Янцзы, справа – Хуай. Любоваться этим – такое наслаждение, что можно забыть о смерти. Я слаб и не могу позволить себе это удовольствие: боюсь, останусь там и не вернусь.

Поэтому Лао-цзы говорит: «Не смотри на вожделенное, не приводи чувства в смятение».

Цзиньский царевич Чуи Эр, спасаясь от преследования, проходил через Цао. В Цао ему не отдали почестей. Жена Ли Фуцзи сказала своему мужу:

– Господин не отдал почестей цзиньскому царевичу. Между тем я видела его свиту – все достойные люди, похожие на вас. Царевич вернется в Цзинь и непременно поднимет войска на Цао. Почему бы вам заранее не выказать ему доброе отношение?

Ли Фуцзи послала царевичу сосуд с едой и нефритовый круг. Чун Эр принял еду, а нефрит отослал обратно. Когда он вернулся в Цзинь, то поднял войска в поход на Цао и покорил его, приказав не вторгаться в деревню Ли Фуцзи.

Лао-цзы говорит: «Ущербное становится полным, кривое – прямым».

* * *

Чжаоский Цзянь-цзы умер, но еще не был похоронен, когда город Чжунмоу отделился и перешел к Ци. На пятый день после похорон Сян-цзы поднял войска и атаковал Чжунмоу. Однако не успел он сомкнуть кольцо, как стены сами рухнули на десять чжанов. Сян-цзы тотчас ударил в гонг и отступил. Тогда военачальники стали убеждать его:

– Государь наказал Чжунмоу за предательство, и стены сами рухнули. Если Небо помогает нам – зачем же уходить?!

– Я слышал, как Шу Сян говорил: «Благородный муж не пользуется чужой неудачей и не преследует того, кто в опасности».

Пошлите починить стену. Когда стена будет готова – снова атакуем.

Услышав о справедливости Сян-цзы, жители Чжунмоу попросили позволения сдаться.

Вот почему Лао-цзы говорит: «С тем, кто не соперничает, в Поднебесной никто не может соперничать».

* * *

Цзинь пошло походом на Чу. Через три перехода, которые покрыли, не останавливаясь на привал, дафу испросили позволения начать штурм.

– Во времена прежнего государя Цзинь не ходило походом на Чу, – сказал чуский Чжуан-ван. – Когда же на престол сел я, сирота, оно пошло. Моя вина, позор мне!

– Во времена прежних слуг Цзинь не ходило походом на Чу, – сказали дафу. – Ныне же, когда мы служим, оно пошло. Это наша вина! Позвольте отразить удар.

Ван пал ниц и, оросив слезами полу халата, поднялся и поклонился дафу. Узнав об этом, цзиньцы сказали:

– Государь и слуги спорят друг с другом – кто виноват! Не много славы добудем мы, победив таких слуг. – И ночью отвели войска.

Поэтому Лао-цзы говорит: «Ваном может называться лишь тот, кто способен принять позор страны на себя».

* * *

Некогда, будучи в Чжао, Гунсунь Лун сказал своим ученикам:

– С неспособными людьми я не странствую.

Вскоре в сермяге, подпоясанной веревкой, явился странник и, попросив его принять, сказал:

– Я умею кричать.

– Есть среди нас человек, умеющий кричать? – спросил Гунсунь Лун, обернувшись к ученикам.

– Нет, – был ответ.

– Тогда включите его в список учеников.

Через несколько дней Гунсунь Лун отправился на переговоры с яньским ваном. Подъехал к реке и увидел, что паром – на другом берегу. Велел новому ученику вызвать его. То т крикнул – и паром пришел. Поистине: наличие мудреца не исключает присутствия умельца.

Лао-цзы говорит: «Человек не пренебрегает человеком, вещь – вещью: это и называется высшей мудростью».

Когда Цзы Фа атаковал Цай и одержал победу, Сюань-ван выехал в предместье приветствовать победителя. Он отмерил ему во владение сто цинов земли и преподнес нефритовый скипетр. Но Цзы Фа не принял дары, сказав:

– Управлять страной, осуществлять правление и принимать послов от чжухоу – дело государя; издавать распоряжения, рассылать приказы, заботиться о том, чтобы противник бежал прежде, нежели войска сомкнут кольцо, – дело военачальника. Вступать же строем в бой и побеждать противника – дело простых людей. Воспользоваться заслуженной ими наградой и забрать положенные им титулы и жалованье – дело несправедливое и недостойное; поэтому отказываюсь и не принимаю.

Лао-цзы говорит: «Свершает подвиг и не заботится о славе; именно потому, что не заботится, слава не оставляет его».

Цзиньский Вэнь-гун напал на Юань. Для взятия его назначил трехдневный срок. Когда через три дня город еще не пал, приказал отвести войска. Дафу, увещевая, сказали:

– Еще день-два, и Юань будет повержен.

– Когда я назначал трехдневный срок, – отвечал Вэнь-гун, – я был уверен, что этого достаточно для взятия города. Но теперь, когда срок истек, не отвести войска – значит подорвать к себе доверие. Стоит ли того Юань?

Жители города, узнав об этом, сказали:

– Такому государю можно сдаться.

И сдались. Город Вэнь также попросил взять его под свою руку.

Лао-цзы говорит: «Прекрасные речи могут произвести впечатление, прекрасные же деяния поистине возвышают».

Первый министр царства Лу – Гунъи Сю, любил рыбу. Одно из царств поднесло ему рыбу, но он отказался принять. Ученики спросили:

– Учитель так любит рыбу, почему же не принял?

– Вот потому что люблю, и не принял, – отвечал Гунъи Сю. – Примешь – лишишься должности и вовсе останешься без рыбы. А если не примешь, то и должности не потеряешь, и рыбу всегда будешь иметь.

Это мудрость человека, знающего свою пользу. Лао-цзы говорит: «Знай меру и не испытаешь позора».

* * *

Чуский полководец Цзы Фа любил отыскивать людей, сведущих в каком-либо искусстве. В Чу был один искусный вор. Прийдя к Цзы Фа, он сказал:

– Я слышал, господин ищет людей, сведущих в каком-либо искусстве. Я – рыночный вор. Хотел бы пополнить ряды ваших умельцев.

Услышав его слова, Цзы Фа, не подпоясав платья и не поправив шапку, поспешно вышел и встретил гостя согласно ритуалу.

– Вор – разбойник Поднебесной, к чему с ним разводить церемонии? – заметили его люди.

– Не ваше дело, – отвечал Цзы Фа. Через некоторое время цисцы напали на Чу. Цзы Фа трижды выставлял против них войска, и трижды войска отступали. Вскоре лучшие люди в Чу исчерпали все планы обороны, а циские войска все наседали. Тогда перед Цзы Фа предстал рыночный вор и сказал:

– Искусство мое невелико, но я хотел бы употребить его для господина.

Цзы Фа ни о чем не спросил его и отпустил. Между тем вор снял с шатра полководца Ци полог и принес его Цзы Фа. Цзы Фа приказал вернуть полог противнику со словами: «Солдат вышел за хворостом, а принес полог от шатра полководца. Отдайте распорядителю».

На следующее утро вор уже принес изголовье полководца. Цзы Фа опять послал человека вернуть его. Тогда вор принес булавку от головного убора военачальника. И вновь Цзы Фа велел вернуть украденное. Узнав об этом, циские воины всполошились, а военачальник стал держать с чиновниками совет:

– Если нынче не уйдем – боюсь, унесут и мою голову.

И они отступили и отвели войска. Поэтому и говорится: правителю могут быть полезны и те, кто обладает небольшими талантами.

* * *

Циньский Му-гун поднял войска, собираясь напасть на Чжэн.

– Нельзя на них нападать, – сказал Цзянь Шу. – Я слышал, нападать можно на царство, отстоящее не более чем на сто ли – если ехать на повозках, и не более чем на тридцать ли – если идти пешим ходом, дабы весть о походе не успела разнестись, латы не износились, оружие не притупилось, провиант не истощился, а люди не заболели и не разбежались. Ты же отправляешься в поход на тысячи ли и еще должен не раз пересечь земли чжухоу. Подумай, государь.

Му-гун не послушался, и Цзянь Шу провожал войска в траурном одеянии и с плачем. Когда, пройдя Чжоу, войска Му-гуна повернули на восток, чжэнский купец Сянь Га о преподнес им двенадцать волов. Военачальники встревожились:

– Мы прошли много тысяч ли, чтобы напасть на них, и еще не дошли, а они уже знают о нашем походе. Наверняка заранее приготовились – как теперь наносить удар? Лучше уж повернуть войска.

В это время как раз умер цзиньский Вэнь-гун, и Сянь Чжэн, с согласия Сян-гуна, поднял войска и, наголову разбив циньцев в сражении при Яо, взял в плен трех военачальников.

Вот почему Лао-цзы говорит: «Знать и думать, что не знаешь, – высшее; не знать, а думать, что знаешь, – ошибка».

* * *

Цзи Фуцзы правил в Даньфу уже три года, когда У Маци в простой одежде под видом простолюдина отправился посмотреть на его преобразования. Как-то ночью он увидел, что рыбак поймал рыбу и отпустил ее. У Маци спросил:

– Рыбак должен ловить рыбу – зачем же ты ее отпустил?

– Цзи Фуцзы запрещает ловить маленькую рыбу, вот я ее и отпустил.

Вернувшись домой, У Маци доложил Конфуцию:

– Цзи Фуцзы обладает великой силой! Даже ночью его люди ведут себя так, словно им грозит суровая казнь. Как ему удалось достичь этого?

– Мне случалось спрашивать его об искусстве управления, – отвечал Конфуций, – и он говорил: «Предостерегай одних и наказывай других». Возможно, в этом все дело.

Поэтому Лао-цзы говорит: «Откажись от одного – возьми другое». Полутень спросила у Тени:

– Белый свет – это божественный свет?

– Нет, – отвечала Тень.

– Откуда ты знаешь?

– Смена дня и ночи происходит на Фусане, – отвечала Тень. – Солнце освещает космос, лучи белого света заливают пространство меж четырех морей; но закрой дверь, прикрой окно – и они не проникнут. Божественный же свет льется со всех четырех сторон одновременно, и нет места, которого бы он не достигал: вверху граничит с небом, внизу доходит до земли. Поднимешь ли голову, опустишь ли – он везде. Разве это доступно белому свету?!

Поэтому Лао-цзы говорит: «Самое нежное в Поднебесной побеждает самое крепкое».

* * *

Бай-гун Шэн замыслил смуту, распустил двор, встал на престол. Однажды, нечаянно повернув к себе острием палку, которой пришпоривают лошадей, поранил щеку. Кровь стекала на пол, а он не замечал.

Отсюда видно, что если дух устремлен вовне и мысли клубятся внутри, то нельзя не утратить контроль над телом. Когда дух занят далеким – упускается близкое.

Поэтому Лао-цзы говорит: «Чтобы знать Поднебесную, не надо выходить со двора; чтобы видеть небесное дао – не надо выглядывать из окна; чем дальше идешь, тем меньше знаешь».

Завладев Поднебесной, циньский Хуанди боялся ее не удержать. Он создал пограничные гарнизоны, построил Великую стену, привел в порядок заставы и мосты, установил преграды и заграждения, завел почтовые станции, поставил пограничные посты, – но род Лю забрал все это с легкостью, с какой поворачивают ключ в замке.

Некогда У-ван пошел походом на Чжоу и разбил его при Муе. После этого насыпал могильный холм над могилой Би Ганя, восстановил селение Шан Юна, взял под защиту людей Цзи-цзы, стал вести царские приемы в храме Чэн Тана, открыл склады с зерном у моста Цзюй, роздал богатства башни Лутай, разбил барабаны, поломал барабанные палочки, расслабил луки, порвал тетиву. Покинул дом, ночевал в поле. Снял меч и повесил на пояс дощечку для письма – чтобы показать, что нет у него врагов и что он ищет мира. Тогда Поднебесная возликовала и воспела его, ко двору явились с данью чжухоу, и его потомки удерживали власть в течение тридцати четырех поколений.

Лао-цзы говорит: «Кто умеет закрывать – и без замка закрывает так, что не открыть; кто умеет завязывать узел – и без веревки завязывает так, что не развязать».

* * *

Некий Цы Фэй из Цзин добыл драгоценный меч в Ганьсуе и, возвращаясь домой, переправлялся через реку. Когда лодка достигла середины течения, Ян-хоу поднял волны и два водяных дракона закружили лодку.

– Случалось ли раньше кому-нибудь остаться при этом в живых? – спросил лодочника Цы Фэй.

– Никогда не слышал, – отвечал лодочник.

Тогда Цы Фэй, сощурив в ярости глаза, взмахнул рукавами и выхватил меч.

– Воину пристало рассуждать о ритуале и добродетели, а не грабить и отнимать. Бросай меч, речная падаль! Не жди пощады от меня!

С этими словами он прыгнул в воду, пронзил мечом драконов и отрубил им головы. Ветер и волны успокоились, все, кто был в лодке, остались живы.

За этот подвиг цзинцы пожаловали ему титул «держащий нефритовый жезл».

Поэтому Лао-цзы говорит: «Тот, кто не цепляется за жизнь, мудрее ценящего свою жизнь».

Цисец Чуньюй Кунь обсудил с вэйским ваном план действий, и ван одобрил его. Снарядили десять колесниц, с которыми Чуньюй Кунь должен был отправиться в Цзин. Он простился и уже собрался в путь, как нашелся кто-то, кто посчитал его план ненадежным и так же красноречиво выступил с другим планом. Тогда вэйский ван отставил поездку Чуньюй Куня, а его самого отдалил. В результате ван отказался от одного плана, но ничего не достиг и с помощью другого. Та к и должно было быть.

В словах есть корень, в делах – основа. Будь сколь угодно разнообразны умения и способности, они не стоят ничего, если не знать, в чем корень.

Поэтому Лао-цзы говорит: «Плотник, который делает дверь, еще не знает, что такое дверь. Чтобы узнать это, надо ее закрыть».

Среди моистов был некий Тянь Цзю. Он стремился попасть на аудиенцию к циньскому вану. Снарядил колесницы, приехал в Цинь и остался там жить. Но в течение целого года не мог добиться встречи с ваном. Нашелся некий гость, который рассказал об этой истории чускому вану, и тот пригласил Тянь Цзю к себе. Благосклонно принял, вручил ему верительную дщицу полководца и отправил с нею в Цинь. Циньский ван принял его и был с ним приветлив. Выйдя с царского двора, Тянь Цзю сказал своим людям:

– Тр и года я прожил в Цинь, но так и не удостоился приема, и не знал, что путь к этому лежит через Чу.

Среди вещей поистине есть такие, которые кажутся близкими, а далеки, кажутся далекими – а близки.

Некогда джаоский Вэнь-цзы спросил у Шу Сяна:

– Из шести цзиньских полководцев кто погибнет первым?

– Чжунхан и Чжи.

– Почему?

– Потому что мелочную придирчивость они считают требовательностью, нажим – умелым руководством, жестокость – проявлением преданности, множество планов – заслугой. Это все равно что тянуть кожу – тянуться-то она тянется, да скоро лопнет.

Лао-цзы говорит: «Когда правление великодушно – народ прост; когда правление докучливо – народ изворотлив».

Цзин-гун спросил своего Главного гадателя:

– Что может твое искусство?

– Может поколебать землю.

Потом к гуну пришел на аудиенцию Янь-цзы, и гун ему сказал:

– Я спросил Главного гадателя, что может его искусство, он ответил, что оно способно поколебать землю. Может земля поколебаться?

Янь-цзы промолчал, ничего не ответил. Выйдя от гуна, он прошел к Главному гадателю:

– Ночью я видел, – сказал он, – что звезда Крюк заняла положение между созвездиями Покои и Сердце. Это поколеблет землю?

– Да, – ответил гадатель.

Янь-цзы ушел, а гадатель направился к гуну.

– Я не могу поколебать землю, – сказал он гуну, – но земля непременно поколеблется.

Тянь Цзыян, услышав эту историю, сказал:

– Янь-цзы потому промолчал и не отвечал, что не хотел смерти Главного гадателя; а пошел к нему потому, что не желал, чтобы гун был обманут. Янь-цзы можно назвать преданным высшим и милостивым к низшим.

Лао-цзы говорит: «Острый, а не колет; имеет углы, а не ранит».

Вэйский Вэнь-хоу угощал дафу в Цюйяне. Порядочно опьянели, и Вэнь-хоу, вздохнув, сказал:

– Разве только у меня нет в слугах Юй Жана?!

Цзянь Чжун, подняв чашу и передавая ее Вэнь-хоу, воскликнул:

– Штрафная, государь!

– За что?

– Я слышал, что счастливые родители не ценят почтительного сына, а праведный правитель – верного слугу. Разве не таков был господин Юй Жана?

Вэнь-хоу принял кубок и осушил его, не передавая дальше.

– Не стало таких слуг, как Гуань Чжун и Баошу Я, потому и Юй Жан уже славен.

Лао-цзы говорит: «Когда государство в смуте, появляются верные слуги».

Осматривая храм Хуань-гуна, Конфуций заинтересовался сосудом, который назывался ючжи.

– Как хорошо, что мне довелось увидеть этот сосуд! – воскликнул Конфуций. И, обернувшись к ученикам, добавил: – Принесите воды.

Когда сосуд наполнили до половины – он стоял прямо, когда же налили доверху – перевернулся.

– Прекрасно! Да ведь он держит полноту! – изумленно воскликнул Конфуций.

Стоявший рядом Цзы-гун спросил его:

– Позвольте узнать – что значит «держит полноту»?

– Прибавь – и нанесешь ущерб.

– Что значит – «прибавь – и нанесешь ущерб»?

