Елена Давыдова-Харвуд

Английская свадьба

Начинающим англичанкам посвящается

Встаю рано утром, в Москве ведь уже десять, а тут, в Англии, – всего семь часов. Выглядываю в окно: солнце, сильный ветер и явно холодно – всего градусов десять-двенадцать. Пока Джеймс дрыхнет, пойду прогуляюсь вдоль моря. Натягиваю джинсы, кожаные сапоги и любимую теплую черную куртку. К морю иду быстрым шагом, с деловым видом, – в Москве же не принято прогуливаться неспешной походкой по утрам (да еще без собаки) – точно неправильно поймут.

По природе своей я холостячка. Видимо, именно поэтому, стоит мне с кем-нибудь из мужчин пококетничать, как он тут же заводит разговор о женитьбе. Вот я и перестала кокетничать: чтобы не осложнять жизнь ни себе, ни другим.

Поначалу просто перестала, а потом и разучилась совсем. Бедному Джеймсу просто не повезло: он попался мне под руку в нестандартный момент. Накануне ночью после пьянки в ресторане я повздорила со своей начальницей (у которой на вилле в Испании к тому же в это время жила – все из-за ее скупости, разумеется. Она, чтобы не снимать обещанную мне квартиру, просто поселила меня у себя дома). Так вот, ехали мы к ней домой, собачились, и тут она со злости долбанула своим сиреневым БМВ ни в чем не повинную маленькую машинку, припаркованную у тротуара. А поскольку мы обе были не самыми трезвыми, пришлось смываться. И вот она на следующее утро мучается от похмелья на втором этаже виллы, ее муж в отличном настроении хлопочет по хозяйству и совершенно не догадывается о состоянии жениной машины, а я не хочу быть той, кто об этом состоянии ему намекнет. Тут мне звонит Джеймс и предлагает где-нибудь пообедать. По телефону мы с ним разговариваем в первый раз, потому что только-только случайно познакомились и толком друг о друге ничего не знаем. Где уж тут ему догадаться, что я – некокетничающая холостячка? Ну, чтобы удрать от грядущих разборок гостеприимного семейства, я соглашаюсь с ним отобедать. А уж когда обедаем, неудобно же совсем нарушать общепринятые правила: приходится и пококетничать немного. Кто ж знал, к чему это приведет?

И вот сижу я теперь в тихом провинциальном английском городишке…

Справедливости ради надо признать, что я сдалась и согласилась выйти замуж за Джеймса не сразу. Были тут и его наезды в Германию, где мне пришлось поработать некоторое время после моих испанских приключений, и его поездки ко мне в Москву, – все, как положено. Когда же я, неожиданно для себя, согласилась стать его женой, мне казалось, что все будет примерно так: поеду в Англию, потусуюсь немного, огляжусь, а там все как-нибудь само собой рассосется. Вот я и приехала к Джеймсу в гости на юг Англии – вроде бы как замуж выходить (а может быть, и нет)…

Часть 1

НАЧАЛО

Глава 1

Кабриолеты, английская весна и лампы на тумбочках

Джеймс встречал меня в аэропорту Хитроу на новеньком кабриолете – к свадьбе купил. Я тоже хотела произвести на него впечатление: припарадилась и причесалась. Когда мы выехали из аэропорта и стояли в небольших пробках, ощущение от машины с открытым верхом в марте было фантастическим: солнце, запах травы, близкое небо над головой… Когда же вырулили на шоссе и помчались со скоростью 70 миль в час (это порядка 113 километров), я поняла, почему в кино роскошные дамы за рулем таких автомобилей всегда в огромных черных очках и с платками на голове. Друзья, не покупайте кабриолеты к свадьбе! Все эти “ветер в лицо” и красиво развевающиеся волосы – выдумки киношников. Когда едешь быстро, воздух врывается в машину сзади, и волосы летят не назад, а вперед. А при том, что на улице 10 °C, на скорости холод собачий. И вот картина: едешь-то на кабриолете с открытым верхом, но печка врублена на полную мощность, окна подняты, а сама сидишь с красным от холода носом, слезящимися глазами и лезущими и бьющими в лицо волосами. А англичане, замечу в скобках, если не идет дождь или снег, и хоть на минуту выглянуло солнце, и если у машины есть откидной верх, не переносят идеи, что можно на ней ездить, этот верх подняв. Мне кажется, это сродни их способности ходить полуголыми при любой температуре, если светит солнце.

После Москвы интересно попадать в Англию ранней весной. В Первопрестольной еще снег лежит, хоть градусник иногда и показывает выше нуля, а в Англии при той же самой температуре все уже зеленеет и даже порой выглядывает солнце. И вот приезжаешь в куртке, на улице ветер, и вдруг видишь: идет себе англичанка в открытой летней кофтенке на одной бретельке, причем от холода вся покрыта мурашками (в буквальном переводе с английского – гусиными прыщиками) и нос у нее красный от холода. А неподалеку другой местный рассекает в шортах и футболке. А там, глядишь, и ребенок в коляске сидит босой, в легчайшей кофточке, и сопли у него при этом из носа текут ручьем.

Я теперь англичан по этим признакам легко узнаю и в других странах – ну, не признают они, что холодно, если светит солнце!

Да, так я отвлеклась. И вот через два часа я, уже не припарадившаяся и вовсе не причесанная, впервые попадаю к Джеймсу домой, в южно-английский городишко Свонедж. Там у моего будущего мужа милая квартирка с двумя спальнями (по-нашему – с тремя комнатами), с кухонькой в одном ее конце и ванной комнатой в другом; с большим полукруглым окном и камином в гостиной. Я, конечно же, пока не подозреваю, что первое впечатление обманчиво и на самом деле эта уютная квартира станет источником моих постоянных страданий.

После перелета и путешествия “домой” мы сразу завалились спать. Ночью я вдруг проснулась и решила полюбопытствовать, сколько времени. Еще вечером мне показалось странным, что верхнего света (то есть светильника под потолком) в спальне нет. Вместо него у постели на тумбочке стоит лампа, якобы для чтения: вот ее я и попыталась зажечь. Но для того чтобы это сделать, пришлось окончательно проснуться, потратить кучу времени, чтобы найти ее выключатель, и понять в полной ярости, что засыпать теперь можно и не пытаться. Открою секрет – такой выключатель (горячо любимый англичанами и страстно ими защищаемый) выглядит так: выступ в три миллиметра длиной и столько же шириной на тоненьком ободке лампы под абажурчиком. Даже если у тебя отличное зрение и ты ищешь его при дневном свете, увидеть его сразу никак не удастся: надо исхитриться оказаться в таком положении, чтобы голова была ниже кромки абажура, – ну а лампа-то стоит на низкой тумбочке.

Абажуры на такие лампы, кстати, англичане иногда любят делать из жесткой гофрированной бумаги, в складки которой особенно охотно набивается пыль, а вот как они оттуда ее убирают, для меня пока загадка.

Забегая вперед, отмечу, что так начались мои ежевечерние вопли о бездарнейшем из всех возможных дизайне английских ламп, и Джеймс как-то нехотя предложил сходить в магазин света и подобрать там что-нибудь другое – к чему я за свою жизнь успела привыкнуть и что мне больше по душе. Я думаю, он отлично знал, что ничего другого там мы не найдем, а на мое мечтательное описание настольных ламп с нормальными кнопочными или клавишными выключателями местный продавец будет удивляться и говорить, что обычные английские (ну, на ободочках под абажурчиками) очень даже удобны.

Между прочим, если вы думаете, что мысль о настенной лампе над постелью не приходила мне впоследствии в голову, то ошибаетесь. Знаете, что здесь стоит за решением повесить такую лампу в спальне? Значит, так: лампы с проводом, втыкающимся в розетку, и с выключателем на этом проводе тут просто не продаются. Надо раздолбить стену, провести в ней провод, установить встраиваемый в нее клавишный выключатель, потом все это зашпаклевать и закрасить, ну и, наконец, повесить лампу. Красиво, надежно, на века – вот только делать это должен электрик, а электрик на ближайший месяц будет загружен заказами, и Джеймс не захочет ему звонить и понапрасну тревожить – у того ведь горячий сезон, и он чрезвычайно занят!

Глава 2

Умывальники, местный ЗАГС. Мытье посуды по-английски. Занавески с грузиками, простыни с резинками и пододеяльники с разрезами. Как здесь сушат белье и английский способ платить за электричество. Лицензия на ТВ-программы. Камень – это мера веса. “Соседи не дремлют!” Как узнать, сколько стоит вино в буфете театра

Да, так вот проворочалась я до шести утра, поняла, что уснуть все равно не удастся, и решила вставать: в Москве-то все равно в это время уже девять. “Умоюсь, приму душ…”– мечтательно думала я, еще не понимая, что такие простые вещи могут вызывать здесь кучу осложнений. Иду в ванную, там – типичный английский умывальник: маленькая раковина с двумя железными крестообразными вентилями, от каждого из которых отходит свой (отдельный, заметьте!) кран. Из одного из них течет холодная вода, из другого – сначала холодная, а через некоторое время – зверски горячая. Такая, что легко оставляет ожоги на коже иностранца (англичане, зная, что к чему, сдуру под горячую воду руки сразу не суют). И еще наличествует цепочка, на конце которой – затычка. Я же хочу умыть лицо обычной теплой водой, значит, у меня есть два варианта: первый – открутить кран горячей воды, выждать, пока она еще не стала кипятком, и исхитриться пару раз в темпе ополоснуть лицо. Второй – заткнуть раковину затычкой, намешать туда холодной и горячей воды и зачерпывать оттуда, как сделала бы истинная англичанка. Я была за первый из них, но, поразмышляв, отправилась на кухню – уточнить, на всякий случай, нельзя ли по-человечески умыться там. О, радость! – над раковиной был всего один, а не два крана. Я бодро открутила вентили горячей и холодной воды и неосторожно сунула руки под то, что должно было бы стать струей приятной теплой температуры. Ожидания мои, увы, не оправдались: совершенно в английских традициях на часть моих рук лилась холодная вода, а на часть – кипяток. Я стала изучать конструкцию крана и обнаружила – держитесь крепче! – что в одном и том же его носу проходят две отдельные трубочки и вытекает из него не одна, а две отдельные струи! И все сделано так, чтобы они ни в коем случае не смешивались. Первая из них, разумеется, горячая, а вторая – ледяная. В общем, рано я радовалась – лучше уж умываться в ванной…

Надо сказать, что позже, после пары месяцев страданий, я сломалась и устроила Джеймсу разборку по поводу всех этих умывальников, а он, бедолага, никак не мог понять причину моего возмущения. Тогда я потребовала, чтобы он продемонстрировал, как моет руки сам, и оказалось, что тот по очереди сует их то под холодную, то под горячую воду в ванной, но никакой проблемы в этом не видит. А на кухне под кран он подставляет тазик, и руки там под воду вообще никогда не сует. Я тем не менее решила не сдаваться, и он нехотя согласился вызвать водопроводчика. Когда тот пришел, Джеймс быстренько смылся в другую комнату, оставив меня объяснять, чего я хочу (а я всего-то хочу, чтобы горячая и холодная вода текла из одного, а не из двух различных кранов в ванной; или чтобы смешивалась она до попадания на мои руки, а не после – на кухне). Объяснить все это удалось не сразу, потому что понятие “смеситель” оказалось водопроводчику незнакомым. Кроме того, он страшно удивился: зачем это? А потом сказал, что если так сделать, то будет ужасно неудобно, что так здесь вообще никто не делает и что найти нужную мне подводку-смеситель от двух кранов к одному в ванной будет невозможно. Что же касается кухни, сказал он, то там кран намертво встроен в раковину, раковина – в кухонную мебель, и, чтобы его поменять, надо сделать по меньшей мере капремонт. И честно добавил: “И стоит вам все это затевать из-за какого-то там смесителя?” Короче, он ушел и больше не появлялся. И не хочет отвечать на мои телефонные звонки.

Да, так в то первое утро, настрадавшись с умыванием, душ я отложила на “после завтрака”, к коему пребывала уже в довольно раздраженном состоянии. Но светило солнце, гостиная выглядела очень уютно, и я решила полюбоваться видом из окна. При внимательном рассмотрении то, что изначально я приняла за милую зеленую лужайку, оказалось кладбищем: в самом центре городка, рядом с супермаркетом на жилой улочке и прямо напротив главного окна в доме Джеймса. Я несколько сникла, потом спрашиваю своего будущего мужа: “А вон там – что это за красивое здание, похожее на замок?” Джеймс настороженно поглядывает на меня и говорит: “Это школа-интернат для умственно отсталых детей”. Я сникаю еще больше, затем с искрой надежды интересуюсь: “А тот симпатичный дом с большими окнами и ажурной резьбой на балкончиках?” – “А это, – гордо сообщает Джеймс, – дом престарелых, очень привилегированный, кстати!” Я грустно отхожу от окна и понимаю, что на сегодня мне достаточно информации о наших соседях. Мой же будущий муж доволен и счастлив: после завтрака, который сегодня готовит он сам, мы идем подавать заявление в местный регистрационный офис (ЗАГС по-нашему).

Перед выходом из дома я решаю все же быстренько заскочить в душ, но, наученная горьким опытом, предварительно его изучаю. Выясняется вот что: газовый бойлер установлен на кухне, на другом конце квартиры от ванной, и нагревшаяся в нем вода сначала по трубам проходит через весь дом. Поэтому, когда откручиваешь кран горячей воды в душе, то она вначале холодная, потом – страшно горячая, и тут уж не исхитриться поймать “между”. Я решаю, что делать надо все так: включить холодную воду, потом добавить горячей (которая на самом деле пока еще холодная), а минут через пять попробовать, что получилось, и решить, надо ли добавить или убрать горяченькую. При этом лицо у Джеймса постепенно становится скорбным: в Англии платят за воду по количеству израсходованных литров и в квартирах установлены счетчики.

Вылезаю из душа и с любопытством обнаруживаю, что здесь не пользуются полотенцами для ног. Вместо него на полу в ванной лежит половичок – на него-то и надо становиться.

А потом Джеймс доверительно мне рассказывает, что многие англичане (особенно старшее поколение) считают, что если мыть лицо мылом “Пальмолив”, то не будет морщин. И повсюду возят с собой махровую тряпочку для умывания и использования ее в качестве мочалки.

Наконец мы собрались и отправились в местный ЗАГС. Он располагался в маленьком старинном домике, похожем скорее на милую, утопающую в цветущих кустах дачку, чем на регистрационный офис в моем представлении. Доброжелательный дедок, принимавший документы, тут же сообщил, что вынужден нас разочаровать: если бы мы с такими же намерениями (пожениться то есть) и с такими же бумагами пришли к нему два месяца назад, все было бы в порядке. А теперь, раз я здесь, в Англии, нахожусь по обычной туристической визе, принять наше заявление он никак не может. Мне надо снова ехать в Москву, получить там “визу невесты” и только потом явиться к нему на прием. Пока он все это нам рассказывал, настроение у Джеймса начало ухудшаться, мое же подозрительно быстро поползло вверх.

Пообедали мы дома, и Джеймс решительно взялся мыть посуду. Про то, как это делают англичане, вы наверняка слышали. Если нет, слушайте. Небольшой тазик ставят в раковину, наливают в него теплой воды, добавляют немного жидкости для мытья, окунают туда вилки, ложки, ножи и тарелки, повозят по ним губкой или щеткой и с оставшейся на всем этом пеной ставят стекать-сохнуть. Ничего не ополаскивая чистой водой! Зато потом (если не лень, а в основном не лень) берут чистое полотенце и хорошенько всю посуду протирают. И частенько на этом этапе им помогают их дражайшие половины.

Многие, конечно, сейчас пользуются посудомоечными машинами, но они ведь потребляют много воды и энергии и загрязняют окружающую среду, а на это здесь смотрят очень косо; у Джеймса же ее и вовсе нет. Так что, забегая вперед, скажу, что моет в нашем доме посуду всегда он и вовсе не считает это для себя зазорным.

Оценив, что на кухне нет ни стола, ни стульев, чтобы присесть и морально поддержать его приятной беседой, я принимаюсь изучать детали быта моего будущего мужа. Вот занавески – тяжелые, с подкладкой, он их задергивает на ночь: кроме света, они еще держат тепло. Подвешены они на специальной конструкции, и, чтобы их раздвинуть, надо тянуть за шнур с довольно тяжелым грузиком. В нижние уголки занавесок тоже засунуты грузики – чтобы висели правильно и не задирались.

Рассматриваю белье на кроватях. Простыни подобраны специально по размеру матрасов, а по углам в них вшиты резинки – это позволяет не подтыкать их под матрас, а просто на него надевать. У пододеяльников же сделан разрез вдоль одного из краев – туда надо засовывать одеяло и потом застегивать на этом разрезе пуговки.

“А где ты сушишь выстиранное белье?” – спрашиваю я Джеймса. Он показывает в окно на конструкцию во дворе. По форме она напоминает большой зонт без ткани, воткнутый в землю и раскрытый, только на длинной ножке и с перетяжками между спицами. На эти перетяжки, объясняет он, и вешается белье, и даже очень легкий ветер эту конструкцию вертит. Сохнет все мгновенно. Позже я поняла, что англичане стирают и сушат белье не так, как мы. Погода здесь их не балует, поэтому, как только выглянет солнце, все кидаются стирать. Неважно, что для этого еще не накопилось достаточно белья, главное, что нет дождя!

На всякий случай читаю брошюрку местного совета про то, что делать с мусором. Выясняется, что мусор тут разделяют на стекло, консервные банки, бумагу, био (то, что гниет) и все то, что нельзя пускать в переработку. Для разного мусора – разные бачки, и собирают их мусорные машины раз в две недели по разным дням. Для этого надо самому выставлять нужный бачок в определенный день на тротуар, и машина его подбирает. Если же ее прозеваешь – жди еще две недели.

Тут выясняется, что дома кончилось электричество. Я не совсем понимаю, как это: в современном доме в Англии, и вдруг – “кончилось электричество”! Оказывается, Джеймс должен оплачивать его заранее, причем совершенно фантастическим способом. Происходит это так: у входа в дом установлено особое устройство, которое “знает”, за какое количество электричества мы предварительно заплатили и какое уже успели использовать. Как только оплаченный лимит заканчивается, оно автоматически электричество отключает. Чтобы опять его подключить, надо взять специальный ключ, отнести его в ближайший газетный киоск-магазинчик и заплатить там 10–20 фунтов. Продавец этот ключ “зарядит” – всунет в машинку, которая эту оплату на нем зафиксирует. Потом надо принести ключ домой, засунуть его в устройство у входа, и оно снова подключит электричество.

На мои изумленные комментарии по этому поводу Джеймс стеснительно пояснил, что такая странная система далеко не во всех домах. У себя он устроил так потому, что долго отсутствовал в Англии и квартиру эту сдавал. А при этой системе ему не нужно было волноваться и контролировать своих жильцов – они сами исправно все оплачивали: не хотелось же им сидеть без электричества.

Вот мы протаскались, заплатили: “Да будет свет!” – говорю я и включаю телевизор. Джеймс быстренько подходит к нему и выключает. А потом виновато объясняет, что мы пока не можем его смотреть, потому что он только недавно приехал из Испании и еще не успел купить лицензию. “Какую такую лицензию?” – подозрительно спрашиваю я. Тяжело вздохнув, Джеймс принимается объяснять, что просто взять и воткнуть телевизор в розетку, настроить антенну и смотреть телевизор нельзя. Нужно купить лицензию на право смотреть основные каналы, иначе придется платить штраф. Если ты, по незнанию или оплошности, этого не сделал, а телевизор включил – на то есть оснащенная специальным оборудованием машина. Она разъезжает по окрестностям и ловит и фиксирует такие “подпольные” телевизионные сигналы. О ней заранее пишут в местных газетах – так, мол, и так, скоро будет в вашем районе, так что платите давайте. Вообще-то никто никогда ее не видел (кроме как по тому же телевизору), и Джеймс не знает никого, к кому домой вломились бы и потребовали эту лицензию и штраф, – хотя так, теоретически, и происходит. Но лучше, от греха подальше, заплатить, говорит он: все его приятели и родственники исправно это делают, а сам Джеймс, как выяснилось, уже и так платит за две лицензии – на даче и в доме своей бывшей жены.

“И что, – ворчу я, – теперь и новости посмотреть нельзя?!” – “Пока нельзя, но я сегодня же ее куплю…” – виновато говорит он. “Слушай, – заявляю я, – но это ведь несправедливо как-то! Было бы понятно, если бы ты платил за спутниковое телевидение или за то, чтобы без конца смотреть фильмы. Но просто за новости, да еще по государственному, а не по частному каналу!” – “Вообще-то справедливо”, – обиженно говорит он и объясняет, что несколько основных некоммерческих каналов, лицензию на которые надо покупать, не принимают никакой рекламы, а значит, и не имеют доходов. Так вот чтобы они могли хоть как-то просуществовать, телезрителей и заставляют покупать эту лицензию. И народ, утверждает он, относится к этому с пониманием.

Короче, Джеймс решил не откладывать все в долгий ящик, а, пока я болтала с Москвой по телефону, пошел и лицензию оплатил. После этого мы радостно включаем телевизор, и я тут же с недоверием слышу новость, что на мусорных бачках теперь планируется устанавливать микрочипы – определять, что туда бросают, и штрафовать тех, кто нарушает правила и бросает что-нибудь не то. И еще – что одну даму местный совет недавно оштрафовал на 1000 фунтов за то, что она выставила мусорный бачок на тротуар в неположенный день. Не зря я все же брошюрку про мусор сегодня читала!

Мы с Джеймсом болтаем о том о сем и как-то решаем, что неплохо было бы понять, кто сколько весит. Я со знанием дела объявляю, что вешу 57 кг. Джеймс почему-то задумывается – и тут выясняется, что он знает, сколько весит в стоунз, то есть в камнях (это здесь единица измерения веса такая), а килограммы для него – лишние осложнения жизни. И вот он перевел мои килограммы в фунты, потом прикинул, сколько фунтов в камне (стоун), – и, судя по всему, совершенно запутался, потому что объявил: “Этого не может быть!” Тогда мы сделали наоборот: свой вес в камнях (стоунз) он перевел в фунты, потом в килограммы – и опять получилась чушь. Под конец он начал ворчать про все эти континентальные штучки, и в процессе я с удивлением узнала, что, например, и английская тонна раньше весила вовсе не 1000 кг, как это стало только с введением здесь метрической системы. А весила она 20 раз по 112 фунтов, то есть 0,9842 нормальной русской тонны! “К счастью, это дело прошлого”, – подумала я. А в ванной у Джеймса обнаружились весы, которые, как мы выяснили к обоюдному удовольствию, регулируются: хочешь – взвешивайся в килограммах, а хочешь – в камнях.

Собираемся мы вечером в театр, и, уходя из дома, Джеймс кладет ключ под коврик. Я на него смотрю с изумлением, а он невозмутимо заявляет: “Я всегда так делаю! Мы же не в пустыне – тут соседи кругом…” Тогда я из любопытства повнимательней изучаю его входную дверь. Обнаруживается, что она – хлипенькая деревянная, полая внутри, с одним маленьким замочком. И, заметьте, без ручки! Смотрю на соседскую дверь – то же самое: ну не устанавливают они ручки на дверь – ни снаружи, ни изнутри. Я начинаю размышлять на эту тему и не могу решить – из экономии это или просто традиция такая. Позже обращаю внимание, что на некоторых дверях у соседей ручки все же есть – но почему-то даже они приделаны не с краю, у замка, а в середине двери, и тянуть за них страшно неудобно.

Мы выходим на улицу, и недалеко от дома Джеймс показывает мне табличку, на которой написано “Neighbourhood Watch” (“Соседи не дремлют”, или “Соседский дозор” в моем переводе), – вот, мол, говорил же тебе про соседей! И объясняет, что табличка эта – специально для воров. Их на всякий случай предупреждают: все, кто живет поблизости, следят за домами друг друга и, если что не так, сразу позвонят в полицию. После Москвы как-то все это не очень убедительно, но ему лучше знать…

Приходим мы в маленький местный театрик на современный балет. У стойки бара перед спектаклем народ заказывает напитки и легкие закуски. Никакого намека на меню (а соответственно и на цены) здесь нет. При моем заявлении, что я еще не уверена, чего хочу, и поэтому не мешало бы заглянуть в меню или хотя бы в карту вин, на меня за стойкой так вытаращили глаза, будто я попросила о чем-то совершенно неприличном. После извинений, которые принес Джеймс, объяснив, что я иностранка, мне путано разъяснили, что где-то там на стене можно найти листок с прейскурантом, – но, разумеется, его никто и никогда не смотрит. Я, ради любопытства и из вредности, его отыскала. Да, есть – мелким шрифтом, с подписью и печатью. Но все англичане притворяются, будто его на самом деле нет, и цены и ассортимент их совершенно не интересуют. И все без исключения заказывают свой бокал вина или пинту пива (примерно пол-литра по-нашему).

В зале театра мужчин оказалось столько же, сколько женщин. Я тут же на минуту представила московский театр с не VIP или не премьерным показом…

А спектакль, против ожидания, оказался изумительным: смесь балета, йоги и капо-эйры. Я смотрела затаив дыхание и, когда Джеймс задремывал, пихала его в бок. Он при этом возмущенно оглядывался и заявлял: “Ты что мне все время смотреть мешаешь?”

А потом мы шли домой, и я размышляла, что все не так уж плохо, и даже здесь можно как-нибудь прижиться, раз в этом захолустном городишке показывают такие замечательные спектакли.

Глава 3

Обогрев квартир по-английски. Как здесь пьют чай. “Кто же ест сыр на завтрак?!” Чатни. Что такое мармелад. Свонедж – это town. Избушки у моря. Пляжные забавы по-английски. Сажать магнолии надо аккуратно! Паб для англичанина – святое. Имбирное пиво, сидр и вино, разбавленное водой. Некоторые правила поведения в пабах. Зачем здесь ходят в библиотеку. Местная барахолка. Яблоки, “несъедобные в сыром виде”. Английский фольклор

На следующее утро я проснулась от холода в доме. Нехотя вылезла из постели – проверить датчик с регулятором температуры, который приметила на стене еще накануне. Так и есть: Джеймс поставил его на 12 °C! Я к этому моменту догадывалась, что англичане на обогреве квартир экономят и ставят термостаты на низкую, по нашим меркам, температуру, а на ночь снижают ее еще больше. Некоторые, правда, программируют их так, чтобы те включались и нагревали дом на несколько градусов минут эдак за двадцать до пробуждения хозяев или их прихода домой. У Джеймса же дома такой роскоши, к сожалению, нет… Я впоследствии как-то мягко намекнула ему, что у нас в России дома зимой всегда тепло. Он тогда страшно разволновался и заявил, что это абсолютнейшее варварство и недопустимая трата энергии. И я скромно умолчала, что в моей квартире в Москве зимой бывает так жарко, что иногда приходится на ночь открывать окошко…

Позже выяснилось, что многие дома здесь по-прежнему обогреваются нефтью или каминами. Правда, обычно вдобавок к этому все же имеют газовое отопление (это которое через термостат). Кроме того, сейчас модно заводить специальные плиты-печки. Они похожи на обычную электрическую с плоским верхом, только очень большую, и особенность их в том, что они постоянно включены. Работают они от угля, или газа, или нефти, или электричества. Называют их “Арго”, или еще “хранилище тепла”. На них готовят, они же могут согревать воду и гнать ее по батареям. Раньше они были только в очень больших домах и топились только углем. Потом владельцам надоело возиться с золой, остающейся после сгоревшего угля, и многие стали пользоваться нефтью – теперь же из-за цен на нее они о своем решении весьма и весьма сожалеют.

Да, так вот подрегулировала я термостат на свой вкус, влезла в тапки и халат и поплелась на кухню. Понимаю теперь, почему англичане утром прежде всего остального так любят выпить чашку чая: это просто чтобы изнутри согреться при кошмарном утреннем холоде в доме.

Чай здесь пьют иначе. Все англичане, которых я знаю, обязательно пьют его до завтрака, лучше всего – если есть кому подать – прямо в постели. Как правило, по утрам это зверски крепкий черный чай с капелюшкой молока и с сахаром. А вообще, как мне потом стало ясно, для англичан “чашечка чаю” – это панацея от всех бед: если чувствуют себя неважно (независимо от вида болезни) или вдруг стало не о чем говорить, вы услышите: “Пойду заварю чаю”. Никто из них, кстати, не представляет, что чай можно пить с вареньем. И мое заявление, что в России некоторые любят класть варенье прямо в чашку, воспринимается исключительно как удачная шутка. Варенье здесь положено мазать на тост. Или булочку, или кекс – и никак иначе. А после еды чай тут не пьют почти никогда.

Еще в Москве я почему-то думала, что англичане любят изысканные чаи и знают в них толк. Здесь же убедилась, что самый популярный – это обыкновенный черный, пахнущий, на мой вкус, сеном. Напихано его в порционный пакетик столько, что им можно заварить по меньшей мере с пяток нормальных чашек. Они же используют его всего для одной, и это объясняет, почему англичане почти всегда добавляют в него молоко.

Купить можно, конечно, и всевозможные ароматные чаи, но они этого почему-то не делают. И забавно наблюдать, что если уж кому-нибудь из них пришлось пить “Эрл Грей”, то пьет он его обычно тоже с молоком!

Чаю в постель от меня Джеймс, разумеется, не дождался, зато я приготовила нам завтрак: овсяную кашу (было встречено с одобрением), тосты и сыр. Сыр вызвал у Джеймса полнейшее недоумение. “Кто же ест сыр на завтрак!” – изумленно заявил он, и на мое резонное: “А когда же его еще есть?” – сказал, что все нормальные англичане едят его на обед. Потом я убедилась, что это правда, и на завтрак его не ест никто из наших знакомых. Зато есть сыр на обед, причем в невероятном количестве, считается делом совершенно обычным. В пабах даже существует такой “обед пахаря”: огромный кусок сыра (или несколько больших разных), галеты, маринованные луковки и чатни (что-то типа джема по консистенции, только с кусочками овощей, фруктов, лука, чеснока и т. д. – кисло-сладко-солено-маринованное. Я тут как-то купила в супермаркете баночку этого чатни, и вот что в нем содержалось: сахар, лук, морковь, цветная капуста, уксус, томатное пюре, огурцы, соль, яблочное пюре, чеснок, перец, корица, имбирь, кориандр, рубленые фиги, концентрированный лимонный сок, репа, рисовая мука – и еще три незнакомых мне ингредиента. Джеймс чатни очень любит и скучает по нему за границей). Да, так вот про сыр: есть его на завтрак не принято, на обед – в порядке вещей. А вот подать несколько его разновидностей на специальной сырной доске после десерта на ужин считается хорошим тоном. Джеймс при этом твердо убежден, что поедание сыра вечером вызывает у него ночные кошмары. А когда я как-то упомянула, что в России мы тоже едим (и делаем) чеддер, он чуть со стула не свалился от удивления: всю свою жизнь он был твердо уверен, что его производят исключительно в Англии, в графстве Сомерсет.

Да, вот сидим мы, завтракаем, и тут Джеймс говорит, что мы забыли принести из кухни мармелад. Я иду и притаскиваю клубничный. Он поднимает бровь: “Да нет же! Мармела-а-ад!” – “А это что, по-твоему?” – возмущаюсь я. Джеймс тогда раздельно и терпеливо говорит: “Это – клубничный джем!” Я ничего не понимаю и начинаю злиться: “А что же тогда, по-твоему, мармелад?!” Тут он не выдерживает и взрывается: “Послушай, не прикидывайся, что ты не знаешь, что такое мармелад!!!” Я смотрю на него довольно холодно, выдерживаю паузу и враждебно заявляю: “Давай объясняй! Вдруг не знаю!” Он тогда, закатив глаза к потолку, начинает талдычить: “Мармелад – это варенье из апельсинов, или лимонов, или того и другого вместе. А клубничный или какой-то там еще джем к нему никакого отношения не имеет. И на завтрак я, как и все нормальные англичане, ем только мармелад. Клубничный же джем все нормальные люди едят с булочками со сливками на пятичасовой чай”. Я продолжаю вредничать: “Так, понятно! А что еще англичане не едят на завтрак?” Он язвительно отвечает: “Мы не едим соленую рыбу с хлебом и маслом, не едим творог, не едим – повторяю! – сыр”. Я тогда, тоже язвительно, вопрошаю: “А что едят?” Тут Джеймс оживляется и принимает мой вопрос близко к сердцу: “Ну, вообще-то все зависит от личных вкусов. Я вот люблю легкий завтрак: овсянку или мюсли и тосты с мармеладом. Могу иногда выпить апельсинового сока. А дочки мои любят завтракать по полной программе: жареное яйцо с беконом и сосисками, жареный помидор, фасоль в томатном соусе и тосты. И чай мы все пьем, кстати, до – а не после! – завтрака”. – “Знаю-знаю”, – говорю я, кладу сыр на бутерброд и запиваю все это чаем.

Утро стоит замечательное, и мы идем гулять (а я – приглядываться, как тут народ обитает). От дома Джеймса буквально два шага до моря, и городок, где он живет, курортный и очень провинциальный. Первое упоминание о нем в летописях – в IX веке, хотя появился он задолго до того: здесь из белых известняковых скал добывали камни для строительства еще римляне.

Слово “город” на английский можно перевести по-разному: city и town, и Джеймс говорит мне, что первое обозначает поселение, где есть собор, а второе – где его нет. При этом наличие обычной церкви (а не собора) здесь роли не играет: если даже в самом крошечном городишке будет построен собор, то называть его станут city. А вот Свонедж, где живет мой будущий муж, – это town.

