Наталья Павлищева

Проклятая любовь лорда Байрона

Леди Каролина Лэм

Месть женщины

Байрон отбросил книгу в сторону и прикрыл рукой глаза. Хорошо, что сейчас его никто не видит.

Каролина обещала отомстить по-своему и сделала это! Если честно, ни одна другая знакомая ему женщина не была способна поступить именно так. В его душе боролись восхищение безумной Каро и злость на нее. Ах, если бы он мог любить эту необыкновенную женщину!

Но он не мог, не любил с самого первого дня, не любил даже тогда, когда они были любовниками…

Кажется, он сам помнил роковое письмо дословно:

«Леди Каролина, я вам больше не любовник, и так как вы вашей совсем не женственной назойливостью вынуждаете меня к признанию… узнайте же, что я люблю другую, назвать ее было бы с моей стороны бесчестно… в доказательство моего расположения к вам позволю себе дать следующий совет: излечитесь от своего тщеславия, оно смешно, изощряйтесь с другими в своих бессмысленных капризах и оставьте меня в покое.

Ваш покорный слуга Байрон».

Каролина отомстила по-своему, пока она просто устраивала в своем имении в Брокет-Холле «народные» празднества с сожжением всякой всячины, связанной с его именем, Байрона ничуть не задевало, напротив, было смешно. Но Каролина пошла дальше — она написала книгу об их страсти, представив его в весьма неприглядном виде. Даже если бы в этой книге не было ни слова правды, ей поверили бы, поскольку большего преступника перед нравственностью и моралью в Англии не имелось.

Но в том и беда, что в книге слишком много правды, и все это знали.

Как реагировать? Показать, что взбешен, или сделать вид, что не подозревает о существовании этого сочинения?

«Гленарвона» ему прислала мадам де Сталь, делать вид, что ничего не знает, нелепо.

Может, написать ответ, в котором показать свое видение их романа и свое отношение к навязчивой даме? Но Байрон сколько угодно мог делать вид, что он всего лишь раздражен навязчивой страстью леди Каролины, в душе он прекрасно понимал, что виноват перед ней, виноват в обмане, в нелюбви с первой минуты.

Но если бы только по отношению к ней…

Невозможно перечислить всех женщин, обиженных на Джорджа Байрона, если бы каждая из них решила написать свою книгу, то составилась бы, пожалуй, целая библиотека.

Байрон от души посмеялся над двумя особенностями сочинения Каролины: над тем, что главный герой, прототипом которого являлся, немыслимо хорош (чтобы оправдать неистовую страсть главной героини?) и что по воле автора Гленарвон погиб в морской пучине. В этом вся Каролина — лучше пусть любовник канет в морских волнах, чем достанется другой…

Но он не знал, что главную свою месть леди Каролина Лэм совершила раньше, когда… впрочем, об этом лучше рассказать подробней.

Месть женщины иногда непредсказуема, а месть такой женщины, как Каролина Лэм, тем более.

Неистовая Каро…

С лужайки за домом доносились крики и детский визг. Для Девоншир-Хаус это привычно, в поместье множество детей — трое собственных герцога и герцогини, дети его любовницы Элизабет Фостер, дочь и сын Элизабет и герцога Девонширского и племянница герцогини Каролина. Веселая банда, будучи предоставленная самой себе и слугам, потому что взрослым всегда не до них, носилась по дворцу и окрестностям, вечно что-то круша на своем пути, разбивая и портя.

Если предстояли гости, детей загоняли в их крыло и вот на эту лужайку, гам с которой до парадных залов не долетал. Гости в Девоншире бывали часто, несмотря на болезни герцогини, а потому младшее поколение чаще всего именно так и резвилось.

— Джеймс, что это вы делаете?!

Конюх изумленно обернулся на голос девочки:

— Даю вашему Вихрю корм, миледи.

— К-какой корм? Это?! — Каролина с ужасом кивнула на охапку сена, в которую тут же с удовольствием зарылся мордой ее конь.

— Да, — недоумевал Джеймс.

Девочка почти метнулась к двери:

— После обеда осталось прекрасное мясо, Нэнси сегодня готовила оленину… Нужно принести.

— Лошади не едят мясо!

Джеймс успел крикнуть это раньше, чем Каролина скрылась за дверью. Девочка замерла на месте, мгновение постояла, потом повернулась:

— А… что едят лошади?

— Овес… сено… — конюх кивнул на Вихря.

Но Каролина уже сама наклонилась к морде Вихря, с изумлением наблюдая, как в его рту исчезают травинки.

— И… часто он так?

— Всегда. — Конюх уже сообразил, что Каролина просто не представляет, чем кормят лошадей, а потому попробовал напомнить: — Вы же видели, как он щиплет травку…

— Я думала, он что-то нюхает… Цветы…

С трудом сдержавшись, чтобы не заржать громче лошади, Джеймс объяснил:

— Лошади едят траву и овес.

— А зимой?

— Овес и сено. Морковку, иногда хлеб…

— А мясо?

— Нет, конечно.

— Правда? — Глаза девочки смотрели испытующе, она никак не могла понять, почему ее Вихрь не ест оленину.

— Правда.

Еще несколько мгновений понаблюдав за Вихрем, с удовольствием поглощавшим сено, Каролина вдруг метнулась из конюшни. Не успел Джеймс подумать, не собирается ли она все же принести жаркое для пробы, как снаружи раздался вопль:

— Лошади не едят мясо! Они едят сухую траву!

Племянница хозяйки Девоншир-Хаус Джорджианы, герцогини Девонширской, таким образом сообщала своим кузинам и кузенам потрясающую новость. Через полминуты конюшня была полна детей — младшее поколение хозяев имения явилось убедиться, что лошади не владеют ножом и вилкой. Гам, поднявшийся на конюшне, заставил поволноваться и конюхов, и лошадей. Девочки жеманно шарахались в стороны при каждом лошадином пофыркивании, визжали, чем вывели из себя сначала и без того не любившего шума Буяна, а потом старшего конюха Констана. Когда взбешенный визгом Буян начал колотить задними копытами в стенку своего стойла, старший конюх подошел к Каролине и строго потребовал:

— Миледи, уведите своих друзей из конюшни, здесь становится слишком шумно.

Каролина, которую ничуть не испугало беснование Буяна, в это время тыкала в морду Вихрю очередным клоком сена:

— Съешь, ну, съешь еще чуточку.

Внимательно посмотрев на Констана, она громко скомандовала:

— Все за мной!

Констан с изумлением наблюдал, как Каролина попробовала погрызть травинку, выдернутую из охапки сена, поморщилась, плюнув в сторону, и решительно зашагала прочь.

Компания послушно потянулась за своей предводительницей.

Стоявшие у окна две женщины делали вид, что наблюдают за резвящимися детьми, в действительности каждая была погружена в собственные мысли. Хозяйка дома Джорджиана, герцогиня Девонширская, думала о своей дочери Элизе, а ее сестра, леди Генриетта Бессборо, о том, как бы поскорей закончить тягостный для нее визит. Не так давно любое посещение Девоншир-Хаус было для леди Бессборо предметом гордости и небольшой зависти, она даже легко согласилась отдать в этот дом свою младшую дочь Каролину, надеясь, что та вырастет в роскоши и тоже станет герцогиней. При этом Генриетта мало задумывалась, как именно воспитывается ее дочь, если у герцогини Девонширской не хватает времени на собственных детей.

А с тех пор как Джорджиана родила Элизу от любовника и герцог не простил такого, в семье начался откровенный разлад, стало и вовсе не до детей и сестры.

Дамы заметили волнение у конюшни, но, увидев двигавшуюся обратно возбужденную компанию, успокоились, дети были заняты друг дружкой и не требовали внимания взрослых, это очень удобно.

Взрослым в Девоншир-Хаус всегда не до детей, наследник пока мал, а девочки герцога не интересовали.

Леди Генриетта Бессборо с тревогой вглядывалась в лицо обожаемой сестры. Джорджиана явно чувствовала себя не лучшим образом.

— Ах, дорогая, неужели это правда?

Герцогиня приложила кружевной платочек к глазам, но не столько, чтобы промокнуть слезы горя, сколько чтобы украдкой протереть сами глаза. Это движение не укрылось от сестры, Генриетта знала, что у Джорджианы появились проблемы с глазами. Конечно, все из-за постоянных ночных бдений за карточным столом. Но леди Бессборо не приходило в голову укорять сестру, каждый имеет право на недостаток, тем более он у герцогини Девонширской всего один — Джорджиана завзятая картежница.

О, сколько злобных языков стесалось, обсуждая странности семейной жизни герцога и герцогини Девонширских! Честно говоря, обсуждать было что и помимо безумной страсти герцогини к картам.

Джорджиана горестно кивнула:

— Да, дорогая…

— Но герцог не может быть столь жесток, ведь ты приняла его детей!

— Думаю, он очень хотел бы моей смерти.

Губы герцогини дрогнули, она старательно прятала слезы даже от сестры. Генриетта вздохнула:

— Уильям несправедлив к тебе. Может, мне поговорить с ним?

— Нет, нет, не стоит! Я смирилась.

Джорджиана возразила поспешно и резко, хотя в голосе сестры, предлагавшей побеседовать с зятем, и без того звучало сомнение. Вообще-то, Генриетта не собиралась взывать к христианским чувствам герцога, она предложила просто для очистки совести, но поспешность, с которой герцогиня отказалась от помощи, подсказала ей, что сестра снова попала в какую-то переделку. Поскольку после Чарльза Грэя, от которого герцогиня Девонширская родила последнюю дочь, любовников у Джорджианы не замечено, значит, проблемы не в супружеской измене, а в карточных долгах.

Сестры некоторое время молча наблюдали за резвящимися на лужайке позади дома детьми, размышляя каждая о своем.

Джорджиана Спенсер вышла замуж за Уильяма Кавендиша, герцога Девонширского, когда ей было всего семнадцать. Джорджиана была не столько красива, сколько уверена в себе и ожидала, что герцог станет достойной оправой для ее успехов в свете. Уильяму от супруги требовались наследники, хотя бы один, но это долго не удавалось. Только через десять лет молодая герцогиня родила дочь, названную в ее честь тоже Джорджианой, а в семье малышкой Джи, через два года еще одну, прозванную Харроу, но родить сына никак не удавалось. Возможно, причиной выкидышей был образ жизни беспокойной герцогини.

Насколько герцог Девонширский любил уединенную жизнь в поместье, охоту и длительные прогулки, настолько его супруга увлекалась жизнью светской. Уильяма Кавендиша вовсе не радовала популярность супруги, тем более, она носила отчетливо скандальный характер. Джорджиана обожала не просто балы и приемы, она постоянно давала пищу злым языкам своими немыслимо роскошными нарядами, любовниками, политическими амбициями и пристрастием к картам.

У герцогини все было чересчур, но если наряды несчастный герцог еще мог оплачивать, то карточные долги супруги нет. Считается, что человеку везет либо в картах, либо в любви. Никто не мог сказать, насколько Джорджиане везло в любви, но за карточным столом ей не везло совершенно, к тому же вовремя остановиться герцогиня не умела, просаживая за ночь целые состояния.

Никто в Лондоне не мог понять, когда она занимается всем остальным — ест, пьет, спит, примеряет свои умопомрачительные наряды, рожает детей, в конце концов, если ее почти в любое время можно увидеть за карточным столом.

Лондон долго обсуждал первые роды Джорджианы, но вовсе не из-за их тяжести, а потому, что герцогиня не пожелала покинуть карточный стол, даже чувствуя родовые схватки! Ей «шла карта», и приближавшиеся роды казались досадной помехой. Только распоряжение герцога Девонширского силой увести супругу в спальню оградило присутствующих от сцены рождения их первой дочери прямо за столом.

Джорджиане было совершенно наплевать на мнение света, едва встав с постели, она снова уселась за карты.

Проигрывала много и постоянно, а когда Уильям Кавендиш попытался повлиять на супругу, ограничив ее карманные расходы «какими-то» ста тысячами фунтов стерлингов в год, которые другим казались настоящим состоянием, то леди стала играть в долг. В ход пошли векселя и просто займы у знакомых и малознакомых людей. Ей давали в долг и те, кто твердо знал, что долги чести герцог выплатит любой ценой, и те, кто прекрасно понимал, что денег не вернуть.

Но куда более странной казалась и семейная жизнь герцогов Девонширских.

Родив девочку, а затем вторую, Джорджиана долго не могла подарить мужу наследника. Понимая, что так недолго и до развода, она нашла выход, приведший весь Лондон в куда большее потрясение, чем все ее наряды и карточные долги, вместе взятые.

Во время обычного отдыха на популярном курорте в Бате она познакомилась и сердечно подружилась с Элизабет Фостер, дамой пусть и не знатной, но обаятельной и очень симпатичной. Никто не мог понять, что объединило двух столь непохожих женщин, ведь Бесс не любила (и не могла себе позволить) роскошных нарядов, вела себя достаточно скромно и, главное, совершенно не интересовалась картами. Что увидела в новой подруге герцогиня? Скорее всего, то, что не могла дать супругу, Бесс была именно такой, какая женщина нужна Уильяму Кавендишу. Она любила мирную сельскую жизнь, очень страдала из-за невозможности видеться со своими детьми, которых вынуждена была оставить, сбежав от жестокого и безумно ревнивого мужа, была мягкой и не терпела скандального интереса к себе.

Любая другая женщина поспешила бы избавиться от такой подруги, но только не Джорджиана. Напротив, герцогиня постаралась, чтобы Уильям и Бесс почаще бывали вместе, в результате герцог помог вернуть Элизабет ее крошек и… влюбился. С тех пор они всюду появлялись втроем, и, похоже, герцог неплохо чувствовал себя в маленьком гареме.

Свет был в шоке, поскольку герцог Девонширский принял опеку над детьми Элизабет, не отказываясь, однако, и от Джорджианы, которая все же родила супругу долгожданного сына. Сына и дочь родила Кавендишу и Бесс.

В результате по дому с визгом носилась ватага из детей Элизабет, двух старших дочерей Джорджианы, дочери и сына Элизабет и Уильяма и племянницы Джорджианы Каролины, которую все звали Каро. Самый маленький, Уильям Джордж, пока бегать со всеми просто не мог, он единственный находился под опекой нянек.

Не участвовала в общем веселье еще одна дочь Джорджианы — Элиза Кортни, именно о ней шла речь у сестер, сидевших в беседке на берегу пруда.

— Уильям был зол, что я повезла дочерей познакомиться с сестрой.

— Вообще-то, неудивительно, Джи, немногие мужчины порадовались бы такому.

Герцогиня снова всхлипнула и поднесла платочек к глазам:

— Но ведь я ничего не имею против его детей…

Элизу Джорджиана родила от своего любовника Чарльза Грэя. Все шло как обычно, герцоге Бесс уехали в поместье, забрав с собой всех детей, а герцогиня с любовником отправилась развлекаться в Бад, получив на прощанье от супруга твердое обещание не заплатить ни шиллинга из ее будущих долгов. Уильям Кавендиш прекрасно понимал, что это не остановит неистовую картежницу, но ему совершенно не хотелось тащиться вместе с Джорджианой на курорт и наблюдать, как она милуется с любовником у всех на виду.

Возможно, он простил бы и новые долги, и любовника, но герцогиня, поняв, что беременна, не удосужилась поспешить к мужу, чтобы хоть как-то удержаться в рамках приличия. Вместо этого она провела весь сезон за карточным столом на курорте, дав пищу новым сплетням. Скрыть беременность не удалось, пошли новые гадкие слухи, и герцог категорически отказался признавать будущего ребенка своим. Особенно Кавендиша беспокоило возможное рождение сына, который, случись что с его собственными детьми, унаследовал бы все состояние, титул и имения герцогов Девонширских.

Отношения между супругами (но не между Джорджианой и Элизабет) стали натянутыми, когда родилась девочка, Кавендиш вынудил супругу отдать малышку в семью Чарльза Грэя. Вероятно, по его мнению, это было справедливо, хотя сам он воспитывал детей Бесс.

Джорджиана пылала к малышке куда большей любовью, чем к старшим детям, часто навещала ее, чем вызывала недовольство супруга. Постепенно герцог проникался к неистовой и неугомонной супруге тихой ненавистью, потому что за почти два десятка лет не знал ни минуты покоя, потратил целое состояние на оплату ее дурного пристрастия и был рогат на потеху всему Лондону.

Вот в этой странной семье и воспитывалась младшая дочь Генриетты Бессборо Каролина, которую все называли Каро.

Каролина была ровесницей второй дочери супругов Кавендиш — Харриет. Незадолго до рождения ребенка Генриетта перенесла нервный срыв, а потому все сочли за благо поручить малышку заботам добросердечной Бесс. А потом как-то само собой стало подразумеваться, что Каро растет в доме, где и без нее много детей, а потому обузой не является.

Так и было, герцога мало волновали девочки, для него существовали только два сына — наследник Уильям Джордж и рожденный Бесс Август Клиффорд, причем, несмотря на всю любовь к Элизабет, Уильям Джордж был более любим и ценим, чем Август Клиффорд, поскольку был законным. Но именно Уильяму Джорджу, как наследнику герцога, впоследствии пришлось всю жизнь выплачивать карточные долги своей неистовой матери.

Леди Бессборо вполуха слушала жалобы сестры и рассказы о том, какая хорошенькая Элиза, размышляя, не забрать ли свою Каролину, но она просто не представляла, что станет делать с дочерью, поскольку за столько лет отвыкла от девочки совершенно. Да и как можно отвыкнуть от ребенка, к которому не привыкала?

Сестры вполне стоили друг дружки, обе отнюдь не были примерными женами, куда в меньшей степени были примерными матерями и уж совсем никудышными хозяйками. Джорджиану спасало только состояние мужа и большое количество слуг, а также помощь Элизабет, которая, хотя и любила жизнь на природе, хозяйкой тоже оказалась плохой.

Дети были предоставлены сами себе, носясь веселой ватагой по окрестностям и приводя своими манерами в отчаянье всех родственниц и наставниц. Мальчиков ничему не учили, потому что те были еще слишком малы, а девочек… девочек не учили просто потому, что они не были никому нужны.

Прошли годы, маленькая Каро превратилась в весьма интересную девушку, довольно экзальтированную и непредсказуемую, но способную очаровать кого угодно.

В семнадцать лет она из всех очарованных выбрала своего дальнего кузена Уильяма Лэма, сына леди Мельбурн, близкой приятельницы герцогини Девонширской. Уильям был разумен, спокоен, достаточно хорош собой, богат и без памяти влюблен.

Узнав о решении Уильяма, леди Мельбурн пришла в ужас, она слишком хорошо знала нрав неистовой Каролины, чтобы желать себе такую невестку.

— Это самая большая ошибка в твоей жизни, мой дорогой, — вздохнула леди Мельбурн, с обожанием глядя на сына. Уильям действительно был ее любимцем, лорд Мельбурн любил старшего из сыновей, более похожего на него самого, а его супруга младшего, похожего на… впрочем, герцогиня умела скрывать свои любовные связи даже в этом. Конечно, супруг догадывался, что отец Уильяма лорд Эгремонт, но леди Элизабет была исключительно осторожна, и никто не смог бы упрекнуть ее в дурном поведении. А что до похожести… мало ли кто на кого похож!

Умница, красавица, настоящая светская львица, равной которой в Лондоне не сыскать, она, казалось, не знала возраста и с годами становилась только привлекательней.

Но воспитательница из леди Мельбурн отвратительная, мать баловала младшего сына до безобразия. Это особенно сказывалось на фоне откровенного пренебрежения отца. Результат не замедлил сказаться, Уильям давно делал все, что желал, нимало не смущаясь какими-либо правилами, к счастью, разумностью и осторожностью он удался в мать, только в любви осторожен не был.

Сын познакомился с юной дочерью Бессборо давно — шесть лет назад. Умная мать не стала препятствовать юношескому увлечению, надеясь, что со временем оно пройдет, а когда Каролина повзрослеет, то сама даст отворот тихому сыну лорда Мельбурна.

Старшему сыну лорд Мельбурн ни за что не позволил бы даже смотреть в сторону беспокойной девчонки, но Уильям для него не существовал, потому герцог был даже рад, чтобы материнский любимец женился на особе, которая свернет ему шею.

— Знаю, но еще большей было бы не совершить ее.

— Но Каролину едва ли можно назвать ангелом, спустившимся с небес… Боюсь, тебе придется проверить это на собственном опыте.

В ответ на материнское замечание Уильям усмехнулся:

— Не бывает девушек без недостатков, а если таковая найдется, то я не приближусь к ней и на расстояние выстрела.

Леди Мельбурн рассмеялась. Она и сама выделяла среди многочисленной толпы Девоншир-Хаус Каролину Бессборо, хотя очень сомневалась, что та прилично воспитана и образована, разве только умна и льстива. Но чего можно ожидать от леди Джорджианы, если та и собственных дочерей видит изредка?

Но свадьба состоялась, Каролина Бессборо Понсонби стала леди Каролиной Лэм и переселилась в боковые покои Мельбурн-Хаус. Это ее вполне устраивало.

Прошло несколько лет. У молодой четы был уже сын — болезненный, несколько странный мальчик, сама леди Каролина вполне освоилась в свете, давала в Мельбурн-Хаус вечера, на которых обожал бывать Лондон, славилась своей грацией, умением танцевать и взбалмошностью. Это нимало не мешало ее супругу, который сквозь пальцы смотрел на увлечения Каро, прощал ей мелкие и крупные прегрешения и оплачивал долги. Каролина не играла, как герцогиня Девонширская, но обожала драгоценности и наряды. Уильяму нравилось ублажать супругу, его не задевала ее худоба и практически мальчишечья фигура, Уильям был по-прежнему влюблен, хотя после свадьбы прошло уже больше семи лет.

Каролина имела свою гостиную, принимала своих друзей, не стесняясь, леди и лорд Мельбурн относились к этому с пониманием, молодым нужно свое общество. Вот и теперь у Каролины сидел ее приятель-литератор, вернее издатель, сэр Сэмуэль Роджерс, который частенько поставлял прекрасной Каро новинки.

— Сэр Сэмуэль, вы несносны!

В ответ на возмущение леди Каролины Лэм Сэмуэль Роджерс чуть улыбнулся. Он знал, что в действительности никакого возмущения нет, леди Каролина, или, как ее называли близкие, Каро, заигрывала. Нет, вовсе не потому, что желала привлечь внимание Роджерса, не потому, что банкир и издатель ей нравился, это просто привычка, Каролина Лэм заигрывала всегда и со всеми. Она не испытывала недостатка в мужском внимании, напротив, всегда была окружена толпой поклонников, избранным из которых удавалось стать любовниками, но лишних поклонников, как и лишних денег, не бывает.

— Из ваших уст, прекрасная Каро, любая хула звучит восхитительной песнью.

— Льстец! А через час в каком-нибудь салоне станете безжалостно ругать меня.

— Через час?! — Роджерс в притворном ужасе расширил глаза. — Вы намерены выставить меня из вашего дома так быстро? Нет, нет! Я буду на коленях умолять позволить мне остаться на вечер.

Каро рассмеялась, представив тощего, больше похожего на ходячий скелет, чем на человека, к тому же всегда мертвенно-бледного Сэмуэля Роджерса перед собой на коленях. Этого нельзя допустить, он, пожалуй, может рассыпаться.

— Хорошо, позволяю и без колен. Но только если вы расскажете последние литературные новости.

Она удобно устроилась в кресле, намереваясь слушать. У Роджерса всегда было что рассказать.

Тот довольно кивнул:

— Леди Каролина, ради этого я и приехал.

Он с ловкостью фокусника вытащил из-за обшлага листы с текстом и протянул Каролине.

— Что это? Вы вручаете с таким видом, словно доверяете величайшую ценность.

— «Чайльд Гарольд». Первые песни. Вы должны почитать нового поэта.

Леди Каролина с сомнением взяла текст, но вглядываться не стала, отложив в сторону:

— А из старых у вас ничего нет?

— Это лорд Байрон, миледи, он недавно вернулся из путешествия по Востоку и привез немало интересного.

Каро чуть сморщила носик. Какой-то Байрон…

Леди Каролина Лэм была дамой, в аристократических кругах Лондона весьма известной. Ее нельзя было назвать красавицей в классическом понимании этого слова, но стоило леди Каролине заговорить, как слушатели забывали о несовершенстве черт ее живого лица, видели только большие «газельи» глаза, прелестные алые губки и сверкавшие меж ними ослепительно-белые зубы. К тому же Каролина обладала столь живым и цепким умом, что умела вести любой разговор, всегда оставаясь в центре внимания.

Центром ее делало не только обожание мужчин, вившихся вокруг очаровательной обладательницы золотистых кудряшек, словно мотыльки вокруг огня, но и довольно эксцентричный характер. Большие карие глаза леди Каролины смотрели вопрошающе и почти доверчиво, она была мечтательна и выглядела хрупким цветком, который мужчинам хотелось защитить. Тоненькая, худенькая, по-мальчишечьи подвижная, Каролина словно жила в мире грез и мечтаний…

Но Роджерс достаточно часто бывал в Мельбурн-Хаус и подозревал о существовании другой Каролины, той, которая могла закатить истерику по малейшему поводу, а то и без него, хлестать по щекам горничную и извергать прелестным ротиком грубые проклятья. Такая Каролина вовсе не была хрупким цветком, напротив, делала все назло, нарушая любые запреты, совершала экстравагантные выходки и лгала так же легко, как дышала.

А еще леди Каролина Лэм была завзятой сплетницей. Удивительно, но, не любя женщин, которые отвечали ей тем же, Каролина умудрялась быть в курсе всех лондонских событий и источником многих слухов, к ее чести сказать, чаще всего справедливых. Если вы хотели, чтобы большая часть салонов о чем-то знала, достаточно проронить несколько слов в присутствии Каролины Лэм, остальное она с поразительной догадливостью додумывала сама или тут же разведывала, и уже через пару дней весь Лондон говорил на эту тему.

Роджерс прекрасно знал, кому следовало показать поэму приятеля, чтобы обеспечить ей широкую известность. Леди Каролина хорошо разбиралась в литературе, это тем более удивительно, что она сама до пятнадцати лет практически не умела читать, правда при этом сочиняя недурные стихи.

Сэмуэль Роджерс был не прав, решив, что Каролина осталась безразличной к поданной поэме, она успела пробежать глазами несколько строк, поразившись приятному слогу и экспрессии, сквозившей в словах, а потому разговаривала рассеянно, с нетерпением ожидая, когда можно будет окунуться в чтение. Заметивший это банкир чуть улыбнулся:

— Не буду вам надоедать. Здесь первые главы, если найдете занятным, пришлите мне записку, я дам вам остальные. Сама поэма вот-вот выйдет из печати.

Едва он успел вернуться домой, как слуга от Каролины привез требование прислать остальное.

Объяснялось все просто. Отъезжая от особняка Мельбурнов, Роджерс увидел экипаж хозяев, судя по всему, свекор и свекровь Каролины возвращались откуда-то.

Банкир похвалил себя, что успел уйти вовремя. Сэмуэль прав: лорд Мельбурн всегда бывал не в духе, если ему приходилось сопровождать свою блестящую супругу куда-нибудь, а потому вряд ли Роджерса ждал бы ласковый прием хозяина. Так и было, выбираясь из кареты, лорд Мельбурн проворчал:

— С кем водится Каролина…

Леди Мельбурн не слишком любила невестку, но из чувства строптивости не смогла не возразить:

— Сэр Роджерс весьма положителен, не чета многим вашим приятелям.

Ссора была обеспечена, но супруги не стали развивать недовольство дальше, предпочтя быстро разойтись по своим спальням.

Ушла к себе и Каролина, причем едва заслышав шум подъезжающего экипажа. Общаться с супругами Мельбурн ей хотелось еще меньше, чем им между собой.

Ее мужа, Уильяма Лэма, дома не было, он уехал на несколько дней по делам, что вовсе не расстроило Каролину, сынишка уже спал, а потому она отправилась к себе почитать. Если честно, то у нее не было большого желания углубляться в поэтические строчки, но делать все равно нечего, коротать один из редких вечеров, когда и сама леди Каролина никуда не выезжала, и ее дом не светился огнями и не гремел музыкой, можно только за фортепиано или книгой.

Первые строфы она прочитала вскользь и со вздохом, так же рассеянно скользнула глазами по строчке:

Он совести не знал укоров строгих

И слепо шел дорогою страстей.

Любил одну — прельщал любовью многих….

Мгновение спустя требовательно зазвенел колокольчик, горничная Молли поспешила на зов хозяйки, по опыту зная, что, если зовут так требовательно, лучше не мешкать.

А еще через несколько минут из дома почти опрометью бросился слуга с запиской к Роджерсу.

Привлеченная шумом, к Каролине зашла свекровь. Леди Мельбурн недолюбливала невестку за ее взбалмошный характер и откровенные измены мужу, а потому не ждала ничего хорошего от непонятного шума.

— Вы взволнованы? Что-то случилось, дорогая? Надеюсь, не с Уильямом?

Леди Мельбурн старалась при каждой возможности напомнить Каролине о ее положении замужней дамы, прекрасно зная, что строптивая женщина пропускает эти напоминания мимо ушей.

— Роджерс принес первые главы новой поэмы какого-то Байрона, обещая прислать остальные, если меня заинтересует.

Красивая бровь леди Мельбурн удивленно приподнялась:

— Вы так заинтересовались, что отправили слугу следом за Роджерсом?

Теперь пожала плечами уже Каролина:

— Захотелось прочитать все сразу, а не по частям.

— А где Уильям?

— Бог его знает! — фыркнула невестка, словно давая понять, что отсутствие мужа ее нимало не волнует.

— Вы вчера снова заигрывали с сэром Уэбстером?

— Фи! Это дело прошлого. Всего пару раз улыбнулась!

Свекровь вздохнула, Каролина неисправима и никогда не станет настоящей леди, такой, как сама Элизабет. Ничего удивительного, воспитание…

Леди Мельбурн была совершенно права, характер Каролины во многом столь феерический именно из-за воспитания. То ли дело Аннабелла, девушка разумная и сдержанная. Леди Мельбурн подумала, что стоит поторопить брата с приездом племянницы в Лондон, ведь до нового сезона слишком мало времени, а нужно еще успеть многое сделать.

Леди Мельбурн волновалась зря, ее брат, сэр Милбэнк, и сам собирался везти дочь в Лондон.

Аннабелла

В имении Сихэм, принадлежавшем сэру Ральфу Милбэнку, уже пару месяцев царила суматоха, от которой главная ее виновница — дочь сэра Ральфа — всячески старалась отстраниться. Дело в том, что Анна Изабелла, которую все домашние звали Аннабеллой, вполне достигла возраста девицы на выданье, и в этом сезоне ее предстояло везти в Лондон. В предыдущем Аннабелла ездила в столицу, но не слишком преуспела, сказалось сразу все: ее несколько высокомерная замкнутость, явное неумение и нежелание нравиться, провинциальные наряды и отсутствие опыта светского общения.

Что до нее самой, то Аннабелла предпочла бы остаться в своем любимом Сихэме, смотреть из окон на холодные морские волны, прогуливаться по округе, скакать верхом и, конечно, читать. Но в Сихэме не находилось для дочери сэра Милбэнка подходящей партии ни по положению в обществе, ни по знатности, ни по состоянию, ни по уму.

На сей раз сестра сэра Ральфа герцогиня Элизабет Мельбурн подошла к делу более основательно, она загодя прислала в Сихэм портниху с помощницами и целый воз разных тканей — племянница герцогини Мельбурн не должна выглядеть деревенским синим чулком!

Аннабелла была умна и прекрасно понимала сама, что ехать в Лондон надо и мужа искать тоже, но стоило вспомнить салонную суету с фальшивыми улыбками, комплиментами, злословием и завистью, настроение тут же портилось.

Как хорошо было в юности, пока не настала необходимость обзаводиться мужем и семьей! Любимые книги, занятия математикой, которая дисциплинирует ум, переводы Горация, размышления на философские темы, просто чтение, но только не пустых дамских книг, а серьезной, проверенной многими столетиями литературы.

Родители уважали неженский ум своей дочери, ее серьезные занятия, Аннабелла была поздним ребенком, а потому могла быть избалована, и была бы, не окажись сама столь сдержанной.

— Аннабелла, дорогая, нужно еще раз примерить все платья, чтобы быть уверенной, что все сидит прилично, — мать почти заглядывала ей в глаза.

— Мама, а если я за время поездки похудею или, наоборот, поправлюсь? К тому же наверняка окажется, что в фасонах что-то не то, и часть отделки придется менять на месте.

Не успела миссис Милбэнк ужаснуться такой перспективе, как дочь успокоила:

— Полагаю, лучше все взять в том виде, в каком есть, а в Лондоне поправить.

— Какая же ты у меня рассудительная, Белл! Я в твои годы не была такой…

Аннабелле хотелось сказать, что и в свои не стала тоже. Мать девушки считала себя почти старушкой, хотя ее золовка, герцогиня Мельбурн, будучи старше, взъярилась бы от подобного предположения относительно себя. Аннабелла невольно сравнивала блистательную тетку с матерью, это стало одной из причин, по которой девушка согласилась на второй выезд на ярмарку невест после неудачного первого. Остроумная, живая, прекрасно выглядевшая в свои шестьдесят, герцогиня Мельбурн была яркой противоположностью тихой, рано состарившейся миссис Милбэнк, занятой заботами по дому, личным приготовлением блюд, которыми можно было бы похвастать перед соседями, а также мечтами о достойном замужестве дочери.

Аннабелле вовсе не хотелось стать похожей на мать, хотя и постоянно вращаться в светском обществе, как тетка, тоже. Золотая середина пока не находилась.

Но, как ни тянули сборы, пришло время уезжать…

— Где Аннабелла?

— Ушла прогуляться к морю, — миссис Милбэнк кивнула в сторону дальних утесов. Сэр Милбэнк поморщился:

— Вот уж ни к чему, погода не для прогулок, может простыть, поскользнуться…

Мать снова испугалась, но тут же с облегчением вздохнула, потому что послышались легкие шаги, которые она не спутала бы ни с какими другими, — возвращалась их любимица.

— Замерзла? Быстрей смени чулки и садись к камину.

Аннабелла кивнула:

— Ветер действительно ледяной.

Горничная помогла переодеться, и немного погодя вся семья уже сидела у огня.

— Белл, вернешься ли ты? А вдруг твой муж не захочет и слышать о Сихэме и не пустит тебя навестить свою мать?

Слезливый тон миссис Милбэнк действовал Аннабелле на нервы, но она улыбнулась:

— Что ты, мама, еще неизвестно, будет ли у меня этот муж. В прошлом году я простояла на балах, подпирая стену…

— Не может быть, чтобы такую красавицу не заприметили! В прошлом году у тебя просто были неподобающие наряды. А сейчас одно желтое платье чего стоит. Белл, ты будешь самой красивой на всех балах!

Девушка не стала разубеждать мать и сообщать, что ни при каких условиях не намерена надевать желтое платье, которое портниха сшила под нажимом и по требованию миссис Милбэнк. Дама непререкаемым тоном заявила, что именно так в ее время одевались девушки, желающие выйти замуж!

— Ты же помнишь, Ральф, на мне было именно такое платье. Помнишь?

Даже если мистер Милбэнк и не помнил, то наверняка сделал вид, что расстройством памяти не страдает. Он действительно не страдал, а о желтом платье знал все благодаря неустанным напоминаниям своей дражайшей супруги, переубедить которую в том, что ныне никто не носит кринолинов, не представлялось возможным.

— Если и не носит молодежь, то уж твоя сестрица наверняка щеголяет в кринолине. Она-то наверняка помнит мое желтое платье.

Аннабелла, вспомнив элегантную моложавую тетушку, явно забывшую и кринолины, и невестку, спрятала улыбку за кулачком, изображая кашель. Это страшно перепугало мать:

— Аннабелла, ты простужена! Ральф, девочка никуда не поедет, пока не выздоровеет. Я немедленно пошлю за доктором Левенсоном, а ты иди и ложись в постель.

Как бы Аннабеллу ни прельщала возможность побыть дома еще несколько дней, лежание под несколькими одеялами в душной комнате и бесконечное питье молока с медом и лавровым листом ужасало куда сильней.

— Нет-нет, мама, я просто подавилась. Никакой простуды, и доктор Левенсон не нужен.

— Вот ты всегда так: торопишься есть и пить! Ральф, я очень боюсь, что Аннабелла подавится, а помочь ей будет некому.

— Мама, я уже ездила в Лондон, не простыла, не подавилась и вернулась живой и здоровой. Такой вернусь и в этом году.

Миссис Милбэнк вытаращила на дочь глаза, потом от души плюнула:

— Что ты говоришь?! Как это вернешься?

— С мужем, мама.

— А… разве только с мужем. Но он вряд ли захочет ехать в нашу глушь, чтобы познакомиться со своей тещей…

— Рыбка в речке, а сковородка уже на огне, — усмехнулся мистер Милбэнк, имея в виду отсутствие жениха.

Аннабелле были неприятны любые разговоры о замужестве, но, как послушная дочь и разумная девушка, она прекрасно понимала, что этого не избежать, а потому старалась не раздражаться. Оставаться старой девой тоже не слишком приятно, но, вспоминая опыт прошлого года, Аннабелла невольно морщилась — едва ли в этом году встретится кто-то поумней, с кем можно было бы просто поговорить. Гостиные и салоны наводили на нее смертную скуку, единственным развлечением на балах девушка считала не танцы, а собственные наблюдения, обычно весьма едкие, не оставлявшие поклонникам ни единственного шанса на победу. Аннабелла Милбэнк откровенно считала себя интеллектуально на голову выше всех, с кем встречалась в Лондоне, и с трудом скрывала испытываемое презрение к глупым барышням и молодым людям, суетливо подыскивавшим себе пару.

Аннабелла представляла себе брак как нечто романтически-возвышенное, с клятвами в вечной верности, однако не слащавыми, какие слышались из уст родственниц, без конца ахавших и закатывавших глазки, а почти суровыми, так, чтобы и впрямь была готовность отдать ради возлюбленного жизнь. Понимая, что действительность может оказаться не столь романтичной, Аннабелла записала в дневнике, что готова на брак без любви, но по взаимному уважению, чтобы супруги помогали друг другу и считались с противоположным мнением. Но главным для девушки оставались порядочность и разумность будущего супруга.

Беседуя между собой о будущем дочери, родители не раз вздыхали, понимая, насколько трудно будет найти жениха с ее запросами. Воспитанная на книгах и собственных размышлениях, Аннабелла едва ли была способна принимать людей такими, как они есть.

— Ох, чует мое сердце, что она влюбится в кого-то недостойного…

Муж чуть поморщился в ответ на такое замечание:

— Если и в этот раз не будет никого приличного, на следующий год не поедем, пусть лучше остается старой девой.

— Что ты, что ты! — замахала на него миссис Милбэнк. — Аннабелла богатая наследница, недурна собой и умна, она не может остаться старой девой.

— Вот в том и беда, дорогая, что умна, оттого будет перебирать. И торопить не хочется, чтобы девочка не стала несчастной, выйдя замуж поневоле.

И вот последние слезы и напутствия позади, и не слишком элегантный, но крепкий дорожный экипаж и еще два за ним с портнихой, горничной и парой слуг, а также огромных сундуков двинулись в путь…

Миссис Милбэнк стояла, прижимая насквозь промокший от слез платочек к груди и с тоской глядя вслед удалявшимся по тряской деревенской дороге мужу и дочери. Сердце чувствовало, что в этот раз дочь непременно встретит в Лондоне того, кто станет ее мужем. Миссис Милбэнк старательно гнала от себя второе предчувствие — что этот брак не станет счастливым. Сердце матери вещун, именно так и случилось, но пока еще все было впереди.

В прошлом году выезд был неудачным, и хотя супруг миссис Милбэнк утверждал, что просто женихов оказалось маловато, а жена с ним поспешно соглашалась, в душе сомневаясь, потому что дочь соседей Сара, отличавшаяся большим носом, чуть косящими глазами и кривыми зубами, тем не менее нашла супруга. Конечно, это потому, что Сара общительна и не морочит голову поклонникам умными разговорами о математике или моральных достоинствах, отпугивая их тем самым с первых минут.

Мать попыталась внушить и Аннабелле, что не стоит смотреть на молодых людей как на глупцов, если они не увлекаются математическими выкладками или не читали Горация дальше обложки. Ни то, ни другое обычно для счастливой семейной жизни не пригождается. Математики вполне достаточно в объеме простых вычислений для проверки счетов, а без Горация большинство семей проживают свой век достаточно счастливо.

Об этом думал и сэр Ральф, подпрыгивая в большой дорожной берлине на каждой кочке.

Он осторожно покосился на дочь, разглядывавшую окрестности в окно, словно боялась больше не увидеть. На этот раз все будет хорошо, Аннабелла согласилась быть снисходительной к умственным способностям будущих претендентов на ее руку, сестра сэра Ральфа, герцогиня Мельбурн, обещала всячески содействовать успеху племянницы и представить ей нескольких молодых людей и дать бал в ее честь. От бала Аннабелла категорически отказалась заранее, как и от приглашения тети жить в ее особняке Мельбурн-Хаус:

— Нет-нет! С меня будет вполне достаточно простого посещения чужих мероприятий, а у герцогини Мельбурн я буду вынуждена постоянно принимать участие в мало интересующих меня приемах.

Сэру Милбэнку и самому не слишком хотелось размещаться в роскошном доме сестры, потому было решено обойтись более скромными апартаментами и простым участием герцогини Мельбурн в представлении племянницы. В конце концов, Аннабелла уже не дебютантка, нелепо было бы еще раз проходить все представления с семнадцатилетними девчонками.

По обоюдному согласию было решено разместиться в лондонском доме лорда Уэнтворта — деда Аннабеллы, который пребывал в своем имении, а герцогиня Мельбурн просто посодействует знакомству девушки со многими достойными молодыми людьми. Под словом «достойными» подразумевалось, что у них есть либо имя, либо состояние, либо и то, и другое вместе. Аннабелла предпочла бы добавить еще ум, но тут ее никто не спрашивал. Девушка могла быть спокойной относительно воли родителей — обожавшие своего позднего ребенка Милбэнки никогда бы не решились отдать ее руку вопреки ее желанию, как и она сама ни за что не пошла бы против их воли.

Несколько дней в Лондоне они приходили в себя после тряской дороги, а потом отправились наносить визит герцогине Мельбурн. Это был утренний визит брата к сестре, а потому без особых церемоний.

В роскошном, обставленном со вкусом, которого герцогине не занимать, Мельбурн-Хаус первым их встретил Уильям Лэм — сын Мельбурнов. Он явно куда-то спешил, но остановился, чтобы поприветствовать дядю и кузину:

— Мне кажется или за этот год ты еще подросла, сестренка? Пора немедленно замуж, не то перерастешь всех женихов и придется смотреть на них сверху вниз!

Аннабелла натянуто улыбнулась:

— Ты очень любезен, братец.

— Не обижайся, я шучу. Ты очень похорошела, такой цвет лица — признак прекрасного здоровья. Вы к герцогине? Она уже встала и щебечет с Каро в малой гостиной. Очень хотел бы побыть с вами, но не могу, меня уже ждут. Возможно завтра?

— Возможно, — согласилась Аннабелла с большой долей неопределенности. Ей вовсе не хотелось общаться с кузеном, как, впрочем, и с его вечно оживленной женой. Но девушка хорошо понимала, что придется.

Ей и правда предстояло множество встреч, визитов, бесед с самыми разными родственницами. И родственниками тоже, потому что в закрытом высшем обществе все друг дружке так или иначе родственники, редко случались браки с «пришлой кровью», как у герцога Девонширского с его второй супругой Элизабет.

Аннабелла и сама не могла объяснить, что именно заставило ее вспомнить о скандальной семье герцога Девонширского. Потом она поняла — именно это имя прозвучало внизу, потому что прибыл кто-то из семьи покойного герцога.

Действительно, не успели они войти в гостиную, получить свою порцию ахов и охов по поводу роста Аннабеллы и ее здорового румянца, как двери снова открылись и слуга доложил о герцогине Девонширской. От внимательного взгляда Аннабеллы не укрылась легкая тень неудовольствия тети, которую герцогиня Мельбурн тут же спрятала, и радость у ее невестки Каролины Лэм, супруги Уильяма, которого они встретили внизу.

Аннабелла вспомнила, что Каро считала, что у нее целых три матери — собственно леди Генриетта, ее сестра, покойная герцогиня Джорджиана Девонширская, и вторая супруга герцога Девонширского, Элизабет. Действительно, Каролина первой поднялась навстречу леди Элизабет:

— Бесс, дорогая, как хорошо, что ты пришла. У нас сэр Милбэнк с очаровательной дочерью Аннабеллой, кузиной Уильяма.

Аннабелла с интересом смотрела на миниатюрную даму, вдову герцога Девонширского. В прошлом году семья была в трауре из-за смерти герцога, сама вдова никуда не выезжала, а ее сын от герцога Девонширского, рожденный еще во времена странной семьи втроем, Август Фостер был далеко в Соединенных Штатах, где должен вот-вот получить пост министра.

На этот раз Август (легок на помине!) приехал вместе с матерью. Если герцогиня Мельбурн и была не слишком довольна приездом второй жены герцога Девонширского, то сумела это скрыть, завязался непринужденный общий разговор, за время которого Аннабелле пришлось обещать Августу Фостеру несколько танцев на ближайшем балу. Было заметно, что молодой человек увлечен новой знакомой, его глаза блестели, а сам взор не желал отрываться от пусть и не слишком красивого, но одухотворенного и умного лица Аннабеллы.

Каролина была рада такому развитию событий, она щебетала, обещая кузену непременно привезти Аннабеллу на бал и проследить, чтобы ее бальная карточка не оказалась перегружена чужими именами.

— Для тебя, братец, все что угодно.

Дети герцогов Девонширских вообще жили довольно дружно, а с мальчиками Каролина была в приятельских отношениях особенно.

Сэр Ральф Милбэнк в этом щебечущем царстве совсем потерялся и был очень доволен, когда появилась возможность откланяться. Каролина вспомнила, что сейчас явится портниха для примерки новых платьев, герцогиня Девонширская тут же заторопилась по своим делам, немало расстроив сына, Аннабелле предложили посмотреть наряды Каро, и в гостиной осталась только герцогиня Мельбурн, к которой тут же приехала другая ее приятельница — пощебетать о новости, принесенной из Франции. Кажется, там решились на большую войну!

Все, что она хотела сказать, сэр Милбэнк уже знал, а потому удалился, оставив дочь с Каролиной, ей полезно посмотреть, что именно носят в Лондоне в этом сезоне. Леди Лэм обещала отвезти Аннабеллу домой сразу после примерки, правда заметив, что они могут недолго покататься, если позволит погода.

Аннабелле вовсе не хотелось долго общаться с Каролиной, но она воспринимала все происходящее, как своеобразный крест, наказание, которое нужно просто вытерпеть.

Раздеваясь до нижней сорочки для примерки, Каролина беспрестанно щебетала, впрочем, по делу, пересказывая Аннабелле новости гостиных и салонов, с легкостью выдавая чужие тайны (все знали, что, попав в прелестные ушки леди Каролины, тайна тут же перемещалась на ее язычок и тайной быть переставала), давая далеко не всегда лестные характеристики действующим лицам, делая едкие замечания или просто советуя.

— Обрати внимание, дорогая, на Августа. Он неглуп, уже назначен министром, конечно, в Соединенных Штатах, но все же, и явно заинтересовался тобой. В детстве он был хорошим мальчиком, надеюсь, не испортился и ныне.

Она тут же обернулась к портнихе:

— Потуже!

— Но, миледи, вы и так готовы переломиться.

— Да, у меня тонкая талия.

В голосе Каролины звучала гордость. Аннабелла не без ехидства подумала, что тонкая не только талия, но и все остальное. Супруга ее кузена была слишком худа, чтобы это не бросалось в глаза, но, похоже, не слишком расстраивалась из-за этого.

— Знаешь, дорогая, сейчас столько пышек, которым нужны неимоверные усилия, чтобы скрыть полноту, что диву даешься. Неужели нельзя ограничить себя в еде, чтобы корсет не приходилось затягивать втроем? Я слышала, что на леди N его затягивает камердинер лорда!

Аннабелла не считала известие о толстой леди N столь уж занятным, но вежливо улыбнулась. Ее утомляло чириканье Каролины, но девушке не приходило в голову, что Каро просто пытается разговорить ее саму, чтобы понять, так ли умна — кузина, как о ней отзывается герцогиня Мельбурн. Конечно, недолюбливавшая невестку герцогиня могла и приукрасить способности девушки, чтобы лишний раз уколоть Каролину, нота по нескольким довольно точным замечаниям Аннабеллы уже поняла, что дочь сэра Милбэнка действительно умна.

— Аннабелла, самая модная тема в нынешнем сезоне не война с Наполеоном, а лорд Байрон. Он вернулся из путешествия по Востоку и привез совершенно очаровательную поэму. Сэр Роджерс дал мне почитать ее еще до выхода. Я очарована и вполне понимаю всеобщее восхищение. Ты любишь поэзию или это претит математическому складу ума?

— Люблю, но не современную.

— Ах, да, я забыла, леди Мельбурн говорила о Горации и твоих переводах. Но Байрона все же советую прочесть. Резко, умно, изящно. Этот человек произведет фурор, непременно произведет. Мари-Энн, прошу вас, никаких оборок вот здесь, лучше фестоны внизу.

— Как скажете, миледи.

Аннабелла уехала с головной болью от щебетания леди Каролины, увозя с собой кипу рисунков новых фасонов и свернутую трубочкой и перевязанную розовой лентой поэму какого-то Байрона.

Вообще-то, ей вовсе не хотелось читать то, что хвалила Каролина, признавая за кузиной ум и точность в суждениях, Аннабелла вовсе отказывала в основательности. Все поверхностно, все вскользь, ничто не углублено, ничто не продумано и не прочувствовано путем долгих размышлений. Где-то внутри мелькнула мысль, что, веди она сама столь беспокойную жизнь с тысячами встреч и поездок, у нее тоже не было бы времени на основательность размышлений. Но эта же мысль принесла Аннабелле удовлетворение от понимания, насколько она сама интеллектуально выше той же Каролины.

Леди Лэм прекрасно знает всех и все в Лондоне, разбирается в современной литературе, даже в политике? За всем этим именно легкий интерес, но не больше. Пустоголовая, как все остальные светские леди. Даже тетка, герцогиня Мельбурн, умница и красавица, особа, весьма достойная восхищения, немногим лучше Каролины, тоже занята лишь светскими болтовней и общением.

Аннабелла украдкой вздохнула, ей тоже придется проводить немало времени в гостиных и салонах, слушать эту болтовню и щебетать самой. В прошлом сезоне ее назвали молчуньей и не слишком жаловали, в этом нужно попытаться исправить положение, иначе можно снова уехать без статуса невесты. Это ничуть не испугало бы саму Аннабеллу, но сильно расстроило отца и мать, ведь девушке уже двадцать, пора выходить замуж.

Поскольку вздыхала она уже дома, отец решил, что эти вздохи связаны с увиденным на примерке, и осторожно заметил:

— Белл, если нужно, можно срочно переделать твои наряды.

— Нет, папа, все в порядке. Я вздыхаю из-за необходимости терпеть эту болтовню несколько месяцев.

— Да, щебечут они много, но куда от этого денешься? Ты обратила внимание на Августа Фостера? Приятный молодой человек и к тому же уже министр!

Аннабелла сдержанно улыбнулась:

— Обратила, папа. Ты хочешь, чтобы я уплыла так далеко? Мне кажется, мама не перенесет разлуки.

Отец мгновенно помрачнел:

— Это верно, Соединенные Штаты слишком далеко, если уж миссис Милбэнк не смогла приехать в Лондон, то туда тем более не доберется.

— Значит, забудем об Августе Фостере.

— Если он не забудет об Америке… — пробурчал сэр Ральф.

У Аннабеллы прекрасный слух, она рассмеялась:

— Папа… разве нынешняя молодежь способна так влюбиться, чтобы забыть о чем-то и жертвовать собой?

Ее глаза смотрели чуть лукаво, это была одна из любимых фраз матери, да и самого сэра Милбэнка.

Но тот остался серьезен, прощаясь с дочерью перед сном, он поцеловал ее в голову с тихим советом:

— Не отпугни всех поклонников своим умом, Белл.

— Постараюсь, папа.

Сэр Ральф подумал, что это будет нелегко, неизвестно, как поведет себя тот же Август, выяснив, что у девушки острый язычок и язвительный ум.