– Упадок начинается с расцвета, высшее наслаждение переходит в скорбь, солнце в зените – значит, начинает садиться, полнолуние ведет к ущербу. Поэтому мудрость сохраняется глупостью, образование и красноречие – невежеством, сила и мужество – страхом, богатство и преуспеяние – экономией, благодеяния и раздачи – воздержанием от них. Благодаря этим пяти вещам прежние ваны хранили Поднебесную и не утрачивали ее; пренебрежение же ими ведет к краху.

Поэтому Лао-цзы говорит: «Верные этому пути избегают полноты; ведь изнашиваться, не превращаясь в нечто новое, может только неполный».

Дела человеческие

Слово, слетевшее с уст, не поймать; дело трудно завершить, но легко проиграть; славу трудно добыть, но легко потерять. Тысячемильная плотина истачивается муравьями; дом высотой в сто сюней сгорает из-за щели в дымоходе.

Люди пренебрегают мелочами, а потом раскаиваются. Беда приходит – и только тогда задумываются. Словом, ищут хорошего лекаря, когда болезнь уже приняла опасный поворот. И тут хоть обладай искусством Бянь Цюэ и Юй Фу – мертвого не оживить. Пришло несчастье – человек сам его породил, пришло счастье – человек сам его вырастил. У несчастья и счастья одни двери, польза и вред – соседи.

Вот почему, берясь за дело, заранее все изучи, проверь, оцени, а уж потом принимай решение. А принесет оно пользу или вред – зависеть будет от твоего ума или глупости. Ум же – это понимание естественного хода вещей. Если бы все знали, в чем истина, – дела шли бы как по маслу, и не заходила бы в тупик Поднебесная.

Ныне же Поднебесную подтачивают три зла: порочные – пользуются большими милостями; малоталантливые занимают высокое положение; не имеющие заслуг – получают щедрое жалованье.

Бывает так, что убыток оборачивается прибылью, а прибыль – убытком.

Некогда чуский Чжуан-ван одержал в Хэ-юне победу над Цзинь. Возвратившись из похода, он пожаловал Суньшу Ао надел, но тот отказался его принять. Уже будучи при смерти, Суньшу Ао сказал своему сыну:

– Как только умру, ван непременно пожалует тебе надел. Не бери жирные и плодородные земли, а бери каменистые и песчаные. Вот холмы Юцинь: земля там бесплодная, известна как дурное место. Она никому не нужна.

Суньшу Ао умер, и ван действительно хотел пожаловать его сыну жирные и плодородные земли. Однако тот отказался их принять и попросил юциньские холмы. По обычаю, в царстве Чу всякому, кто имел заслуги в двух поколениях, давали жалованье и надел. И только один Суньшу Ао сумел сохранить и то и другое. Вот случай, когда убыток оборачивается прибылью.

Что же тогда называется «получить прибыль, а на самом деле потерпеть ущерб»?

Некогда цзиньский Ли-гун ходил походом на юг – на Чу, на восток – на Ци, на запад – на Цинь, на север – на Янь. Его войска бесчинствовали по всей Поднебесной и все склоняли пред ним головы. Самодовольный и исполненный гордыни, Ли-гун стал без меры предаваться излишествам, разбойничать и истязать простой народ, казнить старших чиновников и приближать к себе льстецов. Чжухоу отказались его поддерживать, и не было у него верных слуг, могущих помочь ему советом. И вот на следующий год он отправился во владения Цзянли, где был схвачен Луан Шу и Чжунхан Янем и заточен в тюрьму. Среди чжухоу не нашлось никого, кто выручил бы его, а среди простого народа – кто оплакал бы. Через три луны он умер.

Военные победы, трофеи, расширение земель, почетное имя – все это прельщает людей в Поднебесной. Когда же все это кончается не только собственной гибелью, но и гибелью государства, – то это называется «приобретя – потерять». Так, Суньшу Ао, взяв каменистые земли юциньских холмов, сохранял их в течение многих поколений. Цзиньский же Ли-гун созвал чжухоу в Цзянлине – а в результате погиб во владениях Цзянли.

Простолюдины знают, что выгода – это выгода, а ущерб – это ущерб, и только мудрецу ведомо, когда ущерб обращается в выгоду, а выгода – в ущерб. У дважды плодоносящего дерева непременно поранены корни; в семье, извлекшей сокровища из могилы, непременно кто-нибудь погибнет. Иной раз кажется, речь идет о большой выгоде – оборачивается же она вредом.

Чжан У подстрекал Чжи-бо отнять земли Хань и Вэй – в результате Чжи-бо был схвачен в Цзиньяне. Чуский Чжуан-ван по наущению Шэньшу Ши дал надел потомкам рода Чэнь – и стал баваном в Поднебесной.

Хочешь принести пользу – она оборачивается вредом; хочешь нанести вред – он оборачивается пользой. Поистине: переходы пользы и вреда, границы счастья и несчастья неуловимы.

Ян Ху поднял мятеж в Лу. Луский правитель велел закрыть городские ворота, пообещав тому, кто схватит Ян Ху, щедрую награду, а тому, кто упустит – жестокое наказание. Окруженный тройным кольцом, Ян Ху уже поднял меч, собираясь заколоться, как вдруг стражник у городских ворот остановил его:

– Поднебесная велика! Я выпущу тебя!

Тогда Ян Ху бросился на окружение и, прокладывая себе дорогу мечом, скрылся. Стражник выпустил его из ворот, но вдруг тот вернулся и, притянув стражника за рукав, ранил его подмышку. В гневе стражник воскликнул:

– За что ты ранишь меня?! Разве не я, рискуя жизнью, помог тебе освободиться от врагов?!

Услышав, что Ян Ху скрылся, луский правитель пришел в великий гнев и велел схватить стражника, подумав, что если он ранен, то получит награду, а если нет – то подвергнется тяжкому наказанию.

Это и называется нанести вред, а извлечь пользу. Что же тогда называется «хотеть принести пользу, а нанести вред»?

Чуский Гун-ван имел сражение с цзиньцами в Яньлине.

В разгар битвы он был ранен и остановил бой. Сыма Цзыфань, мучимый жаждой, попросил пить. Мальчик-слуга Ян Гу поднес ему вина. Отведав сладость вина, Цзыфань уже не мог оторваться от ковша и, в конце концов опьянев, заснул. Между тем Гун-ван решил продолжить бой и послал за Сыма Цзыфанем. То т же отказался, сославшись на боль в сердце. Тогда ван поехал взглянуть на него, вошел в шатер, почуял запах вина и пришел в великий гнев:

– В нынешней битве я, несчастный, ранен. Единственная опора – Сыма, а Сыма – вот каков! Гибнут чуские алтари, и не с кем мне, несчастному, продолжить бой.

И, отведя войска, он казнил Сыма Цзыфаня как потерявшего честь.

Итак, поднося вино, Ян Гу вовсе не хотел навлечь на Цзыфаня несчастье – он искренне любил его и хотел доставить ему удовольствие, однако привел только к гибели. Это и называется «хотеть принести пользу, а нанести вред».

Больной ревматизмом старается больше есть, а страдающий лихорадкой – пить холодное. Простолюдин считает это здоровым, а хороший врач – вредным. Глупец думает – все полезно, что радует глаз и сердце; мудрец же избегает этого. Мудрец сначала противится, а потом соглашается, толпа же сначала соглашается, а потом противится. Всяк стремится к заслугам, и все страшатся наказаний. Но бывает, имеющий заслуги навлекает на себя подозрение, а свершивший преступление вызывает к себе доверие. Порою тот, кто имеет заслуги, забывает об отеческой любви и долге, а тот, кто свершит преступление, остается верен чувству милосердия.

Когда вэйский полководец Юэ Ян атаковал Чжуншань, сын его был в плену у чжуншаньцев и находился внутри города. Враги подвесили его так, чтобы он был виден Юэ Яну.

– Долг слуги – прежде отцовского долга! – вскричал Юэ Ян и еще ожесточеннее атаковал Чжуншань.

Тогда чжуншаньцы отрубили его сыну голову и послали ее Юэ Яну. Идя за послом, несшим голову, Юэ Ян, плача, восклицал:

– Это мой сын!

Вернувшись в Чжуншань, посол доложил:

– Этот человек умрет, исполняя долг. Его не разжалобить!

И чжуншаньцы сдались. Благодаря Юэ Яну вэйский Вэнь-хоу расширил земли, однако стал с этого времени меньше доверять ему. Это и называется «иметь заслуги, а быть на подозрении».

Что же тогда называется «совершить проступок и тем усилить к себе доверие»?

Мэнсунь на охоте добыл олененка и велел Цинь Сиба приготовить его к обеду. Цинь Сиба направился домой, а мать олененка шла следом и плакала. Не в силах этого вынести, Цинь Сиба отдал ей малыша. Вернувшийся с охоты Мэнсунь потребовал оленины.

– Его мать шла следом и плакала, – ответил Цинь Сиба. – Я не мог вынести этого и отдал ей его.

Мэнсунь разгневался и прогнал Цинь Сиба со службы; однако через год он взял его наставником для сына.

– Цинь Сиба виновен перед вами, вы же делаете его наставником сына! – сказали приближенные.

– Если уж он пожалел олененка, – отвечал Мэнсунь, – то что тогда говорить о людях?!

Это и называется «совершить проступок и тем усилить к себе доверие». Вот почему, делая что-либо, нужно быть осмотрительным.

Так, Гунсунь Ян был обвинен Цинями в преступлении и не смог войти в Вэй. И хоть заслуги его были немалы, недолжный поступок стал причиной того, что в трудный момент ему некуда было поставить ногу.

Случается, захватишь что-либо, а на поверку окажется – отдал, или отдал что-либо, а потом окажется – получил.

Чжи-бо потребовал земли у вэйского Сюань-цзы; тот не хотел отдавать. Тогда Жэнь Дэн сказал:

– Могущество Чжи-бо наводит трепет на всю Поднебесную. Если не отдадим земли, которые он требует, – навлечем на чжу-хоу несчастье.

– А если он возьмет земли и не успокоится, тогда как? – возразил Сюань-цзы.

– Отдадим ему земли, – продолжал Жэнь Дэн, – он на радостях вновь потребует. Тогда вся Поднебесная объединится и разработает план. И то, что мы получим от этого единства, намного превзойдет то, что мы сейчас потеряем.

И вэйский Сюань-цзы отрезал земли и отдал Чжи-бо. Чжи-бо тотчас потребовал земель от ханьского Кан-цзы, и тот не посмел не дать. И вновь потребовал земель Чжи-бо – теперь от чжаоского Сян-цзы; но Сян-цзы не дал. Чжи-бо повел на него войска и, взяв с собою войска Хань и Вэй, окружил Сян-цзы в Цзиньяне. И тогда Хань, Вэй и Чжао сговорились, схватили Чжи-бо, а земли его поделили между собой.

Это и называется «захватить, а самому оказаться захваченным». А что тогда называется «отдать, а на самом деле взять»?

Желая попросить проезда у Юй, чтобы напасть на Го, цзиньский Сянь-гун послал в подарок юйскому гуну диск из нефрита Чуйцзи и упряжку, запряженную цюйчаньскими конями. Гу н Чжици, увещевая его, сказал:

– Их нельзя пропускать. Ведь Юй и Го – что повозка и колеса: колеса поддерживают повозку, повозка опирается на колеса. Сила Юй и Го – во взаимной поддержке. Если дать цзиньцам дорогу, Го погибнет утром, а Юй вечером.

Юйский гун Це не послушался увещеваний и дал дорогу. Сюнь Си повел войска на Го и покорил его, а на обратном пути напал на Юй и взял его.

Это и называется «отдать, а на самом деле взять».

Горы достигают высоты – и поднимаются облака; воды достигают глубины – и рождается водяной дракон; благородный муж достигает пути – и к нему приходят счастье и почет. Кто не ищет благодарности за благодеяния – обязательно бывает награжден; кто живет, не требуя признания своей праведности, обязательно будет прославлен.

В древности канав не прорывали, дамб не строили, и воды наносили людям вред. Юй прорыл Драконовы ворота, вскрыл Ицюэ, выровнял землю, упорядочил воды, и люди стали жить на суше. Родственных чувств простой народ не знал, пять норм отношений не соблюдал. Ци научил порядку отношений между господином и слугой, между отцом и сыном, между мужем и женой, между старшими и младшими. Поля еще не возделывались, пищи людям не хватало. Тогда Хоуцзи научил людей расчищать земли, поднимать новь, унавоживать почву, сеять зерно. И то, что после трех владык – Юя, Ци, Хоуцзи – ничего не осталось неупорядоченным, – следствие бескорыстия их благой деятельности. Когда же Чжоу ослабели, ритуал и нормы отношений пришли в упадок, тогда Конфуций стал проповедовать миру путь Трех владык. И то, что их потомки до сих пор преемствуют друг другу, – результат его подвижнического труда.

Циньский царь поглотил Поднебесную и потерял ее, Чжи-бо завоевал чужие земли и тоже погиб, Шан Ян был четвертован, Ли Сы разорван колесницами. Тр и династии правили, взращивая добро, а циский Хуань-гун прервал род и стал баваном. Но посеявший просо – не пожнет гаоляна, посеявший ненависть – не пожнет добра.

В семье одного сунца, известного в течение трех поколений своим добролюбием, без всякой на то причины родился белый теленок от черной коровы. Сунец обратился к гадателю.

– Это к счастью, – сказал гадатель. – Принесите теленка в жертву духам.

Прошел год, и его отец ослеп, а корова снова родила белого теленка. Тогда отец стал посылать сына к гадателю, но сын возразил:

– Мы прежде послушались его, и ты ослеп. Зачем же снова посылать за ним?!

Но отец настаивал:

– Словам мудрецов сначала противятся, а потом с ними соглашаются. Дело еще не кончено. Пойди и снова спроси – что бы это значило.

– Это к счастью, – сказал гадатель. – Принесите еще раз жертву духам.

Сын вернулся домой и передал слова гадателя отцу.

– Поступай как сказал учитель, – ответил отец.

Через год внезапно ослеп и сын. А после этого Чу напало на Сун и окружило город. Все молодые и сильные погибли, а старые, больные и дети были на стенах, крепко держали оборону и не сдавались. Когда город пал, чуский ван в сильном гневе велел перебить всех его защитников. И спаслись только отец и сын: из-за слепоты они не были на стенах. Когда осада была снята и войска распущены, они оба прозрели.

Так, сменяя друг друга, счастье и несчастье вращаются по кругу, и трудно уловить их переходы.

У одного добродетельного человека из пограничной полосы вдруг пропала лошадь. Все стали выражать ему сочувствие. А его отец сказал:

– Как знать – не обернется ли это счастьем?

Через несколько лун лошадь пришла, приведя с собою хуского рысака. Люди наперебой поздравляли этого человека, а его отец сказал:

– Как знать – не обернется ли это несчастьем?

Дом был богатый, кони добрые, сын любил скакать верхом, и вот однажды упал и сломал себе бедро. Все выражали ему соболезнование, а отец сказал:

– Как знать – не обернется ли это счастьем?

Прошел год, хусцы глубоко вторглись в пределы пограничной полосы. Молодые и сильные взяли луки и устремились в бой. Из каждых десяти погибло девять. И только этот человек по причине хромоты остался жив. Та к счастье оборачивается несчастьем, а несчастье – счастьем.

А как бывает, когда прямыми речами нельзя помочь делу? Собравшись строить дом, Га о Янтуй спросил совета у плотника.

– Рано, – отвечал тот, – дерево еще живое, насыплешь на него земли – оно обязательно прогнется.

– Нет, – возразил Га о Янтуй, – когда дерево сохнет, оно становится прочнее, когда глина подсыхает, она становится легче. У нас же легкая глина окажется над крепким деревом. Поначалу будет вроде и плохо, зато потом хорошо.

Исчерпав все доводы, плотник выстроил дом, как приказал Га о Янтуй, и дом вскоре обрушился. Это и называется «слова прямы, но бесполезны».

А как бывает, когда совершил преступление, а достоин награды? Или имеешь заслуги, а достоин наказания?

Симэнь Бао правил в Е. В амбарах не имел запасов зерна, в казне – денег, в арсеналах – оружия, чиновников не собирал для отчета. Люди жаловались на него Вэнь-хоу. В конце концов Вэнь-хоу сам поехал к нему в уезд – все оказалось так, как говорили люди. Тогда Вэнь-хоу сказал Симэнь Бао:

– Ди Хуан поручился за тебя, а ты, управляя Е, все развалил. Есть что сказать – говори, а нет – велю тебя казнить.

– Я слышал, – отвечал Симэнь Бао, – что для вана главное – рост населения, для бавана главное – рост вооружения, а в гибнущем царстве главное – богатые арсеналы. Ныне ван желает стать баваном, поэтому я и стремлюсь к тому, чтобы у народа был запас продовольствия. Прошу разрешить подняться на стены и ударить в барабан. Латы, оружие, зерно, рис – все немедленно будет здесь.

Симэнь Бао поднялся на стены и ударил в барабан. При первом же ударе люди надели латы и, взяв кинжалы и самострелы, вышли из домов. При следующем ударе барабана они уже прибыли, ведя за собой волов, груженных зерном.

Симэнь Бао продолжал:

– У меня с народом уговор: не иметь в государственных амбарах запаса зерна ни на день. Раз обманешь – потом уж не поверят. Янь постоянно вторгается в города Вэй. Прошу позволить атаковать Янь – с тем, чтобы вернуть отторгнутыe земли.

Получив дозволение, он атаковал на севере Янь и, подняв войска, вернул захваченные земли.

Это и называется «свершить преступление, а быть достойным награды».

Будучи правителем Восточного надела, Цзе Бянь подал доклад, в котором говорилось, как можно поднять доход государства в три раза. Имеющий отношение к этим делам чиновник просил наградить Цзе Бяня. Но Bэнь-хоу сказал:

– Земли мои не расширяются, население не множится – как же поднять доход государства?

– Зимой, – отвечал Цзе Бянь, – можно заготавливать лес, а весной – сплавлять его по реке и продавать.