Выясняется, что совсем недалеко от нас есть отличные песчаные пляжи. Мы прогуливаемся по одному из них и видим ряд странных маленьких разноцветных избушек. Размером они метра два на два, к ним подведены вода и электричество, а внутри сооружено что-то вроде кухоньки – с холодильником и раковиной. Джеймс охотно поясняет, что это пляжные домики и там хранится вся нужная для отдыха на море утварь и посуда. Когда их счастливые обладатели приходят на пляж, то отпирают такой домик и сидят на раскладных стульчиках рядом, а иногда даже устраивают что-то типа шашлыка на гриле или просто пьют чай.

Мне идея тоже очень понравилась: можно снять такой домик на лето и не возить доски для серфинга или кайт туда-сюда. И переодеваться и термокостюмы натягивать в нем очень удобно…

Я замечаю, что на пляже англичане не просто стелют полотенца и таким образом столбят свою территорию. Они вбивают колышки и огораживаются специальной полотняной стенкой, а иногда даже устанавливают настоящую палатку – якобы прятаться от ветра, на самом же деле – от других.

Вдруг вижу в море аквалангистов. “Смотри, Джеймс! – удивленно хватаю я его за рукав. – Что здесь может быть для них интересного? Вода-то холодная, и тут ведь нет ни коралловых рифов, ни красивых рыб!” Джеймс обижается: “Ну как же! Здесь много затонувших кораблей, вот народ к ним и ныряет”. – “Ну-ну, странный такой дайвинг”, – задумчиво говорю я, а сама думаю: он еще и опасный наверняка – не случайно же корабли здесь тонули…

Подходим к ресторану на берегу моря и видим на пляже запретительный знак для яхт и лодок, а на нем строгая надпись “Не бросать якорь!” и стрелочки с указателями: 30 м налево и 30 м направо. Прямо как для парковки на дороге…

С пляжа мы с Джеймсом свернули к жилым кварталам; идем не спеша, и у меня вдруг почему-то возникает полное ощущение весны, хотя на дворе всего лишь середина марта. “Я люблю весну!” – довольно говорю я. “Я тоже! – подхватывает Джеймс. – Совсем немного до нее осталось!” – “Как это? – не совсем понимаю я. – Она же уже две недели как началась: сегодня вон пятнадцатое марта на дворе!” – “Ну правильно, пятнадцатое, – ошарашенно смотрит на меня Джеймс, – всего шесть дней до ее начала”. – “Погоди, ты о чем?! – удивляюсь я. – У вас что, весна начинается не первого марта?” – “Нет, конечно! – смеется он. – Как тебе такое в голову пришло? У нас, как и везде, весна начинается двадцать первого числа!” – “Погоди-погоди, – не могу поверить я. – А как же тогда с летом, осенью и зимой?” – “Как-как, будто сама не знаешь!

Они начинаются двадцать первого июня, двадцать первого сентября и двадцать первого декабря, конечно же!” – “Вот это да! – поражаюсь я, а потом победоносно заявляю: “А у нас в России все на целый двадцать один день раньше!” – “Да ладно, не может быть! – не верит мне Джеймс. – Это как-то нелогично: ведь самый длинный день двадцать первого июня, а самый короткий – двадцать первого декабря…” – “Ну и что! – обижаюсь я. – При чем здесь это?”

Тут я потихоньку начинаю понимать, почему у меня возникло это ощущение весны: просто вокруг много зеленых деревьев, которые не сбрасывали на зиму листву. А еще во двориках полно распустившихся нарциссов, гиацинтов и тюльпанов, и главное, красивыми большими розовыми цветами усыпаны магнолии – раньше, чем на них появляются листья. “Какая красотища! – говорю я Джеймсу. – А давай у тебя рядом с домом тоже посадим магнолию!” Он печально вздыхает: “Нет уж, лучше не надо!” Я не понимаю, в чем проблема, и обиженно спрашиваю: “Это почему же не надо?” – “Ну, магнолии ведь ценные деревья, – говорит он, – и просто так срубить или пересадить ее без разрешения властей нельзя”. – “Как это? – удивляюсь я. – Даже на своем собственном участке земли – тоже нельзя?” – “Ну да, – улыбается Джеймс, – поэтому уж лучше с ними не связываться!”

Приближается время обеда, и мы направляемся в паб, где у входа случайно встречаем соседа. Он радостно приветствует нас и заявляет: “Это мой местный!” – а я не совсем понимаю, о чем он. Оказывается, для англичанина в такой ситуации “местный” означает “паб, где я обычно тусуюсь и знаю всех, и все знают меня”, – и пояснять тут ничего не надо.

Вообще слово “паб” – сокращение от “па-блик хаус”, общественный дом. Еще когда мы с Джеймсом ехали из Лондона в Свонедж и проезжали какую-нибудь очередную деревушку, он, вместо того чтобы заметить “Какая милая церковь!”, непременно восклицал: “Какой замечательный старинный паб!” Теперь-то я понимаю, что паб для англичанина – это святое. Это место общения, знакомств, веселья-шуток-выпивки, ну и еды иногда. Обычно пабы действительно самые старинные здания в деревнях. Нравятся мне их названия: “Слон и замок”, “Корона и подушка”, “Козел и трехколесный велосипед”, “Слизняк и салат”, “Петух и бутылка” – перечислять можно бесконечно. У каждого названия, конечно, есть своя история, и ее всегда можно понять, глядя на изображение на гербе, или узнать у владельца паба. Вот парочка из тех, которые мне запомнились: “Молчащая женщина” – на гербе женщина стоит, держа свою оторванную голову под мышкой; “Летающий монах” – местный монах, прицепив на спину сооружение типа крыльев, прыгнул с колокольни и попытался полететь. Это ему удалось, но, пролетев некоторое расстояние, он все же свалился и сломал ногу.

Да, так вот Джеймс отлучился куда-то, а я уселась за стол паба и принялась ждать обслуживания. Он вернулся и удивился, что я еще ничего не ем и не пью, а на мое обиженное заявление, что никто из персонала не хочет обращать на меня ни малейшего внимания, засмеялся и объяснил, что и еду, и напитки надо заказывать у стойки паба самим и, как правило, тут же платить за все. Напитки выдадут сразу, а еду придется ожидать. Когда она будет готова, ее или принесут к столу, или же выкрикнут номер заказа или название блюда, и забрать ее со стойки нужно будет тоже самому. Еще он сказал, что чаевые в пабах давать не принято, но можно сказать бармену: “И один напиток для вас?” (обязательно с вопросительной интонацией) – это если он в течение какого-то времени составлял тебе компанию и поддерживал беседу, пока ты сидел один у стойки. Он может выпить этот напиток позже, при этом поймает твой взгляд и даст понять, что вот, мол, пью! – и включит его в счет. И еще выяснилось, что большинство барменов – это сами владельцы паба или их родственники, а никакой не обслуживающий персонал; так что выпивают они с вами не подобострастно, а на равных.

Забегая вперед, скажу, что, живя в Англии, я потихоньку становлюсь специалисткой по пабам и могу болтать про них довольно долго. Теперь мне известно, что в некоторых из них купить можно только напитки, а еду там вообще не подают. И что пьют здесь в основном пиво. Заказывать его положено так: “Пинту, пожалуйста!” – это примерно пол-литра. Или: “Половину, пожалуйста!” – уточнять, что половину именно пинты, не надо – бармену и так понятно.

Местное пиво сильно отличается от континентального, англичане им очень гордятся и скучают по нему за границей. На вкус оно мягче (немного мыльное, что ли), практически без пены, и пить его положено температуры погреба, а не очень сильно охлажденным. Наименований пива сотни, потому что местные маленькие пивоварни варят его и называют каждая на свой вкус. И никто не станет возить какой-нибудь сорт пива, скажем, с севера Англии на юг.

Еще довольно обычная здесь вещь – имбирное пиво: острое, со вкусом имбиря, но слабоалкогольное.

А в последние годы все больше народа в пабах пьет вино, и многие из них могут похвастаться отличной винной картой и огромными бокалами, куда вмещается чуть ли не полбутылки. Правда, меня удивляет, что некоторые англичане (в основном женщины) предпочитают пить вино или пиво, разбавленные лимонадом или газированной водой. И еще почти во всех пабах продается сидр – слабоалкогольный напиток из яблок.

Что же касается совсем безалкогольных напитков, то многие пьют сквош, престранную, с моей точки зрения, жидкость. В ней порядка десяти процентов сока (из концентрата), все остальное – всяческие добавки типа лимонной кислоты, консервантов и тому подобной гадости. Пьется он так: в стакан сначала наливают немного этого сквоша (как сироп), а потом разбавляют водой из-под крана. Англичане пьют его литрами дома и часто, если не хотят или не могут пить пиво, заказывают его себе в пабе или ресторане. В принципе, выходит гораздо дешевле, чем обычный нормальный сок, и, как они утверждают, выпить его можно гораздо больше. А самый популярный здесь сквош – черносмородиновый и апельсиновый.

Да, так про пабы: если вы пришли сюда с компанией, принято заказывать напитки для всех и платить по очереди. И компания, чаще всего, не садится за столики, а толкается у стойки: считается, что так веселее.

Интересно, что здесь, в отличие от других мест, англичане не выстраиваются в очередь за напитками, а подходят к стойке со всех сторон. Кричать, махать руками и щелкать пальцами, чтобы привлечь внимание бармена, не принято. Нужно держать в руке деньги или пустой стакан и стараться поймать барменский взгляд. Каким-то образом персонал всегда, как правило, знает, кто за кем подошел, и обслужит вас по очереди.

Стойка паба, кстати, чуть ли не единственное место, где считается приличным заговаривать с незнакомыми людьми, и мне кажется, именно поэтому у нее всегда тусуется много народу, даже когда за столиками полно свободных мест.

Если вы с кем-то заговорили у стойки, а потом проболтали чуть ли не час и уже готовы расходиться, тогда, как бы невзначай, можно и представиться. И есть шанс, что вам в ответ назовут свое имя. А может, и не назовут. Вообще, при первой встрече (а пожалуй, и при второй и третьей тоже) не принято напрямую спрашивать, кто где работает, живет, имеет ли семью или нет. Это должна быть такая игра: надо задавать наводящие вопросы, а собеседник будет отвечать околичностями. Тогда это будет очень по-английски.

Еще многие пабы устраивают так называемые вечера “вопросов и ответов” (quiz nights). Все посетители делятся на несколько команд и отвечают на разные вопросы ведущего. Выигрывает команда, набравшая самое большое количество правильных ответов, и за это ведущий выдает ей какой-нибудь приз. И трогательно, что на такие вечера собирается гораздо больше народу, чем в обычные дни.

Раньше все пабы были обязаны закрывается к 22:30, но не так давно приняли закон о том, что можно закрываться и позже, в зависимости от желания хозяев. Объяснили это так: до этого ровно в 22:30 из всех пабов одновременно вываливались пьяные толпы, и тут же начинались драки, разборки и всякое безобразие. А теперь подвыпивший народ выходит в разное время, и с такой легкостью найти с кем подраться не удается.

По субботам пабы обычно закрываются с обеда часов примерно до семи вечера, так что, если вы не успели там поесть до этого времени, нужно искать кафе или ресторан.

Да, так вот я отвлеклась. После обеда в пабе мы с Джеймсом решили заглянуть в местную библиотеку. Нужной мне книжки там не оказалось, но библиотекарша по компьютеру посмотрела, в какой из библиотек поблизости она есть, заказала ее для меня и объяснила, что позже сообщит эсэмэской, что книга пришла. А чтобы ее забрать, мне надо будет уплатить библиотеке небольшой взнос. Мне эта система очень понравилась – покупать новые книжки в магазине тут одно разорение, и что потом с ними делать, если они вдруг не понравятся?

По дороге домой на одной из лужаек мы увидели барахолку. Называются они здесь “багажные распродажи”. О них обычно оповещают заранее всю округу, и дети и взрослые просто грузят старые игрушки, ненужные книги, посуду, одежду, мебель – вообще все, что мешает в доме, но жаль выбросить, – в багажник своего автомобиля, приезжают в специально отведенное место, раскладывают все на столиках или на земле и целый день стоят рядом. На вещах они ставят цену, а покупатели подходят и торгуются или просто сами предлагают собственную цену за то, что им приглянулось. Джеймс встретил на этой барахолке знакомых, и мы немного с ними поболтали. Оказалось, что хорошо продается здесь абсолютнейшая дребедень, на которую, казалось бы, никто не сможет позариться, а вот хорошие вещи уходят с большим трудом.

Забегаем в местный магазинчик кое-чего купить. На пакетике с шампиньонами читаю: “Перед употреблением рекомендуется хорошо протереть бумажным полотенцем” (и ничего про то, что не мешало бы все это дело отмыть от явных следов и даже кусочков земли). На пакете с яблоками стоит определение сорта как “кукинг”, что значит примерно “несъедобные в сыром виде”. Я пихаю Джеймса в бок: “А что будет, если съесть яблоко “кукинг”?” Он искренне удивляется: “А зачем его есть? Оно же для готовки, оно же невкусное совсем, если сырое!” Понятно. Половину яблок, которые мы в России с удовольствием едим, англичане отсортировали бы как “кукинг”. Зато те, которые здесь едят в свежем виде, уж точно ни у кого не вызовут сомнений – они действительно очень вкусные, и в одном и том же магазине их может продаваться несколько разных сортов.

Под стойкой кассира в магазине висело объявление: сегодня в таком-то кафе будет фольклорный вечер, ужин включен в стоимость входного билета. Делать нам было нечего, и мы из чистого любопытства отправились в это кафе. Выяснилось, что под ужином там подразумевалась кошмарная вегетарианская лазанья, а за вино и другие напитки нужно было платить отдельно. Единственное, что можно было получить бесплатно, – это обычная вода из-под крана. Оказывается, здесь в ресторанах и кафе по вашей просьбе ее приносят в больших кувшинах со льдом (и денег за это, естественно, не берут).

Фольклорный же вечер заключался в том, что группа любителей попеть и выпить выступала с народными песнями, которые когда-то появились в здешних краях. Немолодые мужчины и несколько женщин больше кричали, чем пели, периодически прикладываясь каждый к своей бутылке пива. Я с недоверием посматривала в зал – неужели все эти люди пришли и заплатили деньги, чтобы за всем этим наблюдать? Потом стало понятно – в зале друзья, знакомые и родственники выступавших. Поначалу все это меня не очень-то вдохновляло, но постепенно стала вырисовываться интересная картина того, какой здесь была жизнь много лет назад. Все песни крутились вокруг моряков и моря. Вот песня про то, как несколько человек выжили после ужасного кораблекрушения и, достигнув последней степени отчаяния от голода, бросают жребий – кому быть жертвой, а кому палачом, – чтобы все остальные могли съесть жертву и остаться в живых. Вот песня про молодого морячка, боящегося высоты, и про его ужас, когда капитан гонит его на самый верх мачты (и он, бедолага, в конце концов с этой мачты падает). А вот про то, как местные жители призывают шторм в надежде, что какой-нибудь корабль, груженный провиантом или еще чем-нибудь полезным, разобьется о местные скалы, – и тогда они хорошенько всем этим поживятся!

Мне до этого вечера как-то никогда и в голову не приходило, что предки всех этих чинных нынешних англичан чуть ли не все поголовно были пиратами, контрабандистами и мародерами и что жизнь их всех была так тесно связана с морем…

Глава 4

Шепелявая блондинка и криминал на ТВ. Телетекст. Удобства для птиц. Прогулка с танками к военной базе. Английские заборы. Заправки и объявления в туалетах. Рыба в кляре и жареная картошка. Английские устрицы. Женщина-леденец. День рождения обезьяны и динозавры юрского периода. Лиса Бэйзел и белка Фредди. Плюш в кинотеатре. Вино после пива. Голубятина

Пока мы завтракаем, идут новости. Интересно, как здесь подбирают ведущих телепередач. Все они – самых разных возрастов и цветов кожи. Иногда попадаются симпатичные, но по российским меркам даже они далеко не красавцы и не красавицы. При этом симпатяги вовсе не правило, а, скорее, исключение. Мне одна знакомая (тоже иностранка) так объяснила этот феномен: их подбирают таким образом, чтобы у обычного населения не развивались комплексы – мол, вокруг мало красивых лиц и фигур, так вот и в телевизоре тоже – вон какие страшные, а пробились же… У меня уже есть любимый персонаж – ведущая местных новостей (после основных по всей стране показывают новости местные). Это некрасивая пожилая морщинистая крашеная блондинка, с отросшими темными корнями волос, с очень редкими зубами и сильно шепелявящая. Обычно она вовсю кокетничает, рассказывая про небольшие транспортные происшествия. Я пристаю к Джеймсу: “Что это она такое сказала?” Он отмахивается: “Отстань! Я сам ничего не понял!” Я упираю руки в боки: “Кто тут из нас двоих англичанин?! Если бы мы смотрели русское телевидение, я бы все понимала!” Он в ответ только вздыхает: у многих ведущих здесь нет ничего похожего на RP (received pronunciation – классическое английское произношение), а только ярко выраженные диалекты, в которых даже Джеймс не силен.

Как я потихоньку начинаю понимать, во всех английских новостях излюбленная тема – бытовые и уличные убийства с подробностями. Они муссируются по нескольку дней и часто занимают по времени столько же, сколько все остальные новости, вместе взятые. Англичане все это внимательно слушают (Джеймс так даже звук погромче включает) и следят за расследованием и деталями. Из-за этого ощущение такое, будто в стране ужасно много криминала, хотя я тут вычитала, что убийств, похищений детей и других преступлений в Англии не больше, чем 20–30 лет назад, и преступность здесь ничтожно мала по сравнению, например, с Россией. Забегая вперед, скажу, что почти все преступления, про которые они так подолгу и смачно говорят сейчас, через несколько месяцев оказались раскрытыми. Об этом, кстати, тоже по телевизору расскажут в деталях. При этом меня удивило, что в Англии обычным полицейским и даже тем, кто разгоняет всякие беспорядки, не положено иметь огнестрельное оружие, у них есть только резиновые дубинки.

Хоть я и не любительница телевидения вообще, но есть здесь моменты, которые мне нравятся. Нравится, например, как по утрам ведут новости на одном из основных каналов: ведущие сидят на угловых диванчиках, шутят и подкалывают друг друга; приглашают всяких знаменитостей, общаются с ними и друг с другом совершенно неформально, хохочут, принимают довольно раскованные позы. Все это немножко не вяжется с их официальными деловыми костюмами и галстуками – но как-то мило не вяжется.

После завтрака Джеймс сидит, уткнувшись в какие-то тексты на экране. При этом звук телевизора продолжает вещать про последние новости. Мне это действует на нервы: ты или смотришь телевизор, или нет, а так, наполовину, – это уж слишком! Я тяну его за рукав: “Что это ты такое странное делаешь? И сколько можно сидеть вот так, – может, уже чем-нибудь полезным заняться?” Джеймс изумляется: “А я и занимаюсь полезным делом, я свои акции отслеживаю!” И тут мне приходится выслушать, что по обычному телевизору смотрят не только фильмы и ТВ-программы. Здесь есть телетекст, по которому можно узнавать, например, прогноз погоды, текущую стоимость акций (с отставанием от торгов всего на 15 минут), курсы валют, выигравшие лотерейные билеты, победителей на скачках, приземлился ли в аэропорту нужный вам самолет и многое другое. Для этого стоит только нажать кнопку “телетекст” на пульте управления. Мы потом с Джеймсом стали вместе свои акции по телевизору отслеживать.

Выходим, наконец-то, на улицу, и я замечаю, что в общем дворе нашего дома стоит каменная штука, напоминающая мне такие подставки для питьевой воды, которые раньше попадались в парках культуры и отдыха в России. Еще она напоминает фонтан в виде небольшого, но глубокого блюда на каменной ножке. Только при ближайшем рассмотрении оказалось, что никакая вода к этой штуковине не подведена, хоть и видно, что дождевая вода там иногда скапливается. Я гадаю-гадаю, зачем это, – вроде бы никакой художественной ценности не представляет, практической – тем более, и не старинная штука, опять же. Потом сдаюсь и спрашиваю у Джеймса: “Ты, часом, не знаешь, для чего это?” – и тычу в нее пальцем. Джеймс смотрит на меня, как на дитя неразумное, и насмешливо говорит: “Это же емкость для птиц, чтобы им дождевую воду было пить удобнее!”

До обеда еще куча времени, и мы решаем проехаться по окрестностям. Оказывается, что совсем недалеко отсюда есть несколько военных баз. Все местные об этом знают, а меня очень удивляет указатель на дорогах: “К военной базе”. Мы едем по этому указателю, и тут я начинаю беспокоиться: паспорта у меня с собой нет; а даже если бы и был – еще примут за шпионку! И так аккуратненько Джеймса спрашиваю: “А может, не стоит туда ехать? Еще неприятностей потом не оберемся!” Джеймс настораживается: “Что ты имеешь в виду?” Я опасливо говорю: “Ну, военная база все-таки… Может, они не хотят, чтобы иностранки типа меня шлялись мимо нее туда-сюда!” Джеймс изумленно вскидывает на меня глаза – такая мысль ему явно никогда не приходила в голову. Потом сдержанно говорит, что ничего такого страшно секретного тут нет, просто иногда по этой дороге всем можно ездить, а иногда нельзя. В последнем случае в ее начале вешают знак: “Стрельбища, дорога закрыта”. Это значит, что в этот день по ней передвигаются танки и постреливают по сторонам – и никакой таинственности. А потом вешают знак: “Дорога открыта”, и все опять спокойненько по ней разъезжают. Правда, весело говорит он, лучше особо не разгоняться – дорога узкая и извилистая, и за поворотом даже в обычный день можно легко налететь на танк.

Тут я замечаю необычные дорожные знаки, а Джеймс снисходительно мне поясняет: “Это как раз для них – чтобы они не носились тут быстрее тридцати миль в час”. Сами-то мы с ним едем значительно быстрее, и вот за очередным поворотом и правда видим два ползущих друг за другом танка. И если честно, то не ползущих, а передвигающихся с довольно приличной для таких громадин скоростью. Мы пристраиваемся к ним в хвост, а потом все вместе подъезжаем к перекрестку, и я чуть не вываливаюсь из нашей машины от удивления: эти огромные чудовища дисциплинированно включают левый поворотник!

Все вместе мы подъезжаем к военной базе. Она окружена не глухим высоким забором, а сеткой, через которую хорошо видно, что делается внутри. И видно, кстати, приветливых, но грозно вооруженных часовых. Танки сворачивают туда, а мы снова разгоняемся и едем дальше по узкой дороге на гребне холма, по обе стороны которого открываются потрясающие виды. Вокруг луга с зеленой коротенькой, будто только что подстриженной травкой, а за ними море. “Джеймс, а куда девается старая, пожухлая трава? – задаю я, с моей точки зрения, совершенно невинный вопрос. – Не может же кто-то все эти поля без конца косить, как лужайку?” Джеймс смотрит на меня как-то странно, а потом вкрадчиво спрашивает: “Ты что, надо мной издеваешься?” Я удивленно поворачиваюсь к нему: “А что я такого сказала? Смотри: не будет же она расти так сама! Ее кто-то должен обязательно косить!” – “Или жевать…” – жестко и тихо подсказывает он. И тут до меня доходит – овцы! Ее ведь просто съедают овцы! И сразу замечаю, что по обеим сторонам дороги тут и там пасется полно овец. Как это я раньше об этом не подумала… Я прикусываю язык и решаю, что задавать свои глупые вопросы буду только в крайних случаях.

Едем мы, я глазею вокруг и уже молча пытаюсь понять, почему здесь так красиво на природе и в маленьких деревушках. Потом меня осеняет: вокруг нет ужасных глухих заборов выше роста человека. Палисадники домов отделены от остального мира или низкими цветущими кустами, или заборчиком по колено (ну, максимум по пояс), а поля друг от друга – тем же заборчиком из кустов, или низенькой стенкой из местного камня, который сливается с окружением, или невысокой сеткой. И все это совершенно не портит перспективу. Да, вот в чем дело – глаз не утыкается в бесконечные заборы. И еще нет разбросанного повсюду на природе мусора…

По дороге мы остановились на заправке. Дизель стоит дороже бензина, и еще висит объявление: “Есть бензин со свинцом” (то есть это такая редкость, что об этом надо сообщать дополнительно). Я от комментариев воздерживаюсь, чтобы не раздражать Джеймса, для которого все это в порядке вещей, и отправляюсь в туалет. Там над умывальником читаю: “Пожалуйста, оставьте раковину чистой для следующего посетителя”. Возвращаюсь в машину, а меня так и подмывает спросить Джеймса, затыкает ли он в общественном туалете раковину затычкой, чтобы помыть руки, а главное, каким образом он потом эту самую раковину “оставляет чистой для следующего посетителя”. Но я из последних сил креплюсь.

Пока заправляемся, Джеймс по ходу дела мне объясняет, что обычно тут нужно сначала залить бензин и только потом за него платить. Зато на всех больших автострадах все наоборот, и это создает очереди.

Наконец, возвращаемся в Свонедж. Снова обедать в пабе я не захотела, и мы пошли искать, где бы поесть рыбы. Хотя Джеймс и живет в приморском городке, оказалось, что настоящих хороших рыбных ресторанов в нем мало, зато куча забегаловок “фиш энд чипе” (где подают жаренную в кляре рыбу с жареной же картошкой). Мы зашли в одну из них, и там прямо у нас на глазах пожарили эту самую картошку и рыбу – как и положено, треску. В дополнение к ним мы взяли маринованные луковицы и гороховое пюре (которое здесь зеленого, а не желтого цвета), нам все это положили в одноразовую посуду, и мы уселись есть прямо на месте, хотя можно было всю еду и забрать с собой. Тут я с удивлением оглянулась на странный звук и увидела за соседним столом довольно необычную картину: взрослый и прилично одетый англичанин со смаком обсосал пальцы, а потом аккуратненько вытер их салфеткой! Не успела я как-то это прокомментировать, как от другого соседнего стола раздались точно такие же звуки…

Осторожно пробую свою жареную картошку. Оказывается совсем невкусно – ее в процессе приготовления не посолили. Смотрю тогда, что делает Джеймс, – а он, к моему изумлению, не просто посыпает ее солью, но еще и поливает уксусом. Не кетчупом, не майонезом, а именно уксусом! Я аккуратно интересуюсь, вкусно ли есть ее вот так, а он смеется и говорит: “А ты попробуй!” Я и попробовала – при этом, естественно, жареная картошка несколько подмокла и, на мой взгляд, совершенно потеряла свою аппетитность. Рыба же выглядела необыкновенно привлекательно, и я решила, что не стану портить ее уксусом, а просто посолю (втихаря от Джеймса). Он же, как ни в чем не бывало, уплетал свою порцию и занудливо объяснял, что не один он такой и что все англичане любят есть фиш энд чипе с уксусом. Заодно он рассказал, что есть еще одна особенность в поедании жареной картошки: это единственное блюдо, которое вполне прилично есть всем вместе. То есть никто косо не посмотрит, если вы закажете в ресторане одну порцию на двоих или на нескольких человек. А делиться другими блюдами здесь совершенно не принято… И еще мы поразмышляли о том, что чипсами тут называют исключительно нарезанную ломтиками горячую жареную картошку, а то, что продается в пакетах в супермаркетах здесь зовется словом “криспс”.

Раньше, кстати, я никогда не думала об Англии как стране морепродуктов, и напрасно: здесь есть и устрицы, и омары, и креветки, и крабы, и съедобные рапаны, и мидии, и куча всяких рыб – все местное, свежайшее. В Свонедже, например, у причала расположилась маленькая и совсем непрезентабельная кафешка, но в ней подают устриц с бокалом игристого вина, и можно заказать крабов и омаров, только что пойманных рыбаками. И даже есть специальный аквариум, где все эти еще живые морепродукты копошатся.

Позже я узнала, что большинство англичан ест рыбу не очень часто – и из всех рыбных блюд предпочитает именно фиш энд чипе. Среди наших знакомых мало тех, кто по-настоящему любит устрицы; и все относятся вроде бы с пониманием, когда я их заказываю, но с отвращением, когда я их ем. При этом в Англии даже есть устричные фермы, а осенью в графстве Корнуолл проводится фестиваль устриц и “Гиннесса”. Представляете, едят устрицы, а запивают все это дело темным пивом! И однажды в тамошнем ресторане, когда я заказала себе пару свежих устриц, мне их принесли густо посыпанными молотым перцем и почему-то каждую – на отдельной тарелке.

Да, так я снова отвлеклась. После нашего обеда в “фиш энд чипе” мы поехали в соседнюю деревню. Окрестности Свонеджа относятся к побережью юрского периода, и мне захотелось посмотреть, что это на самом деле означает.

Проезжаем мы мимо школы, на обочине рядом с негорящим светофором стоит толстая тетушка, одетая в накидку ядовито-зеленого и оранжевого цветов. “Лоллипоп-леди” (женщина-леденец), – мимоходом отмечает Джеймс. Я с подозрением кошусь на него: что это с ним произошло, он ведь никогда не отличался особой образностью речи! И потом – ему теперь что, нравятся толстушки? На всякий случай осторожно говорю: “Как здорово и нежно ты ее назвал!” Джеймс ошарашенно смотрит на меня и спрашивает озадаченно: “Ты это о ком? О лоллипоп-леди, что ли? Так это же официальное название ее профессии!” – “Как это?” – недоверчиво хмурюсь я. “Ну да, как вот регулировщик там или постовой”, – говорит он. “А что же тогда у нее за профессия такая? Она что, леденцы непрерывно ест?” – запальчиво спрашиваю я. “Да нет же, просто у нее шест такой с круглым знаком “Стоп!” наверху, и он вроде бы как напоминает по форме леденец”, – назидательно уточняет Джеймс. “А зачем ей этот шест и что она с ним делает?” – продолжаю недоумевать я. “Разве не понятно? – удивляется он. – Когда школьники выходят к дороге, она его поднимает, и все машины должны остановиться, чтобы их пропустить. А потом она его опускает, и все едут дальше”. Я проникаюсь сочувствием к бедным леди: “И что же, они так и стоят у дороги весь день?” – “Да нет, – успокаивает меня Джеймс, – они ведь только у школ работают, значит, только до или после уроков. Поподнимает свой шест раза три-четыре – и свободна. Это в основном домохозяйки так подрабатывают”. Я вздыхаю с облегчением: “Ладно, тогда не самая пыльная у них профессия”. А сама думаю: смешное занятие – поднимаешь шест пару раз, и домой, чай пить. И теперь, когда вижу у дорог этих леденцовых дам, каждый раз ехидно отмечаю, что все они далеко не худенькие.

Подъезжаем мы к деревушке, куда, собственно, и направлялись, и тут начинается грибной дождь: и солнце светит, и дождик идет. Джеймс улыбается и говорит: “День рождения обезьяны!” Я раскрываю рот от изумления: “Чего-о-о?! Какой день рождения? Какой еще обезьяны?!” – а сама опасливо на него кошусь: уж не совсем ли он с катушек съехал. “Чего-чего, – с досадой говорит Джеймс, – это так по-английски называется, когда и дождь, и солнце!” – “А-а, – расслабляюсь я, но тут же снова лезу к нему с вопросом: – А почему обезьяны?” Джеймс расстроенно пожимает плечами, и я прикусываю язык: в самом деле, откуда же ему это знать.

Из-за “дня рождения обезьяны” нам пришлось зайти в местную лавчонку. Торговала она окаменелыми ракушками, камнями с отпечатками растений или животных, местными минералами. Но самое главное, прямо в этой лавке (это в крошечной-то прибрежной деревухе!) в витрине была выставлена голова огромного динозавра юрского периода, найденная местным жителем всего года два-три назад. Несмотря на дождь, в лавке было очень оживленно: дети и взрослые брали напрокат специальные молотки и лопатки, оставляли залог и отправлялись на пляж – раскалывать гальку и искать в ней следы окаменелых животных. Правило в одной из витрин гласило: все, что найдете, можете оставить себе, предварительно зарегистрировав в этой лавчонке, а государство будет просить вас время от времени показывать находку на каких-нибудь выставках. Тут же была и витрина таких находок. Очень все буднично, учитывая уникальность того, что за диковины народ обнаруживает на этом довольно мрачном пляже с темно-серой галькой.

Посмотрели мы на все это и поехали домой. По дороге почему-то зашла речь о сказках, и тут обнаружилось, что и в русских, и в английских сказках часто фигурируют одинаковые персонажи. И что в местных сказках, так же как и в русских, у зверей тоже есть имена; только все эти лисы и белки здесь – мужского рода. Лису, например, во всех сказках и присказках зовут мужским именем Фредди, а белку – Бэйзел.

Дома мы попили, как и положено в это время дня, чаю, а вечером собрались на фильм 50-х годов в соседнюю деревню. Когда зашли в кинотеатр, я замерла: красные плюшевые сиденья с пепельницами на подлокотниках, старинный экран с бархатным занавесом. Перед сеансом в специальном киоске прямо в зале с приглушенным светом продается мороженое. А когда фильм начался, на экране были видны, как в старые добрые времена в Москве, царапины на кинопленке. Таким было кино в Англии еще до моего рождения, такое же оно и сейчас в этом старом кинотеатре. Что-то все же есть в этой привязанности англичан ко всему старинному: особенно здорово смотреть здесь фильмы 30–50-х годов.

После кино мы с друзьями Джеймса решили поужинать в соседнем ресторане. До еды все мужчины дружно заказали пиво, во время ужина выпили пару бутылок хорошего вина, а завершили все опять же пивом! Оказалось, что это совершенно нормальная здесь практика, и все неподдельно удивлялись тому, как я была этим озадачена.