Мистер Милбэнк любил младшего из племянников Уильяма, супруга беспокойной Каро. Уильям не был блестяще красив или искрометно умен, он скорее похож на Аннабеллу — сдержанный до лени, спокойный и сильный. Считалось, что именно из лени сэр Уильям потакает своей неугомонной супруге, но это не так, он просто любил Каролину и потому не мог справиться с ее откровенными изменами. Так бывает, стоило жене улыбнуться и приняться ерошить его волосы, так муж растекался подтаявшим мороженым. Сама Каролина утверждала, что «шалостям» научил ее именно Уильям.

Горничная Аннабеллы Бетти кивнула на стопку бумаг, привезенных после утреннего визита:

— Куда их?

Она прекрасно знала, что Аннабелла вовсе не питает слабость к разглядыванию рисунков модных нарядов, если бы не присланная прямо в Сихэм портниха, все такие рисунки пропали бы втуне, потому что пролежали неразвернутыми больше месяца в дальнем углу, пока портниха не потребовала разложить их по кровати, чтобы выбрать то, что Аннабелле подходит больше всего.

Аннабелла вздохнула:

— Отложи пока куда-нибудь, все равно я ничего перешивать не собираюсь, но просмотреть нужно.

— А это что?

— Дай сюда. Это какая-то поэма очень модного в нынешнем сезоне поэта Байрона, который от скуки объездил полсвета и, видимо, пытается убедить всех, что ничего прекрасней Англии нет. Но прочитать придется, потому что леди Каролина обязательно спросит, понравилось ли мне. Надо хотя бы представлять, по какому поводу закатывать глаза.

Аннабелла чувствовала себя уставшей больше, чем после долгой дороги, хотя целый день всего лишь слушала чужую болтовню. Но она все же села ближе к огню и сделала знак Бетти, чтобы та подвинула ближе канделябр со свечами. Освещение должно быть хорошим, глаза нужно беречь.

Со вздохом развязав ленточку, она развернула листы. «Паломничество Чайльд Гарольда»… Аннабелла редко выезжала за пределы имения, а уж дальние поездки вроде путешествия по Востоку были за пределами мечтаний, хотя в мыслях она уносилась с героями прочитанных книг и в дальние страны, и в дальние времена.

В комнату вошел отец, присел, завязался разговор, после которого читать не хотелось вовсе. Аннабелла откровенно затосковала по Сихэму, какое уж тут «Паломничество…». Байрон оказался отложен в сторону, а через несколько дней текст пришлось вернуть Каролине, ухитрившись не признаться, что дальше первых строчек дело не пошло.

Но Каролине совершенно не до кузины, у нее с Байроном завязался безумный роман, в ходе которого леди Лэм натворила такого, что заставила говорить о себе весь Лондон больше, чем о своей тетке, герцогине Девонширской. Скандал, касающийся двух столь приметных личностей, не мог быть мелким.

В предыдущем сезоне Аннабелла хотя и была дебютанткой, но никак себя не проявила, а потому даже не была приглашена в «Олмэкс» — клуб, знаменитый своей ярмаркой невест. Патронессы клуба по им одним понятным критериям отбирали незамужних девушек, предоставляя их мамашам или компаньонкам приобрести билеты на танцевальные вечера в клубе, чтобы себя показать и женихов посмотреть. Считалось, что ни одна девушка не может удачно выйти замуж, не посетив в сезон «Олмэкс».

Мамаши вывозили туда своих дочек одетыми в притворно скромные наряды, но каждая считала, что именно ее чадо, несомненно, самое привлекательное. Вообще-то, в этом был свой резон, потому что фальшиво-скромные одеяния дебютанток позволяли претендентам разглядеть скрытые прелести девиц получше, хотя все прекрасно знали, что главное вовсе не это, а приданое и древность рода красавиц.

И все же при прочих равных условиях выигрывали те, кто умело пользовался стрельбой глазками и чарующими улыбками.

Аннабелла в число таких не входила, в первый сезон держала себя строго и на окружающих смотрела несколько свысока, что отнюдь не способствовало популярности. А потому и в «Олмэкс» приглашена не была.

На сей раз герцогиня Мельбурн постаралась заранее не только в отношении портнихи или обувщика, она успела переговорить с патронессами клуба, объяснив прошлогоднее поведение Аннабеллы простой застенчивостью и нежеланием одиноко стоять у стены, и обещала в этом году лично проследить за племянницей.

То ли герцогиня говорила очень убедительно, то ли помог намек на возможность устройства балов в Мельбурн-Хаус именно в дни вечеров в «Олмэксе», что непременно отвлекло бы от клуба самых завидных женихов, но дамы прониклись горячим желанием помочь мисс Милбэнкс устроить свою личную жизнь, невзирая на внешнюю холодность и даже неприветливость.

— Да, конечно, девушка не слишком приятна в общении, но, возможно, это было в первый сезон, герцогиня Мельбурн твердит, что ее племянница изменилась и будет иметь большой успех у молодых людей.

— Надеюсь, надеюсь…

Патронессы правы, Аннабелла изменилась, вернее, научилась прятать свои истинные мысли под маской доброжелательности. Это оказалось не так уж сложно, просто потому что сама Аннабелла уже несколько лет играла другую роль — сухой и почти надменной умницы, для которой романтические бредни неприемлемы.

Умницей она была, а вот сухой нет, только об этом никто не подозревал, даже обожавшие ее родители. Аннабелла увлекалась строгими математическими выкладками, ей импонировала стройность логических размышлений и построений, девушка с охотой читала философские и теологические труды, но никто не знал, что у юной умницы имеются и несколько иные книги — романтические, в которые синеокие мускулистые красавцы с первого взгляда влюблялись в очаровательных красавиц и добивались их внимания, преодолевая любые преграды.

Если бы отец только мог подозревать, что в своих мечтах Аннабелла часто прогуливалась под руку с красивым, сильным, мужественным, обычно голубоглазым и высоким блестящим аристократом, непременно влюбленным в нее с первого взгляда и сгорающим от желания сделать предложение. Дальше предложения романтические мечты Аннабеллы обычно не заходили, саму свадьбу она не представляла, достаточно простых слов: «Я люблю вас и не могу без вас жить!»

Чтобы не выдать свои вечерние размышления у огонька или в парке на скамье, Аннабелла старательно напускала на себя строгость. Все вокруг убеждены, что дочь Милбэнков ничего, кроме ее математики и философии, не интересует. У юношей-соседей такие странные интересы девушки вызывали неприятие, а потому поклонников почти не было, разве кто ухаживал по требованию родителей.

Но Аннабелле это вполне подходило, потому что, знавшая соседских юношей с детства, она не находила в округе ни голубоглазых красавцев, ни блестящих аристократов. Никто не блистал умом, образованностью или выдающимися внешними и душевными данными. Все были обычными, а Аннабелле подавай все по максимуму.

Реальность слишком отличалась от ее романтических мечтаний, потому скрывать их приходилось особенно тщательно. Только в ночной тиши спальни, когда, прислушавшись к ровному дыханию девушки, уходила даже горничная, Аннабелла переносилась в мир грез с красивым, умным поклонником, который, конечно же, ждал ее в Лондоне!

К сожалению, не ждал. Приехав туда и убедившись, что красивых умненьких девушек, к тому же умеющих легко общаться с молодыми людьми, немало и без нее, а она сама откровенно проигрывает многим именно в общении, Аннабелла стала искать изъяны у соперниц и легко находила их. И не только у соперниц.

Довольно быстро выяснилось, что драгоценности на дамах настоящие, а вот их улыбки насквозь фальшивы, что веселое чириканье сродни воробьиному, потому что ни о чем, что приветливость и доброжелательность показные, а за уверенностью в своем обаянии скрывается страх остаться без жениха или просто без поклонника.

Вот тогда Аннабелла воспрянула духом! Вся эта разряженная, самоуверенная толпа, готовая дать ей фору в умении весело щебетать, в действительности ничего не стоила. Казалось, через четверть часа все молодые люди должны этот факт осознать и просто переместиться к самой Аннабелле. Но проходили четверть часа, еще четверть, час, другой, третий, а никто не сбегал от весело щебечущих глупышек к мрачной умнице, одиноко стоящей в стороне.

Стараясь скрыть болезненные уколы самолюбия, Аннабелла принималась разбирать по косточкам присутствующих. Да, на мисс Бромлей великолепное платье, его нежно-зеленый цвет прекрасно оттеняет белизну кожи, рыжеватый цвет волос и зелёные глаза. Но декольте могло быть поменьше, к тому же сама она уже четверть часа щебечет с графом Эрнеем ни о чем, то и дело показывая в улыбке чуть выпирающий зуб. Очаровательно? Наверное, но эта глупая болтовня давно должна бы надоесть графу, нельзя же столько времени рассказывать о впечатлении от прошлогодних скачек. Несчастный граф вынужден из вежливости терпеть эту болтушку!

Но проходило еще четверть часа, а граф не только не сбегал от мисс Бромлей, но и сам с удовольствием шутил на тему скачек, влюбленно любуясь тем самым зубиком. Ясно, он тоже непроходимо глуп!

К ужасу Аннабеллы, таковыми оказывались практически все вокруг, они вели пустые разговоры, к тому же предмет беседы девушке был часто незнаком, ведь она не ездила на курорт в Бад, не посещала скачки, не бывала на дне рождения у такой-то или на веселом приеме у такой-то, она не помнила разных детских происшествий в лондонских особняках или в имениях, потому что жила далеко и одиноко. Все эти щебечущие были знакомы друге дружкой, имели общие воспоминания, а если и не были, то всегда находились общие знакомые, о которых можно поговорить, общие события, которые стоило вспомнить.

У провинциалки всего этого не было, никчемный разговор о погоде и видах на предстоящий танцевальный вечер она вести просто не умела или не хотела, а потому почти мрачно стояла в стороне, всем своим видом давая понять, что всего лишь терпит окружающее ее общество. Кому могло такое понравиться? Аннабелла не отличалась ослепительной красотой или немыслимым приданым, чтобы компенсировать свое неумение, а главное, нежелание быть очаровательной и приветливой к любому пустоголовому юнцу, которому придет в голову сказать комплимент. Неудивительно, что почти весь прошлый сезон она провела, разглядывая танцующие пары и подмечая их недостатки.

Тетка, которая осознала ошибку только в конце сезона, когда что-то исправить было уже поздно, чувствовала себя виноватой и несколько месяцев писала письма, внушая и внушая племяннице, что та слишком мрачно смотрит на жизнь, что нужно самой быть приветливой и внимательной, тогда быстро откроется, что и молодые люди хороши собой, и поговорить есть с кем и о чем. Конечно, не о математике или переводе Горация, но все же…

По ночам Аннабелла продолжала мысленно беседовать с воображаемым поклонником, допуская уже и пересказ веселых историй, и даже пустую болтовню о погоде, как известно, мешающей самым важным делам. Дождь всегда не вовремя, ветер тоже, а жара обязательно иссушающая. Она пыталась придумать тему для разговора ни о чем, ведь Аннабелла была умна и понимала, что о философских проблемах не начинают беседовать во время танца на балу, для осознания общего интереса к таким проблемам нужно время. Герцогиня Мельбурн права, сначала разговор обязательно пойдет ни о чем.

Аннабелла пыталась мысленно вести разговоры ни о чем, старалась выглядеть как можно приветливей со всеми, чтобы язвительным выражением лица не отпугнуть даже самых неприятных ухажеров.

Соседи нашли, что поездка в Лондон хорошо повлияла на высокомерную дочь мистера Милбэнка, та изменилась к лучшему. Последовали три предложения руки и сердца, что вовсе не обрадовало саму Аннабеллу, но доказало правоту ее тети — герцогини Мельбурн.

Родители не могли нарадоваться, было ясно, что во второй сезон в Лондоне Аннабелла будет иметь успех.

Так и случилось, старательно следя за выражением своего лица, Аннабелла стала куда привлекательней, тут же обзавелась несколькими поклонниками, а приобретенная в связи с этим уверенность только добавила ей обаяния. Чувствуя, что их не высмеивают с первой минуты, молодые люди решились ухаживать за привлекательной, стройной девушкой. Особенно усердствовал сын второй герцогини Девонширской, Август Фостер, тот самый мальчик, что рожден Изабеллой еще при жизни герцогини Джорджианы Девонширской.

Август весьма успешно делал политическую карьеру, он уже назначен министром в Соединенных Штатах и готовился отплыть в Америку. Фостер был бы не против увезти с собой молодую умную супругу, но сам Август не был настолько дорог Аннабелле, чтобы покинуть вместе с ним Лондон и умчаться Так далеко. Может, позже… когда-нибудь…

Этот сезон показался Аннабелле куда более веселым и приятным. Платья, сшитые опытной портнихой еще в Сихэме, переделывать почти не пришлось, нарядов и драгоценностей хватало, приглашений на самые разные вечера, балы, приемы и просто в салоны благодаря заботам герцогини Мельбурн хватало, дай она знак, и последовали бы предложения руки, но Аннабелла не торопилась.

Конечно, девушка по-прежнему осуждала пустую болтовню и фальшь светской жизни, но хотя бы не показывала этого явно. К сожалению, несмотря на всю приветливость, тот самый красивый, умный, блестящий, готовый пасть к ее ногам после первого взгляда и в которого она сама влюбится, также лишь взглянув, не встречался. Если умные красавцы и попадались, то их сердца, а главное, супружеское ложе были заняты, кто-то опередил Аннабеллу.

Каждый вечер она мысленно разводила руками: всех достойных уже разобрали. Это означало, что она глупо вела себя в прошлом году. Постепенно Аннабелла начала падать духом, хотя вида не подавала. И все же она улыбалась, временами даже чуть кокетничала и по-прежнему язвительно характеризовала окружающих, правда уже молча.

Так продолжалось до марта, когда Каролина дала ей почитать поэму Байрона.

Аннабелла не смогла прочитать поэму сразу, закружили другие заботы, поскольку в сезон дамам катастрофически некогда. Бал следовал за балом, а прием за приемом. Оправдывая себя нехваткой времени, Аннабелла одновременно корила в этом других. Задумываться о том, что при жизни в Лондоне у нее тоже не останется времени на Горация и математику (если уж не хватает на поэму), девушке не хотелось. Она все же считала себя выше остальных.

На одном из балов в марте у Аннабеллы появился новый поклонник помимо Августа Фостера — Уильям Бэнкс. Непременным разговором всех, считающих себя интеллектуалами, лондонцев был разговор о Байроне. Аннабелла порадовалась, что успела хотя бы посмотреть первую главу поэмы, прежде чем Каролина забрала поэму обратно. Девушка поставила себя в неловкое положение, поскольку солгала, что прочла все, и теперь хотела бы приобрести поэму, только не знала, как это сделать, поскольку в книжных лавках произведения не было, его легко разобрали сразу в издательстве.

Разговор о Байроне зашел и с Бэнксом, Аннабелла пожаловалась, что успела прочесть только несколько строк.

— О, я учился с Джорджем в Кембридже! Славный малый, мы в приятельских отношениях, вместе путешествовали по Востоку, но вот видите, он пишет поэмы, а я всего лишь письма, да и то не слишком складно, — со смехом пожаловался Бэнкс. — Кстати, Байрон обещал мне экземпляр поэмы, хотя я уже читал. Хотите, подарю вам?

Аннабелла согласно кивнула:

— Да, пожалуй.

— Вы не увлечены Байроном, как все леди Лондона?

— Я никогда не увлекаюсь тем, чем увлечены все.

— О… но вы знакомы с самим Джорджем?

— Нет, не имела счастья быть представленной знаменитости, — в голосе Аннабеллы помимо ее воли звучала откровенная насмешка. Ей надоели разговоры о знаменитости, словно больше не о чем трещать, кроме как о «Чайльд Гарольде»!

Бэнкс как-то внимательно пригляделся к Аннабелле:

— Миледи, вы видели поэта?

— Нет. О нем столько говорят, что у меня вызывает раздражение само упоминание этого имени.

— Я понял, в чем ошибка. Миледи, вы должны непременно прочесть поэму, и я завтра же пришлю вам текст! Рискую потерять ваше сердце навсегда, потому что вы можете влюбиться в моего друга, как все остальные, но пойду даже на это!

— Едва ли, милорд. Я устойчива к общему безумию.

— А если поэма и впрямь хороша?

— Поаплодирую автору от души.

Уильям Бэнкс сдержал слово, и на следующий день Аннабелле принесли так же свернутые в трубочку листы.

— Слава богу, хоть ленточка не розовая! — пробурчала Аннабелла, раздосадованная, что ей все же придется поступиться собственными принципами и прочитать то, что читают все остальные!

Как раньше Каролина, Аннабелла тоже рассеянно скользнула по первым строкам, тем более уже видела их в первый день, но остановилась на следующих:

Он совести не знал укоров строгих

И слепо шел дорогою страстей…

Когда немного погодя Бетти заглянула, чтобы посмотреть, не нужно ли чего, Аннабелла сидела, опустив на колени листы и задумчиво глядя на огонь. Она была вынуждена признать, что лорд Байрон — явление для английской литературы необычное. Ему не чужды благородные чувства, только поэт зачем-то стремится их скрывать…

Аннабелла Милбэнк в глубине души уже понимала, что желает познакомиться с Байроном и даже попытаться стать спасительницей его души, но ни за что бы не призналась в этом даже себе. Нет, она не выкажет ни малейшего интереса к поэту, если знакомство и произойдет, то случайно либо помимо ее воли.

Оставалось выполнить свое решение и ни намеком не выдать возникший интерес к автору «Чайльд Гарольда».

— Аннабелла, ты не забыла, что завтра утренний прием в Мельбурн-Хаус?

— Не забыла, папа.

— Что такое ты читаешь?

Она усмехнулась:

— Нужно же знать, о чем болтает весь Лондон.

— Байрон?

— Мне все уши прочирикали о его поэме, пришлось прочитать.

Что-то в голосе дочери подсказало сэру Милбэнку, что дочь старательно прячет волнение.

— И все же тебе понравилось?

— От тебя ничего не скроешь, папа. — Аннабелла поцеловала отца в щеку и вздохнула. — Следует признать, что некоторые строфы являются высоким поэтическим стилем. Но сама поэма несколько манерна, как, видимо, и сам поэт.

— Тебе понравилось! — сделал окончательный вывод Милбэнк. — Не попади в плен, как остальные. У Каролины с Байроном роман, знаешь?

Аннабелла рассмеялась уже открыто:

— Папа, дорогой, я ценю твою заботу о себе, но можешь не беспокоиться. Даже если бы мне безумно понравилась поэма, уже один роман между Каро и Байроном уберег бы меня от восхищения им. Я не люблю то, что любят все, ты же знаешь.

Отец знал, но его сердце, словно что-то предчувствуя, беспокоилось. Он знал и другое: за спокойной разумностью дочери скрывается неистовое сердце, если уж она влюбится, то ничто не сможет предотвратить трагедию. Сэр Милбэнк решил, что согласится на брак дочери с первым, кто попросит ее руки, даже если это будет Август Фостер, который увезет ее далеко-далеко.

Отец не знал, что колесо событий уже повернулось и завтра состоится встреча Аннабеллы с ее Судьбой.

Герцогиня Мельбурн чувствовала себя не слишком хорошо, а потому хозяйкой на приеме в Мельбурн-Хаус оказалась Каролина. Влюбленная и счастливая Каро была великолепна, она купалась во всеобщем внимании как рыба в воде, стараясь, чтобы гости остались довольны.

Аннабелла с отцом на правах близких родственников приехали до начала приема, но девушка, как всегда, попыталась устроиться в стороне, чтобы исподтишка наблюдать за обществом. К тому же она была еще под впечатлением прочитанной вчера поэмы и не желала, чтобы это кто-то заметил. Сэр Милбэнк предпочел удалиться в курительную вместе с несколькими джентльменами для обсуждения животрепещущего вопроса, пойдет ли Наполеон на Россию или все же рискнет напасть на Англию.

— Будет очень хорошо, если корсиканец рискнет идти на Россию, но только во второй половине года.

— Почему во второй?

— Знаменитые русские снега и русские морозы сделают из французской армии снежные сугробы и сосульки за неделю.

— Да, было бы неплохо, оставь Наполеон свою армию на русских просторах.

Кто-то вдруг сообразил:

— Нужно спросить лорда Байрона, он все же путешествовал по Востоку.

Сэр Милбэнк усмехнулся:

— Это не тот Восток, насколько мне известно, он был в Греции, а Россия много северней.

— Как они сами не замерзают в своих круглогодичных снегах?

— О, нет, у них летом бывает очень жарко, а холодно только зимой.

— Ну так зимой почему не мерзнут?

— Русские ходят в огромных шубах и больших шапках.

— Господа, я видел в Париже русских, они ничем не отличаются от нас, разве что все высокого роста…

Мужчины обсуждали перспективы зимней кампании Наполеона в России, в то время как женщины украдкой выглядывали лорда Байрона.

— Ну где же он?

— А лорд Байрон точно должен быть?

— Конечно, разве он может пропустить прием у Каро?

— Ах, какой пассаж! Куда же смотрит муж?

— Мне даже жаль лорда Уильяма.

— Мне тоже. Каро совсем сошла с ума, она почти открыто вешается Байрону на шею. Я бы никогда так не смогла!

Аннабелла наблюдала за взволнованной и оттого еще более прекрасной Каролиной, за дамами, улыбавшимися ей и говорившими в глаза массу комплиментов, а за спиной шипевшими, словно рассерженные гусыни, и чувствовала, что начинает проникаться к Каролине симпатией, хотя, вообще-то, почти презирала кузину. Женщина влюбилась и не побоялась показать всем свою любовь! Аннабелла уже знала, что между Каролиной и Байроном пока ничего нет, они всего лишь переписываются и Байрон по несколько часов в день проводит в Мельбурн-Хаус, развлекая Каролину разговорами и играя с ее сыном.

Но сейчас дело было не в целомудрии или распущенности кузины, а в том, что та посмела пойти против мнения света, не испугалась осуждения. Хотя Каро вообще не боялась слухов и сплетен, но Аннабелла чувствовала, что в этот раз все слишком серьезно.

Что же это за человек, который сумел возбудить у столь яркой женщины столь неистовое чувство?

Аннабелла поймала себя на том, что уподобляется остальным дамам, которых Байрон интересует уже не столько как поэт, сколько как предмет неистовой страсти неистовой Каролины Лэм. Ну и чем она лучше других? Нет, Байрон не интересует ее ни как возможный любовник Каро, ни как безумно популярный поэт! Да, его поэма хороша, но в чертах Чайльд Гарольда явно прослеживаются черты самого любимца женщин и страшного сердцееда, циника, насмешника, а главное, атеиста!

При воспоминании об атеизме Байрона, который тот не слишком афишировал пока, Аннабелла почувствовала, что несколько успокоилась. Да, этот Байрон с его Чайльд Гарольдом и страстью леди Каролины Лэм не столь уж приятная личность. Наверняка самовлюбленный напыщенный гусак! И должно быть, совсем аморальный тип.

Где-то глубоко шевельнулась мысль, что аморальных типов иногда исправляют, но Аннабелла старательно выкорчевала эту крамолу из своего мозга. Это оказалось нетрудно, потому что как раз появился сам виновник ее размышлений. Увидеть Байрона сразу не удалось, его приход знаменовался единодушным оживлением среди дам и их немедленным перемещением ближе к хозяйке.

Выглядывать аморального типа, протискиваясь сквозь толпу восторженных поклонниц? Увольте! Аннабелла даже с места не двинулась.

Аннабелла прослушала, когда мисс Эльфинстон попросили что-нибудь спеть, но была рада затишью, наступившему в зале хоть на минуту. Мужчины уже вернулись из курительной и присоединились к дамам, готовые внимать пению. Пела мисс Эльфинстон неплохо, но не столь хорошо, чтобы бурно выражать восторги почти криками «Прелестно!».

Аннабелла не столько слушала пение, сколько разглядывала собравшихся. Они старательно изображали внимание, но было заметно, что слушают только по обязанности. Дамам явно хотелось, чтобы рулады, выводимые певицей, поскорей закончились, а мужчины, вообще с трудом выносившие тонкий голосок, мечтали о возможности снова удалиться в курительную для серьезных разговоров. Но положено слушать, и все вежливо восхищались тем, что не восхищало, аплодировали тому, что хотелось освистать, и просили повторить то, что с трудом выдержали в первый раз. Мисс Эльфинстон изображала смущение от восторгов и повторяла.

Над ухом Аннабеллы раздался голос Каро:

— Тебе понравился Байрон?

— Я его не видела.

— Как?

— Вокруг него слишком много дам, не пробиваться же сквозь толпу.

Каролина тихонько рассмеялась:

— Узнаю Аннабеллу. Смотри, вот сидит. Представить его тебе?

Аннабелла проследила за ее взглядом и увидела лицо, которое забыть уже не смогла. Байрон красив, так красив, что у Аннабеллы даже замерло дыхание. На ее счастье, певица закончила очередной вокализ и пришлось аплодировать.

— Нет, спасибо.

— Хорошо, позже, — кивнула Каролина и поспешно отошла, не имея возможности дольше беседовать с кузиной.

А Аннабелла осталась, исподтишка наблюдая за поэтом. Невысок ростом, хром (но об этом она уже знала), красив, как бог. Бледное лицо с большими проникновенными глазами, чуть изогнутые в презрительном высокомерии губы, они выдают желчность его натуры так же, как глаза внутреннее беспокойство. Байрон словно постоянно проверял, не остался ли кто-то не охваченный обожанием к нему. Аннабелла все верно поняла — Байрон одновременно страдал от всеобщего внимания, презирая восторженную толпу, готовую стелиться у его ног, и жаждал этого восторга, ревниво наблюдая, чтобы кто-то не остался в стороне.

В какой-то момент его глаза встретились с глазами симпатичной, очень непохожей на остальных девушки. Круглое лицо, свежее, румяное, что выдавало в ней провинциалку, немного плотная, но точеная фигурка невысокого роста, но главное, взгляд — пытливый и умный. Девушка не пищала от восторга при виде кумира, даже не подошла, а потом Байрон и вовсе потерял ее из вида.

«Наверное, чья-то компаньонка», — решил для себя поэт. Его быстро отвлекли, вокруг слишком много восторженных поклонниц, чтобы замечать неприветливую, не слишком красивую особу. К тому же у Байрона был в разгаре роман с очаровательной Каро.

Вечером Аннабелла долго не спала, пытаясь разобраться в своих мыслях и чувствах. Она не желала вставать в ряды неистовых поклонниц поэта, сама мысль о том, чтобы вместе с другими, которых девушка считала много ниже себя интеллектуально, приветствовать Байрона, была ее неприятна. Но старавшаяся быть честной с собой, Аннабелла оказалась вынуждена признать, что поэт сильно заинтересовал ее. В дневнике появилась запись:

«Я не намерена приносить себя в жертву храму Чайльд Гарольда, но не откажусь от этого знакомства, если оно произойдет так, как я хочу».

Однако если бы кто-то спросил ее, как же она представляет себе это знакомство, Аннабелла, пожалуй, не ответила бы. Она и сама не понимала, чувствуя только, что поэт ей интересен, что у него благородная натура, но что-то заставляет Байрона скрывать, даже отталкивать добрые, хорошие черты этой натуры. Где-то глубоко внутри зрела мысль, что именно она могла бы помочь поэту исправить свой нрав, возродить то разумное и светлое, что в нем есть, словно вытащить самого Байрона из оболочки циника Чайльд Гарольда, доказать поэту, что он сам не таков.

Аннабелла была очень самоуверенной особой, считавшей себя способной перевоспитать такую личность, как Байрон. Он желчен, ему скучно, он не приемлет и осуждает то общество, в котором вынужден вращаться?

Девушка была совершенно права, Байрон желчен, потому что многое не так, как ему хотелось бы.

Ему скучно, потому что развитому, искреннему и независимому уму и впрямь скучно в пустой болтовне большинства гостиных.

Он осуждал общество, в котором проводил большую часть времени.

Но от этого же общества он получал львиную долю восторгов, бдительно следя, чтобы не оставалось равнодушных. Именно потому Байрон заметил саму Аннабеллу, поскольку неземной красотой пленить его девушка явно не могла. Равнодушие мисс Милбэнк, ее нежелание быть в восторженной толпе поклонниц пробудило интерес поэта.

Однако Аннабелла не поняла еще одной важной особенности: сам Байрон, отдавая издателю текст поэмы, прекрасно понимал, что публика немедленно поставит знак равенства между скептиком-героем и им самим. Конечно, так и случилось, публика немедленно приписала все достоинства и недостатки Чайльд Гарольда самому Джорджу, наградила его мрачностью, склонностью к уединению, отрицанию всех удовольствий мира и загадочностью. Даже его физический недостаток «работал» на популярность героя и поэмы.

Что оставалось делать автору? Не разочаровывать публику, одновременно презирая ее, а, значит, соответствовать своему герою. Презирать всех лорд не мог, но нашлась немалая часть светского общества, достаточно пустая и бездельная, на которую поэт вполне мог излить свое презрение и негодование. В глубине души Байрон прекрасно понимал, что обожание не вечно, Лондон не способен любить долго, вслед за немыслимой популярностью и восторгами обязательно придет в лучшем случае равнодушное забвение, в худшем — столь же немыслимое осуждение. Общество всегда найдет за что.

К сожалению, поэт был прав, именно это и произошло. Но тогда до остракизма и осуждения было еще очень далеко, Байрон купался во всеобщем восхищении, невольно отмечая таких, как Аннабелла, тем более, их было совсем немного.

В отличие от Каролины, которая любила в Байроне именно Чайльд Гарольда, Аннабелла интуитивно, еще не понимая до конца, уловила разницу между автором и героем и так же интуитивно пожелала освободить Байрона от оков Чайльд Гарольда. Возможно, заглавный герой был одной из ипостасей самого поэта, которую тот, не в силах с ней справиться, выставил на всеобщее обозрение.

Пока Байрон еще купался в обожании (его или героя — не всегда понятно), но уже росло внутреннее недовольство и желание освободиться от оболочки. Мисс Милбэнк уловила это, но посчитала просто борьбой доброго и злого в характере Байрона, приписывая себе роль возможной спасительницы. Это было слишком самонадеянно, но мисс Милбэнк в себе уверена всегда.

Знать бы ей тогда, к какой беде приведет это стремление переделать согласно своим убеждениям всех и вся, может, и выбрала бы Августа Фостера с его министерским постом?

Знакомство состоялось через пару дней на вечере в доме леди Купер, дочери леди Мельбурн, и прошло именно так, как желала мисс Милбэнк. Байрон был застенчив, вовсе не стремился находиться в центре внимания, а о самой девушке спросил у приятеля Мура:

— Чья-то компаньонка?

Мур оживился:

— Нет, это богатая наследница. Женившись на ней, можно спасти Ньюстед.

— Женившись? Я вовсе не об этом спрашивал. Необычная девушка.

Мур пожал плечами, ему совсем не нравились девицы вроде Аннабеллы Милбэнк — самоуверенные и строго судившие всех и все. Правда, и те, что висли на Байроне и визжали от восторга, тоже не нравились. Но если уж выбирать ради приданого, то лучше вот такая самоуверенная особа, которая по крайней мере не сядет за карточный стол и не станет наставлять ветвистые рога, хотя терпеть ее бесконечные наставления будет очень трудно.

Аннабелла сама разговорила Байрона, вынудив его признаться, что испытывает отвращение к обществу, в котором вращается, что во всем мире у него нет ни единого друга.

Хорошо, что Байрона в ту минуту не слышали Хобхаус. Том Мур или еще кто-то из живо принимавших в его жизни участие. Можно и обидеться, особенно Хобхаусу, который готов отдать жизнь за хромого приятеля. Но, к сожалению, благодарность не входила в число добродетелей лорда Байрона.

Аннабелла смотрела на это прекрасное, умное лицо и мысленно клялась стать самым верным другом поэта! Ей не было дела до того, что у Байрона роман с ее кузиной, что ему может не быть нужен именно такой друг, что фраза могла быть некоторым кокетством окруженного всеобщим почитанием поэта. Со свойственной ей самоуверенностью Аннабелла решила, что если Байрон одинок духовно и в душе борется с собственными демонами, то она обязана стать спасительницей, даже если никто об этом не просит.

Если бы кому-то пришло в голову напомнить об этом, мисс Милбэнк искренне удивилась бы, во-пер-вых, разве поэт всем и каждому говорит о своем недовольстве светом? Во-вторых, если видишь необходимость помочь кому-то, тем более такому человеку, разве не христианский долг сделать это?

Первым забеспокоился отец, не так часто он видел дочь в возбужденном состоянии, как бы Аннабелла ни скрывала свой интерес к поэту, блестящие глаза и постоянное возвращение в разговоре к автору «Чайльд Гарольда» выдавали ее с головой. Девушка написала матери, что Байрон для нее не опасен, поскольку интерес к нему вызван только христианским стремлением помочь справиться с душевными волнениями.

Сэр Милбэнк так не думал, а потому отправился советоваться с сестрой.

Все же герцогиня Мельбурн была немолода, хотя и старалась не замечать свой возраст и не поддаваться ему. Но возраст упрямо давал о себе знать — шесть десятков лет для женщины во все времена заметны.

Герцогиня не принимала и была даже рада, что ее беспокойная невестка леди Каролина отменила балы и танцевальные вечера ради Байрона. Однако брата герцогиня Мельбурн, конечно, распорядилась пригласить в малую гостиную.

— Как ты себя чувствуешь, Элизабет?

— Теперь уже хорошо, но несколько дней размышляла о завещании.

— Неужели так плохо? Каро сказала, что ничего страшного, — почти испугался брат.

Элизабет улыбнулась:

— Я шучу, Ральф. Конечно, ничего страшного, просто нездоровилось, а когда заложен нос и постоянно приходится им хлюпать, несколько неловко показываться в таком виде гостям. А завещание составлено давным-давно… Все же мы с тобой немолоды, как бы ни делали вид, что возраст нас не касается. Как Аннабелла? Я слышала, она делает явные успехи в этом сезоне. Август Фостер даже готов отказаться от поста министра, только бы не покидать твою дочь? Она никого не выбрала?

— Я потому и пришел к тебе. Хочу посоветоваться.

— Что-то серьезное? Крошке Аннабелле сделали предложение?

— Нет.

— Собираются делать?

— Наверное, да. Но у нее душа не лежит к Августу Фостеру.

— Зря. Молодой человек неплох, он серьезен, разве что министром будет уж очень далеко. Вы этого боитесь?

У Ральфа Милбэнка мелькнула мысль, что даже его очень умная и сдержанная сестра произносит слишком много слов. Видно, Элизабет и сама поняла это, потому что рассмеялась, извиняясь, коснулась рукава брата, пригласила его в кресло к столу:

— Прости, я слишком много говорю. Хочешь чаю?

— Нет, спасибо. Элизабет, Аннабелла познакомилась с нынешней знаменитостью — Байроном.

Герцогиня Мельбурн кивнула:

— Я знаю, в доме моей дочери. Почему тебя это пугает?

— Понимаешь, Аннабелла никогда не увлекалась тем, чем восхищались остальные, напротив, для нее худшей рекомендацией было всеобщее почитание. А тут…

Глаза герцогини чуть лукаво блеснули:

— Влюблена? Какая прелесть! Ты можешь быть спокоен, Байрон ей не опасен.

— Белл тоже так твердит, но я боюсь этого увлечения. Мало того, что она откажет всем, кто хотел бы просить ее руки, так ведь и уедет в Сихэм в мечтательном состоянии, а это для Аннабеллы вовсе ни к чему.

Элизабет с изумлением смотрела на брата:

— О, в проницательности тебе не откажешь! Никогда бы не подумала, что ты столь хорошо разбираешься в женских душах. Спасибо, Мари, — поблагодарила она служанку, принесшую чай, и знаком показала, что та может удалиться. Ни к чему, чтобы этот разговор кто-то слышал.

— Приходится быть проницательным, имея взрослую дочь.

— Ты можешь не беспокоиться, лорд Байрон не опасен.

— Но о нем говорят такие ужасные вещи…

— Скорее говорит он сам, а другие повторяют. Нет, Ральф, там не столь испорченная душа.

— Вот эту душу Аннабелла и намерена по-христиански перевоспитывать.

— Ого! Это она так сказала?

— Прямо не говорит, но твердит, что лорд Байрон ей пожаловался на свое неприятие света, на скуку и темные стороны своей натуры, которые надо бы исправить. А она у нас, сама знаешь, склонна помогать исправляться.

Некоторое время герцогиня задумчиво смотрела на огонь, держа наполненную чашку, потом, словно очнувшись от каких-то своих мыслей, передала ее брату. Так же задумчиво сэр Милбэнк взял чашку и пригубил, хотя только что говорил о своем нежелании пить чай.

— Хороший чай. Хитрости заварки или поставщики?

— Поставка с цейлонских плантаций. Могу договориться, чтобы привозили и тебе.

— Да, пожалуй. Так ты не считаешь Байрона опасным?

— Он опасен скорее для моей семьи, чем для твоей. У лорда Байрона скандальный и весьма шумный роман с Каролиной.

— Давно?

— Уже два дня.

Милбэнк расхохотался:

— Два — это не роман!

— Ты не знаешь Каролину, к тому же я неверно выразилась, они два дня как любовники, а увлечение началось раньше. Ральф, я прекрасно отношусь к твоей дочери, и своему сыну предпочла бы в супруги Аннабеллу, а не Каролину, но сейчас ты можешь не беспокоиться, несмотря на всю свою необычность, Байрон предпочтет Каролину. Аннабелла окончательно отказала Августу Фостеру?

— Да.

— Основание?

— Не любит, — вздохнул брат.

— Остальных я и сама бы ей не посоветовала. Не беспокойся, пока у Байрона роман с Каро, он твоей дочери не опасен, а Каролина своего не упустит…

— Я не о его увлечениях пекусь, а о ее.

— Влюбленность малышке Аннабелле не повредит, она слишком серьезна и строга, потому молодые люди и побаиваются. Для такой девушки, как твоя дочь, лучше влюбиться в поэта, чем в светского хлыща.

Они еще долго беседовали о детях, герцогиня Элизабет вздыхала, что ее Уильям когда-то выбрал Каролину, а не Аннабеллу.

— Элизабет, да ведь Аннабелла слишком юна для Уильяма.

— Глупости! Вот сейчас ему самое время жениться, пусть бы и сделал это.

— Ты так не любишь свою невестку?

— А как мне ее любить? Леди может иметь сколько угодно любовников при двух условиях: если муж не против и если об этом не злословят. В противном случае мужа объявят рогоносцем, что и случилось с Уильямом.

— Разве он против? Мне показалось, Уильям только посмеивается над вольностями своей супруги.

Герцогиня вздохнула и, немного помолчав, сказала то, чего, видно, вовсе не собиралась говорить:

— А что ему остается делать? Ревновать смешно, приходится делать вид, что он позволяет супруге иметь любовников.

Заметив, насколько коробят такие речи брата, герцогиня усмехнулась:

— Конечно, в Сихэме куда проще и лучше. Ральф, а ведь единственный человек, не считая уплывшего в Америку Августа Фостера, кто смог бы найти прелесть именно в жизни в Сихэме, это Байрон. Я пока мало знакома с ним, но полагаю, поэта должно прельстить спокойствие ваших мест и возможность уединения.

— Байрона? Человека, о котором только и говорят весь сезон? Прельстить уединение и спокойствие? Не думаю.

— Да, он в центре внимания и ревностно следит за тем, чтобы быть таковым, но, думаю, Байрону уже надоело общество и очень хочется вернуться обратно на Восток. А поскольку это невозможно, то скоро захочется в деревню. Вот тогда и придет время Аннабеллы, а не Каро.

— Ты мудрая женщина, Элизабет, я всегда восхищался твоим разумом. Аннабелла умна, но у моей дочери ум холодный, недаром она увлечена математикой, а у тебя более житейский…

— Приземленный, проще говоря?

— Нет, немного не так, у тебя именно мудрость. Я хотел бы, чтобы Аннабелла научилась такой мудрости. Каро не научилась, сразу видно.

— Каро? Ей хватает собственных знаний и умений. Пусть Аннабелла пишет почаще… Скажи, а как миссис Милбэнк? Ты ничего не рассказываешь о жене.

Какое-то время они еще беседовали о семьях, о финансовых делах, о здоровье. Потом разговор ненадолго снова вернулся к Аннабелле и Байрону. Элизабет заверила:

— Кажется, мне пора познакомиться с лордом Байроном поближе, если уж им увлечены моя племянница и невестка. Посмотрим, кому он подходит больше. Я буду извещать тебя, Ральф…

Бурный роман

Герцогиня Мельбурн была права, говоря о том, что у ее невестки бурный роман с лордом Байроном.

В этом сезоне Байрон был в немыслимом фаворе, в салонах, гостиных, бальных залах и просто при встречах только о нем и говорили. Даже несколько весьма скандальных происшествий и два брака с откровенным мезальянсом прошли мимо внимания света из-за нашумевшего «Паломничества Чайльд Гарольда». Но особенно бурно реагировала на Байрона леди Каролина. Она влюбилась по уши, забыв о том, что замужем, что ее поведение уже вызывает насмешки.

Байрон стал завсегдатаем Мельбурн-Хаус почти сразу после знакомства с леди Каролиной, вернее, после того, как она написала ему письмо. Послание было анонимным, но написано умно и интересно, а потому понравилось Байрону. Однако он не успел разузнать, от кого письмо, когда получил второе. Каролина снова не называла своего имени, зато хвалила его ум и поэтический дар и умоляла не бросать литературные занятия.

Байрон посмеялся: он и не собирался этого делать, хотя от денег за издание своей поэмы отказался, считая неприличным получать оплату за удовольствие. И все же постарался узнать, от кого письмо. Это оказалось нетрудно, Роджерс легко подсказал:

— Леди Каролина Лэм, если желаешь, я тебя представлю.

Поэт кивнул:

— Возможно…

Он был наслышан об эксцентричности дамы, о ее недюжинном уме и своеволии, о том, что нервность характера сводит на нет хорошие качества ее натуры. Но главным для поэта было понимание, что леди Каролина не стала домогаться его внимания в общей толпе, а нашла более приемлемый способ общения. И хотя ему писали много и часто, особенно дамы, послание Каролины показалось Байрону отличным от остальных.

Вскоре их представили друг другу. Это случилось в гостиной леди и лорда Холланд. Склонившись над худенькой рукой Каролины, Байрон тихонько поинтересовался:

— А ведь это предложение было сделано вам раньше. Могу я осведомиться, почему тогда вы отказались?

Каролина вспыхнула:

— Вас окружала слишком большая толпа поклонниц.

Его красивые губы тронула усмешка:

— Обычно я их не замечаю.

— Вот потому я и постаралась не затеряться в толпе.

— Вам это не удалось бы, миледи. Могу я навестить вас, чтобы ответить на письмо?

Каролина вспыхнула снова:

— Да, конечно.

С утра она некоторое время мучилась, не решаясь заняться привычными делами из опасений, что Байрон, приехав, может либо не застать ее дома, либо, напротив, застать за неподходящим занятием. Но потом мысленно посмеялась сама над собой: «Он, наверное, половине Лондона обещал нанести визиты!» — и позвонила в колокольчик, распорядившись нести амазонку для верховой прогулки.

Однако долго ездить не смогла, что-то заставляло торопиться домой.

Так и есть — у парадного крыльца Мельбурн-Ха-ус стоял экипаж! Неужели Байрон?! С трудом удалось сдержаться и не помчаться наверх через ступеньку.

— Джордж, у нас гости?

— Да, миледи, мистер Роджерс и мистер Мур.

Она чуть не крикнула:

— А Байрон?!

Но сдержалась, чуть усмехнувшись.

Приятели поэта сидели в гостиной, ведя беседу с Уильямом Лэмом, который явно торопился куда-то, потому что заметно обрадовался:

— А вот и Каролина! Дорогая, ты развлечешь наших гостей беседой, меня уже ждут.

— Да, конечно. — Каролина привычно подставила щеку для поцелуя, Роджерс и Мур были привычными гостями в этом доме, а потому перед ними можно было изображать счастливую семейную пару.

Глядя на чету Лэм, Роджерс иногда задумывался: действительно ли Уильям и Каролина довольны друг дружкой или это игра, вошедшая уже в кровь и плоть и ставшая настолько привычной, что в нее играют даже в супружеской спальне? Похоже, первое. Роджерс знал, что они поженились если не по взаимной любви, то по согласию, что Уильям точно любит свою беспокойную супругу и прощает Каролине ее мимолетные увлечения, делая вид, что все они происходят с его согласия.

Супруг удалился, а в гостиной пошел разговор, конечно, о Байроне! В том сезоне ни о ком другом и ни о чем другом не говорили.

Каролине очень хотелось поговорить о своем увлечении, но она сидела словно на иголках, потому что после верховой прогулки очень хотелось привести себя в порядок. Однако оставить гостей было некрасиво. И вдруг…

— Лорд Байрон!

Вот тут Каролина все же не выдержала:

— Ах, займите своего друга на минуту, я переоденусь и умоюсь после прогулки! Извинитесь за меня, пожалуйста.

Когда Байрон, прихрамывая, вошел в гостиную, то, к своему изумлению, застал там не прелестную хозяйку, а собственных приятелей, давившихся от смеха.

— А леди Каролина?..

— Сейчас будет. Присаживайся и жди!

Когда Каролина с извинениями вернулась в гостиную, втайне беспокоясь, чтобы все три приятеля не покинули ее за это время, Роджерс усмехнулся:

— Вы счастливый человек, лорд Байрон. Леди Каролина сидела здесь с нами замарашкой, но стоило услышать о вашем приезде, как она умчалась приводить свою красоту в порядок. Мы с Муром не стоили таких забот.

Каролина метнула на Роджерса испепеляющий взгляд, обещавший навсегда закрыть двери Мельбурн-Хаус перед болтуном, и извинилась за свое невольное отсутствие:

— Прошу простить, я действительно удалилась, чтобы переодеться, поскольку была в амазонке после верховой прогулки. Но мистер Роджерс несправедлив, я никогда не бываю замарашкой!

Роджерс склонился над ее рукой:

— Надеюсь, богиня, вы не откажете мне от дома из-за такой бестактности? Умоляю простить.

Выручило их объявление об очередных визитерах. Роджерс попросил:

— Разрешите откланяться?

Следом подошел к руке и Мур с тем же вопросом. Каролина с досадой закусила губу: если уедет и Байрон, то кто знает, придет ли он еще раз? Но Байрон, в свою очередь подойдя к руке хозяйки, воспользовался тем, что приятели были уже у двери, а новые гости пока не вошли, тихонько посетовал:

— Вокруг вас тоже толпа. Могу я приехать, когда вы будете одна?

— Сегодня в восемь.

Он лишь согласно склонил голову.

Теперь Каролине было наплевать на Роджерса и Мура, а ведь у нее мелькнула мысль в качестве наказания за бестактность потребовать от Роджерса привезти Байрона с визитом еще раз и в более подходящее время.

Байрон действительно приехал в восемь, но обедать категорически отказался, сказав, что не ест ничего, кроме бисквитов и газированной воды. Каролина тут же распорядилась принести и то, и другое, но снова последовал отказ, якобы гость уже сыт и просто подождет, пока хозяева насытятся.

Каролина немедленно сделала вид, что сегодня с утра страдает отсутствием аппетита, хотя в действительности как раз страдала от невозможности поесть. Она успела взять в рот лакричный леденец и довольствовалась этим. Позже бедная женщина порадовалась, что не уселась вопреки отказам гостя за стол. Оказывается, Байрон не выносил вида жующих женщин, считая, что им позволительно потреблять лишь омаров и шампанское.

Откуда столь странное представление, не мог бы ответить и он сам, но вид женских челюстей, перемалывающих даже нежное суфле, вызывал у него отвращение.

«Как же он будет смотреть на жующую супругу?!» — мысленно ужаснулась Каролина, но тут же успокоила сама себя, что, влюбившись, поэт непременно простит возлюбленной и более явные «грехи», чем поглощение пищи.

В тот вечер повар предложил кусочки цыпленка в винно-сливочном соусе, завернутые в тоненькие, почти прозрачные блинчики, также тонко нарезанный деревенский бекон, бараньи отбивные, треску со сливками, форель, посыпанную укропом и щедро сбрызнутую лимонным соком, тушенную в белом вине лососину на ложе из зелени, фрукты и небольшие пирожные — миндальные, медовые и с корицей.

Но как бы ни была голодна леди Лэм, она быстро забыла и умопомрачительные запахи, несущиеся из столовой, и свой голод, была совершенно очарована поэтом и готова ради общения с ним голодать, однако не представляла, как быть с остальными обитателями Мельбурн-Хаус, все же в восемь вечера у них обычно собиралось изысканное общество и поглощало не только омаров с шампанским.

Выход нашелся быстро, Байрон предпочел бы посещать дом в утренние часы, но так, чтобы у хозяйки не толпились гости. Мало того, из-за своей хромоты Байрон не танцевал и не слишком любил вид кружащихся в танце, особенно в вальсе, пар. Сидеть же со старушками в стороне, наблюдая чужую грацию и тихо страдая, ему было невыносимо.

И леди Каролина Лэм, обожавшая балы и гостей с роскошными обедами, отказалась от всего! Следующие девять месяцев почти единственным гостем Мельбурн-Хаус был лорд Байрон, который приезжал к одиннадцати и уезжал едва ли не за полночь! Двери роскошного особняка Мельбурнов закрылись перед завсегдатаями ради общения Каролины с поэтом, она не принимала даже его собственных приятелей — Роджерса и Мура! Знаменитый своими балами и приемами Мельбурн-Хаус теперь по вечерам был темен и тих.

В первый же вечер, проводив Байрона и будучи под впечатлением от беседы с ним, Каролина нашла в себе мужество отправиться к мужу. Уильям Лэм сидел в библиотеке, лениво перелистывая большой альбом об охоте.

— Уильям…

— Да, дорогая…

— Сегодня у нас весь вечер был лорд Байрон.

— Я знаю. Я не хотел мешать вашей беседе, потому сразу прошел в библиотеку.

— Мы очень долго беседовали…

— Да, наверное, было интересно?

— О, да, он рассказывал о проклятье, тяготеющем над его родом, о своем путешествии по Востоку…

Каролина говорила и говорила, через мгновение словно забыв о муже, глаза ее блестели. Уильям не мог не понять, что жена увлечена поэтом, но не видел в этом ничего страшного. Байрон нравился и ему самому тоже.

— Уильям, я хотела бы, чтобы и ты беседовал с лордом Байроном хоть изредка.

Лэм подумал: «Наблюдать, как супруга влюбленно смотрит на другого, пусть и знаменитого поэта? Увольте», но сказал иное:

— Если у меня будет такая возможность. Но мне не слишком нравится Восток, я не понимаю, почему женщины восхищаются рассказами лорда Байрона о превосходстве мужчин в тех странах, где он побывал. Женщина-рабыня, разве это вас прельщает?

— Влюбленная женщина готова стать рабыней.

— Это я вижу, — тихо пробурчал Уильям.

— Уильям, лорд Байрон решил навещать нас по утрам. Ты не против?

— Но по утрам у тебя всегда много других гостей. И почему ты спрашиваешь? Разве я когда-то запрещал тебе общаться с интересными людьми? Постарайся только не давать повода для сплетен и дурных разговоров.

— Ах, это? Но ты же знаешь наших дам, достаточно будет нескольких появлений лорда Байрона в нашем доме, чтобы все решили, что он мой любовник.

Лэм уже понимал, что именно так и скажут, мало того, это будет правда. Но Каролина так легко влюблялась, что пока действительно опасности не предвиделось. И все же он подумал, что нужно посоветоваться с матерью.

— Я постараюсь присутствовать при ваших беседах, чтобы эти слухи рассеялись, но мне бы не хотелось мешать, возможно, мое присутствие будет стеснять лорда Байрона.

Каролина чувствовала, что запутывается. Еще впервые увидев Байрона, она записала в дневнике, что это прекрасное бледное лицо — ее судьба. Теперь после целого вечера общения женщина чувствовала, что не может думать ни о чем, кроме завтрашней встречи. Она забыла, что осталась без обеда, не ужинала и позволила раздеть себя, почти не понимая, что происходит. Долго лежала без сна, уставившись в темноту и перебирая в памяти каждое слово, произнесенное глухим голосом, все казалось важным и значимым.