Вэнь-хоу возразил:

– Весной народ все силы отдает пахоте, летом – прополке, осенью – жатве, зимой же у него дел нет. Заготавливать зимой лес – означает использовать народ, не давая ему отдыха. Люди надорвутся, и, хотя доход и будет увеличен в три раза – зачем он будет нужен тогда?

Это и называется «иметь заслуги, а быть достойным наказания».

Мудрый правитель не прельщается неправым приобретеньем, преданный слуга не ищет неправой выгоды. Добродетельный не ранит жизнь страстями, знающий не жертвует долгом ради выгоды. Мысли мудреца простираются далеко, а мысли глупца – коротки.

Преданный слуга стремится возвысить добродетели своего господина, а лицемерный – расширить его земли. Достигший вершин славы – погибает, исчерпавший человеческие возможности – терпит поражение.

Заключение

Те, кто составляли эти трактаты, в качестве главного взяли дао и дэ, в качестве основы и утка – людские дела. Наверху исследовали небо, внизу – землю, внутри – общий закон [внутреннего соответствия]. Хотя и не смогли извлечь самую сердцевину сокровенного, однако постарались обозреть начала и концы. Они обобщили главное, не оставили без внимания обычное. Но в словах трудно вскрыть первозданную чистоту и простоту, проникнуть в великий корень. Боясь, что люди по своему неразумению не смогут их понять, [авторы] много говорят, пространно изъясняются. А кроме того, еще опасались, что люди покинули корень и устремились к верхушкам, и потому если говорить о дао и не говорить о делах правления, то не сможешь идти в ногу с современностью; но, если говорить о делах правления и не говорить о дао, тогда нет возможности странствовать вместе с изменениями[371].

Составили двадцать глав: «Об изначальном дао», «О начале сущего», «Небесный узор», «Очертания земли», «Сезонные распоряжения», «Обозрение сокровенного», «О душе», «Коренная основа», «Искусство владычествовать», «О запутанности имен», «О единстве обычаев», «Отзвуки дао», «Общие суждения», «Толкования к речам», «Военная тактика», «О горах», «О лесах», «О людях», «О долге службы», «Великий род».

«Об изначальном дао». Благодаря этой главе постигаем, что первоначальное дао обитает в шести пределах, содержит в себе в хаотическом единстве тьму вещей, является образом Великого Единого. Глава помогает проникнуть в глубину глубочайшего мрака, чтобы парить в краю пустоты и небытия; опираясь на малое, обнимать великое; хранить узкое, чтобы управлять обширным. Она дает людям знание о счастье и несчастье, проистекающих из положения впереди или позади; о пользе или вреде состояния действия или покоя. Тот, кто истинно познал ее устремления, приобретает широкий взгляд. Захочешь внять одной речи – и станешь чтить природу (небо) и дорожить естественностью; захочешь вникнуть в другую – и научишься презирать вещи и ценить себя; захочешь постигнуть третью речь – и отрешишься от вещей и вернешься к своей природе. Овладевший главным смыслом этой главы поддерживает гармонию пяти внутренних органов, сохраняет эластичность внешнего покрова, следует [внутренним] законам и не расстанется с ними всю жизнь. Он откликается на тьму превращений, проникает в сотни изменений, и делает это так легко, как будто катает шарик на ладони. Всего этого достаточно ему для наслаждения.

«О начале сущего». Эта глава рассматривает полный цикл изменений, выясняет суть бытия и небытия, исследует изменения тьмы вещей, обнаруживает единство смерти и // жизни, заставляет людей отрешиться от вещей и возвратиться к своему естеству, вникает в содержание «милосердия» и «долга» [372], постигает законы тождества и различия, исследует универсальность высшего блага, познает законы изменений и превращений: пытается выразить в словах сердцевину сокровенного, постигает основу творения изменений.

Глава «Небесный узор» говорит о гармонии эфира инь и ян, закономерностях смены солнца и луны, чередовании сезонов «открытия» и «закрытия» [373], смене на небосводе звезд и созвездий; о том, как познать последствия «следования» или «противодействия», избежать несчастий от нарушений табу, как откликаться на движение времен года, ориентироваться на постоянство пяти духов[374]. Она побуждает людей следовать небу и не нарушать его постоянства.

Глава «Очертания земли» исчерпывает всю протяженность с севера на юг, охватывает всю ширь с востока на запад, определяет расположение гор и холмов, местоположение рек и горных потоков, говорит о «хозяине» тьмы вещей, дает знание о множественности живого, исчисляет горы и пучины, перечисляет дальние и ближние пути, создает целостное представление о мире, давая людям власть над вещами, освобождая от страха перед необычайным.

«Сезонные распоряжения» говорят о том, как следовать небесным (природным) сезонам, исчерпывать силы земли; опираясь на меру, вершить необходимое; согла совать все это с человеческими установлениями. «Сезонные распоряжения» берут за основу двенадцать разделений[375], [составляющих цикл], который кончается и вновь начинается, вращаясь без конца. Следуя ему и опираясь на него, познают истоки счастья и несчастья. Держаться чего-либо или отказаться от него, начать или кончить – на все есть драконовы запреты[376]. Для приказов и распоряжений также есть сезонные сроки. Все это сказано затем, чтобы те, кто управляет, знали, как приниматься за дело.

«Обозрение сокровенного» говорит о том, как Совершенное цзин проникает до девяти небес, Совершенная тонкость проникает в бесформенное, кристальная белизна вступает в пределы Совершенной чистоты[377]. Светлое-светлое пронизывает темное-темное, и с этого начинается нащупывание вещей, извлечение родов их. Исследуют и разбирают, обдумывают и сводят в роды, вещам находят мысленный образ, и тогда преодолевают затруднения и преграды [на пути познания]. Человеческую мысль связывают с беспредельным и так постигают взаимодействие разных родов вещей, отклик подобных друг другу [частиц] эфира, союз инь и ян, зачатки границ и форм – все это для того, чтобы люди могли дальше и глубже видеть.

«О душе» – благодаря этой главе открываем самые корни происхождения человека, осознаем, что есть его тело и девять отверстий. Это можно понять, взяв за его прообраз небо, уподобив его кровь и эфир [природным] грому и молнии, ветру и дождю; сравнив его гнев и радость с днем и ночью, зимой и летом.

Здесь исследуется, что есть смерть и жизнь, тождество и различие, движение и покой, с тем чтобы [помочь каждому] возвратить к основе свою природу и судьбу, чтобы побудить людей заботиться о воспитании своего духа, об успокоении души, чтобы под влиянием вещей не изменять себе и // накрепко охранять обиталище души – пустоту и небытие.

«Коренная основа» – благодаря этой главе узнаем о благих деяниях (дэ) великих мудрецов, постигаем изначальный путь правления, восстанавливаем образ событий закатных времен и древности, чтобы превознести славу прежних поколений и обличить ничтожество неправедного правления последних поколений. Все это для того, чтобы побудить людей отказаться от свидетельств слуха и зрения, [успокоить] мятущийся дух, остановить разбегающийся взор, восстановить необходимое для человеческой природы равновесие, распознать, что есть власть предков и царей, научиться различать большое и малое.

«Искусство владычествовать» говорит о делах правления, о том, как, определяя на должность и требуя исполнения, заставить всю массу слуг исчерпывать свои способности; показывает, как пользоваться властью, удерживать скипетр, чтобы управлять массой низших; как, называя именем, требовать соответствия сущности. Эта глава исследует запутанности, чтобы побудить властителей опираться на искусство (расчет), держаться необходимого, не давая воли ни удовольствию, ни гневу. Она учит, как упорядочить награды и исправить порок, отбросить своекорыстие и утвердить общее благо так, чтобы сто чинов были рачительны и устремлены к одному, как спицы ко втулке. Если каждый исполняет свое, то успех дела обеспечен. Отсюда ясно, в чем состоит искусство владычествования.

«О запутанности имен» – представляет собой отдельные суждения о дао и дэ, о том, что есть «милосердие» и «справедливость», кратко говорит о людских занятиях, стремится все обобщить в [идее] блага божественного разума. Заимствует образы, выбирает подобия, чтобы объяснить одно через другое; расчленяет все на части, чтобы не оставить без внимания даже мелочь, и нет здесь недостатка во внимании к спорным речам и разноречивым суждениям.

«О единстве обычаев» говорит о единстве свойств – достоинств и недостатков – всей массы живого, о сходстве обычаев всех варварских народов, рассматривает древние учения, проникает в законы [внутреннего соответствия] тьмы вещей, определяет пользу обрядов и правил, очерчивает начала и концы человеческих деяний.

«Отзвуки дао» – эта глава идет по следам прошедших деяний, пристально изучает черты глубокой древности, исследует возвраты счастья и несчастья, пользы и вреда; поверяет их искусством Лао [цзы] и Чжуан [Цзы] с тем, чтобы постигнуть законы приобретений и утрат.

«Общие суждения» – с помощью этой главы, как иглой протыкаем тончайший шелк, попадаем в малейшую щель. Она учит продолжать путь древних, выпрямлять кривое, чтобы открыть дорогу первоначальной простоте и уметь предвидеть смену приобретений и утрат, повороты пользы и вреда. Все это для того, чтобы люди не отдавались безрассудно во власть выгоды, не поддавались обстоятельствам, жили, идя за солнцем, ориентируясь на времена года и следуя общему ходу изменений.

«Толкование речей» с помощью примеров вскрывает смысл человеческих деяний, описательно разъясняет существо порядка и смуты, извлекает тончайшую суть глубоких речей, показывает внешние черты внутренних законов вещей, латает прорехи упущений.

«Военная тактика» – из этой главы становится ясно искусство побеждать и наступать, значение условий местности, возможность обмана противника, // умение пользоваться искусством «следования», владение тактикой «держаться позади». Из этой главы мы узнаем, что без дао нельзя расстроить боевые порядки, без дэ нельзя подготовить наступление и укрепить оборону. Уяснив смысл сказанного, можно избегнуть ошибок при наступлении и отступлении, в передвижениях вправо, влево. Уменье извлекать для себя выгоду из нападения на находящегося в опасности противника, использовать удобные условия, брать за основу чистоту и покой, пренебрегать полным и стремиться к пустоте – все это позволяет загонять противника, как стадо баранов. Вот что говорится о военном искусстве.

Главы «О горах», «О лесах» говорят о том, как проникать в глубину затруднений, встречающихся в делах, проходить через препятствия, проистекающие от тьмы вещей. Сравнения и образы, различные уподобления и многообразные средства вносят стройность в мысли, распутывают неясности, развязывают узлы [сомнений] [378]. Все это затем, чтобы яснее обозначить границы дел.

«О делах человеческих» – эта глава наблюдает за сменой счастья и несчастья, вглядывается в чередование пользы и вреда, нащупывает следы приобретений и утрат, вскрывает для всеобщего обозрения начала и концы, разбирает тонкости сотен дел, вскрывает пружину существования и гибели для того, чтобы люди знали, что несчастье может быть счастьем, потеря – обретением, успех – поражением, польза – вредом. С помощью примеров, разъясняющих совершенную мысль, эта глава учит смотреть со стороны на обычаи своего поколения и не быть отравленным ядом клеветы.

«О долге службы». Эта глава учит не тонуть в глубинах дао, не теряться среди обилия теорий, их изощренность поверять критерием чистоты и покоя, бесстрастия и беззаботности. Те же, кто ленится разбираться в учениях, потворствуют своим желаниям, угождают чувствам, предаются праздности, – такие при встрече с великим дао упираются в него как в преграду[379]. Безумный не знает печали и мудрый тоже не знает печали. Мудрый потому не знает печали, что благодаря благу пребывает в гармонии. Безумный же потому беспечален, что не знает разницы между счастьем и несчастьем. Отсюда видно, что недеяние вследствие проницательности и недеяние вследствие непонимания подобны друг другу. Их объединяет недеяние. Причины же их бездеятельности различны. Ради разъяснения этого изливаю потоки слов, разливаю речи, чтобы быть услышанным и чтобы побудить тех, кто учится, с еще большим усердием стремиться к совершенствованию.

«Великий род» [380] обнимает собой восемь пределов, простирается до высоких вершин, дает свет трем светилам, приводит в гармонию воду и землю, связывает учение древности и современности, определяет последовательность человеческих принципов и естественных законов вещей, объединяет в одно всю тьму превращений и возвращает все к одному корню. Все это, чтобы описать путь правления, определить дела вана, затем проследить истоки искусства познания, выявить законы человеческой природы и чувств, чтобы обжить обитель чистоты и покоя, очистить частицы цзин божественного разума, чтобы слиться в одно с небесной гармонией.

С помощью этой главы обозреваем деяния Пяти предков и Трех царей, объемлем небесный (природный) эфир, обнимаем небесный (природный) разум, держимся середины, храним гармонию. Тот, у кого благо // формируется внутри, обвивает собою небо и землю, пробуждает инь и ян, устанавливает чередование времен года, исправляет все четыре стороны света; будучи в покое, он покоен, побуждаемый – движется. И таким образом выплавляется вся тьма вещей, преобразуется вся тьма живого. В этом хоре царит согласие, в движении главное – следование. В пределах четырех морей все живет одним сердцем и имеет общий конец. Тогда становится видна Звезда Тени, приходят благодатные дожди, спускается с небес Желтый Дракон, феникс гнездится в рощах, линя следы появляются в предместьях[381]. Когда же благо не обретает формы внутри, то пускаются в ход законы и установления, произвольно используются уставы и параграфы, небесные и земные духи не откликаются, благовещие знамения не являются, пространство меж четырех морей остается не покоренным, народ – не просвещен. Отсюда видно, что великая основа управления состоит в формировании внутреннего блага.

Вот о чем говорит глава «Великий род» этой великой книги.

Таким образом, все трактаты направлены к тому, чтобы освободить путь, устранить препятствия и помочь последующим поколениям познать то, что способствует всякой деятельности. Вовне с вещами соприкасаться, но не ослепляться ими; внутри правильно определять место разума, пестовать свой эфир и тем покоить совершенную гармонию. В себе самом находить наслаждение и быть восприемником неба и земли (Вселенной).

Толковать о дао, не понимая начал и концов, – значит не ведать, что служит нам опорой. Толковать о началах и концах, не принимая во внимание неба и земли и четырех времен года, – значит не понимать, чего следует избегать. Толковать о небе и земле, и четырех временах года и не искать аналогий, не прибегать к подобиям – значит не постигать смысл [явлений]. Толковать о Совершенном цзин, не применяя этого к человеческому духу и эфиру, – значит не понимать пружины жизни как таковой. Докапываться до истоков человеческих чувств и не говорить о добродетели великих мудрецов – значит не разбираться в пяти правилах поведения[382]. Говорить о пути правителей [ «золотого века»] и не говорить о делах [современных] правителей – значит ничего не знать о крушении малого и великого. Говорить о делах правления и не использовать примеров – значит не знать, в каких случаях полезнее действие, в каких – покой. Если говорить, приводя примеры, но не упоминать о разных обычаях, то не узнаешь сути единства. Если говорить о разных обычаях и не говорить о прошлых делах, не будешь знать об отзвуках дао и дэ. Знать дао и дэ и не знать современного тебе мира, нельзя надеяться постигнуть всю тьму различных преобразований. Знать общие рассуждения и не уметь их толковать – значит не использовать их на практике. Постигнуть содержание всех писаний и не знать военных приказов – значит не уметь обращаться с воинами. Знать великую стратегию и не знать примеров ее применения – значит не иметь средств осуществить дело. Знать, что есть общее благо, и не знать людей – значит быть беспомощным перед лицом несчастья. Знать людей и не знать ничего о долге службы – значит не иметь средств побудить обладающих учением напрячь свои усилия [на пользу общества] [383].

Как ни старались экономить слова, обозреть только самое главное, но без окольных речей, сторонних путей не исчерпать смысла дао и дэ. Поэтому составили книгу в двадцать глав, из которой постигаем естественный закон неба и земли, соприкасаемся с делами людей, узнаем о совершенстве пути предков и царей. // Среди речей есть и незначительные и великие, тонкие и грубые, собирающие все вместе и разбирающие по отдельности – всему находятся слова. Ныне много рассуждающих о дао, однако только мудрецы способны были постигать корень и знать о верхушках. Ныне ученые не обладают талантами мудрецов, и потому если не растолковать все подробным образом, то всю жизнь будем кувыркаться во мгле хаоса и так и не постигнем искусства пробуждения в ярком свете [истины]. Двух триграмм [ «Книги] Перемен» – цянь и кунь – достаточно для исчерпания дао, постижения смысла; с помощью восьми триграмм можно распознавать счастливое и злое предзнаменование, знать о несчастье и счастье. Однако Фуси изобрел шестьдесят четыре варианта их. В Чжоу к ним добавили еще шесть разделений[384]. Благодаря этому сполна измерили чистоту и прозрачность дао, выявили основу тьмы вещей.

Число пяти звуков не превышает гун, шан, цзяо, чжэн, юй[385]. Однако на пятиструнном цине еще не заиграешь – нужно настроить инструмент, а уж потом можно играть. Или вот рисуют голову дракона. Кто смотрит, не знает, что это за зверь. Когда же видят всего его, то никто не сомневается, что это дракон. Ныне о дао говорят много, о вещах – мало; об искусстве рассуждают пространно, о делах – скупо. То, что не может быть выражено словами, пытаемся донести до внимающих учению без слов. Учение дао очень глубоко и потому трачу много слов, чтобы выразить его суть; тьма вещей многообразна, и потому пространно говорю, чтобы разъяснить их смысл. Слова, свиваются ли в кольцо, льются ли чередой, перепутываются или разливаются вширь – благодаря им напитывается влагой и очищается совершенная мысль, они мешают ей застыть и осесть на дно, заставляют держаться на ладони и не рассыпаться. Так, реки, большие и малые, полны всякой падали, однако же воду берут из них даже для жертвоприношений – потому что они велики; если в стакан вина попадет муха, то и простолюдин не станет пить – потому что пространство мало.