Еще меня в этом ресторане в меню поразила голубятина. Я давно обратила внимание на то, что здешние голуби толстые, прямо-таки раскормленные, очень чистенькие, с розово-серым нарядным оперением. После долгих сомнений я все же решила попробовать, каковы они на вкус. Заказала, но есть почему-то не смогла…

Глава 5

Английские дворики. Следствие по делу о смерти орла. Обрубленные колокольни. Дикие коровы. Могила Конан Дойля. Воскресное жаркое и алкогольный напиток со свежим огурцом. Трубы на крышах. Фазан-самоубийца. Половина омара

Джеймсу надо было что-то выяснить у нашего нового соседа. Вместо того чтобы просто пойти к нему, позвонить в дверь и обсудить свою маленькую проблему, он засел у окна и стал дожидаться, когда тот выйдет во двор постричь газон. Есть, как выяснилось, правило: один из немногих раз, когда можно просто так обратиться к незнакомому или малознакомому человеку без страшного нарушения этикета, – это когда он что-то там стрижет или копает в своем переднем дворике. Заметьте, переднем: потому что в английских домах есть передний и задний дворы. Передний обычно очень ухожен и красив, но англичанину никогда не придет в голову там усесться и почитать газету, попить чаю или погреться на солнышке. Все это можно делать только на заднем дворе. А передний предназначен исключительно для красоты и образцового порядка. Ну и чтобы пообщаться с малознакомыми людьми…

Пока Джеймс изнывает и высматривает соседа, я с недоверием смотрю телик. Идет передача про особые полицейские подразделения Шотландии. Их задача – расследовать случаи смерти животных. И вот в подробностях рассказывают, что обнаружен труп орла: кто-то позвонил в полицию и об этом сообщил. Полицейский приезжает на машине, обследует “тело” и место преступления, потом упаковывает труп по всем правилам и отсылает в лабораторию – исследовать причину гибели. В этом конкретном случае оказывается, что орел умер своей смертью, и дело закрывают. Я до конца не могу поверить, что они это все серьезно – англичане ведь любители всяких розыгрышей, вдруг они и тут надо мной смеются! Но когда здесь же показывают, как этот самый полицейский арестовывает двух молодчиков, я понимаю, что все – по-настоящему. Эти молодчики натравили своих собак на зайца и поспорили, чья собака загонит его первой. И вот на них надевают наручники, сажают в полицейскую машину и увозят в участок. Обвинение: жестокость по отношению к животному – то есть к зайцу.

Джеймс, наконец, дождался соседа, как бы невзначай оказался рядом с его двором и обсудил то, что хотел. После этого мы быстренько собрались и поехали в Нью-Форест, охраняемую природную зону недалеко от Свонеджа.

Едем, любуемся пейзажами, и тут нам попадается церковь с как бы обрубленной колокольней – будто кто-то начал строить готический шпиль, но передумал и бросил на полпути, а вернее, даже в самом начале. И оставил вместо шпиля прямоугольный обрубок. Я удивляюсь, а Джеймс говорит, что такие колокольни строили норманны. Они довольно долго здесь правили, и от тех времен подобных церквей осталось много.

Вот мы, наконец, въезжаем в Нью-Форест. Это лес, перемежающийся большими полянами; на первый взгляд ничего особенного. В нем проложено несколько узких асфальтированных дорог, и по ним можно и гулять пешком, и разъезжать на машинах. Нам сразу же попалось на глаза несколько щитов, которые предупреждали, что ехать надо очень медленно, и сообщали о количестве смертей животных на местных дорогах за последний год. И правда, повсюду вдруг стали попадаться неторопливо бредущие прямо перед машинами лошади, пони и коровы, которые совершенно не обращали внимания на автомобили, – и стало ясно, к чему все эти предупреждения.

Мы с Джеймсом оставили машину на парковке, а сами пошли гулять. На лесных полянах тут и там сидели пары, цивилизованно расстелив на земле скатерти и разложив на них привезенную с собой еду. Получалось, что эта природная зона – что-то среднее между лесом и парком. При этом было странно наблюдать посреди него диких домашних животных.

Джеймс начал мне объяснять, что коров этих никто не доит, а пони и лошадей не объезжает, и живут они прямо в лесу. С другой стороны, вроде бы как у каждого из них есть свой хозяин, который, правда, мог конкретно это животное никогда и в глаза не видать. Позже выяснилось, что о деталях собственности на них никто из знакомых мне англичан толком ничего не знает, зато все знают, что живут эти животные в Нью-Форесте сами по себе, и так сложилось веками. А у меня в голове все никак не укладывается: как так – корова и вдруг дикая?!

Недалеко от парковки мы с Джеймсом увидели симпатичную церквушку, зашли на кладбище при ней и совершенно случайно наткнулись на могилу Конан Дойля. От других ее отличало только то, что надгробие было побольше и в вазочке стояли живые цветы. А рядом росло огромнейшее красивое и могучее дерево.

Обедать мы остались там же, в Нью-Форесте, где прямо посреди леса нашлась пара отличнейших пабов. Было воскресенье, подавали сандэй роуст, то есть воскресное жаркое, – и Джеймс заранее предвкушал отличную еду.

Когда я спрашиваю англичан, что они считают самым типичным английским блюдом, все, как правило, говорят, что это фиш энд чипе (ну, та самая треска в кляре с жареной картошкой) или же вот это воскресное жаркое, и охотно начинают мне про него рассказывать. Так я выяснила, что раньше в английских семьях каждое последующее воскресенье в духовке по очереди запекали разные виды мяса: говядину, свинину, баранину или курицу. С говядиной было положено подавать йоркширский пудинг (маленькую корзиночку из слоеного теста, в которую налит густой коричневый соус), сладкую картошку (по-моему, в России мы называем ее земляной грушей), обычную запеченную картошку и хрен. С остальным мясом – овощи; но к свинине обязательно подавался яблочный соус, а к баранине – мятный. Мясо, оставшееся от воскресенья, ели холодным в понедельник. А если что-то оставалось на вторник, то это проворачивали в мясорубке и доедали (понятное дело, варианты с понедельником и вторником не относятся к богатым семьям). Сейчас, по моему опыту, мало кто заморачивается дома с жарким, зато во всех пабах, готовящих еду, по воскресеньям на обед всегда можно выбрать по крайней мере из двух вариантов такого жаркого. На него всегда хорошие цены, и англичане часто приходят всей семьей – с детьми и стариками. Вот и в этом отдаленном от всякого жилья пабе посреди леса было полно народу, и еда оказалась отличной.

Из напитков я впервые в жизни здесь попробовала пиммс. Это довольно забавный алкогольный напиток темно-коричневого цвета с красноватым оттенком. Как мне объяснил Джеймс, покупают его обычно в бутылках, а потом разбавляют лимонадом и добавляют туда лед и фрукты: яблоки, апельсины, лимоны, клубнику, а главное – огурец! На вкус казалось, что напиток этот очень легкий и что выпить его можно много. На самом же деле в нем примерно 25 градусов, так что в следующий раз буду поосторожней…

По дороге домой мы с Джеймсом остановились в приглянувшейся нам деревушке. Там всего-то штук десять домов, церковь и паб. Прогуливаемся мы, и тут я обращаю внимание на трубы на крышах. На больших домах их было почему-то не по одной-две, а гораздо больше, и многие завершались глиняной штуковиной вроде горшка. “Слушай, – начинаю я, как обычно, терроризировать Джеймса, – а зачем столько труб на одном доме? Разве одной было бы недостаточно?” Джеймс реагирует на этот раз спокойно: “Знаешь, все очень просто – сколько на крыше трубных горшков, столько же в доме каминов, а значит, столько же и спален. Вот и посчитай”. Я принимаюсь считать и насчитываю их в самом большом доме целых двенадцать!

Заодно уж мы решили заглянуть в местную церковь. Она оказалась открыта, хоть в это время и не было службы: заходи, если хочешь. Джеймс объяснил, что это в порядке вещей – вдруг человеку захочется в неурочное время пообщаться с Богом. Мы и зашли. Здесь лежали брошюрки с информацией о том, когда церковь была построена и чем знаменита. (Если такую брошюрку берешь, надо оставить монетку – пожертвование.) Эта конкретно церковь, посреди полей и вдалеке от всего на свете, была построена в XII веке! – и никакого пафоса, толп туристов, охранников, вообще ни души. На подставке для чтения скромно лежит огромная Библия – в черном кожаном переплете с серебристыми застежками. Я раскрыла ее: старинная желтая бумага, явно уникальный экземпляр. И никому в голову не приходит ее утащить. Я не смогла удержаться от восторженного комментария по этому поводу, а Джеймс грустно сказал, что времена сейчас уже не те: из церквей стали пропадать вещи, и теперь их иногда запирают (правда, в этом случае всегда вешают объявление, где можно взять ключ); а в некоторых так даже устанавливают камеры слежения – от воров…

И вот едем мы домой посреди полей и вдруг видим: впереди, совершенно не спеша, дорогу переходит фазан. Я кричу Джеймсу “Тормози!”, что он и так уже делает. Мы некоторое время приходим в себя, удивляясь тупости этой птицы – что ей стоило дорогу не перейти, а, скажем, перелететь? Тут Джеймс выдает один из своих английских перлов: “Он взял жизнь в свои руки!” – что означает: “Сильно рисковал”. И я принимаюсь размышлять на тему о наличии у фазана рук…

Дорога петляет, и некоторое время спустя прямо перед нами ее перебегает еще одна птица. Мы решаем, что это тот же самый глупый фазан – видно, решил во что бы то ни стало сегодня покончить жизнь самоубийством. А Джеймс опять выступает: “Третий раз – счастливый!” – в том смысле, что уж в третий-то раз фазану наверняка повезет с претворением в жизнь замысла о самоубийстве…

Уже недалеко от дома проезжаем по дороге паб, у его входа на треноге стоит объявление: “Половина омара и бокал шампанского за 8 фунтов”. Мы переглядываемся, быстренько тормозим и в этот паб заходим. Выясняется, что омары местные. Нам без всяких затей просто выдают шампанское, щипцы и по половине омара, и мы начинаем развлекаться. Вкуснота, кстати, необыкновенная. А пока мы возимся каждый со своей порцией, Джеймс рассказывает, как здесь этих омаров ловят. Рядом с побережьем, где мы сейчас живем, рыбаки в море устанавливают веревочные клетки-ловушки, на поверхности отмечают их буйками и периодически проверяют. Потому-то в местных пабах можно поесть свежих омаров, не платя за них баснословные деньги.

Глава 6

Мемориальные скамейки. Правила приветствия незнакомцев. Сорри! Старинный паровоз. Местный рынок. Не ставьте новую обувь на стол!

Я продолжаю обследовать Свонедж. В самых красивых его местах – на пригорке с роскошными видами и в парке – установлены удобные скамьи. На них выбиты надписи: памяти такого-то и такого-то, и даты рождения и смерти. А на некоторых – стихотворения с посвящением. “А что, – спрашиваю я Джеймса, – здесь, что ли, жило столько знаменитостей?” Он не совсем понимает, о чем это я: “Почему знаменитостей? Эти скамьи устанавливают родственники или друзья самых обычных людей, для этого вовсе не нужно быть знаменитостью. Вот я, например, умру, и ты, если захочешь, можешь такую скамью установить в мою честь!” Я усмехаюсь: ну, это еще кто кого переживет… А вообще, идея отличная, и эти скамейки – очень славные (и полезные) напоминания о чьей-то ушедшей жизни…

В одном месте, высоко над обрывом, наталкиваюсь на каменный стол с лавками и ухоженными клумбами вокруг, все такое опрятное и красивое. Рядом с ними – мемориальная доска, а в клумбах посреди цветов маленькие кресты – в память о моряках-англичанах, погибших в разных войнах. И вид с этого места открывается такой, что дух захватывает и на глаза невольно наворачиваются слезы…

Гуляем мы с Джеймсом по Свонеджу, и меня удивляет, что совершенно незнакомые люди с тобой здороваются. При условии, правда, что метров за пятнадцать ты посмотришь в их сторону и не отведешь взгляд. Если отведешь, а потом захочешь сказать “Привет!” – шанс потерян навсегда, они тебя больше не замечают. А тут вдруг случилось удивительное: в парке два старичка в ответ на мое приветствие поздоровались, сошли с тропки, пропуская, и галантно приподняли кепочки!

Поднимаемся мы вверх по склону холма, я иду задом наперед и любуюсь видами. Вдруг наталкиваюсь на кого-то, наступаю этому кому-то на ногу, пугаюсь и оборачиваюсь, но вместо ожидаемой брани раздается многократное: “Сорри!”, то есть “Извините!”. Хотя это я его толкнула, задела и наступила на ногу…

В ответ, конечно же, тоже положено запричитать “Сорри!”, что я тут же и осуществила. После чего мы с пострадавшим раскланялись и разошлись, довольные друг другом.

Потом я не раз сталкивалась с тем, что, если вы случайно нарушили чье-то личное пространство (например, прошли от кого-то слишком близко), человек, которого вы потревожили, обязательно скажет “Сорри!”, будто это не ваша, а его вина.

Подходим мы с Джеймсом к местной железнодорожной станции, а перед нами – метров за двадцать – другая пара уже входит в станционную дверь. И вот они, вместо того чтобы идти дальше по своим делам, ее придерживают и с вежливыми улыбками дожидаются, пока мы ее у них “примем”. Это здесь в порядке вещей. А если вы сами увидите кого-нибудь приближающегося издалека и при этом в спешке дверь бросите, это будет верхом невоспитанности.

На станцию мы пришли не просто так: в Свонедже есть старинный паровоз, который работает на угле, выбрасывает густой дым и таскает несколько вагонов до ближайшей деревни и обратно. Паровоз на угле в Англии – редкость, антик. Джеймс рассказал, что железную дорогу эту за нерентабельностью когда-то давно забросили, а потом несколько энтузиастов стали собирать деньги и восстанавливать ее, а затем отремонтировали и старинный паровоз. Теперь здесь есть даже стилизованная под старину станция с буфетом и магазинчиками и небольшая обзорная площадка со скамейками – сидеть и на все это любоваться. Местные этой железнодорожной веткой страшно гордятся и относятся к ней с большим трепетом: например, когда паровоз тащит свои вагоны мимо соседнего поля для гольфа, игра должна быть приостановлена – не дай бог, мяч угодит в окно вагона или в паровоз. А семьи, приезжающие сюда в отпуск, считают своим долгом обязательно на этом поезде прокатиться. Билеты на него недешевые, но этих денег все равно не хватает, и держится все исключительно на энтузиазме любителей старины.

Вот мы и прокатились на этом старинном поезде. Надо сказать – ничего особенного: ощущение, будто сидишь в обычной старой русской электричке, хоть и непривычно чистой. Но я уж не стала расстраивать Джеймса…

Рядом со станцией маленький рынок. Выяснилось, что открывают его раз в неделю и продают, как и у нас на рынках в России, все подряд: одежду, украшения, косметику, фрукты, мясо, сыры… Мне приглянулись легкие шлепанцы, и, когда я уже собралась было расплатиться за них наличными, тут встрял Джеймс и говорит: “А почему бы тебе не заплатить кредитной картой?” Я смотрю на него с подозрением – он что, шутит, что ли, – на рынке платить кредиткой? Но тут же вижу, что тетушка рядом со мной как раз рассчитывается с продавцом, и он безо всяких проблем принимает у нее кредитную карту.

Больше всего мне понравилось тут копаться в книгах: совершенно неожиданно я натолкнулась на большой, новый, в замечательном кожаном переплете оксфордский словарь английского языка – всего за 3 фунта (около 150 рублей).

Приходим домой, я раскладываю покупки и собираюсь выложить на стол свои новые шлепки. Вдруг Джеймс подскакивает ко мне: “Стой! Погоди! Не надо!” – “Что случилось? – вздрагиваю я. – Чего это ты так переполошился?” Джеймс стеснительно возит пальцем по столу и говорит: “Знаешь, нельзя на стол новую обувь ставить. Это очень-очень плохая примета…” – “А что будет, если положу?” – любопытствую я. “Ну, не знаю… Вообще это к несчастью или, по-моему, даже к чьей-то близкой смерти…” – “Ладно, если так, не буду”, – примирительно говорю я, а сама думаю: “Первый раз вижу, чтобы англичанин верил в какую-то примету…”

Глава 7

Защита прав морских свинок. Английские орхидеи. Официальная тропа. Соломенные крыши и пеньки в горшках. Русская реклама на английских бегах. Знаковый танец. Городские лисицы

Пока мы с Джеймсом завтракаем, по телику показывают преинтересную передачу про морских свинок. Я вообще-то не большой их знаток и любитель, но тут смотрю затаив дыхание. История такова: в Англии на них проводились медицинские опыты – чтобы изучать действие лекарств. Одна старинная семья традиционно растила этих свинок, а потом поставляла их для опытов в лаборатории. При этом свинки у нее жили в чистоте, тепле и сытости. Так вот, английские борцы за права животных сделали жизнь этой семьи невыносимой: калечили и поджигали машины, писали гадости на доме, засыпали угрозами. Семья не сдавалась: помимо того что этот бизнес приносил им деньги, они верили, что людей надо лечить, а чтобы правильно лечить, этому нужно учиться, хоть и на морских свинках. Закончилось все плохо. Борцы за права животных раскопали могилу интеллигентной старушки – недавно похороненной бабушки нынешних владельцев бизнеса, – выкрали ее труп и объявили, что не вернут, пока семья не прекратит продолжать выращивать свинок. Семья тогда, конечно, сдалась и заявила, что все, они закрывают ферму. И тут же научно-исследовательские лаборатории впали в панику и бессилие – возникли проблемы с возможностью экспериментировать, а значит, спасать в будущем людей. Теперь морских свинок вынуждены привозить из-за границы…

После завтрака Джеймс вычитывает в местной газете, что сегодня в окрестностях Свонеджа будет экскурсия со специалистом по дикорастущим цветам, и мы решаем к ней присоединиться. Все экскурсанты одеты в нарядные свежевыглаженные блузки и брючки, чистые и новые на вид кроссовки или сандалии. Дамы – с хорошими прическами: будто из парикмахерской прямо сюда, в поход. И вот мы все, человек двадцать, в течение двух часов ходим по полям и лугам за стариканом, который вдруг останавливается, замирает и восклицает: “Боже мой, вы посмотрите на этот редкостный экземпляр!” И тыкает в крошечный цветок, подозрительно смахивающий на лютик. И начинает рассказывать про него всякие подробности, а остальные окружают несчастное растение и по очереди наклоняются к нему, чтобы получше рассмотреть. Затем его фотографируют, взволнованно обмениваются впечатлениями, а мне так кажется – трава и трава, почти не отличается от нашей среднерусской, которую так охотно жуют коровы. Выяснилось, правда, что в этих местах (это на юге-то Англии!) встречаются разновидности орхидей (на мой взгляд, что-то вроде маленького львиного зева) и других редких растений, о чем я никогда в жизни не догадалась бы, не попади я на эту экскурсию.

В какой-то момент наша группа подходит к ступенькам, встроенным в покатый склон, – чтобы спускаться-подниматься было удобнее. К ним с другой стороны в это же время подтягивается большое семейство, и я с удовольствием наблюдаю такую картину: вместо того чтобы бочком просочиться по этой лестнице мимо друг друга, все принимаются уступать друг дружке дорогу и ждать, пока спустится или поднимется другой (одновременно с кем-нибудь еще по лестнице спускаться и подниматься здесь не принято). Все это вносит в передвижение нашей группы сумятицу, и времени на такую простую вещь уходит довольно много. Я к тому моменту знаю, что, если вы вдруг решитесь не дожидаться, а ступите на лестницу с кем-нибудь уже находящимся на ней (по привычке или очень спеша), нужно делать дико смущенный вид и многократно извиняться, иначе ваш поступок будет выглядеть очень и очень грубым.

Под конец экскурсии мы с Джеймсом отбились от группы и пошли гулять самостоятельно. Идем по тропе посреди чьего-то поля с изумительными видами на море и холмы напротив, и меня не покидает чувство, что здесь нас вообще-то быть не должно, это ведь частные владения. Я делюсь своими опасениями с Джеймсом, а он смеется и говорит, что в Англии есть такое понятие – public right of way. Значит это что-то вроде “официально разрешенная для всех тропа”. То есть гулять по ней могут все, и неважно, что она проходит прямо под окнами чьего-то замка, по частному пшеничному или даже по гольфовому полю. Эти тропы существуют веками; многие – с тех пор, когда еще не было железных дорог и автомобилей и добраться куда-либо можно было только пешком или на лошади. Их можно найти в специально публикуемых картах, и есть даже общества рэмблеров – “прогуливающихся”, которые ходят по всем этим тропам и следят, чтобы они не зарастали. “Так что ничьих прав собственности мы не нарушаем, и никто нас отсюда не может прогнать!” – авторитетно заявляет Джеймс.

По дороге домой мы вдруг оказались у милых беленьких домиков с соломенными крышами. Я не могла поверить своим глазам – просто украинские хаты какие-то на юге Англии! “Слушай, – говорю я осторожно, – а у вас тут, часом, не украинское ли поселение? Может, иммигранты какие-нибудь здесь живут?” Джеймс аж спотыкается от удивления: “Это почему ты вдруг так решила?” – “Ну, соломенные крыши, выкрашенные белым домики – это ведь совсем не по-английски, правда?” – добродушно говорю я. “Как это – не по-английски?!” – тихо и напряженно говорит Джеймс. Я поджимаю хвост, а он с оскорбленным видом начинает мне объяснять, что соломенные крыши – это очень даже по-английски и что они, ко всему прочему, охраняются государством. Если ты купил такой дом и решил поменять крышу, например на черепичную, – не тут-то было! – это запрещено законом. Кроме того, ты должен будешь перекрывать эту крышу соломой через определенное количество лет – что, кстати, очень дорого. Я все это слушаю вполуха и размышляю о том, что выглядят дома с такими крышами чудесно. И на некоторых даже сплетен из соломы какой-нибудь узор!

Идем дальше по улице, я глазею на витрины. У цветочного магазина на тротуар выставлены всякие цветы в горшочках и рассада. Вдруг во всем этом разноцветье замечаю два пенька с растущими на них древесными грибами. Пеньки эти тоже аккуратно посажены в горшочки, и на них стоит цена: 25 фунтов (то есть порядка 1250 рублей) за каждый. Я кошусь на Джеймса, но от комментариев на всякий случай воздерживаюсь: наверное, это здесь обычное дело – продавать пеньки в горшках среди типично украинских хат в графстве Дорсет…

Обедать решили дома, и я включаю телевизор. Показывают бега – The Grand National. Джеймс снисходительно объясняет, что проходят они раз в год в районе Ливерпуля, и вся нация болеет: делают ставки. В бегах участвует разное число лошадей, у каждой – свой владелец, тренер и жокей. Дистанция – 4,5 мили (это примерно 7,2 километра), 30 барьеров. Меня потихоньку захватывает это зрелище, картина совершенно сумасшедшая: жокеи валятся с лошадей, некоторые кони отказываются брать барьеры, лошади, потерявшие седоков, несутся вместе со всеми – в общем, полный бардак. Шансы, что победит фаворит, невелики: перед лучшей лошадью может кто-нибудь упасть и ее затормозить. Никаких тебе дорожек – все скачут по коротко подстриженному зеленому лугу, а барьеры сделаны из срезанных веток. Вдруг я издаю вопль: “Смотри!” Джеймс вздрагивает и с опаской на меня косится, а я, придя в себя, невозмутимо поясняю: просто там посреди всего этого безобразия неожиданно мелькнула реклама пива “Балтика” на русском языке.

После обеда мы снова поехали гулять. Место выбрали отличное: мягкие ярко-зеленые холмы, темно-синее море, низко плывущие облака и пятна – тени, повторяющие их форму на траве… И во всей округе лишь один дом – центр огромного поместья.

Луга отделены друг от друга полосками кустов или сложенными из камня низкими заборчиками. Для прогуливающихся, вроде нас, устроены специальные деревянные ступеньки с обеих сторон забора, чтобы перелезать было удобно. И установлены столбики со стрелочками-указателями, куда какая из троп ведет дальше. Идем мы с Джеймсом и видим такую картину: по проселочной дороге едет красный “лендровер”, останавливается, и из него вылезает мужичонка с бело-черной собакой, на мой взгляд абсолютной дворняжкой. Мужичонка что-то такое собаке негромко говорит, и та исчезает за холмом. Через несколько минут с той стороны раздается недовольное блеянье, и появляется огромная отара овец. Оказывается, эта небольшая собачонка гонит их всех мимо нас. Мужичок-пастух тем временем погружается в свою машину и едет вслед за ними. Затем останавливается вдалеке, вылезает, что-то там высматривает и кричит: “А ну-ка идти назад!” Я думаю: “Совсем он с ума сошел, овцам команды раздает!” Но тут вижу, что назад возвращается собака. Выясняется, что от отары отстало несколько овец, и вот эта собака, по наущению пастуха, бежит за ними и гонит ко всем остальным. Потом пастух кричит: “Подожди!” И собака, разогнавшаяся было не на шутку, тормозит всеми четырьмя лапами, бросается на землю и лежит, елозя от нетерпения. Пастух в это время открывает воротца к другому полю, явно намереваясь всю эту ораву овец прогнать через них. Воротца – метра полтора шириной, овец штук сто пятьдесят – двести. Я размышляю, сколько же времени у него на это уйдет, а он что-то говорит собаке – и та начинает носиться вокруг них и, даже не кусая, в две минуты загоняет через эти маленькие воротца всю ораву. Я в полнейшем восторге говорю пастуху, какая замечательно умная у него собака, на что он довольно снисходительно сообщает, что вообще-то эта не очень, вот видели бы мы его другую!

А вечером мы с Джеймсом отправились в большой соседний город на спектакль, разрекламированный как особый вид искусства, включающий в себя музыку, кино и знаковый танец (о том, что это такое, ни я, ни Джеймс на тот момент не имели ни малейшего понятия). Зал оказался крошечным. Публика была довольно модная и явно знающая, чего ожидать; мы же и еще несколько пар, явно забредших сюда случайно, к ней не относились. Спектакль был про последние годы известного саксофониста, который умер от наркотиков. Четыре музыканта, изображавшие его джаз-банд, были очень хороши и играли отлично. Единственная женщина, в программке значившаяся как кубинская танцовщица, оказалась немолодой, полной, с короткими толстенькими ножками и негнущейся спиной, зато с прекрасным голосом и очень живой мимикой. Когда ей приходилось танцевать, это выглядело ужасно, и я так и не поняла, зачем было называть эту отличную певунью танцовщицей.

Под кино, как выяснилось, подразумевалось немое черно-белое самостоятельно отснятое нечто, проецируемое на экран за музыкантами. Но все блекло перед человеком, игравшим главную роль того самого наркомана-саксофониста. Актер оказался глухонемым. Весь спектакль он танцевал под музыку, которую не слышал, а только угадывал по движениям музыкантов, и произносил монологи – странным, ненатуральным голосом, но все же очень разборчиво. В часть их общих “танцев” и песен, которые пела его напарница, были вставлены жесты руками и движения губ – сурдоперевод. Это, как я поняла, и имелось в виду под знаковым танцем. При всем том самым странным мне показалось, что среди зрителей в зале не было ни одного глухонемого. А бедный Джеймс с самого начала спектакля начал невыразимо страдать – сегодня ведь в это время по телику показывали футбол!

После представления проезжаем мы с ним по центру довольно большого соседнего города Борнмут, где смотрели спектакль, и видим: вдоль дороги по тротуару, совершенно не торопясь, на манер ленивой кошки бежит лиса. А дальше, уже за городом, наши фары освещают еще трех лисят – с огромными ушами и не очень-то пушистыми хвостами. Эти лисята непонятно почему возятся у дороги и не обращают на машины никакого внимания. Я обрадовалась: не каждый день в жизни видишь лис. “И чему тут радоваться? – буркнул Джеймс. – Подумаешь, лисы. Их в городках и деревнях здесь не любят”. – “Это почему? – интересуюсь я. – Они ведь такие маленькие и симпатичные…” – “Симпатичные?! – подпрыгивает Джеймс. – Да они же хозяйничают в помойках, разрывают мусорные пакеты и оставляют за собой ужасный беспорядок! А потом, ты разве не знаешь, что они убивают кур просто ради удовольствия: если лиса залезет в курятник, она не станет убивать и есть одну курицу, она не успокоится, пока не передушит их всех – просто так, из спортивного интереса!” Я притихла, а Джеймс все никак не угомонится: “И еще они, между прочим, убивают и только что родившихся ягнят!” Я всему этому удивляюсь, но не могу удержаться от того, чтобы не поддразнить его лишний раз: “Понятно теперь, почему вы тут охотитесь на лис…” Он мечет в меня испепеляющий взгляд, но проглатывает мое выступление молча.

Глава 8

Деревья в стиле Питера Гринуэя. Жилая мельница. Комитеты по планированию и архитектурное разнообразие. Стручки вьюнов в качестве национальной английской еды. Как чистят пруды в Англии. Зачем оберегать старые высохшие деревья. Симулятор игры в гольф. Пожилые землевладельцы и концерт в не очень старинном замке

С утра пораньше мы решили поехать в гости к друзьям, которые живут недалеко от городка Ньюбери. По дороге Джеймс рассказывает, что это место связано с недавним скандалом – там должна была пройти по охраняемой природной зоне новая дорога, и несколько старых огромных деревьев нужно было для этого спилить. Так вот местные защитники природы забирались на эти деревья и приковывали себя к ним цепями, пытаясь их спасти. Дорогу все равно проложили, деревья спилили, – просто заняло это гораздо больше времени и обошлось государству дороже. Я размышляю над всем этим и прихожу к выводу, что могу понять людей, устраивавших беспорядки. Дело в том, что деревья здесь есть необыкновенные. Поначалу мне не верилось, что они реальные, и все казалось, что это я просто смотрю кино Питера Гринуэя. Они бывают огромными, во много обхватов, старинными и мудрыми. Они попадаются в парках, где их оберегают, или вдруг посреди поля (где, я подозреваю, их оберегают тоже). Хоть они и ужасно старые, но на удивление крепкие и здоровые, и на них нет высохших и отмерших ветвей; листва же настолько густая, что в тени такого дерева не бывает солнечных пятен. Нижние ветки у них почему-то отсутствуют, и получается прямая зеленая линия листьев примерно в метре-полутора от земли. Это очень эстетично, и мне трудно поверить, что деревья растут так сами. Недавно, правда, одна умная англичанка предположила, что все довольно прозаично, и их просто объедают овцы, – но и она не знает наверняка. Да, мне тоже жаль этих спиленных ради дороги гигантов…

Подъезжаем мы к дому друзей Джеймса, и я начинаю понимать, почему он давно порывался привезти меня сюда. Эти его друзья какое-то время назад купили старую недействующую мельницу на речке с большой территорией вокруг и сделали из этой мельницы дом – четырехуровневый, с огромным внутренним пространством, в которое вписывается старинное мельничное колесо. Речка теперь протекает прямо под домом, и над ней нависает терраса с отличными видами на сад и окрестные луга.

У англичан страсть ко всему старинному. Здесь полно антикварных магазинов, и старые постройки всегда в моде. Даже если это ветхие конюшни, мельница или зернохранилище – их не разрушают, а бережно переоборудуют во что-нибудь типа ресторана или жилого дома. При этом бывшее назначение помещения не скрывают, а наоборот, им гордятся. И вот эта старинная мельница, превращенная в дом, настолько во вкусе англичан, что про нее недавно писали в нескольких глянцевых журналах по архитектуре и дизайну, как про образец для подражания.

К речке, протекающей по этим владениям, прилегает поле, и если на нем косить траву, то это будет занимать полноценную рабочую неделю. Поэтому его друзья, рассказывает Джеймс, разрешают соседским овцам там пастись, и в результате все довольны: у соседей овцы сыты, а у его друзей – не поле, а лужайка с коротенькой зеленой травой.

Наконец мы въезжаем во двор дома, и Джеймс знакомит меня с хозяевами. Джин небольшого роста, хрупкая англичаночка, по образованию и профессии – финансист, но теперь, когда у них такое поместье, работу в области финансов она забросила. Стив – владелец спортклуба и любитель поиграть в гольф, а заниматься проблемами поместья не любитель.

Мы идем смотреть дом, и Джин рассказывает, как трудно было пробить разрешение на то, чтобы сделать его именно таким. Дело в том, что нельзя просто так взять и переоборудовать какую-нибудь постройку во что-то еще с другим назначением. На это, как и на любое строительство, надо получать разрешение у комитета по планированию, а это довольно непросто. Вообще эти комитеты очень строго следят, чтобы соблюдалось архитектурное единообразие, и вы не можете, купив земельный участок, строить там какой вам вздумается дом. Не можете даже взять и перестроить на своей собственной земле старый сарай в гараж или бильярдную. Проект надо обязательно утвердить в таком комитете, а кроме того, нужно получить на него согласие соседей. На многих землях любое строительство вообще запрещено, и получить разрешение на постройку там дома практически невозможно. “Зато в Англии благодаря этому, – с гордостью говорит Джин, – на маленьком острове с большим населением так много красивых пейзажей совсем без человеческого жилья”.

Мы все усаживаемся обедать на террасе над речкой и наблюдаем, как в реке под нами плавают огромные карпы и пара больших канадских гусей с выводком молодняка. И еще лебедь; выясняется, что недавно его подружка погибла, и теперь он выглядит ужасно одиноким.