Конечно, такой человек не мог сравниться ни с кем, только он мог написать «Чайльд Гарольда» и напишет еще много гениальных произведений. Ах, как ей повезло, что такой человек не просто бывает в ее доме, но и избрал ее для доверительных бесед, осчастливил своей дружбой!

Каролина была на седьмом небе от счастья.

За окнами уже брезжил рассвет, когда сон наконец смежил ее усталые веки. Спать оставалось совсем недолго, потому что лорд Байрон обещал приехать в одиннадцать, к этому времени она должна быть готова и успеть позавтракать, чтобы не смущать его своим видом при жевании. Каролина не задумывалась, что требования Байрона нелепы, что в чужом доме не принято диктовать свои условия, она считала, что гениальному поэту можно все!

Если он не желает видеть жующую женщину, она будет есть рано утром и поздно вечером, чтобы не раздражать Байрона, ему не нравятся даже собственные приятели в Мельбурн-Хаус, значит, остальным будет дан от ворот поворот. Байрон не любит танцы, следовательно, в этом сезоне в Мельбурн-Хаус не будет больше балов. Поэт желает проводить дни почти в уединении, значит, и она тоже откажется от шумных вечеринок и посетителей.

Влюбленная Каролина была готова на все, только бы поэт заходил в их дом ежедневно!

Пока счастливая супруга придумывала, как избавиться от гостей и отменить планируемые балы, Уильям Лэм все же решил посоветоваться с матерью. Он не был маменькиным сынком, однако справедливо полагал, что та лучше понимает его супругу Каро.

Герцогиня Мельбурн была личностью не менее примечательной, чем Байрон, только без трагического налета. Нет, леди Элизабет не писала поэм и даже прозаических произведений в отличие от своей подруги герцогини Девонширской, но она была женщиной исключительно мудрой, что иногда важней самого большого поэтического таланта.

— Доброе утро, дорогой.

Леди Элизабет больше любила этого сына, похожего на лорда Эгремона, и не стеснялась демонстрировать такую любовь. Герцог Мельбурн столь же откровенно показывал свое предпочтение старшего сына перед младшим. Впрочем, это не мешало семье жить достаточно дружно, во многом благодаря женской мудрости самой леди Элизабет. Сумев родить детей от разных любовников, она все же старшего произвела на свет от мужа, и, кроме похожести отпрысков, никто не смог бы упрекнуть ее в любовных связях с кем-то, хотя все прекрасно знали, что таковые существуют.

В этом отношении герцогиня Мельбурн считалась образцом женщины. Достаточно свободная, чтобы вести себя так, как хочется, герцогиня была достаточно умна, чтобы это поведение не шокировало ни мужа, ни общество. Все знали о ее многочисленных любовных связях даже в нынешнем, весьма солидном, возрасте, но никто не мог упрекнуть леди Мельбурн в этом. Наследника она родила от супруга, а в судьбах остальных детей немалое участие принимали их собственные отцы, также не афишируя ни отцовство, ни помощь.

Герцогиня Мельбурн считала, что женщина может делать все, что угодно, но умело скрывать свои увлечения, чего совершенно не умела ее младшая невестка Каролина. У супруги Уильяма что на душе, то и на языке.

Леди Элизабет могла бы стать прекрасной наставницей Аннабелле, если бы та считала необходимым иметь наставницу. Еще в прошлый приезд сэр Милбэнк пытался объяснить своей дочери, что не мешало бы брать пример с тетки, однако Аннабелла лишь строптиво дернула плечиком:

— Брать пример с женщины, у которой главная забота — скрыть свои любовные связи даже в шестьдесят? У меня несколько иные интересы, папа.

— Однако в мудрости леди Элизабет не откажешь.

К мудрой матери Уильям и шел посоветоваться.

— Доброе утро, мама. Как ты себя чувствуешь?

Мать и сын без свидетелей общались безо всяких церемоний, это тоже было свидетельством их духовной близости.

— Уже совсем неплохо, если вспомнить мой возраст.

— Ах, ради бога! Тебе ли говорить об этом?

Мать улыбнулась, в голосе сына звучали любовь и восхищение.

— Я молода душой, дорогой, но мое тело слишком долго живет на этом свете, чтобы не напоминать об этом. Как твои дела?

— У меня все в порядке. У нас гость, знаешь?

— Лорд Байрон? Очередная любовь твоей неугомонной Каро.

— Ты даже об этом знаешь?

Герцогиня улыбнулась:

— Плохой бы я была хозяйкой, если б не знала, кто гостит в нашем доме. Лорд Байрон уже третий день рассказывает о себе твоей Каро. Вчера и сегодня он у нас с самого утра, до этого был вечером.

Уильям невольно рассмеялся:

— Тебе поистине не нужно выходить из своей комнаты, чтобы знать все.

— Все гораздо проще, Каролина отменила сегодняшний вечер под предлогом моего самочувствия и объявила мне об этом так, словно лорд Байрон своим появлением спас меня от неминуемой гибели.

— Ты радуешься этому?

Герцогиня рассмеялась:

— Я действительно рада, после болезни трудно принимать гостей, но, боюсь, если твоя неистовая супруга отменит и все остальные приемы и балы, вам придется принимать соболезнования по поводу моего тяжелого состояния. Все и так решили, что я плоха, смотри, сколько записок с вопросами.

На столике и впрямь лежал десяток листов, видно, обеспокоенные отменой вечернего приема знакомые герцогини нашли нужным осведомиться о ее самочувствии.

— Я скажу Каро, чтобы она не смела этого делать! Если не желает сама появляться на приеме из-за гостя, пусть сидит с ним в своей гостиной.

— Нет-нет, ничего этого говорить не нужно. Мне неприятно говорить об этом, но твоя супруга в очередной раз влюблена и не находит нужным скрывать этого. Уильям, пусть уж лучше блестит глазами в своей гостиной, чем делает это у кого-то в салоне или на балу. Кстати, сегодняшний вечер она отменила именно из-за танцев, поскольку Байрон не танцует.

Уильям только развел руками:

— Что я могу поделать с Каро? Недаром ее зовут неистовой.

— Неудивительно, что она влюблена в Байрона. Не она одна, если поэт сумел очаровать Аннабеллу, то неудивительно…

— Белл? Неужели?

— Да, Ральф приходил советоваться со мной, что делать из-за этой влюбленности.

— Если даже Аннабелла не устояла перед его обаянием, то влюбленности Каро и удивляться не стоит.

Мать с сыном с удовольствием посмеялись, пошутили над сложившейся ситуацией и пришли к выводу, что Байрона лучше «держать при себе», то есть у себя в доме, тем более он нравился и герцогине Мельбурн, и самому Уильяму.

Больше чем на полгода Байрон стал завсегдатаем особняка Мельбурнов, почти каждый день проводя по несколько часов в гостиной у Каролины либо в беседах с леди Мельбурн или Уильямом.

Байрон возвращался домой, будучи под впечатлением от продолжительной беседы с леди Каролиной до такой степени, что не обратил внимания на стоящую подле дома коляску, поэтому вздрогнул, услышав голос Томаса Мура:

— Наконец-то! Это никуда не годится, мы опоздаем в клуб!

— Клуб? Какой клуб?

— Бог мой! Ты забыл, что на сегодня назначена встреча с возможным покупателем Ньюстеда?!

Байрон нахмурился, очарованный вниманием, оказанным ему леди Каролиной, а еще больше собственными рассказами о нелегкой судьбе, он совсем забыл о том, что готовится продажа родового поместья — единственного, что у него осталось, не считая способности писать. Однако за поэму он денег не брал, считая это неприличным, а жить на что-то нужно, кредиторы уже осаждали дом. Ньюстед и впрямь нужно продавать, и пропускать встречу с покупателем никак нельзя, в трудные времена таковых немного.

Хобхаус говорил, что на аукционе имение можно было бы попытаться продать дороже, однако Роджерс в этом сомневался, к тому же аукционные торги не скоро, а деньги нужны сейчас. Если предполагаемый покупатель выложит задаток, можно будет заплатить первоочередные долги и хоть на время забыть о кредиторах.

Как все это далеко от прекрасной женщины в прекрасном особняке, для которой финансовые заботы нечто непонятное и слишком далекое! В эту минуту Байрону страстно захотелось стать богатым, чтобы не вспоминать о долгах и необходимости где-то добывать деньги.

— Одну минуту, — он уселся за стол, намереваясь что-то писать.

— Что это? Ты собираешься написать еще пару поэм, когда нас уже ждут?!

— Нет, только записку леди Каролине Лэм.

— Ты же только что от нее? Слуга сказал, что ты в Мельбурн-Хаус.

— Да, я был там, но обещал вернуться, а теперь не смогу. Мало того, после тягостного разговора мне совсем не захочется портить настроение леди Каролине. Придется объяснить свое отсутствие.

Он быстро посыпал написанное песочком, проглядел, свернул и запечатал письмо.

— Джон, это в Мельбурн-Хаус для леди Каролины. Срочно! И одеваться.

— Для прогулки, милорд?

— Нет, для деловой встречи, — вздохнул Байрон.

Мур с изумлением наблюдал за приятелем. Они подружились неожиданно. Байрон в своих поэтических строках не раз, совершенно не задумываясь о последствиях, незаслуженно обижал знакомых и незнакомых людей, потом извинялся, но все же не раз наживал себе врагов.

Едва не стал таковым и Томас Мур. Обидевшись на такой выпад поэта, он отправил Байрону письмо с вызовом на дуэль, однако письмо поэта в Лондоне уже не застало, тот отбыл на континент в свое знаменитое путешествие.

Когда Байрон вернулся, Томас Мур счел себя обязанным напомнить о вызове и поинтересовался у поэта, почему тот не ответил на письмо. Лорду пришлось разыскать письмо и предъявить Муру нераспечатанным с ответным предложением либо принести извинения, либо удовлетворить требования. Мур, который к тому времени был счастливо женат и вовсе не жаждал крови, поскольку злость уже прошла, предложил заменить дуэль завтраком, причем в доме Роджерса.

Так они стали приятелями. Роджерс принялся нахваливать всем поэму нового друга, а заодно и рассказывать небылицы о его приключениях, подогревая интерес к персоне поэта. Теперь они активно помогали Байрону продать его единственные владения — имение Ньюстед и земли, доставшиеся по наследству.

Приятели были против продажи Ньюстеда, хотя имение не приносило приличного дохода. Чтобы оно стало прибыльным, нужно отправиться туда и в сельской глуши заниматься хозяйством. Первое Байрон сделать мог, его давно влекло уединение, второе категорически нет. Заниматься делами имения для поэта равносильно ссылке на рудники. Это прекрасно понимали управляющие, а потому, не страшась проверок, беззастенчиво бездельничали, зарабатывая только на собственные нужды.

И все же продавать Ньюстед опасно, Роджерс противился не зря. Он хорошо понимал, что Байрон быстро потратит даже немалые средства, которые выручит за имение, а получить новые просто неоткуда.

Но покупатель нашелся, он согласился приобрести имение за сто сорок тысяч фунтов стерлингов — огромную сумму, к тому же обещал выплатить задаток в размере двадцати пяти тысяч фунтов. Двадцать пять тысяч для Байрона в его положении отчаянного должника были манной небесной, позволяя погасить самые неотложные долги, потому поэт был согласен распрощаться с родовым имением немедленно.

— Тебе нужно немедленно жениться на богатой девушке, чтобы приданое могло спасти Ньюстед!

Байрон с усмешкой посмотрел на Мура:

— Чтобы какая-то перепелка с утра до вечера чирикала мне в уши?

— Но ты же слушаешь чириканье своей леди Каролины?

Поэт вздохнул:

— Это другое…

— Ты пропадаешь в доме Мельбурнов уже неделю, Каролина отменила все балы и приемы, закрыла двери даже перед нами с Роджерсом, прекрасно зная, что мы твои друзья. Что происходит, Джордж? Как к этому относится герцогиня Мельбурн? А Уильям?

— Удивительно, но хорошо. Мы почти подружились с Уильямом Лэмом, он вовсе не рохля, каким иногда кажется со стороны. Умный, сильный, только до сих пор без ума от своей Каролины, а потому не может противиться ни одной ее выходке.

— Ты тоже выходка? — рассмеялся Мур.

Байрон кивнул:

— Тоже.

— Мне не нравится это увлечение. Никому не нравится. Как бы не переросло в нечто сильное… Леди Каролина — личность, слишком увлекающаяся. Не осложняй себе положение.

— Я не питаю иллюзий. Леди Каро слишком своенравна и непостоянна, чтобы влюбиться в кого-то надолго, к тому же я ни с одной женщиной не связывался надолго сам. Едва ли стоит заводить дело дальше простого, ни к чему не обязывающего флирта.

— Каро? Тебе позволено называть ее так? Далеко зашло…

Байрон рассмеялся, но смех получился натянутым.

Мур для себя решил, что пора вмешиваться, но сначала продажа Ньюстеда. Хорошо, что завтра возвращается давнишний друг Байрона Хобхауз, имеющий на поэта большое влияние, может, вместе удастся убедить Байрона отвязаться от Каролины Лэм во избежание будущих осложнений. Иметь дело с неистовой Каро опасно…

Каролина совсем потеряла голову, она не могла ни говорить, ни даже думать о ком-то другом, кроме Байрона. Сначала Уильям посмеивался, но довольно скоро это стало переходить всякие границы, леди Лэм словно забыла о существовании мужа, своих обязанностей, мнения света… Каждый день она часами слушала рассказы своего кумира обо всем на свете: о родовом проклятье, о смерти всех, кого он любит, о своем сердце из мрамора, о восточных красавицах и необычных для Лондона взаимоотношениях между мужчинами и женщинами на Востоке…

Он говорил куда больше, чем хотел сам, и, уж конечно, больше, чем следовало. Просто Каролина была прекрасной слушательницей, она, не отрываясь, смотрела в его бледное лицо и внимала, просто затаив дыхание. Байрон понимал, что леди Лэм воспринимает его как Чайльд Гарольда, а потому неосознанно стремился быть похожим на своего героя. Перед столь благодарной слушательницей это оказалось несложно.

Неистовая Каролина влюбилась, для нее не было ни малейших сомнений, что Байрон самый лучший и загадочный человек на свете. Он так не похож на спокойного, сдержанного Уильяма, ни на кого другого! Ах, как ей повезло встретить в жизни такого человека и как же далеко ей самой до Байрона! Как она мелка, неумна, бесталанна и какую скучную прожила жизнь!

Как объяснить кумиру, что в ее груди бьется неистовое сердце, способное любить и страдать? О том, чтобы стать его любовницей, Каро не смела и мечтать. Байрон был богом, лишь на краткий миг спустившимся с небес, чтобы показать всем, а ей в первую очередь, насколько остальные пусты и никчемны.

Неделя прошла в беседах в малой гостиной, где Каролина внимала рассказам своего божества, стараясь не дышать, чтобы не спугнуть его вдохновение. Все приемы в Мельбурн-Хаус были отменены, балы забыты, а друзья изгнаны, только Байрон имел право приезжать в этот дом. Поскольку заводилой шумных мероприятий была обычно сама Каролина, то пока против затишья никто не возражал.

Но балы и приемы бывали не только в Мельбурн-Хаус, остальные отменять свои вечера ради общения Байрона с леди Каролиной не собирались, и Мельбурны, и Байрон получали приглашения в другие дома, сезон в Лондоне продолжался.

На одном из вечеров к Каролине подошла взволнованная Аннабелла. Байрон еще не приехал, и Каролина чуть растерянно оглядывалась по сторонам. Она уже отказала троим молодым людям, приглашавшим на танец:

— Нет-нет, я не танцую!

Всем, кто это слышал, хотелось спросить: «С каких пор?», потому что большую любительницу вальсов в Лондоне трудно найти, леди Каролина всегда кружилась с истинным удовольствием. Аннабелла не вытерпела и поинтересовалась:

— Что-то случилось? Вы всегда танцевали…

Каролина заговорщически шепнула:

— Обещала Байрону не танцевать вальс, ему неприятно видеть меня с кем-то в паре.

Аннабелла обрадовалась возможности поговорить о Байроне.

— Каролина, вы не могли бы попросить Байрона прочесть мои стихи? Пусть выскажет свое мнение откровенно, может, мне не стоит писать?

Скажи это Аннабелла в другом месте и в другое время, Каро обязательно завопила бы:

— Конечно, не стоит! А уж требовать от Байрона, чтобы прочел, тем более!

Но в тот момент она заметила поэта в дверном проеме и, понимая, что на Байрона сейчас просто накинутся дамы, почти вырвала небольшие листочки у Аннабеллы и сунула их себе в перчатку:

— Передам!

Каролине не пришлось расталкивать соперниц, Байрон сам пробрался к ней, чтобы объявить, что нужно ехать в Ньюстед. Для бедной Каро это был удар, к счастью, подошел Мур и пролил бальзам на ее бедное сердечко, сказав, что покупатель не сможет никуда поехать раньше следующей недели.

Разговор зашел о том, что нужно сделать, чтобы не скучать. Каролина все поняла по-своему и тут же обещала прекратить затворничество и познакомить Байрона со всем лондонским обществом:

— Это проще сделать на утренних приемах. Я приглашу в Мельбурн-Хаус всех интересных людей Лондона.

Байрон натянуто рассмеялся:

— Не проще ли продемонстрировать меня прямо со сцены театра?

— Ах, нет, я не намерена демонстрировать вас, лорд Байрон! Напротив, я приглашу всех, кто достоин быть представленным вам, на небольшие приемы и вы сами выберете новых друзей.

— Мне вполне хватает прежних… — пробурчал Байрон, не любивший шумных приемов.

Аннабелла, наблюдавшая за ними издали, с сожалением вздохнула, понимая, что Каролине не до ее стихов, а потому едва ли строчки попадут к Байрону. Нужно было решиться передать самой, все же они знакомы…

Она не думала, что и Байрону не до чьих-то стихотворных опусов.

Поэт чувствовал себя очень неуютно. С одной стороны, ему очень нравилось всеобщее внимание и даже поклонение, с другой — он мечтал об уединении, правда, не слишком представляя, что делал бы, находись в деревне, охотиться и гулять круглый год невозможно.

Но беспокоило Байрона даже не это, он чувствовал, что запутывается.

Каролина Лэм решила помочь поэту освоиться в свете и, помня, что он не танцует, отменила все балы и танцевальные вечера, заменив их утренними приемами, попасть на которые теперь считалось не менее престижным, чем на королевские приемы, — на них присутствовал Байрон! По утрам в Мельбурн-Хаус бывали только избранные, причем хозяйка старалась разнообразить общество, чтобы поэт смог познакомиться с как можно большим числом людей и выбрать, кого он предпочел бы оставить среди своих знакомых, а кого нет. Можно не сомневаться, что у вторых шансов попасть в Мельбурн-Хаус больше не было.

Байрону нравилась такая забота Каролины и одновременно тяготила, как все, что делала эта женщина. Поэт вовсе не любил быть обязанным и редко бывал благодарным.

И все же не это было главным!

Не раз Байрон задумывался, почему ему так трудно рядом с Каролиной, которая старается во всем угодить и никогда не перечит? Дивились все знакомые с леди Лэм, Каролина не была похожа на себя, она стала послушной и даже покорной, чего за строптивой супругой Уильяма никогда не наблюдалось. Ему все друзья твердили, что Каролина сумасшедшая, что у нее любое увлечение длится не дольше недели, что она способна выкинуть любую шутку! Предостерегали открыто, но Байрон видел перед собой совсем другую Каролину — послушную, безропотно воспринимающую любую критику и старающуюся во всем угодить.

Все было просто — она влюбилась, причем впервые в жизни по-настоящему, а потому была готова стерпеть любые поношения со стороны возлюбленного и сделать все, что бы он ни потребовал. Пока Байрон этого не понимал, как и того, что с неистовой женщиной шутки плохи, а с влюбленной до беспамятства Каролиной тем более.

Любил ли Байрон в ответ? Позже от открыто утверждал, что нет, мол, в леди Каролине нет ничего, что он ценит в женщине, она «не его типа».

Тогда тем более неприглядно то, как Байрон обходился с Каролиной. Для начала поэт просто использовал светские связи леди Лэм для вхождения в самую закрытую, снобистскую часть лондонского высшего света, куда Каролина ввела его с удовольствием, даже жертвуя собственной репутацией.

Во-вторых, он не остался на положении друга, переступив границу платонических отношений, он, а не она настоял на близости, вдруг попросив в карете, где они ехали одни, поцеловать его в губы. Влюбленная женщина все же не решилась выполнить просьбу с той страстью, которую чувствовала, она лишь коснулась губами его щеки.

— В губы, Каро, в губы!

Позже он много раз повторял, что она некрасива в его понимании, что ему не нравятся такие женщины, что Каролина слишком худа и импульсивна, что у нее мальчишеская фигура и слишком взбалмошный характер. К чему же тогда развивать отношения дальше? Байрон не мог не понимать, что Каролина влюблена, что она готова переступить любые границы по его требованию, понимал, что поступает подло не только по отношению к влюбленной женщине, но и к ее мужу, которого, по его словам, уважал.

Что это было с его стороны: намеренное нарушение всех правил божеских и человеческих, попытка доказать самому себе, что ему позволительно все, что он выше любых моральных требований? Позже он погубит еще двух женщин, именно пытаясь доказать, что ему можно все. А вообще лорд Байрон погубил великое множество женских судеб, считая себя выше любой из встреченных им женщин.

Каролина поцеловала возлюбленного в губы и остановиться уже не смогла… Она не думала о муже, просто не могла думать ни о ком другом, кроме своего кумира, но Байрон не думать об Уильяме не мог. Однако, соблазнив его супругу, обвинял во всем не себя, а Каролину. «Жена-прелюбодейка»… Зачем ему это, если Каро не в его вкусе? Если необходимо, он мог переспать с любой, знаменитому поэту отказа не было. Но Байрон предпочел разрушить жизнь Каролины.

Он был жесток, иногда просто невыносимо жесток. Так бывает, когда человек, чувствуя свою неправоту по отношению к другому, не желает даже себе в этой неправоте признаваться и начинает мстить невинному за свою подлость.

Подарок странный — роза и гвоздика.

— Я знаю, что ты не способна чем-то увлекаться больше мгновения. Посмотрим, переживет ли хоть один цветок твою любовь ко мне.

Каролина от изумления даже не нашла, что возразить, тем более Байрон постарался окружить себя дамами, прекрасно зная, что она не станет расталкивать толпу. Влюбленная женщина ответила искренним письмом.

«Я не роза и не гвоздика, я скорее подсолнечник, который поворачивается вслед за солнышком. Я не способна видеть никого другого, кроме вас…»

Байрон разозлился: «Кому нужна ее влюбленность?!»

И снова чувствовал себя не слишком уютно, хотя едва ли понимал почему. Каролина была искренна, она любила и не скрывала этого, была готова на любые жертвы и на попрание мнения света, а он? На словах в своей поэме, будучи именно таким свободным от мнения окружающих, независимым и циничным, на деле он оставался только циничным. Это Каролина могла презреть мнение толпы, Байрон нет. «Свободный» поэт оказался куда более несвободным, чем его неугомонная любовница.

— Ты любишь своего мужа, а мной просто играешь!

Ей бы спросить, кто кем играет, но Каролина вместо этого клялась Байрону в любви и готовности сделать для него все.

— Какие я должна дать доказательства, Джордж?

Но он с горечью начинал выговаривать, что его нельзя любить из-за хромоты, что он не может, как все, прыгать и танцевать, а потому презренен.

— Но я тоже теперь не танцую. Это совсем неважно, ничего страшного.

— Конечно, муж такого не потребовал бы! Он Гиперион, а я ничтожный сатир рядом с ним! Сатир и не более! И не пытайся убедить меня в противном!

Каролина задумалась над тем, как доказать своему возлюбленному, что она не замечает никого другого. Байрон воспринял это как заминку и раздумья и принялся кричать:

— Боже мой! Ты не желаешь сказать, что любишь меня больше Уильяма! Ты за это заплатишь, я вот этими руками сожму твое ничтожное упрямое сердечко, неспособное любить!

Это было и жестоко и несправедливо, но что могла возразить несчастная женщина? Если бы она могла посмотреть на происходившее со стороны, то легко увидела бы, как бесчестен по отношению к ней Байрон, поняла, что в его сердце нет и искры любви, скорее это тщеславие и гордыня, требовавшие унизить ту, которая сложила к его ногам все, что только могла, — сердце, честь, репутацию…

Каролина не первая, но и не последняя, еще не одна женщина пожертвует всем ради хромого поэта, получив взамен лишь его презрение и проклятья.

Но Каролина не могла смотреть со стороны, а подсказать было некому, все вокруг только осуждали, а муж, не желая ввязываться, устранился и просто наблюдал, как гибнет его супруга. Как ей хотелось хоть с кем-то поделиться, но рядом не оказалось никого, кто протянул бы руку помощи без осуждения. Мать Каролины, леди Генриетта, не придумала ничего лучше, как однажды сказать Байрону, что дочь ничуть его не любит, просто играет им. Это ввергло Байрона в такой гнев, что он перестал жалеть Каролину совсем. Они стали любовниками.

«Я не встречал женщину, обладающую большими талантами, чем есть у тебя… Твое сердце, моя бедная Каро, точно маленький вулкан, извергает кипящую лаву. Но я вовсе не хотел бы, чтобы оно стало хоть чуточку холоднее… Я всегда считал тебя самым умным, самым привлекательным, самым непредсказуемым, самым открытым, удивительным, опасным, очаровательным созданием… все красавицы тускнеют рядом с тобой, потому что ты самая лучшая…»

Строчки письма размыли слезы, разве могла Каролина не плакать, читая вот такое послание возлюбленного?

— О, Байрон!..

Когда он лгал — тогда или потом? Если не любил, то как мог писать такие строчки?! Если это искренне, то как мог позже бросить ее перед всем светом, выставить посмешищем, предать и первым показать пальцем?

В любом случае Каролина имела право мстить, она отомстила. Но тогда до этого было еще далеко, леди Каролина любила без памяти и верила каждому написанному и произнесенному слову любовника. Разве могла она подумать, что это ложь?

Сама Каролина в первом же письме предложила в его распоряжение все свои драгоценности — фамильные и те, что подарены Уильямом, ей было все равно, главное, чтобы Байрона не мучили земные заботы.

Он чувствовал эту жертвенность и свою фальшь, чувствовал свою готовность предать и продать, а потому унижал ее все сильнее.

Страсти накалялись…

Аннабелла зря боялась, что Каролина спрячет ее стихи просто из зависти или недоброжелательства. Леди Лэм показала любовнику сочинение кузины. Байрон прочел и даже не упустил случая в очередной раз унизить Каролину:

— Твоя кузина обладает несомненным талантом, не то что ты! Она могла бы стать поэтессой, если бы захотела. В этой голове много умных мыслей.

— Что мне передать Аннабелле? Когда ты сможешь с ней встретиться?

— Встретиться? — Байрон вовсе не намеревался петь дифирамбы кому-то, кроме себя самого. Он был готов признать гениальным поэтом Попа, но только потому, что того уже не было на свете. Из ныне живущих Байрон и только Байрон, остальные просто не имели права портить бумагу! А уж какая-то девчонка тем паче. — Нет, она слишком хороша для падшего ангела, слишком совершенна для меня.

— Так что я должна сказать кузине?

— Скажи все, что сочтешь нужным. Мне все равно.

Расчет тонкий — едва ли Каролина передаст хвалебные слова кузине, женщины на такую объективность не способны, значит, всегда можно будет свалить на нее. Но Каролина не собиралась скрывать лестный отзыв, не подозревая, что Байрон читал через строчку, а похвалил, скорее чтобы досадить ей самой. Правда, обнадежить юную поэтессу не удалось, той надоело наблюдать, как Байрон ухаживает за Каролиной, и сэр Милбэнк поторопился увезти дочь обратно в Сихэм.

Этот сезон закончился для Аннабеллы Милбэнк раньше времени и ничем. Тем, кто просил ее руки, она отказала, а лорд Байрон не удосужился обратить внимание на начинающую поэтессу. Конечно, Аннабелла ни на минуту не сомневалась, что это происки глупой Каролины, в дневнике день за днем появлялись осуждающие леди Лэм записи.

А еще Аннабелла была совершенно убеждена, что во всем виновата Каролина, а Байрон раскаивается в любовной связи с чужой женой и сам не способен исправить положение. Девушка считала своим христианским долгом спасти поэта, но тот даже не смотрел в сторону добровольной спасительницы, у него продолжался бурный роман с губительницей. Откуда Аннабелле знать, что не Каролина губит Байрона, а он ее!

Милбэнки вернулись в Сихэм, почти ни с кем не попрощавшись, это было больше похоже на бегство, и мистер Милбэнк хмурился, хотя Аннабелла во всеуслышание заявляла, что ей надоел лондонский шум и пустая болтовня лондонских гостиных. Сэр Ральф с тоской думал, что обрати на его дочь внимание этот ужасный Байрон, и болтовня показалась бы Аннабелле весьма приятной.

Но он был рад вернуться, потому что ждать новых предложений в этом сезоне не следовало, а вот попасть в какую-нибудь историю с этим развратником дочь вполне могла. Сэр Ральф не слепой и не глупый, он прекрасно знал о романе поэта с супругой племянника, жалел Уильяма, которого, как и сестра, любил больше других, и негодовал из-за беспутства его жены.

Может, зря Аннабелла не приняла предложения Августа Фостера, в Америке нет такого вот Байрона, от которого осторожным родителям следовало бы держать дочерей подальше? Но мистер Милбэнк разозлился сам на себя: неужели из-за невозможности справиться с одним стихоплетом нужно отправлять дочь так далеко? В Сихэме тоже нет Байрона! А Аннабелла куда умней этой взбалмошной Каролины и сама решила уехать!

Мысли мистера Милбэнка были написаны на его лице, он раздраженно хлопнул дверцей дорожной берлины, в которой они возвращались домой.

Аннабелла решила, что это из-за нее:

— Что-то случилось, папа? Ты же сам желал поскорей покинуть этот задымленный переполненный Лондон, где доброму человеку не пройти в людской толчее.

Отец покачал головой:

— Нет, Аннабелла, я думаю о другом. Я рад, что мы уезжаем, город действительно похож на встревоженный муравейник, а это не по мне.

— Скорее на осиное гнездо, в которое кто-то бросил камень, никогда не знаешь, на кого именно нападет возбужденный рой.

Милбэнк с гордостью посмотрел на дочь, вот она какова! Какая бы еще девушка сумела выразиться так точно?

— Так отчего раздражение?

— На этот рой. А еще на вашего обожаемого Байрона! Он погубит Каролину и нанесет большой вред репутации Уильяма. Вот кому следовало бы увезти свою супругу в Америку!

Аннабелла коротко фыркнула:

— Ошибаешься, папа, Каролина сама погубит кого хочешь. И с Америкой ты не прав, эта тощая кошка бросилась бы с корабля обратно вплавь.

Мистера Милбэнка поразила жесткость, прозвучавшая в голосе Аннабеллы, похоже, дочь не просто зла на Каролину, она кузину возненавидела. Неужели?.. Боже мой, тогда их Аннабелла — верх разумности, если, влюбившись в опасного рифмоплета, поспешила покинуть общество, где может его встретить.

Но к чему разговоры о спасении его души, которые дочь постоянно ведет?

Некоторое время они перемывали косточки беспокойной супруге Уильяма и жалели самого мужа, а мистер Милбэнк втайне радовался разумности собственной дочери.

«Опасный» Байрон и «беспутная» Каролина ничего этого не знали, но вполне могли догадываться, что именно о них говорят в салонах и гостиных. Каролине было все равно, она не считалась с мнением света совсем, а вот поэт переживал. Удивительно, но столь свободный в своих поэтических и политических речах (а лорд Байрон уже дважды весьма резко и успешно выступал в парламенте), в светской жизни он оказался куда более зависимым от молвы и сплетен. Байрону не все равно, что именно о нем говорят в салонах.

Два салона стали для лорда Байрона особенно привлекательны. Туда, слегка поостыв от ежедневного общения с Каролиной, он с удовольствием приходил при любой возможности. Одной была гостиная леди Джерси, а второй — Мельбурн-Хаус, но гостиная не Каролины, а ее свекрови, герцогини Элизабет Мельбурн. Более того, именно леди Элизабет Байрон принялся поверять свои сердечные тайны и с ней советоваться по поводу Каролины.

Это было особенно непорядочно по отношению к любовнице и жестоко даже к самой герцогине. Байрон не желал задумываться о том, что Уильям Лэм — сын леди Элизабет и той доставляет мало удовольствия слушать, как ее сына обманывают. Но герцогиня Мельбурн была женщиной исключительно мудрой и тактичной, она приняла роль наперсницы и доверенного лица поэта, считая, что в этом есть свое удобство. Во-первых, она будет в курсе происходящего, во-вторых, лучше уж она, чем кто-то другой.

Эту необычную дружбу заметили все, но не осудили, напротив, в очередной раз восхитились спокойной разумностью леди Мельбурн и экстравагантностью Байрона:

— Ах, эти поэты!..

На очередном вечере леди Блессингтон склонилась к уху Байрона:

— Признайтесь честно, вы дружите с леди Мельбурн, чтобы отвести подозрения от леди Каролины?

Тот чуть натянуто рассмеялся:

— О, нет! Леди Мельбурн так тронула мое сердце, что, будь она чуть помоложе, легко вскружила бы мне голову.

— Лорд Байрон, если это комплимент леди Элизабет, то с долей яда. Она не слишком считается со своим возрастом, хотя не переступает границ приличий. В отличие от своей невестки, леди Каролины!

Разговор становился опасным, и Байрон поспешил перевести его на другое. Леди Блессингтон не Элизабет Мельбурн, которая, кажется, понимает любые человеческие слабости и легко прощает их, если соблюдены правила приличия.

Не так давно разговор об этом состоялся у Байрона с Каролиной.

— Почему ты не можешь вести себя, как твоя свекровь?

— Как?

— Разумно и тактично. Есть с кого брать пример.

У Каролины на глазах заблестели непрошеные слезы:

— Джордж, как я могу вести себя разумно, если ты сам лишил меня рассудка? Сначала ты сводишь с ума своими подозрениями и требованиями, добиваешься немыслимых признаний и клятв, а потом в этом же меня укоряешь.

Это была правда, потому что, безумно ревнуя к Уильяму, Байрон все время требовал от Каролины клятв в том, что она любит его больше, чем супруга, что готова на любые жертвы. Ему было мало простых встреч и измен, Байрон словно добивался, чтобы Каролина растоптала сам образ Уильяма! Он не знал, что сам Уильям считал поэта напыщенным павлином, только и способным кричать дурным голосом в парламенте.

Это было ужасно, потому что чувства к Байрону и к Уильяму Лэму у Каролины были совершенно разными. Мужа она уважала и любила ровной, дружеской любовью, такие чувства могли гореть долго и ровно, что вполне устраивало спокойного и выдержанного Лэма. К Байрону Каролина пылала страстью, которая не могла длиться долго, она из тех вспышек, которые бывают в жизни страстных женщин, довольно часто губя их. Джордж видел, что губит женщину, но ставил их связь ей, а не себе в вину.

— Ты уезжаешь, потому что я тебе надоела?

В этом была доля правды, но Байрон терпеть не мог выяснять отношения и тем более в чем-то признаваться, он предпочитал, чтобы все заканчивалось само собой. Каролина Лэм не была единственной женщиной, которую, разбудив в ней вулкан страстей, Байрон предпочел бы просто бросить. Таких и до нее, и после нашлось немало. Разница оказалась только в том, что леди Каролина Лэм отдалась страсти настолько, что владеть собой перестала, она верила в любовь Байрона и так же, как он, винила во всем себя.

— Он стесняется своей любви ко мне, потому что я не слишком красива!

Это была правда, однако не вся правда. Всю леди Каролине предстояло узнать еще не скоро.

— Как долго ты пробудешь в своем имении? Можно мне поехать с тобой?

— Ты с ума сошла! — Сначала Байрон даже отбросил руки Каролины, но тут же подумал, что эта женщина может и впрямь последовать в Ньюстед, и уже мягче объяснил: — Я по делам, ты же прекрасно знаешь. К тому же не стоит давать новую пищу для разговоров, их и так достаточно.

— Я умру в разлуке.

— Пиши мне, я буду писать тебе…

Как избавиться от любовницы

В Ньюстед Байрон отправился со своим давним и близким другом Хобхаузом, который вовсю старался помочь Джорджу продать имение как можно выгодней. Но Байрон прекрасно понимал, что второй, если не главной его задачей было помочь развязаться с этой ставшей опасной обузой связью с Каролиной.

Каролина взялась за перо, стоило карете с приятелями отъехать от дома, вслед Байрону полетело первое послание.

А друзья тем временем резво катили на север в имение Байрона. Джордж прекрасно понимал, что Хобхауз обязательно начнет разговор о его страсти к Каролине и о том, как разрубить этот гордиев узел, и даже начал сам:

— Как ты думаешь, ей хватит пары недель, чтобы заменить меня кем-то другим?

Джон Кем с тревогой вгляделся в лицо друга:

— Ты плохо знаешь Каролину. Она, конечно, безумна, но я не помню, чтобы леди Лэм была так влюблена. Как это терпит Уильям?

— Не говори мне о нем!

Хобхауз не понимал, что это — ревность или опасения. Действительно, Уильям вполне мог вызвать Байрона на дуэль, и даже находились те, кто не понимал, почему он этого не сделал.

— И все же тебе стоит подумать о том, как развязать эти отношения, пока они не привели к большому скандалу.

Откровенного разговора пока не получалось, Байрон был мрачен и сух. Хобхауз решил, что другу нужно просто отдохнуть душой. Ничего, погуляет по аббатству, потом поедут в Шервудский лес, подышат воздухом робингудовой свободы, полегчает. Он вспоминал прежнего Байрона — не связанного никакими обязательствами и отношениями, свободного, готового броситься в водоворот событий по первому зову, и чувствовал жгучее желание взять Джорджа за руку и увести за собой на корабль, отплывающий на континент, чтобы вернуть его в тот мир, где он был счастлив.

— Джордж, может, стоило бы съездить в Европу?

Вопрос задан осторожно, чтобы не нарушить мрачного спокойствия Байрона.

Тот откликнулся на удивление быстро и спокойно:

— Сначала нужно продать Ньюстед. У меня столько долгов, что кредиторы подпилят днище корабля, чтобы я не смог бежать.

Возражать нечего, надолго воцарилось молчание, столь непривычное для Байрона и его друзей. «Да, видно, крепко зацепила Джорджа эта вертихвостка», — с тоской подумал Джон Кем и тут же получил опровержение своим мыслям.

— Есть еще один выход — жениться. Найти какую-нибудь старую деву, которой нужен только сам факт потери девственности, а муж ни к чему, совершить сей подвиг, оплатить долги ее приданым, поручить разумному тестю управление Ньюстедом и отбыть подальше от женушки. Проблема только в том, чтобы она не оказалась слишком ревнива и не последовала следом на континент.

Хобхауз с удовольствием рассмеялся, нет, Байрон хотя и очарован и по уши завяз в отношениях с Каролиной Лэм, но вовсе не связан с ней сердцем. Это главное, потому что любые другие отношения можно развязать, тем более с замужней дамой, у которой весьма спокойный и мудрый супруг.

Судя по всему, они думали об одном и том же, потому что Байрон вдруг заявил:

— Думаю, по возвращении нужно распить бутылочку хорошего шампанского с Уильямом Лэмом. Никакой другой муж не стал бы терпеть меня так долго.

— Распить и попросить помощи в увещевании его супруги.

Байрон расхохотался:

— Это было бы интересно! А помощь… она у меня есть от герцогини Мельбурн. Леди Элизабет обещала за время моего отсутствия повлиять на невестку, чтобы та успокоилась наконец. Хорошо бы ей справиться за пару недель, потому что я в ньюстедской глуши долго не выдержу.

Хобхауз покачал головой:

— Слышала бы тебя леди Каролина!

Долго радоваться не пришлось, на первой же остановке их догнал слуга с письмом от Каролины Лэм.

Глядя на то, с какой поспешностью Байрон распечатывает послание и как торопливо читает, Джон Кем усомнился, что друг и впрямь желает развязать отношения с Каролиной и расстаться с любовницей. Он осторожно заглянул в полученное послание, хотя Байрон никогда не скрывал от друга содержание присланных Каролиной писем.

Великолепная бумага с изумительным кружевным бордюром, запах изысканных духов от листа… текст витиеватый настолько, что до смысла сквозь вычурность стиля требовалось просто пробиваться.

«…узрев однажды во всем блеске лучезарное солнце… не может допустить, что нечто менее прекрасное может быть достойно его обожания и поклонения…».

— Это она о тебе или о себе?

Байрон рассеянно вскинул глаза, но тут же усмехнулся:

— Солнце — это я.

— М-да… Тут даже Уильям не поможет…

Но, заглянув через плечо пишущего друга, он понял, что бессилен и сам тоже. Байрон лгал, когда говорил, что всего лишь флиртует с Каролиной, не давая ей ни малейшего повода быть уверенной в его чувствах.

«…Я подчинился тебе и опять подчинюсь, если ты мне поможешь, но видеть, как ты несчастна, — выше моих сил… Эта мечта… наше двухмесячное помешательство должно закончиться…».

— Кажется, я знаю, чем мы будем заниматься в Ньюстеде…

Байрон даже не обернулся на такое замечание, его перо скользило по бумаге, куда более простой, чем та, на которой получено послание леди Каролины. То ли не услышал, то ли намеренно делал вид, что не слышит. Хобхаузу показалось, что второе.

— Ладно, за две недели я заставлю тебя выбросить из головы эту вертихвостку! А если не хватит двух недель, значит, будем сидеть в снегах Ньюстеда до следующего года.

Вдруг Хобхаузу пришло в голову, что у леди Каролины может хватить ума примчаться в Ньюстед в разгар зимней метели и остаться там до весны. Он даже рассмеялся, представив такую картину.

— Чему? — не поворачивая головы, поинтересовался Джордж.

— Подумал, что леди Каролина может последовать за нами в Ньюстед.

Байрон отложил перо и вздохнул:

— В Ньюстед не знаю, а вот в Европу может.

— Ты случайно не предлагал ей такой побег?!

Смех Байрона был неестественным, это объяснило Хобхаузу все.

— Джордж, ты с ума сошел! Ты хоть понимаешь, что это такое?! Это тайфун, куда более разрушительнее того, что разметал Испанскую армаду в помощь королеве Елизавете. Ничто не справится с леди Каролиной, если она вырвется на волю. И… ты уверен, что сам долго сможешь любить ее?

Байрон задумчиво вздохнул:

— Я и сейчас не уверен в том, что люблю.

— А это? — Джон кивнул на письмо.

— Это?.. — Байрон вдруг издал короткий смешок. — Если ей не писать таких писем, то обязательно примчится в Ньюстед или куда угодно.

Немного погодя в карете Байрон, глядя в окно, вдруг тихо проговорил:

— В двадцать четыре года лучшая часть жизни уже позади, а горести только удваиваются. Я старик, переживший все свои тщеславные желания, повидал людей в разных уголках земли, и, поверь, они повсюду одинаково мерзки. Что впереди?

Хобхаузу хотелось сказать, что не все потеряно, к тому же ездили они вместе, и только мрачный нрав поэта заставлял его видеть жизнь с темной стороны.

— Тебе просто не хватает тепла.

— Теплого моря и нагретых солнцем камней!

— И этого тоже.

— Вот продам Ньюстед и вернусь в Грецию! Нет лучшего места для жизни, меня воротит от английского дождя и сырости.

Хобхауз был рад одному — друг хотя бы не вспоминал Каролину. Джон уже понял, что мало выкорчевать Байрона из сердца Каролины, нужно еще заставить его забыть неугомонную леди.

Он смотрел на Джорджа и не понимал, когда тот лжет, когда твердит, что не любит Каролину и лишь потакает ей, чтобы не сердить лишний раз и не провоцировать сумасшедшие поступки, или когда пишет красавице не менее сумасшедшие ласковые письма.

Если ложь — его заверения в холодности к леди Каролине, то это жестоко и нечестно по отношению к ней, если второе, тотем более. Так и не разобравшись, Хобхауз мысленно махнул рукой, в любом случае рвать эту связь нужно как можно скорее в интересах обоих, как бы это ни было жестоко по отношению к влюбленной леди Каролине.

Но вот уж кого Хобхауз жалеть не намерен. Женщина, до такой степени потерявшая голову и стыд даже ради его друга, как леди Каролина, вызвать у Джона ни сочувствие, ни даже простую жалость не могла! Любовь и страсть хороши только тогда, когда они допустимы, а в данном случае это было откровенным нарушением всех правил. Вернее, нарушением был не роман, их вон сколько у каждой дамы, а то, что леди Каролина не умела и не желала скрывать своих чувств. Хобхауз вовсе не считал, что это искренне, напротив, он полагал, что все истерики и страдания Каролины только из-за ее испорченности и экзальтированности.

Так же думали все остальные. Единственным человеком, в глубине души прекрасно знавшим, что Каролина любит по-настоящему и только потому готова на все, был сам Байрон, но лорд раскрывать этот секрет вовсе не собирался, прекрасно понимая, что тогда будет выглядеть в глазах общества… не слишком красиво.

Первый приезд Байрона в Ньюстед вовсе не был радостным. Он едва успел вернуться с континента и еще только ломал голову, как поправить развалившиеся финансовые дела семейства, как получил срочную депешу из дома с сообщением об опасной болезни матери. Но доехать до имения не успел, леди Кэтрин Байрон умерла, так и не увидев повзрослевшего сына.

Скромные похороны, бесконечный дождь, длинные нудные беседы с арендаторами земель, общая запущенность бывшего аббатства и всего в доме оставляли гнетущее впечатление. Байрону очень хотелось вырваться если не на солнечные берега Греции, то хотя бы в Лондон.

На сей раз была духота, дорожная пыль, толстым слоем оседавшая на всем, а еще раздражение при мысли, что снова нужно заниматься счетами, переговорами, что-то улаживать и утрясать. Он был рад присутствию Хобхауза, который мог это все, и очень надеялся на его помощь.

Увидев стены родного аббатства, Байрон горестно вздохнул и процитировал собственные слова:

Я не ропщу

И дальних странствий не ищу,

И в тихой гавани, угрюм.

Обрел покой мой пленный ум…

— Покой? Да еще и в имении, которое ты намерен продать? Нет уж, избавляйся от этого аббатства и отправляйся в жаркие страны, в английском холоде у тебя замерзает душа.

— Ты прав. Продам Ньюстед, заплачу долги, а на оставшиеся средства буду жить долго и счастливо где-нибудь в Греции или Константинополе. Нет, в Константинополе, пожалуй, дорого, лучше в Греции или Албании.

Когда через день паж привез из Лондона новое письмо от леди Каролины, Байрон хохотал от души:

— Уеду в Албанию, туда, где вовсе нет возможности меня разыскать.

— Приедет и найдет.

Несколько дней они занимались счетами, бумагами и собственно имением, отдавая распоряжения, что надо подремонтировать, что, напротив, развалить, чтобы не портило впечатления, что вымыть и вытрясти…

Все свободное время разъезжали по окрестностям или просто бродили, пока у Байрона не уставали ноги. Но здесь он не стеснялся присаживаться на камни или даже прямо на землю, не стеснялся хромать и тяжело опираться на трость, здесь не нужно было лукавить перед кем-то, рядом только друг, который знал и прощал все недостатки.

Вели откровенные беседы, вернее, как обычно, много говорил Байрон, но, в отличие от лондонских салонов или будуара Каролины, он не рассказывал небылицы и не привирал, повествуя о трудностях своей судьбы или семейных проклятьях. Байрон просто размышлял о жизни, делясь сомнениями и высказывая свое мнение обо всем.

Хобхауз, понимая, что другу нужно выговориться, к тому же считая, что это поможет ему понять самого себя, внимательно слушал, иногда подталкивал к нужному выводу, иногда, наоборот, пропускал сказанное мимо ушей, если понимал, что Байрон просто заговорился и вовсе так не думает.

— Женщины… женщины… все-таки на Востоке верно к ним относятся. Женщины нужны только для сладострастья и продолжения рода. Первое со вторым может не совпадать. Дайте мне хорошего, здорового наследника, и я перестану замечать всех этих светских львиц вообще.

— Боюсь, что ты преувеличиваешь. Достаточно вспомнить твое пребывание в гостиных Лондона.

— Не преувеличиваю! Просто мне нужна богатая невеста! — хмурился Джордж, понимая, что Хобхауз смеется над ним вполне справедливо.

— Которую ты ищешь в салоне герцогини Мельбурн или леди Джерси?

— Ты зря смеешься, кто, как не они, знает наперечет всех богатых наследниц Англии?

— Так ты жениться собрался или продавать Ньюстед?

— Одно другому не мешает, — буркнул Байрон, потом обвел рукой вокруг, — разве вот это быстро продашь?

Он был прав, потому что в Ньюстед нужно было вложить столько, что делало его совершенно невыгодным поместьем. Разве что какой-нибудь любвеобильный папаша приобретет в приданое престарелой дочери, которую иначе с рук не сбыть. Или добросердечная мамаша даст денег бестолковому сынку, чтобы тот на следующий же день после покупки заложил имение и проиграл его в карты.

Дело осложнялось желанием Байрона продать Ньюстед за большие деньги — сто сорок тысяч фунтов стерлингов! Имение в том состоянии, в каком находилось, этих денег никак не стоило, Хобхауз понимал, что заплатят не больше ста тысяч, но он не торопил Байрона, потому что надеялся, что тот все же возьмет деньги за издание своих поэм и этим заработает хотя бы на жизнь, а кредиторы подождут.

Байрон, считал неприличным брать деньги за свои литературные труды, теряя при этом куда больше, чем ему требовалось на холостяцкое существование, и у Хобхауза была тайная мысль убедить друга эти деньги у издателей брать, ведь поэмы расходились огромными тиражами. Но стоило завести разговор о деньгах за поэмы, как Байрон приходил в ярость. Пришлось отложить эту беседу до лучших времен, теперь Джон считал, что таковые настали.

Но и в Ньюстеде Байрон говорить об этом не желал!

— Надеюсь, мне никогда не придется брать деньги за то, чем я занимаюсь с удовольствием!

Они прогуливались в Шервудском лесу. Отправляясь туда, Хобхауз полагал, что Байрон будет вести речь о Робин Гуде и свободе, но разговор снова зашел о женщинах. Джон понял, что для друга это сейчас главный вопрос.

— Я люблю женщин Востока, умеющих быстро удовлетворить мужчину, и делающих это молча. Терпеть не могу, когда женщина стонет или вообще кричит. Хуже только, если болтает. Как ты полагаешь, скоро люди окончательно вырубят этот лес?

Переход от дамских криков во время оргазма к проблемам Шервудского леса несколько ошеломил Хобхауза, но он усмехнулся:

— Думаю, скоро. Кажется, в Англии скоро вовсе лесов не останется.

— И не только в Англии! — горячо поддержал его Байрон. — Говорят, что в Греции в горах растительность съели козы, но, думаю, это не так. Не козы, а люди…

— …которые разводят этих коз!

— Любовью надо заниматься механически, как плаваньем. Если человек умеет плавать, он не задумывается, как двигать руками или ногами, просто плывет и все. Так и секс. Я занимаюсь им только в случае необходимости.

— А что же тогда с женщинами, только дружить?

— Дружить? С женщиной вообще невозможна дружба. Если вы друг другу нравитесь, то вы любовники, если нет, то это все, что угодно, только не дружба.

— А как же герцогиня Мельбурн? Я имею в виду леди Элизабет.

К изумлению Хобхауза, Байрон вдруг смущенно вспыхнул:

— Она леди!

— Леди не могут быть любовницами или подругами?

— Могут! Что ты встал, пойдем, не то мы опоздаем к обеду и повар снова будет ворчать, что не сумел накормить нас как положено.

Хобхауз обомлел, но вовсе не из-за замечания друга об обеде. Байрон, питавшийся бисквитами и газированной водой, мог спокойно обойтись и без него, как, собственно, и сам Джон. Но поэт, основательно прихрамывая, поспешил вперед, явно чтобы скрыть свое смущение. Неужели?! Быть того не может! Герцогине Мельбурн шестьдесят два, и это ни для кого не секрет. Конечно, она сохранила следы былой красоты, осталась женственной и даже чувственной, но это скорее для лорда Эгремона, но не для Байрона же, который годился ей только что не во внуки! О боже!

— Джордж, леди Мельбурн — хорошая любовница?