Постигший учение всех двадцати глав и овладевший их сутью способен покрывать девять полей, проходить через десять врат[386], отрываться от неба и земли, преодолевать горы и реки. Он странствует в необозримом пространстве человеческого мира, где непрерывной чередой текут многообразные формы вещей, творимые демиургом[387]. Такие, как он, помогают солнцу и луне светом и не утрачивают блеска, питают влагой тьму вещей и не истощаются. Широкое, распростертое, [пространство это] необозримо; необъятное, безбрежное, без конца и края – в нем можно странствовать.

Во времена царя Просвещенного Сыном Неба был Чжоу[388]. Налоги при нем собирались без меры; убивали и казнили беспрестанно. Неумеренные наслаждения и пьянство были его занятием, во дворце народ толпился, словно на площади. Чжоу изобрел пытку у раскаленного столба, вспарывал внутренности подававшим советы, // вскрывал чрево беременных женщин. Вся Поднебесная жестоко от него страдала.

Четыре поколения царя Просвещенного[389]известны своей доблестью, он совершенствовал добродетель, жил согласно долгу. Поселился в Цичжоу[390], все место не занимало и ста ли, а пол-Поднебесной пошло за ним. Царь Просвещенный хотел с помощью презренных и слабых справиться с сильными и жестокими, чтобы в Поднебесной не стало несчастий, были искоренены разбойники и восторжествовал «путь царей». Так родился план Великого гуна[391]. Царь Просвещенный начал дело, но не завершил. Царь Воинственный, став его преемником, реализовал план Великого гуна, созвал воинов со всей земли, сам надел латы и шлем, чтобы покарать утративших путь, наказать забывших о долге, на равнине Муе обратился с речью к войскам, оправдывающей попрание им трона Сына Неба[392]. Поднебесная еще не успокоилась, меж четырех морей еще не настал мир, а царь Воинственный захотел прославить высокую добродетель царя Просвещенного и повелел племенам и иди нести дары в дань. Так как живущие слишком далеко не могли успеть, то установили трехлетний траур, гроб с телом царя Просвещенного был помещен между двумя колоннами до прибытия посланцев из далеких стран. Царь Воинственный царствовал три года. Когда он почил, ван Чэн по малолетству еще не мог править. Его дядья Цай и Гуань побуждали старшего сына Чжоу[393] Лу-фу поднять мятеж. Тогда гун Чжоу[394] продолжил дело царя Просвещенного, принял бразды правления Сына Неба с тем, чтобы быть полезным чжоускому дому, поддержать вана Чэна. Опасаясь, что оспаривавшие дао не успокоятся и что низшие слуги пойдут на высших, он отпустил коней на волю на Цветущей горе, отправил быков пастись в Персиковую рощу, проколол барабан, сломал барабанные палочки, заткнул за пояс дощечку для письма[395] и явился ко двору, чтобы принести мир в царский дом, умиротворить чжухоу. Когда ван Чэн вырос и мог взяться за дела правления, гун Чжоу принял в удел Лу и им правил, меняя обычаи, изменяя нравы.

Кунцзы обобщил путь [ванов] Чэна и Кана[396], изложил наставления гуна Чжоу, обучая семьдесят своих учеников, велел одевать им те же одежды и шапки, совершенствовать [дошедшие до них] записи. Та к родилось конфуцианское учение. Моцзы, освоив конфуцианское учение, воспринял искусство Конфуция, однако считал, что его обряды слишком обременительны и трудны для исполнения, что пышные похороны требуют больших средств и доводят народ до бедности, траур опасен для здоровья и вредит делам. Поэтому он пошел против Чжоу и выступил за правление Ся. Во времена Юя, когда на Поднебесную обрушился потоп, Юй сам таскал корзины с землей, потому что ставил народ прежде себя, отвел воды рек и проложил им путь через девять гор, развел воды реки Цзян по девяти потокам, наполнил пять озер и успокоил тем самым воды Восточного моря. В те времена жара не выветривали от нечего делать, влагу не высушивали. Умерших на холмах хоронили на холмах, умерших на болотах // хоронили на болотах. Отсюда и родилось учение об экономии имущества, о скромных похоронах, о законах одежды[397].

При циском гуне Хуане власть Сына Неба ослабла, чжухоу восстали друг на друга. На севере племена и, на юге племена ди то и дело нападали на срединные царства, и они висели на волоске. Царство Ци на востоке примыкает к морю, а с севера защищено рекой [Хуан]хэ. Территория небольшая, обрабатываемых земель мало, но народ хитер и изворотлив. Гуна Хуаня печалили несчастья срединных царств, беспокоили беспорядки, чинимые и и ди. Он хотел [учением о] существовании и гибели, преемственности и ее прерывности возвысить трон Сына Неба, расширить дело царя Просвещенного и царя Воинственного. Та к появилась книга Гуаньцзы[398].

Циский гун Цзин во дворце проводил время с танцовщицами, вне дворца пропадал на охотах, упиваясь скачками и травлей, жил в безудержном разгуле. Построил башню с приемными покоями, отлил огромный колокол – когда в него ударяли во дворце, в пригороде откликались фазаны. Каждый прием стоил по три тысячи чжун[399]. Лянцю Цзюй и Цзыцзя Гуай были в свите и подавали советы. Та к появились советы Яньцзы[400].

В поздние времена чжухоу шести царств разделили ущелья, поделили русла рек, перегородили реки, отделились горами, и каждый стал управлять внутри своих границ, охранять свою часть земли, держать в руках каждый свой собственный жезл власти, рассылать свои приказы. Не стало наместников[401], не стало Сына Неба. Право на власть решалось силой, победитель становился правым, [сами] мирились с дружественными царствами, заключали важные союзы, ломали верительные бирки, прибегали к помощи дальних стран, чтобы сохранить свою страну, спасти алтари Земли и Проса. Тогда-то и родились [рассуждения о] вертикали и горизонтали, достоинствах и недостатках[402].

Шэньцзы был помощником ханьского Чжао Ли. Хань было частью царства Цзинь[403]. Земли бесплодны, народ недобр, и расположено оно между большими царствами. Еще не исчезли старые обычаи (ли) Цзинь, как Хань ввело новые законы. Еще не исполнены были распоряжения старого правителя, как уже спущены приказы нового. Новое и старое противоречили друг другу, прежнее и последующее взаимно перепутывались. Сто чинов пришли в смятение, не зная, каким приказам следовать. Так появилась книга о наказаниях и именах[404].

Нравы циньского царства отличаются алчностью, циньцы склонны к насилию, там мало заботятся о долге, а гонятся за выгодой. Их нужно устрашать наказаниями и нельзя изменить добром; можно воздействовать наградами, но не привлечь славой. Царство окружено опасными горами и опоясано реками, четыре заставы крепки, земля плодородна, рельеф удобен, запасы обильны. Гун Сяо задумал тигриной и волчьей силой поглотить чжухоу[405]. Поэтому и появились законы Шан Яна[406].

Книга же рода Лю[407] обозревает образ Вселенной, постигает [суть] прошлых событий, оценивает дела и устанавливает [в них] должный порядок, соразмеряется с формой и выбирает ей соответствующее; сердцевину первоначального дао согласует с обычаями Трех царей, // с тем, чтобы управлять обширным; сердцевину священно-сокровенной тонкости подвергает тщательному рассмотрению, отбрасывает все мутное, выцеживая прозрачное и чистое, чтобы объять всю Поднебесную, объединить одним законом тьму вещей, уметь откликаться на изменения, постигать разнородность видов; не следовать однажды проложенной колее, не держаться однажды избранного угла зрения, не быть во власти вещей и не идти слепо за своим поколением. Тогда и помещенный на нескольких футах – не заполнишь их до отказа, распространенный на всю Поднебесную – не исчезнешь в ее глубине[408].

Примечания

1

Безымянное и обладающее именем.

2

Согласно Лао-цзы, все социальные явления, поступки людей должны быть подчинены естественной необходимости. Поэтому он отвергал конфуцианское понятие «человеколюбие», считая его чуждым сущностной природе человека, а требование его соблюдения неоправданным вмешательством в жизнь общества.

3

В оригинале содержатся два иероглифа чу гоу, которые водних комментариях (Ван Би и др.) трактуются как «трава» и «собака», а в других – «соломенная собака», которая по древнекитайскому обычаю используется на похоронах, после чего выбрасывается. В том и другом случае чу гоу в данном контексте означает существа, в жизнь которых не вмешиваются ни небо, ни земля, ни совершенномудрый.

4

Пять цветов – желтый, красный, синий, белый, черный; пять звуков – пять вариаций гаммы в китайской музыке; пять вкусовых ощущений – сладкий, кислый, горький, острый, соленый. Здесь Лао-цзы предостерегает от стремления к роскоши, призывает к умеренности и скромности.

5

Шесть родственников – отец и мать, старший и младший братья, муж и жена.

6

Честные и преданные государственные деятели.

7

Слишком много законов, с точки зрения Лао-цзы, опасно для государства.

8

Одно, по нашему мнению, означает хаос, состоящий из мельчайших частиц ци, как первоначальной формы существования дао. Два – это легкие и тяжелые ци, из которых возникли три – небо, земля и человек.

9

Небо у Лао-цзы тождественно с дао, означающим естественность вещей. Вообще, понятие дао имеет у Лао-цзы ярко выраженное онтологическое содержание, это – вечное, неизменное, непознаваемое, бесформенное начало. Лао-цзы рассматривает его как подлинную основу вещей и явлений.

10

Приготовление этого блюда требует от повара соблюдения спокойствия и осторожности.

11

Дао, с определения которого начинается глава, есть центральное понятие даосского учения о мире и о знании. Данный фрагмент характеризует дао как мировую творческую силу, неиссякаемый источник мирового движения.

12

Восемь пределов, или восемь полюсов, соответствуют восьми сторонам и полусторонам света.

13

Обнимает небо и землю, то есть дао как бы охватывает собою Вселенную. Ср. ниже о Едином: «В нем (Едином) покоится Вселенная».

14

Сообщается с бесформенным – так в переводе передано значение глагола биншоу. Перевод основывается на том, что второй член бинома имеет в тексте ключевой знак «рука» и, следовательно, должен быть понят как «отдавать», в то время как первый член бинома означает «принимать». Общее значение, таким образом, «отдавать и принимать», то есть сообщаться, быть во взаимосвязи.

Слово биншоу имеет и другую интерпретацию. Комментатор Га о Ю толкует его как «отдавать». Е. Крафт переводит это место словами «одаряет бесформенное», то есть принимает толкование Га о Ю. Однако из общего контекста памятника следует, что бесформенное (у син) есть основа, из которой через посредство дао все вещи рождаются и в которую они уходят по смерти, разрушаясь, иными словами, оно и «отдает» (рождает), и «принимает» (по смерти).

15

Сравнение дао с фонтанирующим источником указывает на самопроизвольность его движения.

16

Речь идет о его неисчерпаемости и вечной молодости.

17

Шесть сторон, то есть четыре стороны света, зенит и надир.

18

Растянутое… свернутое… – следующий ряд противопоставлений характеризует способность дао переходить из одной противоположности в другую.

19

Мягкое (жоу) – термин, очень важный вдаосской эстетике. Слово это значит не только «мягкий», но и «гибкий», «податливый», «эластичный» в противоположность «твердому», «жесткому», «несгибающемуся».

20

Натягивает четыре шнура – небо здесь представляется в образе балдахина над колесницей-землей, укрепленного на четырех поперечных шнурах, соответственно четырем сторонам света.

21

Инь-ян – о происхождении инь-ян говорится в гл. 3 «Хуайнань Цзы». Чистый и светлый воздух, или эфир, поднялся и образовал небо, тяжелый и мутный опустился и образовал землю. От соединения частиц (или семян) цзин неба и земли образовались инь и ян. От инь и ян, в свою очередь, рождаются «четыре времени года» (сы ши) и затем «тьма вещей», то есть все сущее.

22

Три светила – букв. «три источника света» (сань гуан), то есть солнце, луна и звезды.

23

Предельно разжиженное, оно как кашица, – по-видимому, отражение еще мифологических представлений, ведущих происхождение мира от жидкой, грязеобразной массы.

24

Предельно тонкое – один из примеров, показывающих попытку философов из Хуайнани отграничить дао от самых малых сущностей, но в то же время сохранить идею реального существования, его «бытийности». Ср в связи с этим выражение «как будто нет, а есть, как будто умерло, а живо» (7, 12).

25

Линь – благовещее животное, феникс – благовещая птица. Включение их в общий ряд подчеркивает всеобъемлющий характер действия дао.

26

Два государя, – согласно комментатору, – это Фуси и Священный земледелец (Шэньнун) – мифические, по исторической традиции – легендарные государи.

27

Словом «разум» в данном случае переведен термин шэнь, употребляющийся в тексте «Хуайнань Цзы» в нескольких значениях, а именно: разум, устанавливающий и поддерживающий мировой порядок; разум, главенствующий над формой и обитающий в сердце или «обиталище души» (линфу); дух и душа.

28

Термин «изменения» (хуа или бяньхуа) выражает идею становления, представление о том, что ничто ни на миг не остается неизменным, а все возникает, изменяется и гибнет непрерывно и безостановочно под воздействием другого и само воздействуя на него. Выражение «разум сопутствовал изменениям» указывает на целесообразность протекающих изменений.

29

Круговращение является в «Хуайнань Цзы» символом вечного движения. Отсюда образы вращающегося колеса, ступицы, гончарного круга. Вода благодаря своим свойствам – безобразности, вездесущности, значению для жизни – служит философам прообразом дао.

30

Ничто не остается безответным – понятие об «отклике» (ин) имеет важное значение вфилософии «Хуайнань Цзы». Оно основано на представлении, что ничто не существует само по себе, а только в зависимости от чего-то. Все возникает и становится в результате взаимодействия.

31

Луань – чудесная жар-птица, на которой путешествуют бессмертные.

32

См. прим. 29.

33

Процесс творения образно представлен в виде гигантского гончарного стана, на котором незримый мастер формует тьму вещей. В гл. «О духе» «Хуайнань Цзы» то же самое описано следующим образом: «Творящее изменения хватает и вытягивает вещь подобно тому, как гончар глину. Берет и делает из нее таз… Уже готовый сосуд оно вдруг разбивает вдребезги и возвращает к основе». Традиция уподобления процесса творения вещей плавке и формовке идет от «Чжуан Цзы». Слово пу, переведенное как «необделанное», этимологически значит «необработанный, невыделанный древесный материал».

34

[В природе] все и без насилия согласно с дао – «без насилия», букв. «недеянием». Авторы «Хуайнань Цзы» страстно выступают против «деяний» (бэй), в основе которых лежит противопоставление человеческого произвола непреложности естественного «пути». Отсюда проповедь «недеяний» (увэй), то есть отказа от произвольных действий, противоречащих внутренним законам вещей и явлений и нарушающих их естественную взаимосвязь. Вся фраза в целом означает, что рождение, формирование и гибель вещей, о которых говорилось выше, не подвластны ничьей личной воле, а только общему движению всего целого, направляемому дао.

35

Благо (дэ) – второе после дао наиважнейшее понятие даосской философии. Дэ обычно переводится как «добродетель». Некоторые исследователи отмечали неправильность такого перевода для тех случаев, когда оно не имеет морального смысла. Ян Хин-шун понимает дэ как «постоянные свойства» вещей или их «атрибуты» и оставляет термин без перевода. Л. Д. Позднеева, следуя интерпретации Ян Хин-шуна, переводит термин как «свойства». Е. Крафт дает перевод – «жизненная сила» – Lebenskraft. Последний перевод наиболее близко подходит к содержанию термина дэ в «Хуайнань Цзы», однако, на наш взгляд, слишком узок для тех границ, в которых действует космическое дэ. Предлагаемый перевод этого термина словом «благо» основывается также на близости его с понятием блага у Платона. Фрагмент, следующий несколькими строками ниже комментируемого места, характеризует функции блага.

36

В спокойной радости – наряду с другими подобными определениями (спокойно-бездумен, покойно-беззаботен, невозмутим и др.) характеризует идеальное состояние блаженства, к достижению которого направлены усилия даосского мудреца. Образцом, как всегда, служит природа, для которой безмятежность и бесстрастие являются естественным состоянием.

37

Не зная гордыни – высокомерие осуждается философами, поскольку основано на противопоставлении личной воли общему целесообразному ходу вещей.

38

Понятие гармонии занимает очень важное место в мире авторов «Хуайнань Цзы». Все построено на гармонии или должно быть построено в идеале: космос, природа, человек со всем механизмом своих чувств и ума, общество, искусство.

39

Природа (син) есть качественная характеристика вещей, не только отличающая данную вещь от всякой другой, но определяющая ее цель и назначение. Отсюда представление, что всякая вещь выполняет особую функцию в целостном организме Вселенной, благодаря чему уравнивается их «неподобие» (бу тун) и достигается гармония.

40

Кончик осенней паутинки – самая малая материальность, по представлениям древних китайцев. Наделяя даже ее разумом, авторы «Хуайнань Цзы», таким образом, акцентируют идею разумности природы.

41

Пять первоэлементов (или стихий) – вода, земля, огонь, металл, дерево.

42

Радуга и необычные небесные явления считались следствием нарушения небесной гармонии и потому дурным предзнаменованием.

43

Дао, таким образом, является причиной изменений, но оставляет для них возможность свободного развития.

44

Наступает время – поскольку все происходит во взаимосвязи, то и всякое изменение возникает в определенный момент, «откликаясь» на момент. Понятие благовременья занимает большое место в даосской философской мысли и в нашем памятнике.

45

Речь идет о том, что дао не играет роли провидения, оно «рождает» вещи, не имея какой-либо благой или злой цели.

46

Не может быть облечено в образ – подчеркнут его нетелесный характер.

47

См. прим. 14.

48

Его движение не пустое – комментатор поясняет, что поскольку движение дао возбуждает отклик, постольку и говорится, что оно «не пустое».