Я расспрашиваю Джин про жизнь в поместье, и она рассказывает, что, когда их часть реки забивается илом, ей приходится надевать специальные резиновые штаны до пояса, залезать в нее и этот ил вычищать. Когда надо покосить траву на той части поля, куда они не пускают овец, она садится на небольшой трактор и косит. Трактор этот, кстати, постоянно ломается, так что она потихоньку овладевает и искусством его чинить. Еще она для души держит небольшой огородик, который сама пропалывает, унавоживает и поливает. При этом я знаю, что она легко может позволить себе нанять людей, которые все это могли бы делать вместо нее, – но не нанимает. И умудряется при всем этом еще готовить еду для себя, мужа, детей и частых гостей, много читать и два раза в неделю учиться изготавливать и обжигать керамику.

После обеда мы идем смотреть ее маленький огород. Там я узнаю знакомое вьющееся растение с мелкими красными цветочками. Когда они отцветают, на их месте вырастают стручки, похожие на гороховые, только гораздо более длинные и с плоскими горошинами. “Ой! – радостно говорю я. – Мы на нашей подмосковной даче тоже такой вьюн выращивали! От него была хорошая тень на верандах, и еще мы увивали им заборы”. – “А как вы его готовили?” – спрашивает Джин. “А что, он разве съедобный?” – удивляюсь я. Джин ошарашенно смотрит на меня, а потом кричит: “Джеймс, Стив! Представляете, в России “раннер бинз” не едят, а выращивают для красоты!” Никто не хочет ей верить, и меня засыпают вопросами. Потом выясняется, что эти стручки – излюбленное блюдо англичан; их считают отличным овощным гарниром и часто продают на рынках и в супермаркетах.

Еще у Стива и Джин в саду есть прекрасный пруд с лилиями. Периодически они его чистят и делают это так: выгребают со дна всякий ил, ветки и водоросли и оставляют на берегу на день-два. На мой вопрос, а почему бы не убрать все это с глаз долой сразу, они объяснили, что делать это ни в коем случае нельзя: всякая живая мелочь должна иметь возможность из этой дряни перебраться обратно в пруд.

Гуляем мы все вместе по их полю и видим несколько больших и живописных высохших деревьев. Я аккуратно интересуюсь, зачем они здесь и почему их не спилят. Стив и Джин удивляются: ну, во-первых, эти деревья по-своему красивы и обладают некоторым мрачноватым шармом; а во-вторых, для них есть и полезное применение – там ведь живут всякие жучки-червячки, которыми питаются птицы, и если деревья эти спилить, то жучки-червячки, а за ними и птицы, могут погибнуть.

Неподалеку видим небольшой ручей и такую картину рядом: две команды гусей бегают друг за дружкой по берегу, будто в салки играют, а затем по очереди взлетают, разгоняются в воздухе и с плеском и кучей брызг приводняются на ручеек. Ощущение такое, что это они так забавляются и выступают перед нами!

Догуляли мы и до спортклуба, принадлежащего Стиву. Там нас с Джеймсом больше всего позабавил симулятор игры в гольф. Это небольшая площадка с экраном, похожим на киношный, и аппаратом, где задаются параметры игры. Можно выбрать, на каком конкретно гольф-поле в какой стране вы собираетесь “играть”, – и на экране появится изображение именно этого поля. Дальше – берете настоящую клюшку, прицеливаетесь в лунку на экране и бьете по настоящему мячику. В зависимости от того, как он ударится об экран, на нем появится траектория полета этого мячика, и будет видно, куда он якобы упал. Понятное дело, играть можно в любую погоду и отрабатывать удары сколько душе угодно. И стоит это совсем других денег, чем настоящий гольф.

Еще мне показалось удивительным, что 25-метровый бассейн в клубе Стива был по всей длине мелким. А он объяснил, что есть новое правило, которое нельзя нарушать: во всех спортивных сооружениях теперь нужно, чтобы плавающие в бассейне люди могли в любой момент нащупать ногой дно.

Вечером друг Джин и Стива, довольно известный здесь промоутер, пригласил нас всех на большой концерт, который он устраивал на территории одного из соседних замков в пользу Ассоциации сельской жизни. Замок этот замечательный, построен в стиле лондонских Домов Парламента, но не слишком старый, поэтому мои англичане восторга по его поводу не испытывают. Билеты на концерт стоили по 70 фунтов, и публика выглядела совершенно иначе, чем на обычных рок-концертах. Народ был преимущественно среднего и пожилого возраста и одет в стиле охоты, рыбалки и сельской жизни – в непромокаемые куртки и резиновые сапоги. При этом все пили, по большей части, шампанское “Moët & Chandon”, а не пиво. Многие зрители приехали со своими пикниками: на лужайке замка расставляли складные стульчики и столики и устраивались с привезенной едой и напитками; или расстилали пледы прямо на земле – и слушали концерт с приличного расстояния. К сцене же подходило не так уж много народу – звук был зверский, толкал в грудь. Наблюдая за публикой, я поняла, что это в основном богатые фермеры и землевладельцы, которые пришли сюда встретиться со знакомыми, пообщаться, других посмотреть, себя показать, ну и заодно поддержать ассоциацию. А музыка была вторична, хоть и очень хороша: среди прочих выступали Эрик Клэптон и Брайан Ферри. Мне же понравилось наблюдать за одиноким растерянным рокером – в коже, с неопрятными длинными волосами и другими рокерскими причиндалами. Он был совершенно не в своей тарелке и с удивлением и недоверием посматривал на бутылку “Moët & Chandon”, которую только что купил.

Глава 9

Художница Маревна. “Скажи нет Евросоюзу!” и рапсовые поля. Разные применения для мешков с песком. Особенности английских дорог. Кровать и завтрак. Англичанка Элизабет Тейлор

Приехали мы от Стива и Джин домой, в Свонедж. Послонялись по квартире полдня и решили снова пуститься в путь: Джеймс захотел показать мне свою “дачу” в городке Фалмут графства Корнуолл, на западе Соединенного Королевства. Перед отъездом мой будущий муж меня удивил: подкараулил соседа (которого практически не знает, потому что тот живет здесь недавно) и попросил его забирать почту и оставлять ее в нашей квартире на столе, пока мы в отъезде. И ключ ему оставил…

По дороге мы сделали крюк и заехали в Этельхэмптон – посмотреть на дом с красивым парком, где деревья подстрижены в виде пирамид. Как выяснилось, в этом доме у дочери-актрисы, которая была замужем за англичанином, несколько лет жила художница Маревна, русская по происхождению, и писала вот этот самый парк… В доме сейчас музей, и на втором этаже выставка ее картин. Маревна, кстати, была первой женщиной-кубистом, и по преданию, когда-то на Капри Горький назвал так русскую голубоглазую девушку, а она взяла это имя как свой псевдоним художницы. Меня тронуло то, что англичане, нынешние хозяева дома, бережно хранят о ней память, хоть и не имеют к ней никакого особого отношения.

Чтобы попасть в Корнуолл, нам нужно проехать через графство Девон. Меня удивило, что там вдоль больших дорог часто попадаются плакаты “Скажи нет Евросоюзу!”, а Джеймс объяснил, что многим англичанам (например, фермерам) не нравится, что Великобритания вошла в Евросоюз и теперь вынуждена подчиняться его решениям, которые здесь непопулярны.

По обеим сторонам дороги – большие поля веселого ярко-желтого цвета: это здесь так выращивают рапс. Джеймс говорит, что раньше в Англии он считался сорняком, а теперь по разнарядке Европарламента им засевают огромные площади, чтобы потом использовать для производства биотоплива. Фермеров же раздражают указания, что растить, а что нет на их же собственных полях в тот или иной год, и многие считают, что эта плановая политика в скором времени вообще убьет местное сельское хозяйство. А мне так эти желтые поля очень нравятся – даже в самую хмурую погоду они превращают пейзаж в жизнерадостно-солнечный…

Проезжаем мы вдалеке от всяких населенных пунктов и наблюдаем такую картину: впереди тащится специальная машина и обрезает ветки кустов и деревьев по обочинам, превращая их в аккуратную стену из зелени. С другой стороны дороги она уже прошлась, так что ощущение такое, будто едешь не по малоиспользуемой дорожке посреди лугов и лесов, а по ухоженному важному парку.

Еще по пути я обращаю внимание на то, каким образом англичане устанавливают всякие временные знаки и сооружения вдоль дорог. Из-за того, что здесь бывают сильные ветра, просто поставить какую-нибудь треногу или раскладной плакат они не могут – сдует. И вот на нижние перекладины временных светофоров, дорожных знаков и указателей работяги перекидывают несколько неплотно набитых песком мешков, и те отлично удерживают все это на месте. Просто и экологично. Я выдаю похвальную реплику, а Джеймс оживляется и рассказывает, что в городках на море мешки с песком еще притаскивают к дверям пабов или собственных домов, когда объявляется штормовое предупреждение. И если приходит наводнение, этими мешками заваливают пороги входных дверей. “Здорово! – говорю я. – Наверняка довольно действенное средство”. А сама пытаюсь припомнить, что делают в таких случаях в России, но ни одного наводнения в зоне моего обитания что-то не приходит на ум.

Едем мы, едем, и время от времени то справа, то слева, а то и впереди мелькает море. Тут я начинаю вспоминать, что в Англии, где бы ты ни находился, по карте до моря всегда меньше 70 миль (примерно 112 км). То есть всего-то час-полтора езды. Правда, час-полтора – это если (в буквальном переводе с английского) “как летит ворона”, то есть по прямой. А дороги петляют; и потом, ведь не везде они и есть…

Заночевать мы решили, не доезжая до Корнуолла. Выяснилось, что в городках на юго-западе Англии совсем немного гостиниц. Почти все их поперестраивали и сделали из них дома, а квартиры в этих домах попродавали. Поэтому здесь очень развита система “бед энд брекфаст” – “кровать и завтрак”: если в частном доме есть лишняя спальня, ничто не мешает хозяевам поставить у дороги табличку, приглашающую проезжающих мимо остановиться у них на ночлег. Если же сегодня гостей по каким-то причинам не хотят – табличку уберут или напишут “все занято”. Мы выбрали красивый дом с гостеприимной табличкой и несколько обалдели, когда дверь нам открыл качок, весь в татуировках, но при этом приветливо и радостно улыбавшийся. Он провел нас в опрятнейшую, со вкусом обставленную комнату, где все-все работало как часы, и показал, каким душем и туалетом в доме пользоваться. Затем выдал полотенца, спросил, что мы любим есть на завтрак, а когда мы собрались пойти прогуляться, то дал нам ключ от комнаты, а заодно и от дома!

Вечером перед сном мы уселись в своей комнате смотреть по телику “Укрощение строптивой” с Элизабет Тейлор, и Джеймс вдруг говорит: “Красивая она, все же – типичная англичанка!” Я чуть не падаю со стула: “Элизабет Тейлор – англичанка?!” Джеймс удивляется: “Да, конечно! А кто же еще?!” – “Как это – кто! – парирую я. – Американка, естественно!” Джеймс принимается хохотать, а потом, к моему изумлению, выясняется, что и Кэри Грант – англичанин, и даже Том Джонс родился не где-то там на американских просторах, а в Британии, в Уэльсе.

Глава 10

Акулы размером с китов. Английские пальмы. “Добро пожаловать на кладбище!” Прогноз погоды для яхт и серферов. Алые паруса. Благословение животных. Жировая карта страны. Шоу флористики

Завтрак на следующее утро для нас накрыли в общей гостиной, а так как дом был большой, с несколькими спальнями, то мы встретились там и с другими постояльцами. Атмосфера была очень дружеская, будто все мы гости хозяев, а не клиенты, платящие за постой. Качок хозяин, подавая нам чай и яичницу, рассказал, что вообще-то он всю жизнь служил в военно-морском флоте, а потом вот купил этот дом и теперь живет в нем с женой, убирая и готовя для постояльцев. Я на миг попробовала представить русского моряка в этой роли, но как-то у меня ничего не получилось…

Когда мы уезжали, хозяева попросили нас зарегистрироваться в их книге гостей: написать свои имя, фамилию и адрес. Это иногда для души, а иногда для налоговой, объяснил мне Джеймс: с дохода от постояльцев нужно платить налоги. Еще он сказал, что почти всегда хозяева предпочитают наличные и часто, очень стесняясь, просят заплатить заранее. А по ценам можно немного поторговаться, хотя они обычно и так умеренные.

И вот я наконец попадаю в графство Корнуолл. Никогда раньше не знала, что на его северном побережье в районе городка Ньюки есть пляжи с мелким желтым песком и водой лазурного цвета. Все это в бухтах – больших и маленьких, с обрывистыми и скалистыми берегами. Сюда со всей Англии съезжаются серферы – на океане почти всегда есть волны и ветер.

Мы ненадолго остановились на скалах над одной из этих бухт полюбоваться видом, и я вдруг обнаружила, что внизу, недалеко от берега плывут огромные черные силуэты на фоне бирюзовой воды. Я завопила “Киты!”, на что стоявшая неподалеку англичанка презрительно заметила: “Никакие это не киты, это акулы!” И тут мы поняли, что народ здесь давно уже за ними наблюдает. А те подплывают близко к берегу, высовывают огромный треугольник плавника из воды, разворачиваются, и их совсем не смущает куча людей внизу на пляже, каяк, который подгребает к ним совсем близко, дразня, и даже большая моторная лодка(которая, кстати, раза в полтора меньше самой маленькой из этих акул). Я никогда не подозревала, что акулы бывают такими огромными и подплывают так близко к английским пляжам. Желание здесь купаться или заниматься серфингом у меня тут же пропало, хотя мне и объяснили, что эта разновидность акул совершенно безобидна и на людей не нападает. Я просто представила себе на минуту – выныриваешь из воды, а рядом такой огроменный черный плавник на тебя несется…

Едем дальше, и меня удивляет, что здесь, на западе Англии, есть пальмы. И юкка, и алоэ! Их сюда завезли когда-то, и теперь они преспокойно растут прямо в открытом грунте без особого ухода. Вдобавок домишки местных деревень часто окрашены в веселые желто-розово-голубые тона – как-то совсем не по-английски.

Наконец подъезжаем к небольшому городку, где у Джеймса дом. Рядом с дорогой видим красивые ворота с ажурной решеткой и приветливой надписью: “Добро пожаловать на кладбище города Фалмут!” Я начинаю по этому поводу веселиться, а Джеймс бурчит, что ничего смешного в этой надписи он не видит.

Через некоторое время мы с ним впервые вместе оказываемся на его корнуолльской “даче”. Она двухэтажная, с тремя спальнями наверху и большой общей гостиной внизу. Под одним из окон растет огромный папоротник – ростом с человека, на толстом древообразном стволе. “Какой большой! – удивляюсь я. – Никогда в жизни такого не видела!” Джеймс несколько презрительно пожимает плечами: “Подумаешь, это он еще не вырос. Вообще-то он может вымахать и до размеров приличной пальмы!”

Мы начинаем готовить еду и включаем телевизор. Джеймс, как я уже поняла, любит смотреть новости, причем иногда по нескольку раз в день и по разным каналам. При этом меня забавляет, что англичане, совсем как русские, тоже каждый раз замирают, когда передают прогноз погоды. Но больше всего мне понравилось, что здесь, в Корнуолле, помимо обычных температуры и дождя, метеобюро каждый раз выдает прогноз для яхт и моторок – силу ветра и время приливов и отливов; и для серферов – где какой высоты волны.

После обеда Джеймс показал мне дом. К этому моменту я уже знала, что в небольших квартирах и недорогих домах полы во всех комнатах обычно покрыты паласами. Причем уложены они не на паркетный или ламинатный пол, а прямо на то, что за собой оставили строители (бетон или деревянное покрытие). В этом же доме палас – правда, светлый и пушистый – был даже на кухне и в ванных! При этом в некоторых комнатах поверх него лежали еще и симпатичные ковры. И, как всегда в английских квартирах и домах, здесь были гостевые спальни – крошечные и рассчитанные лишь на то, что в них будут только спать. Потому что читать, валяться на диване и смотреть телевизор принято исключительно в общих гостиных или на террасах, которых может быть и несколько.

И вот мы идем гулять с Джеймсом и нашим общим приятелем Джоном вдоль залива. Места здесь очень красивые, с обрывистыми берегами и желто-песчаными пляжами, и ясно, что англичане – нация мореплавателей, потому что вдоль побережья рассекают волны всевозможные катера, парусники, яхты и даже каноэ. По сравнению с побережьем той же Испании, где при всей ее прекрасной погоде лишь изредка проплывает какое-нибудь суденышко, здесь их – немерено. Меня осеняет: “А может, нам стать членами какого-нибудь яхт-клуба? Было бы забавно научиться яхтой управлять и по местным заливам поплавать!” Джеймс с Джоном усмехаются: “Да, как же! Знаешь, сколько здесь таких желающих? Им своей очереди иногда приходится ждать по нескольку лет…”

Вдруг я вижу яхту с темно-красными парусами. “Глядите, алые паруса!” – кричу я в волнении. Джеймс косится на меня и осторожно говорит: “Ну да! А вон и синие, и зеленые… А что здесь такого?” Тут я вспоминаю, что они вряд ли читали Александра Грина. На всякий случай уточняю, действительно ли красные паруса здесь дело обычное, – и оба моих спутника подтверждают, что да, все зависит от личных вкусов хозяина яхты. Я тогда говорю, что у нас в России все по-другому, и начинаю им рассказывать так любимую мною в детстве историю про Ассоль. А когда заканчиваю рассказ: “И корабль с алыми парусами подплывает к берегу, и Ассоль бежит навстречу капитану”, а сама готова прослезиться от красоты и романтики момента, тут вдруг встревает Джон: “Ну-ну! А капитан так аккуратненько отодвигает ее в сторонку и заявляет: “Нет, девушка, пожалуйста, не вы! А во-о-н та красотка с пляжа!”

По дороге домой мы проходим мимо миленькой церквушки, и я читаю объявление у ее входа: “Благословение животных в воскресенье на прицерковном поле в 10 часов утра”. Молча смотрю на Джеймса и Джона – не шутка ли это. По их реакции понимаю, что не шутка.

Из чистого любопытства мы все втроем забредаем на маленькое кладбище при этой церкви. Там меня приводит в восторг строгая надпись: “Цветы сажать запрещено: кладбищу присвоен статус лужайки”. И правда, цветы, если есть, стоят в баночках у надгробий, а так везде зеленая, коротко подстриженная травка – не кладбище, а загляденье!

Вечером ужинаем дома и, как уже повелось, снова смотрим телевизор. (Понятное дело, что это дурной тон, и Джеймс поначалу очень по этому поводу комплексовал, но когда понял, что я ничего не имею против и воспитывать его не собираюсь, то ужасно обрадовался и расслабился.) В новостях говорят, что каждый четвертый в Англии сейчас страдает избыточным весом, поэтому недавно была составлена “жировая карта” страны: на ней отмечено, где обитает больше всего толстяков. Самое значительное их количество оказалось в бедных городских районах, где живет рабочий класс. Объясняют это тем, что современные рабочие не занимаются тяжелым физическим трудом, как раньше, – для этого теперь есть всевозможные механизмы, – а вот привычки в еде у таких семей остались те же, что и в былые времена, и именно поэтому народ этих районов сильно растолстел.

После ужина Джеймс пошел с приятелями в паб, а меня наша давнишняя знакомая пригласила на шоу цветов в маленьком старом кинотеатре. Я не знала, чего ожидать, и собралась без особого энтузиазма. На сцене гастролирующая актриса-флористка (даже не представляю, как иначе назвать ее профессию) в течение почти двух часов единолично развлекала публику тем, что говорила о своей жизни, шутила над собой и своим мужем, рассказывала анекдоты – но все это как бы вторым планом. А первым – из цветов, веток, листьев, тряпок, сеток и другой всевозможной чепухи прямо у нас на глазах мастерила совершенно фантастические букеты – разные по назначению, размеру и настроению. Красота получилась необыкновенная.

В конце шоу разыграли самодельные билетики, продававшиеся в перерыве, и победители получили в награду по одному из ее букетов. А после представления в холле кинотеатра местные тетушки устроили чай с домашними тортами, кексами, напитками, и все вырученные от этого деньги пошли в какой-то там из благотворительных фондов. И на шоу, и на чае были практически одни женщины, и все они друг дружку знали. Оказалось, что существует местный клуб флористики, где они слушают приглашенных специалистов, обмениваются опытом и делают букеты. А события вроде этого шоу устраивают всего лишь раз в год, и на него приглашают каких-нибудь знаменитостей. И тетушка, выступавшая в этот раз, оказалась призером всевозможных международных конкурсов.

Глава 11

Искусственное дыхание фазану. Подтопляемый паб. Кроссворды с римскими цифрами. Фестиваль парусников. “Осторожно: утки!” Полутоннели под названием “дороги”

Мы заранее договорились встретиться с друзьями у них дома, а потом вместе пройтись пешком до ближайшего паба по красивым местам вдоль реки. Живет эта пара в большом доме на краю огромного поля, и, когда мы к ним приехали, в хозяйстве у них был переполох: некоторое время назад откуда-то взявшийся фазан с размаху влетел в оконное стекло и свалился под ним бездыханным. К их вящему удивлению, вокруг него тут же собрались еще штук пять его приятелей – будто бы желая помочь! Дочка друзей тоже кинулась на помощь и стала пытаться делать ему что-то похожее на искусственное дыхание, надавливая на грудку. Ничего, правда, не помогло, и наши друзья теперь размышляли, что с ним делать: ощипывать его и есть или же нет.

Наконец мы выбрались на улицу и догуляли до паба, где встретились еще с парой знакомых.

Паб этот стоит на берегу залива, прямо рядом с ним – причал. Когда туда подъезжает кто-нибудь неопытный и пытается припарковаться (там, на удивление, всегда есть свободные места), к нему обязательно подходит какой-нибудь доброжелательный местный житель и объясняет, что лучше этого не делать, потому что это опасно из-за прилива. На стене паба и правда висит расписание приливов и отливов. А позже, когда новичок уже внутри, обнаружится, что море поднимается к самому порогу, и выйти из паба, не промочив ноги, в течение какого-то времени ему не удастся.

Мы с друзьями рассаживаемся вокруг стола, кто-то заказывает пива на всех, и наша компания дружно принимается разгадывать кроссворд. Причем, как выясняется, я никогда в жизни не смогла бы сделать этого сама – у английских кроссвордов другие правила. То есть выглядят они так же, как русские, только в ячейки, выстроенные в ряд, вписывать можно не одно слово, как у нас, а целых несколько. И можно использовать не только буквы, но и, например, римские цифры: в вопросе про короля Георга Пятого наши приятели под моим изумленным взглядом так и написали без пропусков: George V. И оказалось, что разгадывать кроссворды может быть очень веселым занятием – если делать это вот так, под пиво, и всем вместе.

А вечером мы с Джеймсом решили посмотреть на парусники, приплывшие со всего света в городок Фалмут на фестиваль. Для него в большом работающем порту огородили проход к причалу, и по этому проходу в обоих направлениях идет огромная толпа людей. Проход местами узкий, и вот я наблюдаю, как англичане с этим справляются. Во-первых, чуть ли не половина толпы – старики, калеки в инвалидных креслах и дети в колясках. Никто не пытается их обогнать, наоборот, все уступают им дорогу, и из-за этого скорость движения всех вместе близка к скорости передвижения самого медленного участника толпы. Во-вторых, постоянно возникают пробки в самых узких местах прохода, там, где в России легко просочились бы одновременно человека три-четыре: англичане не могут просто так нарушить правила приличия и идти близко друг к другу в двух разных направлениях. И вот одна часть толпы, пробирающаяся вперед, замирает, чтобы пропустить другую, движущуюся назад. А некоторое время спустя – наоборот. И никому в голову не приходит, что можно, чуть потеснившись, двигаться всем одновременно. Я поначалу нервничаю, а потом расслабляюсь – подумаешь, на полчаса позже попадем к месту назначения. А из местных и вообще никто не переживает: они общаются, беседуют, одаривают друг друга вежливыми улыбками, и, заметьте, никто не толкается! При этом нам с Джеймсом все время на пятки наступают два русских мужичка – явно с одного из кораблей, – которые страшно возмущаются тупостью англичан, подпихивают нас вперед и имеют крайне озабоченный и расстроенный вид, по которому я здесь часто узнаю соотечественников.

Фестиваль оказался отличным: с парадом матросов, живой музыкой в разных концах городка, художественными рынками, едой и пивом на каждом углу. Самым же замечательным был момент, когда вся вереница парусников вдруг снялась с места и неспешно друг за другом поплыла вдоль берегов. А вокруг больших и красивых судов под полными парусами бестолково толкались сотни крошечных яхточек, моторок, лодок и всяких других плавучих штуковин – просто какой-то час пик на море! И было трудно понять, как они все там не сталкиваются друг с дружкой.

Понравилась мне еще одна деталь: в небольшом городке Фалмуте по этому фестивальному поводу высадилась примерно тридцатитысячная толпа. Когда же она рассеялась, в городе нигде не осталось брошенных бутылок, целлофановых пакетов и окурков и не появилось вытоптанных газонов или поломанных лавок – будто и не было здесь накануне всех этих людей…

И вот, довольные и уставшие, едем мы с Джеймсом домой по небольшой дороге. На ней – “лежачие полицейские” (по-английски их зовут “спящими”). Я недоумеваю, зачем они тут: слева лес, справа почти сразу начинается залив, никаких деревень или даже пешеходных троп поблизости. Потом у дороги вижу знак “Осторожно: утки и лебеди!”, и все становится ясно.

Тем временем я потихоньку прихожу к выводу, что слово “дорога” для местных путей совсем не подходит. Для них было бы справедливо придумать какое-нибудь совершенно другое слово, потому что, раз проехав по ним, назвать их дорогами я никак не могу. На самом деле это такие углубления в земле посреди лесов и полей, проторенные еще во времена римлян и оставшиеся на том же самом уровне, притом что вокруг образовался культурный слой в несколько метров, на котором, в свою очередь, выросли деревья. Короче, это узкие заасфальтированные полутоннели с земляными боками. По ширине они только-только позволяют проехать какой-нибудь крошечной машинке типа “сузуки джимни”. Ночами они не освещаются, а смыкающиеся над ними кроны деревьев не пропускают даже лунный свет. По всяким разным причинам они еще весьма извилисты, и, поскольку местность холмистая, на них много спусков-подъемов. Когда мы изначально поехали по этой дороге, я как-то не очень волновалась, мне и в голову не могло прийти, что она двусторонняя, пока нам не попалась встречная машина. И вот тогда нам пришлось сдавать по этому самому неосвещенному тоннелю назад, с поворотом и круто вверх – до небольшого углубления в стене из земли, чтобы разъехаться. Я тут же решила, что водить здесь мне совершенно неохота – пусть уж лучше Джеймс тренируется! Забегая вперед, отмечу, что позже натолкнулась на точно такую же дорогу совсем недалеко от дома в Свонедже, в графстве Дорсет, так что никто и нигде в английской провинции от этого кошмара не застрахован.

Глава 12

Как английские маяки гудят, а не светят. Кафе в магазине старья. Фермерство по-английски. На руке у них всего четыре пальца. Кладбище домашних животных

Раз уж мы оказались в графстве Корнуолл, Джеймс решил показать мне Лиззард (Ящерицу) – самую южную точку Великобритании. Там довольно дикие места – обрывы, темные скалы; все и так-то мрачное, а в тот день, когда мы приехали, во всем Корнуолле светило солнце, а на этом полуострове был сильнейший туман, и из него раздавались какие-то протяжные и тоскливые гудки. Ничего подобного мне раньше слышать не приходилось, и я насторожилась: “Слушай, Джеймс, что это за странные звуки такие?” Джеймс улыбнулся и снисходительно так говорит: “Ничего не странные! Это же маяк!” – “А почему он тогда гудит, а не светит?” – придирчиво допытываюсь я (в дословном переводе с английского “маяк” – “дом света”). Джеймс начинает раздражаться: “Ты что, сама не можешь догадаться? Какая польза от света маяка в тумане? Его же все равно не видно! А так суда хоть слышать могут, что тут земля!” – “А-а-а”, – тяну я, а сама думаю: мне даже вблизи не понять, откуда точно исходит звук, а как же тогда бедные корабли…

Тут мы решили остановиться и где-нибудь перекусить, но поблизости не было ни одного паба, и нам ничего не оставалось, как зайти в одинокую кафешку. Она оказалась престранной: это, в первую очередь, был магазинчик всякого старья: кукол, игрушек, бэушной посуды, старых журналов и другой дребедени такого же рода. Все это стояло, свисало с потолка, лежало на полу – короче, создавало ощущение полного беспорядка. При этом посреди всего бардака стояла парочка столов, и очень разговорчивая и приветливая хозяйка разогревала для клиентов бутерброды и разносила напитки. Необычное такое предприятие…

В Лиззарде мы пробыли немного – странно как-то долго бродить там в тумане. А по дороге домой решили сделать крюк и заехать в гости к знакомой паре, молодым фермерам. У них трое маленьких детей, живут они все вместе в большом отдельном доме, и огромные поля вокруг принадлежат их семье. Когда мы приехали, они только что закончили убирать в коровнике и были, как и положено фермерам, в резиновых сапогах и выцветших футболках. Мы сели пить чай во дворе, по которому бегали куры, и наши знакомые стали рассказывать про свое хозяйство. У них 120 коров, и только вчера хозяин принимал роды у одной из них. При этом теленок и корова чуть не умерли, и он в красках описывал, как их спасал. Еще выяснилось, что на этих 120 коров у них нет ни одного работника, и они делают все сами, вдвоем! А заодно занимаются посевами – пашут, засевают и убирают несколько больших окрестных полей, опять-таки вдвоем. (Я тут же прикинула, что в России наверняка на такой площади было бы задействовано население целой деревни.)

Когда мы уезжали, наши друзья надавали нам цуккини и огурцов с собственного огорода (который, понятное дело, тоже обрабатывают сами; но тут уж их маленькие дети им помогают). Прощаясь, мы пригласили их как-нибудь на неделе сходить с нами поужинать, но они сказали, что в ближайшее время не смогут – их няня попала в больницу, и детей будет не с кем оставить. Оказалось, что детей в возрасте до 12 лет нельзя оставлять одних без присмотра. За это, если кто-нибудь узнает и настучит в полицию, могут и оштрафовать.

По дороге домой Джеймс рассказал, что часто родители справляются с этой проблемой так: примерно лет в девять они начинают отпускать детей друг к другу в гости с ночевкой, и иногда на ночь их там остается не только по двое-трое, но и больше (если размер спален позволяет). Это неплохой способ дать родителям немножко отдохнуть от своих отпрысков – они не дома и в то же время под присмотром. А про своих дочерей Джеймс отметил: “Мои чуть ли не все выходные в этом году ночевали в гостях – это когда у них дома не толклась вся эта куча друзей. И ничего: их мать вполне довольна”.

Едем мы в Фалмут и пытаемся выяснить, есть ли похожие слова в английском и русском. Оказывается, что, учитывая удаленность наших стран, отсутствие войн между ними (за исключением разве что Крымской) и общих границ, таких слов на удивление много: сестра, брат, нос, бровь, щека, лампа, ну и так далее (я уж не беру всякие там заимствования из английского или общие в своем латинском происхождении слова типа кузен, футбол, бриджи, галоши, калории, телефон, инженер, термометр и т. п.). Мы радуемся всем этим совпадениям, но тут я что-то рассказываю Джеймсу и говорю: “И все пять пальцев на руке!” Он удивляется: “Как это – пять пальцев?” Я не совсем понимаю, что здесь такого, тогда он уточняет: “Ну, на руке же всего четыре пальца и один thumb!” (В английском большой палец обозначается отдельным словом – thumb.) Я спрашиваю с тихой оторопью: “Ты что, хочешь сказать, что на руках у человека всего восемь пальцев?!” Джеймс спокойно и твердо отвечает: “Да, восемь пальцев и два thumbs!” Я тогда холодно задаю еще один вопрос: “Так, хорошо, а на ногах тогда как же?” Джеймс довольно сухо разъясняет: “А на ногах у человека десять toes (пальцев ног)”. Я с победоносным видом выдаю: “Вот видишь! А почему тогда не восемь toes и два thumbs?!” Тут мы ошарашенно смотрим друг на друга и понимаем, что эту беседу пора прекращать…

Едем мы и видим указатель с направлением к старинному парку. Джеймс, только-только приходящий в себя после разговоров про пальцы, бурчит, что в Корнуолле много парков, которые когда-то принадлежали большим старинным поместьям. Теперь они, собственно, по-прежнему им принадлежат, но только хозяева открыли их для публики – за определенную плату, разумеется. “Давай заедем в этот парк, – говорит он, слегка оттаяв. – Я уверен, тебе там понравится!” И вот мы уже не спеша прогуливаемся в тени деревьев. Место действительно замечательное, с лебединым озером и цветущими кустами вокруг него. Джеймс останавливается, рассматривает карту парка и с удивлением обнаруживает, что на ней обозначено кладбище домашних животных. Из любопытства мы его находим: и правда, кладбище – с настоящими надгробными плитами, на которых выбиты имена и даты рождения и смерти любимых питомцев.

Еще, пока мы бродили в этом парке, наткнулись там на прелестную статую раненой амазонки.

И, раз уж зашла речь про статуи: гораздо позже и уже совсем в другом месте нам с Джеймсом попалась трогательная статуя Жанны д’Арк. Меня тогда это сразило – ну не мило ли: в английской глубинке – статуя девушки, возглавлявшей борьбу французов против англичан и сожженной ими на костре!