Если взорвется, придется сказать, что имел в виду Каролину, случайно назвав ту леди Мельбурн, а не Лэм. Но Байрон не взорвался, он лишь остановился на мгновение, потом усмехнулся: «Жаль, что ей столько лет и мы не повстречались раньше!» — и пошел дальше.

Хобхауза подмывало спросить, знает ли об этом Каролина, но, чуть поразмыслив, он и без объяснений понял, что нет, несчастная Каролина такого не перенесла бы.

Дома их ждал не только остывший обед, но очередной паж с письмом от Каролины.

— Сколько у нее пажей?

— Не знаю, к чему тебе это?

— Чтобы понять, сколько тебе еще привезут писем.

— Наймет, если закончатся. У этого пажа весьма недурная фигура…

— Джордж, даже думать не смей! Это не Восток, здесь за такое можно серьезно поплатиться.

Встретившись с насмешливым взглядом друга, Хобхауз покачал головой:

— И все же не смей! Ты слишком заметен, к тому же дамы не простят пренебрежения собой в угоду мальчикам. В Англии даже за содомию можно поплатиться.

— Никогда не мог понять, какая разница обществу, как именно я совокупляюсь и с кем. Если осуждают священники, это понятно, но почему остальные?

До Хобхауза вдруг дошло:

— Леди Каролина тебе понравилась не фигурой ли?

Байрон резко обернулся:

— Да, у нее мальчишечье телосложение, ничего женственного.

— К тому же леди Лэм обожает костюмы пажей на карнавалах и не только…

— Да.

— И готова ради тебя на все…

— Да, — Байрон уже откровенно смеялся.

— Джордж, моли бога, чтобы тебе удалось расстаться с Каролиной Лэм по-хорошему, иначе будешь подвергнут такому остракизму, что придется бежать не то что на корабле, а просто на плоту.

— Это так серьезно?

— Я не делаю секрета из своего интереса к мальчикам и из содомии тоже.

— Это только, пока слово не произнесено вслух! Как только в салонах получат повод показать на тебя пальцем, ты услышишь все сполна. Ты не признавался никому в своих пристрастиях?

— Признавался.

— Я говорю не о нас с Муром или Далласом. Дамам не говорил случайно?

Байрон пожал плечами:

— Каролине и Аннабелле отчасти.

Хобхауз схватился за голову:

— Тебя в Англии нельзя оставлять одного и на час! Умоляю, больше не говори никому. Теперь я понимаю, почему Аннабелла так спешно удрала домой.

— А она удрала?

— Мисс Милбэнк уехала так быстро, словно за ней гналась дюжина чертей и ведьма в придачу. Но она не болтлива, к тому же не сочтет возможным вести разговоры на такие темы с кем бы то ни было. Как тебе пришло в голову говорить Аннабелле такие вещи?

— Ничего такого я ей не говорил, просто сказал, что люблю мальчиков и их фигуры…

— А Каролина?

— А Каролина знает все. Знает, что я терпеть не могу худеньких женщин, потому что они напоминают мальчиков, но таковыми не являются.

— И что леди Каролина ответила?

— Она согласилась играть роль мальчика в наших отношениях.

— О боже! Ты совсем с ума сошел! Что будет, если она поведает об этом всему свету?

— Не поведает. К моему изумлению, Джон, Каро весьма застенчива.

— Не могу поверить.

— Это так. Не знаю, куда смотрел ее Уильям, но это я научил Каро многому. Либо переучил, если она уже познала что-то с мужем.

— Вы вполне друг дружки стоите! Я не удивлюсь, если Каролина и впрямь отправится за тобой на край света.

— Только не это!

— Но ведь она влюблена?

— Да, почитай. — Байрон протянул другу очередное послание Каролины. Тот взял с сомнением, все же читать письма, адресованные другому, да еще и любовные, не слишком красиво, но любопытство одержало верх над нерешительностью.

«Никогда в своей жизни, пока не перестало биться мое сердце, я не забуду мгновения, когда ты сказал, что любишь меня. Мое сердце не соединилось с твоим, нет, оно распласталось перед ним…. наши сердца остались невинными в этом грехе…»

В душе Хобхауза что-то дрогнуло, хотя он очень не любил Каролину Лэм.

— Никогда не мог подумать, что эта вертихвостка способна влюбиться по-настоящему…

Но Байрон не слышал друга, он писал ответ. Хобхауз не сомневался, что ответ будет столь же жарким, как и полученное послание.

Немного поразмыслив, Хобхауз решил, что должен знать обо всем в отношениях своего друга и неистовой Каро, интуиция подсказывала, что это не все сюрпризы, что Байрон наговорил еще чего-то лишнего своей Каролине, недаром та столь доверчиво отнеслась к его любви. Но выведать это у поэта нужно было осторожно, чтобы самому не рассориться.

Байрон охотно шел на разговоры о женщинах вообще, но резко замыкался, стоило начать расспрашивать о Каролине. И вдруг Хобхауза осенило: он чувствует себя виноватым, вернее, не чувствует, но разумом понимает, что это так, и пытается найти себе оправдания. Поскольку таковые не находятся, Байрон либо злится на Каролину, обвиняя ее в своих страданиях, унижая, старательно доказывая ей и, главное, себе, что она недостойна оказанной чести быть возлюбленной гения, либо просто избегает разговоров о Каролине.

Единственным способом оставалось так же начать осуждать леди Лэм. Хобхауз ничего не имел против Каролины, даже учитывая ее роман с Байроном, он видел и куда более невменяемых возлюбленных поэта, правда, те не принадлежали к высшему обществу Лондона.

Из-за Байрона всегда и везде женщины теряли голову и совершали безумства, Каролина вовсе не была исключением, мало того, Хобхауз был убежден, что, не окажись она первой открытой возлюбленной Байрона в Лондоне, таковой стала бы любая другая. Разве что вон у герцогини Мельбурн хватило ума скрыть их роман. Но таких, как Мельбурн, мало.

Дамы с удовольствием показывали пальцем на леди Каролину не столько потому, что осуждали ее саму, сколько потому, что завидовали и одновременно радовались, что не оказались в такой ситуации сами. Каролина отличалась от остальных только тем, что была более откровенной, независимой и просто плевала на все осуждение света. И за это ее тоже откровенно порицали, понимая, что сами так не смогли бы.

Хобхауз не любил женщин, открыто пренебрегающих правилами приличного поведения, в этом он был скорее продуктом своего общества, как и Байрон. Оба друга, с удовольствием вспоминавшие жертвенных и весьма распутных дам полусвета, с которыми их сводила судьба в прежние годы, отдававшие должное их неистовству, готовности наплевать на мнение окружающих, напрочь отказывали в уважении попытавшейся поступать так же светской даме.

Леди не могла быть откровенной и свободной от мнения света. Но если леди от этого мнения зависела, то ее называли пустой куклой. Каролину приятели осуждали за своеволие и неспособность скрыть свои чувства от пристальных взглядов, но попытайся она это сделать, как Байрон тут же объявил бы ее фальшивкой.

Он не замечал фальши в поведении герцогини Мельбурн, потому что та умело скрывала за толстыми драпировками и массивными дверьми все, что происходило в ее спальне, но с удовольствием осуждал герцогиню Девонширскую, в свое время посмевшую быть откровенной. Леди не имела права на открытую откровенность, таковой можно быть только за закрытой дверью.

Однако если бы Каролина вдруг стала такой — скрытной и фальшивой, — разрыв последовал бы немедленно, потому что леди Лэм привлекла Байрона именно своей непредсказуемостью и способностью испытывать настоящие чувства, не скрывая их.

Получался замкнутый круг. Байрон любил Каролину за ее своевольный нрав, отказывая в женской прелести (он сам не раз говорил, что Каро не в его вкусе и не привлекательна внешне, потому что худа), но за этот же нрав осуждал, убеждая стать как все. Он все чаще твердил, что устал от выходок Каролины, но, прекрати она эти выходки, потеряла бы интерес к себе поэта моментально.

Хобхаузу было решительно наплевать на переживания Каролины Лэм, беспокоило только, чтобы она не выкинула какую-то штуку, после которой Байрону придется на ней жениться. Чтобы уберечь друга от такой напасти, Джону непременно нужно знать, что еще умудрился обещать беспокойной любовнице Байрон.

Однажды, решив, что тянуть ни к чему, Хобхауз решительно завел разговор на эту тему, для начала объяснив, что хоть и считает леди Каролину привлекательной, но полагает, что Байрону нужно как-то развязывать эти отношения, потому что они приведут только к неприятностям.

И снова Байрон с готовностью вступил в разговор, видно, ненормальность положения поэт понимал и сам, а вот как быть, не представлял себе.

— Джордж, скажи откровенно, что такое ты обещал или предлагал ей, что заставляет леди быть столь уверенной в твоих чувствах?

— Она не уверена в моих, Каролина уверена в своих. Она готова для меня на все.

Несмотря на то, что в голосе поэта чувствовалась законная гордость мужчины, которого не просто предпочли всем остальным, но ради которого готовы на любые безумства, Хобхауз решил выяснить все до конца. Безумства, конечно, хорошо, но как бы они не стоили слишком дорого тому, ради кого совершаются.

— Что это значит, «все», Джордж?

Байрон на мгновение задумался, глядя на свет сквозь прозрачную жидкость в своем стакане с виски, потом хмыкнул:

— Я решил испытать ее готовность и предложил бежать со мной в Европу.

Хобхауз потерял дар речи, он с трудом проглотил вставший поперек горла комок и почти прохрипел:

— За…чем?! Кх, кх!

— К слову пришлось. Вернее, я говорил о том, что хорошо бы сбежать от света.

Уже прокашлявшийся Джон переспросил снова:

— Зачем ты сказал это Каролине?!

— Не знаю. Наверное, хотел проверить, готова ли она бросить ради меня все, даже своего мужа…

Байрон живо вспомнил этот разговор. В тот день они в очередной раз шумно поссорились, настолько, что бывший его соседом Сэмуэль Роджерс даже прислал слугу узнать, не случилось ли чего. Позже поэт даже не мог вспомнить, из-за чего затеял ссору. Вообще-то, скандалы, правда не столь шумные, он любил, потому что они заканчивались бурным сексом, во время которого Каролина выполняла любые его требования, даже такие, которые никогда бы не выполнила в другое время. Но в ссорах ей не было равных, леди Лэм могла находиться в состоянии истерики целый день, Байрон иногда поражался запасам ее слез и нервов.

Доссорившись до очередной сцены в спальне и получив свое, они лежали без сил, когда ему вдруг пришло в голову, рассмеявшись, напомнить, что за то, чем они только что занимались, в Англии положено наказание. Каролина, не задумываясь, объявила:

— Наплевать!

Жаргон для леди неприемлемый, но, воспитанная слугами, она иногда позволяла себе такое.

Тут-то он и протянул расслабленно:

— Иное дело Восток, там делай, что хочешь, никто не осудит.

Это была неправда, потому что ни в Греции, ни в Константинополе что хочешь делать никто не позволил бы, просто правила приличия несколько отличались от правил лондонских гостиных. Но сейчас это было неважно, швырнув Каролине накидку, чтобы прикрылась (он не любил смотреть на ее тело, как вообще не любил вид женщины в постели, не раз утверждая, что не представляет, как смог бы спать с супругой в одной постели), Байрон потянулся за собственной одеждой и досадливо пробормотал:

— Хорошо бы уехать обратно, чтобы жить свободно.

Каролина приняла это на свой счет:

— Уехать нам на Восток?

Тогда Байрон допустил ошибку (или все же это был обдуманный ход?), он поинтересовался:

— А ты могла бы бежать со мной?

— Бежать? А как же?..

Она имела в виду сына, а он ее мужа. Взгляд стал жестким, почти презрительным:

— Боишься бросить своего Уильяма? Если ты меня любишь, как утверждаешь, то что мешает оставить дорогого Уильяма и уехать со мной?

— Нет, я…

Они снова поссорились, вернее, теперь кричал уже только он, потому что достаточно было одной мысли об Уильяме, который куда здоровей физически, богаче и даже умней (Уильям позже оправдал эту уверенность Байрона, став премьер-министром при королеве Елизавете I[1], причем ее любимым премьером, много сделавшим для Англии), чтобы Байрон приходил в ярость. Он словно понимал, что не может дать этой женщине ничего из того, что может ее супруг, ничего, кроме любви, которой, однако, не было.

Наверное, именно это понимание и вызывало ярость у поэта всякий раз, когда он слышал имя соперника. Байрон категорически требовал, чтобы Каролина доказывала, что соперник не более счастлив, что она готова предпочесть мужу любовника во всем, не только в постели. На сей раз повод был великолепным, почувствовав растерянность женщины и ее готовность унижаться, Байрон кричал, что если она не готова бежать, значит, не любит так, как твердит, тогда не за чем вообще встречаться!

— Мне давно пора понять, что я для тебя всего лишь игрушка, чтобы доказать всему свету, что ты можешь иметь в своем списке любовников и меня тоже!

— Джордж, как ты можешь так думать? Я готова ради тебя на все.

— Готова бежать со мной?

Зачем спросил, ведь понимал, что Каролина и впрямь сможет?

Это был легкий и неимоверно трудный для нее вопрос. Бросить Мельбурн-Хаус и Лондон она могла легко, оставить Уильяма куда труднее, все же Каролина по-своему любила умного, терпеливого мужа, оставить маленького сынишку было и вовсе невозможно, какой бы плохой матерью ни считали Каролину, она любила своего маленького странного мальчика, смотревшего на мир отсутствующими неподвижными глазами.

Но Байрон вперился в нее таким взглядом, что Каро поняла: либо она согласится пожертвовать семьей, либо придется жертвовать этой немыслимой любовью.

— Готова…

— Ты так неуверенно говоришь это, что я не верю.

— Джордж, дорогой, что я должна сказать, чтобы ты поверил, что я действительно готова бежать с тобой хоть на край света?

Каролина подумала, что сынишку вырастят без нее, возможно, даже лучше, чем с ней. А Уильям когда-нибудь поймет ее, даже если не простит.

С того дня Каролина жила в полной уверенности, что, как только Байрон продаст имение и получит деньги, они отправятся на Восток, чтобы иметь возможность любить друг друга безо всякого осуждения света.

Уильям поразился несколько изменившемуся отношению супруги к себе и, главное, к сынишке. Каро стала куда внимательней, а временами вдруг заливалась слезами.

Такое поведение беспокойной супруги насторожило Уильяма, и тот поспешил посоветоваться с матерью. Правильно сделал/ потому что герцогиня Мельбурн знала о положении дел куда лучше, чем даже Хобхауз, она отмахнулась от вопросов сына:

— Ах, Уильям, очередная блажь! Каро уверена, что после продажи Ньюстеда Байрон сбежит с ней в Грецию.

— Сбежит? И ты до сих пор молчала об этом?!

Леди Мельбурн с изумлением смотрела на сына:

— Уильям, во-первых, я не понимаю, почему ты так носишься с этой взбалмошной особой. Тебе давно пора развестись с ней и начать заниматься своей карьерой. Во-вторых, если Каро собралась бежать, это не значит, что такие же намерения у самого Байрона.

— А какие у него намерения?

— Отвязаться от твоей супруги! Это же не мешало бы сделать и тебе. Кстати, сейчас подходящий случай, оформить развод будет достаточно легко, адюльтер налицо. Или ты предпочитаешь подождать, пока Каро и впрямь сбежит? Что ж, в этом есть резон, подождем.

— Я предпочитаю, чтобы моя жена не делала глупостей, и вовсе не собираюсь с ней разводиться!

— Тогда потребуй этого, не смотри сквозь пальцы на ее сумасбродные выходки. Почему ты позволяешь ей все?

Уильям вдруг поднялся из кресла и спокойно направился к двери.

— Говорят, вы родили меня по любви?

Глядя вслед закрывшейся за сыном двери, герцогиня едва сдержала слезы. Она действительно родила его по большой любви, посмев сделать это не только вопреки мужу, но и вопреки мнению света, и сын посмел напомнить матери о ее страсти.

Но леди Элизабет тут же поправила сама себя: при всем том она никогда не давала повода для слухов и сплетен, никто не мог упрекнуть супругу Мельбурна в шокирующем поведении. Каролина не желает соблюдать правила!

Не желает или не может? Если вспомнить, где и кто ее воспитывал, то неудивительно полное небрежение мнением света. В доме герцогини Девонширской если и вспоминали правила, то только для того, чтобы их нарушать. Чего же ждать от Каролины, с первых дней жизни впитавшей презрение ко всеобщему мнению и не боящейся осуждения? Конечно, Генриетта могла бы позаботиться о воспитании дочери, но где уж ей справиться со строптивой Каро!

Вздохнув, герцогиня Мельбурн подумала, что ее сын оказался мудрее, нужно было не выговаривать своевольной Каролине, а осторожно внушать ей умение верно вести себя. Могла ли юная девушка, никогда не знавшая запретов, стать образцом супруги и матери?

— Ой-ой, видно, придется помогать Каро выпутываться из неловкого положения.

Байрон вовсе не собирался брать с собой Каролину, даже если бы бежал от кредиторов в Европу. Но он и бежать не собирался. Как бы ни делал поэт вид, что презирает светскую мишуру и фальшь, как бы ни изображал из себя разочарованного циника, он был захвачен этой самой презренной светской суетой, сам фальшиво улыбался и делал столь же фальшивые комплименты.

Совсем недавно Байрон говорил Аннабелле, что презирает присутствующих в салоне, потому что никто из них, оставшись в одиночестве, не способен заглянуть в себя, но прошло совсем немного времени, и Байрон нашел в свете особ, достойных внимания, не ограничиваясь приятелями и неистовой Каро. Герцогиня Мельбурн и леди Джерси вполне примирили его со светским обществом, а леди Джейн Элизабет Оксфорд заинтересовала своей зрелой красотой… Каролина пока не знала об этом, хотя догадывалась, что Байрон не станет долго сидеть подле ее юбки и обратит внимание на множество поклонниц. Возможно, еще и поэтому она была согласна бежать с возлюбленным куда угодно, прежде всего туда, где нет красивых, образованных дам.

Вторым ударом для Каролины было намерение Байрона жениться, тут уж она не могла ничего поделать. Если они действительно не сбегут на континент, то лорд непременно женится, ему нужна супруга с большим приданым, чтобы иметь возможность поправить финансовые дела.

«Не женись пока. Но если надумаешь это сделать, сообщи мне первой. Клянусь, я не буду страдать, если твоя избранница будет достойна тебя, но она никогда не сможет любить тебя так же сильно, как я…»

Байрон перечитал письмо и отбросил в сторону. Он не знал, что делать, бросившись на завоевание Каролины, словно в атаку, он не подумал о том, что будет после самого завоевания. Для поэта достаточно было просто влюбить в себя, он не лукавил, когда твердил, что Каролина не в его вкусе, что он любит женщин более пухлых и обладающих фигурой, более спокойных и сдержанных. Он вообще любил женщин, которые удовлетворяли страсть и куда-то девались сами по себе. Правда, чаще всего это были либо дамы полусвета, а то и вовсе проститутки, которые не имели никаких претензий к Байрону, прекрасно зная, что дальше нескольких встреч рассчитывать не на что, либо женщины куда более низкого положения, чем леди Каролина. Связь с умной, высокородной, пусть и экзальтированной женщиной была для него внове. И наличие у нее мужа положения не спасало, напротив, сильно осложняло.

Байрон не желал признаваться даже себе, что ситуацию осложняло не семейное положение Каролины, а ее страсть. Если остальные замужние или свободные женщины довольствовались простыми сексуальными отношениями с поэтом, то Каролине требовалось все, она любила сама и ожидала такой же ответной любви. Ему бы сразу сказать, что любви нет, но Байрон то ли верил в собственную страсть, то ли сознательно играл Каролиной, он завлек ее не просто в постель (это было не так уж трудно, Каро имела любовников и до него), а в лабиринт любви, выбраться из которого женщина самостоятельно уже не могла.

Леди Каролина влюбилась так, что забыла о правилах приличия, о которых, если честно, и раньше вспоминала только по случаю. Но раньше она все же оглядывалась, чтобы не дать повода для слишком упорных слухов и не ставить в совсем неловкое положение своего Уильяма. Не иметь любовника или любовницу равносильно признанию своей неполноценности, у всех они были, но свет знал о таковых только из полунамеков, догадок или просто подозрений.

Встретившись с Байроном, а затем и став его любовницей, Каролина совершенно потеряла чувство реальности, чувство самосохранения, первое время она открыто демонстрировала свои отношения с поэтом, словно чтобы всем заявить о своем праве на него. Сначала Байрону это даже нравилось, потому что неистовая страсть экзальтированной Каролины Лэм придавала ему в глазах дам дополнительный шарм.

Но постепенно поэт стал уставать, ведь Каро на правах собственницы начала его просто преследовать. Отныне Джорджу не полагалось ни беседовать с другими, ни проводить вечера по своему усмотрению. Всюду его поджидала леди Каролина, а если ее саму не приглашали туда же (что бывало крайне редко), то она ждала подле дома и провожала своего кумира к его жилищу.

В гостиных уже хорошо знали, что леди Каролина непременно будет, если приглашен Байрон, и это начинало раздражать. Каро великолепно танцевала, в доме Мельбурнов танцы очень любили, устраивая своеобразные репетиции почти каждый день. До знакомства Каролины с Байроном танцующая молодежь собиралась в бальной зале Мельбурн-Хаус, чтобы поучиться нововведению — вальсу, заодно вспомнить прежние умения, чтоб потом вечерами на балах блеснуть своей грацией. Ноты для музыкантов привозили с континента тайком, разучивали их наспех, но это волновало мало кого, в Мельбурн-Хаус танцевали!

Но хромой Байрон, хоть и двигался довольно споро, к тому же благодаря усилиям врачей и специальной обуви научился стоять совершенно ровно, танцевать вальс позволить себе не мог. Каролина немедленно пошла навстречу возлюбленному — в Мельбурн-Хаус больше не танцевали, а она сама даже дала слово Байрону не танцевать вальс! Обожаемый ею танец был неприятен поэту, вернее, неприятным оказалось видеть Каро в объятиях других.

Больше не танцевать? Разве это жертва даже для той, что еще неделю назад без вальса и танцев вообще прожить не могла? Если бы Байрон потребовал сидеть в инвалидном кресле, она пошла бы и на это.

Джордж даже себе не желал признаться, что сначала сделал Каролину своей любовницей скорее из чувства протеста, дело в том, что у леди Генриетты, матери прекрасной Каро, хватило ума сказать Байрону, что дочь им вовсе не увлечена, а пытается заполучить просто из тщеславия. Байрон сделал Каролину любовницей, по сути, не испытывая к ней никакой любви, а потому временами был откровенно жесток, словно стараясь ее сломать.

Но влюбленная Каролина неожиданно оказалась на удивление послушной и готовой на любые жертвы. Изгнать от себя всех поклонников-мужчин? В Мельбурн-Хаус перестали бывать даже приятели самого Байрона, которые и познакомили Каролину с его поэзией — Томас Мур и Сэмуэль Роджерс. Танцы претят Байрону? В Мельбурн-Хаус больше не танцевали. Вальс его раздражает? Леди Каролина Лэм больше не вальсировала нигде…

Она клялась, что любит его больше, чем мужа, готова была даже оставить семью и бежать с ним на континент, прекрасно понимая, что обратного пути не будет, и полностью полагаясь на волю возлюбленного.

Сначала Байрону просто льстило столь откровенное внимание светской львицы, пусть и не законодательницы всего в салонах Лондона, но дамы, весьма влияющей на вкусы общества. Учитывая экзальтированность и свободу поведения леди Каролины, казалось, роман должен быть легким и без претензий. Любой мог подтвердить, что леди Каролина хотя и влюбляется легко, и на измену мужу идет без особых сомнений, но так же легко и быстро остывает. Это вполне устраивало поэта, он уже завоевал внимание света (во многом благодаря любовнице), Каролина познакомила его с теми, кто либо сам вершил судьбы мира, либо мог представить поэта таковым, любовная страсть Байрона была удовлетворена, и теперь он склонен связь закончить… Однако леди Каролина так не считала, она полюбила по-настоящему и не могла даже заподозрить, что для Байрона просто игрушка.

Неистовства со стороны Каролины продолжались и становились все опасней. Побег в Ньюстед положения не изменил.

— Что ты будешь делать?

Байрон мрачно покосился на задавшего вопрос Хобхауза:

— Не знаю. Нужно как-то объясняться.

— Попроси помочь леди Мельбурн, она женщина умная, должна объяснить Каролине, что все кончено…

В тот вечер Байрон писал длинное письмо не Каролине, а ее свекрови, действительно прося о помощи.

Почему-то ни ему, ни Хобхаузу не пришло в голову, что это не слишком красиво — вместо того чтобы честно объяснить влюбленной женщине истинное положение дел, Байрон ей писал нежные, ласковые письма и в то же время просил ее свекровь урезонить невестку.

Так будет еще долго, постоянно обнадеживая в письмах Каролину, Байрон за глаза выливал на нее немало грязи и многим жаловался на неистовую, взбалмошную Каро.

Но вот дела в Ньюстеде были переделаны, наступило время возвращения, Хобхауз больше не собирался держать друга в имении, пока тот не излечится от любви к леди Каролине, он уже понял, что никакой любви нет, а Байрону нужно просто помочь избавиться от надоевшей любовницы.

В сентябре бывают деньки куда лучшие, чем даже летом, особенно если осень сухая. Тепло, но не жарко, сухо, но не пыльно, свежо, но ветер не холодный. И все же приятели покидали бывшее аббатство с видимым удовольствием. Они оба уже привыкли к определенным удобствам, которых не было в Ньюстеде, к определенному обществу, хотя и ругали его на чем свет стоит. Привыкли к приемам, балам, к блеску света.

Еще одной причиной поспешного отъезда стало стремление соседей заполучить неженатого Байрона к себе. Местные мамаши спешно наряжали своих дочек, особенно тех, кому не улыбнулось счастье в сезоне, приглашения следовали одно за другим, приходилось выдумывать тысячу предлогов, чтобы отвязаться, а потом и вовсе поторопиться с отъездом.

Все же несколько визитов были нанесены. Стремясь положить конец ухаживаниям за собой, Байрон изображал Чайльд Гарольда с еще большим рвением, чем в Лондоне. Хобхауз едва сдерживал смех, слушая, как друг рассуждает о своем отношении к женщинам, склонившись к уху полуглухой старейшины соседского рода:

— Я, подобно Наполеону, всегда чувствовал некоторое презрение к женщинам. Простите, миледи, к вам это не относится… У меня роковой опыт, который сложился из-за многих трагических обстоятельств жизни…

«Миледи», которая в действительности была всего лишь супругой викария, сосредоточенно кивала, пытаясь хотя бы по губам понять, что же такое говорит в ее глухое ухо знаменитость. Зато ее внучка, девица весьма перезрелая и некрасивая, прижав руки к тощей груди, внимала глубокому, проникновенному голосу поэта, забыв о существовании остального мира. Даже если бы в ту минуту под ней разверзся пол, падая, она тянула бы и без того длинную шею, чтобы услышать слова кумира.

Но Байрон быстро потерял интерес к розыгрышам местного общества, его принимали всерьез и были готовы на любые жертвы куда охотней, чем даже Каролина. Хобхаузу пришло в голову, что, вознамерься его друг скомандовать: «Всем раздеться и в постель!», мужья и отцы лично потащили бы жен и дочек на закланье. Попасть в постель лондонской знаменитости, той, что и Лондон-то видела пару раз в жизни, заманчиво… К тому же лорд Байрон владелец пусть и запущенного, но все же большого поместья, а они всего лишь арендаторы.

Немало женских сердец сладостно сжималось, когда рассеянный взор поэта случайно останавливался на одной из представительниц прекрасного пола.

— Джордж, пора уезжать, иначе тебя просто вынудят жениться на какой-нибудь перезрелой красотке и без приданого. Знаешь, эти мамаши такие умелицы на подобные штучки…

В Лондон возвращались так, словно отсутствовали год, все казалось новым и изменившимся. В дороге вели разговоры ни о чем, стараясь не касаться самой волнующей темы: как быть с Каролиной Лэм. Хобхауз уже понял, что у Байрона внутри идет нелегкая борьба, повлиять на которую невозможно, все будет зависеть от того, как произойдет первая после разлуки встреча любовников.

О своем приезде они не сообщили еще и потому, что собрались неожиданно, попросту сбегая от очередного провинциального приема с кучей кумушек и непристроенных пухлых дочек с активными мамашами. Байрон ворчал:

— Ненавижу чувствовать себя дичью!

В Лондоне Хобхауза ждал настоящий подарок, за время отсутствия Байрон был избран членом Хэмпденского клуба, в который его рекомендовал, желая сделать приятное, сэр Фрэнсис Бердетт. Сам клуб и его члены Байрона заинтересовали мало, кроме разве леди Оксфорд.

Довольно скоро Байрон понял, что самому Бердетту поэта рекомендовала именно графиня Оксфорд. Леди Джейн Элизабет Оксфорд была дамой довольно примечательной. Блестяще образованная красавица быстро заставила забыть всех о том, что она дочь приходского священника. Ее муж лорд Эдвард Харли граф Оксфорд в супруге души не чаял, снисходительно взирая на ее романы, часто приносящие плоды в виде красивых детей. Леди Оксфорд умело совмещала обязанности жены, любовницы, светской львицы, близкой подруги принцессы Уэльской и политической деятельницы. Ни для кого не секрет, что детей она рожала от любовников, но так умело скрывала это, а временами обескураживающе честно признавалась в грехах супругу, что тот прощал неверную жену и в семье воцарялся мир. Очередное дитя красавицы признавалось отпрыском графа.

К этому времени леди Джейн Элизабет уже исполнилось сорок, но она относилась к тем женщинам, над которыми время не властно и красота которых с годами становится только притягательней. Красивая, умная, свободная, образованная графиня умела поддержать разговор на любую тему. Ее давно заинтересовал Байрон, но у того развивался бурный роман с Каролиной, и леди Оксфорд не рисковала даже приближаться к поэту.

Однако Байрон мог не беспокоиться, потому что леди Каролину и леди Джейн связывала, несмотря на значительную разницу в возрасте, дружба, когда совсем юная беспокойная Каро только вступала в свет, ее наставницей стала именно графиня Оксфорд. Во многом благодаря влиянию леди Оксфорд своевольная Каролина окончательно перестала считаться с чьим-либо мнением.

Каролине и в голову не пришло ревновать Байрона к леди Оксфорд, которая была старше поэта на целых шестнадцать лет. К тому же графиня была близкой подругой наследницы престола принцессы Уэльской, а Байрон сноб, для которого честь быть представленным королевской семье значила очень много. Леди Лэм не сомневалась, что главный интерес поэта к ее подруге именно в этом.

Графиня Оксфорд и впрямь нашла повод представить Байрона принцессе Уэльской. В знак благодарности Байрон засыпал леди Оксфорд комплиментами, что было весьма приятно Джейн Элизабет, которой уже изрядно надоел ее прежний любовник лорд Гамильтон. Но давать отставку одному, не заведя другого, не в правилах леди Оксфорд, потому она спешно подыскивала объект нового увлечения, и вдруг такая удача молодой поэт, красивый и вызывающе необычный. Конечно, мешала неистовая Каролина, которая вполне могла закатить скандал в присутствии многих.

Джейн Элизабет знала о выходках возлюбленной Байрона, слышала, что Каролина почти преследует любовника, не будучи приглашенной на какой-то бал, поджидает его у дома, чтобы убедиться, что тот один. А однажды даже выследила некую даму у него дома и выставила ту прочь, не обращая внимания на привлеченных криками любопытных.

— Джордж, почему вы не прекратите это преследование?

— Как? — патетически вопрошал Байрон, которому льстило, что леди Оксфорд зовет его по-дружески Джорджем.

— Каролина вовсе не глупа, хотите, я поговорю с ней?

— Нет-нет! Не стоит еще и вам вмешиваться в мои отношения с леди Лэм.

Не мог же Байрон сказать, что просто боится длинного языка Каролины, которой рассказал в самом начале знакомства столько, что теперь не на шутку боялся за свою репутацию.

Тем более у нее были компрометирующие Байрона письма, в которых он клялся в любви, называл Каролину лучшей из женщин и даже предлагал бежать куда-нибудь вдвоем. Позже Байрон объявил, что писал эти письма, только чтобы удержать неистовую любовницу от нелепых выходок, но это выглядело не менее нелепо. Чем лучше предлагать побег той, что готова на все?

Хобхауз уже понял, что Байрон запутался сам, и единственным выходом было бы расставание с Каролиной по-хорошему. Но как этого добиться?

А пока он посоветовал другу почаще бывать у леди Оксфорд и пореже у леди Лэм, отговариваясь необходимостью быть представленным принцу-регенту, что тоже могла бы осуществить леди Оксфорд.

Каролина отговорке поверила, ей и в голову не приходило, что, имея такую любовницу, как она, горячую и готовую на любые жертвы, Байрон может интересоваться дамами, годившимися ему в матери. А ведь с принцем-регентом поэта могла бы познакомить и леди Мельбурн, поскольку когда-то была с ним очень близко дружна, настолько близко, что поговаривали о некоторой похожести ее сына на принца… Но все это досужие домыслы, потому что герцогиня Мельбурн умела скрывать свои увлечения, в отличие от своей невестки.

Леди Оксфорд и впрямь ввела Байрона в дом, где нередко бывал на приемах принц Уильям, позже ставший королем Георгом IV. Представление состоялось, на одном из приемов принц, узнав о присутствии среди гостей знаменитого поэта, пожелал познакомиться. У них нашлись общие литературные интересы, принц тоже любил Вальтера Скотта, что позволило говорить на равных.

До Каролины ли было Байрону? Что она могла дать поэту, кроме своей неистовой страсти и полного пренебрежения условностями света. Вернее, могла многое, ведь именно Каролина представила его большинству в свете, но она сделала свое дело и стала не нужна. А столь желанные недавно ее любовь и близость превратились в обузу. Байрон познал Каролину, научил ее многому, что было ранее недоступно, и больше не желал продолжения, с нее довольно.

Однако Каролина об этом не подозревала, будучи совершенно уверенной, что ее обожают по-прежнему, что поэт сгорает от неистовой страсти, как и она сама, но слишком нерешителен, либо попросту готовит их побег.

Она по-прежнему забрасывала любовника сумасшедшими письмами, отправляя в качестве сувенира то, до чего не догадалась бы ни одна другая женщина. Байрон приходил в ужас, забывая о том, что сам же и научил этому и без того не слишком вдумчивую женщину.

Тянулось бесконечное душное лето. Каролине казалось, что конца этому не будет, хотя раньше она очень любила летние месяцы, когда можно часто выезжать верхом либо отправиться кататься в парк и поболтать со многими знакомыми, а то и вообще уехать в Бат на курорт.

Это было скучное лето, потому что никуда уехать Каролина не решилась, страшно боясь, чтобы Байрон не сбежал без нее. Она вообще боялась куда-либо уйти или уехать из дома в надежде получить от возлюбленного приглашение и готовая немедленно последовать за ним хоть на край света.

Поскольку сам Байрон ни слова не отвечал на ее жаркие расспросы по этому поводу, бедняжка пребывала в полной уверенности, что любовник готовит побег и только потому упорно молчит, чтобы не сорвать отъезд. Почему поэт не объяснил любовнице, что никуда уезжать ни один, ни тем более с ней не собирается, не мог понять даже Хобхауз.

— Джордж, мне кажется, лучше сказать ей все откровенно. Выдержать один скандал и расстаться. Один скандал ты выдержишь. Если Каролина угрожает покончить с собой, то можешь не обращать на это внимание, такие дамы лишь грозят. Дальше заламывания рук или размахивания ножницами для вышивания дело не пойдет. Но, насколько я помню, леди Каролина не вышивает, так что увидеть ее труп тебе не грозит.

Но Байрон почему-то тянул, словно не решаясь порвать с Каролиной, хотя давно нашел ей замену — теперь он часто навещал свою новую приятельницу леди Оксфорд в ее загородном доме Эйвуд в Хестфордшире. В этом поместье ему нравилось все: гостеприимный веселый дом, прекрасный повар, готовый предложить самые изысканные блюда, аристократическое общество и, конечно, сама хозяйка, все еще красивая в свои сорок лет и весьма горячая любовница, которой не приходило в голову ревновать или устраивать скандалы.

К тому же Байрону нравились дети леди Оксфорд, особенно дочери, старшей из которых уже исполнилось тринадцать. Очаровательная барышня, готовая вот-вот превратиться в невесту, живо напоминала ему юных прелестниц Востока, временами слишком напоминала, вызывая ненужные ассоциации и желания. Но пока до серьезного увлечения дело не дошло, поэт спал с самой леди Оксфорд, днем наслаждаясь обществом ее очаровательных малышек.

Так и шли летние дни — Байрон все чаще развлекался в Эйвуде, а Каролина скучала дома, исписывая страницу за страницей любовными посланиями к своему непостоянному кумиру. Возвращаясь в свою лондонскую квартиру, Байрон не сразу признавался Каролине, что он уже в городе, временами явно избегая ее и никак не объясняя ни своего отсутствия, ни своей холодности. Каролина страдала от неизвестности не меньше, чем от самого отчуждения, в которое была просто не в состоянии поверить.

Наконец страдания невестки надоели леди Мельбурн, она решила, что пора открыть глаза Каролине на отношения с ее любовником. Нелепое поведение жены уже задевало даже Уильяма, он готов был многое понять и простить: флирт, любовную связь, но не безумное ожидание, которое сродни поведению собачонки и хозяина. Уильяма Лэма никак не устраивала собственная супруга в положении безродного щенка, которого не пинают ногой только из жалости. Но что он мог сказать Каролине? Любые слова она восприняла бы как ревность.

Мать успокоила:

— Я знаю о связи лорда Байрона с леди Оксфорд и постараюсь раскрыть глаза твоей супруге на ее нынешнее нелепое положение и то, как с ней обращается лорд Байрон. Если она не глупа, то поймет, что пора остепениться, а если не поймет, то… Прости, Уильям, но я всегда была против этой женитьбы.

На что способна влюбленная женщина

Тянулся очередной скучный день. Байрон был в Эйвуде, Каролина мучилась от безделья и томления. Вот уж чего она никак не могла ожидать, так это того, что любовник так легко променяет ее общество на общество аристократов, которых столько порицал! Разве не он совсем недавно утверждал, что в салонах Лондона редко встретишь человека без фальшивой улыбки, который был бы способен заглянуть в свою душу и честно ответить, кто он и на что способен? Разве не Байрон твердил, что от высшего общества нужно держаться как можно дальше, потому что запах фальши невыносим? Разве не он с жаром убеждал бежать из Англии туда, где люди могут жить, поступать и говорить так, как им велит сердце, а не правила хорошего тона, выдуманные в душных салонах?

Где это все? Каролине не приходило в голову, что сноб Байрон вмиг забыл все свое осуждение света, стоило поболтать с будущим королем о Вальтере Скотте или поцеловать ручку принцессе — наследнице престола.

Когда к ней вдруг пришла свекровь и предложила поговорить, Каролина почувствовала неприятный холодок. Они с леди Мельбурн просто поддерживали нейтралитет, этакое холодное сосуществование, стараясь не мешать друг дружке и по возможности не пересекаться.

Но случилось так, что леди Мельбурн представили Байрона помимо Каролины, вопреки разнице в возрасте они даже нашли общий язык, подружились и, как недавно с содроганием узнала Каролина, стали мимолетными любовниками.

Если вспомнить, что леди Мельбурн шестьдесят, то неудивительно. Пару дней Каролина просто бушевала, Байрону пришлось оправдываться, что пожилая леди сама попросила его о встрече, а он согласился ради любопытства.

Каролина подозревала, что свекровь сделала это в пику ей самой, стараясь доказать, что увлечь Байрона ничего не стоит. Она была недалека от истины, хотя хромой поэт заинтересовал леди Мельбурн по-настоящему, она на несколько лет стала его настоящей наставницей и поверенной в сердечных делах.

Каро совершала ради Байрона безумства, и свекрови просто надоело наблюдать, как в очередной раз унижают ее сына. Она предпочла бы развод Уильяма с неистовой Каро, но тот категорически отказывался разговаривать на эту тему, пришлось действовать иначе.

— Дорогая, ваши отношения с Байроном становятся поводом для сплетен…

— А ваши?

Каролина определенно хамила, но леди Мельбурн сделала вид, что не замечает.

— К чему вам становиться любовницей Байрона? — Каролина готова была вцепиться свекрови в горло, злясь на ее спокойствие. Старуха, а туда же!

— Для этого было сразу несколько причин…

— Несколько? Назовите хотя бы одну, помимо простого желания досадить мне.

Леди Мельбурн рассмеялась, причем было хорошо видно, что от души.

— Да, если подумать, то была и такая причина, но далеко не в первую очередь. Это мой обожающий вас сын способен думать только о вашей особе, я размышляю об этом в последнюю очередь.

Каролина фыркнула, точно рассерженная кошка, но не нашла, что ответить. Впрочем, леди Мельбурн и не ждала от невестки ответа. Она продолжила, словно не заметив реакции Каролины:

— Прежде всего меня интересовало, что такого вы все находите в этом хромом болтуне.

— Хромом болтуне?! Не вы ли сами просили Байрона об интимной встрече?

— Дорогая, я уже не в том возрасте, чтобы одним взглядом очаровать молодого человека, да и тратить время и силы на пустую болтовню с ним не находила нужным. Я попросила, он с готовностью прибежал.

Каролина хотела возразить, что вовсе не сразу, но насмешливый взгляд свекрови подсказал, что у той есть уничтожающий ответ, потому невестка зачем-то поинтересовалась:

— И как?

— Я видела любовников получше. Самомнения много, умений мало…

— У Байрона?

— Вы полагаете, что обилие любовниц делает мужчину более ценным? Ничуть, дорогая. Любовник хорош в двух случаях: когда он думает только о вашем удовольствии, либо когда думает только о своем. В первом случае вы получаете удовольствие с его помощью, что бывает не всегда, во втором — от собственного подчинения, что тоже бывает не всегда. Байрон ни то, ни другое. Он не стремится угодить вам, считая себя исключительной ценностью, но и не умеет заставить подчиниться только его страсти и желаниям. А стремление всего лишь произвести впечатление никого не красит даже в постели.

Леди Мельбурн усмехнулась, глядя, как вытягивается лицо невестки:

— Право, дорогая, Байрон как мужчина вовсе не стоит того, чтобы сходить из-за него с ума. Конечно, он гений, но не в постели. Любовник, который думает только о себе, должен быть… несколько более горячим…

Разговора не получилось, убедить Каролину оставить Байрона леди Мельбурн не только не смогла, но и, в общем-то, не попыталась. Невестка слишком возбуждена, чтобы внимать голосу разума.

Зато леди Мельбурн решила для себя другое: к чему уговаривать строптивую Каро, если можно использовать ее поведение против нее же? Пусть совершает безумства, чем больше их будет, тем легче убедить Уильяма в необходимости развода. В Лондоне хорошо известна непредсказуемость и взбалмошность леди Каролины, это отталкивает от нее других любовников, а Байрон неосторожен, вернее, сама Каро слишком неосторожна, этим нельзя не воспользоваться.

Леди Мельбурн решила больше не препятствовать сумасшедшей невестке, а лишь открывать глаза на ее поведение мужу, может, хоть тогда поймет, что это груз на ногах?

Байрон хмур, его замучили кредиторы, долги росли, как снежный ком, катящийся с горы, а поступлений не было. Продажа Ньюстеда становилась делом необходимейшим. Байрон не мог не думать об этом и, хотя особенно привязанным к Ньюстеду быть не мог, поскольку ребенком его туда просто не пускали, хорошо понимал, что продаст последнее, деньги утекут, как вода сквозь пальцы, и больше ничего не останется.

Если бы удалось быстро и выгодно жениться, взяв хорошее приданое и деньгами тоже, тогда можно оставить Ньюстед. Поэт развивал перед Хобхаузом идею превратиться в настоящего джентри — заниматься хозяйством, охотиться, болтать о политике по субботам, любоваться тем, как растут многочисленные отпрыски.

Друг смеялся:

— Ты не выдержал бы и полумесяца без лондонской суеты и болтовни гостиных, а говоришь о превращении в джентри. Нет, дорогой, ты развращен лондонским обществом, восхищением света, которого, безусловно, достоин. О чем станешь говорить с соседями в деревне?

— Тогда надо уезжать на континент, в Италию, Грецию…

— С молодой женой?

Байрону приходилось соглашаться, что никто, кроме Каролины Лэм, за ним без денег не поедет.

Однажды после неприятного разговора с кредитором (а когда они бывали приятными?) Байрон написал Каролине, что готов бежать, да только не на что.

Каро не понимала или не желала понимать, что он часто красуется, играет роль Чайльд Гарольда. Женщина была влюблена, причем именно в выдуманного Байрона, похожего на своего героя, экзальтированного не меньше ее самой, надевшего маску трагического скептика, на котором лежит родовое проклятье… Поэт играл роль столь убедительно, что временами сам верил и в проклятье, и в то, что способен принести тем, кто его любит, только несчастье.

Не будь Каролина по-настоящему влюблена, она легко поняла бы, что Байрон в письмах скорее красуется, что это игра в чувства, а не само чувство, что трагизм наносной… И уж тем более прислушалась бы к словам матери, убеждавшей, что поэт пишет леди Мельбурн о своей любовнице совсем другое. Самой Каролине Байрон клялся в любви и в письмах мечтал бежать с ней на Восток, а ее свекрови жаловался, что не может отвязаться от прилипчивой красавицы!

Леди Мельбурн призывала страдальца порвать отношения, объяснившись раз и навсегда, но он почему-то этого не делал, напротив, старательно поддерживал в Каро уверенность, что любит, что она — единственная. Конечно, Каролина верила Байрону и не верила своей матери и свекрови.

Мало того, в один из июльских дней Уильям вдруг со смехом сказал, что видел поэта в лавке, где тот покупал всякую всячину, мало подходящую для Лондона, но весьма — для Албании или чего-то подобного. Каролина изменилась в лице, то, что Байрон закупает дорожные и сувенирные мелочи, означало, что он намерен уехать! Без нее?!

Отговорившись головной болью, она заперлась в спальне и мучительно пыталась понять, как быть. На спешно отправленное любовнику письмо с вопросом «Когда выезжаем?» ответа не последовало.

Но Каролина не привыкла долго раздумывать, немного пометавшись по спальне, она вдруг позвала горничную:

— Бетти, мой костюм пажа!

— Разве сегодня карнавал, миледи?

В ответ Бетти получила такой взгляд, что сделала вид, что ничего не спрашивала вовсе. Когда у леди Каролины дурное настроение, лучше свой нос в ее дела не совать.

Никто не обратил внимания, что Каролина вдруг уехала из дома в костюме пажа, держа в руках что-то, завернутое в плащ.

У Байрона привычно сидел Хобхауз, разговор шел о политике и о том, насколько опасно писать памфлеты (через несколько лет Хобхауз даже попадет в тюрьму именно за свои острые памфлёты). Байрону это было не по душе, он предпочитал скептицизм по отношению ко всему обществу, а не к правительству.

— А как же твои выступления в парламенте?

— Всему свое время и место…

Вдруг на улице послышался непонятный шум.

— Что это? — Хобхауз выглянул в окно, а потом метнулся к двери, ведущей к лестнице. Обеспокоенный Байрон — за ним.

Волноваться стоило, потому что в дверь кто-то довольно крепко колотил, а любопытствующая толпа подбадривала смельчака. Открыв дверь, приятели с изумлением обнаружили за ней человека, в июльскую жару (что, видимо, и привлекло любопытных) по самые глаза закутанного в большой плащ с опущенным капюшоном.

— Кто вы?

— Впустите.

Голос показался Хобхаузу знакомым, а у Байрона вызвал просто спазм в желудке. Под просторным плащом, конечно, скрывалась Каролина, одетая в костюм пажа. Она сообразила, что маскарадный костюм пажа несколько ярок для середины дня, а вот то, что большой плащ и капюшон привлекут не меньше внимания, ей почему-то не пришло в голову.

— Вы собираетесь уезжать?

Байрон неопределенно пожал плечами, не понимая, что она имеет в виду. Он действительно собирался вечером посидеть у Роджерса, но выезжать, громко сказано, Роджерс жил просто по соседству.

— Да, я знаю, не отпирайтесь! Вас видели покупающим необходимое для бегства!

— О боже! Каролина, вы все не так поняли…

— Я все правильно поняла: вы готовитесь бежать, но у вас нет денег! — Она стрельнула глазами в Хобхауза, которого терпеть не могла, впрочем, взаимно, и заговорщически прошептала Байрону: — Я принесла!

Хобхаузу надоело, он поинтересовался, не перепутала ли леди Каролина адрес, ведь у лорда Байрона сегодня нет маскарада, да и вообще не бывает.

— Я не к вам, милорд, приехала, а к Джорджу!

Байрон сообразил, насколько это нелепо — Каро в костюме пажа, и потащил ее в спальню:

— Вы должны немедленно переодеться!

— Во что?!

— Найдем платье какой-нибудь служанки.

— Вот еще! Неужели я надену платье служанки?!

— А так лучше?!

Началась вполне привычная ссора, Хобхауз сидел в гостиной, вытянув ноги, и слушал, как эти двое кричат друг на дружку. Каролина за словом в карман не лезла, она возражала весьма толково и логично. Из обрывков долетавших фраз приятель Байрона понял, что, возомнив, что любовник собирается уезжать, а ее с собой немедленно не берет, потому что нет денег, Каролина решила… отдать ему свои драгоценности, как и предлагала раньше.

Байрон отбивался, как мог, потому что главным возражением леди Лэм был категорический отказ надевать платье «замарашки», как она кричала. Конечно, платье довольно пухленькой служанки на худой Каролине висело мешком, она возмущалась:

— Ну, посмотрите, посмотрите, разве я могу показаться где-либо в таком виде!

Хобхаузу просто надоело, и он, постучав в дверь спальни, категорически потребовал, чтобы леди Каролина покинула дом Байрона!

На мгновение по ту сторону двери воцарилось молчание, а потом истерика началась снова, Каролина требовала, чтобы поэт сказал «этому мерзкому мужлану», что она вольна находиться в доме, сколько хочет и когда захочет! Байрон что-то мямлил в ответ. Хобхауз снова потребовал, чтобы Каролина отправилась восвояси.

В следующее мгновение он едва не получил по лбу дверью, которую рывком распахнула Каролина. Взгляд ее безумно блуждал по комнате, вдруг, увидев на бюро нож для разрезания бумаги, она метнулась туда. Хобхауз не успел сделать ничего, потому что следом из двери вылетел, насколько позволяла ему хромота, Байрон и попытался выхватить у любовницы нож.

Едва ли она смогла бы убить себя таким ножом, но серьезно поранить могла.

Еще через мгновение Каролина рыдала в кресле, закрыв лицо руками, Байрон сидел в другом без сил, судорожно сжимая отобранный нож, а Хобхауз пытался уговорить леди Лэм выпить воды и успокоиться. Конечно, выпускать женщину из дома в таком виде нельзя, но Хобхауз волновался, не станут ли ее здесь искать, тогда скандал обеспечен.

Наконец Каролину удалось хоть немного привести в чувство, стуча зубами о край стакана с водой, она, всхлипывая, выговаривала любовнику:

— Вы хотите моей гибели! Вы решили уехать, бросив меня одну! Вы меня совсем не любите!

К полнейшему изумлению Хобхауза, Байрон принялся убеждать Каролину в своей любви и клясться, что не покинет Лондон без нее.

Приятель несчастного любовника, решив, что с него этого представления уже достаточно, в свою очередь стал убеждать Каролину, что той нужно во избежание неприятностей немедленно вернуться в свой дом, что она компрометирует не только себя, но и Байрона, что ему просто поставят в вину совращение леди Лэм… напоминал даже о возможном вызове на дуэль, на что имеет право оскорбленный супруг…

Говорить о совращении леди Каролины или о вызове на дуэль кого-либо Уильямом Лэмом было нелепо, но уловивший общий настрой Хобхауз намеренно говорил патетическим тоном и страшно утрируя произошедшее. По его словам выходило, что из-за пребывания леди Каролины в доме Байрона на краю гибели оказались все, но в первую очередь поэт. На это Хобхауз нажимал особенно, понимая, что Байроном Каролина дорожит больше самой себя.

Наконец леди удалось убедить, она согласилась отправиться домой даже в платье служанки, но только после обещания поэта обязательно встретиться с ней, куда бы он ни собрался уехать из Лондона. Каролина не без основания подозревала, что от нее хотят избавиться. Но Байрон вел себя так, что создавалось впечатление, будто он делает это только под давлением приятеля. Хобхауз стал для Каролины главным врагом.