49

Твердое значит также сгущенное, мягкое – разреженное, поэтому следовать им значит «свертываться и расправляться»; однородные массы инь ассоциируются с тяжелым воздухом, массы ян – с легким, поэтому следовать им значит «опускаться», как опускается холодный воздух инь, и «подниматься», как поднимается теплый воздух ян. Все вместе передает, по-видимому, процесс кругооборота в природе, с которым дао движется в едином ритме.

50

Согласно комментарию, Фэн И и Да Бин обрели дао и могли управлять инь-ян.

51

Букв.: «дальше полюсов».

52

.… не оставляли следов… не оставляли тени, то есть они стали бестелесными, как само дао.

53

Букв.: «опереться, раскачаться и взвиться вверх, как по спирали бараньего рога» – известный даосский образ (ср.: «Чжуан Цзы»).

54

Куньлунь – китайский Олимп, где обитали небожители.

55

Чанхэ, Небесные врата – и то и другое – врата неба. Согласно комментарию, за Чанхэ начиналось восхождение на небо, за Небесными вратами была резиденция Верховного владыки (Шанди).

56

Великий муж – мудрец, обретший дао.

57

Творящее изменения (цзаохуачжэ) – в разных контекстах это может быть дао. Единое, природа.

58

Возвращая всему полноту – букв.: «цельность» (цюань). «Целое» – важная категория всистеме «Хуайнань Цзы». Как термин «целое» означает структурное целое, в котором все его части необходимо присутствуют, а удаление одной из них сопряжено с разрушением целого. Таково прежде всего человеческое тело, действующее как живой организм. Отсюда часто встречающиеся рекомендации хранить свое тело в целостности, что означает, в отличие от конфуцианской трактовки этого общего для древности тезиса, не столько физическое совершенство, сколько правильную соотнесенность души и тела, ума и чувств и пр.

59

Ср. первую фразу главы, где дао «покрывает небо, поддерживает землю». Мудрец, таким образом, уравнивается с самим дао.

60

Стремителен, но недвижен – совмещение покоя и движения есть свойство дао и уподобляющегося ему мудреца.

61

Четыре конечности неподвижны, слух и зрение не истощаются – речь идет о высшей, по «Хуайнань Цзы», форме познания, доступной только мудрецу. Он порывает с иллюзорностью внешних впечатлений, доставляемых ощущениями, и находит опору в разуме (шэнь), единственно дающем истинное знание. Конечной формой восхождения разума есть его объединение «в одно» с дао.

62

Девять сторон – восемь сторон и полусторон света и центр.

63

Рукоять дао – в тексте букв. «рукоять необходимости дао», то есть она указывает мудрецу «необходимый» путь вещей.

64

Сравнения с водяным зеркалом, о котором здесь говорится, очень распространены у даосских философов. Его чистой, спокойной поверхности, точно отражающей вещи, часто уподобляется сердце мудреца (ср.: «Чжуан Цзы»).

65

Смысл данного фрагмента в целом заключается в следующем. Зеркальное отражение, эхо и тень являются лишь подобием отображаемого и полностью находятся во власти своего оригинала, с непреложностью подчиняясь его изменениям. Так и вещи подвластны направляющей их силе (дао), и потому не нуждаются во вмешательстве человеческого произвола.

66

Природный закон [внутреннего соответствия] – так переведен термин тяньли. Ли – сложное понятие, в основе которого лежит представление о вещах, как бы велики они ни были и как бы малы они ни были, как о структурах. Причем это такая структура, которая является отражением структуры всей Вселенной как целого.

67

Не меняет природного на человеческое, то есть естественного на искусственное.

68

Ощущения (цин) возникают в результате реакции формы (син) на внешнее воздействие.

У обычных людей ощущения могут давать неправильную информацию. Например, большой предмет издали может казаться маленьким. Но ощущения мудреца не зависят от внешних условий.

69

Небытие (у) фигурирует в тексте памятника в нескольких значениях. Здесь речь идет о несвязанности мудреца непостоянным миром вещей и стремлении его к вечному, «постоянному», что лежит уже за пределами телесного мира. Однако поскольку телесный мир определяется нетелесным, то ему без труда все доступно в мире телесном.

70

Завершенность (цзюй, чаще – бэй) – термин, лежащий в одной системе с цельностью. См. прим. 48.

71

Мера – в данном случае так переведено слово шу, собственное значение – «число», «считать», «рассчитывать». Мера имеет и другой терминологический вариант – ду. Мера есть соблюдение определенных пределов, недопущение крайностей.

72

Чжань Хэ (или Дань Хэ) и Цзянь Юань – согласно комментарию, знаменитые рыболовы (о Чжань Хэ см. также «Ле-цзы»).

73

Вороний лук – лучший лук, которым мифический Охотник (И) убил девять из десяти солнц-воронов, некогда одновременно появившихся на небе.

Стрела из циского бамбука с опереньем из Вэй – лучшая из известных в Китае стрел.

74

Охотник (И) и Фэн Мэн – мифологию Охотника см. в кн.: Литература древнего Востока, Изд-во МГУ, 1971. С. 268. Фэн Мэн – его ученик.

75

Бесформенный образ – здесь дао.

76

Гунь (Кит) – мифический борец с потопом, затем трактуемый как древний правитель. Мифологию Гуня см. в кн.: Литература древнего Востока, с. 267–268.

77

Чжухоу – правители отдельных царств.

78

Юй (Молодой Дракон) – сын и восприемник Гуня, также подвергшийся историзации.

79

Одарил милостью – букв.: «благом» (дэ).

80

Коварные помыслы – букв.: «механические» (цзи се). Такое определение не случайно: все искусственное, включая и технические усовершенствования, отрицалось даосской школой. Здесь сохраняется как привычная отрицательная характеристика.

81

Белизна, чистота и беспримесность (все три термина употреблены в оригинале) являются важнейшими в эстетике «Хуайнань Цзы». Ими характеризуется обычно идеальное состояние, присущее как Единому, небытию, дао, так и через посредство последнего – природе, мудрецу, разуму, когда они стремятся уподобиться совершенству Единого, небытия, дао.

82

И Инь и Цзао Фу – знаменитые легендарные советники правителей. Цзао Фу известен как искусный возничий. Управление колесницей и управление государством, правитель и возничий часто выступают синонимами в рассуждениях на тему об искусстве управления.

83

Искусство в «Хуайнань Цзы» понимается как особый вид знания и так же, как знание, имеет ступени. Положительная или отрицательная трактовка искусства зависит от того вида искусства, о котором речь идет в каждом конкретном случае.

84

Ли Чжу, согласно легенде, славился необыкновенно острым зрением.

85

Наставник Куан (Ши Куан) – легендарный слепой музыкант, обладавший исключительно тонким слухом. Сила его искусства была такова, что ей подчинялись духи и природные стихии.

86

Закон [внутреннего соответствия], определяемый дао – так переведен термин даоли, близкий по значению к тяньли (см. прим. 56), с той разницей, что причина структурности здесь отнесена к дао. Мудрец постигает закон внутреннего соответствия и соотнесенности всех вещей и следует ему в своих действиях.

87

Равновесие – в своей высшей форме есть свойство небытия, дао, Вселенной, а потому является одним из тех идеальных состояний наряду с покоем, гармонией, мерой и пр., к которым стремится мудрец.

88

Священный земледелец – почитался как бог земледелия.

89

Сюнну – северные племена.

90

У и Юэ – южнокитайские царства.

91

Все находит себе удобное – повинуясь своей природе (син), всякая вещь способна самоопределяться, стремясь к полезному и избегая вредного. Под действием этого внутреннего безотчетного побуждения она находит для себя, как говорит текст, «удобное» (бянь), «подходящее» (и), «соответствующее» (ши).

92

Твердо держится естественности, то есть все свершает необходимый кругооборот, расцветает и увядает, приспосабливается к условиям и живет, руководимое внутренней силой естества.

93

Следование – это понятие выражается целым рядом слов: цун, шунь, инь, суй, фа и др. Все в мире устроено таким образом, что предполагает следование одного другому. Все, что стоит иерархийно ниже, следует тому, что стоит выше. Так, у Лао-цзы говорится: «Человек следует земле, земля следует небу, небо следует дао, а дао следует естественности» («Дао дэ Цзин»). В данном фрагменте приспособление вещей к внешним условиям также толкуется как следование. Точно так же к следованию относится и уважение чужих обычаев и законов.

94

Приспособление – букв.: «удобство» (бянь). См. прим. 91.

95

Прозрачная чистота (цин цзин) – этот термин стоит в одном ряду с такими, как белизна, чистота и беспримесность (см. прим. 81); здесь только специально подчеркнуто еще одно свойство, а именно прозрачность ясной и ровной водной поверхности.

96

Частицы цзин являются как бы квинтэссенцией воздуха, или эфира (ци), наполняющего и оживляющего Вселенную. В природе из них состоят солнце, луна, звезды, гром и молния, ветер и дождь; в человеке они сконцентрированы в «пяти внутренних органах», то есть легких, почках, желчном пузыре, печени и сердце. Благодаря частицам цзин глаза видят, уши слышат, речи разумны, а мысли проницательны.

97

Гунгун (Ведающий разливами) – мифический титан, который боролся за владычество и стал причиной мировой катастрофы.

98

Гаосин – мифический правитель.

99

Наследник царя Юэ, не желая занимать престол и не будучи в состоянии противостоять упорству своих подданных, непременно хотевших возвести его на царство, бежал в горы. Однако юэсцы нашли его и там. Этот эпизод использован и в «Чжуан Цзы» («Чжуан Цзы»).

100

Шунь – мифический правитель, впоследствии историзированный.

101

Саньмяо, племя Крылатых, государство Нагих, сушэни – все некитайские племена, которые, по преданию, добровольно покорились мудрости мифических китайских правителей.

102

Корень (бэнь) и верхушка (мо) – синонимы «внутреннего» и «внешнего».

103

Постигать вещи, не ослепляясь ими – т. е. постигать внешний мир, но не давать ему власти над собой.

104

Сердце его пусто и откликается должному – мудрец очищает свое сердце от всего, что связывает его с вещным миром, и так соединяется водно с природой. Ее движение и есть то «должное», на что он «откликается».

105

Благородные берут имена подлых – имеется в виду вежливая форма речи, при которой говорящий, хотя бы и из благородных называет себя так, как в другое время зовет только подлое сословие, типа русского «Ваш раб» и др.

106

Овладевает искусством одного – как уже говорилось (см. прим. 83), искусство в «Хуайнань Цзы» понимается как особый вид знания. «Искусство одного» есть, по существу, познание «одного». «Одно» в разных контекстах может быть понято как единица – начало отсчета, и как одно (единое) – начало всего сущего и его конец, и как Единое – стоящее вообще особо от всего сущего, чаще это тай и – «Великое Единое».

107

Цюй Боюй – ученик Конфуция.

108

Мишень, то есть мишень-прицел; колокольцы вделывались в рукоять оружия.

109

Составляют пару с изменениями – выражение «составлять пару с чем-либо» означает «уподобляться», «в точности имитировать».

110

Юй мчался в погоне за временем – речь идет о борьбе мифического героя Юя с потопом.

111

Сравнение с водой не случайно. В философии древнего мира вода занимала большое место.

112

Почти точная цитата из «Дао дэ Цзин».

113

В «Хуайнань Цзы» различаются несколько видов существования: бесформенное, или нетелесное (усин), – таково небытие, Единое, дао и все, что относится к области «внутреннего» (например, гармония, внутренняя структура вещей и пр.); «имеющее образ» (сян) – таковы свет, который «можно видеть, но нельзя зажать в ладони», и вода, «которой можно следовать, но нельзя ее уничтожить»; и, наконец, телесное, «имеющее форму» (юсин) – такова вся тьма вещей. То, что существует в форме образа, соединяет в себе качества нетелесного и телесного миров и занимает между ними промежуточное место, одновременно принадлежа тому и другому миру, таково, в частности, дао.

114

Ср. в «Дао дэ Цзин»: «Тридцать спиц соединяются в одной ступице, но употребление колеса зависит от пустоты между ними (спицами). Из глины делают сосуды, но употребление сосудов зависит от пустоты в них… Вот что значит полезность бытия и пригодность небытия».

115

См. прим. 14.

116

Девять небес, девять полей – согласно комментарию, то и другое – восемь сторон и полусторон света и центр.

117

У него есть листья, но нет корня, то есть оно само по себе, не из чего не происходит и ничем не питается («нет корня»), хотя имеет нечто от себя производное («есть листья»).

118

Оно для дао служит заставой, то есть дао связано каким-то образом с этим Единым; ср. прим. 14.

119

Чистое благо – речь явно идет о благе как свойстве дао.

120

Эта характеристика представляет собой своего рода общее место, а по существу есть перифраз определения «бестелесное», «бесформенное».

121

То есть Поднебесная (имеется в виду весь мир) есть сочетание и синтез телесного и нетелесного, внешнего и внутреннего, материального и идеального.

122

Пять звуков – пять звуков пятиступенчатого звукоряда: гун, шан, цзяо, чжи, юй; пять вкусовых ощущений: острый, кислый, соленый, горький, сладкий; пять цветов: синий желтый, красный, белый, черный.

123

Совершенный человек (чжи жэнь) – одна из дефиниций мудреца наряду с шэн жэнь – «мудрец», чжэнь жэнь – «естественный человек». «Мудрец» обычно уподобляется самому дао и причастен как миру вечному, так и становлению; «естественный человек» полностью выходит за пределы становления. «Совершенный человек» в «Хуайнань Цзы» может в разных контекстах выступать как «мудрец» и как «естественный человек».

124

Слух и зрение (цунмин) – перевод не вполне точно отражает содержание понятия. Цунмин означает букв. способность умозаключать на основе услышанного (цун) и увиденного (мин).

125

Внешние украшения (вэнь чжан) – искусственность, противополагаемая естественной простоте.

126

Размышления и знания связаны с сердцем в его функции органа чувственного познания, поэтому и отвергаются мудрецом.

127

Божественная мудрость (шэнь мин). – Само по себе слово шэнь мин не обязательно содержит смысл «божественная мудрость». Но поставленное в один ряд с такими понятиями, как «творящее изменения», «великий мастер» и т. п., оно приобретает оттенок, выводящий его за пределы естественного. Дело еще и в том, что шэнь значит не только «разум», но и душа, и духи, а со словом мин (свет) связана целая система световой терминологии, анализ которой показывает, что «свет» в словосочетании «божественный свет» есть умопостигаемый свет, доступный только мудрецу. Наш перевод термина – «божественная мудрость» – имеет, как и в тексте «Хуайнань Цзы», образный характер, выражает высшую ступень универсальной мудрости природы, не подразумевая действительно божественного ее происхождения. (О трудности понимания такого рода терминологии, стоящей на грани с религиозной, см. прим. А. Ф. Лосева к диалогу «Тимей», т. 3, ч. 1, с. 654–656.)

128

Пять внутренних органов – см. прим. 96.

129

Здесь также в тексте употреблено слово цунмин (см. прим. 114).

130

Сокровенная основа – так не вполне точно передан смысл словосочетания сюань фу, букв. «сокровенное сокровище» – здесь имеется в виду дао.

131

Цзинтай и Чжанхуа – известные в царстве Чу башни; Песчаные холмы (Шацю) – согласно комментарию, башня времен Чжоу: Облачные сны (Юньмэн) – озеро в царстве Чу.

132

Девять мелодий – музыка мифического Шуня, шесть тонов – музыка мифического Чжуань Сюя.

133

Вместе с инь закрываются, вместе с ян открываются, то есть следуют инь-ян.

134

Цзы Ся – ученик Конфуция.

135

Под высоким деревом, то есть под деревом, дающим мало тени.

136

Эфир (или воздух ци) – исходным для этого понятия было представление о воздухе как первичной материальной основе всего существующего. Воздух наполняет небо и землю и человеческое тело и делает их живыми.

137

Цитата из «Дао дэ Цзин».

138

Яо – мифический правитель, впоследствии историзированный традицией. Сюй Ю – его советник, согласно даосской традиции, даосский мудрец, чем и объясняется его отказ принять трон.

139

Истинное и ложное (ши фэй), по «Хуайнань Цзы», – понятия относительные, представляющие собой мнение и не имеющие отношения к действительной истине, которая, в отличие от них, «постоянна» (чан), то есть вечна и неизменна.

140

Подобно сокровенным вспышкам – вероятно, имеются в виду небесные явления типа мерцания звезд либо «падающих» звезд, происхождение которых для тех времен таинственно. Здесь, по-видимому, подразумевается также их мгновенное появление и исчезновение.

141

См. прим. 24.

142

Скачки на знаменитых скакунах – букв.: на знаменитом скакуне Яоняо, который в день мог пройти десять тысяч ли.

143

«Колыхающиеся перья» и «Боевые слоны» – ритуальные танцы времен царя Воинственного (Увана), правившего, согласно традиции, с 1122 по 1116 г. до н. э.

144

Музыка Чжэн и Вэй – мелодии и песни царств Чжэн и Вэй, по выражению Цзи Кана (III–IV вв.), «самые красивые… самые прекрасные, которые воодушевляют и трогают людей» (цит. по кн.: Литература древнего Востока, с. 378), однако именно они подвергались запретам как «распутные» на протяжении веков властью конфуцианских «учителей».

145

В суть неба (природы) – букв.: «пружину неба» (тянь-цзи).

146

Целостность мудреца и его единство с природой столь же естественны для него, как для птиц их голоса.

147

Жизненные ощущения (синмин чжи цин) – букв.: «ощущения, которые обусловлены природой вещи и ее судьбой».

148

Природа вещи и ее судьба выходят из рождающего их корня одновременно с формой, то есть всякая вещь, рождаясь, получает одновременно со своей материальной формой и «природу» (син), и «судьбу» (мин), определяемую свойствами вещи.