Глава 13

Собаки и “неоправданно причиняемые им страдания”. Частные дантисты. Варенье из помидоров. Паук как единственный друг опального короля. Уроки танцев

Пока мы завтракаем, в новостях по телевизору с подробностями рассказывают о суде над человеком, который убил собаку. История такова: дочь его подруги выгуливала в лесу соседского бульдога, и тот вдруг напал на нее, разодрал одежду и покусал. Девчонка прибежала домой в слезах, и тогда этот человек пошел в лес, вооружившись ножом (огнестрельное оружие здесь иметь не принято). Что уж там в лесу произошло, неизвестно, только собаку потом нашли убитой, с несколькими ножевыми ранениями в боку. Теперь этого человека судят за то, что он “неоправданно причинил животному страдание”, и грозит ему за это, если не повезет, тюрьма. Про то же, чем вся эта история с покусанной девчонкой грозит владельцам собаки, почему-то не говорят ни слова.

Пока мы ели, у меня из зуба вывалилась пломба, и я быстренько записалась к частному дантисту на прием – поправить это дело. Там все заняло буквально несколько минут, и стоило это целое состояние. Но больше всего меня поразило, что под конец мне дали прополоскать рот – и каждый раз, когда я сплевывала, медсестра вежливо говорила: “Спасибо!”

По дороге от стоматолога домой мне пришлось забежать в супермаркет, и там я с удивлением наткнулась на варенье из помидоров. Поразмыслив, решила купить его на пробу – как что-то совершенно неслыханное. Вечером к нам зашли знакомые, я захотела пошутить и попросила их определить на вкус, что это такое. Элис попробовала и тут же, к моему удивлению, заявила: “Так это же джем из помидоров! Мы как раз на прошлой неделе его тоже дома варили”. Дальше – больше: выяснилось, что англичане считают помидор фруктом. Сначала я очень веселилась и думала, что это удачная шутка. Но позже, когда пятый по счету местный житель на мой вопрос, что такое помидор: фрукт или овощ, уверенно заявил, что фрукт конечно же, я задумалась, залезла в словарь Лонгмана и обнаружила, что там черным по белому написано (на английском, разумеется): помидор – это фрукт, используемый как овощ. Понятно теперь, почему они варят из него варенье…

А потом у меня стали закрадываться подозрения и насчет перца, и авокадо, и даже оливок. И что вы думаете? Оказалось, что в Англии все они тоже фрукты…

В этот день в одном из углов дома у Джеймса я обнаружила паутину и принялась ее сметать. Тут он мне и говорит: “Смотри не повреди там паучка!” Я изумилась, и ему пришлось объяснять, что к паукам англичане относятся нежно. Убрать паутину (которая здесь в домах почему-то заводится мгновенно) можно, но вот повредить паука нельзя, он ведь уничтожает мух, комаров и прочих вредных насекомых. Даже есть легенда об английском короле, которого заточили в тюрьму, и его единственным другом там был паук.

Вечером мы с Джеймсом гуляли по городку и на дверях здания, принадлежащего местной церквушке, увидели объявление, приглашавшее всех желающих на уроки джайва. При церквях обычно есть такой отдельный зал, где проводят выставки картин и продают какие-нибудь вещицы в благотворительных целях. А тут вдруг – джайв. Я не очень-то себе представляла, что это такое, но не стала травмировать Джеймса вопросами. Делать нам было нечего, и мы решили туда пойти. Оказалось, там проходил обычный урок танцев (имеется в виду, для англичан обычный) – куча немолодых, неважно одетых женщин, несколько таких же страшненьких мужчин (которые чувствуют себя на высоте при практическом отсутствии конкуренции) и крошечного роста пожилой учитель танцев с кривыми редкими зубами. Ставят музыку, похожую на рок-н-ролл, разучивают шаги и фигуры, а в конце, уже после урока, все танцуют со всеми по очереди и кокетничают, кто как может. Больше всего меня удивило, что все это происходит в помещении при церкви, прямо на ее территории. А атмосфера мне понравилась – никакого зазнайства у тех, кто танцует лучше других, и все со всеми вежливы и доброжелательны.

Глава 14

Лотереи и что бывает с их победителями. Места для споров. “Когда свиньи полетят ”. Что значит “Ой!” по-английски. Белые и черные коты, стремянки, разбитые зеркала и число тринадцать. День Флоры в Хелстоне. Диетические супы с острым перцем

Сидим завтракаем, и Джеймс рассказывает мне, что его бывшая жена каждую неделю покупает лотерейный билет и надеется на выигрыш и что так поступают очень многие англичане. Мы смеемся и начинаем обсуждать, не начать ли и мне делать то же самое, как вдруг по телевизору показывают репортаж про бывшего торговца мебелью, который 12 лет назад выиграл в лотерею 3 миллиона фунтов. Он тогда накупил домов, вложил деньги в паб, ночной клуб, массажное заведение, организовал поп-группу и женился на молоденькой манекенщице. Все это длилось до недавних пор – и вот теперь он опять торгует мебелью.

После завтрака едем с Джеймсом в городок Хелстон, и по дороге он мне объясняет, что англичане любят спорить на что-нибудь. Для этого существует целая индустрия: даже в маленьких поселках обязательно есть по нескольку “букиз” – мест, куда можно прийти и сказать, например: “Спорим, что на Рождество опять пойдет снег!” Вам там скажут (в особо нестандартных случаях посоветовавшись с головным офисом): “Спорим на два к одному, что не пойдет!” Вы тогда делаете свою ставку, платите деньги, получаете билет и ждете Рождества. А потом идете получать свой выигрыш (или никуда не идете, что случается чаще). Недавно в газете Джеймс прочитал, что один старичок получил таким образом 25 тысяч фунтов. Двадцать пять лет назад он поспорил, что доживет до ста лет, и вот только недавно выиграл. Теперь много заработать таким же образом не удастся – все больше народу в Англии доживает до 100 лет, и букмекеры больше не делают на это хороших ставок.

Я спрашиваю Джеймса: “А тебе как кажется, ты сможешь выиграть, если решишься на что-нибудь поспорить?” Он смеется и говорит: “Когда свиньи полетят!” Мне выражение очень нравится, но я его раньше никогда не слышала. Я тогда улыбаюсь и говорю: “Это ты, что ли, имеешь в виду, когда рак на горе свистнет?” Джеймс напрягается: “Почему свистнет? Они же не умеют свистеть! И потом, разве раки на горе бывают?” Тут я понимаю, что с полетами свиней разобраться гораздо легче…

Мы болтаем про все это и решаем остановиться, чтобы зайти в паб передохнуть и выпить пива. Там по телевизору показывают футбол, и Джеймс оживляется и начинает мне объяснять, что больше всего народу делает ставки как раз на бега и на футбол (тут могут спорить и на счет, и на то, в какую минуту будет забит первый или третий гол – ну, и на что дальше хватит воображения). Причем делать это можно и по телефону, и даже в то время, когда игра уже началась. Тут мы видим знакомого, который внимательно (даже как-то чересчур внимательно, с моей точки зрения) смотрит на экран. Выясняется, что он сделал ставку до начала футбола, а на половине игры понял, что точно проиграет. Он тогда позвонил и сделал другую – и вот теперь ждет, чем все дело закончится. Закончилось тем, что он таким образом ничего не выиграл, а только сумел вернуть потерянные в первой половине игры деньги.

Я забираю свой бокал пива со стойки, в это время меня кто-то нечаянно толкает, пиво мое расплескивается, и я восклицаю: “Ой!” Джеймс почему-то с извиняющимся видом улыбается моему обидчику, а меня подпихивает в бок: “Ты потише, не очень-то прилично женщине так выражаться!” Я от возмущения просто теряю дар речи, а потом выпаливаю: “Ты чего это, что я такого сказала?!” Тут выясняется, что по-английски “ой!” означает очень фамильярное и грубоватое обращение типа “эй, ты!”, так что для женщины это довольно забавный способ привлечь к себе внимание.

Выходим из паба, а рядом с его входом кто-то установил стремянку. Я пытаюсь под ней пройти, но Джеймс хватает меня за рукав: “Ты куда?! Давай обойдем!” Я задираю голову и ничего особенно опасного наверху не вижу. Он тогда, видя мое недоумение, смущенно говорит: “Это примета такая – не стоит проходить под лестницей, а то будут неприятности”. – “А-а-а, – говорю я и обхожу ее сторонкой. – Ладно, лишний раз не буду рисковать, хотя, может, на русских это и не распространяется! А какие еще приметы ты знаешь?” Джеймс задумывается, а потом говорит: “Ну, еще если вдруг разобьешь зеркало – это к семи годам несчастий. И плохо дело, если белый кот дорогу перешел, – надо быть очень и очень осторожным”. – “Да ты что? – удивляюсь я. – А у нас плохо, если черный!” Джеймс добродушно отзывается: “Ну нет, это белые коты приносят всякие напасти, а черные, наоборот, в Англии – хорошая примета. Их даже иногда рисуют на поздравительных открытках”. – “Как же нам теперь быть, если для тебя черный кот хорошо, а для меня плохо?” – подкалываю его я. Джеймс принимает вопрос близко к сердцу, мы начинаем совещаться и приходим к общему выводу: если черный кот перебежит дорогу, когда мы едем на машине, я могу успокаивать себя тем, что мое невезение уравновесится грядущим счастьем моего будущего мужа. А еще, уточнил Джеймс, тринадцать – не очень хорошее число, поэтому в английских самолетах даже нет тринадцатого ряда. И сам он старается не летать тринадцатого в пятницу, хотя билеты, как правило, в этот день дешевле. При этом он вдруг сделал неожиданный для меня вывод: вообще-то англичане не очень суеверные люди!

Наконец, приезжаем в Хелстон на фестиваль Дня Флоры. Народу на улицах огромное количество, при этом толпа не агрессивная, а, наоборот, совершенно расслабленная и дружелюбная, и в ней много детей. Все выстроились вдоль улиц и ждут шествия, а оно потихоньку приближается: женщины и мужчины всех возрастов (по преимуществу пожилые) разряжены в пух и прах; первые – в вечерних платьях и больших нарядных шляпах, вторые – во фраках и серых котелках. И все, не останавливаясь, танцуют незамысловатый танец, типа “два прихлопа, три притопа” и меняются местами и парами. А толпа радостно на это глазеет и подпевает – все англичане явно знают эту мелодию с детских лет.

Мы с Джеймсом посмотрели на шествие и решили перекусить. Зашли в ближайшую забегаловку, и она меня сразу же чем-то смутила. А когда мы уселись и хотели заказать еду, я поняла, в чем дело: обслуживать нас подтянулась хромая и не самая опрятная старушка лет восьмидесяти пяти. Для начала она принесла нам приборы, и я заметила, что моя ложка была грязной. Чтобы не обижать старушенцию, я попросила другую официантку мне эту ложку заменить. Вышло еще хуже: та же самая старуха принесла мне очередную ложку, проверяя ее на ходу на предмет чистоты: сначала протирая грязным полотенцем, а потом, на всякий случай, подчищая пальцами. Аппетит у меня от этого пропал совсем, тем более что суп, который я попробовала, отхлебнув через край суповой чашки, оказался слишком острым.

В Англии мне поначалу понравилось, что в меню почти всегда бывают супы (правда, едят их здесь чаще на ужин). Теперь выяснилось, что радовалась я рано: сколько ни пытаюсь их заказывать, они всегда оказываются переперченными или просто острыми. Мне до сих пор кажется странным: готовят прекрасный диетический протертый суп из овощей, а потом бухают в него столько перца и специй, что съесть его без пинты пива и горы хлеба оказывается невозможным.

А в этом кафе даже пиво и хлеб не помогли…

Глава 15

В тюрьму за толстую собаку. Гора Святого Майкла. Джеймс в качестве маляра

За завтраком, как уже повелось, смотрим телевизор. В новостях вскользь упоминают, что к тюремному заключению судом приговорен (по-моему, все же условно, но не уверена) хозяин раскормленной собаки – за жестокое с ней обращение. То есть кормил он ее слишком много – и не тем! Судя по всему, члены Общества защиты животных увидели, что по городу разгуливает толстенная собачища, и просто подали на ее владельца в суд. Мне стало интересно – а что с этой собакой-то станет, пока он в тюрьме будет сидеть?

После завтрака Джеймс решил сделать мне сюрприз и повез смотреть Сент-Майклз-Маунт, крепость-монастырь на скале. При морском приливе она превращается в остров, и я не сразу сообразила, что это ведь английский вариант французской Мон-Сен-Мишель, только поменьше (и название ведь то же самое – только на английский манер!).

Был отлив, море ушло далеко от берега, и мы с Джеймсом неторопливо прогулялись вдоль пляжа и по молу к монастырю. Внутри виднелись аккуратные лужайки, а за ними – крутой подъем на скалу. Когда мы забрались наверх, у меня дух захватило от красоты: ветер, море и стайка виндсерферов, цепочкой уходящих в море под разноцветными парусами-бабочками. Сверху они выглядели невероятно крошечными и хрупкими…

В одном из строений монастыря оказался жилой дом – уютный, с камином в гостиной и библиотекой с удобными креслами, и нам повезло, что в этот день он был открыт для посетителей. Я посмотрела на все это и подумала: не очень, наверное, просто в нем обитать – живешь-живешь себе, а в какой-то день вдруг вынужден ретироваться в задние комнаты, и по твоей гостиной разгуливают незнакомые люди…

Рядом с домом была маленькая церковь и музей с картинами, посвященный истории скалы и аббатства. По легенде, этот монастырь построил великан, а неблагодарные люди его убили, потому что он был таким огромным и наводил на них страх. Меня эта легенда удивила – ни поучительного конца, ни особой причины для такого зверства: просто взяли да убили большого человека, который никому не причинял вреда… По другой легенде, эту скалу так назвали потому, что однажды в страшный шторм рыбаки увидели явление святого Михаила (то бишь Сент-Майкла), который указал им на этот остров, и они таким образом спаслись. Есть там еще парочка красивых легенд, и мы всем этим так увлеклись, что совершенно забыли про время; а когда вернулись к молу, то обнаружили, что море отрезало нас от суши – начался прилив, крепость превратилась в остров, и добираться до берега теперь надо было на лодке. Таких бестолковых, как мы, оказалось довольно много, и нас всех стали потихоньку загружать по разным суденышкам (за умеренную плату, разумеется). Картина была несколько странной: лодки с незадачливыми туристами отплывали от мола и начинали болтаться в море, вовсе не пытаясь достичь берега.

Вот болтаемся мы на волнах уже минут пятнадцать, и никто из англичан почему-то не спросит, что происходит, а все делают вид, что так и надо. Я не выдерживаю и завожу беседу с лодочником, и он охотно объясняет, что воды от прилива уже слишком много, чтобы пробираться от монастыря к берегу пешком, но еще слишком мало, чтобы лодка могла подплыть к нему достаточно близко и выгрузить нас на сушу Вот мы и сидим, и ждем окончательного прилива…

Мне гора Сент-Майклз понравилась. Только удивило, что по сравнению с французской Мон-Сен-Мишель, где во все времена года толпятся несметные полчища туристов, здесь практически пустынно.

Вечером, хоть мы и подустали от путешествий, Джеймс спешно взялся красить стол, скамейку и заборчик на солнечной терраске дома. При этом он измазал руки, лицо, одежду и уронил банку с краской на керамическую плитку пола, так что теперь ее и не оттереть. Под конец эпопеи краска в банке кончилась ровно в тот момент, когда он кривовато докрашивал заборчик до половины. Я с любопытством за всем этим наблюдала, а потом неосторожно поинтересовалась, почему бы не пригласить сделать это кого-нибудь, кто более привычен к обращению с кисточками. В ответ Джеймс разобиделся и разразился лекцией на тему, что здесь популярна аббревиатура DIY – do it yourself (сделай сам) – и что невероятно глупо звать кого-нибудь на помощь в таком пустячном деле. Замечу вскользь, что три года спустя краска на плитке пола нашей терраски все так же сверкает зеленью – как новенькая.

Глава 16

Когда англичане женятся и заводят детей. Свадьба на фоне могил. Десять шагов из дома – и на работе. Зеркала с подогревом и домашняя консерватория. Печка в саду. Собачьи гостиницы. Длинные лодки и старинные шлюзы

Утром отправляемся из Корнуолла в обратный путь, в Свонедж. День предстоит длинный – с заездом на свадьбу к родственникам Джеймса, а потом и к его друзьям. Я пока с этими родственниками не знакома и встречи особо не жажду, но отвертеться мне не удается никак – Джеймс большой любитель семейных торжеств.

Из многочисленных разговоров в этот день я узнаю, что женится здесь в первый раз народ, по нашим меркам, немолодой – где-то около тридцати, а то и старше. До этого пары часто живут вместе, сходятся-расходятся, но не женятся. Детей тоже заводят поздно (опять же по нашим меркам) и довольно часто – до свадьбы. К самой свадьбе готовятся очень основательно – где-то уже за год начинают суетиться: заказывать платье, бронировать церковь и место банкета, составлять списки приглашенных… Свадьба, например, на 50 человек считается чрезвычайно скромной, и многие родственники и друзья останутся обиженными на то, что их не пригласили. К моему неудовольствию, на сегодняшнюю свадьбу мы-то как раз были приглашены.

Приезжаем на венчание. До него нарядные гости топчутся рядом с церковью, а вокруг нее, как и положено, – старинное кладбище. В результате на всех фотографиях и гости, и жених с невестой получаются на фоне могил, но это совершенно никого не смущает.

В церкви все было невероятно трогательно: старенький отец вел невесту к алтарю, жених с невестой давали друг другу клятву (и в такой обстановке верилось, что они будут верны ей всю жизнь), а затем все пели гимны – по предварительно розданным листочкам со словами. И одна свидетельница, молодая подружка невесты, чистым девичьим голоском с кафедры читала Библию.

После венчания и принужденного расшаркивания с моими будущими родственниками мы с Джеймсом отправились в гости к нашим друзьям Элис и Джону. У них есть небольшая фирма и большой дом. Даже слишком большой для двоих, поэтому одну его часть они отгородили и сдают жильцам, во второй живут сами, а в третьей работает эта самая фирма. Очень мне нравится, как они ходят на работу: вышли из одной двери дома, вошли в другую – и у себя в офисе! А некоторым их служащим, кстати, в этот же самый офис приходится ездить с другого конца города.

У них дома я поняла, что не во всей Англии так безнадежно обстоят дела с выключателями ламп и тягой к сохранению старых и неудобных вещей. Джон и Элис недавно закончили делать ремонт: одну из своих не очень больших комнат они превратили в очень большую ванную. Мне полюбилась маленькая деталь: зеркала в этой ванной были с подогревом – чтобы не запотевали, когда принял душ и собрался, например, побриться. А яркость лампы на тумбочке у кровати в их доме регулировалась прикосновением пальца к основанию этой самой лампы…

Еще у них в доме есть “консерватория” – так здесь называют пристроенную к дому беседку-террасу из стекла с прозрачным потолком, а иногда даже и с камином.

В саду я наткнулась на странную штуковину, по форме напоминающую огромный кувшин, только с дыркой в боку и на железных ножках. “А что это такое?” – интересуюсь я. “Так это же глиняная печка! – говорит Джон. – Вот сюда, видишь, надо класть уголь или дрова”. – “А зачем вам печка во дворе?” – не могу понять я. “Ну как же, – отвечает Джон, – мы на ней обычно делаем барбекю или греемся у нее, когда хотим посидеть в саду в холодную погоду”. Я задумчиво смотрю на него, а сама думаю: в России мы в таких случаях просто разводим костер, и печки никакой не надо.

У Элис и Джона живет роскошная и очень умная собака. При этом они часто путешествуют, и я поинтересовалась, что же они с ней делают, когда уезжают. Выяснилось, что обычно они просят кого-нибудь за ней присмотреть, а когда это по каким-то причинам совершенно невозможно, ее отдают в специальную собачью гостиницу: там “постояльцев” кормят и выгуливают. Оказалось, что такие же гостиницы есть и для котов…

Дом Джона и Элис стоит недалеко от Темзы, и мы с ними пошли погулять вдоль ее берегов. Я удивилась: река здесь совсем неширокая, и по ней плывут смешные узкие суденышки. Тут мои друзья разошлись во мнении, как же их называют: то ли long boats (длинные лодки), то ли narrow boats (узкие лодки). Шириной они всего метра полтора, с палубой и крошечной каютой. Оказывается, это модный способ передвижения: в Англии много маленьких каналов, по которым обычные моторки и яхты не могут проплыть, а на этих суденышках можно пробраться в очень живописные места, и многие англичане в свой отпуск любят на таких лодках попутешествовать. Тут же мы увидели интересную картину: такому суденышку в одном из канальчиков надо было пройти крошечный шлюз. Никакого обслуживающего персонала на нем не было (не говоря уж об охране), и все ограничивалось маленькой табличкой с перечнем того, что и в какой последовательности надо сделать, чтобы перебраться на другую его сторону. С лодки спрыгнула немолодая тетушка, спустила воду в шлюзе, открыла воротца, а ее муж на лодке в него вошел; она воротца закрыла, а потом открыла такие же с другой стороны – и их суденышко, поднявшись на нужный уровень, спокойно поплыло себе дальше. Все было проделано вручную, без суеты, как каких-нибудь сто-двести лет назад; и все сработало при этом как часы. (Я же, глядя на все это, ахала и вспоминала серьезные шлюзы за колючей проволокой, которые мне приходилось видеть в России.)

А неподалеку, прямо над другим маленьким шлюзом, мы увидели крошечное уютное кафе под открытым небом, с клумбами цветов вокруг, и уселись там пить чай.

Глава 17

Как справляться с орущими котами. Приветливые и креативные иммигранты. Недешевая проверка зрения

Дома в Свонедже выясняется, что, пока нас не было, соседка привечала бездомного облезлого кота. Как рассказали другие соседи, она его кормила, и он у нее ночевал на диване в гостиной. Тут ей внезапно понадобилось уехать, кот заскучал и стал вечером мяукать у нас под дверью и проситься внутрь. И метить эту самую дверь. Когда в очередной раз раздалось мяуканье, Джеймс побежал на кухню и загремел посудой, а я стала недоумевать: что же он собирается делать. А он налил полную кастрюлю воды, распахнул дверь… но кота к этому моменту и след простыл. Я с некоторой издевкой поинтересовалась, к чему вся эта беготня, а он мне терпеливо объяснил, что все англичане знают, как справляться с орущими котами – на них просто надо вылить ушат холодной воды. Это быстро остужает их пыл, вырабатывает нужные рефлексы, а главное, не причиняет коту “неоправданного страдания”.

Вот Джеймс, чтобы немного успокоиться после всех треволнений, уселся читать газету и вдруг говорит: “Слушай, тебе надо обязательно на это посмотреть!” – и дает мне статью. Я с недоверием читаю: “Недавно местный совет Манчестера опубликовал список качеств, необходимых иммигранту, чтобы вписаться в местную жизнь. Среди них: быть приветливым, креативным, дружелюбным, гордиться своим городом, а главное, обладать чувством юмора”. Я крайне заинтересовалась тем, как они собираются насаждать чувство юмора в иммигрантах, но про это там ничего не было написано…

Днем иду куда-то по своим делам и вижу оптику. Из любопытства решаю в нее зайти и обнаруживаю, что прямо тут можно проверить зрение и сразу же получить рецепт на очки. Если здесь же эти очки купить или заказать, проверка будет бесплатной. А заказать очки можно, например, такие: в оправе какого-нибудь знаменитого дизайнера, темнеющие и превращающиеся в солнечные на улице, с разными диоптриями для обоих глаз и при этом бифокальные. Правда, стоить это будет маленькое состояние.

Я, после операции по поводу близорукости у Федорова в Москве, лет пятнадцать зрение не проверяла. Тут мне стало любопытно, и я решила уточнить, как же это делают здесь, в Англии. Окулист пригласил меня в крошечный темный кабинетик и стал изучать мои глаза через свой прибор. Вдруг он страшно разволновался и воскликнул: “Никогда ничего подобного не видел! Это ведь теперь стало историей! А можно я приглашу своих коллег?” После того как они все дружно посмотрели на мои насечки на обоих глазах, он торжественно объявил, что операцию мне сделали хорошо, что зрение у меня отличное, что очки не нужны и что с меня 25 фунтов.

Забегая вперед, скажу, что через пару лет я снова решила проверить зрение – только теперь уже в другой оптике. Приготовила свои 25 фунтов, а окулист меня и спрашивает: “В вашей семье у кого-нибудь есть глаукома?” Я немного растерялась и говорю: “Вообще-то маму сейчас проверяют, капли какие-то ей прописали, но пока не решили, нужна операция или нет”. – “Ну, в этом случае, – сообщает окулист, – проверка зрения для вас будет бесплатной”, – и зазывает в свой кабинет. А дальше все начинается сначала: восторги, восклицания, коллеги…

Часть 2

ВРЕМЕННЫЙ ПЕРЕРЫВ: МОСКВА

Наконец настала пора мне ехать в Москву за “визой невесты”. Джеймс проводил меня в аэропорт, долго махал вслед, будто расстаемся навсегда, а через неделю не выдержал и примчался туда сам. Я подозреваю, что, если бы ему не потребовалось бегать и оформлять российскую визу, он прирулил бы уже на следующий день. А так у меня хоть на неделю вышла передышка. В Москву он приехал первый раз в жизни, и теперь настала его очередь удивляться всяким мелочам, которых мы попросту не замечаем.

Один день из жизни Джеймса в Москве

В первое его утро в Москве сидим и завтракаем в кафе на Тверской. Вдруг видим, что по тротуару спокойненько бежит стая из семи бездомных собак. Джеймс вскакивает, в волнении машет руками и кричит: “Смотрите, собаки!” Я, честно говоря, тоже удивилась: все же не каждый день такое можно увидеть прямо в центре Москвы. Но Джеймс просто глазам своим не верит, а я никак не пойму, что это он так разволновался. Наконец он успокоился немного и говорит: “У нас же в Англии вообще нет бездомных собак, а тут вон даже по центру города они бегают целыми стаями!” – “Ну да, бывает, – отвечаю я. – А у вас что, их и правда вообще нет? А куда же они тогда деваются?” – “Ну, – говорит Джеймс, – у нас, если ты вдруг понял, что больше не можешь держать собаку, ее можно просто отдать в питомник, и там за ней будут ухаживать и кормить, пока не найдется новый хозяин”. – “А что, если вдруг не найдется?” – не отстаю я. Джеймс отводит глаза и говорит: “Ну, наверное, некоторое время спустя ее усыпят, но вообще почти всегда он находится – платить-то за нее ничего не надо!” – “Здорово, – задумчиво комментирую я. – А у нас проблема: эти бездомные собаки часто болеют бешенством и случается, что кусают людей”. Тут Джеймс снова удивляется: “А у вас разве не принято делать прививки от бешенства всем собакам в щенячьем возрасте? У нас их всех прививают и потом еще очень следят за тем, чтобы в Англию не ввозили вообще никаких животных без документов об этих прививках. Поэтому у нас бешенством никакие животные и не болеют”. – “Как это? – удивляюсь я. – Вообще-вообще во всей Англии никакие животные не болеют бешенством?!” – “Вообще-вообще и во всей-во всей”, – невозмутимо отвечает Джеймс.

После завтрака, понасмехавшись над русскими и их привычкой носить одежду черно-коричневых цветов, Джеймс облачился в бежевые джинсы и, едва выйдя из гостиницы и вежливо посторонившись, чтобы пропустить какую-то несшуюся сломя голову мимо него даму, тут же измазал их о припаркованную рядом грязную машину. Почертыхавшись, поплелся переодеваться во что-нибудь черно-коричневое…

Перед обедом он погулял по центру и заявил, что никогда в жизни не видел сразу столько “феррари”, “бентли” и всяких других пафосных машин, припаркованных прямо на тротуаре у одного из модных московских кафе. А потом, едучи на такси в гостиницу, – что никогда не сидел столько времени в пробке…

Вечером этого же дня мы были в рок-баре, и выступавшая там группа пела на английском. Джеймс стал горячо утверждать, что все эти музыканты – англичане, и даже с восторгом расслышал какой-то там региональный английский акцент. Я как-то сильно в этом засомневалась, и мы поспорили. Каково же было его изумление, когда после очередной песни музыканты стали общаться с публикой на чистейшем русском языке! Короче, проспорил он, – как, впрочем, и всегда…

Протусовался Джеймс в Москве всего неделю, после чего отбыл на родину.

Вообще в Москве ему понравилось, но про нее вы и сами все знаете, так что я тут не буду долго о ней распространяться. Скажу лишь, что время пролетело мгновенно – мир ведь этот совсем другой, параллельный Англии и мало с ней пересекающийся. Здесь суета, толпы, пробки, ощущение, что все время что-то не успеваешь. Зато и родные, и друзья, кино и книги на русском…

Часть 3

СНОВА В АНГЛИИ

Глава 1

Кабриолеты и дождь. Жениться – так сразу! Экзамен для разрешения на свадьбу. Три имени будущего мужа. Играющий на кларнете фермер и совместное молчаливое чтение газет. Принцы, летающие на вертолете. Маргаритки против ромашек и ежевика против малины. Продвинутый семнадцатилетний повар. Школьные каникулы. Рыбный пирог. Как стать английским землевладельцем

Вот я снова в Англии, только теперь уже с официальным визитом в качестве невесты; при этом более глупой цели пребывания, по-моему, придумать невозможно. Джеймс встретил меня в аэропорту, и по дороге домой мы решили не откладывать все в долгий ящик, а сразу же пожениться. Причем больше не испытывать свое счастье в Свонедже, а поехать в Корнуолл – там у Джеймса и дом поприличней, и друзей много опять же.

На следующий день, уже в корнуолльском городке Фалмут, мы первым делом пошли в регистрационный офис (ЗАГС по-нашему). На этот раз нас приветствовала милая девушка, и, чтобы сразу снять все сомнения, я гордо предъявила ей свою новоиспеченную невестину визу. В ответ она дружелюбно объяснила, что виза визой, но официальная процедура обязывает ее, прежде чем принять у нас документы для женитьбы, выяснить, что мы с Джеймсом знакомы не первый день. И вот она стала задавать нам вопросы друг про дружку, и тот, о ком спрашивали, должен был сидеть и помалкивать (подсказывать не разрешалось). После “допроса” документы она все же приняла и сказала, что теперь нам будет нужно ждать разрешения на свадьбу от властей. При этом надо, чтобы регистрационный офис обнародовал наше намерение и дал достаточно времени тем, кто считает, что к этому браку есть какие-нибудь препятствия, о них сообщить. Я ехидно поинтересовалась, где же они собираются все это обнародовать (особенно учитывая, что я русская), но она серьезно объяснила, что возможны два варианта на наш выбор: повесить объявление в местной церкви или опубликовать его в здешней газете. Мы выбрали церковь – причем я уверена, что ни один из ее прихожан никогда в жизни не слышал ни о Джеймсе, ни обо мне и о препятствиях соответственно вряд ли мог быть осведомлен. Так что мы расслабились, принялись ждать, развлекаться, навещать друзей и потихоньку готовиться к свадьбе. И, забегая вперед, скажу, что разрешение на нее мы получили по телефону уже через неделю.

Для начала заявляемся в гости к давнишним приятелям Джеймса. Это муж с женой, немолодые богатые фермеры. Хозяин представляется мне именем Тим, но звучит оно для такого важного с виду человека как-то не очень подходяще. Я, само собой, воздерживаюсь от комментариев, но позже начинаю приставать к Джеймсу с расспросами, и он мне назидательно объясняет, что англичане любят сокращать имена не только своих близких, но вообще всех подряд, в том числе и себя. И совершенно нормально, если какой-нибудь семидесятилетний старикан представляется всем не полным своим именем (например, Родерик), а сокращенным от него именем Род. И все эти Тимы, Мэгги, Джимы, Дэйвы и Ричи – не что иное, как сокращения от полных человеческих имен. Я перевариваю информацию, а потом с невинным видом спрашиваю: “А какое же тогда полное имя для тебя, Джеймс?” Он задумчиво смотрит на меня, явно прикидывая что-то в уме, а потом говорит: “Это и есть мое полное имя, а сокращением от него – если ты это хотела узнать – будет Джим”. И угрожающе добавляет: “Только не вздумай меня так называть!” – “Ладно-ладно, не буду, не переживай, – добродушно говорю я. – А еще, между прочим, в нашем заявлении на свадьбу ты фигурируешь как Джеймс Роберт Дэвид Харвуд. Откуда это у тебя столько имен? Получается, что все свое единственное-то имя сокращают, а у тебя их – вон какая куча. Ты что – какое-то особое исключение?” Джеймс жалостливо смотрит на меня, как на несмышленого ребенка, и начинает снисходительно объяснять: “Да почти у каждого англичанина есть не одно имя, а еще хотя бы парочка других. Это помимо фамилии, конечно”. Я оживляюсь: “А можешь мне какой-нибудь еще пример привести?” – “Ну да, – говорит он. – Вот, например, человек с сокращенным именем Роб и фамилией Джонсон на самом деле имеет и другие имена, и полный вариант будет Роберт Ричард Бересфорд Джонсон”. – “А второе имя – это что, имя его отца?” – задаю я, с моей точки зрения, совершенно невинный вопрос. “Почему это – второе?” – выпучивает на меня глаза Джеймс. Потом спохватывается – я же русская, таких простых вещей могу и не знать. “Вообще, в чем-то ты права – именем отца раньше называли мальчика-первенца в семье, и это было его первым именем. Вот, например, моих отца, и деда, и прадеда тоже звали Джеймс. Сейчас, правда, этого уже никто не придерживается.” – “А по какому же тогда принципу выбирают второе и третье имена?” – не отстаю от него я. “Ну, вообще-то они тоже произвольны и к имени отца никакого отношения не имеют”, – говорит он. “Так, а сколько таких имен можно иметь? И что, у женщин вторые и третьи имена тоже мужские?” Джеймс чуть не падает со стула от удивления: “Как это – у женщин мужские имена?! Ты что, надо мной издеваешься?!” Я тогда тоже спохватываюсь – он ведь англичанин, про отчества явно не в курсе – и примирительно говорю: “Ладно, все ясно; значит, у женщин – все имена женские”. Джеймс немного успокаивается и уточняет: “Ну да! А про количество имен ты спрашивала, так вот – их можно иметь сколько угодно, но народ особенно не злоупотребляет: место-то в свидетельстве о рождении ограниченно, так что придумают всего два-три имени ребенку – и хватит”.