И все же она уехала…

Вернувшись в гостиную, Хобхауз налил полный стакан виски и выпил практически залпом. Безвольно откинувшись в кресле, он некоторое время молчал, а потом обреченно поинтересовался:

— Джордж, как тебя угораздило связаться с этой дикой кошкой? Надо немедленно развязаться.

Байрон только вздохнул…

— Почему ты не можешь этого сделать, зачем ей что-то обещать? Лучше сказать откровенно, что все кончено, и просто расстаться.

Байрон снова только вздохнул.

— Почему ты такой нерешительный с леди Каролиной?

— Она способна заколоться…

— Не думаю. Во всяком случае, постарайтесь, чтобы это было не в вашем доме. Дайте мне слово, что больше не увидитесь с этой фурией. Объясниться можно в письме, это даже легче сделать.

Говорил и понимал, что друг ничего этого не сделает, что он хозяин положения только на словах, а на деле проявляет в подобных случаях безволие. Думать, что Байрон все же любит эту дикую кошку, не хотелось.

Роман зашел настолько далеко и так запутался, что осторожно распутать этот гордиев узел не представлялось возможным, его оставалось только разрубить. Если бы Байрон честно сказал Каролине, что между ними все кончено, случилась бы истерика, возможно, попытка самоубийства, но в конце концов разум у Каролины восторжествовал: как ни была она взбалмошна, гордость не позволила бы так унижаться.

Но Байрон вел себя просто подло, на словах и перед другими он выставлял любовницу дикой кошкой, вцепившейся в него своими когтями, а в письмах, адресованных ей самой, называл ласковыми словами и расписывал свою неугасающую любовь, величал единственной и дорогой, обещал почитать и любить всегда. Влюбленная женщина не желала верить словам других, у нее были клятвы в любви, написанные Байроном.

Леди Генриетта уже была наслышана о романе Байрона с леди Оксфорд. Как сказать об этом дочери, которая считает, что Байрон не может ни на кого смотреть, потому что у него есть любимая Каролина. И все-таки говорить было необходимо…

Может, если это произойдет подальше от Лондона и проклятого хромца, то Каролине легче будет понять, что он вовсе не любит, а только морочит голову? У леди Генриетты и Байрона друг к другу давно зародилась антипатия, Байрон мечтал отомстить матери за то, что неравнодушен к ее дочери, а та поэту за то, что околдовал и поощрял Каролину в ее безумствах, не желая признаться, что вовсе не любит.

Как бы ни была занята леди Генриетта своими делами, она понимала, что еще немного, и нелепые выходки Каролины, о которых судачит весь Лондон, разрушат ее брак, как бы ни был терпелив Уильям, как бы ни любил он свою супругу, и его терпение не вечно. У леди Бессборо родилось твердое решение увезти Каролину хотя бы в имение, а если получится, то и подальше — в Ирландию.

Если бы Байрон жил у леди Оксфорд или хотя бы уехал на курорт, сделать это было бы легче, но дела держали поэта в Лондоне, а леди Оксфорд достаточно осторожна, чтобы не доводить ситуацию до сплетен, подобных тем, что ходили о Байроне и Каролине, если ее супруг отсутствовал в Айвоне, то уезжал и Байрон.

Это позже они стали жить, уже не скрываясь, а в самом начале своего романа старались соблюдать приличия.

Леди Генриетта знала, что Байрон активно переписывается с леди Мельбурн, и удивлялась, почему свекровь ее дочери не посоветовала поэту закончить все мирно и без скандала, почему не открыла глаза на истинное отношение к ней поэта. Леди Мельбурн всегда считали образцом женской мудрости и рассудительности, почему же мудрая свекровь не поможет выпутаться из сетей страсти глупой невестке, ведь тогда благодарность Каролины не знала бы границ.

Хотя что тут гадать, ведь леди Мельбурн всегда была против брака своего обожаемого Уильяма с Каролиной Лэм и теперь не останавливала невестку, а, напротив, подталкивала мужа к разводу, а саму Каролину к новым скандалам.

Каролину, если вдуматься, подталкивали со всех сторон. Сам Байрон, вместо того чтобы честно сказать, что любовь, если и была, то прошла, наоборот, почти клялся в ней, при этом расписывая в письмах к леди Мельбурн, как мечтает избавиться от сумасшедшей Каролины, как устал от нее, как любовница непредсказуема. Леди Мельбурн молча поощряла безумства невестки, одновременно обо всем докладывая сыну, да еще и старательно сгущая краски. Многочисленные наблюдатели и наблюдательницы с любопытством ждали следующей выходки, чтобы было что обсудить в салонах.

Знай Каролина о настоящих чувствах Байрона и его обсуждении ее чувств с леди Мельбурн и леди Оксфорд, а также со многими и многими за ее спиной, возможно, она сумела бы взять себя в руки, но бедолага верила страстным и ласковым письмам своего неверного возлюбленного и не желала слышать никого другого.

— Миледи, приехала леди Бессборо, она в вашей гостиной…

Каролина удивилась, обычно мать спокойно проходила к ней в будуар или вообще в спальню. Что это за официальный визит?

А леди Генриетта просто не могла решиться начать разговор с дочерью, потому тянула время. Она сидела в кресле и старательно делала вид, что изучает букет, стоявший на камине.

— Что вас заинтересовало в этой вазе? Что-то случилось?

— Дорогая, нам нужно поговорить…

— О Байроне?

— О тебе и Уильяме.

Каролина уселась напротив, откинувшись на спинку кресла, с таким видом, будто говорила: «Этот разговор ни к чему не приведет!» Леди Генриетта чуть смутилась, но взяла себя в руки. Отступать некуда, она знала о настоянии леди и лорда Мельбурн на разводе Уильяма с Каролиной. Такого позора для своей дочери леди Бессборо, безусловно, не желала. Она набрала в легкие воздуха и словно бросилась в холодную воду:

— Каро, полмесяца назад ты сказала, что беременна, и мы никуда не уехали…

— Ну и что, у любой леди могут быть ошибки. Слава богу, что этого не произошло, иначе весь Лондон принялся бы твердить, что ребенок от Байрона!

— Вот именно! Каро, пожалуйста, прояви благоразумие. Байрон уезжает в имение леди Оксфорд, куда ты поехать за ним не можешь…

Заметив, как вдруг заблестели глаза дочери, леди Генриетта мысленно ужаснулась тому, что подсказала Каролине ненужный выход. Но она тут же решила, что если сумасшедшая Каро вдруг объявит, что тоже отправится к Оксфордам, то придется открыть ей глаза на связь Байрона и леди Джейн Элизабет, да и на многое другое. Можно потребовать, чтобы Байрон в их присутствии сказал Каролине о своей связи! Позор, конечно, но другого, видно, не дано.

— Каро, достаточно устраивать истерики или совершать нелепые поступки, ты становишься посмешищем для всего Лондона. Вспомни о своей семье, о муже, уезжай с Уильямом в деревню, так будет лучше. Его терпение не бесконечно, ты можешь потерять семью и сына, в случае развода малыша оставят отцу, а ты станешь просто изгоем.

Неожиданно Каролина расхохоталась:

— Зато у меня будет Байрон! Если Уильям со мной разведется, то Джорджу ничего не останется, как жениться на мне!

— Он никогда не сделает этого, ты не нужна ему!

— Что?

Леди Бессборо решила быть твердой до конца, но голос понизила:

— Каро, сядь и послушай меня внимательно. Над тобой смеется весь Лондон не столько потому что ты преследуешь любовника, сколько потому, что он бегает от тебя.

— Байрон бегает?! Почитали бы вы его письма ко мне!

— Это фальшь и ложь. Он пишет совсем другие письма твоей свекрови и леди Оксфорд тоже. Байрон желает отвязаться от тебя, пойми.

— Нет, он готов бежать со мной на континент.

— Это ты готова, а он предпочитает веселиться с другими.

— Если ты о леди Оксфорд, то это глупость, он просто прячется у нее от кредиторов. А не бежал только потому, что ждет продажи Ньюстеда, не желая принимать деньги от меня.

Леди Генриетта поняла, что все увещевания бесполезны, к тому же услышала, что кто-то идет по коридору. Пора было говорить главное:

— Каро, пусть Байрон при мне скажет, что не писал леди Мельбурн о желании избавиться от тебя.

— Что?! — Каролина, стоявшая у окна, повернулась к ней всем телом. — Байрон писал леди Мельбурн?

— Ты не знаешь, что они переписываются?

— А… откуда это знаешь ты?

Леди Бессборо пожала плечами:

— Об этом знает весь Лондон, как и о том, что ты просто надоела Байрону своими выходками. Что касается его ласковых писем, то они скорее чтобы ты не натворила чего-то страшного…

Мать говорила быстро, чтобы успеть, пока открывалась дверь. Пусть дочь знает главное, может, хоть это заставит ее усмирить свою страсть. Леди Генриетте было жаль Каролину, но одновременно захлестывала злость, нельзя же быть столь смешной и безрассудной, можно любить, сгорать от страсти, но всегда следует знать пределы, если, конечно, хочешь сохранить свое положение леди.

Каролина застыла в немом изумлении. Возможно, она сумела бы справиться со всем, поплакать, подумать, осознать, что сказанное матерью — жестокая правда, ведь Каролина была взбалмошной, но отнюдь не глупой, но судьбе было угодно, чтобы в комнату вошел лорд Мельбурн, предупрежденный слугами о визите леди Бессборо.

Отец Уильяма, которому надоели скандальные выходки снохи, заговорил особенно резко:

— Как хорошо, что вы, миледи, — он обратился к леди Генриетте, — здесь. Я рад объясниться с вашей дочерью в вашем присутствии. До коих пор вы, леди Каролина, будете позорить всю нашу семью? Я полагаю, вам следовало бы не просто умерить свой любовный пыл, но и на коленях просить прощенья у своего мужа и у нас с леди Мельбурн тоже. Возможно, Уильям и слабохарактерен, но я не потерплю позора в своем доме!

Каролина, которая и без того готова была разрыдаться, сначала вся сжалась, но постепенно пришла в ярость сама — уж с ней-то так разговаривать нельзя!

— Я позорю ваш дом, милорд? Вы не желаете терпеть такую сноху? В вашем ли доме, милорд, говорить о приличиях, которые соблюдаются только внешне, и вам ли упрекать меня в наличии любовника…

Леди Генриетта, понимая, что скажет дальше Каролина, бросилась искать леди Мельбурн. Может, ей удастся не допустить скандал?

Так и есть, из малой гостиной неслось:

— …которых у вашей собственной супруги было куда больше, чем у меня!

— Мерзавка!

— Я ухожу к лорду Байрону!

— Да идите вы к черту! Едва ли Байрон захочет вас принять, вы надоели уже всем!

Последние слова лорд Мельбурн кричал уже вдогонку метнувшейся из гостиной, а потом и вовсе из дома Каролине. Леди Мельбурн и сама услышала шум, а потому поспешила на половину дома Лэмов. Они с Генриеттой поднимались по лестнице, когда мимо, подхватив юбки, промчалась Каролина, а следом герцог Мельбурн кричал слугам, чтобы те не выпускали ее из дома.

Но слуги не успели, да и остановить разъяренную Каролину едва ли было возможно.

Лорд Мельбурн не сразу смог прийти в себя, по его рассказам, выходило, что сумасшедшая невестка покрыла его площадной бранью и убежала к Байрону, хотя он запретил выходить из дома и заявил, что Байрон ни за что не примет опозоренную любовницу.

Теперь вниз по лестнице метнулась уже леди Генриетта. Карета Мельбурнов стояла на месте, видно, Каролина наняла другую. Куда она могла поехать без денег и документов? Только к Байрону. Этого не хватало!

Но на Пикадилли ни кареты, ни самой Каролины не было видно, если она и добралась туда, то успела скрыться в доме. Не желая привлекать внимания, леди Бессборо попросила своего кучера поинтересоваться у слуги Байрона, не приезжала ли леди Каролина. Ответ был отрицательным, слуга, получив монету, сказал, что и самого лорда сутра нет дома.

Леди Генриетта разрыдалась. Каролина в таком состоянии, что вполне могла броситься в Темзу! Рыдая, леди Генриетта вернулась к себе домой. Ей не хотелось видеть никого из Мельбурнов. Разве можно было так разговаривать с возбужденной и униженной Каролиной? Она сама хороша, нагрубила лорду Мельбурну, но если женщина действительно бросилась в Темзу, то вина ляжет на ее свекра.

Когда через некоторое время послышался шум подъезжающего экипажа, невесть что передумавшая леди Генриетта была готова на коленях умолять дочь уехать из Лондона и, даже если Уильям решит развестись с ней, согласиться, чтобы не позорить свое имя, и поскорей покинуть пределы страны, удалившись в Ирландию.

Но приехала не Каролина, а леди Мельбурн. Она почти вбежала в гостиную:

— Где она?

— Кто? — Леди Бессборо почувствовала даже изрядную долю злорадства.

— Каролина!

— Не знаю, на Пикадилли она не появлялась, найти женщину в огромном Лондоне невозможно. Разве что выловят через пару дней под каким-нибудь мостом…

Мать сказала это просто потому, что к слову пришлось, но вдруг сама осознала ужасную правду произнесенного. Обе леди залились слезами.

— Что такое наговорила Каролина лорду Мельбурну, что тот послал ее к черту?

— А что наговорил лорд Мельбурн Каролине? Что вообще происходит в доме? Разве одна Каролина ведет себя неподобающе?

В минуту возмущения леди Генриетта вдруг высказала леди Мельбурн все, что думала о поведении не только своей дочери, но и тех, кто ее окружал, о переписке и даже любовных встречах самой леди Мельбурн с Байроном, о том, что Каролину не любят и подталкивают к совершению безумств, чтобы потом смеяться и показывать пальцем, ради развода с Уильямом…

— Если дочь вернется живой, я увезу ее из Лондона прочь, но, клянусь, леди Мельбурн, открою ей глаза на ваши с Байроном отношения!

— Вы не сделаете этого! — Элизабет порывисто схватила Генриетту за руку. — Каролина способна натворить что угодно, она разнесет новость по всему Лондону.

— И правильно сделает! Если мою дочь действительно выловят под лондонским мостом, я разнесу все сама!

Еще мгновение, и дамы вцепились бы друг дружке в волосы, но снова застучали колеса экипажа.

— Она! — обе дамы метнулись к окну и почти сразу разочарованно отошли, карета проехала мимо.

Некоторое время они сидели молча, не в силах ни ссориться, ни обнадеживать друг дружку, наконец леди Мельбурн решилась:

— Нужно поехать к лорду Байрону, я полагаю, что слуга был подкуплен Каролиной, а она сама все же скрывается у Байрона.

Ехать в одной карете не хотелось, отправились каждая в своей.

Байрон оказался уже дома и был немало удивлен, увидев двух дам, а тем более услышав их строгий вопрос:

— Где она?!

— Кто?

— Каролина. Разве можно заставлять так волноваться своих родных?

— Что еще натворила Каролина? Где она?

— Мы у вас спрашиваем.

Байрон с тревожным изумлением слушал рассказ двух матерей об исчезновении Каролины. Пришлось несколько сгладить резкость ее ссоры с лордом Мельбурном, но Байрон не обратил внимания на причину ссоры, он слишком хорошо знал взбалмошную Каролину, чтобы сомневаться, что та может из любой ерунды сделать трагедию и что-нибудь натворить. Но упорное напоминание леди Генриетты, что Каролина могла покончить жизнь самоубийством, заставило его поволноваться.

— Тита, — позвал Байрон слугу, — леди Каролина действительно не появлялась в нашем доме? Ты можешь говорить честно, нам с леди это очень важно знать.

— Нет, милорд, не появлялась.

— А ты никуда не отлучался?

— Нет, ни на минуту.

Второй слуга подтвердил, что Каролины не было.

Оставалось ждать, пока та не объявится сама или не сообщит что-то о себе. Байрон не поверил в возможность самоубийства Каролины, но хорошо понимал, что та легко может попасть в беду.

— Я буду ездить по Лондону и искать дочь!

— Вы не сделаете этого! Напротив, я считаю, что лучше пока делать вид, что ничего не случилось. Если Каролина передумает и объявится или даст о себе знать, то лучше все скрыть, чтобы произошедшее осталось в семье.

Леди Генриетта согласилась, леди Мельбурн тоже. Дамы разъехались по домам, не глядя друг на дружку, Байрон понял, что они в ссоре. Но сам он был на стороне леди Мельбурн, во-первых, потому что терпеть не мог мать Каролины, считая ее глупой и льстивой, во-вторых, с леди Мельбурн у поэта просто были любовные отношения. Нет, не столь горячие, как с Каролиной и другими любовницами, все же леди годилась ему почти в бабушки, но Байрон уважал ее за способность все делать скрытно, не доставляя проблем.

Умей подобное Каролина, их отношения оставались бы долгими, так казалось Байрону. Он забывал, что именно неистовость леди Каролины стала причиной его интереса к ней, что он сам разжег этот костер в ее груди, что сам старательно раздувал пламя, а когда оно опалило, принялся осуждать женщину за ту самую неистовость. Конечно, Каро не умела держать себя в руках или соблюдать правила приличия, но это было ясно с первой минуты, тем более с такой женщиной нужно быть осторожным.

Нет, Байрон не желал даже сам перед собой признавать свою вину, сваливая все на Каролину. Самое мерзкое, что он делал это перед ее свекровью, отправляя любовные письма Каролине, он тут же писал жалобы леди Мельбурн, призывая урезонить сумасшедшую невестку. Герцогиня Мельбурн знала о каждом шаге Каролины, о каждом письме или подарке и осторожно, исподволь внушала Уильяму мысль о разводе. Пока Каролину спасало только то, что Уильям любил свою неугомонную супругу, но вода камень точит, бесконечные рассказы о выходках Каролины вкупе с ее поведением все больше склоняли супруга к радикальному решению вопроса.

Каролина, несомненно, недооценивала своего супруга, как и все вокруг. Уильям Лэм считался почти увальнем, настолько спокойным, что ему даже лень устраивать скандалы жене или ревновать ее. Устраивать скандалы Каролина была мастерица и сама, и ревновал ее Уильям сильно, только вида не подавал. И терпелив, и спокоен был тоже.

Это тот самый лорд Мельбурн, который будет вполне успешным премьер-министром Англии и станет «крестным отцом» юной Виктории как королевы. Лорд Мельбурн поможет неопытной девушке стать опытной правительницей, ему она будет благодарна всю свою долгую жизнь. Возможно, именно долгие мучения с неугомонной супругой позволили Уильяму, лорду Мельбурну, общаться тактично и умно с довольно строптивой юной королевой.

Его имя увековечат в названии города.

Но все это, конечно, после жизни Каролины, пока они были мужем и женой, едва ли у Уильяма Лэма будущего лорда Мельбурна, оставались душевные силы на политическую карьеру…

В тот день, когда его беспокойная супруга сбежала невесть куда, Уильяма не было в Лондоне, потому он не подозревал, что Каро совершила очередную выходку, которая дорого обойдется ее репутации, несмотря на попытки Байрона скрыть происшествие.

Каролина выскочила из дома в немыслимом возбуждении, даже не представляя, куда побежит. Конечно, сам собой напрашивался адрес Байрона, но, чтобы туда добраться, нужно нанять экипаж, а у нее ни фунта или сколько там стоят эти экипажи? Каро понятия не имела, сколько что стоит, но хорошо понимала, что кольца с одного из пальцев хватит для поездки. Но не предлагать же его кучеру?

Каролина слышала, что драгоценности можно продать в лавках. Она закрутила головой, пытаясь понять, в какой из лавок торгуют драгоценностями, не увидев ничего похожего, она заскочила в первый же магазин и бросилась к продавцу с просьбой купить перстень.

Сначала продавец в ужасе отшатнулся, неудивительно, вбежала почти растрепанная женщина, явно леди, протянула перстень и в обмен потребовала дать ей денег на экипаж! Джон ни в малейшей степени не разбирался в бриллиантах, но одежда на женщине была очень дорогой, да в этом районе и не жили бедняки, понятно, что и кольцо дорогое.

— Извините, миледи, но…

— Что, мало?! Могу дать еще!

— Нет-нет, напротив, слишком много, боюсь, у меня нет столько денег…

Сколько, он не имел понятия, но уже понимал, что нет. Камень в перстне блестел, разбрасывая во все стороны крошечные солнечные лучики.

Привлеченный шумом, из двери вышел хозяин лавки и тут же поклонился:

— Добрый день, миледи. Вас что-то не устраивает? Гарри не смог обслужить вашу светлость?

Гарри стало совсем не по себе, если сейчас эта экзальтированная дамочка скажет что-то против него, то хозяин его просто выгонит, обижать таких посетительниц не стоит даже ценой собственной жизни.

— Дайте мне денег на наемный экипаж в обмен на это кольцо!

Владелец лавки икнул, потому что за один камень из кольца можно было купить весь товар в лавке и еще подарок супруге…

— Миледи нужны деньги на экипаж? Может, я смогу предложить свой?

— А он запряжен?

— Нет, я никуда не собирался ехать…

Леди явно торопилась, потому что нервно остановила, не желая слушать подробности распорядка дня хозяина лавки:

— Так дайте денег, я найму! Вот! — она выложила на прилавок перстень. — Этого хватит?

— Что вы, миледи… — Хозяин на всякий случай не стал объяснять, к чему относится это «что вы». Он быстро вытащил из кассы почти всю выручку и положил на прилавок. — Вот все, что Гарри успел наторговать…

— Этого достаточно, чтобы доехать… — она вдруг поняла, что не знает, куда поедет, но тряхнула головой. — До окраины Лондона?

— Этого хватит, чтобы доехать до Портсмута.

— Прекрасно! — Женщина почти схватила деньги, пытаясь сообразить, куда их пристроить, а кольцо подвинула ближе к продавцу.

— Гарри, быстро останови для миледи экипаж! Миледи, позвольте предложить вот это…

Кошелек был, конечно, не ахти, но не держать же деньги в руках?

— Если вы не намерены выезжать за пределы Лондона, то вот этого, — голос хозяина лавки вкрадчив, вдруг кого-то заинтересует, куда именно направлялась эта странная дама, — вполне достаточно.

По тому, как женщина отложила показанное, он понял, что не намерена. Можно бы выведать и больше, но Гарри уже остановил экипаж, и странная посетительница выбежала вон, оставив перстень на прилавке.

— Мистер Леннон, она уехала… Странная женщина.

Леннон разглядывал перстень под лупой. Безусловно, он настоящий и камень безумно дорогой, но показывать этого нельзя. Хозяин лавки со вздохом помотал головой:

— Фальшивка, я так и знал…

— А вы отдали ей почти все деньги!

— Иногда я занимаюсь благотворительностью. А вы займитесь покупателями, Гарри.

Своевременное замечание, потому что в лавку зашли муж с женой — соседи, всегда бравшие мелочь именно у Леннона.

Сам хозяин быстро исчез за дверью, унося перстень.

До самого вечера он ждал, что экзальтированная дама вернется или придет кто-то другой, чтобы потребовать перстень обратно, а потому положил его в коробочку и убрал в ящик стола, намереваясь сказать, что дама кольцо просто выронила у самой двери, а он поднял.

Но никто не пришел, сама Каролина едва ли вспомнила бы, в какую именно лавку забегала, к тому же понятия не имела, сколько денег ей дали. Она сунула в руки вознице указанную Ленноном сумму и приказала ехать.

— Куда, миледи?

А вот это вопрос!

— На Пикадилли-стрит.

Больше некуда, если она появится у каких-либо знакомых, тут же возникнет тысяча вопросов, почему да как, да что случилось. Пока торговалась с лавочником, Каролина чуть успокоилась и стала обдумывать свое положение. К Байрону тоже нельзя, искать ее в первую очередь будут там, к тому же в доме Байрона этот мерзкий Хобхауз, сидит там с утра до вечера, словно своего дома нет!

Бежать нужно куда-то в другое место, только куда?

— Знаете ли вы приличную гостиницу? Не очень дорогую.

В дорогую нельзя, там тоже быстро найдут. Мысли Каролины метались, как мыши, застигнутые котом врасплох. Возвращаться домой она не собиралась, но хоть Лондон и огромный, спрятаться в нем трудно. К тому же нужно купить подобающую одежду, разъезжать в домашнем платье из Мельбурн-Хаус нелепо.

Возница кивнул:

— Да я недавно подвозил мистера Блэка из приличной гостиницы к дому доктора Робинсона…

— Вы знаете, где дом доктора Робинсона?

— Да, миледи.

Что за странная у него пассажирка. Хоть бы поскорей добраться до Пикадилли да высадить ее там, не ровен час натворит глупостей, объясняй потом, почему вез да куда…

— Такой высокий, с большими усами…

— Да, миледи.

— Тогда поехали к его дому!

— Вы сказали, на Пикадилли-стрит?

— Я передумала. Этих денег хватит? Если нет, возьмите еще.

Она протянула еще фунт, но возница отмахнулся, ему не нужно лишнего, он прекрасно знал, что за все лишнее приходится платить двойную цену.

Пока ехали в Кенсингтон, Каролина пыталась придумать, что скажет доктору Робинсону. А если это не тот доктор, что приходил, когда болел Уильям?! Ладно, там будет видно.

Судя по приличному дому, к которому они подъехали, доктор был тот. Каролина протянула вознице еще деньги:

— Вы можете подождать меня здесь? Только не уезжайте, пока я не выйду, это вам деньги за ожидание, возможно, обратно ехать не придется.

Для себя она уже решила, что если ее в доме Робинсона приютят, то просто отправит возницу обратно, а если нет, то поедет к Байрону, больше не к кому.

Леди Генриетта обедала с Хартом, добрым знакомым Бессборо из числа тех, кто не станет распускать слухи, но все равно с трудом справлялась с волнением. Однако Байрон прав, подавать вид, что не все в порядке, нельзя, пойдут ненужные слухи. Каролина вернется, а репутация будет окончательно подпорчена. Бедный Уильям, каково ему при такой жене? Возможно, будь мистер Лэм дома, он быстро нашел бы свою беспокойную супругу, но его не было, а разъезжать по городу в поисках пропавшей Каролины ее матери нелепо.

Вдруг примчался слуга от Мельбурнов, Байрон сообщил, что Каролина дала о себе знать, и он отправляется за беглянкой. Леди Генриетта не выдержала и разрыдалась. Харт бросился успокаивать:

— Леди Генриетта, что случилось? Чем я могу помочь?

Не в силах дольше скрывать, бедная женщина рассказала о произошедшем с утра.

— Может, я смогу поехать и разыскать леди Каролину?

Генриетта протянула ему письмо, вложенное в записку от Байрона.

Каролину в доме хирурга приняли, хотя и ненадолго, помогли переодеться в дорожный костюм и позволили написать письма. Между самим хирургом и его супругой тоже случился разлад, потому что достопочтенная дама требовала немедленно известить родных беглянки и вернуть ее домой, а мистер Робинсон мечтал только о том, чтобы нежеланная гостья поскорей покинула его дом, причем тайно. Ему такая слава ни к чему.

Разрешила спор сама Каролина, она недвусмысленно показала на нож со словами, что если мешает Робинсонам, то может легко разрешить этот вопрос, покончив с собой. Миссис Робинсон обреченно махнула рукой, а сам хирург стал вспоминать расписание дилижансов на Портсмут.

— Да-да, отправьте слугу, чтобы заказал мне место на ближайший, я только допишу письма и отправлюсь.

— Но, миледи, без сопровождения?.. Вам нужен кто-то из слуг…

— Обойдусь! Найму в Портсмуте, у меня же нет багажа.

Пока она писала письма, слуга успел вернуться с сообщением, что место заказано.

Денег в кошельке у Каролины оставалось уже мало, и она предложила доктору купить второе кольцо. Робинсон категорически отказался, не желая неприятностей.

— Миледи, вы сможете легко продать его в Портсмуте. Обед готов, он не столь изыскан, как в Мельбурн-Хаус или на Кавендиш-сквер, но смею предложить вам подкрепиться перед дорогой. К тому же ваш дилижанс еще не скоро, не будете же вы стоять на дороге в ожидании.

На что он надеялся? Именно на то, что произошло дальше. Доктор прекрасно понимал, что рано или поздно место пребывания беспокойной леди Лэм будет раскрыто, и боялся, как бы самому не пострадать из-за столь странной гостьи, а потом тайно отправил слугу к Мельбурнам с сообщением, на каком именно дилижансе намерена уехать леди Каролина. Наказал себя не называть, а всего лишь отдать записку.

Каролина тоже отправила письма, повез их все тот же возница с требованием отдать Байрону на Пикадилли-стрит, 13 только в собственные руки и сразу вернуться обратно, потому что леди нужно отвезти на заставу к дилижансу.

Теперь можно перекусить. Каролина и правда почувствовала, что страшно голодна. Но от волнения есть толком не могла. Она даже не поняла, вкусен ли обед, не видела, что в тарелке, в которой ковыряла вилкой. Каро вдруг подумала, что Байрона может привычно не оказаться дома. Втайне женщина надеялась, что возлюбленный, узнав о ее побеге, примчится и они сбегут вместе. О том, откуда возьмутся деньги, старалась не думать. Они всегда откуда-то брались… На руках еще несколько колец и браслет, пока хватит, а там… там будет видно!

Приключение даже стало казаться романтичным. Иначе Байрона не заставить бежать, он только болтает о бегстве, а сам не двигается с места. Вопреки своей влюбленности Каролина уже чувствовала досаду на любовника, недаром Байрон поэт, у него все уходит в слова. Разве можно быть таким нерешительным?!

Обед закончился, практически не начавшись, она благодарила чету Робинсон за приют и вкусную еду, оставив на тарелке все целым, что-то говорила, кажется, даже рассказывала в ответ на их расспросы, что ее предали все, кто любил, практически выжили из дома.

Как и гостья, хозяева сидели словно на горячих углях. Что, если Мельбурны не отреагируют сразу? Вдруг за окнами раздался стук экипажных колес. Первой отреагировала Каролина, она почти метнулась к окну, втайне надеясь увидеть карету Байрона, но это приехал тот самый возница, которого она отправляла с письмами.

— Ну, мне пора. Благодарю за приют, вы были очень добры ко мне…

Из прихожей раздался знакомый голос, заставивший Каролину чуть покраснеть:

— Я брат миледи и приехал за ней!

Конечно, Байрон не мог отправиться на своем экипаже, он куда хитрей, чем казался. Каролина воспрянула духом, но ненадолго, вошедший в комнату Байрон схватил ее за руку:

— Нам пора!

— Да, конечно, — обрадовалась Каро, с Байроном она была готова идти куда угодно. Не выпуская ее руки, поэт поблагодарил хозяев за оказанное леди Лэм гостеприимство и буквально потащил к карете.

— У меня заказано место в дилижансе в Портсмут. Надеюсь, там найдется место и для тебя.

Байрон взъярился:

— В Портсмут?! Вы с ума сошли! На Кавендиш-сквер!

Возница кивнул и щелкнул кнутом, подгоняя лошадей. Странная парочка, похоже, дамочка пыталась бежать… Хорошо, что он «поддался» на уговоры и посулы мужчины и привез его сюда. К тому же этот хромец неплохо заплатил, вместе с данными леди деньгами сумма такая, какую и за два месяца не заработаешь. Побольше бы таких беглянок!

— Я не вернусь домой! Остановите экипаж, я сама доберусь до заставы.

— Вы поедете к матери и спокойно все обдумаете. Каро, ваша мать и леди Мельбурн с самого утра сходят с ума от беспокойства.

— Леди Мельбурн? А лорд Мельбурн? Они случайно еще не сошли? Как жаль! Тогда мне придется еще побегать в ожидании, когда это произойдет. Остановите экипаж!

— Езжай, как ехали. Каро, перестаньте вести себя, словно взбалмошная девчонка! Неужели вы не понимаете, что тем самым осложняете жизнь всём, и мне в том числе. Ньюстед уже практически продан, мы заключили сделку с Томасом Клотоном, если я уеду, продажа будет невозможной!

— Ах! — прижала руки к груди Каролина. — Почему же вы мне ничего не сказали?

Поэт только пожал плечами, сказать Каролине все равно что кричать об этом на каждом углу Лондона, ему вовсе ни к чему такая известность, ведь деньги будут получены не скоро, а кредиторы набегут уже через час.

Каролина додумала сама. Конечно, Байрон хотел сделать ей сюрприз, получив деньги за Ньюстед и подготовив отъезд, а она своей торопливостью испортила такой подарок. Очень захотелось поцеловать любовника в благодарность за такую заботу, но тот отстранился:

— Каро, ведите себя прилично.

— Я не вернусь в Мельбурн-Хаус!

Байрон подумал, что это уже ее дело, он намерен только доставить ее матери.

— Мы едем в дом Бессборо на Кавендиш-сквер.

— Может, лучше к вам?

— Каро, будьте благоразумны, вы и так уже натворили дел.

Прощаясь в доме с любовником, Каролина прошептала:

— Предатель!..

Да, она была права, предали все, и в первую очередь Байрон. Он продолжал писать Каролине любовные письма, клянясь, что чувства не остыли, а леди Мельбурн утверждать, что мечтает освободиться от своей невестки.

Леди Генриетте никак не удавалось уговорить дочь уехать в их имение в Ирландии хотя бы на месяц, чтобы стихли пересуды. Пока Байрон в Лондоне, Каролина категорически отказывалась куда-то ехать. Только с ним.

— Куда с ним?! — ужаснулась леди Генриетта. — Дорогая, на плечах не мешало бы иметь хоть пустую голову. Не позорь свое и наше имя. К тому же Байрон уезжает в Челтнем.

— Неправда, мне он ничего не писал.

— Ты давала слово не переписываться с ним.

— Я давала слово не встречаться, о письмах речи не шло.

— Каро, это слишком опрометчиво — писать любовнику длинные письма и так часто. Он потом сможет использовать их против тебя же.

— Байрон?! Вы просто не знаете Джорджа, он никогда не пойдет на это.

— Милая, люди меняются, к тому же содержание твоих писем известно леди Мельбурн.

Каролина потеряла дар речи, неужели Байрон и впрямь показывает ее откровения леди Элизабет?! Мать и раньше говорила, что Байрон делится с леди Мельбурн секретами, но не до такой же степени.

Глаза леди Генриетты смотрели почти насмешливо (или Каро так показалось?).

— А… а… это я сама ей показывала!

— Зачем?!

— Она умеет писать любовные письма, еще не забыла, как это делается.

Леди Генриетта схватилась за голову:

— Ты с ума сошла! Показывать свекрови свои письма к любовнику! Теперь я понимаю, почему у Мельбурнов идет разговор о вашем с Уильямом разводе.

— Разводе?.. Уильям говорил о разводе?

Уловив в голосе дочери нотку радости, мать перепугалась. Эта сумасшедшая вполне способна развестись с Уильямом в надежде, что Байрон на ней женится. Но глаза леди Генриетты не застилала любовь, она прекрасно видела, что Байрону не просто не нужна Каролина, он лишь удовлетворил свои амбиции и продолжает мучить Каро только ради собственного тщеславия. Байрон никогда не женится на Каролине, разве только она принесет ему миллион в качестве приданого. Однако Мельбурны этого не допустят, если только возникнет подозрение (а Каролина не сумеет удержаться и проболтается) о новом замужестве с Байроном, Мельбурны оставят Каролину ни с чем, повод есть — прелюбодеяние.

Но даже если бы у дочери были огромные деньги и вовсе не было мужа, леди Генриетта предпочла бы любого другого зятя, но не Байрона. Интуитивно она понимала, что Байрон будет издеваться над женой, потому что не любит женщин вовсе. Ухаживать и читать стихи глубоким, проникновенным голосом не значит любить и заботиться. Мужья такого типа не просто эгоисты, они выпивают кровь из своих жен и выбрасывают их за ненадобностью.

Леди Генриетта не хотела такого будущего для дочери, а потому старательно убеждала ее уехать в Ирландию развеяться.

Уехать в Ирландию… Им кажется, что это так просто. Но наступила минута, когда Каролина и сама осознала, что зашла слишком далеко и должна хоть как-то привести в порядок дела и мысли.

Байрон удрал в Челтнем якобы подлечить нервы и отдохнуть от жары, а в действительности, чтобы поискать богатую невесту, потому что финансовые дела у него шли из рук вон плохо. Сам Джордж мрачно шутил, что если не женится, то будет просто обязан пустить пулю в лоб. Его долги росли, как снежный ком.

Планы Байрона выгодно жениться Каролину не волновали, она прекрасно понимала, что у любовника нет другого выхода. И появление новой любовницы ее тоже не пугало, бедной женщине не могло прийти в голову, что у Байрона может быть другая женщина, если у него есть Каролина! Леди Лэм боялась только внезапного бегства своего любовника от кредиторов.

После того как Байрон поклялся, что не покинет Англию, не встретившись с ней, где бы она ни была, Каролина немного успокоилась. Она не могла развестись с Уильямом, чтобы выйти замуж за Байрона и обеспечить его, все, что у Каролины пока было, полагалось ей только как супруге Лэма, либо от родственников, которые немедленно лишили бы всякого содержания, осуществи она свое бегство. Надеяться оставалось только на деньги Байрона, вырученные от продажи Ньюстеда, это означало всегда и во всем, в любой мелочи, самой своей жизнью зависеть от любовника, но влюбленная Каролина была готова и на это.

Ньюстед хоть и был выставлен на торги и даже продан за баснословную сумму — сто сорок тысяч фунтов стерлингов, — но самих денег Байрон пока не имел. Дело не в малой расторопности его адвокатов, просто купивший имение юрист из Ланкашира Томас Клотон все тянул и тянул время даже с выплатой аванса в двадцать пять тысяч фунтов, которые помогли бы Байрону погасить первоочередные долги. Он запросил документы на Ньюстед якобы для изучения и предпринял еще тысячу уловок, чтобы пока не платить. Это было почти смертельно для поэта, потому что, услышав о продаже Ньюстеда, оживились кредиторы, принявшись требовать свое и напоминать о процентах.

Проценты по долгам уже превышали сами долги, а погасить их было нечем. Байрону не до беспокойной Каролины, которая в доме матери пыталась бороться с ситуацией своим способом.

Не желая уезжать в Ирландию (почему-то казалось, что стоит сделать это, и она потеряет Байрона навсегда), она снова объявила, что беременна. От этого сообщения леди Генриетта схватилась за голову, ведь убедить пусть не Уильяма, но леди и лорда Мельбурн, что ребенок от Лэма, не представлялось возможным.

— Ты с ума сошла!

— Тем не менее это так! И вы не должны заставлять меня нервничать, чтобы не случилось беды.

Вообще-то, леди Генриетта предпочла, чтобы эта «беда» случилась, хотя и опасалась за здоровье дочери. Она решилась на немыслимый в другой ситуации шаг — написала лорду Байрону о предполагаемой беременности дочери. Байрон ответил с насмешкой, что никакого отношения к данной проблеме не имеет, поскольку в последние два месяца не спал с леди Каролиной.

Мать метнулась к дочери:

— Каро, от кого ребенок?!

— Ни от кого, нет никакого ребенка! Едем в Ирландию.

Она уже могла так ответить, потому что за это время произошло нечто, унизившее Каролину окончательно и заставившее окончательно возненавидеть Мельбурн-Хаус и его обитателей.

Леди Генриетта не смогла удержаться и не рассказать дочери о том, что услышала от принца Уильяма. Принни был в ужасе, а шокировать такого человека, как регент с его крайне вольным поведением, очень трудно.

Принц-регент пригласил леди Бессборо для разговора. Та уехала с чувством надвигающейся неприятности. Так и случилось. Разговор происходил за закрытыми дверями, принц пригласил леди садиться, а сам то вставал, то устраивался подле нее на диване. Глядя на Принни, Генриетта вспоминала, каким тот был в молодости. Да… Принни заметно прибавил в весе, однако это почти не сказалось на живости, принц по-прежнему был очень подвижен и любвеобилен.

— Миледи, вы все сошли с ума! Все! Я люблю и уважаю Байрона, но то, насколько он околдовал обе ваших семьи, никуда не годится. Одно дело писать поэмы с вольным содержанием, и совсем иное морочить головы дамам.

Генриетта прикидывала, что же могло так рассердить принца. Тот объяснил сам:

— Ничего подобного я в жизни не слышал — брать матерей в наперсницы! Как вы с леди Мельбурн могли помогать Байрону в этом деле?! Это все равно, как если бы я когда-то взял в наперсницы вашу мать, леди Спенсер!

Леди Генриетта вспомнила свой собственный роман с принцем Уильямом, тогда еще не бывшим регентом, реакцию леди Спенсер и, не выдержав, рассмеялась. Действительно, нелепо, хотя едва ли ее мать стала бы возражать против такого романа. Мамаши ахали и охали, осуждая разгульного и любвеобильного принца Уильяма, но никоим образом дочерей от его чар не оберегали, скорее напротив.

Но смех застыл на устах, когда она сообразила, что принц знает слишком много…

— Откуда это вам известно. Ваше Высочество?

Тот отмахнулся:

— От лорда Мельбурна.

— Лорд Мельбурн рассказал Вашему Высочеству о том, что происходит в его семье?! И, полагаю, не только вам?

Принц задумался, да… эта семья и впрямь ненормальна. Свекровь является доверенным лицом и любовницей любовника своей невестки, а свекор выдает семейные секреты, которые следовало бы держать за семью печатями.

— От меня никто ничего не узнает, но, думаю, лорд и правда рассказал не только мне…

Принц был явно смущен и раздосадован на ненормальную семейку.

— Увезите дочь подальше от Англии на некоторое время, чтобы утихли пересуды. Леди Каролина слишком экзальтированная особа. Как они уживаются с Уильямом?

Когда Каролина узнала о содержании беседы между принцем и матерью, она взорвалась:

— Я убью его!

— Кого?!

— Этого болтуна лорда Мельбурна!

— Каро, может, следовало бы не давать поводов для сплетен. Не лорд Мельбурн, так кто-то другой, все равно весь Лондон только и говорит, что о твоем недостойном поведении. Можно любить, можно сгорать от страсти, но ни к чему позволять трепать свое имя и вешаться любовнику на шею. Знаешь, как тебя зовут? Мартовской кошкой.

Каро даже замерла от ужаса. Неужели она так далеко зашла, что не заметила, когда любое ничтожество обрело возможность смеяться над ней?! Леди Генриетта поняла, что на сей раз попала в точку, и решила довести дело до конца.

— Прости, Каро, но я скажу тебе правду. Ты действительно выглядишь по отношению к Байрону точно мартовская кошка. Вцепилась в него и не выпускаешь. Сам лорд уже смеется над тобой. Не позволяй унижать себя. Поехали в Ирландию, тем более никакого ребенка, как ты сказала, не будет.

Каролина глубоко вздохнула:

— Поехали…

— Поверь, дорогая, Байрон вовсе не любит тебя, скорее тешит свое тщеславие.

Посмотрев на дочь, качающую головой, мать поняла, что рановато начала этот разговор, пожалуй, в Ирландии вести его будет легче. Особенно если Байрон не станет писать Каролине. Леди Генриетта решила попросить поэта о таком одолжении.

Она не рискнула писать, прекрасно понимая, что Байрон может использовать любое письмо в своих целях, в отличие от дочери, мать не доверяла поэту и была права. Разговора тоже не получилось, Байрон недолюбливал мать своей любовницы, называя ту Леди Лесть, считал глупой и виновной в его страсти к Каролине, побороть которую он никак не мог, что бы там ни говорил леди Мельбурн.

Байрон обещал леди Генриетте не писать Каролине… самому. А вот не отвечать на ее письма не обещал. Обещание было пустым, потому что Каролина наверняка напишет любовнику сама, ее не удержишь.

— Вы погубите мою дочь, лорд Байрон, и прекрасно это знаете. Но за все на свете нужно платить, ваша собственная жизнь после гибели Каролины будет проклята.

— Кем? — усмехнулся Байрон, готовый сказать, что проклят весь его род, но усмешка застыла на губах, потому что леди Генриетта вдруг серьезно ответила:

— Мной.

Рассмеяться не получилось. Он лишь криво усмехнулся:

— Я не виноват в неуемной страсти вашей дочери, миледи…

— Так не поддерживайте ее! Я прекрасно знаю, что вы пишете леди Мельбурн одно, а Каролине совсем другое. Если не любите Каро, так зачем поддерживать с ней отношения?

— Она сама пишет мне.

— Не отвечайте. Дайте мне слово, что не будете отвечать Каро, даже если она станет присылать сумасшедшие письма.

— Но она грозила покончить жизнь самоубийством.

— Лорд Байрон, на сей раз с ней рядом будет муж. Если вы оставите Каро в покое, Уильяму удастся заставить ее забыть вас.

И все равно разговора не получилось, Байрон гнул свое: Каролина влюблена, как кошка, и не дает ему покоя.

— А вы сами, разве вы не пишете ей любовных писем?

— Только чтобы она не являлась в мой дом с угрозами покончить жизнь.

— Для этого в письмах должны быть клятвы в любви? Мне кажется, достаточно простых слов приветствия…

Уже у порога леди Генриетта вдруг обещала:

— Лорд Байрон, клянусь, если вы сделаете мою дочь более несчастной, чем она сейчас, я и впрямь прокляну вас. А кроме того, сделаю достоянием общества то, как вы ведете себя с женщинами…

Ответом был весьма натянутый смех.

Конечно, Байрон не испугался нелепых, по его мнению, угроз леди Генриетты. Дура есть дура! То, как он ведет себя с женщинами, знают все, особенно сами женщины, среди которых намерена распространять свои слухи леди Генриетта. Не только знают, но и в восторге, с замиранием сердца ждут, чтобы он их погубил…

К тому же у Байрона была защита в лице леди Мельбурн, которую он не без оснований считал куда сильнее леди Генриетты.

Теперь Генриетта обратилась к зятю. Она больше не могла разговаривать ни с леди, ни тем более с лордом Мельбурном, не вынося этого светского болтуна. Уильям куда спокойней.

— Уильям, мы должны помочь Каро победить эту болезнь. Вы же прекрасно знаете, сколь она впечатлительна и импульсивна. Мерзкий поэтишко использовал это, чтобы заполучить ее в свою постель, я не отрицаю…

Уильям сделал останавливающий жест рукой:

— Леди Генриетта, не нужно называть Байрона ни мерзким, ни тем более поэтишкой, он талантливый поэт, которого я безмерно уважаю. А свою супругу люблю, что бы она ни вытворяла. Но и моему терпению есть предел. Я согласен увезти Каро в Ирландию и попытаться помочь ей выкинуть Байрона из головы, если не получится из сердца, но при условии, что Каро сама постарается что-то для этого сделать.

— Постарается, постарается! Она готова ехать, она уже осознала свою ошибку, Уильям.

Уильям рассмеялся:

— Сомневаюсь, однако готов дать Каро еще один шанс наладить семейную жизнь. Последний шанс, леди Генриетта, объясните это Каро.

На том и договорились.

Каролина тоже дала слово матери и супругу и тоже обещала не встречаться с ним, однако обещания не писать не дала, как ни старалась леди Генриетта.

— Хорошо, обещай мне не писать сама, а если он пришлет письмо, ответить сдержанно.

Каро удалось увильнуть от такой клятвы. Конечно, она написала Байрону прощальное письмо, проливая слезы из-за долгой разлуки. Он ответил весьма примечательным посланием:

«Моя милая Каролина, если слезы, которые ты видела в моих глазах и которые проливать зря я совсем не склонен, если волнение, с которым я расставался с тобой, если все, что я до сих пор сказал и сделал и готов сказать и сделать вновь и вновь, не убедили тебя в истинности моих чувств, которые вечно останутся неизменны, моя любовь, то у меня нет больше других доказательств…

…я с радостью отказался бы от всего в этом мире и в том тоже ради тебя, и если я этого до сих пор не сделал, то неужели потому ты мне не веришь? Мне все равно, что говорят и думают другие…

Я был и остался твоим, чтобы служить тебе, почитать и любить тебя и чтобы лететь за тобой куда угодно и тогда, когда ты этого захочешь. Любовь моя…»

Нужно ли говорить, как блестели глаза счастливой Каролины. Ей тоже было все равно, что говорят и думают другие. У нее был Байрон, влюбленный и клявшийся ей в вечной любви! Хорошо, она вытерпит эти месяцы в Ирландии, чтобы заткнуть рты болтунам, но когда вернется, то действительно сбежит с Байроном на континент, и тогда пусть болтают, что угодно!

Байрон к этому времени продаст свой Ньюстед, необходимости жениться у него уже не будет, Уильям, пожалуй, даст развод, и это почти гарантия настоящего счастья.

Откуда знать несчастной Каролине, что в это же время ее возлюбленный писал совсем другие письма леди Мельбурн:

«…вам приятно будет услышать, что я мечтаю, чтобы это наконец закончилось, после чего я, конечно, не буду искать путей сближения с ней…»

Байрон даже ни разу не назвал Каролину по имени, говоря о ней только в третьем лице, как о досадной обузе, а вовсе не как о возлюбленной, даже бывшей. Все в его письмах леди Мельбурн твердило о том, что он готов отдаться любой другой страсти.

Поэту была нужна помощь от леди Мельбурн, но уж вовсе не по отношению к Каролине. Ньюстед хоть и продавался, но уж слишком медленно, у Клотона просто не было денег, за которые он согласился купить имение. Это означало, что Байрон не скоро что-то получит, а кредиторам просто надоело ждать!

И тогда в минуту отчаяния Байрон вспомнил об Аннабелле. Он честно признавался себе, что вовсе не любит эту математичку и вряд ли когда-то полюбит, но она могла принести те самые столь необходимые ему деньги, к тому же с ней будет о чем поговорить, кроме перспективы моды на предстоящий сезон. Если уж жениться, то на необычной девушке, которая не станет сгорать от страсти, как Каролина, и требовать немыслимых жертв или постоянных клятв в любви.

Но Аннабелла, хотя и жила в своем далеком Сихэме, наверняка была наслышана о романе Байрона с Каро. Кто как не леди Мельбурн, тетка Аннабеллы и поверенная в сердечных делах самого Байрона, могла оправдать поэта в глазах девушки? К тому же Байрон надеялся, что леди Мельбурн поможет и чувство мести, она почти ненавидела невестку, и знать, что Байрон женился на Аннабелле, для леди Мельбурн будет приятно.

Леди Мельбурн ужаснуться бы такой перспективе, ведь она-то прекрасно знала, чего стоит сам Байрон и какую жизнь он может устроить супруге после свадьбы! Байрон — верный муж, такого нарочно не придумаешь. Но ради того, чтобы унизить Каролину, леди Мельбурн готова была расписывать достоинства любовника племяннице, совершенно не задумываясь, в какую пропасть толкает Аннабеллу.

Однажды она уже выдала замуж сводную сестру самого Байрона — Августу, причем так, что та осталась несчастной на всю жизнь, но леди Элизабет такие мелочи, как чье-то счастье, волновали мало. Счастье нужно уметь устраивать себе самим. Будь Каролина поумней и не выпячивай так явно страсть к Байрону, наслаждалась бы близостью с ним, но невестка, по мнению леди Мельбурн, была глупа, ей мало осторожного романа, нужно, чтобы все о нем знали. Вот пусть теперь поплатится.

Леди Элизабет не сомневалась, что сумеет убедить сына развестись с непутевой женой, а если еще и Байрон женится на Аннабелле, то Каролина будет просто уничтожена. Ради такого стоило постараться.

Предательство

— Каро, ты не спишь? Я хочу поговорить с тобой…

— Если о Байроне, то сплю.

Мать чуть натянуто рассмеялась:

— Нет, дорогая, не о нем. Разговаривать о нем у меня нет никакого желания. Я полагаю, что тебе в Ирландии не стоило бы демонстрировать разбитое сердце.

— Оно не разбито.

— Тем более.

— Я постараюсь. Это все?

Каролина действительно постаралась, она вовсе не выглядела человеком с разбитым сердцем, ежедневно бывая где-то на балах, приемах, карнавалах, с какой-то яростью отплясывая ирландскую джигу так легко, словно в ее жизни не было ни боли, ни разочарования.

А его пока и не было. Да, заставили уехать в Ирландское поместье, да, Байрон отправился в Челтнем, они далеко друг от дружки, но ведь это временно, зато какой будет встреча!