149

Словом «воля» переводится термин чжи, стоящий в одном ряду с такими понятиями, как форма, эфир, разум, частицы цзин. В некоторых случаях этот термин может выступать заместителем термина «частицы цзин», поскольку воля есть отклик на ощущения, сообщаемые человеку пятью внутренними органами (то есть средоточием частиц цзин). Как все термины этого ряда, воля воспринимается авторами «Хуайнань Цзы» как нечто материальное, что может пребывать вкаком-то месте или оставлять это место, устремляясь к другому.

150

См. прим. 58.

151

Характерный для «Хуайнань Цзы» метод перенесения законов человеческого тела на космос, с одной стороны, и, как в данном случае и в ряде других, на общество – с другой.

152

В покое и движении найти середину, то есть быть одновременно и в покое, и в движении, уравновесить покой и движение.

153

Внутреннее всегда должно господствовать над внешним, и это есть залог здорового и правильного развития, а следовательно, полезно для жизни.

154

Его следование подобно складкам одежды, то есть он следует дао во всех изгибах, как складки одежды – телу, его использование подобно пуску стрелы, то есть он реагирует на изменения мгновенно и точно.

155

Цитата из «Чжуан Цзы» («Чжуан Цзы», 3, 12–13,143).

156

Поскольку Свет относится к миру образов, то он причастен как бытию, так и небытию.

157

Фрагмент в целом известен по «Чжуан Цзы» («Чжуан Цзы», 3, 143, 251).

158

То же см.: «Чжуан Цзы», 3, 40,163.

159

Ср. вариации на эту тему в «Чжуан Цзы» («Чжуан Цзы», 3, 16–17,145–146).

160

См. прим. 42.

161

Фрагмент представляет собой типичную даосскую утопию, хорошо известную еще из «Чжуан Цзы» (см., например, «Чжуан Цзы», 3, 77, 195; а также «Ле-цзы», 3, 14,53 и др.).

162

Искусство стоять на цыпочках и подпрыгивать – имеется в виду скрупулезная регламентация в обряде каждого движения и жеста, лишающая, по мнению авторов, поведение естественности.

163

Теребить и будоражить мельчайшую тонкость вещей, то есть доискиваться самой сути вещей. Здесь это имеет отрицательный оттенок потому, что идет в параллели с мудрецом, стоящим выше вещного мира и вследствие этого обладающего неизмеримо большими возможностями, чем познание сути отдельных вещей.

164

«Белый снег» – чарующая мелодия знаменитого Наставника Куана (см. прим. 85). «Чистый рог», – по-видимому, одна из столь же знаменитых в свое время мелодий.

165

Чжуншань – другое название Куньлуня (см. прим. 54).

166

Спор о том, следует ли пожертвовать волоском ради пользы Поднебесной, имеет в традиции давнишнюю историю.

167

Отдыхает в природном горниле и не переплавляется, то есть там, где идет творение вещей (см. прим. 33).

«Не переплавляется» значит не подвластен становлению.

168

Люйлян – река и водопад в Пэнчэне.

169

Живет на реках и морях – это выражение предполагает противопоставление ограниченного земного пространства безбрежным просторам космоса и используется для характеристики ограниченного знания.

170

То дракон, то змея – эти два существа по природе своей одновременно и противоположны (дракон – божество дождя, змея – поглотитель воды), и едины (дракон – та же змея), и могут являться в этих двух ипостасях. Таким образом, дао, находясь в покое, может соединять в себе противоположные качества, являясь то в одном, то в другом. То же уподобляющийся ему мудрец.

171

Проходит девять врат, расходится по шести дорогам – девять врат служили входом к «девяти небесам» (см. прим. 106 к гл. «Об изначальном дао»). «Шесть дорог» – то же, что «шесть сторон» (см. прим. 17).

172

Гороховое дерево и вяз – северные растения, померанцы и пумело-южные. Юмяо – государство на юге, Саньвэй – гора на западе.

173

Яньмынь – горы на северо-западе нынешней провинции Шаньси.

174

Ху – северные «варвары», юэ – южные.

175

Мо [Ди], Ян [Чжу], Шэнь [Бухай] и Шан [Ям] – древнекитайские философы V–III вв. до н. э.

176

Чжоуские девять треножников – отлитые сяским Юем (миф.) девять треножников (по числу входящих в Поднебесную областей). Передавались из династии в династию как символ власти. Названы здесь чжоускими по имени последней владевшей ими династии Чжоу (XII–III вв. до н. э.).

177

Тем более это относится к вещам правильной формы – истинную ценность имеет только то, что «не переплавляется», что не подвержено изменению. Второстепенную ценность имеют вещи, возникающие естественно, в процессе творения природы, и последнее место в этой иерархии занимают вещи, сделанные руками человека, – вещи «правильной формы».

178

Речь идет о дао, которое само, не будучи вещью, творит все многообразие вещей. Оно сравнивается здесь с облаками, которые проливаются дождем и увлажняют вещи, сами не будучи влажными (по тогдашним представлениям).

179

Си Чжун – легендарный изобретатель колесниц. Фэн Мэн – легендарный стрелок, ученик мифического Охотника (см. прим. 74). Цзао Фу – искусный возничий (см. прим. 82). Бо Лэ – легендарный знаток коней, живший якобы в VII в. Иными словами, люди не могут быть одинаково искусными ни в разных областях, как Си Чжун и Фэн Мэн, ни в близких, как Цзао Фу и Бо Лэ, – они искусны только в какой-нибудь одной сфере.

180

Кончик осенней паутинки и тростниковая пленка – самые тонкие и малые вещи в Поднебесной. Здесь, по-видимому, под ними подразумевается человеческий разум, способный проникать в «небытие», то есть за грань чувственного мира, и вновь возвращаться в область реально осязаемой действительности. Дао же не обладает и этой тонкостью, однако способно не только странствовать в беспредельном, но и творить сами вещи.

181

Данный фрагмент представляет собой отголоски давней полемики, шедшей между даосами и конфуцианцами. Следы ее есть в «Чжуан Цзы» («Чжуан Цзы», 3, 57, 177) и в «Мэн-цзы» («Гао-цзы», ч. 1, § 1).

Конфуций и особенно его последователи (в лице, в частности, Мэн-цзы) настаивали на том, что человеческая природа необходимо нуждается в исправлении. Даосы, как всегда, отстаивали неприкосновенность как всей природы в целом, так и отдельных ее «вещей». И те и другие в этом споре использовали пример с жертвенной чашей.

182

Совершенное цзин – здесь то же, что частицы цзин (см. прим. 96).

183

Три источника, то есть самые глубокие подземные воды.

184

Фэйлянь – сказочное животное, полузверь-полуптица. Дуньу – согласно комментарию, род тигра.

185

По древнекитайским мифологическим представлениям, на небе живут десять солнц, которые восходят по очереди в каждый день десятидневного цикла.

186

Куафу – мифический герой. Одна из версий «Каталога гор и морей» о нем рассказывает: «В Великой пустыне есть гора… Она – опора Неба. На ней человек. С ушей у него свисают две желтые змеи, пару таких же желтых змей он держит в руках. Он зовется Куафу… Куафу не рассчитал своих сил и захотел догнать солнце. Догнал его в долине Юй, кинулся было к Большому озеру, да не дошел и умер…». Мифэй – по одной из версий, богиня реки Ло. Небесная Ткачиха – одна из звезд созвездия Лира. По преданию, Небесная Ткачиха ткет утреннюю зарю.

187

Аналогичный фрагмент см. в «Чжуан Цзы».

188

Фуси – см. прим. 26.

189

Священный земледелец – см. прим. 26. Желтый предок (Хуанди) – мифический герой, впоследствии историзированный и представлявшийся древним правителем.

190

Гунь У – согласно традиции, зафиксированной в «Веснах и осенях рода Люй», изобретатель гончарного искусства.

191

Дом Чжоу – династия Чжоу, правившая с XII в. по III в. до н. э.

192

«Песни» и «Предания» – два древних свода, впоследствии вошедших в конфуцианский канон под названиями соответственно «Книга песен» («Шицзин») и «Книга преданий» («Шуцзин»), с давних пор бывшие основой образования в Китае, а со II в. до н. э. включенные в обязательный экзаменационный минимум.

193

.. Обряды, возвышающие и принижающие – зафиксированные известной «Книгой обрядов» правила поведения господина и слуги, строго регламентирующие иерархические отношения – семейные, общественные, государственные. «… Платья с поясами и шапки» – предписываемые этими обрядами каждому платье и головной убор в зависимости от положения, места и времени.

194

Милосердие, долг (справедливость) – основные морально-этические нормы конфуцианского учения, точное исполнение которых фиксируется обрядом. «Музыка» – обрядовая музыка, сопровождавшая обряд в особо торжественных случаях.

195

В древнем Китае были распространены металлические зеркала, отражающая поверхность которых была тщательно отполирована.

196

«… свет рождается в пустоте…» – цитата из «Чжуан Цзы» («Чжуан Цзы», 3, 24, 151).

197

Сюй Ю – см. прим. 138.

198

Покрывать и поддерживать – образное выражение, означающее заботу о чем-либо, пестование вещей. Так, наш мир живет благополучно, потому что его покрывает небо и поддерживает земля. Здесь означает призыв к освобождению от бремени суетных забот.

199

Близко к выражению «Ле-цзы»: «… порождающий вещи не рождается, изменяющий вещи не изменяется» («Ле-цзы», 3, 1–2, 43). И здесь и там имеется в виду дао, сообщающее всему движение и жизнь (а следовательно, и смерть), само же не подверженное законам мира форм и потому вечное.

200

Четыре моря и девять рек – по представлениям древних китайцев – все моря и все реки Поднебесной, то есть Земли.

201

Ян А – согласно комментатору, знаменитый в древности певец.

202

Речь идет об известном в древности эпизоде в дипломатической борьбе между царствами Цинь и Ци, когда на царском приеме посол Цинь предложил цисцам неразрешимую задачу – разъять ожерелье. Однако цисцы решили эту задачу неожиданно просто – разбили его молотком.

203

Река Ло выбросила Красные письмена, а [Хуан] хэ вынесла Зеленую карту – по преданию, во время усмирения потопа мифическим Юем река Хуанхэ выбросила карту рек, с помощью которой Юй и сориентировался, а река Ло выбросила письмена, содержавшие якобы некий таинственный смысл, разгадку природы.

204

Как Яо уступал Поднебесную Сюй Ю (см. прим. 138), так и его преемник Шунь – Шан Цзюаню («Чжуан Цзы», 3, 187, 285). Фан Хуэй – отшельник времен Яо, Пии (Учитель в Тростниковом Плаще) – учитель учителей Сюй Ю («Чжуан Цзы» 3, 71, 189).

205

Сяский Цзе – по преданию, последний правитель мифической династии Ся (III–II тыс. до н. э.). Иньский Чжоу – Чжоу Синь, по преданию, последний государь династии Шан-Инь (XVIII–XII вв. до н. э.).

206

Хоу, бо – так же, как цзюнь, – титулы правителей разных масштабов.

207

Лиян – уезд в Хуайнани.

208

Гриб цзычжи (другое название линчжи) употреблялся в качестве дурманящего напитка мудрецами. О дереве гаося подобных сведений как будто нет, но из контекста ясно, что оно также обладало необычными свойствами. Комментарий просто говорит, что гаося и цзычжи – символы благородства, а чернобыльник и полынь – ничтожества.

209

Обратился лицом к югу, то есть стал государем.

210

Вороний лук – см. прим. 63 к гл. «Об изначальном дао». Си-цзы – по одной из версий, изобретатель самострела, по другой – известный мастер, чьи самострелы были лучшими.

211

«Книга песен» (1, 1, 3).

212

Гун Пин – правитель (гун) царства Цзинь в VI в. до н. э. Несчастья, происшедшие с ним самим (его болезнь) и его царством (стихийные бедствия), объясняются комментаторами как результат его неправедности.

213

Вдова (Шушой) – молодая вдова из царства Ци, с которой легенда связывает следующую историю. По смерти мужа она не вышла второй раз замуж, детей у нее не было, и она посвятила себя служению свекрови. У свекрови не было сыновей, а была дочь, которая захотела завладеть имуществом матери и потому побуждала мать выдать невестку замуж. Но Вдова не соглашалась выходить второй раз замуж. Тогда дочь убила свою мать, а грех взвалила на Вдову. Та не смогла оправдаться перед людьми и воззвала к небесам. Небо громом и молнией поразило башню правителя царства Ци – Цзина (см. след. примечание), а море вследствие этого землетрясения вышло из берегов.

214

Гун Цзин – правитель царства Ци в VI в. до н. э. Оба примера – о музыканте и Вдове – имеют целью напомнить, что существует взаимосвязь между происходящим на земле (за что ответствен правитель) и на небе (Высшее Небо карает неправедного).

215

.. Достигнуть самого Совершенного цзин. – «Совершенное цзин» стоит иерархически выше частиц цзин (см. прим. 96). Они находятся в такой же соподчиненности один по отношению к другому, в какой стоят божественный разум и разум, то есть и частицы цзин и Совершенное цзин по природе своей – одно, но первое принадлежит человеческой душе, второе – космосу. Как видно из фрагмента, они взаимосвязаны и, более того, в некоторых случаях уравниваются (см. прим. 182).

216

Царь Воинственный – правил, согласно легендарно-историческим сведениям, с 1122 г. по 1116 г. до н. э.

217

Чжоу (Чжоу Синь) – по преданию, последний государь династии Шан-Инь (XVIII–XII вв. до н. э.).

218

Хоу Ян – правитель (хоу) города-государства Линъяна. После смерти почитался как водяной дух.

219

Гун Луян – внук чуского вана Пина (VI в. до н. э.), правитель области в царстве Чу.

220

Хань – один из городов-государств древнего Китая.

221

Как если бы никогда не покидал своего корня. – Поскольку всякая форма (и человек в том числе), по даосским представлениям, есть только скопление эфира, который при рождении обретает границы, а по смерти распадается («Чжуан Цзы», 3, 110, 222–223, 73, 191) и возвращается к своей «основе», или «корню», постольку это выражение значит единение с космическим эфиром, со всей природой и космосом.

222

Кто нашел свою пару в человеческой форме, то есть родился человеком.

223

Учитель от Ворот Согласия (Юнмэн-цзы) – знаменитый в период Сражающихся царств (V–III вв. до н. э.) музыкант и певец. Ворота Согласия – западные ворота в царстве Ци, он жил поблизости от них, отсюда его имя-прозвище. Мэнчанцзюнь – циский министр Тянь Вэнь, правитель (цзюнь) области Мэнчан (IV–III вв. до н. э.).

224

Господином формы, то есть духом, который, согласно даосским представлениям, обитает в сердце и управляет формой.

225

Пу Цецзы – знаменитый мастер стрельбы из лука из царства Чу; Чжань Хэ – см. прим. 62 к гл. «Об изначальном дао».

226

.. Рвется струна шан – самая тонкая из пяти струн.

227

В лунном ореоле открывается проход – древние китайцы считали, что появление светящегося ореола вокруг луны предвещает опасность окружения для войск. Для спасения от него, по поверью, надо нажечь золы, разбросать ее под лунным светом и сделать в ней проход.

228

Янсуй – прибор для добывания огня от солнца. Фанчжу – прибор для добывания воды от луны. Из контекста следует, что по форме приборы были похожи на солнце и луну.

229

Фу Юэ (Юэ из гор Фу) – советник легендарного государя Иньской династии (XVIII–XII вв. до н. э.) Удина, которого последний увидел во сне, велел написать его портрет, по которому его и нашли в горах, где он строил вместе с каторжниками дамбы.

Оседлал хвост звезды, то есть стал бессмертным.

230

Почти дословная цитата из «Чжуан Цзы» (3, 131, 241).

231

Это выражение также см. в «Чжуан Цзы» (3, 50, 171).

232

Только путешествующие в ночи, то есть мудрецы, которые одни способны во тьме видеть свет.

233

Когда кони унавоживают поля.… – образное выражение, идущее от Лао-цзы, значит «когда страна хорошо управляется и в ней царит мир» («Дао дэ Цзин»).

234

Жемчужина суйского хоу – легенда рассказывает, что однажды суйский хоу (правитель) увидел раненую змею и вылечил ее. Змея в благодарность выловила ему такую жемчужину, которая своим сиянием затмевала свет солнца и луны. Нефрит Хэ – некий чусец по фамилии Хэ нашел вчуских горах драгоценный нефрит и преподнес его вану Ли. То т не поверил в его ценность и отрубил в гневе левую ногу Хэ. Когда на престол взошел ван У (VIII в. до н. э.), Хэ снова преподнес свой нефрит. Но и ван У не поверил ему и отрубил Хэ правую ногу. Когда настало время править вану Вэнь (VII в. до н. э.), Хэ не пошел к нему, а сидел, обняв свой нефрит, у подножия Цзинских гор и плакал. Ван Вэнь прислал людей спросить у него, о чем тот горюет. Хэ отвечал: «Я скорблю не о том, что отрублены ноги, не о том, что драгоценный камень зовут простым, а о том, что честный муж ославлен как обманщик!». Тогда ван прислал людей оценить его нефрит. И с тех пор он зовется нефритом Хэ.

235

Высшая гармония. – На гармонии основан весь космический порядок. Именно поэтому постижение ее делает человека всесильным.

236

Гора Яо расположена в Юнчжоу (от северной части нынешней провинции Шэньси до северо-запада Ганьсу); Баоло – другое название реки Цзиншуй (нынешняя провинция Шэньси).

237

Цюй Е – знаменитый оружейник из царства Юэ: чунь-цзюнь – согласно комментарию, название большого острого меча в древности.

238

Цзо Цян – льстивый и лживый советник Чжоу; Великий гун – мудрый и честный советник царя Просвещенного, а затем его сына, царя Воинственного.