Гораздо позже я поняла, что у всех наших знакомых есть по нескольку таких имен и лишь у одной из них – нет. У нее только обычные имя и фамилия, и в этой общей ситуации она мне кажется какой-то обделенной.

Да, так вот, пока меня знакомят с Тимом, нашим нынешним хозяином, Джеймс рассказывает, что тот всю жизнь занимался двумя вещами: вел фермерское хозяйство и играл в довольно знаменитом джаз-банде на кларнете. Причем был настолько хорошим музыкантом (и настолько хорош собой), что даже имел женскую группу поддержки, которая таскалась за ним по всем концертам, где бы он ни выступал – в местных ли пабах или за границей. Его жена Сью – интеллектуалка, знающая все на свете и активно участвующая во всяких благотворительных мероприятиях. При этом живут они на краю крошечной деревни, по нашим меркам – в совершеннейшей глухомани. После первых приветствий, чашечки чаю и общей беседы все мы преспокойно уселись читать газеты. Я поначалу смутилась – как-то это не слишком вежливо, с моей точки зрения. Но Джеймс мне тихонько шепнул, что я напрасно комплексую, и все это абсолютно в порядке вещей.

И вот я читаю в доставшейся мне газете: арестованы литовец и трое русских, им грозит суд. Оказывается, вся их вина состоит в том, что они наловили рыбы в речке, развели на ее берегу костер и стали рыбу жарить. В этот самый момент нагрянула полиция и всех повязала. Мне это кажется ужасно несправедливым, и я требую у своих англичан объяснений, а они мне говорят, что ловить рыбу в реке или озере, не купив на это лицензию (а иногда и не заплатив дополнительно владельцу этой конкретно части берега или реки), нельзя. Это считается воровством. Я тут же интересуюсь: а что, все рыбаки, которых мы часто видим на берегу моря, выходит, эти лицензии имеют? С морем, оказывается, по словам моих собеседников, – другое дело. Если ловишь рыбу с берега моря, то никакая лицензия на это не нужна. Жаль, что литовец и русские про это не знали…

После обеда мы все вместе идем гулять. Каким-то извиняющимся тоном наши хозяева объясняют, что поля и перелески вокруг – их частные владения и никому, кроме них самих и их гостей, бывать там не положено. Пока мы дышим свежим воздухом, Сью рассказывает, что всего в шести милях отсюда расположено большое поместье, где живут принцы Уильям и Гарри – дети принцессы Дианы и принца Чарльза. Не так давно принц Уильям получил право на вождение самолетов (вроде как окончил курс обучения и успешно сдал все экзамены, что ли) и тут же, прихватив своего братца Гарри, на вертолете полетел на какую-то вечеринку. Про это, я помню, действительно писала пресса, возмущаясь тем, на что тратятся деньги налогоплательщиков. А местные теперь высматривают вертолеты в небе – там ведь снова с большой вероятностью могут оказаться оба принца.

Гуляем, я замечаю на поле и вдоль троп маленькие ромашки. Потом приглядываюсь – никакие это не ромашки, а обыкновенные маргаритки, только растут они не на клумбах, как в России, а повсюду – и совершенно диким образом.

Пока мы дышим свежим воздухом, успеваем обсудить, что дикая малина, как у нас в подмосковных лесах, здесь совсем не растет. Зато растет, причем в огромных количествах, ежевика. Английское ее название – blackberry, то есть “черная ягода”, и это похоже на правду: ягоды у нее как у крупной малины, только почти черные, ну и вкус совсем другой, разумеется. Народ собирает ее вдоль дорог и тропинок и делает из нее сироп, джем, тушит и добавляет в пироги. И после прогулки дома у Сью с Тимом мы снова засели пить чай – с булочками с маслом и с домашним джемом из ежевики. Типично английская еда, – только вот разве может ежевика сравниться с малиной!

После чая мы устроились слушать диски с записями джаз-банда Тима, и он, разошедшись, достал кларнет и сыграл нам парочку мелодий вживую – и, надо сказать, отлично сыграл. А потом потащил нас смотреть свой личный огромный офис с Интернетом и компьютерами последних моделей на втором этаже гаража (в котором на тот момент стояло пять их – Тима и Сью – машин). Не совсем мне понятно, зачем фермеру-музыканту все эти прибамбасы с офисом и компьютерами, но, похоже, он завел их просто из любви к искусству. И тут я подумала: интересно, а когда русские фермеры заживут такой жизнью – с кларнетом, Интернетом и хорошими машинами?

На ужине в местном пабе мы случайно встретились с симпатичным внуком наших хозяев. Он только что перекрасил свои темные волосы в блондинистый цвет, в ухе, как и полагается в семнадцатилетнем возрасте, – серьга. Обычный модный и умненький мальчишка из очень богатой семьи. Вдруг выясняется, что по всем выходным он работает в этом пабе поваром. Это в свои-то 17 лет! С пятнадцати он подрабатывал здесь официантом, потом – помощником повара и вот теперь уже готовит воскресное жаркое для посетителей. Дело в том, что какое-то время назад он решил, что в восемнадцать поедет в кругосветное путешествие. А для этого ему нужны деньги. Хотя его родители очень богаты (как, впрочем, и бабушки с дедушками), в голову ему не приходит просто взять и попросить у них денег – вот он и зарабатывает их сам в свободное от учебы время.

“Слушай, а с какого возраста тогда дети в Англии имеют право работать, если ты в пятнадцать уже вовсю вкалывал?” – удивленно спрашиваю я этого поваренка. “Вообще-то с тринадцати, – охотно объясняет он, – но всего по нескольку часов в неделю и по такому расписанию, чтобы это не мешало школе.” – “Интересно, а кем можно работать в тринадцать лет? – размышляю я. – Не могут же детей брать на нормальную работу!” – “Ну, чаще всего в этом возрасте разносят газеты или работают кассирами в супермаркетах. Это мне просто повезло!” – смеется он. Тим со Сью давно уже прислушиваются к нашему разговору и тут решают уточнить, что вообще всех детей в Англии родственники поощряют работать, и даже самые богатые родители ожидают, что их дети будут сами обеспечивать себя (хотя бы частично) после 18 лет, пусть они и учатся, скажем, на дневном факультете университета. “А как у вас с каникулами?” – спрашиваю я поваренка. “А в каникулы я тоже работаю”, – вздыхает он. “Да нет, я не об этом! Сколько месяцев в году у вас каникулы?” – “А-а-а, – расплывается он в улыбке. – Вообще мы учимся с начала сентября до середины июля. Самые большие каникулы у нас летом, на Рождество и на Пасху, хотя еще бывают каникулы середины семестра и банковские праздники”. – “Как это, в банковские праздники – тоже каникулы?” – удивляюсь я. “Ну, если это можно назвать каникулами, – уточняет он, – просто к обычным выходным добавляется еще понедельник. Три дня – немного, конечно, но все же лучше, чем ничего!” – “А в конце учебного года, между прочим, – многозначительно смотрит на него Сью, – каждый учитель пишет о каждом ученике отчет для родителей: что в нем хорошего и какие недостатки”. И по этому взгляду я понимаю, что поваренок наш безупречен не во всем.

Из еды в этом пабе я заказала себе fishpie – дословно переводится как рыбный пирог. Официантка ставит передо мной глиняную мисочку с картофельным пюре. “Нет-нет-нет! – начинаю протестовать я. – Я же заказывала fishpie!” Все окружающие смотрят на то, что мне принесли, потом удивленно – на меня. А Джеймс смущенно говорит официантке: “Спасибо! Мы тут сами разберемся!” Она убегает, я пыхчу от негодования, а он мне тихонько так говорит: “А это что, по-твоему?

Ты не знаешь, что ли, что это и есть fishpie (то есть рыбный пирог)?” Я с недоверием начинаю ковыряться в картофельном пюре: там действительно попадаются кусочки разных видов рыбы, мидии, креветки и много то ли сметаны, то ли сливок с сыром; все это запечено в духовке и, должна признаться, на самом деле очень вкусно. Только вот мне до сих пор непонятно: зачем было эту смесь называть пирогом?

Пока мы едим и выпиваем, выясняется, что Тим и Сью сдают в аренду некоторые участки своих земель, а заодно и пару домов, принадлежащих им, и не понаслышке знают про всякие проблемы, связанные с землевладением. Тим рассказывает об одной интересной детали в английских законах: если кто-то самовольно поселится на определенном участке земли и его никто официально не попытается оттуда выселить в течение 12 лет, то земля эта становится собственностью “захватчика”. А настоящий хозяин где-нибудь на другом конце страны может об этом не знать и продолжать считать, что земля по-прежнему его.

Я смотрю на Джеймса и понимаю, что мы с ним одновременно подумали об одном и том же: “Хорошо бы, чтобы на ваших землях никто втихаря не доживал двенадцатый год!”

Глава 2

Мокрые термокостюмы, четырнадцатиградусная вода, стометровка на пляже и серфинг для начинающих. Гурманы-вегетарианцы и английское шампанское. Маршруты следования такси

На следующий день мы попрощались с Тимом и Сью и стали размышлять, чем бы заняться теперь. Здесь, в Корнуолле, много пляжей с отличными волнами и во многих городках полно недорогих гостиниц для серферов. Мы с Джеймсом посовещались и решили, что, раз уж все равно болтаемся тут без дела, надо попробовать себя и на этом поприще. Недалеко от одного из длинных песчаных пляжей нашли школу, где учат серфингу, и приятно удивились ценам – при хороших инструкторах и отличном оборудовании она была гораздо дешевле, чем, скажем, в Испании или Франции. Подталкивая друг друга в бок, мы набрались храбрости и заявили, что решили взять у них урок. Нам тут же выдали по уже мокрому и холодному термокостюму и показали, где переодеться. Переодевались мы с горем пополам, с непривычки застревая в костюме то рукой, то ногой и пытаясь надеть все задом наперед. Наш будущий учитель, атлетического склада молодой англичанин, наблюдал за нами с нескрываемым презрением, потом сам в две секунды переоделся, выдал по доске, показал, как их нести, и повел нас на пляж. Топать до него было минут десять, начинался дождь, и дул сильный ветер. На подходе одиноко стояла маленькая доска с температурой воды в море: 14 °C. Мы с Джеймсом приуныли, и тут он переиначил знаменитую фразу про англичан на солнце “Only mad dogs and Englishmen go out in the midday sun” на “Only mad dogs, Russians and Englishmen go surfing in the pouring rain”. Мы посмеялись и немножко согрелись. Джефф, наш инструктор, сначала заставил нас махать руками и ногами, а потом отправил бегать по пляжу стометровку туда-сюда. Под конец мы совершенно выдохлись, еще и не начав ничему учиться, и тут он усадил нас на песок и стал объяснять правила. Меня несколько насторожило, когда он со скучающим видом сказал: “Ну, а что делать, если течение станет уносить вас в море, вы конечно же знаете”. Я встрепенулась и с недоверием огляделась вокруг: и кто же это здесь, интересно, про это знает? Никого такого увидеть мне не удалось, и тогда я задала, по-видимому, совершенно глупый, с его точки зрения, вопрос: “Вообще-то нет! А что, здесь есть такие течения?” Он тогда вздохнул и стал терпеливо объяснять, что в определенный момент отлива морская вода с разных сторон как-то хитро пересекается и получается, что идет сильное течение от берега и что мы легко можем в него попасть в это время дня. Тут я задумалась, надо ли мне все это, а потом спохватилась и спрашиваю: “Да! А делать-то что, если я в него попаду?” Пока он объяснял, что делать, мы поглядывали на море: был и правда отлив, и до воды надо было идти еще метров триста, зато уж там были отличные волны – не слишком большие, закручивающиеся белыми барашками (“белыми конями”, как говорят англичане) далеко от линии прибоя, и, судя по двум другим серферам (к моему удивлению, в море полоскалась еще парочка новичков), море совсем неглубокое, и можно заходить довольно далеко. Короче, красота для начинающих. А из-за того что дождь и такой холод, к тому же совсем нет пляжников, так что все вокруг – в полнейшем нашем распоряжении.

И вот в течение почти двух часов мы учились ловить волну – под проливным дождем в четырнадцатиградусной воде. Подозреваю, что Джеймс, также как и я, особого счастья при этом не испытывал. Зато, когда волна ловилась и мы неслись на ней к берегу, а потом вскакивали на доску (вообще-то это я себе льщу; я скорее на нее взбиралась, как ленивая лягушка, – сил-то от холода совсем уже не было), то вопрос, что мы тут делаем, сам собой отпадал.

К концу первого часа упражнений мне стало казаться, что к пальцам ног у меня прицепились водоросли. Когда же мы, в конце концов, окончательно выбрались на берег, стало ясно, что это просто второй палец на ноге у меня отмерз, то есть совершенно побелел, потерял чувствительность и что это его я принимала за водоросли! Наш инструктор искренне удивился: всего каких-то там два часа в холодном море – и надо же, отмороженный палец! Я осторожно поинтересовалась: а что, здесь вода всегда такая холодная? Он обиделся: “Ну почему же, в середине и в конце лета у нас бывает и семнадцать градусов. А иногда даже и все восемнадцать!” Понятно теперь, почему никогда раньше я не слышала, чтобы кто-то, кроме англичан, сер-фил в Корнуолле…

Потом понадобилось два часа активного массажа, сидения в сауне и горячей ванне, чтобы привести мой палец в чувство…

А вечером мы с Джеймсом решили отметить наше большое начинание и пошли пешком через поля-луга ужинать в милейший ресторанчик на берегу моря. Друзья, с которыми мы договорились там встретиться, были вегетарианцами, и притом гурманами. Никогда не знала, что эти два понятия совместимы, а тут оказалось, что это очень даже возможно. Когда мы уселись к ним за столик, они предложили заказать английское шампанское. “А разве такое бывает?” – удивилась я, и они принялись горячо объяснять, что в Корнуолле есть отличные виноградники, и здесь производят игристое вино, которое не уступает хорошему французскому. А из-за постепенных изменений в климате местный виноград приобретает свойства, которые раньше были присущи только винограду в районе Шампани. А вот в самой Шампани во Франции, наоборот, сказали они, по тем же самым причинам виноград теперь уже не тот. Поэтому корнуолльское игристое скоро по качеству будет гораздо лучше французского шампанского. Ну а по цене оно и так уже особо не отстает. Мне эта легенда очень даже понравилась – только я тут же решила, что проверять ее на своих друзьях французах не стану.

Вечер мы провели, слушая размышления наших друзей о том, как важно, чтобы еда, пусть и вегетарианская, была хорошо приготовлена с использованием подходящих специй, и пробуя это местное игристое вино, которое действительно оказалось отличным. Сытые и довольные, усаживаемся с Джеймсом в такси, чтобы ехать домой, и видим в машине большую табличку, прикрепленную так, что ее трудно не заметить: “Если у вас есть свой предпочтительный маршрут следования, пожалуйста, сообщайте о нем водителю заранее”.

Глава 3

Ноги для серферов – не главное. Булочки с горячим крестом и шоколадные зайцы на Пасху. Что такое “пост по-английски”. Контейнеры для использованного целлофана. Тринадцать кошачьих жизней

На следующий день у нас был забронирован второй урок серфинга. К моему удивлению, утром мы не встали с воспалением легких, и даже маленькой простуды обнаружить не удалось, так что никаких отмазок ни у Джеймса, ни у меня не было. Зато на руках, плечах и спине болела каждая, даже самая малюсенькая, мышца. А мне-то всегда казалось, что для серферов главное – это ноги…

Мы вышли из дома, Джеймс стал что-то там укладывать в машину, а я с подозрением уставилась на небо – будет ли сегодня дождь. Облака неслись с дикой скоростью, и никогда раньше я не видела их так близко, разве что высоко в горах. А уже в машине Джеймс мне рассказал, что по направлению ветра (и соответственно того, куда плывут облака) здесь легко определяют, какая будет погода. Например, западный ветер с Атлантики обычно приносит дождь, а восточный летом несет тепло, а зимой – холод. “Тут считают, что это из России”, – со знанием дела сообщил он.

Когда мы подъехали к пляжу, уже вовсю светило солнце и вода стала теплее – целых 15 °C! Видимо, поэтому в море ковырялась куча начинающих, и в этот день главной задачей для нас с Джеймсом было не впилиться в кого-нибудь на своей доске.

А по дороге домой мы не выдержали и остановились посмотреть на вид изумительной красоты. И вдруг на узкой тропке над морем наткнулись на мемориальную доску: чудом выжившие друзья установили ее погибшему в море товарищу (совсем молоденькому парню, судя по датам рождения и смерти). На ней было выбито предупреждение: люди, будьте осторожны, море здесь очень опасное! И мне тогда стало понятно, почему здесь купается совсем немного народу…

Притащились домой, замерзшие, усталые, но довольные, и у входа столкнулись с соседом. С восторгом начали было рассказывать ему про свои подвиги, а он посмотрел на нас эдак с сочувствием и говорит: “I don’t do discomfort any more”. Мол, “могу себе позволить больше не заниматься вещами, причиняющими дискомфорт…”

Дома обнаруживаю, что на мое имя пришла посылка. Оказывается, это Джеймс по поводу Пасхи сделал мне подарок – правда, несколько эксцентричным способом: прислал по почте три коробочки изумительных шоколадных конфет. Пасха у англичан обычно не совпадает по времени с русской, и каждый год промежуток времени между ними разный. А тут вдруг в кои-то веки она пришлась на один день! Я удивилась подарку: “Спасибо, конечно, но мне казалось, что вы только детям шоколадные яйца на Пасху дарите!” Джеймс самодовольно отвечает: “Ну да, взрослые обычно ничего друг дружке и не дарят. Вот если бы мы с тобой были влюбленными друг в дружку тинэйджерами, могли бы обменяться шоколадками. Это я просто решил тебя побаловать”. Мне становится интересно: “А как вы вообще тут Пасху отмечаете? Все-таки большой праздник, у всех каникулы, но что-то я не замечаю ничего особенного. Яйца, насколько я поняла, вы не красите, куличи не печете…” – “Ну, помнишь, мы же с тобой в прошлую пятницу утром ели hot cross buns (булочки с горячим крестом), – говорит Джеймс, – так вот и отмечаем”. Я думаю о том, что булочки с горячим крестом мне совсем не понравились: маленькие, липкие, с разными приправами, вкус которых показался мне ужасно противным. А Джеймс рассказывает дальше: “Еще в воскресенье дети охотятся за шоколадными яйцами, которые родители заранее где-нибудь спрятали. А больше ничего особенного и не делаем. Разве что вот в Лондоне бывает большое пасхальное шествие, но оно и не выглядит как что-то там религиозное, народ просто празднует банковский выходной”. Тут мне приходит в голову: “А как тут постятся перед Пасхой? Понятно, что ты не постишься, а как остальные?” Джеймс дико удивляется: “Вообще-то я слышал про пост, но даже и не знаю никого, кто бы в нынешние времена постился. Это какой-то совсем уж средневековый пережиток!” Тут ему приходит в голову посмотреть в словаре, что там пишут про пост, и мы с удивлением обнаруживаем, что насчет еды там ничего особенного нет, а просто значится, что “пост – это период в сорок дней перед Пасхой, когда верующие отказываются от своих обычных удовольствий”. Я перевариваю информацию и помалкиваю о том, что в России этот пережиток очень даже популярен.

Вечером мы с Джеймсом поехали в супермаркет за едой. Многое в англичанах становится понятным, если усвоить, что это нация, очень бережно относящаяся к природе: особо продвинутые в этом отношении покупают в супермаркетах исключительно нерасфасованные фрукты и овощи, а потом складывают покупки не в целлофановые пакеты, а в принесенные с собой специальные корзинки (тоже, кстати, экологические – сделанные из соломы или прутиков). Все это – чтобы не выбрасывать потом всякие упаковки и целлофан и не загрязнять окружающую среду. Сегодня мы с Джеймсом с удивлением обнаружили, что эта конкретно сеть супермаркетов не так давно сделала целлофановые пакеты платными – цена, хоть и символическая, якобы частично окупает стоимость переработки этих самых пакетов, и народ, даже несознательный и не пользующийся плетеными корзинками, перестал набирать эти пакеты без счета. А еще в этом супермаркете стояли специальные контейнеры, в которые нужно засовывать использованный целлофан, и аккуратные англичане несли его из дома сюда, а не выбрасывали на помойку.

Возвращаемся из магазина домой, и прямо под колеса нашей машины кидается соседский котенок, пытаясь повторить свой обычный подвиг. Я наблюдаю, как Джеймс в очередной раз в последний момент с трудом выворачивает, чтобы его не задавить, и не удерживается от того, чтобы не побурчать на эту тему Оказывается, здесь говорят, что у кота тринадцать жизней: то есть погибнет он только после тринадцати случаев, которые легко могли бы его убить. “Так что недолго ему жить осталось!” – с некоторым сожалением констатирует Джеймс.

Глава 4

Англичане без зонтиков. Артистичный бухгалтер. Мягкие попытки избавиться от нелегальных иммигрантов

Погода снова испортилась, зарядил дождь, и, пока мы бродили утром по мокрому Фалмуту, я обратила внимание, что, вопреки моим представлениям, англичане редко носят с собой зонты. Даже если разверзлись хляби небесные (по-английски это “raining cats and dogs” – в буквальном переводе “дождь льет котами и собаками”), большинство будет продолжать ходить в своей обычной одежде. Могут, правда, поднять воротник и передвигаться перебежками. И лишь некоторые – обычно очень пожилые люди – будут одеты в непромокаемые плащи, косынки и кепки. С зонтами же ходят единицы. Видимо, еще и поэтому по дороге нам попадалось довольно много простуженного народу, и тут я не смогла не заметить, как громко англичане сморкаются. У них для этой цели всегда находился чистый носовой платок (пусть иногда и бумажный). Делали это они от души, набрав полные легкие воздуху, молниеносно и громогласно. А вот того, чтобы хоть один англичанин хоть когда-нибудь сплюнул на асфальт, я вообще еще не видела ни разу. Как ни ужасно, но по плевкам всегда можно определить, что здесь недавно прошелся иностранец.

За обедом Джеймс оповестил меня о том, что день свадьбы не за горами, и он решил ознакомить меня со своими финансовыми делами (чтобы у меня на этот счет не было никаких особых иллюзий, как я поняла). Для этого он заранее назначил встречу с Майклом, своим финансистом-бухгалтером и давнишним другом. Выяснилось, что тот работает дома: прямо в его большом особняке оборудованы отличные офис и комната для переговоров. Джеймс перед встречей переоделся во все официальное и постарался не опаздывать. Я немного удивилась: все же домой к другу идем, но промолчала. Встреча действительно оказалась крайне церемонной: для начала нас встретила жена Майкла Линда (она же по совместительству его секретарь), приняла пальто и проводила в переговорную. Здесь, хоть была середина дня, горели ароматические свечи. Целую стену занимало окно в сад с цветущими кустами и яркой ухоженной клумбой. Линда предложила нам чай и принесла его на изысканном подносе. Чайный сервиз был из тонкого фарфора, ложечки – серебряные. Все это, как я поняла, было увертюрой к появлению Майкла. И тут он ворвался в комнату – безукоризненно одетый, деловой, расточающий улыбки. Беседу про финансовые дела Джеймса он провел артистически. Думаю, я при этом напоминала зрителя, изумленного происходящим на сцене и сидящего с открытым ртом. Никогда в жизни не могла я представить себе подобного бухгалтерского офиса и подобного бухгалтера! И в голову лезли дурацкие мысли о русских бухгалтериях с моих былых мест работы…

Вечером мы с Джеймсом решили дома расслабиться и удобно устроились перед телевизором. Показывали передачу про работу английских пограничников, как они в портах и аэропортах проверяют паспорта и пытаются не пустить на остров тех, кому там быть не положено. Оказалось, что в Англии примерно миллион нелегальных иммигрантов, а отослать обратно на родину из них удается всего лишь 25 тысяч в год. И вот показывают, как немолодой дядька из Дубай прилетел сюда по студенческой визе, с которой он не имеет права работать. Паспортист просит его предъявить доказательства того, что он в Англии действительно учится. Тот ведет себя откровенно нагло и, грязно ругаясь, достает письмо из какого-то института. Там в графе “оценки” значится “отлично” по одному из предметов. Паспортист задает дядьке по этому предмету простейший вопрос, и тот, перемежая обычные слова бранью, выдает предложение, которое означает: ничего внятного на эту тему я сказать не могу При этом в процессе разговора становится понятно, что дядьку в аэропорту должен встречать кузен. Паспортист отводит “студента” в специальный отстойник, а сам начинает разбираться в ситуации: звонит кузену, представляется и спрашивает, где работает дядька. Кузен простодушно называет фирму такси. Паспортист тогда звонит в это такси, и ему подтверждают, что да, дядька там работает, причем на полной ставке (хотя, вы же помните, живет он в Англии по студенческой визе и работать официально не может). Паспортист снова беседует с дядькой, пытается уличить его во лжи, но тот отпирается, возвращаться в Дубай отказывается и подает какую-то там жалобу. Несколько дней спустя ему вежливо выдают временное разрешение на пребывание в Соединенном Королевстве, и он преспокойненько растворяется в толпе.

Потом показывают службу, которая уже внутри страны отлавливает нелегальных иммигрантов и пытается отправить их восвояси. Проблема здесь такая: чтобы отослать их обратно, нужно, чтобы они имели действующий документ для путешествий. Если же его нет, английские власти бессильны что-либо сделать. Могут только отпечатки пальцев у этого иммигранта снять и разослать по Евросоюзу – чтобы его официально на работу никто не принимал. В программе показывают команду этой службы иммиграции: они поймали двух чернокожих нелегалов, из Ганы и из Нигерии. У обоих есть только ксерокопии их паспортов, сами же паспорта где-то надежно припрятаны. И вот эта служба – пять человек, между прочим, – восемь часов возится с этими нелегалами: делает обыски у них дома и в домах их родственников, ищет документы – и все безрезультатно. В конце концов нелегалов просто отпускают, сказав, чтобы они раз в неделю отмечались в офисе этой службы. В первый раз те действительно послушно приходят отмечаться, а потом тоже исчезают бесследно, тоже растворяются в толпе.

К моему удивлению, в этой передаче единственным нелегалом, которого пограничникам удалось не пустить в Англию и отправить домой, оказалась белокожая австралийка. Она прилетела по туристической визе к своим друзьям, а на контроле при осмотре багажа у нее в лэптопе обнаружили 20 листков с ее резюме шеф-повара. К ней тут же привязались с вопросами: “А зачем это? Вы же не имеете права работать в Англии по турвизе!” Она в отчаянии пыталась доказать, что резюме у нее всегда лежит в кармашке чемоданчика для компьютера и она просто забыла его вытащить. И со слезами на глазах безрезультатно объясняла, что так много работала, чтобы купить билет и навестить дядю и друзей… Короче, отправили ее обратно в Австралию ближайшим же рейсом. И по иронии судьбы, допрашивавший ее офицер-пограничник был местным индусом в чалме…

А дядьки из Дубай, Ганы и Нигерии, судя по всему, продолжают тусоваться в Англии до сих пор.

Я тут же вспомнила, как однажды въезжала в Англию сама. Паспортисткой оказалась чернокожая дама, проявившая изрядный интерес к моим личным делам. Она стала спрашивать, к каким друзьям я еду, где и как с ними познакомилась, кем работаю и когда собираюсь обратно в Москву. Я решила, что ей скучно вот так сидеть весь день и она просто захотела со мной немного дружелюбно поболтать по-английски. Оказалось, что поняла я ее совершенно превратно: после моего заявления, что на работе меня вообще-то ожидают тридцатого числа, она оживилась и говорит: “Так вообще-то ожидают или вы точно туда вернетесь?” Тут мне стало ясно, что не стоит упражняться в тонкостях английского, а надо отвечать, как на военной кафедре: да, нет, так точно. Говорю: “Точно туда вернусь!” Она тогда посмотрела на меня внимательно и нехотя пропустила. Теперь-то, после этой программы, я понимаю, что могла бы и не пропустить!

Глава 5

Зачем па самом деле становятся членами клубов. Аэробика по-английски. Телемаркетинг, автотелемаркетинг и автоответчики. Российские и украинские предки нынешних англичан. Расизм и что за него бывает. Преувеличивать здесь не принято

Англичанам трудно знакомиться и Дружиться с другими людьми просто так, это неприлично. Поэтому, чтобы обзавестись знакомыми, они вступают во всякие клубы и ассоциации: любителей цветов, пеших прогулок, игры в шары, обсуждения книг, всевозможные спортивные клубы – их здесь больше, чем можно себе представить. Там люди вынуждены общаться, у них просто нет выбора, и тогда это в порядке вещей. После четвертой-пятой встречи в таком клубе они даже могут обменяться телефонами или пригласить друг дружку сходить вместе в паб. Одни наши приятели, переехав в новый район, сразу же стали членами нескольких клубов – просто чтобы завести новых знакомых. И мне, когда я сюда приехала, добрые души советовали сделать то же самое, пусть я и не интересуюсь конным спортом или полевыми цветами.

А сегодня снова идет дождь, делать особо нечего, и я решаю последовать этому совету и пойти в местный спортивный клуб – на разведку. Находится он в гостинице, но любой может оплатить групповое занятие аэробикой и здесь позаниматься. Девушка в приемной почему-то смотрит на меня удивленно, потом без особых комментариев ведет меня показывать, где раздевалка и где будет проходить занятие.

Зал мне понравился сразу: всю стену занимает стеклянная стена с видом на зеленую лужайку, прямо за которой – пляж и море. Девушка предлагает мне заполнить и подписать форму о том, что занимаюсь на свой страх и риск, и указать, кому звонить, если мне вдруг станет плохо. Я несколько настораживаюсь, но начинаю понимать, в чем дело, когда народ подтягивается на тренировку: средний возраст дам, пришедших на аэробику, оказывается в районе 60 лет. Возраст инструкторши – в легинсах и спортивном купальнике а-ля Мадонна – где-то 55 (а может, просто хорошо сохранилась). Все они тут же принимаются шутить на тему, туда ли я попала, а инструкторша осторожно интересуется, почему я здесь – нет ли у меня каких-нибудь особых травм. Я все же решаю эту чашу испить до дна и заявляю, что травм нет, попала туда и просто хочу немного привести себя в тонус.

Урок оказывается на редкость интенсивным (ничуть не хуже, чем в каком-нибудь дорогом московском спортклубе), очень грамотно построенным методически, и под конец я с непривычки даже несколько отстаю от остальных. После занятия чувствую себя отлично, домой лечу как на крыльях, а из головы у меня не выходят эти доброжелательные бабульки, упражняющиеся под музыку ABBA. Я представляю свою маму и матушек моих московских друзей – был бы у них в Москве под боком такой клуб! Да, и знаете, сколько стоило часовое занятие аэробикой в непоследнем отеле в Корнуолле? 3 фунта (это примерно 150 рублей).

Прибегаю домой, и тут раздается звонок по телефону. Джеймс куда-то запропастился, и я снимаю трубку. С сильным индийским акцентом мне вкрадчиво начинают что-то впаривать. Я не разбираю ни слова, думаю, что это может быть что-то важное, поэтому силюсь понять и без конца переспрашиваю.

На том конце провода начинают кипятиться. Я начинаю кипятиться тоже. Тут подоспевает на подмогу Джеймс, хватает телефон, задает какой-то односложный вопрос и после краткого ответа говорит: “Нет, спасибо!” – и кладет трубку. А мне спокойно и насмешливо объясняет, что здесь постоянно могут звонить незнакомые люди с предложением какой-нибудь услуги. Центры для таких звонков находятся где-нибудь в Индии или еще дальше, и понять, что же все-таки тебе предлагают, из-за особенностей произношения даже ему не всегда удается, так что не надо заморачиваться и тратить на них время и нервы.

Тут снова раздается звонок, и Джеймс поощрительно кивает: давай, мол, ты. Я снимаю трубку, готовясь заявить: “Нет, спасибо!”– а там бодрым голосом начитывается заранее записанное сообщение с очередным дурацким предложением. Я тогда молча кладу трубку, смотрю на Джеймса, а он говорит: “Ну, вот и умница!”

Через пару минут Джеймс вспоминает, что ему самому нужно кое-что уточнить по телефону в банке. Набирает номер, потом снова тычет пальцем в телефон, потом тычет еще и еще раз, потом потихоньку начинает свирепеть, потом впадает в бешенство, а потом яростно бросает трубку и бегает по дому, пыхтя от злости и полной беспомощности. Я решаю, что сейчас лучше не задавать вопросов и не попадаться ему под руку. Позже выясняется, что 10 раз автоматическим голосом ему предложили нажать на очередную кнопку, а потом, когда наконец дошла очередь до оператора и он прождал чуть ли не полчаса, звонок попросту сбросили. Я ехидно подумала: “Да, знакомая картина, а я и не знала, что здесь все точно так же…”

Сидим с Джеймсом дома, читаем – каждый свое. Я изучаю интересную статистику: из национальных меньшинств самое большое в Англии – индийцы. Полно пакистанцев, выходцев из Бангладеш и с Карибских островов. Кроме того, многие нынешние англичане имеют предков-иммигрантов из России: в конце XIX – начале XX века была большая волна эмиграции из-за ужасных еврейских погромов в Белоруссии, России и на Украине, и многие эмигранты осели в Англии. Больше всего британцев иностранного происхождения живет в Лондоне и его окрестностях – почти 30 % тамошнего населения.