В предвкушении будущей встречи она была готова вытерпеть адовы муки разлуки…

А Байрон? Он вовсе не мечтал ни о встрече, ни о самой Каролине. Писал ей:

«…клянусь тебе вновь: никто, пока я жив, ни на словах, ни на деле не займет в моем сердце место, навеки принадлежащее тебе…»

И одновременно клялся друзьям, что счастлив избавиться от этой женщины. Особенно такие речи нравились дамам, за которыми поэт принялся волочиться с удвоенной энергией, невзирая на свое намерение жениться на Аннабелле.

Байрон лгал всем: Каролине о своей любви, леди Мельбурн о том, что даже не переписывается с бывшей любовницей и что горит желанием жениться на ее племяннице Аннабелле, итальянской певице, которой вдруг увлекся, что она единственная женщина, ради которой он может бросить свет, наконец, леди Оксфорд, с которой вдруг завязался роман, что никогда и никого не любил до нее…

Женщины, кроме Каролины, понимали, что он лжет, но эта ложь была выгодна и удобна, а потому делали вид, что не замечают.

В самый разгар интрижки с итальянкой Байрон вперемежку с рассказами о прелестях и недостатках этой любовницы уговаривал леди Мельбурн посодействовать женитьбе на Аннабелле:

«…хотя бы ради удовольствия называть вас тетушкой!»

Леди Элизабет помогла не сразу, но переживания по поводу недостойного поведения возможного племянника ни при чем, ее злило столь легкое предпочтение других ей самой, как-никак Байрон был и ее любовником тоже. Леди Мельбурн понимала, что огромная разница в возрасте не позволит ей долго пребывать в таком положении, но не столь же откровенно расписывать прелести смуглой итальянки!

А уж когда Байрон сообщил, что если Аннабелла откажет, то он с легкостью женится на любой другой, кто не плюнет ему в лицо, но принесет приданое, леди Мельбурн забеспокоилась. И все же последней каплей стал открытый роман Байрона и леди Оксфорд. Джейн Элизабет Оксфорд тоже годилась Байрону в матери, но еще сохранила красоту, к тому же имела весьма сговорчивого супруга, глаза которого при виде любовников жены закрывались сами собой…

Имение Оксфордов в Айвоне славилось своим гостеприимством, многочисленные дети леди Оксфорд развлекали гостей не хуже взрослых, всегда было о чем поболтать и с кем прогуляться по прекрасному парку.

Умная, прекрасно образованная и умевшая поддержать любой разговор леди Оксфорд легко очаровала Байрона. Окруженный ее дочерьми, Байрон чувствовал себя словно в восточном гареме. Конечно, дочери еще молоды, но прелестны, как и сама леди, чья зрелая красота пришлась поэту по душе куда больше экзальтированной Каролины.

К леди Оксфорд Каролина ревновала еще меньше, ведь та была ее лучшей подругой. Когда Каролина только осваивалась в высшем обществе Лондона, именно леди Джейн Элизабет стала ее наставницей. Эта наставница сыграла немалую роль в вольном поведении Каролины, поскольку сама не слишком обращала внимание на моральные ограничения, правда, всегда умела избегать откровенных скандалов.

Сначала, когда после недельного пребывания в Миддлтоне Байрон отправился в Эйвуд, Каролина даже обрадовалась, что не в Лондон, но первое же письмо любовника из имения Оксфордов женщину страшно насторожило. В тоне Байрона появились нотки удивительного удовлетворения. Сердце влюбленной женщины не обманешь, за скупыми строками послания она мгновенно разглядела зародившийся роман.

— Боже! Да ведь леди Оксфорд ему в матери годится!

Но что могла Каролина изменить, находясь так далеко? Забыв о гордости и осторожности, она принялась изводить любовника подозрениями. Байрону бы сразу ответить честно, но он привычно принялся лгать, утверждая, что очарован юными дочерьми леди Оксфорд, а мамаша нечто вроде приложения, дуэньи.

Некоторое время Каролина делала вид, что верит, в ответ, пытаясь пробудить ревность Байрона (хотя прекрасно понимала, что это не удастся), описывала, скольких молодых людей очаровала, сколькие готовы ради нее броситься в море или совершить другую подобную глупость… как весело проводит время.

Ее письма не могли обмануть Байрона, потому что между строк откровенно сквозило то, как она тоскует, как ждет будущую встречу, как терзается страстью и ревностью.

«…стоит подумать, что всего лишь восемь гиней, почтовая карета и лодка отделяют меня от вас!»

Байрон был в ужасе от перспективы приезда осточертевшей бывшей любовницы, но, вместо того чтобы честно написать ей об этом, продолжал лить бальзам на раны Каролины, называя единственной любовью на свете.

А вот знакомые писали совсем иное: лорд Байрон прекрасно проводит время в имении герцогини Оксфорд, делает ее дочерям очаровательные подарки, пишет для них стихи, много гуляет и, кажется, даже намерен отправиться с семейством на Сицилию!

Леди Генриетта не знала, как сказать об этом дочери, но шила в мешке не утаишь, наступил момент, когда и Каролина узнала о связи любовника с бывшей подругой и наставницей, а также о подарках. В описании прелестного колечка, преподнесенного поэтом дочери леди Оксфорд юной Шарлотте Харли, Каро легко узнана то самое кольцо, которое ювелир делал по ее заказу для Байрона. Кольцо любви он с легкостью отдал другой?!

Вторым ударом было предательство со стороны леди Оксфорд, которую несчастная Каро считала своей старшей подругой и наставницей. Каролина никогда не предавала друзей, была готова ради них на любые безумства, а потому холодное предательство тех, кому она так верила, стало для бедной женщины настоящим потрясением.

И все равно она пыталась не верить, разумом понимала, что Байрон лжет, называя любимой и клянясь в верности, сердце кричало, что у него другая, это подтверждали письма, рассказы, но она закрывала глаза, приказывала разуму молчать, а сердцу верить письмам любовника больше, чем всему остальному.

Потому очередного письма ждала, как манну небесную. И получила такую пощечину! Каролина отправила свой локон и попросила в ответ локон Байрона. Он прислал, но лучше бы не делал этого!

Конверт был с гербом Оксфордов, это покоробило Каролину, но она легко объяснила ситуацию тем, что у Байрона просто не нашлось под рукой другого. Однако содержимое повергло несчастную женщину в шок — в письме вместо локона самого Байрона лежала прядь волос… леди Оксфорд!

У Каролины случилась истерика, ведь поэт этим признавался, что у него действительно роман с леди Джейн Элизабет! В Эйвуд полетело письмо к самой леди с требованием прояснить ситуацию.

Когда пришел ответ, леди Генриетта пожалела, что не перехватила письмо и не сожгла его, хотя в таком случае Каролина и вовсе попала бы в нелепую ситуацию. Наблюдая, как дочь читает послание из Эйвона, леди Бессборо хмурилась, и, как выяснилось, не зря. Ответила не леди Джейн Элизабет, а сам Байрон. Скорее всего, он писал под диктовку леди Оксфорд, и это было особенно оскорбительно. Не знай Каролина других писем от Байрона, она сочла бы это просто оскорбительным, но не более, но совсем недавно Байрон клялся в любви, в том, что она единственная на все времена, а теперь писал резко и жестоко!

«Леди Каролина, я вам больше не любовник, и так как вы вашей совсем не женственной назойливостью вынуждаете меня к признанию… узнайте же, что я люблю другую, назвать ее было бы с моей стороны бесчестно… В доказательство моего расположения к вам позволю себе дать следующий совет: излечитесь от своего тщеславия, оно смешно, изощряйтесь с другими в своих бессмысленных капризах и оставьте меня в покое.

Ваш покорный слуга Байрон».

Сначала Каролина, словно не понимая содержания, дважды перечитала текст. По ее изменившемуся лицу леди Генриетта поняла, что в письме нечто ужасное, а потому, когда Каро быстрым шагом вдруг бросилась из комнаты прочь, мать поспешила за ней.

И вовремя, потому что, опоздай леди Генриетта хоть на минуту, выхватить бритву из рук несчастной отвергнутой возлюбленной уже не удалось бы. С трудом справившись с дочерью, леди Генриетта позвала на помощь, одним из первых прибежал Уильям, они уложили бьющуюся в истерике Каро в постель, силой напоили снотворным и сообщили всем, что у нее просто приступ из-за переутомления. Если вспомнить то, как выплясывала на вечеринках леди Каролина, то ничего удивительного.

Уильям вызвался посидеть подле жены, пока та не придет в себя. Леди Генриетта рыдала.

— Что случилось, мне-то вы можете сказать?

Мать лишь протянула ему письмо, в конце концов, Уильям должен знать, что происходит. Уильям читал письмо молча, лишь желваки ходили ходуном. Некоторое время сидел так же молча, потом чуть поморщился:

— Не будь ситуация столь нелепой, я должен бы вызвать Байрона на дуэль за оскорбление супруги. Но как это сделаешь, не скомпрометировав Каро окончательно? Думаю, это продиктовано леди Оксфорд, женщины умеют наносить удары куда больнее, чем мужчины.

— Теперь вы бросите Каролину?

— Нет, при условии, что она сама бросит охотиться за Байроном.

Каролина очнулась, но не сразу поняла, где находится. В комнате полумрак, горела всего одна свеча, она в постели, хотя сквозь неплотно задернутую штору пробивалась узенькая полоска света. В постели днем… Что случилось? Голова просто раскалывалась от боли, и, сделав попытку скосить глаза на окно, она невольно застонала.

— Осторожно, дорогая, лежи спокойно. Доктор сказал, что тебе нужен покой.

Голос Уильяма мягок и ласков. Значит, с ней что-то произошло, упала… потеряла сознание… разбилась… Но тела Каролина не ощущала, только немыслимую боль в голове. Словно ту стянули железными обручами, любое движение даже глазами приносило новый всплеск боли. Если закрыть глаза, то плыли кроваво-красные круги.

— Что… со мной?..

— У тебя, видимо, небольшой удар, нужно просто полежать спокойно.

— По-ч-чему…

Говорить тоже очень больно, все больно, даже думать.

— Не стоит сейчас об этом, лучше осторожно попей вот это и поспи, тебе сейчас нужно много спать…

Уильям ухаживал за ней, как хорошая сиделка, поил, кормил из ложечки, укрывал… только не рассказывал, что произошло.

Но однажды она вспомнила сама. Письмо от Байрона… то, где он жестоко ставил ее на место! И это человек, совсем недавно клявшийся в вечной любви! Она застонала, услышавшая горничная бросилась успокаивать и снова поить каким-то снотворным.

За две недели тоски Каролина похудела неимоверно, она стала похожа на скелет, обтянутый кожей. Только в глазах плескалась боль, теперь уже не из-за головы, а боль сердечная, душевная.

В один из дней Уильям присел рядом на кровать, принялся рассказывать что-то почти веселое, стараясь развлечь жену, но та снова разрыдалась.

— Каро, ну что ты, Каро! Сколько можно из-за него плакать? Ни один поэт не достоин твоих горючих слез, дорогая.

Каролина вдруг уткнулась лицом в руку мужа и прошептала:

— Я люблю его…

Столько горечи, боли, тоски было в этой короткой фразе, что Уильям содрогнулся. Жаль, что нельзя выжать Байрона на дуэль, не скомпрометировав Каролину окончательно. С каким удовольствием он всадил бы пулю в этот белый лоб, отомстив и за жену, и за себя! За этот стон Байрона следовало бы просто задушить!

Уильям осторожно погладил Каролину по голове:

— Ну, ну, успокойся… Нельзя заставить любить себя, Каро, и выпрашивать любовь тоже нельзя, это я знаю точно…

Она содрогнулась, поняв, что муж говорит о себе. Он много лет по-настоящему любил свою беспокойную супругу, но Каролина не отвечала взаимностью, всего лишь позволяя себя любить. Теперь она знала, каково это. Правда, легче от такого познания не становилось.

— Прости меня, Уильям…

— Уже простил. Только постарайся не совершать глупости, чтобы не получать вот такие пощечины…

Она снова расплакалась то ли от жалости к самой себе, то ли от понимания, что ничего изменить уже не сможет, то ли от сознания, что и справиться с собой не сможет тоже…

Уильям гладил и гладил жену по спутавшимся волосам, пока Каролина не заснула, потом осторожно высвободил руку, укрыл супругу одеялом и сел в кресле, размышляя, как жить дальше…

Пройдет немало лет, и другая женщина, еще более юная и потерянная, будет так же рыдать, уткнувшись в плечо уже пожилого лорда Уильяма Мельбурна, тогдашнего премьер-министра Англии, так же твердя:

— Я люблю его…

И лорд Мельбурн будет гладить по тщательно убранным волосам королеву Англии Викторию, без памяти влюбившуюся в наследника российского престола Александра Николаевича, бывшего в Англии с визитом. Красавец-цесаревич отвечал королеве взаимностью, но их брак был просто невозможен, потому что у Англии не было другой королевы или короля, а у России другого цесаревича.

И королева, и российский наследник оказались разумными, они сумели завязать свои чувства в узел и позволить разуму взять верх, не произнеся решительных слов, после которых отступление было бы невозможно. Сделало ли это их счастливыми? Наверное. У обоих были семьи, дети и трон. Оба «вышибли клин клином».

А сам лорд Мельбурн, хотя и содействовал прекращению этого романа, в глубине души очень жалел королеву, которой непозволительно любить, кого прикажет сердце. Гладя рыдающую королеву по голове, лорд Мельбурн наверняка вспоминал свою уже умершую супругу, беспокойную Каро, в отличие от Виктории не сумевшую справиться со своим сердцем. Неудивительно, она же не королева…

Каро действительно не сумела, она продолжала страдать, вынашивая то планы возвращения Байрона, то планы мести, причем поочередно то самому поэту, то его любовницам, которых после Каролины снова стало много, Байрон не мог довольствоваться одной женщиной…

Рядом страдал Уильям не в силах ни помочь жене, ни развестись с ней.

Байрон решил жениться! Он сделал предложение Аннабелле Милбэнк!

Каролина ни на минуту не усомнилась, чьих это рук дело, ведь Аннабелла была племянницей леди Мельбурн. Снова свекровь вставала поперек ее пути.

Большего несходства характеров, чем у Байрона и леди Аннабеллы, трудно было себе представить. Каролина мало знала кузину, но и того, что знала, достаточно, чтобы понять: они не просто не будут счастливы, Байрон погубит либо ее, либо себя, либо обоих. Байрону нужно приданое леди Аннабеллы Милбэнк — та слыла богатой наследницей. Мысль о том, что этакая строгая супруга попросту отравит существование Байрона, была для Каролины невыносима.

Она долго сидела за роялем, в раздумье музицируя. Наступившие сумерки сделали окна совсем темными, единственная свеча, поставленная на рояль, едва освещала лишь клавиши и задумчивое лицо Каролины, но женщина не обращала внимания. Она настолько увлеклась игрой, а еще больше собственными мыслями, что не замечала ни дважды осторожно заглядывавшую в комнату Молли, ни старого Джона с канделябром в руках. Слуга потоптался в двери, но войти не решился. Когда леди Каролина в таком настроении, ее лучше не трогать.

Каролина пыталась уговорить себя, что ничего страшного не происходит. Байрону нужны деньги, это не секрет. Чтобы заплатить многочисленным кредиторам, он вынужден жениться на хорошем приданом. Стоило признать, что Аннабелла Милбэнк — особа куда более приемлемая для Каролины, чем любая другая, ведь девица увлечена математикой (!) и излишне религиозна. Конечно, она будет пилить несчастного Байрона своими нравоучениями, но это даже хорошо, поскольку надежно отвратит мужа от себя. Нет, добропорядочные женщины без изъянов не для Байрона.

Что ж, решила для себя Каролина, так даже лучше. А то, что Байрон не написал любовнице о предстоящей женитьбе, вполне объяснимо, ему просто стыдно из-за столь резко контрастирующего с Каролиной выбора. Знать бы Каролине, что не написал, наоборот, чтобы больнее уколоть ее, чтобы узнала о женитьбе не от него самого, а со стороны, чтобы Каро и леди Генриетта сполна почувствовали себя униженными. Не получилось, лорд Байрон не учел, что Каролина все же любит его по-настоящему.

Леди Генриетта прислушалась. Мелодия, доносившаяся из-за двери, явно стала более веселой, зазвучала громче и даже бравурней. Слава богу, дочь, кажется, пережила известие о сватовстве любовника, не впадая в истерику, чего откровенно боялась ее мать.

В Лондон Каролина вернулась настолько похудевшей, что Байрон принялся всем говорить, что его преследует скелет.

За время отсутствия Каро он действительно успел сделать предложение Аннабелле Милбэнк! Если честно, то сначала долго сомневалась леди Мельбурн, она уже слишком хорошо знала Байрона, чтобы не понимать, что он не будет не только верным мужем, но и вообще мужем. Слишком свободный дух в этом небольшом теле, слишком неподвластен он никаким правилам и устоям, чтобы рядом с ним была счастлива строгая и требовательная Аннабелла. К тому же Каролина… Узнав о таком сватовстве, неистовая Каро способна на все.

Но, узнав, что Байрон все же попытался порвать с Каролиной, леди Мельбурн решилась. И все же она писала Байрону:

«Мой дорогой племянник, вы очень непостоянны, как герой фарса, который мы с вами недавно видели… Я говорю вам как друг: флиртуйте сколько угодно, но не пускайтесь ни в какую серьезную авантюру, пока не покончено с предыдущей».

Он в ответ каялся:

«Вы спрашиваете меня, уверен ли я в самом себе, я вам отвечаю: „Нет“. Но вы уверены, и этого достаточно.

Мне нравится мисс Милбэнк, потому что она женщина разумная, приятная и хорошего происхождения… Что касается любви, то все делается в одну неделю, к тому же брак по взаимному уважению и доверию куда лучше, чем из романтических побуждений, и она достаточно хорошенькая, чтобы привлекать мужа, но недостаточно хороша, чтобы привлекать соперников».

Настоящая откровенность, мол, вашу племянницу в спальне вытерпеть можно, а вот увлечься ею — нет, потому безопасно, у жены-дурнушки есть свои прелести в виде безопасности. К тому же Аннабелла, как известно, синий чулок, ухаживать за которым можно только ради женитьбы с приличным приданым, а вот ради превращения в любовницу — ни-ни! Конечно, у леди Мельбурн хватило ума не сообщать все подробности своей племяннице, она попыталась осторожно написать Аннабелле, поинтересовавшись, каким девушка видит своего будущего супруга.

В ответ обстоятельная Аннабелла написала столь обстоятельный трактат, что тетушка ужаснулась. Во всяком случае, Байрон под этот идеал не подходил почти совсем, кроме разве умственных способностей. Леди Мельбурн показалось забавным понаблюдать, как эти двое будут перевоспитывать друг дружку. Аннабелле вовсе не помешало бы влюбиться, а Байрону несколько остепениться. Неужели ее строгой племяннице удастся прибрать к рукам этого донжуана, от которого без ума все женщины?

Несмотря на все давление тетушки, Аннабелла оказалась достаточно разумной, видно, в последний момент осознав, что ничего хорошего из этого брака не получится. Она не отказала категорически, но… все же отказала!

Удивительно, но Байрон, уже и сам осознавший, что делает что-то не то, только порадовался отказу, уверяя леди Мельбурн, что нисколько не обижен на ее племянницу и надеется остаться с ней в хороших отношениях. Это удалось, между ними завязалась почти интенсивная переписка, а немного позже они даже встретились в Лондоне.

Постепенно Байрон осознал, что избежал страшной ловушки, потому что характер и моральные устои леди Аннабеллы оказались весьма несхожи с его собственными. Аннабелла требовала от будущего супруга слишком многого. Байрон ехидно назвал мисс Милбэнк Принцессой Параллелограмм, словно подчеркивая прямолинейность ее мышления, и говорил, что их брак был бы холодной закуской, в то время как он предпочитает горячий ужин.

Аннабелла не обиделась, восприняв все эскапады поэта как свидетельства неординарности его натуры. Но она не сумела скрыть, что все же считает себя нравственно выше ведущего беспорядочный образ жизни Байрона.

Леди Мельбурн раздраженно читала сентенции, присланные племянницей. Эта чопорная девица считает себя вправе осуждать Байрона? Да кто она такая? Синий чулок, которой за столько лет не удалось подцепить ни одного мало-мальски приличного претендента на руку! Если таковые и были, то только охотники за приданым. Но дела у брата леди Мельбурн, сэра Ральфа Милбэнка, шли все хуже, от приданого дочери остались крохи, конечно, Аннабелла могла рассчитывать на наследство двоюродного деда, но когда это еще будет?

Леди Элизабет осторожно поинтересовалась у брата, сколько он намерен дать за дочерью. Ответ привел ее в ужас — всего десять тысяч фунтов стерлингов! При таком приданом, весьма неброской внешности и критическом возрасте не стоило пренебрегать предложениями руки, можно остаться одинокой, когда пойдешь за кого угодно.

Аннабелла призыву тетушки не вняла, считая ее советы скорее вредными, но с Байроном предпочла переписываться, надеясь «исправить» поэта.

А самому поэту было вовсе не до мисс Милбэнк, у него бурно протекал роман с леди Оксфорд. И тут Байрон снова попал в ловушку, которую сам себе и уготовил. Одно дело неистовая Каро, которую с удовольствием обсуждали и осуждали в Лондоне, совсем иное леди Оксфорд — матрона, имеющая множество детей от самых разных отцов и давным-давно вышедшая из возраста активных любовниц. Молодые женщины вдруг осознали, что готовы простить Байрону даже Каролину, но никак не «старуху» со взрослыми дочерьми! Байрона снова начали осуждать.

Однако Каролина вовсе не собиралась сдаваться так легко, она пыталась встретиться с Байроном, чтобы поговорить откровенно. Пойди он на это и объяснись в присутствии даже леди Мельбурн, Каролина, пожалуй, поверила бы в искренность его унизительного письма, но Байрон всячески избегал встреч, а когда согласился, то только в присутствии леди Оксфорд!

— Это уже слишком! Он будет говорить мне о приличном поведении в присутствии леди Оксфорд?!

Встреча состоялась случайно на балу у леди Хискот. Каролина была очень худа, казалось, ее запросто может унести ветром, но обворожительно красива. Все заметили ее неискреннюю веселость, она не знала, что на вечере будет Байрон, но словно предчувствовала это.

Пора было открывать бал, музыканты уже настроили инструменты, когда в зале вдруг стало удивительно тихо. Каролина, стоявшая спиной к входу, поняла, что произошло что-то важное, а резко обернувшись, вдруг оказалась лицом к лицу с вошедшим Байроном.

Повисшая тишина казалась оглушительной, а мгновение немыслимо долгим. Выручили всех музыканты, решившие, что собравшиеся ждут музыку. При первых звуках вальса леди Хискот обратилась к Каролине:

— Леди Каролина, полагаю, вы должны открыть бал…

— С удовольствием! Полагаю, теперь я могу танцевать вальс? — обратилась Каролина к Байрону, с трудом взяв себя в руки.

Тот невозмутимо кивнул:

— Конечно, со всеми подряд. Вы всегда прекрасно танцевали.

Она готова была вальсировать весь вечер, но изможденность дала о себе знать, уже после первого тура Каролина обессилела и вынуждена была удалиться в соседнюю комнату, чтобы прийти в себя. Заметив это, Байрон не нашел ничего лучше, как предложить леди Ранклиф пройти туда же.

Понимал ли он, что может спровоцировать Каролину на скандал? Прекрасно понимал, поскольку видел, как она возбуждена, но Байрона словно тянуло к скандалам.

— Я восхищался вашей грацией, миледи.

Довольно ехидный тон поэта был последней каплей, нервы Каролины не выдержали, ее рука сжала тонкий фужер слишком сильно, осколки брызнули во все стороны, а кровь закапала из пораненных пальцев.

Каролина поднесла осколок к вене, словно намереваясь нанести решающий удар.

Увидев это, Байрон усмехнулся:

— Если вы намерены разыгрывать из себя римлянку, то вонзайте его в сердце, дорогая моя. Только в свое, мое вы пронзили давно!

Каролина с криком «Байрон!» выбежала вон. К поэту метнулась хозяйка салона:

— Что случилось?!

Байрон презрительно пожал плечами:

— Это один из ее обычных фокусов.

Залитую кровью Каролину увезли в Мельбурн-Хаус, где она пролежала весь следующий день совершенно без сил. Единственным человеком, который попытался ее успокоить, оказался Уильям.

— Дорогая, не стоит придавать столько значения встрече на балу. Ты должна успокоиться и вообще лучше уехать в деревню, чтобы подышать свежим воздухом и поездить верхом. Хочешь?

У Каролины появился живой блеск в глазах:

— Да!

— Как только тебе станет легче, мы уедем.

Иначе отнеслась к происшествию на балу леди Мельбурн, на следующее утро она пришла в спальню к невестке и попыталась устроить той выволочку:

— Вы вели себя просто отвратительно! Пустить в ход нож в приличном доме! Ваша демонстрация нелепа, зарезаться десертным ножом!..

Каролина сначала не могла взять в толк, о чем ведет речь свекровь, потом она фыркнула:

— Миледи, если эти бредни рассказал ваш любовник, то он просто глуп! У меня в руках был разбившийся фужер, и убивать Байрона я не собиралась! Он великий поэт, но он ничтожество, неспособное ни любить, ни принять чью-то любовь. Будь он проклят!

Каролина демонстративно отвернулась от свекрови, закрыв глаза.

— Завтра над вами будет потешаться весь Лондон!

— А я уже сегодня потешаюсь над всем Лондоном и в первую очередь над вами, миледи! Поверить в то, что я намеревалась зарезать Байрона или себя десертным ножом, могут только глупцы. Над такими и посмеяться не стыдно!

Она накрылась с головой одеялом, давая понять, что разговаривать дальше не намерена. Леди Мельбурн просто закипела от злости! Это было открытое объявление войны, и теперь Каролине несдобровать.

Если до сих пор сплетни о Каро распространял лорд Мельбурн, то теперь подключилась и леди. Одна из желтых газетенок напечатала фельетон, посвященный выходке Каро на балу, у Уильяма не было сомнений в том, кто оплатил этот пасквиль — кто-то либо по просьбе леди Мельбурн, либо самого Байрона.

К светским сплетням добавились сплетни газетные. Травля Каролины выплеснулась за пределы бальных зал и салонов. И снова единственным ее другом остался Уильям, который не бросил опальную супругу в беде.

Однако Каролина умудрилась выкинуть еще один фокус. Перед отъездом в деревню она под густой вуалью проникла в дом к Байрону и при попустительстве его камердинера Флетчера, который откровенно жалел леди, написала на первом листе только что присланного издателем сборника стихов: «Помни меня!» Ничего больше, но Байрон, обнаружив эти два слова, написанные слишком знакомым и ненавистным ему почерком, тут же разразился стихотворением:

Забыть тебя?..

И мужу своему, и мне

Ты будешь памятна вдвойне.

Была ты неверна ему,

И демоном была ты мне!

Уильям Лэм на такую выходку супруги откровенно обиделся. Ведь она только что обещала уехать в деревню и постараться забыть бывшего любовника. Понятно, что это трудно сделать, но сколько же можно позорить себя и семью?!

Байрону было не до Каролины, у него разгорелся новый роман — с Фрэнсис Вебстер, в котором, как в капле воды, отразилось отношение поэта ко всем женщинам вообще. В это время дела вызвали поэта в Ньюстед, где у него гостила чета Вебстеров. Джеймс Ведерборн лорд Вебстер до такой степени был уверен в добродетелях своей супруги и в том, что Байрон с его хромотой и скандальной известностью никоим образом не способен составить ему конкуренцию, что не придавал значения близости опасного поэта.

Байрона бесила уверенность Вебстера в собственной неотразимости, а также в том, что любая хорошенькая женщина должна быть его законным призом. Поэт писал леди Мельбурн письма, возмущаясь «этим монополистом». Закончилось все плачевно, Байрон влюбил в себя леди Вебстер, которая подчинилась его воле полностью, прекрасно понимая, что ничего хорошего это не принесет.

Но если бы только это! Пытаясь оправдать себя, Байрон писал леди Мельбурн и своим приятелям о том, что просто пожалел леди Вебстер. Довольно скоро этот факт стал всеобщим достоянием в Лондоне. Леди Вебстер могла считать себя опозоренной, а Байрон побаивался вызова на дуэль от ее оскорбленного мужа и стал строить основательные планы бегства за границу вместе с Оксфордами.

Однако и тут его ждало разочарование. Во-первых, леди Оксфорд не собиралась хранить Байрону верность всю жизнь, поиграли, и будет. Во-вторых, слишком долгая связь супруги начала беспокоить самого лорда Оксфорда, и он потребовал прекратить ее. И уж тем более не намеревался брать с собой любовника супруги в длительный вояж, справедливо полагая, что это излишнее попустительство.

А уж когда стало понятно, что поэт проявляет несколько превышающий благоразумные пределы интерес к дочери Оксфордов, охладела к поэту и сама леди Джейн Элизабет.

Байрон, почувствовав это охлаждение, начал беситься. Это стало раздражать леди Оксфорд, которая отнюдь не была влюблена и не собиралась жертвовать ни собственной, ни чьей-либо еще не только жизнью, но и спокойствием ради поэта. Вот теперь Байрон почувствовал, что значит быть если не отвергнутым, то не принятым, почувствовал себя, как он говорил леди Мельбурн, несколько в роли Каролины.

И все же он вознамерился ехать с Оксфордами, если не сразу, то следом, как только получит хоть какие-то деньги за Ньюстед. Такой приверженностью к леди Оксфорд он рисковал потерять верного друга — леди Мельбурн. Почему-то Байрону не приходило в голову, что одной любовнице вовсе не так приятно слушать и читать о страсти поэта к другой. Просто Байрон всегда думал только о себе и считался только с собственными чувствами.

Пожалуй, они поссорились бы, но у леди Мельбурн была другая забота — она твердо вознамерилась разнести сына с Каролиной и прилагала к этому столько усилий, что на обиду на Байрона сил уже не оставалось.

И у Байрона, и у Каролины наступили трудные времена.

Томас Клотон, сделавший заявку на приобретение Ньюстеда, не только не торопился выплачивать деньги, но и признался, что затеял покупку, на которую средств явно недоставало. А время шло, долги росли, к тому времени, когда адвокатам удалось выбить из покупателя хотя бы задаток, который он должен по условиям договора, этих двадцати пяти тысяч фунтов стерлингов уже не хватало на покрытие всех долгов.

И все же Байрон вознамерился потратить последнее на поездку вместе с Оксфордами, решив для начала проводить их в Портсмут. Потому полученное письмо оказалось для него потрясением. Леди Оксфорд сообщала, что они с мужем решили отправиться в путешествие по Средиземному морю без сопровождения, что между ними вновь наладились хорошие отношения и теперь они будут счастливы и родят еще много детей!

Байрон пришел в ужас, его просто бросили, растоптали, ему предпочли другого, причем, по мнению лорда Байрона, вовсе не способного составить конкуренцию. Нет-нет, это все из-за того, что они с леди Джейн давно не виделись, как только она посмотрит в глаза возлюбленному, так все вернется на круги своя… Нужно просто поехать с ними в Портсмут под предлогом проводов! Байрон не замечал, что ведет себя ничуть не лучше Каролины, которую совсем недавно осуждал и провоцировал на глупости.

Он написал леди Оксфорд о своем намерении их проводить. Леди Оксфорд не стала устраивать сцен надоевшему любовнику и даже переписываться с ним, полагая, что уже достаточно сказала, она просто не сообщила дату отъезда!

Уже через несколько дней потерянный Байрон писал леди Мельбурн:

«У меня остались только вы. Леди Оксфорд вчера отправилась в плаванье, оставив меня одного страдать. Прошу вас больше не упоминать о ней. Сказать по правде, я чувствую себя несколько каролинистически по отношению к ней, чего от себя никак не ожидал».

И снова самомнение Байрона подвело его, разве можно писать одной женщине о столь сильных чувствах к другой, если они считают себя равными? Будь леди Оксфорд молода и безумно хороша собой, леди Мельбурн простила бы такое увлечение, но влюбиться в ту, что годится в матери, и так страдать?.. Фи!

Конечно, они не поссорились, и Байрон еще долго изливал душу леди Мельбурн, временами повергая в настоящий шок, но холодок остался, умная женщина просто не позволяла себе открыто высказывать истинные мысли. Байрон так старательно портил отношения с женской половиной Лондона, то пренебрегая влюбленными дамами, то портя им жизнь, а также с мужчинами, то заставляя их нелепо ревновать, то унижая своим высокомерием, что рисковал стать изгоем по собственной вине.

Он им и стал, только несколько позже, пока же предстояла женитьба и еще один совершенно безумный роман, принесший столько горя многим!

Чтобы не выглядеть нелепо из-за пренебрежения бывшей любовницы, Байрон сделал вид, что не поехал за Оксфордами в Портсмут не потому, что ему просто не сообщили об отъезде, а потому, что ждал приезда в Лондон сводной сестры — Августы, которую давно не видел и которую заочно любил. Можно было бы возразить, что Августа приехала не к нему и надолго, а в Портсмут можно съездить за несколько дней, но возражать было некому, мудрая леди Мельбурн промолчала, к тому же ее занимали дела сына, а остальные просто ничего не знали.

Своей разумной поспешностью и холодностью леди Оксфорд избавила себя и супруга от сцен ревности Байрона на причале.

А Каролина в это время переживала совсем иные заботы. Свекровь и свекор наконец добились от Уильяма согласия на развод с супругой. Начались сложные переговоры адвокатов, потому что ни одной из сторон не хотелось выглядеть униженными или обиженными.

После долгих согласований Акт о разводе был готов, адвокаты привезли документы в Мельбурн-Хаус, чтобы стороны подписали их. Леди Мельбурн ликовала: как только будут поставлены подписи, она предложит ненавистной невестке покинуть их дом и постарается преподнести все в свете так, словно Уильям избавлен от самой страшной опасности, а Мельбурн-Хаус от самой страшной змеи, какие только возможны.

Но пока мудрая женщина старалась не выдавать своих чувств, напротив, старательно изображала почти скорбь по поводу расстройства брака любимого сына, правда не слишком усердствуя, чтобы не выдать тайную радость.

Каролина прекрасно видела все маневры и ухищрения свекрови, но ей было уже наплевать, развод так развод. Женщина понимала, что даже после развода Байрон ни за что не только не женится на ней, но и постарается держаться как можно дальше. Выкорчевать свою любовь к поэту она так и не смогла, над сердцем не властен никто, но теперь хотя бы перестала вести себя как сумасшедшая, даже когда позже Байрон твердил, что она его замучила и преследует по пятам, это было неправдой. Скорее он сам, отвергнутый и обиженный, пытался поплакать на плече бывшей любовницы, которая всегда готова пожалеть.

Адвокаты и семейство Мельбурн собрались в большой гостиной, поджидая только Каролину, которая пока не спустилась из своего будуара. Леди Мельбурн делала вид, что промокает слезы платочком, вставала, отходила к окну, вглядываясь непонятно во что, снова садилась… Все должно было изображать взволнованную неприятным событием мать, которая долго терпела ради счастья сына и готова была бы терпеть еще, но если уж он сам решил…

Каролины все не было, лорд Мельбурн начал злиться, жена пыталась уговорить его простить ненавистной невестке эту последнюю ее выходку, но, по сути, только злила еще больше.

— Почему мы должны ждать эту бешеную курицу?!

— Ах, дорогой…

— Чем она там занимается? Может, вообще бежала с этим своим хромым поэтом?

— Нет, этого можешь не бояться. — Леди Мельбурн была вынуждена защищать Байрона, ведь теперь он уже не принадлежал Каролине, а стал только ее гостем в доме, следовательно, ругать его не полагалось. — Байрон давно бросил эту сумасшедшую… Всему Лондону известны ее поступки и его пренебрежение.

Леди Мельбурн явно была намерена произнести обвинительную речь против невестки, словно подчеркивая верность принятого Уильямом решения, не задумываясь, что не столько помогает ему, сколько сыплет соль на раны, ведь он все еще любил свою неугомонную супругу. Удивительно, но, мудрая по отношению к тому же Байрону и в собственных поступках, леди Мельбурн была столь же жестока и безжалостна во всем, что касалось Каролины. Ведь она могла пресечь влюбленность невестки еще в самом начале, но ничего не сделала для этого, напротив, способствовала, чтобы страсть разгорелась, прекрасно зная, что Каролина станет неуправляемой.

Иногда, глядя на мать и размышляя о ее поведении, Лэм задумывался, не подталкивала ли леди Элизабет Каро к Байрону нарочно. Впрочем, если так и было, с самой Каролины вины это не снимало, а уж за ее безумства тем более.

Уильям начал раздражаться: с одной стороны, звучали обвинительные речи леди Мельбурн, с другой — Каролина опаздывала, наплевав на то, что ее ждут. Наконец он не выдержал и решил подняться наверх, чтобы выяснить, в чем дело.

На стук в дверь спальни никто не ответил. Обеспокоенный Уильям открыл дверь, опасаясь и впрямь того, что жена сумела удрать, поставив их всех в нелепое положение. Но он ошибся, Каролина была в спальне, мало того, она сидела прямо на полу, разложив вокруг безделушки, которые когда-то дарил ей Уильям, еще будучи женихом.

Каро подняла голову, и Уильям увидел залитое слезами лицо, причем слезы явно не были притворными.

— Уже пора?.. Я сейчас, позволь только собрать. — Губы Каро чуть тронула виноватая улыбка. — Прости, я перебирала твои подарки и забыла о времени…

Можно было бы заподозрить Каролину во лжи, но, во-первых, она не могла знать, что за ней придет Уильям, а не леди Мельбурн, например. Во-вторых, по тому, как любовно были разложены безделушки, Лэм уже понял, что она и впрямь увлеклась.

— Позже соберешь, нас ждут.

Она сникла:

— Да-да, конечно… Уильям, можно попросить тебя…

— Что, дорогая? — Он отозвался привычной фразой, не задумываясь, и сам испытал нечто вроде удара. Неужели уже завтра, нет, через четверть часа они станут совсем чужими и он не сможет произнести эту фразу без нарушения правил приличий? Уильям почувствовал, что совсем не хочет этого. Он уступил давлению родных, был страшно зол на жену, которой никак не удавалось выбросить из головы любовника, но вдруг понял, что сам выбросить из сердца вот эту по-девчоночьи худенькую фигурку не сможет никогда.

Он, сильный мужчина, не сможет, а от нее, слабой и столь нервной женщины, требует почти невозможного?! Вместо того чтобы защищать ее от всех, он позволил сначала влюбиться в этого Байрона, потом вовсю травить ее, а теперь и вовсе разводится?!

Разве не его собственное равнодушие и попустительство позволили Каролине быть столь неразумной и экзальтированной, разе не он сам научил ее многому, чего маленькая Каро вовсе не ведала? Умный лорд Оксфорд попросту увез свою супругу подальше от поэта, чтобы прекратить их связь, а он бросает. Что будет с Каролиной, если они разведутся? Она же наверняка бросится в ноги к любовнику, бывшему любовнику, и опозорит себя навек. И часть вины в этом будет на нем, Уильяме!

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Уильяма при виде заплаканной, несчастной супруги, которая просила о чем-то.

— Что, дорогая? — повторил вопрос Лэм.

Каролина увидела в глазах мужа что-то такое, что заставило ее даже вздрогнуть. Какая же она дрянь! Все эти годы, эти сумасшедшие последние месяцы Уильям любил ее, а она топтала эту любовь. И вот теперь все кончено. Слезы просто брызнули из глаз.

— Уильям… можно я поцелую тебя? В последний раз, ведь потом это будет нельзя…

— Конечно, дорогая.

— Там что-то случилось! — леди Мельбурн постаралась, чтобы голос не выдал волнение, но оно все равно прозвучало.

Вернее, не столько волнение, сколько досада. Было отчего, она уже поняла свою ошибку — нельзя было отпускать наверх к Каролине Уильяма. Эта дрянь могла порезать себе вены или разыграть обморок, и теперь Уильям вынужден приводить ее в чувство.

Но он не звал на помощь, значит, обходится своими силами. Может, она все же сбежала и Уильяму просто неловко об этом сообщать?

Повинуясь выразительному взгляду леди Мельбурн, один из адвокатов отправился узнавать, в чем дело. В ответ на стук из-за двери отозвался сам Уильям. Вошедший в комнату адвокат обомлел, потому что сэр Уильям сидел в кресле, держа на коленях жену, с которой должен развестись, а та перебирала его локоны нежными пальчиками!

— Извините…

Адвокат постарался закрыть дверь как можно тише.

Леди Мельбурн бушевала — невестка одержала победу, развод был отменен.

— Нет, не отменен! Я не успокоюсь, пока не добьюсь этого. То, что она сумела обмануть доверчивого Уильяма, не значит, что это надолго.

Сам Уильям выдержал с матерью долгий разговор, изрядно подпортивший их дальнейшие отношения. Привыкшая к спокойствию и равнодушию сына, леди Мельбурн вдруг выяснила, что за этим спокойствием скрываются весьма бурные эмоции, а за внешней ленью сильные страсти. Уильям заявил, что мужчина ответственен за женщину, которую берет в жены, в том числе и за ее нравственное воспитание. Особенно если мужчина старше, как у них с Каролиной, к тому же не стоит забывать, в каких условиях Каро воспитана.

Следовательно, на них — на нем и на самой леди Мельбурн — лежит немалая ответственность за все, что случилось в последние месяцы, за роман Каро с Байроном. Они могли предотвратить и не сделали этого, могли остановить, но не остановили. Глядя на сына, леди Мельбурн понимала, что его не обманешь показной заботливостью, пожалуй, Уильям знал о ее переписке и отношениях с Байроном, следовательно, мог ответить так, что лучше не заводить об этом разговор.

— Но, Уильям, я боюсь, что Каро тебе еще покажет. Байрон здесь ни при чем, у нее и до Байрона были любовники.

Тот усмехнулся:

— Конечно, если муж позволяет и равнодушен…

— Ты полагаешь, ей можно не позволить?

Постепенно разговор зашел в тупик, и леди Мельбурн со вздохом согласилась:

— Документы готовы, пусть лежат, в случае необходимости всегда можно подписать.

Хотя она не сомневалась, что хитрая Каро в ближайшие месяцы не даст повода для развода.

А Уильям по примеру других мужей решил, что жену нужно увезти от греха подальше на континент хотя бы на время.

Августа

Августа снова и снова пересчитывала возможный доход и самые необходимые расходы, пытаясь свести концы с концами. Не сходилось, хоть плачь! Даже при самом радужном раскладе и жесточайшем режиме экономии вторая статья явно превышала первую.

На глазах несчастной женщины от досады выступили слезы. С первого дня своего несчастного замужества Августа боролась с недостатком средств. Вообще, эта нехватка была постоянным ее спутником, но раньше дело касалось только ее самой, теперь же на руках были трое детей.

Может, попробовать сэкономить на новом платье Эмили? Можно попытаться добавить еще один ряд оборок и слегка расставить его по бокам, чтобы получилось пошире. Августа встала и решительным шагом направилась к большому шкафу, впрочем, практически пустому, потому что все материнские наряды были давно перешиты либо для нее же, либо детям. Другого выхода у Августы просто не оставалось.

Денежные затруднения так вымотали бедолагу, что она забыла, как можно покупать себе то, что понравится, менять шляпки несколько раз за сезон и иметь несколько пар туфелек. О бальном платье уже и не мечтала, оно было ни к чему в деревне, хотя отсутствовало в гардеробе скорее из экономии.

Маленькие дети растут быстро, это взрослой женщине можно нашивать новые оборки или тесьму, скрывая потертые места, либо как-то менять фасон, для малышек это едва ли возможно. Почти сразу Августе пришлось признать, что еще раз расставить платье Эмили не удастся, оно уже увеличивалось в размерах дважды, оборки удлинят подол, но при этом талия подскочит до подбородка. Из-за этого не удастся прикрыть поясом очередную надставку… И рукава тоже коротки…

Женщина села в кресло и горько расплакалась. Со двора послышался голос супруга, Джордж Ли явно собирался куда-то уезжать. Это было немыслимо! Если Джордж еще раз проиграет, то у них за долги заберут даже этот низенький домик и жить придется на улице! Полковник Ли ни в малейшей степени не интересовался финансовым положением семьи, напротив, словно нарочно делал все, чтобы загнать себя в долговую яму, а семью разорить.

Первым движением Августы было выскочить на крыльцо и потребовать, чтобы Джордж вернулся и объяснил, почему не заплатил долг мяснику. Но она тут же осадила себя: муж все равно ничего не ответит, только посмеется, а слуги будут насмешливо шептаться.

Замужество Августы Ли, в девичестве Августы Байрон, не было счастливым, как и предыдущая жизнь тоже. Обычно судьба плодов любви складывалась куда счастливей, но звезда Августы словно не взошла вовсе.

Некогда ее отец, Джон Байрон, признанный красавец, мот, покоритель женских сердец и большой любитель женщин, вскружил голову маркизе Кармартэн настолько, что та забыла о муже и троих детях и сбежала с возлюбленным во Францию. Маркиз Кармартэн потребовал развода и легко его получил, что позволило беглецам обвенчаться, одновременно отрезав пути возврата. Родня ничего не смогла поделать с влюбленной красавицей, тем более что та, едва родив дочь Августу, умерла.

Бешеный Джон долго не размышлял, он подхватил дочь в охапку и вернулся в Англию, поправлять финансовые дела. Служба у незадачливого любовника разладилась, и пришлось искать богатую невесту. Таковой оказалась Кэтрин Гордон Гейт, особа состоятельная и родовитая, но абсолютно не соответствовавшая внешностью и манерами своему положению и древности рода. Аристократка Кэтрин больше походила на рыночную торговку, была крупной, грубой и шумной, а ведь в ее венах текла королевская кровь Стюартов!

Но положение дел требовало, и Джон женился, старательно не глядя на невесту во время венчания. Однако потом смотреть пришлось. Виденное каждый день настолько расстраивало Джона Байрона, что тот, едва обрюхатив супругу, всерьез задумался о побеге. Но бежать пришлось не из-за внешности жены, а из-за собственных долгов.

Джон Байрон был из тех, кто мог разорить даже королевство, доведись ему стать королем хоть на месяц. Деньги не держались не только в его кошельке или руках, но и в его голове. Сначала богатая наследница в угоду красавцу-супругу спустила все полученные в приданое наличные, потом последовала продажа права на рыбную ловлю в весьма богатых водах, потом имевшиеся в ее распоряжении акции Абердинского банка… в имении был вырублен вековой лес…

Августа леди Байрон не помнила, поскольку воспитывалась у нее только до четырех лет, но все это время мачеха была к ней добра и выходила девочку, когда та серьезно заболела… Но потом забеременела и сама Кэтрин Байрон, пришлось возвращаться в Лондон. Августу забрала к себе бабушка, а леди Байрон произвела на свет очаровательного мальчика, названного в соответствии с традициями Байронов Джорджем и по требованию матери Гордоном.

Рождение сына ничуть не повлияло на папашу, он продолжал проматывать последние деньги супруги, не задумываясь о том, на что будет существовать не только сам, но и его маленький сын. Когда осталась только неприкосновенная сумма, из которой разумные опекуны категорически отказались выдать хоть шиллинг, помимо небольшой ренты, Джон Байрон не выдержал и все же дал деру во Францию. Поговаривали, что разочарованная супруга послала ему вслед проклятье, которое сбылось, потому как Байрон быстро отправился на небеса к своей красавице-маркизе.

Правда, перед этим он успел ввязаться в революционные перипетии, окончательно обнищать, но при этом не вспоминал о своей несчастной семье, разве что отправляя письма с жалобами на отсутствие денег.

Джордж родился с нормальными ножками, но одна из них оказалась при родах повреждена, связки щиколотки парализованы, мальчик мог стоять только на носках. Не помогли ни специальная обувь, ни мучительные стягивания ножки на ночь, трудные упражнения — Джордж Гордон Байрон хромал всю жизнь. Для красивого, развитого во всем остальном мальчика это было настоящей бедой.

Августа осталась полной сиротой.

К этому времени она жила уже у бабушки по матери графине Холдернесс. Как бы ни осуждала непутевую дочь графиня, отказаться от внучки она не смогла, но и помочь, в общем-то, тоже. По крайней мере, манеры в родовом поместье Дербишире разительно отличались от тех, что царили у Кэтрин Байрон.

Вместе с кузинами и сводными сестрами по матери Августа обучалась языкам, азам истории, верховой езде, аристократическим манерам… Она не была ни дурна, ни хороша собой, однако веселый нрав и готовность смеяться по любому поводу, что очень шло девушке, делали Августу приятной собеседницей и партнершей по танцам. Но и только, при всей приятности у бедолаги был один недостаток, перечеркивавший все достоинства, — она не имела никакого приданого! Кроме того, ее не признавали своей ни Байроны, ни Кармартэны.

Шли год за годом, но жениться на всего лишь приятной бесприданнице, да еще и с сомнительным происхождением, не решался никто. Особенно тяжело стало, когда умерла леди Холдернесс, оставив Августу полной сиротой. Единственным человеком, который продолжал хоть как-то общаться с бедной девушкой, был сводный брат Джордж Байрон. Они практически не виделись, но зато часто писали друг дружке.

Джордж тоже не чувствовал себя счастливым, мать словно не простила сыну отцовского предательства. А еще это увечье… Хромой ребенок был укором ей самой, потому что именно чрезмерная стыдливость леди Байрон привела к неправильному положению ребенка при родах и увечью.

Мать не отличалась спокойным нравом никогда, а уж теперь и вовсе стала сумасшедшей, она то тискала сына в объятьях, уверяя его, что он самый красивый ребенок во всей Англии и к тому же древнейшего рода, то кричала и обзывала щенком и уродом.

Отчасти Августа и ее младший сводный брат были в похожем положении. Она — бесприданница, у которой только скромная рента от бабушкиного наследства. Он и вовсе беден, как церковная мышь, притом, что в Ньюстеде его сумасшедший двоюродный дед занимался тем, что разрушал огромное имение, чтобы только оно не досталось «хромому ублюдку из Абердина!». Почему? Этого не знал никто, просто сумасшедший, и все. Он вырубал роскошные дубравы, в которых находили пристанище еще стрелки Родин Гуда, насаждая взамен сосны, которым было трудно прижиться на такой почве. Разрушал шлюзы, чтобы затопить и повредить пашни вокруг аббатства, а также вывести из строя хлопчатобумажные фабрики на берегах или погубить пруды своих соседей. Доставалось и самому имению, по которому, согласно преданию, нередко бродили призраки монахов, лишившихся своего аббатства и жизней.

Сумасшествию Злого Лорда никто не удивлялся, все помнили, что на владельцах бывшего Ньюстедского аббатства висит проклятье обиженных королем Генрихом VIII монахов. Добром не кончил никто из Байронов, и в Ньюстеде безумствовал двоюродный дед Джорджа, прозванный за свои выходки Злым Лордом. Он нанес такой ущерб Шервудскому лесу и окрестным полям, что все только диву давались, казалось, Лорд жил по принципу: не оставить наследникам ничего!

Злому Лорду удалось задуманное, когда он наконец умер, превратив десятилетнего Джорджа Гордона Байрона в лорда, на Ньюстед было тяжело смотреть. Чтобы восстановить имение, потребовались бы такие средства, которых у матери наследника не имелось. Злой Лорд был злым только по отношению к наследникам, в пику им Байрон сдал в долгосрочную аренду богатейшие земли вокруг аббатства за сущие гроши, перебил в своем лесу практически всех ланей и вырубил множество дубов, соседям он раздавал все просто так…

У Джорджа Байрона были основания рассказывать легенды о своих проклятых предках, об их сумасшествии и катастрофической невезучести. Невезучим был и собственный дед Байрона, Джек, прозванный Злосчастным адмиралом или Джеком Непогода. Джека моряки боялись не за крутой нрав или самодурство, а за его настоящую невезучесть, стоило Байрону выйти в море, как поднималась буря. Будучи капитаном «Дофина», Джек Байрон совершил кругосветку ради открытия новых островов, прошел Магеллановым проливом, обогнул Патагонию…

Впервые за столько лет погода позволяла двигаться быстро, и что же? Во времена, когда океан был напичкан неизведанными и не нанесенными на карту островами, корабль Байрона умудрился пройти мимо них всех, наткнувшись только на острова Разочарования! Название говорит само за себя. Далее, как водится, последовало кораблекрушение и гибель почти всех спутников путешествия. Следом погиб и корабль, снявший чудом спасшихся первооткрывателей с необитаемого острова.