239

Цзичжоу – одна из девяти областей, на которые делилась Поднебесная. Чета драконов – безрогий Красный и рогатый Сине-зеленый – сказочно-мифологические персонажи, безрогий Красный – дракониха, рогатый Сине-зеленый – дракон.

240

Куньлунь – китайский Олимп. Шупу – сад на Куньлуне. Каменный Столб (Дичжу) – название горы, относящееся ко времени усмирения мифическим Юем потопа. Мэнфань – согласно комментарию, место, где встает солнце. Дугуан – гора на юго-востоке, по которой боги спускались на землю. Ицзе – место захода солнца; Мертвая река (Жошуй) – или река, где все тонет. Пещера ветров (Фэнсюэ) – расположена на севере. Весь фрагмент похож на описание странствия в «Скорби отлученного» («Лисао») Цюй Юаня – проводы солнца от восхода до захода.

241

Ван Лян – знаменитый в древности возничий. После смерти, по одной из версий, вознесся на небо и стал одной из звезд созвездия Скорпиона. Цзао Фу – знаменитый возничий чжоуского вана My (947–928 гг. до н. э.).

242

Цянь Це и Да Бин – древние возничие, которые, согласно даосскому преданию, обрели дао и потому могли обходиться в своем искусстве без каких-либо материальных орудий, управляя конями единственно мыслью (или духом).

243

Гора Вздымающаяся скала – в настоящее время местонахождение неизвестно (см. соответствующую статью словаря «Цы-хай»); Гуюй – гора в царстве У.

244

Фусан – дерево, с которого вставало солнце (миф.); Лотан – гора, за которую заходило солнце (миф.).

245

Желтый предок (Хуанди) – мифический древний правитель, Лиму – его советник. Имя Лиму происходит из легенды, по которой Желтый Предок увидел во сне человека, обладающего огромной физической силой (ли) и пасшего (му – пастух) тысячеголовое стадо овец, разыскал его и сделал своим советником. Тайшаньцзи – другой советник Желтого Предка.

246

.… А собаки и свиньи выблевывали бобы и зерно на дорогу, то есть в это время изобилия кормом для собак и свиней служили бобы и зерно, которых в обычное время не хватает и для людей.

247

Фениксы – священные сказочные птицы. Единорог – мифическое животное, соединявшее всебе признаки нескольких животных (например, тело оленя, хвост быка, голову коня, рог – единорога). Фэйхуан – также сказочное животное, похожее на лису, но на спине у него – рог, живет тысячу лет. Все три символизируют в китайской фольклорной традиции благоденствие и процветание государства и появляются среди людей в «золотые» времена.

248

Фуси – см. прим. 26.

249

Нюйва – мифическая Матерь-устроительница земли.

250

Изголовье вымеряла по угольнику, ложе – по отвесу, то есть ввела правила и меру.

251

Желтые источники – подземная страна мертвых.

252

Откликающийся дракон и, строкой ниже, Белый – персонажи китайской мифологии.

253

Садилась на циновку Лоту… Лоту – карты, вынесенные водами реки Ло (см. прим. 203). Превращение священных карт в циновку лежит в русле образной системы текста – снижения высокого пафоса мифа до бытовой обыденности.

254

Врата Души – резиденция небесного Верховного Владыки (Шанди).

255

Великий предок – по комментарию, великий предок дао.

256

Сяский Цзе – по преданию, последний государь мифической династии Ся. Та к же, как Чжоу Синь, олицетворение в китайской истории зла и порока.

257

Милости и наказания Пяти предков,… законы и установления Трех ванов, то есть законы мифических правителей (Фуси, Священного земледельца, Желтого предка, Шао Хао, Чжуань Сюя) и основателей трех династий – сяского Юя (III тыс. до н. э.), шанского Тана (XVIII в. до н. э.), чжоуского царя Просвещенного (XII в. до н. э.).

258

То есть животные обезумели в предчувствии «конца света».

259

Бабка Запада Сиванму – хозяйка Куньлуня.

260

В закатные времена семь царств… – семь крупнейших царств периода Сражающихся царств, боровшихся за гегемонию. Чжухоу – местные владетели. Союз шести царств против Цинь носил название цзун, те же из них, кто вышел из коалиции и присоединился к Цинь, образовали союз хэн.

261

Начиная с трех династий – имеются в виду династии Ся, Шан и Чжоу, а все выражение значит «с древности и до наших дней».

262

См. прим. 242.

263

Шэнь [Бухай], Хань [Фэйцзы], Шин Ян политические деятели IV–III вв. до н. э.

264

Хэн Э – жена Охотника.

265

Контекст этой фразы позволяет думать, что вданном случае «образы» есть промежуточная ступень между небытием (которое и есть истинное бытие) и бытием как бытием форм (образом «образов»).

266

Цитата из «Дао дэ Цзин».

267

Девять выходов – восемь сторон и полусторон света и центр. Триста шестьдесят шесть дней – в древнем Китае существовала система календарного счета, в соответствии с которой каждый четвертый год считался високосным и состоял из трехсот шестидесяти шести дней (см.: Си Цзэцзун. Краткий обзор главы «Небесный узор» из «Хуайнань Цзы».-Кэсюэ тунбао. 1962, с. 36).

268

.. будучи пожраны [чудовищем] – так древние китайцы объясняли затмение солнца и луны.

269

Пустоты и углубления – девять отверстий у человека.

270

Река – так в древних текстах называется Янцзы.

271

7 Почти точная цитата из «Чжуан Цзы».

272

В полном тексте главы девятой «Хуайнань Цзы» говорится: «Небесный эфир образует душу хунь, земной эфир образует душу по».

273

Мао Цян и Си Ши – знаменитые в древности красавицы.

274

Фрагмент близок к «Ле-цзы».

275

.. белый лисий мех – особенно дорого ценившийся белый мех с грудки лисы, использовавшийся для халатов.

276

Нижеследующий фрагмент встречается также в «Ле-цзы», а также в «Чжуан Цзы». Ху-цзы Линь (он же Хуцю-цзы Линь, или Ху-цзы) родом из царства Чжэн, по одной из версий – учитель Ле-цзы. Жил приблизительно в VI–V вв. до н. э.

277

.. пружина жизни запускается не снаружи, а внутри – т. е. жизнь определяется «внутренним», а «внешнее» есть лишь его оболочка.

278

Сходный портрет горбуна см. в «Чжуан Цзы».

279

Янь-цзы (Янь Ин) – государственный деятель царства Ци (ум. в 493 г. до н. э.). Традиция приписывает ему авторство сочинения «Янь-цзы чунь цю».

Цуй Чу – циский дафу, известный тем, что убил циского Чжуан-гуна, нарушив долг слуги перед господином. Затем стал министром нового правителя – Цзин-гуна. По традиции народ должен был присягнуть ему в верности. Присяга начиналась словами: «Если я не буду верен Цуй Чу…» Янь-цзы же вместо этого отчетливо произнес: «Если я не буду верен своему господину и родным алтарям…», что, по существу, было равносильно отказу принять присягу.

280

Чжи и Хуа – циские воины, сражавшиеся до конца за своего господина (VII в. до н. э.).

281

Царевич Чжа (он же Цзи Чжа) – младший сын уского Шоумэн-гуна (594 г. до н. э.), пользовался славой мудрого и достойного человека. Отец хотел возвести его на престол, но он отказался. Затем братья уступали ему престол, но он также отказался. В конце концов покинул царство У, бежал в Яньлин и больше никогда не возвращался на родину. Известен также под именем Яньлинский Цзи-цзы (Яньлинский Учитель Цзи).

282

Цзы Хань (VIII в. до н. э.) отказался принять драгоценный нефрит в подарок, сказав, что не понимает его ценности и пусть уж лучше он останется у того, кто видит в нем богатство. Однако человек, принесший нефрит, сказал, что этого богатства не хватит ему на уплату деревенских податей. Тогда Цзы Хань взял нефрит в погашение долгов, а затем велел вернуть его обратно.

283

У Гуан, по преданию, отказался принять престол, который ему, как достойному, предлагал Тан, и, оскорбившись самим этим предложением, покончил с собой, бросившись в воды реки Лу. Та н свергнул Цзе военной силой и за это осуждается традицией. У Гуан считал для себя постыдным пользоваться почетом у неправедного владыки. Цзе (или сяский Цзе), по преданию, последний правитель династии Ся (III–II тыс. до н. э.), в традиции за ним закрепилась слава жестокого и порочного правителя, так же как и за последним правителем династии Шан-Инь – Чжоу-синем (или иньским Чжоу).

284

«Золотая перевязь» («Цзинь тэн») Чжоу-гуна – Чжоу-гун был младшим братом У-вана, основателя династии Чжоу, его верным помощником в укоренении новой династии. Когда У-ван был при смерти, Чжоу-гун, опасаясь за судьбу молодого государства, молил предков о том, чтобы они взяли его жизнь взамен жизни У-вана. Текст этой молитвы, «перевязанный золотым шнуром» («цзинь тэн»), хранился в закрытом ларце. После смерти У-вана Чжоу-гун стал регентом при Чэн-ване, его малолетнем сыне, и был оклеветан недругами, требовавшими его изгнания. Тогда-то и был обнаружен ларец, и всем стала очевидна преданность Чжоу-гуна. Об этих событиях рассказывает глава «Золотая перевязь» («Цзинь тэн») «Шу цзина».

«Леопардовый колчан» («Бао тао») – одна из глав «Шести колчанов» («Лю тао»), сочинения по военному искусству, приписываемого традицией Тай-гуну (он же люйский Шан, Тай-гун Ван, Учитель Шан-фу и др.), наставнику У-вана.

285

Свободные земли, т. е. незапаханные. Здесь имеется в виду предание о многолетней тяжбе между правителями царств Юй и Жуй (XII в. до н. э.) из-за пахотных земель. Чтобы разрешить свой спор, они пошли в царство Чжоу к добродетельному Вэнь-вану. Та м они увидели, что никто не спорит друг с другом: путники уступают друг другу дорогу, земледельцы на полях – межи. Устыдившись, они вернулись домой и оставили спорные земли свободными.

286

У Гуан, отказываясь от престола, сказал Тану: «Свергнуть высшего – нарушить долг… Если другой, рискуя, шел на преступление, мне пожинать его выгоду – значит стать бесчестным».

287

Барабан цзяньгу – красиво украшенный барабан, укрепленный на стержне с фигурными изображениями птиц и львов.

288

Аоцан – государственные житницы, учрежденные Цинь Ши-хуаном, первым государем первой древнекитайской империи Цинь, просуществовавшей с 221 г. по 206 г. до н. э.

289

.… великий гнев уничтожает инь – в организме человека инь и ян находятся в постоянном взаимодействии, сохраняя при этом известное равновесие. Всякое волнение приводит к нарушению этого равновесия и вредно для тела и души.

290

Янь Хуэй – другое имя Янь Юаня. Цзы-лу засолили в Вэй – Цзы-лу был казнен страшной казнью: голову его вывесили над городскими воротами, а тело было постругано на мелкие кусочки и засолено на рыночной площади в царстве Вэй.

291

Цзэн-цзы (Учитель Цзэн) – он же Цзэн Шэнь, Цзы-юй, ученик Конфуция. Ему принадлежит трактат «Цзэн-цзы», почти наполовину утраченный уже к началу правления династии Хань (начало III в. до н. э.).

292

Цюю – государство северных «варваров» (ди). Некогда Чжи-бо (V в. до н. э.), собираясь напасть на Цюю, преподнес его правителю большой колокол. Тот, прельстившись дорогим подарком, открыл дороги, и царство его погибло от войск Чжи-бо.

293

Цзиньцы, желая напасть на царство Го, подкупили юйского правителя, с тем чтобы он позволил пройти войскам через его владения. На обратном пути, оставшись в Юй на ночлег, они расправились и с ним самим.

294

Цзиньский Сянь-гун (675 г. до н. э.) во время похода на царство Ли-жун взял себе в жены красавицу Цзи. Ее потомство впоследствии не раз было причиной смуты в государстве.

295

И Я, или Ди Я, – знаменитый древний кулинар, служил у циского правителя Хуань-гуна (685–643 гг. до н. э.). Хуань-гун был большим гурманом. И Я, чтобы доказать ему свою преданность, сварил для него отвар из головы собственного сына и вошел, таким образом, к нему в доверие. После смерти Хуань-гуна, борясь за престол, его сыновья в течение шестидесяти дней не находили времени похоронить отца.

296

Циньский Му-гун (659–621 до н. э.), собираясь в поход против хусцев, послал их правителю в дар танцовщиц. Увлекшись ими, правитель забросил дела, и этим воспользовался Мугун, отвоевав у него лучшие земли.

297

Придерживается «следования»… – то есть не нарушает естественного хода событий, не идет против их течения, а только вслед ему. О «следовании» см. прим. 93.

298

Сын Неба отделен экраном… – Экран, или щит, сооружался перед воротами дома, и, по поверьям, должен был охранять хозяина от злых духов. В царском дворце он стоял у ворот с внешней стороны, в то время как у домов знати – с внутренней стороны, во дворе. Здесь этот обычай толкуется иначе: этим способом государь якобы ограждал себя от суеты.

299

Возвращаясь в обитель Мрака, то есть впустоту, в бесформенное.

300

Этим описанием автор хочет сказать, что в то время все сезоны были уравновешены и в природе царствовала гармония.

301

Страна Спящих ногами вместе – так древние китайцы называли племена мань, у которых, по преданию, был обычай спать ногами вместе, а головами врозь; страна Мрака – крайний север; Солнечная долина – место, откуда восходит солнце; Саньвэй – гора на крайнем западе.

302

Согласно комментатору – цитата из ханьского списка «Песен».

303

Суньшу Ао – министр в царстве Чу; Ин – столица царства Чу.

304

Иляо – чусец, храбрый воин. Однажды к нему обратился сын убитого наследника чуского престола с просьбой помочь отомстить за отца. Вмешательство Иляо могло повлечь за собой волнения и смуту в царстве. Поэтому он отказался принять участие в мести. Когда же ему пригрозили мечом, он не двинулся с места и спокойно играл шариком, катая его на ладони.

305

Цюй Боюй – вельможа в царстве Вэй, ученик Конфуция; Цзы-гун – также ученик Конфуция.

306

Цзянь-цзы – сановник в царстве Цзинь в VI в. до н. э.

307

Гаосский Яо – советник Шуня, создатель закона, учредитель тюрем.

308

Цуй Шу – сановник в царстве Ци в VI в. до н. э., поднял мятеж против гуна Чжуана и убил его.

309

Цин Сян – чуский ван в III в. до н. э.; Чжао Ци – чуский сановник.

310

Сюньчан – мера длины, «двойной сюнь», а каждый сюнь равен восьми чи (0,32 м в современном измерении). По-видимому, в то время самая большая мера длины.

311

Юн Цици (Учитель долголетия Юн) – даосский отшельник. О встрече с ним Конфуция рассказывается в «Ле Цзы» (3, 6, 47). Л. Д. Позднеева перевела это имя-прозвище как Юн Открывающий Сроки.

312

Цзоу Цзи – об этом персонаже ничего не известно.

313

Цинь – семиструнная китайская лютня, сэ – двадцатипятиструнная лютня.

314

Нин Ци – согласно комментатору Ван И, Нин Ци родился в Вэй, будучи простым торговцем, отличался высокой добродетелью. Ночевал как-то вместе с купцами за восточными воротами царства Ци. Циский гун Хуань вышел ночью на прогулку и услышал песню, которую пел Нин Ци. По ней он понял, что Нин Ци – человек необыкновенный, и призвал его к себе на службу.

315

Яньлинский Цзицзы – младший сын уского вана Юй Мэя (VI в. до н. э.). Отказавшись от престола, стал правителем удела Яньлин. Отсюда его прозвище – Яньлинский Учитель Цзи.

316

Тан – основатель династии Шан (XVIII в. до н. э.). Роща Шелковицы – священная роща, где Та молил небеса о ниспослании дождя, говоря: «Если я один совершил преступление, не карай весь народ. Если народ совершил преступление, покарай меня одного».

317

.. Забывали о любви и ненависти, то есть были бесстрастны и нелицеприятны.

318

Мо Се – жена знаменитого оружейника Гань Цзяна. Однажды, когда Гань Цзян по приказу правителя царства У принялся за выделку мечей, он никак не мог расплавить металл в печи. В отчаянии он вспомнил, что древние в этих случаях приносили богу огня в жертву женщину. Мо Се решила пожертвовать собой и уже кинулась к печи, как вдруг металл пошел. Таким образом были отлиты, по легенде, два знаменитых в древности меча, названные именами Гань Цзяна и Мо Се. Здесь эта легенда приведена в подтверждение мысли о том, что человеческая воля всесильна.

319

В барабан фугу били при поимке разбойников. Поэтому времена, когда его не было слышно, ассоциируются с представлением о мире и спокойствии. Все же смысл фрагмента остается не ясным. К сожалению, не помогает его уяснению и вариант этого фрагмента в «Чжуан Цзы» (3, 150, 257).

320

Цинь и Чу – два древних китайских царства, соперничавших в могуществе.

321

Минтяо, Цзяомэн – места последних сражений племени Ся против победивших их шанцев.

322

Гнедой и Луэр – прославленные кони легендарного чжоуского правителя My (Прекрасного) – Х в. до н. э.

323

Ши – к этому сословию относились чиновники невысоких рангов, писцы, странствующие учителя мудрости, ораторы и пр.

324

Культ звезды Линсин был установлен Ханями как продолжение древнего культа бога земледелия Хоу Цзи. Покойник – главное действующее лицо в обряде жертвоприношений предку («покойнику»), он был живым олицетворением предка на пиру в его честь.

325

Дао властителя не знает препятствий и движется непрерывно, как по кольцу – кольцеобразное, круговое вращение есть в «Хуайнань Цзы» синоним вечного движения. См. прим. 29.

326

Царь Просвещенный (Вэнь-ван) – согласно традиции, основатель династии Чжоу (XII в. до н. э.).