Вечером мы идем ужинать с друзьями в паб, и я решаю похвастаться своими новыми познаниями, а под конец еще и рассказываю о сегодняшнем опыте общения с индийцем по телефону. Все мои англичане настораживаются и начинают незаметно озираться по сторонам. Я размышляю, что же такое сморозила, а один из наших приятелей осторожно так говорит: “Ты знаешь, конечно, что расизм здесь преследуется по закону…” Я удивляюсь: вообще-то ничего особенно оскорбительного для индийцев в моем рассказе не было, я всего-то навсего немножко посмеялась над их акцентом, ну и что с того? Тогда он с оглядкой доверительно рассказывает, как знакомый его знакомых попал в неприятную историю с полицией, судом и лишением работы в социальной сфере из-за того, что назвал в ссоре какого-то воришку “паки” (сокращенный и презрительный вариант от слова “пакистанец”). Я тогда тоже пытливо оглядываюсь по сторонам – кому охота нарываться на неприятности?

А когда вся наша компания наконец вывалилась на улицу и никто посторонний не мог нас слышать, все стали сетовать на то, что нынче опасно принародно шутить и рассказывать анекдоты на тему национальных меньшинств – ведь большая часть пресловутого английского юмора всегда базировалась как раз на шутках подобного рода. Ну и, кроме того, Англия раньше имела массу колоний по всему свету, и шутки, детские стишки и книжки на эту тему всегда были частью ее культуры. А теперь уже и не назовешь книжку, скажем, “Десять негритят”…

Преувеличивать, как у нас, у англичан не принято. Наоборот, если случилось что-то совершенно и невозможно кошмарное и они вам об этом рассказывают, то вы не услышите ничего более яркого, чем выражения типа “не совсем приятная история”. Вот и сегодня мои англичане весьма сдержанно замечают по поводу этих запретов: “Да! Не очень-то все это весело…”

Глава 6

Навстречу солнцу. “Райский проект”. Хуторские электроприборы. Ламы, охраняющие овец. Дома престарелых и где любят жить пенсионеры. Английские цыгане

С утра смотрим прогноз погоды и понимаем, что в Корнуолле весь день будет продолжать идти дождь, а вот в Свонедже, похоже, ожидают неплохую погоду. Мы с Джеймсом быстренько грузимся в машину, едем к солнцу и по дороге решаем сделать небольшой крюк, чтобы посмотреть на рай на земле – the Eden project.

Поначалу “рай” меня не очень впечатляет: расположен он на месте отработанных глиняных карьеров, по склонам которых теперь растут разные прозаичные растения вроде картошки и подсолнухов, и ничего особо привлекательного в плане цветов и плодов вокруг не наблюдается. А в одном месте на веревке почему-то висит и сушится женское нижнее белье. Правда, нас сразу насторожило, что все оно почему-то сиреневого цвета, и мы догадались прочитать табличку, расположенную поблизости. Выяснилось, оно тут висит, чтобы демонстрировать одно из применений лаванды (которая как раз и росла неподалеку): ее можно использовать как краситель.

Еще в “раю” было несколько огромных пластиковых сфер, которые оказались теплицами. Мы зашли в первую из них и поняли, что она имитирует условия тропиков: там влажно и очень тепло и растут всякие экзотические растения, например кофе, кешью, каучук и много чего еще. Оказалось, что она самая большая в мире. А во второй сфере был средиземноморский климат, и росли там оливковые деревья, виноград и все то, что обычно можно увидеть на средиземноморских курортах.

В местном кафе ничего примечательного не было, за исключением того, что продавало оно только экологические еду и напитки. В нем я впервые в жизни выпила экологического сидра, и выяснилось, что ударяет он в голову ничуть не хуже обыкновенного.

А потом мы заскочили в образовательный центр, и наконец-то стало понятно, что же в этом “райском проекте” такого особенного. Цель его – правильное взаимодействие людей и растений, и все вокруг – просто грандиозный показательный вариант того, как на самом деле можно использовать природные ресурсы. Казалось бы, ни к чему не пригодный отработанный карьер в “раю” превратился в цветущий сад; вода, которой для тропической теплицы и обслуживания всего комплекса нужно огромное количество, – это специальным образом обработанная обычная дождевая вода. Для обогрева здесь используют солнце, все отходы идут на удобрения, а необходимое электричество получают от экологических ветряных мельниц.

Еще оказалось, что зарабатывать деньги здесь пытаются не только на продаже билетов, напитков и еды. Тут, например, снимался фильм про Джеймса Бонда “Умри, но не сейчас” с Пирсом Броснаном и часто проходят концерты: среди прочих уже успели выступить Эми Уайнхаус, Джеймс Моррисон и Мьюз.

Едем мы с Джеймсом дальше и размышляем, понравился нам “райский проект” или нет. Дружно решаем, что сказать “понравился” будет неправильно. Скорее показался любопытным.

Чтобы разбить долгую дорогу, заскакиваем к знакомым на чашку чая. Они живут в огромном доме посреди полей и лугов. По-русски, я думаю, мы назвали бы такое место хутором.

Несмотря на удаленность от всякого другого человеческого жилья, дома у них есть всевозможные удобства. Например, ворота с красивой литой решеткой открываются и закрываются дистанционным управлением, и многие домашние прибамбасы тоже зависят от электричества (не говоря уж про телефон и скоростной Интернет).

Ночью накануне нашего приезда разразилась сильная гроза со штормовыми ветрами, и где-то неподалеку от их дома была повреждена линия электропередач. Наша приятельница рассказывает, как она встала ночью и обнаружила, что во всем доме вырубилось электричество. И вот в четыре часа утра она принялась дозваниваться по мобильному в аварийные службы и требовать, чтобы они эту проблему решили. (Меня так больше всего удивило, что ей вообще пришло в голову кому-то в это время звонить по телефону, да еще ожидать, что ей ответят.) Оказалось, что ей не только ответили, но уже в шесть утра работяги вовсю хлопотали над линией электропередач, и к завтраку все эти кофемолки, электрические плиты и ворота снова, как ни в чем не бывало, работали. А я представила себе на минуту жизнь на российском хуторе: интересно, уложились бы работяги к завтраку?..

Мы поболтали с нашими приятелями, попили у них чаю и двинули дальше – навстречу солнцу.

Едем мы, вокруг зеленые луга, овцы пасутся; и вдруг среди овец я вижу престранное животное – на длинных ногах, с длинной же изящной шеей и красивым пушистым мехом. “Смотри! Смотри! – кричу я Джеймсу. – Что это там за зверь такой удивительный?!” – “Где? – Джеймс притормаживает, с интересом всматривается в поле, а потом разочарованно говорит: – Да это же лама…” – “Даже если это лама, – с недоверием констатирую я, – что это она делает в самом центре Англии посреди отары овец?” – “Что-что, – невозмутимо приветливо отвечает Джеймс, – она их охраняет!” Я неуверенно начинаю смеяться – забавная вроде бы шутка. А Джеймс подскакивает: “Ты чего веселишься?! Я серьезно! Она защищает их от лис”. Тут я принимаюсь хохотать во весь голос: более сюрреалистической картины мне представить не удается: ламы в Англии, охраняющие ОВЕЦ от ЛИС!!! Джеймс надувается и решает наказать меня язвительным молчанием. Потом не выдерживает и принимается пояснять: “А что, это очень даже действенное средство: лисы любят охотиться за новорожденными ягнятами, овцы против них беспомощны, а ламы очень сильные и легко с лисами справляются. Вот фермеры и стали закупать их для охраны. А заодно и шерсть отличную с них получают”. Я, поразмыслив, соглашаюсь, что крупица здравого смысла во всем этом есть, но мне все же непонятно, чем плохи обычные, проверенные веками собаки…

Наконец, приезжаем в Свонедж и, чтобы размяться после долгой дороги, идем с Джеймсом прогуляться. Нам попадаются несколько красивых домов с огромными окнами и террасами, расположенных в самых престижных районах городка. Я интересуюсь, что это за здания такие, и Джеймс без какого-либо выражения говорит: “Это дома престарелых”. Некоторое время спустя меня начинает что-то беспокоить в идущих нам навстречу прохожих. Потом осеняет: молодых лиц на улицах почти совсем нет! Я говорю об этом Джеймсу, а он невозмутимо так отвечает: да, это в порядке вещей; юг Англии – место дорогое для жизни, и работу для молодежи здесь найти очень трудно. Зато большинство англичан мечтают выйти на пенсию и поселиться в каком-нибудь милом прибрежном городишке типа Свонеджа, и всю жизнь копят на это деньги. Тут я прикидываю – стариков в Англии действительно много: средняя продолжительность жизни здесь гораздо выше, чем в России, поэтому большая часть населения – пенсионеры. Так что их легко хватит на несколько милых прибрежных городков. “А во сколько же лет народ выходит на пенсию?” – осторожно любопытствую я. “Вообще, в шестьдесят пять, хотя правительство хочет сделать официальным пенсионным возрастом шестьдесят восемь лет”, – говорит Джеймс. “Что, и мужчины, и женщины – в шестьдесят пять лет?” – спрашиваю я недоверчиво. “Ну, многие, если, конечно, могут себе это позволить, выходят на пенсию и раньше, – отвечает Джеймс. – Они тогда путешествуют, ходят по музеям и театрам – короче, делают все, на что раньше не могли тратить деньги и время. А для настоящих пенсионеров по возрасту государство вдобавок дает на все это хорошие скидки”. – “И что, они все переезжают сюда, на юг?” – настороженно спрашиваю я. Перспектива провести остаток жизни в окружении одних пенсионеров, пусть и состоятельных, пусть и в красивейшем английском городке, как-то не очень меня радует. “Ну, не все, конечно, – спокойно и насмешливо замечает Джеймс. – Многие выходят на пенсию и уезжают куда-нибудь в теплые края – в Испанию, например. Там и климат лучше, и жизнь дешевле. Они тогда живут полгода в Англии, когда здесь потеплее, и полгода в Испании – обычно зимой. И перелететь туда в несезон можно, заплатив совсем недорого, и полно и регулярных, и чартерных рейсов даже из самых маленьких английских городков. Вообще Испания для нас – дешевый отдых, а для многих – второй дом, вроде вашей дачи”, – со знанием дела заявляет он. “Ладно, – успокаиваюсь я. – Хорошо, что есть Испания”. Но Джеймс уже разошелся: “Я тут, кстати, где-то прочитал, что официально в Испании живет около трехсот тысяч англичан, а на самом деле – около миллиона!” Я привычно киваю, а сама уже давно размышляю о другом; и тут его осеняет: “ Слушай, ты ведь и сама все это знаешь, мы же в Испании с тобой и познакомились! “ Гуляем дальше, и тут у небольшого рынка я замечаю неприметных женщин, довольно настойчиво предлагающих прохожим купить у них букетики вереска. Его в Англии полно, да вон хоть на соседнем пригорке целая куча растет, – и на самом деле он никому настолько не нужен, чтобы его покупать. Я удивляюсь, а Джеймс тянет меня за рукав от этих женщин подальше. “В чем дело?” – с досадой спрашиваю я. Джеймс понижает голос и многозначительно говорит: “Осторожнее, это цыганки”. Я разеваю рот от удивления – ни за что бы не догадалась: никаких тебе цветастых юбок, золотых серег и зубов; очень скромно выглядящие и прилично одетые – обычные англичанки. Я тогда, опасливо косясь на них, спрашиваю: “А что это там за история с вереском? Зачем они его продают, ведь никто же не станет у них его покупать?” Джеймс слегка замялся и говорит: “Есть поверье, что эти букетики приносят удачу. А вот если ты его у цыганки не купишь, тебе точно в чем-то не повезет. А у меня как раз мелких денег при себе нет…”

Еще он рассказал, что раньше цыгане путешествовали по стране, останавливались табором практически на любом полюбившемся им поле и при этом постоянно нарушали чьи-нибудь права собственности. Теперь государство построило им специальные деревни и принудило их к оседлой жизни. Джеймс когда-то поставлял им в такую деревушку уголь, и его всегда поражало, что те разъезжают на дорогущих машинах и у них никогда нет проблем с наличностью. А мне все это показалось совершенно невероятным: как это так – английские цыгане?!!

Глава 7

Виски до полудня. Старинный “ягуар” в глухой провинции. Летом в Свонедже звучит иностранная речь. Неудача с английской версией испанского Пуэрто-Бануса. Шорты как зимняя форма детей

Джеймс с утра принимает душ, и тут звонит телефон. Я хватаю трубку и понимаю, что попала в дурацкую ситуацию: что говорить-то? Аллё или hello? Если звонят мне, я со своим hello буду выглядеть полной идиоткой. А если ему – мое “аллё” будет звучать не менее дико. Я на мгновение заминаюсь, а потом мямлю нечто среднее, и получается совершенно кретиническое “аллоу”, после чего я разражаюсь не менее кретиническим смехом и понимаю, что на том конце трубки сейчас точно решат, что по ошибке попали в психушку.

Тут оказывается, что это звонит моя московская подруга Татьяна. Услышав мое странное приветствие, она тоже начинает хохотать, а потом говорит, что они с мужем и их общим приятелем в Лондоне и могут заскочить на один денек к нам в гости. Мы с Джеймсом несемся встречать их на автовокзал нашего городка и сразу, как и положено, везем в паб. Хотя на часах еще нет и двенадцати, наши русские друзья, к вящему удивлению окружающих, заказывают “по вискарю”. Дальше – больше: мы вперемежку пробуем пиво и виски, наша компания становится все шумнее, и к нам подсаживается сам хозяин паба. После первых приветствий и шуток про московскую мафию он недвусмысленно намекает, чтобы мы ему “поставили”. А уже выпив с нами и расчувствовавшись, ведет нас в свою собственную пивоварню и заставляет попробовать все восемь сортов пива. Пивоварня оказывается крошечной, работает на ней всего два человека, все чистенько – будто только что подготовлено для экскурсии иностранцев. Мы потрясены: деревня, где этот паб расположен, – в общем-то глухая провинция, здесь всего-то около двадцати домов. И на тебе! Пивоварня! С восемью сортами пива собственного изготовления…

Подвыпивший к этому моменту хозяин требует продолжения банкета, но мы с Джеймсом утаскиваем друзей, хоть нам всем и не удается обойтись без долгих братаний с владельцем паба и фоток на фоне его старинного “ягуара”, небрежно припаркованного у обочины.

Довольный Джеймс ведет нас гулять по своей любимой ухоженной тропке над морем с белыми известняковыми скалами. Проходит она по гребню холма, с обеих его сторон заливы, в которых неспешно рассекают разноцветные парусники. И вдруг на камне с указателем направлений мои друзья обнаруживают написанное безобразной несмываемой краской короткое русское слово, и Джеймсу приходится стыдливо объяснять, что в Свонедже есть международная школа по обучению английскому языку иностранцев и летом здесь часто слышна неанглийская речь.

Еще он рассказывает, что в этом крошечном городке с его заливом и желто-песчаными пляжами лет пятнадцать назад один предприниматель развил бурную деятельность: попытался создать причал для яхт и катеров в уютной бухте, а на ее берегу начал строить прекрасные квартиры. Если бы проект удался, он превратил бы Свонедж в эдакий английский вариант испанского Пуэрто-Бануса. Но он не удался: вполне в духе англичан жители городка ему воспротивились и проголосовали против перемен.

Дело дошло до английского парламента, и тот тоже проголосовал против. Квартиры упали в цене, предприниматель разорился, а городок так и остался маленьким, сонным, оживающим только в праздники и каникулы. Зато у многих пожилых англичан он вызывает ностальгию – их сюда на лето привозили в детстве; так вот и сейчас здесь ничего не изменилось…

Заходим всей толпой к нам домой на чашку чая, и Джеймс, счастливый, что его засыпают вопросами о жизни в Англии, достает свои любимые старые фотографии. “Это я с братьями в школьной форме”, – говорит он об одной. Мы все разглядываем фотку, и тут кто-то замечает: “А почему это вы в шортах?” – “Как это, почему? – удивляется Джеймс. – У нас у всех такая школьная форма была: кепка, пиджак зимой и блейзер летом, рубашка, галстук, шорты до колен, теплые гольфы и ботинки”. – “Что же, вы и зимой ходили в шортах и гольфах, с голыми коленками?” – не может поверить Татьяна. “Ну да, и зимой; тут ведь не так уж холодно, хоть раньше снег и выпадал каждую зиму. У меня, кстати, до четырнадцати лет вообще не было ни одной пары длинных брюк!” – гордо заявляет Джеймс. Мы изумляемся, и я задаю вопрос, который вертится у всех в голове: “Ты что, был каким-то особенно закаленным, что ли?” – “Да нет, почему же, – обижается он, – все мальчишки так жили, никто из нас и не хотел носить длинные брюки. Правда, давно это было…”

Вечером мои друзья уезжают, и после их отъезда в этой тихой английской квартирке очень пусто…

Глава 8

Финансовые услуги и бесплатный обед. Налог на наследство. Полуобнаженная именинница и ее гости. Иногда перед приемом не мешает и перекусить

Утром Джеймс распаковывает почту и обнаруживает приглашение на обед с презентацией финансовых услуг в милом отельчике на берегу залива, совсем недалеко от нас. Он интересуется, что я собираюсь готовить, и, получив краткое описание явно приевшегося ему меню, решительно заявляет: “Знаешь, давай-ка съездим на эту презентацию!” Мы приезжаем в гостиницу, и вот что с любопытством там наблюдаем. Компания, предоставляющая финансовые услуги, пытается заполучить новых клиентов и действует на первый взгляд похоже на таймшер: ее представители до обеда стараются пообщаться с каждым, настойчиво просят заполнить форму со своими контактными телефонами и только потом приглашают на презентацию, которая – к моему удивлению и удовольствию – у них получается весьма профессиональной. Послушать их на самом деле интересно. Они доходчиво объясняют, что вы выжимаете из своих финансовых вложений лишь маленькую часть возможной прибыли, что после вашей смерти вашим детям придется отдать государству в виде налога чуть ли не все, что вы нажили, и предлагают варианты, как управлять своим капиталом так, чтобы он приносил максимальные дивиденды. Правда, постепенно становится ясно, что цель у них одна: заставить вас продать все, что вы имеете, и перевести полученные от этого деньги к ним. А уж они обещают “хорошо ими управлять”, то есть инвестировать в различные фонды, трасты и акции. Все это – за умеренную плату, разумеется. Во время презентации я потихоньку начинаю понимать: то, о чем они скромно умалчивают, – это что умеренную плату они будут взимать с вас с завидной регулярностью, даже если все их управление за год привело к тому, что ваша прибыль получилась меньше, чем если бы вы просто положили эти деньги в банк. Или даже если ваш капитал под их управлением слегка уменьшился, а не подрос.

В перерыве перед обедом Джеймс объясняет мне, что в Англии есть такая вещь – налог на наследство. После смерти мужа или жены оставшаяся в живых половина этот налог не платит, но вот после ее смерти дети этой пары (или кому там досталось наследство) должны будут заплатить сорок процентов с суммы, превышающей определенный порог. При подсчете складывается стоимость всего наследства: недвижимость, банковские счета, компании (причем и английские, и те, что принадлежали семье за границей). Получается, что какая-нибудь весьма скромно жившая пара вдруг оставляет наследство, для вступления в права на которое их дети должны взять и выложить 200–300 тысяч фунтов. Причем продать из этого наследства ничего нельзя, пока они не вступят в права на него же. И вот все люди, пришедшие на презентацию, больше всего интересуются тем, как их детям этого налога избежать. И на этом как раз и специализируются наши сегодняшние хозяева.

А обед оказался отличным… И компания других приглашенных за нашим столиком тоже.

На следующий день Джеймсу опять повезло: хорошая знакомая пригласила нас к себе на день рождения, и получилось, что он на целых два дня был избавлен от моей стряпни. Дата была круглая, и мы знали, что народу соберется много. У этой нашей знакомой большой дом с приличного размера садом, и мы понимали, что, скорее всего, часть вечера придется провести на свежем воздухе. Я по этому случаю к платью с короткими рукавами припасла теплый джемпер – знаю я эти летние английские вечера. Когда мы пришли в гости, все женщины были в вечерних платьях с голыми плечами и спинами, и я в своем платьишке с короткими рукавами выглядела чересчур тепло одетой. Когда же вечером температура опустилась примерно до 16 °C, я натянула на себя джемпер, да еще пожалела, что не прихватила чего-нибудь потеплее, а хозяйка и ее подружки продолжали, как ни в чем не бывало, рассекать с голыми плечами и спинами и вовсе не выглядеть при этом замерзшими. Как это им удается, для меня до сих пор загадка!

При прощании именинница пригласила нас с Джеймсом заглянуть к ней на следующее утро на чай, и мы с радостью согласились. На этот раз в доме были только родные (ну и мы, так уж получилось). После вчерашнего приема, как напоминание о дне рождения, осталась куча подарков, и сегодня в торжественной обстановке при всех родственниках именинница эти подарки разворачивала и разбирала – что от кого и с какими открытками. А все сидели, смотрели и комментировали. Забавная церемония, честно говоря, раньше такого не видела.

И раз уж речь зашла о вечеринках: как-то перед другим днем рождения я успела ужасно проголодаться и поняла, что не дождусь, пока гостей начнут угощать едой. Пришлось затащить Джеймса в китайский ресторанчик и перекусить там заранее. Джеймс разобиделся и надулся: зачем это я заставляю его есть не пойми что перед тем, как нас начнут кормить всякой вкуснятиной! А позже, на самой вечеринке, мимо нас пару раз пронесли маленькие подносики с крошечными закусочками, и за весь вечер он сумел ухватить всего два канапе. Так что пришлось ему потом передо мной извиняться… Хотя должна признаться, такой день рождения – не правило, а исключение. Обычно здесь из гостей я выхожу, как и в России, наевшись как удав, – нельзя же обижать хозяев, привередничая в еде.

Правда, тут недавно у нас гостила дочь Джеймса с двумя подружками: одна из них ела только мясо и, как исключение, из рыбы – лосось; другая была строгой вегетарианкой, а третья ела все подряд, за исключением (как вы, наверное, уже догадались) этого самого лосося.

Глава 9

“Капюшонщики”. Видеокамеры па головах у полицейских. Полевые цветы. Тембр голоса англичанок

Идет дождь, и от нечего делать мы с Джеймсом снова сидим и смотрим телевизор. Показывают репортаж про “худиз” – от английского слова “hood” (капюшон). Так называют мелких местных хулиганов, носящих куртки или свитеры с капюшонами, которые можно надвигать низко на глаза. Делают это они для того, чтобы камеры не могли запечатлеть их физиономии. Я размышляю – какие такие камеры? Их что, здесь всех постоянно снимают, что ли? Тут Джеймс терпеливо начинает мне объяснять, что в Англии во многих общественных местах: в транспорте, магазинах, музеях и даже просто на улице – установлены камеры слежения. Они могут быть скрыты в самом неожиданном месте, так что если ты вдруг решил подтянуть штаны, – не факт, что за тобой именно в этот момент кто-нибудь через камеру не наблюдает. Это отчасти помогает раскрывать многие преступления: если что-то произошло, на всю страну по телевизору могут показать жертву или преступника, заснятых на эту камеру, и таким образом получить дополнительную информацию свидетелей. А “худиз”, эти малолетние хулиганы, придумали, как со всем этим бороться: они просто стали надвигать на лицо капюшон.

Тут по телику показывают такую деталь, которая приводит меня в полнейший восторг: недавно на головных уборах полицейских (не всех, правда) появились маленькие видеокамеры, записывающие то, на что именно смотрит этот страж порядка. Теперь, если вы бросили мусор там, где не положено, или ваша собака нагадила где-нибудь в парке и вы за ней не убрали (а в это время полицейский посмотрел на вас), то никакие отмазки, что “это не я и собака не моя” не помогут: доказательства записаны на камеру, и штраф придется платить. Только тут я подумала: ну, это если у тебя на глаза не был натянут капюшон…

После обеда дождь прекратился, выглянуло солнце, и мы с Джеймсом отправились гулять по холмам рядом с морем. Идем по тропинке, вокруг красотища: солнце, зеленые луга, полевые цветы. Меня переполняет счастье, и я решаю унести кусочек всего этого с собой: срываю стебелек с белыми цветочками, похожими на колокольчики, и собираюсь набрать целый букет, как вдруг Джеймс, испуганно оглянувшись по сторонам, торопливо говорит: “Ты что это делаешь?” Я улыбаюсь, протягиваю ему стебелек, срываю другой и довольным тоном отвечаю: “Цветы вот собираю!” Потом вижу его напряженное лицо и неуверенно спрашиваю: “А что, нельзя, что ли?” – “Конечно, нельзя! – говорит он твердо и сухо. – Представляешь, что будет, если все вдруг начнут рвать полевые цветы?” – “Это ты так решил или это местное правило такое?” – раздраженно вопрошаю я, и мое прекрасное настроение потихоньку начинает улетучиваться. “Нет, это не я так решил! Это правило такое, а те, кому оно не нравится, могут сами платить штраф! Только я здесь буду ни при чем”. Мы идем дальше по тропинке, Джеймс свой цветок куда-то спрятал – чтобы встречные прохожие не подумали чего плохого, а я воткнула свой в волосы и притворяюсь, что мне все равно. Иду и молча злюсь, а тут еще замечаю, что меня преследует какой-то странный запах. Наконец догадываюсь понюхать свой цветок и понимаю, что запах этот исходит от него – и пахнет он не медом, а чесноком! Я быстренько от этого цветка избавляюсь и думаю: “Хорошо еще, что целый букет не набрала”.

Джеймс наблюдает за мной, усмехается и говорит примирительно: “Знаешь, кстати, у нас сейчас здесь некоторые знаменитости в своих садах, вместо того чтобы сажать всякие там розы, сеют семена обыкновенных полевых цветов и дают им расти, как в диких условиях, – это теперь модно”. – “Очень интересно,” – бурчу я, а сама думаю: “Это хорошо, если заранее знаешь, чем эти полевые цветы пахнут!”

По дороге домой заезжаем в маленький магазинчик, и я, под одобрительные взгляды Джеймса, покупаю там небольшой букет. Выслушав все эти многократные “спасибо” и тонюсенькое “бай” напоследок, решаю тоже сделать это по-английски. Дело в том, что англичанки при разговоре почему-то используют невероятно высокий тембр голоса, которым в России говорят, только когда сюсюкают с совсем маленькими детьми. В конкретных ситуациях это здесь делают поголовно все, особенно когда говорят “бай!”, то есть “пока!”. В этом случае они выдают звук по крайней мере на полторы октавы выше того, который только что использовался при разговоре. И вот я, расплатившись, набираю в легкие воздуху, чтобы пропищать свое прощание, но в последний момент страшно тушуюсь, потому что мне это кажется ужасно ненатуральным.

Глава 10

Заботливые мужья. Как женщина сама может сделать предложение руки и сердца. Футболисты – эталон красивой жизни, но выпускники частных школ играют в регби. Крикет по телевизору

Едем к знакомым Джеймса в гости на чай. По дороге он мне рассказывает, что какое-то время назад жена этого его друга серьезно заболела. На мой вопрос, что с ней приключилось, оказывается – депрессия. И вот ее муж бросил высокооплачиваемую работу и полностью загубил свою карьеру, чтобы присматривать за ней и работать на дому. В гостях у них меня удивляет, что очень симпатичный и привлекательный Боб делает буквально все сам: подает чай, убирает посуду, развлекает гостей, а немолодая и довольно противная его супруга все время на него покрикивает, постоянно им недовольна и без конца на него жалуется. Я наблюдаю за этим и думаю, что после Москвы семейные отношения англичан меня очень трогают. Мы с Джеймсом не знаем здесь ни одного случая, чтобы богатый здоровый муж бросил больную пожилую жену и женился бы на молодой. И наоборот, знаем много примеров, когда муж с женой выхаживают друг друга, терпят депрессии партнера и очень переживают, если долго болевший муж или жена умирает.

Еще меня впечатляет, что холостяки тут часто женятся на женщинах с двумя-тремя детьми и они в принятии решения о женитьбе совсем не помеха. Чаще всего в таких семьях потом заводят еще тройку-парочку – уже совместных – детей. А вообще здесь довольно много семей с тремя-четырьмя-пятью детьми. И еще, на днях мне попалась интересная статистика: 65 % всех английских детей живут в семьях, где для них оба родителя – родные.

Мы пьем с нашими хозяевами чай и болтаем о том, как они познакомились друг с другом. Доходит разговор и до того, кто и как делал предложение, и вдруг выясняется, что Бобу сделала предложение его будущая жена! Мне это кажется довольно диким, а все смеются и рассказывают, что в Англии, как и везде, обычно предложение делают мужчины. Но раз в четыре года, в високосный год 29 февраля руку и сердце мужчине может предложить дама, и это не будет считаться дурным тоном.

Еще беседуем о том, что старший сын наших хозяев играет в регби, и я понимаю, что они этим очень гордятся. По московской привычке моего поколения я до сих пор относилась к спортсменам несколько свысока: мол, куча мышц и полная безмозглость. Тут же мне приходится об этом помалкивать: я вдруг поняла, что в Англии перед ними преклоняются, и эталоном красивой жизни и богатства считаются футболисты. Зарплаты у них действительно фантастические, отсюда и невероятные машины, наряды подружек, дома… До моего приезда в Англию я даже не имела представления о правилах игры, а теперь вот даже могу поддерживать разговор про тренера той или иной английской команды. И еще Джеймс мне объяснил, что вообще-то футбол, хотя и горячо и всенародно любим, считается спортом несколько плебейским. Выпускники же университетов и частных школ играют в регби.

Как-то раз дома для завершения моего “образования” он усадил меня смотреть регби по телевизору и начал объяснять правила. Я согласилась. Смешнейшая, с моей точки зрения, игра: огромные мужики пихаются, выставив зады, лбами и плечами и устраивают кучу малу, с размаху напрыгивая друг на друга. Потом вдруг выбрасывают из этой кучи мяч, и вот уже другой слоноподобный мужик бежит во всю прыть, отбиваясь от противников, бросается с размаху на пузо и проезжает на нем несколько метров по земле… Глупее зрелища придумать невозможно, но забавно и смешно смотреть.

В тот день после регби по телику начинался крикет. Тут уже попытки Джеймса удержать меня перед телевизором и насильственным образом объяснить правила увенчались полным провалом. После первого получаса я начала зевать, отвлекаться и размышлять, как бы увильнуть от всей этой скукотищи: самая короткая игра длится один день (примерно шесть с половиной часов, с перерывом на обед и чай), средняя – два, а самая долгая – пять дней! Тоскливей и бестолковей занятия, чем смотреть это по телевизору, с моей точки зрения, придумать нельзя. Джеймс же разобиделся и надулся – англичане очень любят крикет, гордятся им и трепетно следят за результатами. И почти все в тот или иной период своей жизни в него играли, в том числе и мой будущий муж.

Глава 11

Сколько страниц в английских газетах. Поделись газетой с другими. Совместное чтение газеты “Sun”. Кавказское население Англии

Завтракаем, по телевизору показывают рекламный ролик: сегодняшняя газета, после того как ты ее прочитал и сдал в макулатуру, возвращается к тебе же завтра – переработанной, заново отпечатанной и с новой информацией. И будто в поддержку ролика, после завтрака Джеймс усаживается в кресло и разворачивает свою. Читает он обычно “Дэйли мэйл”.

Знаете, сколько страниц в такой цветной газете, опубликованной в среду? – 88. Газеты, несмотря ни на что, англичане продолжают покупать, читать и доверять им. Я тут провела маленькое исследование и в течение нескольких дней обращала внимание на то, сколько народу в общественных местах читает газеты, а сколько – книги. Оказалось, что на одного читателя книг в среднем приходится по 7–8 читающих газеты. А в Свонедже некоторые местные – у кого много времени и мало денег – экономят и ходят в библиотеку, чтобы почитать последнюю прессу бесплатно в читальном зале. И я не раз наблюдала, что иногда им приходится ждать, пока с их любимой газетой расправится кто-нибудь другой.

Вечером по телику показали другой рекламный ролик. Смысл его был таким: экономь бумагу, спасай экологию – прочитай свою газету и поделись ею с другими: аккуратно сложив, оставь в транспорте или в кафе. Забегая вперед, скажу, что я наблюдала, как это происходит на самом деле: в переполненной электричке сидит мужчина, читает газету и едва удерживается от смеха. Выходя, оставляет ее на своем месте, и картина повторяется: на его место усаживается другой, разворачивает ту же самую газету и тоже начинает ухмыляться. Наконец, очередь дошла и до Джеймса, он принялся за нее – и мы поняли, чему народ улыбался: этой “общественной” газетой оказалась “Sun”.