Адмиралтейство было счастливо, когда невезучий адмирал наконец сошел на берег, став губернатором Ньюфаундленда. Шутили, что он один своей невезучестью нанес английскому флоту урона больше, чем все вражеские эскадры, вместе взятые. Похоже на правду, потому что ни один из кораблей, на который ступала нога адмирала, не избежал кораблекрушения, причем чаще всего выживали всего несколько человек либо вообще он один!

Не сумев в одиночку разорить весь английский флот, сумасшедший Байрон принялся разорять Ньюстед, словно мстя наследникам за свои неудачи на море.

Но если Джордж Байрон имел надежду получить хоть разоренный Ньюстед, то Августа не могла надеяться и на это, ей помощи ждать было неоткуда. Байроновская родня ее не признавала, бабушка, графиня Холдернесс, умерла, Кармартэны и слышать не желали о несчастном плоде запретной любви. А с большим трудом заполученный в супруги полковник Джордж Ли только тратил скромное наследство, оставленное графиней Холдернесс.

Именно связи Августы позволили Джорджу Ли получить место на конном заводе принца Уэльского в Ньюмаркете, а потому семья жила в крохотной деревушке Сикс Майл Боттом в домике, больше подходившем для прислуги, чем для представительницы двух древнейших родов Англии. Но если к низеньким потолкам и тесноте Августа привыкла легко, то к способности мужа пускать на ветер все, что попадало к нему в руки, привыкнуть было невозможно. Пойманный на не слишком честном поведении при продаже одной из лошадей принца Уильяма, он был уволен, и из всех доходов семьи осталась только крошечная рента Августы, жить на которую семьей невозможно.

Единственным родственником, кто хоть как-то поддерживал ее, был сводный брат Джордж Байрон, у которого и самого, кроме разоренного Ньюстеда и долгов, не было ничего. Зная, что Августе просто не на что жить, Джордж пригласил сестру в Ньюстед, где еще оставались какие-то удобства, но та была беременна третьим ребенком и не решилась воспользоваться приглашением.

И вот теперь доведенная до отчаяния женщина решила просить помощи у брата. Однако она не хотела селиться в Ньюстеде, предпочитая скромную жизнь в Лондоне, тем более Байрон твердо решил имение продать. Может, он сумеет выделить ей хоть часть средств за Ньюстед, это было бы справедливо…

Августа решительно взялась за перо. Да, только в Лондоне она сможет найти хоть какую-то помощь! Но селиться с тремя детьми у холостого Байрона неприлично, а потому Августа просила временного пристанища у подруги — Терезы Вилье, она жила совсем неподалеку от Джорджа. Ласковую, приветливую, хотя и изнуренную житейскими, семейными и финансовыми трудностями Августу были рады принять на некоторое время.

Байрон то жил в имении Оксфордов, то приезжал в Лондон, что давало Августе надежду воспользоваться его поддержкой. Женщина описала свое тяжелое положение подруге, получила от нее согласие на временный приют и занялась сборами. То, с какой тщательностью она это делало, могло хоть кому подсказать, что Августа явно намеревается уйти от супруга, но Джордж Ли обращал так мало внимания на жену, что и пальцем не пошевелил, чтобы остановить ее. Трое детей, не отличавшихся здоровьем, скромность средств и вечный укор в глазах Августы не способствовали горячей приязни Джорджа Ли к семейной жизни.

Сам Байрон вовсе не собирался заниматься делами сестры, у него были свои интересы, Оксфорды собрались на континент. Откровенно говоря, лорду Оксфорду, этому терпеливейшему из мужей, надоел столь долгий роман между его супругой и хромым поэтом, надоел и сам Байрон. Лорд решил воспользоваться опытом мудрого Уильяма Лэма и увезти свою жену подальше от неистового поэта. Леди Оксфорд редко подчинялась намерениями мужа, но на сей раз была с ним совершенно согласна, Байрон ей надоел!

Удивительно, но Байрон оказался почти в положении Каролины. Теперь он искал встреч и объятий, а леди Оксфорд избегала и всячески уклонялась. Конечно, ей льстило то, что Байрон под диктовку написал отповедь Каролине Лэм, хотя на душе оставался нехороший осадок откровенного предательства, но теперь предстояло самой разорвать отношения с поэтом, потому леди Джейн Элизабет была даже рада решению мужа. В гостиных Лондона не поверили, немедленно решив, что жестокий супруг силой увозит свою проштрафившуюся жену подальше от ее неистового любовника. Поговаривали даже о том, что леди Оксфорд живо поставила мужа на место, отказавшись ехать.

Дамы несколько оживились, потому что неистовая Каро далеко, леди Оксфорд собралась уезжать, Байрон оставался «холостяком», которого многие мечтали бы подхватить, нет, не в качестве мужа, все знали о плохом финансовом положении поэта, но в качестве любовника.

Томас Мур был в ужасе: Байрон искал деньги под продажу Ньюстеда и готов продать имение с торгов ради поездки с семьей Оксфорд!

— Джордж, ты не должен этого делать!

— Но почему? Хобхауз в Европе, леди Оксфорд уезжает, мне тоже пора, все равно мое присутствие мало влияет на продажу Ньюстеда.

— Джордж, но Оксфорды едут всей семьей. Одно дело бывать у них в имении, и совсем иное сопровождать в поездке, едва ли лорд Оксфорд станет терпеть такое положение.

Байрон расхохотался:

— Джейн быстро поставила на место своего увальня, потребовав предоставить ей полную свободу действий.

Мур внимательно вгляделся в лицо друга, он-то слышал совсем иное… Но промолчал, решив, что отъезд Оксфордов без Байрона пойдет тому только на пользу, как бы ни любили друзья своего Джорджа, они понимали, что при подобном поведении он никогда не женится на приличной девушке, никакие родители не согласятся отдать дочь с хорошим приданым скандально известному поэту со множеством сторонних любовных связей.

А женитьба была Байрону необходима как воздух, продажа Ньюстеда застопорилась настолько, что надежды на нее не осталось никакой. Задаток Джордж уже потратил и теперь вовсю делал новые долги. Ехать в Европу нельзя, нужно оставаться в Лондоне, искать невесту и заниматься имением. Мур и Роджерс не раз твердили другу, что приличное приданое помогло бы ему избежать продажи Ньюстеда и даже содействовало бы возрождению владений. Байрон отмахивался.

Когда Джордж в середине июня отправился с леди Оксфорд в Портсмут, чтобы обсудить возможности поездки, Роджерс и Мур расстроились не на шутку. Хобхауз же из своего далека, напротив, писал зовущие на волю письма. Байрон не колебался, окажись у него досрочно средств, чтобы в путешествии не сидеть на шее у леди Оксфорд (эта перспектива ее саму ужасала), он отбыл бы немедля. Но и сама леди Джейн отчего-то тянула.

Вернувшись в Лондон, Байрон обнаружил два письма, заставившие задуматься. Одно было приглашением на вечер к леди Джерси, где должна присутствовать знаменитая писательница мадам де Сталь, только что прибывшая с континента и мгновенно ставшая едва ли более востребованной, чем сам поэт. Отказаться от встречи с такой женщиной Байрон, конечно, не мог, а потому тут же отдал распоряжение камердинеру готовиться к выходу.

Второе письмо его озадачило, оно было от Августы, сообщавшей, что та уже в Лондоне и поселилась у приятельницы. Первым движением души Байрона была досада. Они не виделись много лет, но постоянно переписывались. Теперь предстояло не просто встречаться, но и делать это часто. Что чувствовал Джордж? Он не пытался разобраться в сложных ощущениях, одно зная точно: приезд не ко времени!

Августе, несомненно, нужна помощь, а он сам в долгах. К тому же не слишком красиво бросать приехавшую сестру — единственную родственницу — с детьми и самому спешить следом за любовницей на континент. Больше всего Байрона мучила невозможность помочь сестре.

У леди Фрэнсис Джерси замечательный салон, в котором собирались сливки лондонского высшего света. Именно у нее Байрон был представлен принцу Уэльскому, с которым у леди в свое время была любовная связь (впрочем, у кого из прекрасных женщин Лондона таковой не было? Принц Уэльский по прозвищу Принни славился своей любвеобильностью. Хотя не все сумели сохранить с ним дружеские отношения. Леди Мельбурн и леди Джерси сумели).

Миниатюрная, изящная законодательница мод и увлечений, обладающая острым язычком и при этом несомненной мудростью, имевшая немало любовников, леди Джерси при этом слыла исключительно добродетельной женщиной. Все потому, что она не была сторонницей легких любовных интрижек, а серьезные, пусть и многочисленные, связи умело скрывала. Когда ее хватало на все, как эта красавица умела бывать одновременно в десяти местах сразу, не мог бы сказать никто. Возможно, поэтому никому не приходило в голову отслеживать, сколько часов или даже минут проводит леди Джерси в каком-то доме, ей всегда бывало некогда, при этом Фрэнсис умудрилась родить двух сыновей и семь дочерей, а любовников имела, даже уже будучи бабушкой.

Но времена бурных романов леди Джерси прошли безвозвратно, как бы она ни старалась выглядеть молодо, пыл был уже не тот. Теперь Фрэнсис предпочитала не разъезжать по всему Лондону, бывая на нескольких приемах за вечер, а принимать у себя, что удавалось ничуть не хуже. Пропустить прием в гостиной леди Джерси было равносильно признанию собственного невежества.

В тот вечер мадам де Сталь была, как обычно, резка, нападала на мужчин, умудрялась наставлять их в вопросах политики, спорила о поэзии и литературе… Байрон остался от мадам де Сталь в восторге, даже написал леди Мельбурн, что знаменитая писательница мыслит, как мужчина, однако чувствует, как женщина.

Приезду сестры он был и рад, и не рад, поскольку очень боялся разочарования при личной встрече, письма — это одно дело, а прямое общение — совсем другое. Но Августа Джорджа не разочаровала, она оказалась как раз в его вкусе — в меру пухленькая, с мягкими очертаниями лица и фигуры, с большими глазами и готовностью смеяться в любую минуту.

Байрон, который был так напряжен в последние недели, особенно когда отношение со стороны леди Оксфорд заметно изменилось и он сам оказался в положении отвергнутого, почувствовал облегчение, он купался в сестринском обожании и сочувствии. Джордж откровенно рассказывал Августе обо всем, в том числе и о своих отношениях с любовницами, это не раздражало ее, не обижало, напротив, каждая «победа» брата приводила сестру в восторг.

Они были так близки духовно, что просто не заметили, что эта близость готова перерасти в физическую.

Запретный плод… он всегда сладок, особенно для тех, кто обожает переступать границы дозволенного. У Байрона бывали любовницы самых разных мастей — юные и пожилые, опытные и наивные, светлокожие и темнокожие, умные и глупые, полные и худые, сдержанные и неистовые… Но здесь иное, и дело не в приятных округлостях Августы, которые вполне во вкусе Байрона, волновала сама мысль о возможности инцеста, связи с единокровной сестрой.

Она была ласковой, послушной, готовой на любые жертвы, но не сразу принесла эту. Августа, в отличие от брата, глубоко верила, и для нее кровосмесительная связь означала страшный грех. Однако на какой грех не пойдет женщина ради любимого мужчины? К тому же бедный Джордж так несчастен со своими любовницами…

Три недели в Лондоне стали отдушиной для обоих, потом Августа уехала в свой деревенский дом, Байрон поспешил следом, тем более супруг леди Ли редко бывал дома.

Вообще-то, Байрон готовился к отъезду за границу, он все же получил задаток за Ньюстед, хотя было ясно, что Клотон покупать имение не готов. Деньги позволили ему частично расплатиться с долгами, накупить много всякой всячины для жизни в Греции или Албании, множество подарков правителям и чиновникам разных стран, заказать комплекты военной формы, загрузив работой портных, а также ювелиров.

Но, прожив несколько дней в Сикс Майл Боттом, он стал подумывать о том, чтобы забрать с собой и сестру. Ему прекрасно жилось и в ее крошечном доме в деревне, в небольшом садике хорошо писалось, сестра умела становиться незаметной, если требовалось, умела угодить и посмеяться вовремя, она была женщиной, о которой Байрон мечтал. Он сам не мог надивиться — искал свой идеал среди светских львиц, сходил с ума по сумасшедшей Каролине или высокомерной леди Оксфорд, возносил до небес разумность Аннабеллы Милбэнкс, а та, с которой так спокойно и уютно, все эти годы была рядом, только руку протяни! А то, что она близкая родственница, только добавляло прелести в их отношения.

Решено — они едут на Сицилию вместе!

Августа от такого предложения пришла в ужас. Как бы она ни любила брата, но пожертвовать детьми не могла.

— Джордж, а как же дети?

Тот только пожал плечами. Байрон уже понимал, что любую женщину будет сравнивать с Августой, и сравнение будет не в их пользу. Августа ничего не требовала, не устраивала сцен, не ревновала, не спорила, напротив, радовалась любому его успеху и всегда была готова посмеяться над его шуткой, развеселить самого Байрона, если тот начинал скучать.

Разве можно эту очаровательную, добродушную женщину сравнить, например, с Каролиной, от которой никогда не знаешь, чего ждать? С Августой Байрон отдыхал душой, все больше погрязая в этих странных и опасных отношениях.

Конечно, первой, кому Байрон признался в своих отношениях с сестрой, оказалась леди Мельбурн, кому, как не ей, поверять свои тайны, даже такие. Вообще-то, Байрон так часто намекал на особую страсть, на запретность некоторых радостей, на греховность его нынешней жизни, что можно бы и догадаться, но это было слишком даже для свободной в своих понятиях жизни леди Мельбурн. Любовная связь с сестрой выходила за рамки ее представления не просто о приличиях, но и дозволенного, в конце концов, есть что-то, через что переступать нельзя!

«Вы стоите на краю пропасти, отступите, или вы погибли навек! Это преступление, которому нет прощения!»

Ого, даже леди Мельбурн удалось шокировать! Вопреки всему Байрон чувствовал удовлетворение. Потом он задумывался, был ли настолько влюблен в Августу или все же главную роль в этом сыграл запрет? Он убеждал леди Мельбурн, что Августа уступила только из нежности и покорности, но вовсе не из страсти.

— Он сошел с ума! Погубит и себя, и ее!

Лорд Мельбурн только пожимал плечами, его мало волновали страсти вокруг Байрона, честно говоря, сам поэт лорду порядком надоел: то у него роман с Каро, от которой одни проблемы, то переписка с леди Мельбурн, что начинает вызывать дурные слухи, то теперь вот какие-то глупости с собственной сестрой…

Почему леди Мельбурн, которая прекрасно знала несдержанный язык своего супруга (ведь это он разболтал все о побеге Каролины), не предусмотрела, что лорд также расскажет и о Байроне с Августой? Нет, позже все свалили на болтливую Каролину, хотя не только у нее был повод говорить о поэте, к тому же леди Каролина не вела беседы в курительных комнатах мужских клубов…

Байрон прожил с Августой в Лондоне почти все лето, расставаясь с ним в начале сентября, она была беременна. Пора сближаться с супругом, иначе как объяснить рождение ребенка? Оба чувствовали, что не просто переступили какую-то черту, но и впрямь совершили преступление, кем и каким будет ребенок, зарожденный в этой любви?

Он попытался изгнать запретное чувство, связавшись с леди Фрэнсис Уэбстер, сначала словно в отместку ее самоуверенному мужу, потом чтобы чем-то занять мысли и отвлечь их от Августы. Не получилось, роман с Фрэнсис Уэбстер не выдержал проверки временем, все закончилось похоже на отношения с Каролиной, Фрэнсис писала Байрону безумные письма и умоляла о встрече, но тот был холоден, как айсберг. Получив свое, он попросту потерял к женщине интерес.

А вот интерес к сестре оставался. Августа была беременна, а Ньюстед все никак не продавался! Все складывалось против его отъезда на континент, а Байрону так хотелось на Сицилию вместе с сестрой!

В январе прежний договор о продаже имения был расторгнут, хотя от задатка остались крохи и Байрон уже вовсю делал новые долги, зато появилась возможность выставить Ньюстед на продажу снова. Байрон шутил, что готов выставлять его хоть раз в месяц в случае, если задатки все время будут оставаться у него. Но этого не происходило, никто не рвался покупать Ньюстед, особенно в непогоду, поскольку даже посмотреть имение было невозможно.

Леди Мельбурн старалась не встречаться с Байроном в собственном доме, всегда была опасность случайно столкнуться с Каролиной, которая хоть и миловалась с мужем, изображая взаимную любовь, но всегда была готова к скандалу. Зато они активно переписывались и подолгу разговаривали, встретившись на каком-нибудь приеме, где не требовалось быть все время на виду.

— Подите сюда и объясните мне, что это за слухи ходят о вас!

Байрон вздохнул:

— Обо мне все время ходят разные слухи…

— Вы прекрасно понимаете, о чем я. Милорд, вы не должны допускать таких слухов, наживете себе врагов.

— А что говорят? — почти лениво поинтересовался Байрон.

— Вы собрались в Ньюстед?

— Да, я продаю имение.

— С Августой?

— Хочу, чтобы она попрощалась с родными местами.

— Байрон, вы сума сошли!

— Всего на два дня… К тому же она уже беременна.

— Уже? Значит, верно болтают, что вы…

— Леди Элизабет, неужели и вы верите слухам?

— Позвольте напомнить, что львиная их доля распускается вами же! К чему рассуждать у леди Холленд о возможной близости между братьями и сестрами?

Сумасшествие заразительно? Я полагала, что на такое способна только моя невестка, но вы перещеголяли и леди Каролину. Остановитесь, пока не поздно.

— Мы будем хорошо себя вести.

— Я не о том, а о сплетнях. Джордж, перестаньте рассуждать в салонах на тему запретной любви, это приводит к ненужным выводам, тем более для них есть все основания.

Байрон каялся, обещал молчать и вести себя хорошо, но леди Мельбурн понимала, что это все только, пока она сидит рядом. В конце концов, почему она должна спасать того, кто не слушает никаких советов?

В тот вечер леди Мельбурн долго сидела, пытаясь разложить пасьянс или просто почитать, ей не спалось. Но ничего не помогало, и карты ложились как-то не так, и прочитанное просто не воспринималось. А все Байрон…

Элизабет позвала горничную, разделась и попыталась заснуть, но сон не шел. Мысли вертелись вокруг Байрона и его сестры. Августа была дальней родственницей леди Мельбурн, она помнила эту мягкую, безвольную девушку, которая таковой и осталась, даже родив троих детей. Муж — игрок и гулена, к тому же нечестный на руку и не знающий цену деньгам, она сама словно мягкая подушка, неспособная сопротивляться: Разве такая нужна Байрону?

А какая? Такая, как Каролина, тоже не нужна. И как Джейн Оксфорд, не нужна. Постепенно леди Мельбурн пришла к удивительному выводу: лучшей супругой для Байрона могла бы стать она сама, но для этого либо ему нужно было родиться на тридцать лет раньше, либо ей на сорок позже.

Почти сразу леди Мельбурн созналась, что ни за что не вышла бы замуж за Джорджа, будь сейчас в возрасте Аннабеллы. С Байроном хорошо переписываться, какое-то время состоять в необременительной любовной связи (она согласилась с леди Оксфорд, вовремя эту связь прервавшей), но только не быть за ним замужем!

Мысли перекинулись на необходимость для Байрона жениться. Как хорошо, что у него сорвалось все с Аннабеллой. Племянница оказалась умней тетки, отказалась. Что сейчас чувствовала бы леди Мельбурн, свершись этот брак? Инцест — грех из тех, что не прощают ни люди, ни бог, неважно, в светском ли ты обществе или каком другом. Кажется, у всех народов мира это карается по крайней мере презрением.

Леди Мельбурн захлестнула досада, Байрон не только не раскаивался и не прекращал свою опасную связь, но еще и бравировал ею. По Лондону уже поползли слухи о нем и Августе. Что будет дальше?

Но как бы ни досадовала леди Мельбурн, бороться с дурным поведением поэта она не собиралась, разве только напомнить о правилах приличия или укорить за излишнюю болтовню, не больше.

За окном уже брезжил рассвет, когда леди Мельбурн решила, что слишком много внимания уделяет непослушному поэту. Дружба дружбой, но если Байрон будет продолжать компрометировать себя столь рьяно, то стоит быть более осторожной. Одно дело переписка, совсем другое — долгие беседы в салонах. Леди Мельбурн похвалила себя, что больше не приглашает Байрона в свой дом. Так лучше, на всякий случай.

Она по-прежнему любила этого молодого человека, но наживать неприятности вместе с ним вовсе не желала.

Байрон уехал в Ньюстед вместе с Августой. На два дня, которые из-за снегопадов и метелей превратились в три недели. Давненько стены старого аббатства не слышали нежного женского смеха, если вообще когда-то слышали. Августа была готова посмеяться над любой шуткой брата.

В то же время она открывала для себя брата, как человека, со всеми его недостатками и сложностями нрава и физиологии, все больше понимая, что будущей супруге Байрона будет очень трудно. Каждая ночь превращалась в кошмар не только из-за ночных видений и страхов, но и из-за ненормального питания Джорджа.

Когда-то склонный к полноте, Байрон придумал сам для себя особую диету — бисквиты и газированная вода. Непонятно почему, но столь странное питание действительно привело к похуданию, зато испортило систему пищеварения совершенно. По ночам Байрона мучила страшная жажда, он выпивал до дюжины бутылок газированной воды, потому, собственно, спать оказывалось некогда.

Стоило заснуть, как начинали мучить кошмары, а зубы так щелкали и скрежетали, что приходилось брать в рот салфетку, чтобы ненароком не откусить себе язык.

Утром следовали огромные дозы магнезии, и время до обеда из-за этого было испорчено.

Кроме того, из-за своей хромоты Байрон категорически не желал спать с кем-либо в одной постели. Видимо, болела ступня, намученная за день, но признаваться в этом он не желал.

— А как же ты будешь спать с женой?

— Ей придется привыкнуть и уходить или вообще появляться в моей постели только изредка и ненадолго.

Августа подумала, что не всякая супруга выдержит такое. Она сама была готова простить брату все, что угодно, даже его дикие приступы необъяснимой ярости из-за сущих пустяков, но как чужая женщина?

Однажды, отрезанные от всего мира метелью и снежными заносами, они долго сидели у огня, беседуя о возможностях женитьбы и дальнейшей жизни.

— Джордж, только женитьба сможет спасти твое положение. Но супругу нужно выбирать осторожно, чтобы не превратить ее и свою жизнь в кошмар, поверь мне, я с этим знакома.

— Августа, к чему мне жениться? Продам Ньюстед, купим небольшое поместье или дом и станем жить вместе, чтобы не пришлось ни к кому привыкать.

— Нет-нет, это неправильно!

Она даже сама испугалась резкости своего ответа, ожидая взрыва ярости, но Байрон только нахмурился:

— Я понимаю, что это неправильно, но мне не нужна другая женщина, я предпочел бы жить с тобой и твоими детьми. Меня это вполне устраивает.

Августа смутилась, ей не хотелось говорить, что жить с Байроном не так-то легко, что она, хоть и любит брата без памяти, на такое не согласилась бы. Представить себе его необоснованный гнев, дикую диету и невозможность ни есть, ни спать вместе, было трудно. Байрон терпеть не мог, когда женщины при нем ели, это казалось вульгарным, потому супруге предстояло не только срочно покидать спальню, но и прятаться где-то, желая пообедать. Оставалось только легкое общение, которое легким вовсе не было.

Нашлась еще одна проблема. Августа была беременна и не желала навредить ребенку, но брата это не остановило.

— На Востоке давно нашли выход, это только вы, европейские женщины, привередничаете.

Августа не сразу поняла, о чем речь, потом ахнула:

— Джордж, это же содомия!

— Какая мне разница, как вы ее называете?

— Это не только греховно, но и просто наказуемо!

— А спать со мной не наказуемо?

Сестра опустила голову:

— Да, и мы за это поплатимся.

То же твердила и леди Мельбурн в письмах:

— Ребенок, рожденный у столь близких родственников, непременно будет чудовищем. Вы больше не должны рисковать будущим возможных детей, подумайте хотя бы об этом!

Уезжать из заснеженного Ньюстеда, хотя там и не было особенно удобно, зато было холодно, Байрону вовсе не хотелось. Августу он не спрашивал, будучи твердо уверенным, что сестра чувствует то же, что и он. И сильно ошибался, потому что замученная странностями поведения брата, укорами совести и страхом за будущего ребенка, Августа не находила себе места все эти дни, но Джорджу вида не показывала.

Она извелась от тяжелых мыслей, от страхов, от ожидания неизбежного наказания за инцест и содомию, за то, что бросила детей почти на месяц, что снова поддалась запретной страсти, но больше всего от понимания, что снова поддастся, стоит Байрону настоять на своем. Августа вообще не умела отказывать, а уж Джорджу тем более. Нет, она не любила его как мужчину, не была столь горяча, но собственного мужа видела слишком редко, к тому же брат имел над ней неограниченную власть.

В Мельбурн-Хаус гости, собственно, как всегда. У леди Мельбурн собрались «свои», то есть те, кто часто бывал в доме. Каролина теперь редко бывала в гаком обществе, ей было трудно выносить общество свекрови и свекра, но на сей раз присутствовала.

Разговор зашел о Байроне. Леди Мельбурн избегала таких тем якобы ради невестки, а в действительности потому, что говорить о поэте становилось с каждым днем опасней. Сам Байрон давал столько поводов для злословия, что избежать этого злословия было уже невозможно.

Новость принесла леди Рандолф, стрельнув глазами в сторону Каролины, старательно делавшей вид, что тема Байрона ее вовсе не интересует, она сообщила:

— Сестра Байрона Августа Ли родила дочь! Удивительно, что мужа давным-давно нет дома.

Разговор подхватили, кто-то тут же вспомнил, что с июля по сентябрь Августа жила в Лондоне, пусть и не в доме брата, но их постоянно видели вместе. Скандал! Неужели инцест привел к рождению ребенка?!

— Да-да, сам Байрон столько раз намекал, что одна из женщин вот-вот родит ребенка. Если это будет девочка, то ее назовут Медорой.

— Странное имя.

— Кстати, как назвали малышку миссис Ли?

— Медорой, конечно!

— Ах?!

Позже скажут, что сплетню распустила Каролина, мол, это была ее месть Байрону. Говорили это даже те, кто был в тот вечер в гостиной леди Мельбурн и слышал, что новость сообщила леди Рандолф.

Сама Каролина решила, что должна обязательно поговорить с Байроном и выяснить, действительно ли происходили все те ужасы, о которых давно гудят салоны Лондона.

Позже Каролина утверждала, что такая встреча состоялась и Байрон рассказал столько всяких ужасов, подтвердив все слухи о себе, что вполне можно поверить в родовое проклятье. Но что за ужасы, леди Каролина не поведала.

У самой Каролины пока был ренессанс в отношениях с Уильямом, она хоть и продолжала пристально следить за делами Байрона, но с мужем ворковала, будучи весьма благодарной ему за прощение, и даже не изменяла ему! Леди Мельбурн заявляла, что это ненадолго. Мысленно Уильям был с матерью согласен, он слишком хорошо знал супругу и даже удивлялся долгому периоду воздержания Каролины, прекрасно понимая, что скоро благолепию придет конец.

Он не обижался на жену, сознавая, что такое поведение требует от нее неимоверных усилий, а потому ценя его. А также он понимал, что постоянная верность и праведность выше сил для неугомонной Каро. Леди Мельбурн твердила, что эта доверчивость и всепрощение погубят Уильяма, поскольку Каролина вернется к своему и испортит репутацию мужа.

Уильям только усмехался, потому что сама леди Мельбурн отменной репутацией не отличалась никогда, разве что умела скрывать свои многочисленные романы и измены. Но с одним был согласен: для мужа-политика такая жена, как Каролина, была несомненным камнем на ногах утопающего. С большим грузом на шее Ла-Манш не переплывешь, но пока Уильям не готов отказаться от неистовой супруги даже ради большой политической карьеры.

Уильям Лэм лорд Мельбурн действительно свою большую политическую карьеру сделает после смерти «трудной» супруги, он станет премьер-министром и настоящим многолетним наставником королевы Виктории, завоевав не только ее, но и всеобщее уважение, увековеченное в названии города.

Для Байрона все более настоятельной становилась необходимость женитьбы. И дело не только в растущих долгах и необходимости взять хорошее приданое. Джордж и Августа чувствовали, что запутываются в своих отношениях настолько, что могут просто погибнуть. Но если Байрон был один, то у Августы дети. Хотя теперь ребенок был и общий тоже.

Муж Августы на удивление спокойно отнесся к появлению дочери, к которой не имел никакого отношения. Все равно содержать семью он не намерен, а если жена рожает от другого, то пусть этот другой и дает ей средства на жизнь. То, что у супруги откровенная связь с собственным братом, мистера Ли тоже волновало мало, ему была настолько безразлична сама Августа, что, будь та хоть лесбиянкой, отношение изменилось бы мало.

Августа решила попытаться женить брата на своей подруге Шарлотте. Сначала девушка, недоумевая, внимала стараниям приятельницы, но, осознав намерения, поспешила прочь, категорически отказавшись от такой чести! Репутация лорда Байрона стремительно шла ко дну не только в салонах Лондона, чему очень способствовал он сам.

Говорят, преступника тянет на место преступления, и этим он часто выдает себя. Байрона тянуло рассказать о своей запретной страсти всем и каждому, часто даже малознакомым людям. Это приводило в ужас леди Мельбурн, которая устала советовать своему другу не только прервать преступную по любым понятиям кровосмесительную связь, но и перестать о ней говорить на каждом углу во избежание неприятностей.

Байрон оказался еще хуже Каролины, с ним было не менее тяжело, хотя поэт не резал вены и не переодевался в маскарадные костюмы. Он грешил и выставлял свои грехи напоказ!

Кстати, дочь у Августы и Байрона родилась здоровенькой и хорошенькой, что убедило поэта в непогрешимости настоящей любви.

— Если люди любят друг друга, то неважно, в каких они родственных отношениях!

Августа привычно промолчала, подумав: «Если любят…», она сама обожала Джорджа только как брата, но не как мужчину, а уступала ему скорее от чувства одиночества и просто из слабости. Байрон не раз писал леди Мельбурн, что Августа в их связи не виновата, она жертва его настойчивости.

Втайне Августа надеялась, что, обретя супругу, Байрон прекратит эти домогательства.

Оставалось эту самую супругу найти.

Самому Джорджу снова на ум пришла Аннабелла Милбэнк, тем более девушка снова написала письмо.

Аннабелла не смогла забыть беспокойную натуру поэта, его моральное несовершенство не давало ей покоя. Вернее, так старалась уверить всех, в первую очередь саму себя, мисс Милбэнк.

Со свойственной ей самоуверенностью и нежеланием видеть то, что просто лежит на поверхности и прекрасно видно другим, Аннабелла упорно не замечала странных отношений Байрона и его сестры. В ответ на сплетни она морщила носик, мол, глупости, это просто внимание брата к сестре! Девушка сама написала Байрону, признаваясь, что хотела бы сохранить их знакомство и даже дружбу.

— Этот синий чулок полагает, что на правах той, которой я по глупости делал предложение, имеет право поучать меня! — злился Байрон, которого страшно раздражали постоянные поучения Аннабеллы.

Но, не желая обижать единственную подругу в лондонском высшем свете, леди Мельбурн, поэт попытался остаться в хороших отношениях с ее племянницей. Аннабелла восприняла это как согласие внимать ее нравственным сентенциям. Последовали одно за другим письма, наставляющие заблудшую овцу на путь истинный.

Более всего Байрона поражало то, что Аннабелла вовсе не упоминала уже известный многим его главный грех — кровосмесительную связь. Неужели она не догадывалась? Байрону становилось смешно: в этом далеком от жизни Сихэме и впрямь можно жить, будучи почти святой.

Святая в качестве его супруги… это становилось все более настойчивой мыслью. Окончательно запутавшись в сетях любовной связи с сестрой, он жаждал чего-то чистого и светлого.

И снова сказывалась двойственность натуры Байрона, переписываясь с Аннабеллой, он то старался показаться в письмах тем самым Байроном, каким представал в свете — разочарованным скептиком, то изображал ищущую путь истинный натуру. Аннабелла уже привыкла к первому, и ей очень нравилось второе. Девушка видела себя той самой наставницей на путь истинный. Если таковой для поэта долгое время является ее тетка леди Мельбурн, сама не слишком добродетельная, то почему бы не стать и Аннабелле?

Поэт поражался то наивности мисс Милбэнк, то ее самоуверенности, но ему не хватало рядом столь чистой натуры с незамутненной репутацией и отсутствием многочисленных любовников. Как бы ни любил он Августу, не сознавать грехопадения сестры, в котором был виновен сам, не мог. Помимо его воли в душе началось противопоставление Августы и Аннабеллы, о котором ни та, ни другая пока не догадывались, как, собственно, не догадывался и он сам.

Переписка зашла так далеко, что встал вопрос о приезде Байрона в Сихэм, тем более из-за не слишком крепкого здоровья родители Аннабеллы настояли на ее пропуске сезона, что означало ее отсутствие в том году в Лондоне.

Уильям увез Каролину во Францию, и для Байрона сезон обещал быть спокойным. Августа одобряла его переписку с Аннабеллой и даже саму кандидатуру девушки как будущей жены, собственно, после того, как ее подруга счастливо избежала такой участи, других кандидатур все равно не было. Лондон наполнен слухами о лорде Байроне, мамаши не рисковали оставлять наедине с ним своих дочек, а уж принимать предложение руки от нищего поэта с испорченной репутацией и вовсе никто не собирался.

Байрон болезненно относился к изменению отношения к себе, теперь им не восхищались так, как это было два года назад, не воспринимали эффектные позы и байронический взгляд, популярность, особенно после издания «Корсара» и «Абидосской невесты», стала скорее скандальной, не могли не сказаться и слухи о кровосмесительной связи. Для многих в лондонских гостиных Байрон уже стал дьяволом во плоти, кажется, оставалось только нажать спусковой крючок.

Словно играя с огнем, Байрон незадолго до отъезда Каролины во Францию согласился встретиться с ней. Что заставило поэта пойти на такой шаг, неизвестно. Скорее всего, он был в некоторой степени даже уязвлен нынешним поведением пришедшей в себя любовницы. Каролина прекратила безумства, они с Уильямом снова ворковали и даже принимали Байрона в Мельбурн-Хаус.

Но поэт жаждал не возобновления отношений с неистовой Каро, по некоторым признакам он видел, что женщина еще не полностью излечилась от любви к нему, но вновь в связь не вступит. Каролина заявила, что сильно изменилась, Байрон готов был этому поверить, понимая, что эти изменения касаются только поведения в отношении его самого, но не характера неугомонной Каро.

И все же его тянуло к Каролине, только не как к любовнице, даже бывшей, а как к прекрасной слушательнице, которой можно рассказать то, о чем приходилось молчать в салонах.

Встреча состоялась, и Байрон и впрямь был откровенен.

— Ах, если бы ты знала, что и сколько я пережил! Я безумный грешник, Каро! Ты не должна даже разговаривать со мной, держись от меня как можно дальше, беги, чтобы я не погубил тебя вместе с собой!

Удивительно, они словно поменялись ролями, теперь экзальтированным был он, выдавая свои секреты, которые Каро поклялась не раскрывать.

О большей части рассказанного она давно догадывалась, слухами о кровосмесительной связи Байрона с сестрой и без того был полон Лондон, многое для нее явилось новостью. Но поэт ошибся в одном: на нынешнюю Каролину его откровения вовсе не произвели того эффекта, на который он рассчитывал. Выслушав безумства бывшего любовника, она нашла в себе силы спокойно попрощаться с ним, несмотря на трагические ноты в его голосе. Нет, новая Каро определенно разочаровала Байрона, она больше не резала себе вены, не устраивала истерик и даже не клялась в вечной любви.

Мысленное сравнение с Августой было не в пользу Каролины, о чем сама Каро и не подозревала. Она тоже разочаровалась в любовнике, хотя вынуждена была признаться самой себе, что продолжает его любить, несмотря ни на что.

Основательно выговорившись, Байрон словно освободился от тяжкого груза. С одной стороны, Джорджа даже брала досада, что его откровения, приукрашенные и излишне трагичные, не были восприняты как нечто ужасное, а сама Каролина не вешалась на шею и не пыталась в очередной раз покончить жизнь самоубийством, с другой — он почувствовал, что освободился от прошлого груза и теперь может начать какую-то новую жизнь.

Хобхауз, узнав об откровениях друга с леди Лэм, ужаснулся:

— Ты с ума сошел, доверять секреты леди Каролине! О них завтра будет знать половина Лондона!

Но Байрон только посмеялся:

— Пусть знают! Это болото не мешало бы хорошенько встряхнуть.

— При этом ты надеешься выгодно жениться?

— Продав Ньюстед, я могу жениться и не слишком выгодно.

— Пока ты его продашь, долги превысят стоимость имения.

Друг был прав, финансовое положение Байрона становилось просто катастрофическим. Ньюстед были готовы купить, но не готовы платить за него деньги, а долги стремительно росли, поскольку экономить поэт не умел, управлять имением тоже, а под предстоящую продажу большого имения охотно ссужали кредиторы, рассчитывая на большой куш в будущем.

Финансовые дела были подобны воронке, в которую Байрона затягивало стремительно. Хобхауз высказывал опасения не зря, все шло к тому, что продажа единственного, что у поэта было, кроме собственного таланта, позволит лишь расплатиться с кредиторами. Конечно, Байрону бы перезаключить договора с арендаторами, некогда заключенные Злым Лордом на совершенно невыгодных условиях, а потому не приносящие ни малейшего дохода, как-то наладить саму жизнь в богатейшем имении, но, во-первых, это вовсе не соответствовало натуре самого Байрона, он был негодным хозяином, во-вторых, в надежде продать Ньюстед как можно скорее он не занимался имением совсем. В результате Ньюстед, который мог приносить большие деньги, только увеличивал долги своего хозяина.

Проклятый брак

— Августа, я должен жениться!

— Конечно, Джордж, к сожалению, но должен.

— Я бы очень хотел просто жить с тобой в небольшом домике, чтобы ты, а не чужая женщина, была хозяйкой и распоряжалась всем.

— К сожалению, это невозможно. Ты прекрасно понимаешь, что против нас восстанет весь свет. К тому же у меня семья.

Августа лгала сама себе, она не слишком стремилась быть хозяйкой в доме трудного в повседневной жизни, очень капризного и нервного брата. Очарованная Байроном в первые месяцы, за время недолгой жизни в заснеженном Ньюстеде она прекрасно поняла трудности его характера и, хотя любила Джорджа, вовсе не была готова постоянно терпеть его довольно тяжелый нрав.

— Я сделал предложение Аннабелле Милбэнк.

— О! Покажи письмо.

Байрон отдал незапечатанное послание, в тайне надеясь, что сестра порвет его. Он терпеть не мог решительных действий в личных отношениях, не любил любых выяснений отношений, предпочитая, чтобы все разрешалось как-то само собой, а тут приходилось делать решительные шаги!

До того как написать Аннабелле откровенно, он все же посоветовался следи Мельбурн, вызвав у той неоднозначную реакцию. Во-первых, наставница Байрона не подозревала, что он возобновил активную переписку с ее племянницей, и это явилось неприятным сюрпризом для леди Мельбурн. Во-вторых, она вовсе не была уверена, что брак станет счастливым для Аннабеллы и для самого Байрона, слишком они разные.

В-третьих, со времени знакомства поэта с ее племянницей многое изменилось, прежде всего сам Байрон. И дело не в многочисленных слухах о нем, а в том, что знала о поэте леди Мельбурн.

— Уж лучше бы сходил с ума с Каро!

Лорд Мельбурн с изумлением вгляделся в лицо супруги:

— Ты жалеешь, что у Байрона закончились отношения с этой дикой кошкой?

Леди Элизабет не могла пожаловаться супругу на поэта откровенно, это означало бы выдать доверенную ей тайну, хотя та уже давно была в Лондоне секретом Полишинеля. Но одно дело знать, и совсем другое произносить это вслух. Каролина не умела именно этого — говорить так, чтобы никто не обвинил тебя в распространении слухов. Леди Мельбурн умела, а еще она умела просто молчать, даже о том, о чем болтали все вокруг.

Байрон намеревался отправиться в Сихэм проведать Аннабеллу. Это означало бы предложение.

«Я не знаю, что говорить и что думать по поводу этой поездки».

Леди Мельбурн читала письмо со смешанным чувством еще и потому, что в него были вложены несколько других — от Августы и от Аннабеллы. Байрон снова поступал довольно подло, не задумываясь об этом. Он прислал бывшей любовнице и наставнице письма от двух женщин, написанные вовсе не для чьих-то чужих глаз, чтобы та сравнила и поняла, что Августа не глупее Аннабеллы и что они совершенно разные, но чем-то похожи.

Саму леди Мельбурн поразило другое, она вдруг подумала, что столь же легко Байрон сможет показать кому-то и ее собственные письма! Несмотря на то что она всегда была осторожна, сознавать, что твои необдуманные слова могут стать достоянием гласности…

Байрон пытался убедить леди Мельбурн, что Августа талантлива, леди такого не нашла, а потому промолчала, однако она решила, что поэта и впрямь пора поскорей женить, чтобы остепенился. Может, Аннабелле все же удастся справиться с трудным характером Байрона?

Леди Мельбурн не скоро, но все же приняла решение в пользу беспокойного поэта, она написала племяннице, что была бы рада узнать, что они готовы принять Байрона в Сихэме. Аннабелла откровенно обрадовалась и пригласила поэта в гости.

Но Байрон, сделав шаг, испугался и был почти готов сделать обратный. Пока еще не произнесено решительное слово, можно отступить. Он сообщил, что некоторые обстоятельства не позволяют приехать, мало того, вообще дал понять, что намерен прекратить переписку!

Мистер Милбэнк был вне себя: этот чертов поэт снова морочил голову их девочке! Аннабелла не в том возрасте, когда можно подождать год-другой, она взрослая и вполне самостоятельная девушка, с тяжелым, твердым характером, никому не позволительно так играть ее чувствами.

Мать с отцом видели, что сама Аннабелла если не влюблена в Байрона, то выбросить его из головы не способна. Это удручало, потому что скандальный поэт вовсе не казался Милбэнкам выгодной или достойной партией для их дочери. И рекомендации леди Мельбурн вовсе не говорили в его пользу.

Проблема была еще в том, что у самого Ральфа Милбэнка дела шли вовсе не блестяще, немногим лучше, чем у Байрона. Нет, Милбэнк не имел долгов, но и большого дохода тоже. Еще пару лет назад он вполне мог дать за дочерью приличное приданое, а ныне нет, неурожаи двух последних лет и большие расходы на предвыборную кампанию самого сэра Ральфа (о чем он искренне сожалел) сильно подкосили его финансовое могущество. Аннабелла быстро превратилась из богатой невесты во вполне средненькую, о чем Байрон, конечно, не подозревал, утверждая, что ему безразлично состояние и приданое будущей супруги.

— Аннабелла, ты уверена, что он выбрал тебя не ради приданого?

— Папа, во-первых, меня никто не выбирал…

— Как же, ведь лорд Байрон делал тебе предложение?

— Это было два года назад. К тому же он и тогда не интересовался моим приданым.

Сэр Милбэнк с досадой подумал, что, согласись Аннабелла на это предложение тогда, она действительно получила бы немало… А теперь все как-то нелепо…

Конечно, его душила досада на самого себя, не сумевшего уберечь состояние, хотя винить себя в неурожаях и проливных дождях смешно.

Аннабелла восприняла предложение Байрона прекратить переписку как его боязнь сделать последний решительный шаг и писать продолжила. Вернее, согласилась прекратить, но как ни в чем ни бывало попросила посоветовать, какие книги по истории прочитать.

Вода камень точит, спокойная сдержанность Аннабеллы и ее готовность ждать, сколько потребуется, убедили Байрона, что она станет прекрасной женой. Поэт решился сделать повторное предложение. И вот теперь это письмо читала Августа.

— Если ты скажешь «нет», я порву его. Августа, я вовсе не хочу жениться ни на ком, ты это знаешь, но все против нас. Аннабелла — богатая наследница, а мои дела плохи, Хобхауз прав, пока Ньюстед будет продан, долги вырастут настолько, что вырученных денег не хватит, чтобы их оплатить.

— Я скажу «да». Джордж, тебе нужно жениться, как бы это ни было тяжело, а Аннабелла, по крайней мере, не станет устраивать тебе истерики, как леди Каролина, или изменять. К тому же, мне кажется, она весьма экономна и сдержанна. А что касается остального, то при желании найти общий язык можно с любым разумным человеком. Аннабелла явно разумна.

Промучившись еще несколько часов, Байрон запечатал конверт:

— Я сам толкаю себя в пропасть, но иного выхода просто нет.

Августе было жаль брата, однако она радовалась, что тот выбрал именно Аннабеллу, может, брак с этой девушкой очистит его душу от греха, а заодно освободит и ее тоже?

Аннабелла Милбэнк на сей раз ответила согласием. Она сообщала, что главной целью ее жизни стало сделать его счастливым. Теперь предстояло приехать в Сихэм самому и обручиться.

И тут, подобно большинству мужчин, принявших роковое решение связать себя узами брака, Байрон запаниковал. Он написал несколько писем леди Мельбурн и приятелям, делясь новостью и спрашивая совета, просил держать все в секрете, хотя это было смешно — что за секрет, который тут же узнала половина Лондона?

Леди Мельбурн удивилась тоже:

— Почему в секрете, лорд Байрон? Вы сомневаетесь в своих чувствах или намерениях?

Не зря беспокоилась, он действительно сомневался, втайне надеясь, что хоть кто-то найдет серьезные возражения против брака и появится лазейка, позволяющая избежать женитьбы.

Никто не нашел, а леди Мельбурн Байрон объяснил свои опасения возможной реакцией сумасшедшей Каро. Если честно, леди Элизабет удивилась, Каролина давно не предпринимала ничего против Байрона, словно забыв о прошлом.

— Вы зря боитесь, Джордж, едва ли Каролина станет разрушать вашу помолвку, к тому же Аннабелла не из тех, кто прислушивается к мнению Каро.

— Ах, леди Элизабет, скольких ошибок удалось бы избежать, сколько безнравственных поступков не было бы совершено, прими Аннабелла мое предложение два года назад!

Леди Мельбурн несколько смутилась:

— Полагаю, не вина Аннабеллы в совершенных вами проступках. Надеюсь, вам не придет в голову обвинять ее в своих грехах?

Зря надеялась, пришло!

Леди Мельбурн была права, Каролина восприняла сообщение о предстоящей женитьбе бывшего любовника спокойно, она даже благословила этот брак со своей стороны, выразив надежду, что он будет счастливым.

Читая ее послание, Байрон испытывал двойственное чувство, с одной стороны, был рад, что очередной скандал не состоялся и не последовало никаких выходок Каролины, с другой — брала досада, что этого не произошло. Как известно, лучшая месть — отсутствие всякой мести. Равнодушие бывшей любовницы задевало куда сильнее ее безумств.

Неизвестно, что произошло бы дальше, но Байрон уже и без того слишком затянул с поездкой в Сихэм, его проволочки становились просто неприличными, пришлось ехать. Вдали от бывшей любовницы поэт легко забыл о ней, к тому же его куда больше беспокоили будущие отношения между Аннабеллой и Августой.

Они беспокоили и леди Мельбурн, которая прекрасно понимала, что Байрон пытается удержать и ту, и другую. Это не обещало ничего хорошего Аннабелле, и тетка вовсе не была уверена в необходимости брака между племянницей и поэтом. Однако объяснить Аннабелле причины своего беспокойства не могла, это означало бы выдать тайну Байрона, а леди Мельбурн не из тех, кто легко предает друзей.

— Надеюсь, они будут счастливы…

На это осторожное замечание ее невестка расхохоталась:

— Они? Никогда! Разве что дурочка Аннабелла пустит в свою постель с десяток любовниц мужа!

— Каролина! Вы жестоки.

— Ничуть не больше вашего обожаемого Байрона. Не жестоко ли с его стороны предлагать руку девице столь строгих моральных устоев, будучи грешником до мозга костей? На что Байрон надеется, что Аннабелла сумеет его исправить? Скорее он погубит бедолагу.

— Каро, вы словно черная ворона, завистливо каркаете.

— Я не каркаю, а предрекаю ближайшее будущее. Счастлива, что не придется его лицезреть, надеюсь, они разведутся раньше, чем мы вернемся из Франции.

Леди Мельбурн удалось сдержаться от резкого выпада против ненавистной невестки. Каролина оказалась права, ошибившись только в одном — Уильям больше не повез ее во Францию, предпочитая после предыдущего бурного визита, оставившего на память у многих яркие впечатления от леди Каролины, пребывание в деревне. Но Каро и там завела себе молодых любовников, мороча головы и продолжая наставлять Уильяму рога.

Лэм уже махнул рукой на супругу, пусть развлекается, как хочет, он действительно всерьез занялся политикой.

А Байрон отправился в Сихэм сначала знакомиться с будущими родственниками и делать предложение воочию, чтобы немного позже сыграть саму свадьбу.

Сихэм ему совершенно не понравился, любивший теплое море и солнце, Байрон был по-настоящему удручен видом бурного Северного моря, серых волн и темных камней. Холодный ветер и непогода добавили мрачных красок.

Самого сэра Милбэнка он нашел приятным джентльменом, рассказы которого, однако, слишком длинны. А вот будущая теща — мать Аннабеллы — не понравилась категорически. «Она еще хуже леди Генриетты, еще более глупа и похожа на наседку». Августа смеялась над столь нелестной характеристикой будущей родственницы. Но Байрону едва ли предстояло жить рядом с миссис Милбэнк, он намеревался увезти Аннабеллу в Лондон.

И снова все стопорила медленная продажа Ньюстеда, имение, словно проклятое, никак не желало уходить к другим владельцам.

Из Франции вернулся Хобхауз, полный новых впечатлений и идей. Его мало волновали проблемы взаимоотношений Байрона с будущей тещей, но вникнуть все же пришлось. Друзья расписали поведение поэта как яркое желание остепениться. Верилось мало, но Хобхауз активно принялся помогать.

Байрон рассказывал другу, что был потрясен, когда в Сихэме однажды произошла сцена, весьма напоминавшая общение с леди Каролиной.

— Неужели все женщины таковы или только мне попадаются такие?!

С трудом удалось убедить, что все не так страшно, как ему кажется. Хобхауз видел, что друг не просто нервничает, а почти готов попросту сбежать. Это было бы страшным оскорблением Аннабеллы, которая такого не заслужила. Будь Ньюстед продан, он, пожалуй, так и поступил бы, только отсутствие денег останавливало поэта от бегства.

Под венец Байрон тащил себя почти за шиворот. Он был мрачен, испортив все торжество. Собственно, из-за желания Байрона никакого торжества не было. Милбэнки зря готовились и заказывали свадебный торт, Байрон потребовал скромной церемонии безо всяких приглашенных.

Миссис Милбэнк плакала, вовсе не так она представляла свадьбу единственной дочери, где красивое венчание, где белое платье с огромным шлейфом, подруги с букетами, множество гостей?.. Не меньше ее расстроенный Милбэнк пытался успокоить супругу:

— Байрон сейчас не может позволить себе большие траты на свадьбу. Это хорошо, что он экономен.

Но в душе отец тоже переживал за дочь, уже понимая, что не просто легкой, но и спокойной жизни рядом с нервным, впадающим в ярость при малейшем несогласии Байроном у Аннабеллы не будет. Но дочь спокойно заявила:

— Это моя судьба, и я готова принять ее.

Знать бы, что именно принимает!

На церемонии присутствовали только сами Милбэнки и Хобхауз. Августа, хотя и была приглашена, не приехала, сославшись на детские недуги, остальных скромно не позвали.

Самого жениха перед церемонией с трудом разыскали, он, словно забыв, что остальные ждут, прогуливался в дальнем конце имения в столь мрачном настроении, что Хобхауз даже забеспокоился:

— Джордж, если ты так сожалеешь, не лучше ли остановить все сейчас?

— Нет, я решил, это моя Голгофа!

Сама церемония больше походила на похороны прежней жизни Байрона, чем на венчание, он не удосужился купить новое обручальное кольцо для Аннабеллы, взяв старое материнское, которое к тому же было когда-то утеряно в саду, а потом случайно найдено. Кольцо оказалось велико и тут же упало с пальца новобрачной, что привело миссис Милбэнк в состояние, близкое к шоку. Любая другая мать на ее месте ужаснулась бы не меньше.