327

У Хо – знаменитый в древности силач.

328

Не мог заставить их течь на запад – в Китае все реки текут на восток.

329

Хоу Цзи – бог зерна, почитавшийся как предок, который научил своих соплеменников искусству земледелия.

330

Цитата из «Книги преданий», гл. «Приказ Люю о наказаниях».

331

Пять пиков – горные пики, расположенные на восточных, западных, северных и южных границах государства и в его центре, которые непременно объезжали ваны, принося жертвы.

332

Алтарь Земли и Проса – жертвенники, где возносились жертвы главным божествам земледельческих племен – Земле и Зерну. Здесь речь идет о том, что Яо считал своим долгом перед Небом сохранять мир в Поднебесной, как берегут алтари.

333

Существование властителя подобно свету солнца и луны – ср. фрагмент из «Изречений» Конфуция: «Цзы-гун сказал: “Ошибки правителя видны всем подобно затмению солнца или луны – ведь когда с солнцем или луной что-то происходит, все обращают к ним взоры”» (XIX, 21), то же см. в «Мэнцзы» («Гунсунь Чоу», ч. 2, § 9).

334

С помощью церемоний у внутренних ворот, то есть через женские покои, поскольку они помещались за «внутренними воротами».

335

Меж западными и восточными углами покоев, то есть в закоулках коридоров.

336

Звуки «чистые» и «мутные» – модификации тональностей в китайском пентатоническом ряду музыкальных звуков, связанные с двумя первыми членами ряда.

337

Цунь рождается от головки колоска… – «головка колоска» – это мера длины, десять «головок колоска» образовывали один фэнь (в современном измерении 3,2 мм), цунь состоял из десяти фэней. Солнце рождается от формы, форма рождается от тени – форма здесь представляется самостоятельно существующим нечто, дающим жизнь всему разнообразию форм, в том числе и солнцу; форма сама может быть только тогда, когда есть свет, благодаря которому она становится явственна, но свет рождается из тьмы. Поскольку тень является частью мира тьмы, постольку здесь и говорится, что «форма рождается от тени».

338

Цитата из «Изречений» Конфуция (XIII, 6).

339

Ван Лян – знаменитый в древности возничий.

340

Гуань [Чжун], Янь [Ин] – благодаря мудрости Гуань Чжуна царство Ци достигло подъема в царствование гуна Хуаня (VII в. до н. э.); Янь Ин жил на сто с лишним лет позже и также прославился как мудрый советник царства Ци (VI в. до н. э.).

341

Разбойник Чжи – известный разбойник времен Конфуция (VI–V вв. до н. э.), Чжуан Цяо – полководец чуского вана Вэя (IV в. до н. э.), отличавшийся разбойным нравом.

342

Ци и Цэи – легендарные кони, пробегавшие в один день расстояние в тысячу ли. Цзан Хо – лусец, не умевший править лошадьми, о котором известно только, что он был плохим возничим.

343

Гун Хуань – правитель царства Ци (VII в. до н. э.); И Я – его придворный.

344

.. Цзиньцы поймали его на крючок, поднеся ему нефрит и коней – цзиньцы попросили юйского правителя позволить им пройти через его владения с войсками, чтобы напасть на соседнее царство. Юйский правитель соблазнился их дарами – нефритом и конями и позволил пройти войскам. Однако они оговорили условие – дары будут вручены после похода. Вернувшись, цзиньцзы повернули оружие против юйского правителя и разбили его.

345

Циньский гун My (VII в. до н. э.) известен своими походами на запад – к племенам жунов, которых называли также племенами ху (а затем сюнну). Упоминаемый здесь эпизод, по-видимому, относится ко времени этих походов.

346

Цзы-лу – ученик Конфуция.

347

Шесть искусств – во времена Хань (III в. до н. э. – III в. н. э.) так называлось шестикнижие: «Книга перемен», «Книга обрядов», «Книга музыки», «Книга песен», «Книга преданий», «Весны и осени». Эти книги составляли один из главных образовательных комплексов.

348

Рассказывают, что чуский ван Чжуан отправил послов в царство Ци, не спросив разрешения на проход у царства Сун, через которое пролегал их путь. Вэнь Бесстрашный, который был в составе, а может быть и во главе посольства, заметил вану, что сунцы могут их убить. Чуский ван, однако, успокоил его, сказав, что в таком случае он нападет на Сун. Сунцы, действительно, увидев чужих послов на своей земле, восприняли это как пренебрежение к ним и убили Вэня Бесстрашного. Тогда чуский ван немедленно выступил походом на царство Сун.

349

По-видимому, такой наряд считался нарушением придворного этикета.

350

Бэйгун-цзы – известный в V–III вв. до н. э. храбрец, Куай Гуй – прославился в царстве Чжао мастерским владением мечом.

351

Цзи Фань – знаменитый в древности силач.

352

Чжоу – последний правитель династии Шан-Инь, заклейменный в традиции как злодей. Би Гань – его старший дядя, посмевший выразить ему порицание. В ответ Чжоу якобы сказал: «Я слышал, что в сердце мудреца семь отверстий», – и велел вскрыть сердце Би Ганя.

353

.. Девять раз собирал чжухоу, то есть девять раз был ими признан как глава.

354

.. Расставляли щиты и секиры, то есть расставляли утварь для празднества.

355

Шэн – «свирель, состоящая из неровных трубочек, вставленных в тыкву-горлянку»: юй имел тридцать шесть таких трубочек, а шэн – тринадцать. Цинь и сэ – см. прим. 313.

356

Ши – мера объема. Тридцать цзиней (ок. 600 граммов) составляли цзюнь, а четыре цзюня равнялись одному ши. My – мера площади, в III в. до н. э. так называлось поле в 240 шагов.

357

Здесь и далее – народные приметы. Считалось, что шакал в десятую луну убивает какого-нибудь зверя и раскладывает его куски по четырем странам света – как бы приносит жертву; то же самое делает выдра с рыбой в первую луну весны, раскладывая ее около воды.

358

Гуны – ближайшие родственники царя вцарствах Чжоу; цины – высшие сановники царств.

359

В восемнадцатой главе «Хуайнань Цзы» эти слова приписываются Яо (7, 305).

360

Цитата из «Книги песен» (III, 1, 2).

361

Житницы у Великого моста – царь Воинственный раскрыл царские житницы, чтобы накормить народ; Оленья башня была якобы протяженностью в три китайские мили и высотой более трех тысяч метров, в ней иньский Чжоу хранил свои сокровища.

362

Шан Юн – согласно комментатору, учитель Лао-цзы, живший якобы во времена иньской династии (XVI–XII вв. до н. э.). Лао-цзы, как известно, жил в VI в. до н. э. Возведение его «генеалогии» к Шан Юну связано, по-видимому, с процессом сложения в каньское время житий первоучителей философских школ. В «Хуайнань Цзы» прямо говорится: «Лао-цзы учился у Шан Юна. Увидел его язык и познал, что надо держаться мягкого». Поясняя это место, комментатор говорит, что Шан Юн показал язык Лао-цзы, и тот понял различие между мягким (язык) и твердым (зубами). В этом рассказе фигура учителя представлена в виде юродивого мудреца, что также типично для даосского жития. Упоминая здесь Шан Юна, автор, конечно, намеренно связывает имя царя Воинственного (конфуцианская традиция) с основателем даосизма Лаоцзы.

363

Цзи-цзы – согласно комментатору, сводный брат иньского Чжоу, обращенный им в рабство. По другой версии – его дядя.

364

Светлый зал (Минтаи) – царский приемный зал, где Сын Неба (т. е. царь царей) давал аудиенции, где совершались жертвоприношения, решались все важнейшие государственные дела. Светлый зал в представлении древних ассоциировался с определенным образом правления, связываемым с именами главным образом, основателей династии Чжоу (XI–III вв. до н. э.).

365

Чан Хун – легендарная личность, ставшая затем персонажем житийных сказаний, имел прозвище «Познавший Великое дао». Цзяо – городок в царстве Цзинь во времена Конфуция. Ту – маленький город в Лу. Вероятно, автор хочет сказать, что Конфуций, сам будучи родом из Лу, бывал в разных царствах и в самых маленьких уголках этих царств.

366

Составление и редакция летописи «Весны и осени» приписывается Конфуцию. Впоследствии летопись была включена в конфуцианский канон «Пятикнижие». В ханьское время она уже воспринималась как назидание Конфуция потомкам. Сыма Цянь (II–I вв. до н. э.), в частности, писал: «Действительно, канон «Чуньцю»… на первом месте ставит – осветить путь истинных трех древних государей, а на втором – судить историю людей и действий их; указал он [Конфуций] на то, что ему неприемлемо и одиозно, объяснил, где лежит правда и неправда…».

367

В «Изречениях» Конфуций в этом эпизоде говорит: «Царь Просвещенный умер, но разве не я должен продолжить его дело? Если бы Небо желало положить конец просвещению, то разве вручило бы его мне, живущему после? Если же Небо не хочет губить просвещение, то что мне могут сделать куанцы?» (IX, 5).

368

У Ци и Чжан И – известные политические деятели IV в. до н. э.

369

Владеющий десятью тысячами колесниц, то есть Сын Неба. По свидетельству Сыма Цяня, У Ци был заколот копьями в царстве Чу, а Чжан И умер своей смертью в Вэй.

370

Шесть противоречивых вещей, то есть шесть характеристик мудрости.

371

.. Странствовать вместе с изменениями – обычная для «Хуайнань Цзы» формула, смысл которой равен другой – «следовать природе».

372

Долг, или справедливость, – одно из основных конфуцианских требований к «благородному мужу», заключается в исполнении им обязанностей, диктуемых другими добродетелями «благородного мужа» (среди которых важнейшие – «обряд» и «милосердие»), по отношению к стоящим выше и ниже его на иерархической лестнице.

373

.. Сезоны «открытия» и «закрытия», то есть весна и лето, когда все оживает и растет, и осень и зима, когда все отцветает и умирает.

374

Пять духов – это души богов Тайхао, Яньди, Желтого предка, Шао Хао, Чжуань Сюя (соответствующие востоку, югу, центру, западу и северу, или элементам: дерево, огонь, земля, металл, вода), превратившиеся соответственно в «звезды» (планеты): Юпитер, Марс, Сатурн, Венера, Меркурий. Каждая планета занимала вопределенное время определенное место на небосводе – на это «постоянство» и следовало ориентироваться.

375

Двенадцать разделений, то есть двенадцать лун, или месяцев.

376

Драконовы запреты – согласно комментатору, северные и южные некитайские народности так называли дни, неблагоприятные для начала какого-либо предприятия и потому запретные.

377

Совершенное цзин, Совершенная тонкость, кристальная белизна – это ряд «человеческий»; Девять небес, бесформенное, Совершенная чистота – это ряд космический.

378

.. Распутывают неясности, развязывают узлы сомнений – переведено по комментарию Шэнь Яньбина.

379

Здесь сопоставлены два рода «беззаботности» и «праздности». Первый есть атараксия мудреца, являющаяся следствием совершенства его познания мира; второй – ленивая праздность человека, не привыкшего стеснять себя в удовольствиях. Следующий за этим фрагментом пример о мудреце и безумце разъясняет именно эту разницу.

380

Великий род – так автор этой главы называет все сущее, бывшее и настоящее.

381

Звезда Тени – согласно комментарию к главе «Трактат о звездах» «Исторических записок» Сыма Цяня, появляется в ночь перед новолунием, похожа на половину луны, как бы «помогает» потухшей луне своим светом. Поскольку она не всегда бывает видна, ее появление на небосклоне считается символом добродетельного правления. Такими же символами являются благовещие животные – Желтый дракон, линь и птица феникс.

382

Пять правил поведения – пять основных конфуцианских норм, предписываемых «благородному мужу» в качестве добродетели: милосердие (жэнь), долг, или справедливость; следование обрядовым установлениям («обряд»); знание, что есть добродетель (суть те же нормы); мужество. Относительно последних двух вэтом пятиричном наборе могут быть варианты, например, на месте мужества – способность внушать доверие (синь) и пр. На протяжении древности состав менялся, но постоянными оставались первые три, воспринятые еще из установлений родового общества и перетолкованные конфуцианскими классиками применительно к государству.

383

Весь абзац, начиная со слов: «Толковать о дао…» – есть суммарное перечисление задач отдельных глав «Хуайнань Цзы», обоснование необходимости каждой из них.

384

Речь идет о гексаграммах «Книги перемен».

385

Гун, шан, цзяо, чжэн, юй – пять тонов китайской гаммы.

386

Девять полей – восемь сторон и полусторон света и центр. Десять врат – восемь сторон и полусторон света, зенит и надир.

387

Словом «демиург» переведен термин «цзайцзян» – Великий Мастер.

388

Имеется в виду последний иньский правитель Чжоу. Царь Просвещенный при нем владел областью Юнчжоу.

389

Четыре поколения царя Просвещенного, то есть правители Тайван, Baн Цзи, сам царь Просвещенный, царь Воинственный.

390

Цичжоу – в этом названии соединены в одно два названия: горы Ци и царства Чжоу, основанного у ее подножия.

391

Великий гун (Тайгун) – согласно легенде, царь Просвещенный как-то на охоте встретился с этим человеком на берегу реки, где тот удил рыбу. Оценив его мудрость, царь Просвещенный взял его к себе на службу. При царе Воинственном Великий гун был пожалован титулом учителя и помогал царю Воинственному одолеть Инь.

392

Царь Воинственный, так же как царь Просвещенный, был подданным Сына Неба Чжоу, и потому выступление его против своего господина было посягательством на «законную» власть. Жестокость и неправедность Чжоу лишь частично оправдывали такое преступление. Поэтому со времен, по крайней мере, Конфуция при упоминании о царе Воинственном не забывали прибавить, что он поступил как неверный подданный.

393

Речь идет о низвергнутом царем Воинственным иньском правителе Чжоу.

394

Гун Чжоу – младший брат царя Воинственного.

395

Отпустил коней на волю на Цветущей горе, отправил быков пастись в Персиковую рощу – в «Книге преданий» эти действия отнесены к царю Воинственному, который хотел таким образом продемонстрировать окончание военных действий: боевые кони и тягловые быки были отпущены вольно пастись («Книга преданий», разд. «Книга Чжоу», гл. «У и Чэн»). Проколол барабан, сломал барабанные палочки – по-видимому, так же в знак мира. Заткнул за пояс дощечку для письма – дощечка для письма была принадлежностью чиновника, носившего ее заткнутой за широкий пояс. Здесь это выражение употреблено как знак готовности гуна служить царскому двору.

396

Чэн, Кан – чжоуские правители (XII–XI вв. до н. э.).

397

Авторы имеют в виду учение Мо Ди (V в. до н. э.) и его последователей, дошедшее до нас в памятнике III–II вв. до н. э. «Моцзы».

398

Книга Гуаньцзы – под этим названием известен памятник «Гуаньцзы», записанный в IV–III вв. до н. э., но восходящий, как показывает название, к цискому министру Гуань Чжуну (VIII–VII вв. до н. э.), прославившемуся в истории Древнего Китая своими реформами в царстве Ци во время правления гуна Хуаня (VII в. до н. э.).

399

Чжун – мера сыпучих веществ, согласно комментарию, равен десяти ху (совр. 51, 7 л).

400

Советы Яньцзы – речь идет, по-видимому, о памятнике «Весны и осени Яньцзы» («Яньцзы чуньцю»), восходящем к Янь Ину (VI в.) – министру циского гуна Цзина.

401

Не стало наместников – при династии Чжоу наместники (фанбо) были представителями власти Сына Неба в окраинных землях.

402

..[Рассуждения о] вертикали и горизонтали, достоинствах и недостатках – речь идет о развитии софистики в период Сражающихся царств (V–III вв. до н. э.), отразившемся в деятельности и речах представителей школы «цзун хэн» («вертикаль и горизонталь»), которые с помощью ораторских и логических приемов успешно защищали интересы то одной, то другой группировки (о союзах «цзун» и «хэн» см. прим. 49 к гл. «Обозрение сокровенного»).

403

Хань было частью царства Цзинь – с 402 г. до н. э. царство Цзинь перестало существовать, распавшись на три независимых владения: Вэй, Чжао, Хань.

404

Так появилась книга о наказаниях и именах – ее авторство приписывается легисту Шэнь-цзы, или Шэнь Бухаю (IV в. до н. э.). В учении Шэньцзы главным является принцип «имя должно отвечать названию», на этой основе он рекомендовал строить государственный аппарат. Чиновник, нарушающий этот принцип, должен быть подвергнут соответствующему наказанию.

405

Гун Сяо – циньский правитель (IV в, до н. э.), при котором Шан Ян был советником. «Учение Шан Яна было направлено главным образом на абсолютизацию царской власти и создание мощного государства, способного поглотить своих соседей».

406

Законы Шан Яна – под этим названием, встречающемся у Хань Фэйцзы (III в. до н. э.), по-видимому, подразумевается трактат «Книга правителя области Шан».

407

Книга же рода Лю – хуайнаньский ван принадлежал к роду основателей ханьской династии Лю, и потому это название есть другое название «Хуайнань Цзы».

408

Образное выражение, смысл которого в том, что мудрец, уподобляясь самой природе и ее универсальным законам, становится гибок и эластичен, он может «обживать» как самое малое пространство, так и всю Вселенную: самое малое ему не тесно, самое большое – не слишком просторно. Ср. характеристику дао: «Растянутое – покрывает шесть сторон, свернутое – не заполнит и ладони».

Content

Лао-цзы
Дао дэ Цзин. Книга пути и благодати
(сборник)

От переводчика

Дао дэ Цзин. Книга пути и благодати Лао-цзы

Книга первая

Книга вторая

Хуайнань Цзы Учителя из южного заречья

Об изначальном дао

О начале сущего

Обозрение сокровенного

О духе

Искусство владычествовать

Отзвуки дао

Дела человеческие

Заключение

Примечания