Аннабелла сумела сдержать свои эмоции, не подавая вида, как ей тяжело. Стоило пройти венчанию, как молодожены поторопились переодеться и усесться в экипаж, чтобы уехать в Холнаби. Не успел кучер щелкнуть кнутом, как Байрон преподнес Аннабелле первый урок, зло заявив, что жена зря лелеет идиотскую идею переделать его!

— Много слез придется пролить, пока вы добьетесь хоть малейших сдвигов. Вы моя жена, уже одного этого достаточно, чтобы ненавидеть все ваши намерения!

Аннабелла с трудом сдержала слезы и тихо поинтересовалась:

— И меня саму?

— Возможно!

Байрон уткнулся в книгу и больше не проронил ни слова. Взяв себя в руки, несчастная невеста попыталась разговорить мужа, но сделала только хуже. Привычно впав в ярость, Байрон принялся кричать на нее, укоряя за отказ двухлетней давности, уверяя, что женился только из чувства мести за прежнюю обиду, утверждая, что ненавидит ее мать и приходит в ужас от мысли, что сама Аннабелла будет на нее похожа…

— Вам следовало бы выйти замуж за кого-то другого!

Аннабелла окаменела, она знала, что у Байрона тяжелый характер, что он несдержан и подвержен приступам ярости, но не до такой же степени и не в такой же день!

Однако это была прелюдия, мучения Аннабеллы только начинались…

Медовый месяц было решено провести в Холнаби-Холл, в Йоркшире, который сэр Ральф нарочно снял для их медового месяца. Предупрежденные слуги встретили молодоженов, чтобы поприветствовать, но Байрон не стал даже останавливаться, быстро проковыляв мимо и оставив Аннабеллу одну. Это было настолько унизительно, что она снова едва сдержала слезы.

Способ общения с женщинами, если дело происходило за закрытыми дверями, Байрон знал один, он им и воспользовался. Первая брачная ночь, которой так боятся и о которой столько думают девственницы всего мира, если остаются таковыми до замужества, для Аннабеллы превратилась в простой акт на небольшом диване в их гостиной. Байрон и в этом сумел унизить супругу!

Следующий год стал для несчастной женщины настоящим кошмаром, злясь на себя, Байрон старательно превращал ее жизнь в ад. Он неустанно доказывал жене, что та нужна только для удовлетворения плотских желаний, что ничего не стоит сама по себе и обязана выполнять все требования и прихоти супруга. Он отказывался спать рядом с ней, заявив, что не терпит кого-то в постели всю ночь, в первую же ночь Аннабелла была страшно напугана, когда, случайно задев мужа рукой, услышала его дикий крик:

— Не прикасайся ко мне!

Обедать приходилось в одиночестве, поскольку вида жующей женщины Байрон тоже не выносил.

Бесконечные придирки, укоры, напоминания об отказе двухлетней давности… Еще хуже стало, когда пришло письмо от Августы. Байрон почти ткнул листом в лицо супруге:

— Вот кто умеет сделать меня счастливым! Тебе до нее далеко!

— Мы могли бы пригласить Августу погостить у нас…

— Дура!

И все-таки Аннабелла сделала такую глупость. У Августы хватило ума отказаться составить им компанию в медовый месяц, который медовым вовсе не был.

Байрон издевался над женой, без конца рассказывая ей о каких-то грехах, которые совершил и которые нельзя искупить. Он читал вслух письма леди Мельбурн, не задумываясь, что там многое не предназначено для ушей Аннабеллы. Иногда в состоянии настоящей истерики вдруг начинал требовать ответ, почему она отказала два года назад…

По ночам Байрон частенько расхаживал по коридору, вместо того чтобы спать. Обеспокоенная Аннабелла вышла к мужу, кутаясь в шаль:

— Джордж, что случилось, ты болен?

Байрон принялся кричать, что случилось худшее — он продал свою душу!

— Кому?! — верующая Аннабелла дрожала от страха, ожидая услышать самое страшное…

— Тебе!

— Мне?..

— Да, тебе, вам всем!

Он почти бессвязно кричал, что все женщины ему надоели, что существует только одна, которая может понять его и не лезет с расспросами… В конце концов потребовал, чтобы жена ушла к себе и больше не показывалась, если ее не зовут!

Перепуганная таким взрывом ненависти Аннабелла действительно убежала в спальню и до утра проплакала, стараясь, чтобы не были слышны всхлипывания, потому что взъяренный муж продолжал почти бегать по коридору, сильно хромая.

Он ненавидит ее, это ясно, но почему? И зачем нужно было жениться, если это так? К утру несчастная Аннабелла решила, что думать, почему и за что ее ненавидит муж, бесполезно, лучше подумать, как его успокоить и настроить на мирный, семейный лад. Она написала Августе с просьбой посоветовать, как быть, сестра должна знать Джорджа лучше, должна помочь.

Ответ, как и поведение Байрона, был странным, Августа словно радовалась, что брат ненавидит супругу, хотя старательно эту радость скрывала. Она ничего не посоветовала, кроме терпения и ласки.

Когда закончился их медовый месяц, Аннабелле уже казалось, что еще чуть, и она просто сойдет с ума! Почувствовав, что дело неладно, сэр Ральф предложил им сократить пребывание в Холнаби и вернуться в Сихэм, мотивируя это тем, что в Холнаби неудобный дом. Байрон сначала заартачился, а потом вдруг согласился, хотя ему вовсе не хотелось видеть тещу. Не считаясь с чувствами Аннабеллы, он открыто отзывался о ее матери, как о дуре и клуше, не способной ни на что, кроме кудахтанья.

Аннабелла с ужасом ожидала пребывания в Сихэме, но все прошло на удивление мирно. Родители Аннабеллы на глаза не лезли, скромно держась в стороне, мать вообще помалкивала, а сама несчастная молодая супруга старалась не оставлять мужа ни на минуту, чтобы предотвратить любые столкновения с родителями. Это было ужасно, но еще хуже стало, когда семейная идиллия Байрону надоела и он накричал на жену, требуя, чтобы она не преследовала его по пятам.

— Почему он на тебя кричит, разве это приличное поведение для лорда?

Аннабелле хотелось ответить матери, что лорды тоже бывают всякие, но она сказала другое:

— У Джорджа финансовые трудности, ему сейчас не до отдыха и не до нас.

Отец вздохнул:

— Понятно, он ожидал большое приданое, а получил совсем не то, на что рассчитывал, потому и бесится.

Сам Ральф уже написал о странностях зятя сестре, прося совета, как общаться с этим нервным лордом. Леди Мельбурн ответила обтекаемо, что лучше просто пустить все на самотек и ни во что не вмешиваться, мол, молодые любят друг друга и разберутся сами.

Вот уже чего сэр Ральф не замечал у Байрона, так это любви к Аннабелле, напротив, временами казалось, что он ненавидит жену и весьма сожалеет о женитьбе вообще.

Все вздохнули с облегчением, когда Байрон вдруг объявил, что желает навестить сестру в Сикс Майл Боттоме. Аннабелла, как хорошая жена, желанию мужа не перечила:

— Хорошо, Джордж, когда мы едем?

— Мы? Разве я звал тебя с собой?

Радуясь, что разговор происходит наедине, Аннабелла попыталась свести все к шутке:

— Я твой хвостик, куда ты, туда и хвост.

— Обрубить бы тебя! — фыркнул муж. И снова Аннабелла попыталась шутить, хотя и сквозь слезы:

— Еще успеешь. Так когда мы едем?

— Я поеду один! У Августы маленький домик, не то что ваши дурные огромные сараи. Там тесно.

— Но ведь ты будешь где-то спать, значит, я с тобой.

— Тебе хорошо известно, что я терпеть не могу спать с тобой в одной постели! Ты нарочно стараешься вывести меня из себя?

Но на сей раз Аннабелла решила не отступать:

— Я найду место для сна, не тревожа тебя.

— Ты поедешь сразу в Лондон и будешь ждать меня там!

Представив, каково будет в Лондоне объяснять тетушке и кузинам, где ее муж и почему она приехала одна, Аннабелла проявила характер:

— Нет, я поеду с тобой либо ты со мной в Лондон!

Она ожидала взрыв ярости, истерический припадок, все что угодно, но Байрон спокойно и зло усмехнулся:

— Смотри, как бы не пожалеть…

Она действительно пожалела. Домик Августы и впрямь маленький, но не это стало камнем преткновения, а поведение мужа. Байрон принялся просто изводить обеих женщин.

Но первой на себе испытала его открытую ненависть все же Аннабелла. С первого взгляда она поняла, что брат и сестра соскучились друг по дружке и предпочитают быть наедине. Это было просто неприятно, едва уложив детей, ее отправляли спать следом. Когда Аннабелла попыталась возражать, Байрон заявил, что они с Августой и без нее знают, как развлекать друг дружку, а потом прекрасно обойдутся без посторонних.

— Я не посторонняя, я твоя супруга!

— К несчастью…

Услышав такие слова впервые, Аннабелла и впрямь помчалась в отведенную им спальню, чтобы не разреветься. Она долго стояла у открытого окна и глубоко дышала, чтобы сдержать рвущиеся изнутри рыдания. Однако это были цветочки.

Байрон пришел в спальню поздно и принялся метаться по комнате в полубезумном состоянии, крича, что ненавидит жену, что та ему больше не нужна, поскольку он вернул себе Августу!

— Я предупреждал тебя, чтобы не ехала! Предупреждал?! Какой черт заставил тебя тащиться вместе со мной?! Ты мешаешь мне любить свою сестру, мешаешь нам быть вместе!

Позже Аннабелла задумывалась: почему сразу не прислушалась к этим безумным крикам? Но именно потому, что они были безумны, предположение казалось столь ненормальным, что Аннабелла даже не восприняла его как реальность. Сестра и брат… Нет, этого не могло быть, просто ей показалось.

А Байрон словно нарочно старался доказать жене, что так и есть, он постоянно подчеркивал похожесть младшей дочери Августы Медоры-Элизабет на него самого:

— Это мой ребенок!

И снова Аннабелла закрывала глаза на очевидное. Она вела себя как маленький ребенок, который, испугавшись или не желая видеть страшное, прячет лицо в ладошки, словно те могут защитить или помочь.

Видя, что Аннабеллу ничем не пробрать, что она просто отказывается верить в то, что видит, Байрон принялся рассказывать о своих любовных похождениях, заставляя Августу приносить письма, написанные им в эти два года, и читал их вслух с комментариями.

— Ты думала, что я подыхаю от любви к тебе, глупая курица?

— Я ничего не думала, я знала, что у тебя роман с моей кузиной, и не считала возможным вмешиваться.

— Ты не могла и не можешь ни во что вмешиваться! Ты никто! Я ненавижу тебя!

Вспоминая эти страшные дни, Аннабелла размышляла, как она могла терпеть такое издевательство, почему не уехала тотчас, не вернулась домой, ведь родители, несомненно, приняли бы ее даже с ребенком. Не хватило духа, Байрон довлел над обеими женщинами так, что те становились послушными рабынями, стоило только потребовать или просто повысить голос. Он рассказывал Аннабелле, какие панталоны носит Августа, и спрашивал, понимает ли она, откуда это известно? Заявлял, что поцелуи Августы куда слаще поцелуев Аннабеллы, что сестра куда горячей жены… А Аннабелла терпела…

Просто она уже была беременна и вовсе не желала рожать ребенка без мужа. Разводиться, едва прошел медовый месяц, — это уже совсем нелепо. Да и что она предъявит Байрону? Обвинит в… сожительстве с сестрой? Это казалось столь нелепым, что Аннабелла даже посмеялась над собой. Она станет посмешищем для всего света.

Но ко всему прочему у Аннабеллы добавлялась дурацкая уверенность, что ее предназначение — помочь Байрону пересилить свой дурной нрав и измениться. Она забыла о первых словах супруга после венчания. В достаточной степени Аннабелла была мазохисткой, готовой переносить страдания даже непонятно ради чего.

Байрон, напротив, отличался резко выраженным стремлением к садизму, он не успокаивался, пока не доводил жену до слез. Это стало почти вечерним ритуалом. Начиналось все с пустяковой ссоры или придирки, а заканчивалось ее слезами и удалением в спальню.

Однажды Аннабелла поклялась, что не станет отвечать ни на придирки, ни на оскорбления и вытерпит все, что бы ни говорил супруг. Не получилось, она все же убежала, когда муж открыто заявил, что если она не пойдет ко всем чертям, то он займется любовью с Августой прямо на ее глазах.

Байрон считал жену дурой не без основания, она была умной и рассудительной, пока занималась математикой или философией, но как только дело касалось личных отношений и необходимости терпеть унижения, разум Аннабеллы словно затуманивался, она превращалась в глупую овцу, покорно идущую на заклание. Наверное, если бы она хоть раз дала отпор или просто хлопнула дверью, Байрон присмирел бы и прекратил свои издевательства. Такой род людей, как Джордж Гордон, способен быть дерзким и смелым только на страницах книг и перед теми, кто не способен ответить им. Они безжалостны по отношению к слабым и покорным, но, стоит встретить кого-то, кто может нанести удар первым, идут на попятный.

Аннабелла не могла, она, напротив, была из тех, кого просто хочется обидеть, задеть, оскорбить, они бывают смелыми только в мечтах и на бумаге. А потому получала от мужа сполна.

Сложилась тяжелейшая пара, он склонен к садизму, она — к мазохизму.

Все осложнялось присутствием Августы, страсть к которой у Байрона спровоцирована скорее сознанием греховности, чем приязнью к самой сестре. А еще для Аннабеллы была важна теория христианского самопожертвования и духовного наставничества, что Байрон ненавидел в людях. Он не принимал советов, если не просил их, и ненавидел, когда воспитывали собственным примером — как раз то, чем занималась Аннабелла.

Удивительно, почему они не поняли этого раньше, до того как стали мужем и женой? Аннабелла словно искала того, кто будет ее мучить, а Байрон жертву. Нашли и успешно превращали обоюдную жизнь в кошмар.

Позже Аннабелла во всем винила мужа, мол, тот обращался с ней так, словно ненавидел и не считал человеком, стремился унизить и обидеть больней. Но она сама позволяла такое обращение, терпеливо сносила все обиды и оскорбления. Нельзя обидеть второй раз того, кто не желает быть обиженным. Нельзя оскорбить повторно человека, не выносящего оскорбления, он просто не позволит. У Аннабеллы с первого дня была возможность сделать то, что она сделала позже, уже родив дочь, — уйти от Байрона, но она прятала голову под крыло, закрывала глаза и подставляла левую щеку, получив оглушительную пощечину по правой.

Не помогала ли она, не провоцировала ли Байрона своим непротивлением и готовностью сносить унижения? Бывает и такое, когда, разрешая унижать, человек сам напрашивается на унижение.

Как бы то ни было, Аннабелла сполна испытала на себе отвратительный характер гениального поэта. Но она словно получала удовольствие от этих испытаний, почти год не делая попыток что-то изменить.

Закончилась пытка в Сикс Майл Боттоме, но и отъезд в Лондон облегчения надолго не принес.

Леди Мельбурн сняла для них большой красивый дом на Пикадилли-Террас, хотя испытывавшему материальные затруднения Байрону он был не по карману. Первым, кто посетил молодую пару, был все тот же Хобхауз.

— Ну, ты уже определенно женат. Счастлив?

Байрон фыркнул:

— У меня лучшая жена в мире! Знаешь, ее просто невозможно разозлить или обидеть, это само всепрощение. Но даже если тебе попадется еще совершенней, все равно не женись.

— Что, все так плохо?

— Плохо? Ужасно! Аннабелла — живой укор моим слабостям и недостаткам. Дернул же черт жениться на образце добродетели.

— Она пытается тебя учить?

— Нет, если бы пыталась, то давно была бы похоронена, а я сидел в тюрьме. Она показывает пример, а это еще хуже. Жить с примером невыносимо.

— М-да…

— Она беременна, а потому нуждается в заботе и уходе. Черт! Появится вечно орущий и пачкающий пеленки младенец. Только этого мне не хватает.

— Но ты же знал, что при женитьбе рождаются дети, — попытался свести все к шутке Хобхауз. — К тому же вспомни Медору, ты говорил, что она хорошенькая…

Отшутиться не удалось, Байрон взорвался:

— Медору родила Августа, понимаешь?!

— Джордж, ты привыкнешь, и ребенка тоже полюбишь. Они только сначала маленькие и крикливые, а потом становятся весьма забавными.

— Прекрати меня утешать, сделанного не вернешь, я попал в капкан, который сам себе устроил.

— А как финансовые дела?

— Хуже некуда, одни долги.

— За Аннабеллой ты что-то получил?

— Столько, чтобы хватило содержать ее и немного горничную. Остальное в виде будущего наследства.

— Все так плохо?

— Папаша Милбэнк выделил ренту, из которой часть идет Аннабелле на мелочи, а часть мне, и немалые суммы после их смерти, Аннабелла наследница, помимо родителей, еще и лорда Уэнтворта, но мне кажется, что лорд бессмертен, как и остальные родственники моей супруги, так что наследства лично я не дождусь.

— Не хандри, в Лондоне все наладится. Хэнсон вот-вот продаст твой Ньюстед, получишь деньги, и жить станет легче.

— Мне нужно было не жениться, а поскорей продать Ньюстед и Рочдейл и отправиться с тобой. Вот это была бы жизнь!

— Но ты женат на прекрасной, добродетельной женщине, а потому должен быть счастлив.

— Вот именно, на добродетельной. Никогда не женись на добродетельных, от них хочется удавиться на второй день.

Байрон оказался прав и не прав, лорд Уэнтворт умер вскоре после переезда четы Байрон в Лондон, но денег молодоженам это не принесло, поскольку богатый на первый взгляд родственник оставил столько долгов, что их с трудом удалось покрыть продажей имения. Приданое Аннабеллы в виде ежегодной ренты позволяло лишь оплатить снятый дом, слуг, экипаж, и все остальное снова нанимали в долг.

Кредиторы, почувствовав, что у Байрона появились хоть какие-то средства, иначе на что нанимать целый особняк, оживились. Снова кредиторы, снова долги, снова финансовые трудности. Вымещал свое недовольство Байрон на супруге.

А та не придумала ничего лучше, как пригласить в Лондон… Августу, которую назначили фрейлиной старой королевы, что заставляло хоть изредка исполнять обязанности во дворце. Еще не забылись недавние кошмары жизни втроем, а Аннабелла совала голову в новую петлю.

Внешне, в обществе, Байроны казались прекрасной парой, не танцевавший Джордж стоял подле стула своей беременной супруги, представляя ей знакомых. Он много улыбался и выглядел вполне довольным жизнью.

Дома поведение обоих было совершенно иным. Байрон в первый же день дал понять супруге, какую та сделала глупость, пригласив жить в их доме Августу, хотя сам же об этом просил. Байрон нарочно подчеркивал свою любовь к сестре, обращаясь с женой подчеркнуто жестоко, даже невзирая на ее беременность. Аннабелла переносила свое состояние тяжело, это тоже давало повод мужу злиться:

— Ты никчемная, словно кукла! Августа в твоем положении ездила со мной в Ньюстед и ни на что не жаловалась, у нее было трое детей, а ты и одного нормально выносить не можешь!

Августе бы защитить невестку, объяснив, что разные женщины вынашивают детей по-разному, посоветовать брату обращаться с женой терпеливо и бережно, все же она носила его ребенка, но сестра упивалась обожанием брата, словно не замечая ненормальности его поведения…

Байрон с сестрой привычно сидели в гостиной, о чем-то судача и смеясь. Как и в доме Августы, Джордж отправлял жену спать, словно чтобы отвязаться. Аннабелла прислушивалась к щебету Августы и ее переливчатому смеху. Почему Байрон в присутствии сестры, особенно оставаясь с ней наедине, смеется, так откровенно демонстрирует свою любовь к Августе и пренебрежение, если не ненависть, к жене? Чем Августа лучше? Красотой не блещет, умом тоже, разве что умеет развеселить Байрона, но разве это главное достоинство женщины?

Аннабелла уже поняла, что дети Августы могут быть и не от ее мужа, поскольку тот редко бывает дома. Но она старательно гнала мысль о похожести Медоры на Байрона и о неприглядных намеках, услышанных в Сикст Майл Боттоме. Женщина мучилась подозрениями, не решаясь взглянуть правде в глаза, слишком мерзкой та была.

Но ежедневно видеть счастливого Байрона рядом с Августой и слышать вот этот заливистый смех допоздна, когда ее саму выпроводили прочь, да еще и в собственном доме, — это уже слишком. Дома Байрон по-прежнему часто кричал на жену, обзывая и давая понять, что она ни на что не способна. В такие минуты Аннабелла была близка к истерике, разве такого замужества она ожидала? Но стоило супругу стать чуть ласковей, как обида проходила и Аннабелла была готова во всем угождать Джорджу.

Он уже не появлялся в спальне, а по вечерам Джордж и Августа подолгу сидели на диване, и их веселый, заливистый смех терзал душу несчастной Аннабеллы. Вне дома она старательно делала вид, что счастлива, что у них все прекрасно, улыбалась, выглядела вполне довольной, что тоже страшно раздражало мужа. Байрон говорил, что она притворщица, лгунья, если перед другими способна быть и веселой, и довольной, и здоровой, а дома совсем иная. В ответ Аннабелла только рыдала, вместо того чтобы объяснить, что старается ради него же. Едва ли Байрон прислушался бы к ее объяснениям, но все же стоило попытаться.

Все прекрасно видела и понимала Августа, но сестра не делала ничего, чтобы изменить отношение брата к жене, хотя саму Аннабеллу даже жалела. Но это была своеобразная жалость, словно свысока. Августа слишком собственнически относилась к Байрону, не желая допускать в их мирок Аннабеллу. Понимала ли она, насколько ненормально такое положение? Наверное, да, только для Аннабеллы это ничего не меняло.

Жизнь втроем, вернее, сестры и брата и его жены в виде нежеланного довеска, продолжалась.

Развод

Аннабелла долго вертелась с боку на бок, пытаясь если не заснуть, то хотя бы не прислушиваться к происходившему в гостиной. Как они могут так обходиться с ней? Как она может быть столь же веселой, как Августа, если Августу Байрон любит, а ее саму ненавидит? Постепенно в душе Аннабеллы рождалась ответная ненависть, но не к мужу, а к его сестре. Чтобы никто не заподозрил ничего дурного, Аннабелла старалась демонстрировать Августе свою приязнь, готовность помочь, поддержать, хотя временами пыталась напомнить, что у нее есть и собственный муж, и дети тоже.

Она лежала, не в силах справиться со слезами и придумывая, как завтра непременно найдет повод уколоть Августу тем, что ее муж сбежал и вовсе не интересуется ни ею, ни детьми. А еще обязательно скажет, что дети почему-то совсем не похожи на полковника Ли, портрет которого она видела в доме Августы.

Конечно, жестоко, но если Августе можно издеваться над ней, то почему ей нельзя над Августой. Со злорадством Аннабелла подумала о том, какой скандал устроит Байрон, и тут же испугалась, пожалуй, в состоянии бешенства муж может и избить ее.

Внутри требовательно толкнулся ребенок. Аннабелла замерла. Нет, ей не почудилось, дитя не желало скандалов между родителями. Какими бы ни были отношения между Байроном и Аннабеллой, ребенок не виноват, он должен родиться вовремя и здоровым, ради этого Аннабелла готова вытерпеть все!

Но со стороны гостиной снова донеслись взрывы смеха. Что там происходит, почему они так веселятся? Не в силах терпеть, Аннабелла выбралась из постели и приоткрыла дверь комнаты. На диване Байрон откровенно обнимал сестру, целуя ту за ухом. Августа заливалась счастливым смехом. В глазах у несчастной Аннабеллы потемнело, все подозрения, которые она так старательно гнала от себя, всплыли снова, смотреть на то, как муж недвусмысленно обнимает собственную сестру, не было никаких сил. В этот момент дверь предательски скрипнула.

Байрон нахмурился, понятно, что Аннабелла все видела.

— Иди, поговори с ней, а то еще наделает глупостей!

Августа застала невестку в слезах, та лежала, свернувшись калачиком и по-детски закрывшись ладошками. Августе стало жаль Аннабеллу, как бы ни была испорчена сестра Байрона, она все же чувствовала, что поступает мерзко, поощряя отношения с братом. И вдруг ей стало просто страшно, Аннабелле достаточно произнести вслух всего несколько слов, и положение самой Августы катастрофически изменится. Репутация у Байрона уже и без того испорчена, если его супруга откровенно расскажет хотя бы одной светской болтушке… Например, собственной кузине Каролине Лэм об отношениях между братом и сестрой, оправдаться будет невозможно. К тому же Байрон и сам наговорил слишком много, а Медора очень похожа на него…

Что в таком случае ждет Августу? Не очень обременительная должность фрейлины приносит ей хоть какой-то доход, если его не будет, придется туго… Нет, с Аннабеллой нельзя ссориться ни в коем случае, это смертельно опасно для них с Джорджем. Общество прощало поэту его вольность в стихах, его многочисленные, временами сумасшедшие любовные связи, но инцеста, да еще и приведшего к рождению ребенка, не простит!

Хитрая Августа принялась успокаивать рыдавшую Аннабеллу.

— Ну что ты? Многие женщины чувствуют себя не слишком хорошо во время беременности.

Аннабелла, содрогнувшаяся от одного прикосновения руки золовки, потому что минуту назад, увидев их обнимавшимися с Байроном, подумала о кинжале, лежавшем в соседней комнате, и о том, как хорошо было бы вонзить его в грудь Августы, отшвырнула ее руку:

— Думаю, вам не стоит жить в нашем доме!

Впервые в голосе смирной и даже жалкой в своем послушании Аннабеллы послышались нотки откровенной ненависти. Она не могла не ненавидеть Августу, попросту укравшую у нее семейное счастье. Могло ли это счастье состояться, неизвестно, но в присутствии Августы наверняка нет.

— Да-да, конечно…

— Завтра же!

— Да, завтра…

И все же вслед поспешно удалявшейся Августе послышалось сдавленное «ненавижу!».

На следующее утро Байрон, понявший, что между женщинами что-то произошло, как обычно, разозлился на жену. Но накричать на нее не успел, Августа вдруг принялась выговаривать, что не в силах смотреть, как брат неуважительно обходится с супругой, и потому уезжает.

— Я не против отъезда Августы, поскольку ее присутствие способствует проявлению худших качеств у моего супруга.

В ту минуту Байрон был готов убить жену и остаться вдовцом, положение с трудом спасла сама Августа, она быстро увела брата в другую комнату, что-то объясняя вполголоса.

Августа всегда умела убедить брата, если желала этого, Байрон согласился с какими-то ее доводами и не противился отъезду. Мало того, он старательно проявлял по отношению к Аннабелле заботу. Аннабелла растаяла, все же она была полностью подчинена мужу, и одного его доброго слова оказывалось достаточно, чтобы вернуть женщине и хорошее настроение, и веру в возможность счастливой семьи.

Августа вернулась в свой дом в деревне, а Байрон старался как можно меньше бывать дома. Под предлогом опасности навредить ребенку они с Аннабеллой уже не спали вместе, хотя из гостиной по вечерам не доносился счастливый смех Августы.

На новое увлечение ее мужа глаза Аннабелле раскрыла леди Каролина. Каро носила маску самопожертвования, всем своим видом демонстрируя, что ради счастья и спокойствия любимого готова вытерпеть даже его женитьбу на Аннабелле. Аннабелла редко бывала в Мельбурн-Хаус, потому что танцевальные вечера не для нее, Байрон туда почти не ездил, чтобы случайно не спровоцировать Каролину еще на что-нибудь, а болтовня между дамами в салоне была для Аннабеллы невыносима.

А однажды она и вовсе застала у леди Мельбурн первую любовь Байрона, Мэри Чаворт, о которой и от Байрона, и от Августы была много наслышана, как и о том, что миссис Чаворт-Мастерс не отказалась бы от возобновления связи с Байроном. Августа рассказала это невестке с привычным смешком, якобы предостерегая от возможного покусительства на Джорджа, а в действительности, чтобы отвлечь внимание от себя самой. Аннабелла запомнила. И вообще она не слишком любила ни экзальтированную Каролину, ни сводницу леди Мельбурн.

Но отец прислал письмо, которое просил передать сестре. Ничего серьезного или спешного, однако Байрона не было в Лондоне, от отправился якобы помогать супругу Августы выпутываться из финансовых трудностей, а потому Аннабелле пришлось отправиться в Мельбурн-Хаус одной. Одеваясь к визиту, она невесело размышляла о том, что более нелепого повода, чтобы уехать от ненавистной жены к обожаемой сестре, Байрон придумать не смог. Человек, в доме которого уже ночует судебный пристав, имущество которого готовы описать и пустить с молотка, отправился помогать полковнику Ли решать финансовые затруднения!

Она с тоской размышляла о будущем. То ли Байрон слишком много просил за свой Ньюстед, то ли плохо предлагал, но имение никак не удавалось продать. А ведь больше у них ничего нет, Байрон категорически отказывался получать деньги за право издавать свои произведения, других источников доходов не имелось, небольшая рента, данная Аннабелле в приданое, позволяла только оплачивать наем дома, но не больше. Умерший лорд Уэнтворд не оставил ничего, кроме возможности Милбэнкам зваться Ноэлями, все его имущество ушло на оплату долгов. Аннабелла стала леди не только по мужу, но и по отцу, однако денег это не прибавило.

У них в доме действительно ночевал судебный пристав, чтобы Байрон не мог удрать. Ему разрешили уехать только потому, что оставалась Аннабелла. Удивительно, но присутствие чужого человека положительно сказалось на отношениях супругов, при нем Байрон все же держал себя в руках и не устраивал скандалы с криками и руганью. Однако положения это не спасало.

Скромный экипаж доставил Аннабеллу к особняку Мельбурнов. У леди Мельбурн сидели несколько дам, видеть которых Аннабелле вовсе не хотелось, потому она приняла предложение Каролины поболтать в малой гостиной.

Каролина была, как всегда, оживлена, ярко одета и весьма разговорчива, но на сей раз Аннабелла даже порадовалась, болтовню Каролины можно и не слушать, зато отвлекает от грустных мыслей.

— Мы завтра отбываем в Брюссель, а оттуда в Париж. Франция, говорят, уже несколько пришла в себя после всех потрясений, там снова балы, наряды и моды. Нужно посмотреть! Как жаль, что ты в положении, могла бы поехать с нами. Пока твой супруг развлекается в театрике…

— Где?

Она задала этот вопрос машинально, не задумываясь и не успев остановиться. Не стоило спрашивать, потому что наверняка последует какая-нибудь гадкая сплетня. Но слово вылетело, вопрос задан. Каро оживилась:

— Ты не знаешь о новом увлечении лорда Байрона? — Она говорила о супруге Аннабеллы так, словно та не имела к Джорджу никакого отношения. — Теперь он увлекается актрисочками. Вероятно, никто из приличных женщин уже не желает связываться…

Аннабелла подумала, что стоит Байрону поманить Каро пальцем, и та забудет обо всем, но вспомнила, что сама ведет себя не лучше, и почла за лучшее не задевать кузину.

— Да, я знаю, что Джордж состоит членом Совета управляющих Друри Лейн.

— При чем здесь Совет! У него бурный роман со Сьюзен, второсортной актрисочкой, смазливой дурочкой, правда, весьма цепкой и любящей подарки. Ах, прости, я не подумала о твоем положении! Извини, я не знала, что ты не в курсе любовных связей своего супруга. Надо всегда знать, с кем спит твой муж, иначе рискуешь попасть в неловкое положение.

Каролина болтала еще о чем-то, пересказывая сплетни, но Аннабелла ее уже не слушала. Наконец Каро сообразила, что кузине просто не по себе, участливо заглянула в лицо:

— Что, все так плохо?

Аннабелла сделала все, чтобы сдержаться, не показывать же Каролине свои слезы!

— Нет, просто я себя плохо чувствую, тяжело переношу беременность. Мне, пожалуй, лучше отправиться домой и лечь в постель.

Уже у выхода Каролина вдруг спокойно произнесла:

— Ты зря прощаешь Байрону все его грехи, он способен на многое. Мы встречались, не бойся, не в постели, он многое рассказал, в том числе о близкой родственнице и о предпочтении мальчиков…

Она хотела сказать еще что-то, но Аннабелла прервала, почти крича:

— Это тебя не касается! Это наши с ним дела!

Каро, с жалостью глядя на кузину, пожала плечами:

— Конечно, только не прощай, иначе будешь унижена.

Глядя вслед Аннабелле, Каро покачала головой: еще одна жертва, причем самая безобидная, а потому пострадавшая больше других…

Аннабелла почти выбежала из Мельбурн-Хаус, просто кипя от негодования. Какое дело этой драной кошке до их с мужем дел?!

Не желая даже себе признаваться, что Каролина во всем права, Аннабелла дома схватилась за перо. Пусть кто угодно болтает что угодно, она любит своего Джорджа и верит ему! Байрону полетело нежное, полное любви и ласки письмо, трогательное, полное описания простых домашних забот и того, как ведет себя ребенок в ее чреве. Изумленный Байрон ответил таким же письмом — ласковым и заботливым.

Но обоих хватило ненадолго, через пару дней мучений Аннабелла сумела разыскать среди бумаг мужа подтверждение слов Каролины — одно из писем той самой актрисульки Сьюзен. Байрон и впрямь воспользовался своим положением в Совете управляющих и закрутил недолгий роман с актрисой, что было вполне обычным делом. Обычным для Байрона и для Друри Лейн, но никак не для Аннабеллы. Захлестнула обида, Байрон постоянно пропадал вечерами с друзьями, откровенно напиваясь, сорил деньгами, объясняя это привычкой, но выговаривал ей за неспособность Милбэнков помочь финансово. В ответ на предложение родителей Аннабеллы предоставить им Сихэм, а самим уехать в другое поместье, только хохотал, заявляя, что лучше, чем заживо похоронить его в чертовом Сихэме, они не могли придумать! Всю досаду он без малейшего стеснения вымещал на жене, не смущаясь даже ее положением.

И вот теперь любовная связь с актрисой… Аннабелла понимала, что должна была давно озаботиться постоянным отсутствием мужа по вечерам и поздними, практически под утро, возвращениями. Но она уже знала, что с пьяным Байроном разговаривать вообще не стоит, он начнет кричать, примется оскорблять и проклинать. Это было неимоверно обидно, и Аннабелла не находила другого выхода, кроме как ложиться спать пораньше и не прислушиваться к тому, как поздно и в каком состоянии вернулся супруг.

Привыкшая к экономной жизни в Сихэме, к уважительному отношению родителей друг к другу, к спокойному тону разговоров, Аннабелла страдала от нервных срывов мужа, от его грубости, криков и оскорблений.

Тому, что супруги категорически не умеют договариваться и Байрон то и дело срывается на беременную жену, удивлялись все, знавшие поэта. Обычно женщинам удавалось легко управлять Байроном, даже самым неумным и недалеким. Всем, кроме Аннабеллы. Он вел себя точно капризный ребенок, который топает ногами и с криком проливает слезы, но, выплакавшись, тут же ластится после того, как вспышка гнева прошла.

Спокойная и выдержанная Аннабелла, относившаяся к общению между людьми ответственно, а потому не допускавшая сама никаких вспышек гнева и не понимавшая чужих, напротив, старалась быть как можно сдержанней, видимо полагая, что этим успокоит и своего сумасшедшего мужа. Она не отвечала ни на какие крики и оскорбления, не швыряла об пол посуду или дорогие вещицы, она вообще не реагировала на вспышки гнева Джорджа и этим только подливала масло в огонь, поскольку выглядела живым укором капризному мужу.

Но Аннабелла не понимала, как можно произносить оскорбительные слова и не отвечать за них, как вообще можно оскорблять тех, кого любишь. А ведь она отзывалась на любое ласковое слово Байрона, радовалась любому его приветливому взгляду. Но когда муж ее оскорблял, она обижалась, вместо того чтобы, как Августа, свести все к шутке или, как Каролина, закатить ответную истерику. Строгое спокойствие супруги приводило Байрона в бешенство, он напивался, оскорблял еще сильней, чувствовал себя виноватым и снова оскорблял.

Отвратительным было не только то, что он пьянствовал с приятелями, изменял жене с актрисами и транжирил последние деньги, но и то, что, напившись, Байрон поступал совсем подло — принимался рассказывать о своей семейной жизни, выдавая совсем уж интимные подробности и унижая жену заочно перед своими собутыльниками.

Срабатывал закон лестницы: чтобы казаться выше кого-то, необязательно подниматься на ступеньку выше его, достаточно этого «кого-то» опустить на ступеньку ниже. Не в силах соответствовать спокойной супруге, Байрон просто низводил ее в собственных глазах и в глазах приятелей. Будь на месте Аннабеллы Августа, она сумела бы удержать Байрона и от постоянных отлучек, и от выпивки, и от скандалов, отвлекая его. Аннабелла так не могла, она пыталась воспитывать, причем худшим для Байрона способом — собственным примером, который тот воспринимал только как укор.

Для честолюбивого поэта наступил самый тяжелый год его жизни. Прошли времена «Чайльд Гарольда» и «Дон Жуана», «Корсара» Лондон воспринял не так, как ему хотелось бы, хотя и с восторгом, как и «Абидосскую невесту», «Еврейские песни» и вовсе многих разочаровали. Байрон уже больше не был властителем дум в лондонских салонах, но хуже всего, что никак не решались финансовые вопросы. В доме ночевал судебный пристав, продана мебель из Ньюстеда, начали распродавать дорогие книги, а само имение ушло с торгов всего лишь за девяносто пять тысяч, которые уже никак не могли спасти погрязшего в долгах поэта.

Свое дурное настроение Байрон вымещал на жене, совершенно не заботясь, каково Аннабелле. Он требовал, чтобы супруга не придавала значения произнесенным в пьяном виде или в состоянии раздражения словам, не слушала их, в то время как его самого могло вывести из себя любое неловко сказанное или не с той интонацией произнесенное слово.

Обнаружив свидетельство связи Байрона с актрисой, Аннабелла с удивлением почувствовала не только боль и обиду, но и некоторое… злорадное удовлетворение — Байрон изменял не только ей, но и своей драгоценной Августе! Она снова взялась за перо, но теперь уже писала не ласковое и приветливое письмо, а насмешливое, высмеивая мужа за его готовность даже зажигать свечи в театре, только бы быть принятым актрисами.

Обстановка в доме настолько накалилась, что ближе к родам Аннабелла была вынуждена вызвать в Лондон Августу, она просто боялась за себя и будущего ребенка. Приступы гнева у Байрона становились все ужасней, в пьяном виде он похвалялся своими победами с актрисами театра, подробно рассказывая, как и с кем изменял жене. Но хуже всего стало, когда Байрон стал проклинать Аннабеллу и будущего ребенка, крича, что если мать и дитя подохнут во время родов, то он будет только счастлив, а если ребенок выживет, то проклянет это отродье.

Теперь в ужас пришла и Августа. Им удавалось скрывать приступы безумного гнева Байрона от чужих глаз, но так долго продолжаться не могло.

Аннабелла, и без того перепуганная предстоящими родами, была едва жива. Почувствовав начало схваток, она позвала Августу.

— Августа, я понимаю, какие отношения связывают вас с Джорджем, — она сделала останавливающий жест, — не перебивай, я должна договорить. Бог вам судья, это ваш грех. Сейчас прошу только об одном. Мой муж так ненавидит меня, что будет рад, если я не выживу. Обещай забрать ребенка себе и вырастить вместе со своими детьми. Байрон написал завещание в твою пользу и пользу твоих детей, я не была против, обещай, что воспитаешь моего ребенка, если я погибну.

— Не смей так говорить!

— Попроси Джорджа, пожалуйста, чтобы не кидал в потолок ничего, очень шумно, у меня и без того страшно болит голова…

Августа поспешила выйти, якобы чтобы выполнить просьбу невестки, а в действительности чтобы не смотреть ей в глаза.

Аннабелла вопреки надеждам супруга выжила и родила дочку, которую крестили Августой Адой. Услышав первое имя, Аннабелла вздрогнула, но промолчала. Она все еще надеялась наладить отношения с мужем, однако это не удалось.

Напротив, Байрон словно с цепи сорвался, он откровенно оскорблял обеих женщин, проклиная уже и Августу тоже, рассказывал им подробности своих любовных приключений, в пьяном состоянии разбил старинные часы, был способен проклинать всех, даже собственных детей. Едва ли пьяный Байрон понимал, что делает, но один вид спокойной (или старавшейся выглядеть таковой) супруги приводил его в бешенство. Он словно задался целью вывести Аннабеллу из себя, но это не удавалось и вызывало новые приступы ярости.

Августа предположила, что он сходит с ума. Аннабелла, склонная к аналитическому мышлению, тут же раздобыла «Медицинский журнал», в котором легко нашла похожие симптомы у больных водянкой мозга. Она тут же попросила доктора Хэнсона обследовать Байрона на предмет психического заболевания.

— Знаешь, Августа, я даже рада, что все его приступы ярости и совершенно дикие выходки происходят из-за болезни.

Августа соглашалась и даже утверждала, что Джордж болен явно давно, просто это не проявлялось так отчетливо.

Спокойствия такое понимание не прибавляло, жить в доме с полусумасшедшим страшно. Аннабелла заговорила о необходимости прислушаться к совету родителей и переехать в Сихэм, чтобы сэкономить. Она втайне надеялась, что отец с матерью никуда не уедут и помогут ей справиться с больным мужем.

Но Байрон решил иначе: хочет, пусть едет одна!

Аннабелла обнаружила у себя на столике записку от мужа, которая сначала повергла ее в шок: Байрон, не пожелав поговорить лично, писал, что ей следует рассчитать слуг и немедленно уехать к родителям, причем чем скорей, тем лучше!

Что делать: объявить мужа сумасшедшим, как она тогда считала, или лучше спасаться бегством, поскорей увозя и дочь тоже? Разве мог нормальный отец и муж требовать удаления из дома жены и дочери? Она решила спешно уезжать, тем более Августа и живший в доме в целях безопасности кузен Джон Байрон советовали сделать это поскорей.

И все же Аннабелла тянула и тянула, надеясь, что либо Байрон опомнится и возьмет свои слова обратно, либо доктора и впрямь признают его больным. Байрон раскаиваться не собирался, хотя прекрасно понял, что жена обижена холодной запиской. Он был рад, когда Аннабелла назначила день отъезда, считая, что это ее попытка примирения.

Августа снова вмешалась, посоветовав Аннабелле написать с дороги Байрону несколько ласковых писем, чтобы тот не бросился в погоню. Аннабелла на свою голову послушала совет и написала, эти письма, действительно ласковые и приветливые, потом фигурировали в бракоразводном процессе, как доказательство прекрасных отношений между супругами.

Аннабелла с маленькой Адой уехали, Байрон не счел нужным даже выйти проводить их, проходя мимо его комнаты, Аннабелла едва не упала на ковер, чтобы остаться лежать на нем вместо его пса. Нет, она не была нужна мужу ни в каком качестве!

Но здесь сталкивались разные интересы Байрона, он, как обычно, раздваивался: с одной стороны, страстно желая, чтобы Аннабелла с дочерью куда-нибудь исчезли, просто испарились из его жизни, с другой — не мог допустить, чтобы женщина просто могла уйти от него, тем более женщина, с ним венчанная. Ненавидевший выяснять отношения, Джордж предпочел бы, чтобы Аннабелла тихо удалилась и жила у родителей, а он изредка приезжал проведать жену и дочь.

Почему нельзя жить, как живет Августа, не надоедая мужу и позволяя ему жить своей жизнью?

Но Аннабелла не Августа, она не была намерена тихонько плакать в уголке Сихэма, вспоминая былые оскорбления мужа. Вернее, она, может, и смогла бы, но не позволили Ноэли, как теперь назывались Милбэнки. Из уст лорда Ральфа Ноэля прозвучало слово «развод»!

И началась черная страница в лондонской жизни Байрона.

Вернувшись из блестящей поездки на континент, где она сумела очаровать героя дня герцога Веллингтонского и еще многих и многих, Каролина Лэм обнаружила, что едва не пропустила самое интересное! Она сидела в гостиной, слушая свежие сплетни и злясь на свекровь, которая не нашла нужным сообщить об угрозе ее любимцу Байрону.

Аннабелла сбежала от Джорджа, прихватив с собой дочь? Этого следовало ожидать, они слишком разные. Разумная, строгая Аннабелла не имела шансов ужиться с бешеным, нервным Байроном. Каролина хорошо помнила, как несдержан поэт, особенно если бывал пьян. А по слухам, в последний год Байрон пил едва ли не беспробудно. Вот что значит не иметь мудрого женского руководства!

Куда же смотрела его наставница, ее свекровь леди Мельбурн? Каролина не упустила возможности уколоть свекровь, поинтересовавшись делами бывшего любовника и кузины Аннабеллы:

— Я слышала, что у них родилась очаровательная малышка. Где сейчас леди Аннабелла, что-то я ее не видела на прогулке.

Даже спокойная леди Мельбурн не сумела не огрызнуться:

— Полагаю, вы прекрасно знаете и то, где сейчас леди Аннабелла, и то, что произошло в их семье! Нет нужды передо мной играть спектакль, приберегите силы для других.

Но Каролину уже отвлекло другое. Она вдруг сообразила, что Байрон сейчас очень нуждается в помощи и защите, и немедленно предложила ее бывшему любовнику, осторожно намекнув, что слишком много о нем знает, чтобы от такой помощи отказываться.

Полученный ответ вызвал у прекрасной Каро гнев — Байрон отказывался от ее помощи! Глупец, этим он толкал Каролину в стан врага, забыв, что некогда сам в пылу откровенности и будучи нетрезвым слишком многое рассказывал леди Лэм. Это была вторая пощечина от Байрона, первую Каро получила, когда поэт под диктовку леди Оксфорд написал ей письмо-отповедь.

И теперь вот вторая:

«Леди Каролина, я не нуждаюсь ни в вашем сочувствии, ни в вашей помощи».

Несколько дней Каролина металась, пытаясь решиться на что-либо и в тайне надеясь, что Байрон одумается, а потом начала действовать.

Она попыталась предложить помощь теперь Аннабелле, но та тоже отказалась, вернее, ничего не ответила. Зато ответила ее мать, леди Ноэль, приехавшая в Лондон вместе с мужем для решения проблем дочери. Каролина знала, к кому обращаться. Понимая, что может получить отповедь и здесь, леди Лэм теперь действовала хитрее, она принялась осторожно рассказывать родственнице о Байроне такие вещи, что мать Аннабеллы только за голову хваталась, поражаясь, как они с мужем не разглядели в этом сумасброде настоящего преступника против нравственности и морали.

Леди Ноэль меньше всего волновала личность самой рассказчицы, которую можно было бы упрекнуть в большинстве инкриминируемых Байрону преступлений, пожилая леди с ужасом слушала рассказы чужих о том, как гадко обходился зять с ее несчастной дочерью.

Основательно настроив мать Аннабеллы, а через нее и отца, Каролина взялась за лондонское общество. Собственно, и те, и другие уже были готовы, Байрон слишком давно раздражал всех своим вольным поведением и откровенным презрением к правилам, принятым в салонах Лондона. Нет, лорд Байрон умел себя вести как настоящий денди, но нельзя же столь откровенно попирать моральные устои! То есть попирать их можно, но так, чтобы это никого не шокировало. Байрон не желал следовать этим правилам и был наказан.

Слухи, слухи, слухи… Они множились, но самое отвратительное — большей частью были правдой. Байрон бесился, не имея возможности ни опровергнуть всю грязь, которую на него успешно выливали, ни защититься. Они с Хобхаузом прекрасно понимали, чьих это рук, вернее языка, дело.

— Чертова кукла! Так мстить умеют только женщины.

Позже, когда Каролина, раздосадованная готовностью Аннабеллы развестись мирно, написала и выпустила книгу о собственной связи с поэтом — «Гленарвон», которую Байрон назвал скучной, прочитав, однако, от корки до корки, Хобхауз встретился с Каролиной и пригрозил ей опубликовать письма, сохранившиеся у Байрона. Каролина согласно кивнула:

— Тогда я опубликую все его письма и записи с его рассказами о многих гадостях. Я вела дневник. Многим будет интересно…

Каролина точно определила точку нанесения самого болезненного удара, она использовала все свое умение распускать слухи и сплетни ради того, чтобы утопить Байрона. Заодно тонула и Аннабелла, но кто же мешал принять предложенную помощь? Приняла бы, и распускаемые слухи получили несколько иной оттенок… Аннабелла предпочла отказаться и осталась в памяти потомков женщиной с тяжелым характером, неспособной понять и оценить выпавшее ей счастье быть супругой великого поэта. Кому какое дело, что великий поэт может быть совсем не великим в личной жизни, что он может быть жестоким самодуром, способным испортить жизнь кому угодно?

Была ли вина самой Аннабеллы в несостоявшемся счастливом браке? Конечно, была. Байрон верно сказал в первый же день семейной жизни: его нельзя переделать. Байрона не стоило пытаться перевоспитывать или подавать ему пример собственным безукоризненным поведением, его следовало либо принять таким, какой есть со всеми недостатками, либо не связываться совсем. Аннабелла Милбэнк посчитала себя сильней и попыталась переделать поэта согласно собственному пониманию жизни. Не удалось…

За год семейной жизни Байрон не написал ничего путного, разве только отклик на события во Франции и падение Наполеона.

Брак не принес счастья никому, а вот последствия оказались более чем плачевные. Не столько развод, во время которого Аннабелла все же постаралась не раскрывать секреты их с Байроном отношений, сколько запущенные слухи и сплетни сделали свое черное дело. Байрон был вычеркнут из списков желанных посетителей салонов и гостиных, подвергнут та кому остракизму, что предпочел бегство за границу.

Против всех посмела пойти только леди Джерси, она рискнула пригласить на свой вечер Байрона и Августу. И поплатилась за это сорванным вечером. Стоило брату с сестрой появиться в гостеприимном доме Джерси, как гостиная тут же опустела! Многие поспешили просто удалиться раньше времени, чтобы только не встречаться с опальным поэтом! В полной тишине брат и сестра проследовали через несколько залов, любуясь спинами не успевших срочно уехать гостей, и удалились, чтобы больше не появляться.

Аннабелла сделала все, чтобы не бросить тень на Августу, прекрасно понимая, что может перечеркнуть не только ее жизнь, но и жизнь ее детей. Они некоторое время переписывались, пока адвокаты Аннабеллы не запретили эти письма, чтобы их нельзя было использовать против самой Аннабеллы, но подругами уже не были.

Аннабелла была вынуждена заявить, что слухи распространяются не ее семьей, но на большее не пошла, потому что все, что рассказывала Каролина Лэм, соответствовало действительности. Удивительно только, почему общество так долго не замечало недостатков Байрона, а потом вдруг прозрело?

Каролина Лэм отомстила, Байрон перестал существовать для лондонских гостиных, уехал за границу, но продолжил писать там и даже нашел свое счастье. Больше он на родину не вернулся, хотя очень хотел этого. Не успел, никому еще не удавалось долго жить, ведя подобный ему образ жизни и придерживаясь столь ненормальной диеты — бисквиты и газированная вода.

Самой неистовой Каро счастья эта месть не принесла (приносит ли она его вообще кому-то?), Каролина Лэм пережила любовника на три с половиной года, успев увидеть процессию с его останками, привезенными для захоронения в Англию. Участь ее была незавидной, после смерти Байрона Каро стала просто угасать, отношения с мужем разладились, она стала пить и умерла, также отвергнутая обществом, которое не простило, нет, не травли поэта, а собственного портрета, выведенного в «Гленарвоне».

Аннабелла долгие годы прожила одна, растя дочь и занимаясь благотворительностью. На ней лежало темное пятно губительницы поэта, отмыться от которого оказалось очень трудно. Это сделал через много лет только граф Ловелес, внук Аннабеллы и Байрона.

Уильям Лэм все же занялся политикой и стал премьер-министром Англии и наставником королевы Виктории, той самой знаменитой Виктории, которой удалось так долго и успешно править страной, навязав ей строгие пуританские нормы морали, при которой были бы невозможны отношения вроде тех, что связывали Байрона и Августу…

Примечания

1

Ошибка: имеется в виду королева Виктория (прим. верстальщика).

Content

Наталья Павлищева
Проклятая любовь лорда Байрона
Леди Каролина Лэм

Месть женщины

Неистовая Каро…

Аннабелла

Бурный роман

Как избавиться от любовницы

На что способна влюбленная женщина

Предательство

Августа

Проклятый брак

Развод

Примечания