Сидим болтаем с Джеймсом про то про се, и вдруг он говорит: “…ну и кавказское население Англии”. Я, несколько опешив, реагирую: “Ты что имеешь в виду?! Мне, конечно, известно про парочку живущих здесь олигархов с грузинскими фамилиями, но насчет кавказского населения Англии – это уж явный перебор!” Джеймс задумчиво разглядывает меня, а потом заявляет: “А что здесь такого? Мы же в Англии, и само собой разумеется, что большинство населения здесь – кавказцы!” Я ушам своим не верю и вкрадчиво спрашиваю: “Слушай, ты как, в порядке? Ты вообще-то понимаешь, что сейчас сказал?” Джеймс холодно измеряет меня взглядом: “Я-то понимаю, а вот ты чего так разнервничалась? Это же нормально, что в Англии большинство народа – белые. Может, конечно, что это и ненадолго, с такими-то темпами иммиграции…” Я тогда, совершенно запутавшись, жалобно спрашиваю: “Белые белыми, а кавказцы-то тут при чем?” Джеймс несколько оттаивает и снисходительно усмехается: “Ты что, не знаешь? “Кавказцы” как раз и означает – белые, европейского происхождения!” Я затаиваюсь на пару минут, а потом меня осеняет: “А-а-а! Ты это надо мной по-своему, по-английски, подтруниваешь!” Джеймс вскакивает со стула, хватает мой любимый оксфордский словарь, нервно листает его, а потом издает победный вопль: “Вот! Если не веришь мне, смотри!” Я читаю статью про слово “кавказец”. Выясняется, что в английском оно имеет три значения. Одно из них совпадает со значением в русском языке, а два других нет. Вот как переводятся два последних: “большая часть населения, проживающего в Европе, Западной Азии, части Индии и части Северной Африки” и “белый, европейского происхождения”.

Мы потом с Джеймсом долго обсуждаем, что здесь, когда кто-нибудь произносит слово “кавказец” (хоть это бывает и не очень часто), как правило, в виду имеется именно последнее значение – чтобы противопоставить белых англичан европейского происхождения всем остальным британцам, среди которых сейчас много темнокожих детей иммигрантов.

Глава 12

Нежное отношение к открыткам. Детские велики и железные лошади. Прищепки в прокате велосипедов. Сочувствие между нами, велосипедистами. Английские бомбардировки немецких городов

У одной из дочерей Джеймса скоро день рождения, и он озаботился тем, чтобы купить ей подходящую открытку “А дарить-то ты что ей будешь?” – интересуюсь я. “Ну, что-нибудь придумаю. Главное сейчас – открытку купить!” Я с недоверием смотрю на него: это он серьезно, что ли? Выясняется, что серьезно, потому что назидательным тоном он тут же принимается мне объяснять, что англичане большое значение придают поздравительным открыткам и с надеждой ждут их от друзей и родственников на день рождения или на Рождество и втайне обижаются, если вдруг их не получат. “Даже если ты придешь к кому-нибудь в гости, чтобы поздравить лично, все равно помимо подарка надо непременно вручить открытку, – авторитетно говорит он, – и потом эти открытки хозяева выставят на видном месте – над камином или на журнальном столике – и будут любоваться ими несколько дней. А иногда их даже развешивают в виде гирлянды!” Я слушаю вполуха, потому что все равно уверена, что детям, пусть даже и английским, гораздо приятнее получать подарки. Потом вдруг вспоминаю: “Да, а что там за примета какая-то, связанная с открытками и Рождеством? Там еще есть точная дата, когда эти открытки надо с каминов и столиков убирать.” – “Ну да, есть, – уточняет он, – рождественские открытки нужно спрятать до того, как закончится тринадцатый день после Рождества”. “А что будет, если не спрячешь?” – как обычно, любопытствую я. “Не знаю, – задумчиво говорит Джеймс, – просто это плохая примета…”

Наконец выбрав открытку и расслабившись, Джеймс говорит: “А давай возьмем велики напрокат и погоняем по окрестностям!” Я отвожу взгляд, а потом нехотя отвечаю: “А я не умею на велосипеде кататься…” Джеймс теряет дар речи. На велосипеде в Англии умеют хорошо ездить практически все. Есть даже такое высказывание: “Это так же легко, как кататься на велосипеде”. Некоторые старики, когда им уже нельзя водить машину (если они, например, не прошли медицинский тест для тех, кому за семьдесят), пересаживаются на велосипеды. А девяностодвухлетняя бабка нашего знакомого до последнего разъезжала по деревне верхом на велике! Я про все это прекрасно знаю, но не стану же я объяснять Джеймсу, что, когда всем нормальным детям родители дарили велосипеды, мои решили выпендриться – и подарили мне лошадь! Не настоящую, конечно, а такую железную, с приделанной к ней сзади повозкой, в которой надо было сидеть и крутить впереди себя педали – и лошадь эта ехала и вроде бы как тащила повозку, в которой ты сидишь. Замечательно, конечно, чтобы вызывать зависть у других детей, но совершенно бесполезно для овладения навыками катания на велосипеде.

Джеймс жалостливо поглядел на меня, а потом ему пришла в голову отличная, с его точки зрения, идея. “Так давай я тебя научу!” – предложил он.

В пункте проката велосипедов мне выдали шлем и прищепки для штанин джинсов и слегка проинструктировали.

В подробности нашей с Джеймсом велосипедной поездки вдаваться не стану – весь этот ужас, когда, кое-как петляя, едешь по проезжей части и слышишь, как сзади приближается грузовик, передать довольно сложно. Отдельных же дорожек для велосипедистов, как, например, в Германии или в Голландии, здесь практически нет.

Короче, пару часов спустя, после того как я снова научилась ходить и немножко пришла в себя, мы поехали домой уже нормальным способом – то есть на авто. Ехали и наблюдали обычную для здешних мест картину: впереди колонны машин, не решающихся его обогнать из-за узкой и извилистой дороги, не торопясь, крутил педали велосипедист, а все тащились сзади. Я подумала – ну, не так уж я и рисковала, наверное… И была, пожалуй, единственным сочувствующим ему наблюдателем.

Как-то так получилось, что мы решили не торопиться домой и остались ночевать в маленькой симпатичной деревушке. Попросились на ночлег в дом с “кроватью и завтраком”, засели в своей комнате и обнаружили в ней рукописный журнал времен Второй мировой войны – с фотографией английского летчика и его записями по дням: в какой день какой город Германии он методично летал бомбить. На следующий день на завтраке наш молодой хозяин с гордостью объявил, что летчик, писавший этот журнал, – его отец. А потом спохватился и спросил, не немка ли я.

Сейчас я уже знаю, что англичане (особенно старшее поколение) до сих пор не любят немцев. Всегда поминают им войны – Первую и Вторую мировые. Первую мировую здесь, кстати, считают более разрушительной, потому что в ней погибло гораздо больше англичан, чем во Второй. А про Вторую они уверены, что ее выиграли американцы (ну, с помощью англичан, конечно), а русские тут особо ни при чем – СССР, по их мнению, поначалу даже подстегивал Гитлера. Пострадали во Вторую мировую, считают они, больше всех евреи. На упоминание про количество советских людей, погибших в ту войну, не реагируют никак: или не верят, или не слышат (а скорее всего, не хотят слышать). И я перестала спорить и пытаться их в чем-то убедить: все равно беседы на эту тему заканчиваются холодным неприятием с обеих сторон.

Еще я хорошо помню, как мы в детстве играли в войну, в “наших” и “немцев”, помню все эти фильмы и книги про Великую Отечественную. И только недавно, поработав в Германии, я вдруг осознала, что ее гражданское население тоже прошло через невероятные страдания во время войны, – это мне раньше почему-то никогда не приходило в голову.

Глава 13

Жизнь без треников и домашних тапок. Англичане – самые толстые из европейцев. Мужчины, умеющие отлично готовить

Я тут во всех наших поездках обратила внимание на то, что в графстве Дорсет, где находится Свонедж, в домах на окнах редко можно увидеть тюлевые занавески, и лишь иногда попадаются жалюзи. Из-за отсутствия тюля днем с улицы и из соседних домов прекрасно видно, что делается в квартирах и домах. Я думаю, отчасти и из-за этого англичане ходят дома в той же одежде, что и на улице, только пальто и куртки снимают, конечно. Еще я поняла, что у них не принято, придя домой, тут же влезать в старые треники и растянутые футболки. И в домашние тапки мало кто переобувается – так и ходят по коврам в уличной обуви. А если к вам пришли гости, совершенно неприлично предложить им разуться и выдать тапочки. Кроме того, здесь принято каждый день надевать другую одежду, а бродить по дому полуодетыми не принято. Сегодня я решила: на все это влияют как минимум две вещи – климат (на улице ведь практически никогда не бывает ниже нуля, и снег и грязь здесь крайняя редкость, а сточные приспособления отлично справляются с дождем) и привычка англичан экономить на отоплении (дома ведь обычно не намного теплее, чем на улице).

Вот слоняюсь я по дому в полусапогах и теплом свитере и размышляю, не натянуть ли еще и перчатки, а потом меня осеняет – скоро время обеда, и на кухне будет тепло, когда я начну готовить.

Готовлю обед и ворчу, что мне совсем не нравится, что в нынешние времена главной едой дня здесь считается ужин, а на обед едят что-то невразумительное, типа запеченной в мундире картофелины с консервированным тунцом и майонезом, или сыра (в приличном, правда, количестве), или салата. Еще ворчу про то, что порции на ужин всегда такие отвратительно огромные. А потом злорадно заявляю Джеймсу, что сегодня мне попалась статистика, что из всей Европы в Англии больше всего людей с избыточным весом. И что англичане больше остальных европейцев едят джанкфуд (всякую пакетированную картошку и тому подобное) и купленную в супермаркете еду, которую нужно всего-навсего разогреть. Джеймс тактично молчит и не упоминает о качестве блюд, которые ему готовлю я…

За обедом мы продолжаем эту тему и обсуждаем, что почти во всех знакомых нам семьях, хотя добрая половина жен – домохозяйки, мужья любят и умеют готовить, и часто делают это лучше своих дражайших половин. Чего, правда, не скажешь про Джеймса; но мы этот вопрос деликатно обходим. Тут он спохватывается, вспомнив про нашего общего приятеля: “Слушай, у Ричарда же куда-то надолго уехала жена, давай пригласим его сегодня к нам на ужин!” Я неохотно соглашаюсь, предчувствуя, чем это закончится. А закончится все конечно же тем, что вечером к нам придет Ричард, отведает моей стряпни, начнет сочувственно смотреть на Джеймса, а потом ненавязчиво пригласит нас на обед к себе домой на завтра.

Глава 14

Дом с названием. Садовые овощи в горшках. Штраф за шлепок своему ребенку. Английские огородики. Заварной крем по-английски

Пришли мы в гости к Ричарду. У входа на его участок стояло старое-престарое дерево, и я поняла, почему дом называется “Скрученный дуб” (здесь у частных домов помимо номеров, которые почти невозможно на них найти, бывают легко обнаружимые названия). Ричард сначала показал нам свой сад – в одной его части росли яблони и груши, и была она какой-то невероятно уютной. В другой же были грядки, клумбы и теплица – все, как и положено; только меня удивило, что в теплице всякие там помидоры и огурцы растут не прямо из земли, а почему-то сидят в горшках. Потом мы пошли смотреть дом, и он рассказывал, что его мать много лет была в этот дом влюблена и, когда его выставили, наконец, на продажу на аукционе, купила его за гораздо большую сумму, нежели был готов выложить его отец (ее муж), и при этом осталась страшно довольна.

Я в этот дом тоже влюбилась, особенно когда на втором этаже увидела вырезанные на белой фигурной панельке над лестницей слова на французском: “Жизнь – это капелька любви, а за ней – темнота…”

На обед же Ричард приготовил нам спаржу с тремя разными соусами, суп – что-то протерто-пряно-кремово-нежное (по-моему, это был все-таки суп из тыквы) и спагетти с морепродуктами и невероятнейшим по вкусноте соусом. А еще мороженое с лесными ягодами на десерт. Подозреваю, такое меню он составил, учитывая, что я не ем мясо. Да, кофе и вино, кстати, тоже были хороши.

Попробовав все это, я насупилась и уже в машине твердо раз и навсегда заявила Джеймсу, что гостей к себе ни на обед, ни на ужин я больше не зову, чтобы не позориться. Вот разве что на напитки…

После обеда мы с Джеймсом отправились в кино, и прямо посреди сеанса какой-то ребенок закатил там истерику. Он орал, а мамаша делала вид, что так и надо. Я была в бешенстве, наконец не выдержала и спрашиваю Джеймса раздраженно: “А почему бы ей просто не задать ему трепку?” Джеймс, который, думаю, в душе полностью разделял мое мнение, вынужден был огрызнуться: шлепать своих детей родителям здесь не разрешается. Если кто-нибудь это увидит, могут настучать в полицию, и родителям придется платить штраф. Дети, кстати, тоже все об этом осведомлены и тоже могут туда настучать! По дороге домой (когда нас уже никто не слышал) Джеймс мне сказал, что раньше все было не так. Раньше – правда, довольно давно – не только родители, но и учителя в школе имели полное моральное право наказывать детей за разные провинности. Шалуна вызывали к определенному времени к завучу, заставляли наклониться и коснуться земли пальцами и били бамбуковой палкой по заднице. А еще бывало, что учителя били детей линейкой по пальцам. Сейчас ничего подобного не практикуют, и в школе у них большие проблемы с дисциплиной.

Возвращаемся из кино по незнакомой мне части Свонеджа и вдруг натыкаемся на маленькие огородики, прилепившиеся друг к другу, совсем как наши российские приусадебные (или как там они называются) участки – только без усадеб. Растет там все, что только можно себе представить, и всего понемножку: цветная капуста, огурцы, тыквы, всевозможные бобы, малина, садовая земляника – ну и далее по списку. Все ухоженно, аккуратненько, и главное – никаких заборов или охраны. Выглядит все крайне аппетитно – особенно спелые ягоды малины, готовые вот-вот опасть, но никто из посторонних на это богатство не покушается. А на выходе с участков к столбу прислонен большой пакет с яблоками и рядом дощечка с надписью: “Пожалуйста, угощайтесь!” И под соседним камнем лежат пакетики, в которые эти яблоки можно положить, чтобы унести домой. Мы и угостились. А дома Джеймс эти яблоки потушил, и мы их умяли с заварным кремом за милую душу. Кстати, по-английски заварной крем называется “кастард”, и англичане считают его типичным национальным десертом. Я не раз наблюдала, как они пускались в мечтательные рассуждения о пенке на нем и рассказы, как их матушки такой крем готовили. Теперь его можно купить в любом супермаркете – уже в готовом виде в консервной банке или в виде порошка, который дома надо просто развести молоком и, добавив сахара, разогреть. И Джеймс очень гордится тем, как хорошо он умеет это делать.

Глава 15

Английские попугаи. Дрессированные рыбы. Учебное поле для гольфа. Традиционный английский чай

Просыпаюсь утром от птичьего гвалта под окном. Я бы даже сказала, скрежета. Понимаю, что снова уснуть под такой шум все равно не удастся, и выглядываю на улицу посмотреть, что это за птицы такие, и тут мой сон как рукой снимает: во дворе на дереве сидит стая зеленых попугаев! Я кидаюсь к Джеймсу с воплем: “Попугаи!” Он тут же подскакивает и высовывается в окно, а потом укоризненно говорит: “Тоже мне, попугаи! Это же parakeets! Ты что, настоящих попугаев никогда в жизни не видела?” Я смущаюсь, понимаю, что явно сморозила что-то не то, потихоньку беру словарь и читаю определение “parakeets”: оказывается, это маленькие попугаи различных пород, так что не так уж и далека я была от правды. Задумчиво смотрю на раздосадованного Джеймса и решаю, что вряд ли стоит пускаться с ним в лингвистические споры с утра пораньше. А главное, неохота ему объяснять, что для русского человека видеть стаю диких попугайчиков в обычном английском дворе с утра пораньше – не совсем привычное зрелище.

После завтрака мы заехали в гости к знакомому старику – владельцу большой автомастерской, в которой Джеймс иногда берет машины напрокат. Фрэнку 76 лет, при этом он одет в свежевыглаженную накрахмаленную рубашку, и пахнет от него не стариковским духом, а чистотой и дорогим одеколоном. Он в этот день был в восторге от компьютерной программы, которая показывает на его новеньком лэптопе детали домов в разных городах мира, и тут же потащил нас искать в ней мой дом в Москве. Потом показал в своем саду прудик с рыбами и вдруг говорит мне доверительно: “Знаешь, эти рыбы ведь меня узнают и отличают от других людей!” Я опешила и опасливо на него покосилась: видно, старикан совсем выжил из ума. А он, догадавшись, о чем я думаю, и лукаво улыбнувшись, наклонился над прудиком, замер – и большие рыбины дружно собрались к его отражению. А потом он отошел, и они все разочарованно поплыли в разные стороны. Фрэнк подмигнул мне и говорит: “А теперь давай ты попробуй!” Я осторожно становлюсь в ту же позу на том же самом месте, но рыбы не обращают на меня ни малейшего внимания. Так же, как и на Джеймса…

А Фрэнк, несмотря на то, что время предобеденное и выпивать вроде бы еще рановато, откупоривает бутылку французского шампанского, и мы усаживаемся в саду на солнышке его попивать. Нравится мне все же, как живут английские стариканы!

Погода стоит прекрасная, и после обеда Джеймс решает поучить меня играть в гольф. Рядом с его домом есть учебное поле, эдакий упрощенный вариант для тех, кто еще не созрел к тому, чтобы стать полноправным членом настоящего гольф-клуба. Называются такие поля “питч энд патт”, часто там есть все положенные восемнадцать лунок, просто поля эти не такие ухоженные, как в настоящем клубе, и играть здесь может любой: приезжаешь, платишь совсем немного за игру, и тебе дают клюшки (правда, без выпендрежа, каждому всего по две штуки) и мячи. И одежду и обувь специальную не требуют: можно играть в кроссовках, футболке и джинсах, и никто слова не скажет, не то что в настоящем гольф-клубе. Зато если потеряешь мяч, придется доплачивать.

Учебным полем рядом с нами управлял молодой парень (он же владелец этого маленького бизнеса): брал деньги, выдавал клюшки и карточки для подсчета очков, объяснял, если надо, правила и ухаживал за всей территорией. Выяснилось, что обычно ему лень оставаться и ждать, когда доиграют последние клиенты, и он просто закрывает свой домик и уходит. А клиенты после игры прислоняют взятые у него напрокат клюшки (недешевые, кстати сказать) к стене домика, а мячи складывают в специальную корзинку. И никому не приходит в голову унести что-нибудь из этого домой.

Вот мы поиграли – я при этом чуть не убила своим мячом ворону, мирно добывавшую на поле червяков, – а потом уселись отдыхать в кафе под открытым небом с видом на играющих в гольф. Джеймс был в хорошем расположении духа и решил продемонстрировать мне, что такое настоящий традиционный английский чай. Оказалось, это более или менее стандартный набор: одна или две булочки (скоунз), черный чай с молоком, варенье и очень густые сливки – их надо мазать на булочку вместо масла, а потом сверху добавлять варенье. Здесь все это подавали на симпатичном подносе (сам хозяин поля и кафе и подавал) с хорошеньким чайным набором, но Джеймс сказал, что бывает и упрощенный вариант с чайными пакетиками. Заварили же чай нам настолько крепкий, что мне пришлось просить еще отдельно кипятка – разбавлять.

Сидели мы на солнышке, отдыхали, и я вдруг подумала: трудно мне представить российскую парочку, распивающую чаи под открытым небом где-нибудь в деревне под Новосибирском после игры в гольф, – а жаль…

Глава 16

Мальчишники и “наседкины вечеринки”. Инструктаж перед свадьбой. Шляпа, подвязка и ледяные напитки

Перед свадьбой здесь принято устраивать вечеринки: отдельно для подружек невесты и отдельно для друзей жениха. Девичник называется hen party, то есть “наседкина вечеринка”, а мальчишник – stag party, то бишь “вечеринка оленя”. Несправедливо как-то, по-моему; и сразу понятно, кто эти названия придумывал…

Для англичанок довольно обычным способом оторваться на “наседкиной вечеринке” будет смотаться, скажем, в Пуэрто-Банус в Испанию, и там всю ночь напролет слоняться по порту большой девичьей компанией, танцуя и напиваясь до посинения. А на “вечеринку оленя” парни частенько уезжают на несколько дней в какую-нибудь восточноевропейскую страну и потом долго хихикают и делятся впечатлениями (втихаря от своих невест и подружек). Мы же с Джеймсом, к обоюдному удовольствию, эту предсвадебную часть ритуала скромно опустили.

Свадьба наша неумолимо приближалась, и мы поехали встречать в один из лондонских аэропортов русских гостей – мою школьную подружку Виолетту с мужем Александром, прилетавших из Москвы, и сестру Викторию из Канады (вообще-то она моя сводная сестра и изначально питерская, но тут уж не стану вдаваться в подробности наших семейных связей, а то на этом можно надолго застрять). Удачно перезнакомив всех между собой и засадив их в машину, везем всех в Корнуолл, где будет проходить свадьба. Трое моих друзей решили остановиться у Джеймса, и через несколько утомительных часов мы дружно заваливаемся к нему домой – приходить в себя.

Свадьба назначена уже на следующий день, а до этого мы с Джеймсом еще должны пройти инструктаж в местном ЗАГСе. Это значит, что сегодня нужно бросить все и туда явиться. Там веселая тетушка объясняет, что и в какой последовательности будет происходить, какие слова придется говорить, когда можно будет фотографировать, где смогут расположиться гости, и дает нам возможность потренироваться в произнесении положенного текста. Проделав все, что от нас требовалось, мы с Джеймсом выходим на улицу, и он вдруг жалобно так говорит: “А может, все-таки купим тебе на завтра шляпу?” Я ужасно удивляюсь, и тут только до меня доходит, как важно для англичанина, чтобы его невеста была на собственной свадьбе в шляпе! Мне это раньше как-то и в голову не приходило, хоть он и намекал настойчиво… Короче, заходим мы в маленький магазин, торгующий свадебными мелочами напротив ЗАГСа, и покупаем там первую в моей жизни нарядную английскую шляпу: розовую, с полями и атласным бантом. И, раз уж на то пошло, покупаем заодно и голубую подвязку (если кто не знает, это такая кружевная резиночка, чтобы чулок поддерживать) – тоже, кстати, первую в моей жизни (и надеюсь, последнюю).

Вечером у нас в доме собирается куча английских друзей, и Вета, ее муж Саша и моя сестра Виктория помогают нам устроить русскую вечеринку; само собой, с салатом оливье, водкой и шашлыками. Все очень мило, все довольны, Джеймс не нарадуется, и только я совершаю глупейшую ошибку. Дело в том, что англичане не верят, что, если в жару выпить залпом холодный напиток со льдом, можно застудить горло. Они весь вечер шутят по этому поводу и заставляют меня это сделать, утверждая – вот, мол, подходящий случай, давай проверим на практике. И я, по своей глупости, поддаюсь на провокацию.

Глава 17

Сопливая невеста и поза льва. Предсвадебное поедание яйца. Процедура в ЗАГСе. Прогулка с шампанским к морю, свадебный торт и “Ой, цветет калина в поле у ручья!”

Утром в день свадьбы я проснулась со страшнейшей ангиной – где уж лучшее доказательство насчет ледяных напитков… В отчаянии уселась делать йоговскую “позу льва” с надеждой, что она мне поможет. Народ тоже попросыпался, повыползал из своих спален и с некоторым шоком застал меня, невесту, в этой позе. Особо на нее не полагаясь, друзья подкинули мне таблеток. Я тут же ими накачалась – и сразу оглохла на одно ухо.

Все стали потихоньку готовиться: остальные (английские) гости должны были до регистрации сначала заехать к нам на шампанское. За полчаса до этого Джеймс и все наши постояльцы были уже нарядны и в полной боевой готовности, я же сидела в центре гостиной в старых бриджах и потрепанном свитере и ела яйцо, которое мне только что быстренько сварганил Сашка. Не то чтобы есть хотелось, а так, на всякий случай, – чтобы не проголодаться не вовремя. А Джеймс, моя сестренка Виктория и Ветка с Сашкой, нарядно одетые, молча и серьезно стояли надо мной и смотрели. У меня при этом из носа текло, одно ухо не слышало, и при каждом глотке давилась из-за дикой боли в горле.

Тут раздался звонок в дверь: приехали друзья Джеймса из Свонеджа. Это были наш артистичный бухгалтер с женой, разодетые в пух и прах. Они гнали всю дорогу, чтобы успеть, и в результате приехали раньше всех. Когда они увидели, что тут происходит, на лицах их отразился неподдельный ужас. Теперь-то я понимаю, что они решили, будто я передумала выходить замуж, но тогда мне это попросту и в голову не пришло. Я, как ни в чем не бывало, доела яйцо, извинилась и пошла переодеваться. В подробности и детали вдаваться не буду, скажу только, что под конец переодевания я была в нарядной розовой шляпе, на ноге под свадебным платьем у меня была голубая подвязка, а в туфле – старинный серебряный пенни, одолженный у знакомой англичанки. А еще Виктория дала мне напрокат свои браслет и подвеску на шею. Все по английскому стишку про то, что должна иметь при себе невеста: something old, something new, something borrowed, something blue and a silver penny in the shoe. Ветка уложила мне волосы на макушке (хотя под шляпой их все равно не будет видно) и напихала таблеток и носовых платков в сумочку.

Цветов мне, кроме русских друзей, никто не подарил, но я особо и не расстраивалась – с цветами на свадьбу здесь приходить не принято: невесте их некуда девать, и держит она обычно только букетик, специально заранее подготовленный и подходящий к наряду. Зато все гости притащились к нам на шампанское с подарками. Вот подарки дарить (с открыткой от кого) – обязательно. Но открывать их положено только на следующий день после свадьбы в кругу самых близких друзей и родственников, так что сразу любопытство утолить не удается.

Выпили мы со всеми гостями шампанского, которое интересным образом легло на мои таблетки и простуду, и поехали в ЗАГС на нескольких машинах. Причем мы с Джеймсом ехали на разных: по местным правилам жених и невеста должны приезжать в церковь или в ЗАГС порознь. Вообще-то по-английски в день свадьбы до регистрации они друг друга вообще не должны видеть, потому что это плохая примета, но мне об этом тактично никто ничего не сказал. В ЗАГСе все было очень продуманно, неформально и быстро – недаром мы вчера тренировались! Только у Джеймса дрожали руки и срывался голос. А на праздничный прием мы с ним ехали уже в одной машине.

Сцены в ресторане и торжественный обед опускаю – скучно, если замуж выходишь в третий раз, и нет ничего особенно отличного от обычных праздничных приемов. Удивило, правда, что от жениха все гости ожидали тоста, а потом пытались заставить выступить и меня, – что, с моей точки зрения, было совсем уж ни к чему, – и я стойко и мужественно от этого отказалась. А русских друзей я еще накануне жестко предупредила, что, если услышу хоть одно “горько”, нашей дружбе придет конец раз и навсегда.

Приятно, правда, было прогуляться с бокальчиком шампанского в руке по саду с цветущими магнолиями, гортензиями и какими-то еще неизвестными мне цветущими кустами от ресторана до моря и обратно. И еще под завязку торжеств мы с Джеймсом резали свадебный торт. Это очень важная традиция, и каждая свадьба здесь всегда этим заканчивается. Резать его надо, держась за нож вдвоем. Как кто-то мне объяснил, это значит, что отныне муж с женой все делят пополам: и в богатстве, и в бедности, и в радости, и в горе. Торт был смешным – в четыре яруса, со всякими финтифлюшками, и тоже розовый (прямо под стать моей шляпе).

После всех этих треволнений едем мы, наконец, домой таким составом: Джеймс за рулем, моя сестричка, Саша с Ветой и я на разных сиденьях в машине. Вдруг Сашка, совершенно неожиданно для всех, затягивает: “Ой, цветет кали-и-ина в поле у ручья!” И его жена Ветка послушно, но несколько фальшиво подхватывает: “Парня молодого полюбила я!” А мы с сестрицей, чтобы поддержать компанию (и совсем уже не в тон) присоединяемся: “Парня полюби-и-ла”, вместе пьяно тянем: “на свою беду-у-у!” – а потом все залихватски вопим: “Эх!!!” – и тут я вижу глаза ошарашенного Джеймса в зеркало заднего вида. Все ясно: он, как-никак, когда-то обучался музыке, и, если бы раньше услышал, как мы поем, свадьба могла бы и не состояться…

Наши русские друзья потусовались с нами в Корнуолле еще пару дней, и настало время везти их в аэропорт. Расставаться трудно, и ощущение у меня такое, будто все уезжают и бросают меня здесь, в чужой пока стране, одну-одинешеньку. Джеймс не в счет – он ведь местный…

Часть 4

ГОД ПЕРВЫЙ

Глава 1

Как читать географические названия. Английский юмор. Шутить разрешается только англичанам. Голубые шутки. Правила поведения в очередях

Друзья разъехались, а я осталась в Англии уже в новом качестве: из невесты англичанина, в соответствии с очередной визой в моем российском загранпаспорте, после свадьбы я превратилась в лицо с “разрешением на временное проживание в Великобритании, без возможности пользоваться общественными средствами”.

Мы с Джеймсом окончательно перебрались обратно в Свонедж, поближе к его детям. Работать мне пока не приспичило, а вот местной жизни надо учиться и учиться. Для начала пытаюсь постичь, как следует читать названия очередной местной деревушки, замка или улицы. Делом это оказывается непростым, потому что угадать, как произносится то или иное название, с первого раза практически невозможно, даже если ты всю жизнь изучал этот язык. Например, если вы хоть немного знакомы с английским, как вы прочитаете Warwick? Ну-ну, а надо – Уорик. А вот Beauchamp (для англичан, кстати, нормальное английское слово, без всяких там французских реминисценций) – это Бичем. Зато Beaulieu – Бьюли. Как бы вы прочли Salisbury? А надо Солсбери. A Bournemouth? А нужно Бо-омэт. И вот, мое любимое (это, кстати, милейшая деревушка в Корнуолле) – Mousehole. Знаете, как его прочитать? Нет!! Надо – держитесь! – Маузел… Мы с Джеймсом начали так развлекаться: едем куда-нибудь, и я по дороге зачитываю вслух всякие названия с дорожных указателей. А он меня послушно поправляет, хоть и издевается исподтишка… При этом я пришла к выводу, что никаким логическим, орфографическим или еще каким-то там нормативным правилам произношение английских географических названий не поддается. Можно жить здесь годами и все равно с первого раза не угадывать, как же ЭТО прочитать. Сами англичане притом не понимают, что здесь такого сложного, и им смешны мои проблемы. Правда, справедливости ради должна признать, что и русские имена и названия для них – тоже одно страдание. Сможете догадаться, как местный народ произносит мое простое имя Елена? Вот лишь несколько вариантов: Элейн, Элина, Элэйна, Хелена и вот последний перл: Ульяна (когда он тут прозвучал намедни, я долго оглядывалась, пытаясь понять, о ком же это идет речь).

Еще к чему непросто привыкнуть на первых порах – так это к местным шуткам. Про них в России все конечно же слышали и читали, и у всех нас сложилось определенное представление о тонком английском юморе, которое, как выяснилось, не имеет ничего общего с настоящим положением дел. Англичане, правда, своим юмором очень гордятся, и Джеймс явно считает, что делает мне великий комплимент, когда говорит, что русский и английский юмор похожи. Я притворяюсь, что польщена, но по большому счету с ним в этом не согласна. Они иногда смеются над вещами, которые вовсе не кажутся нам смешными. В этом году мне приходилось наблюдать такую картину: в Шотландии на горнолыжном склоне двое молодых англичан едут на подъемнике и видят, как их приятель несется на сноуборде с горы. Вдруг он падает самым ужасным образом. Падает так, что даже не может подняться, и ему явно очень и очень больно. Я сижу на том же подъемнике, но реакция у нас с англичанами разная: я вскрикиваю от ужаса, а они принимаются дико хохотать и показывать на него пальцами. Происходило это при мне не раз, так что я наконец перестала считать это случайностью или тупостью каких-то конкретных юнцов. Мне до сих пор непонятно, что смешного они находят в том, что их приятель, с большой вероятностью, покалечился.

Периодически мы встречаем на улице приятеля Джеймса, который из-за болезни не может ходить и вынужден передвигаться в инвалидной коляске. Мой муж каждый раз принимается над ним по этому поводу шутя издеваться, а я не знаю, куда деваться от стыда. Приятель же лишь смеется, отшучивается и не находит в этом ничего оскорбительного…

Но есть и то, что в английском юморе мне нравится: они отлично умеют смеяться над собой. Правда, шутку могут оценить только в том случае, если ее выдал другой англичанин. Когда же шутить и веселиться по их поводу начинают иностранцы, тут это сразу же вызывает защитную реакцию, а иногда и обиду.

И еще меня удивляет, что почему-то всякие неприличные шутки англичане обозначают словами “голубой юмор”.

В повседневной жизни кроме географических названий и шуток мне пришлось привыкать к английским очередям. Правила поведения в них совсем другие, чем в России.

Стою в очереди в банк. Все друг к дружке очень вежливы, никто не толкается и не пытается дышать тебе в затылок. Вдруг с улицы заходит молодой парень и делает нерешительную попытку встрять поближе. Из очереди раздается чей-то комментарий: “Ну правильно, мы все тут просто так стоим!” Комментарий, правда, негромкий и в сторону, без прямого обращения к обидчику; при этом его оказывается достаточно, чтобы тот тут же ретировался.

В другой раз наблюдаю похожую картину, но с другим исходом. Кто-то пытается влезть без очереди, при этом никто его не толкает и не делает прямых замечаний. Все закатывают глаза, негодующе вздыхают и переглядываются, недовольно покашливают, и самое большее, на что решается один мужичок в очереди, – это негромко сказать: “Да, не стоит на нас обращать внимание!” Обидчик тут же вежливо к нему поворачивается: “Простите, вы были впереди меня?” Мужичок, к моему полнейшему изумлению, реагирует так: смущается, бормочет какое-то невразумительное извинение, пододвигается и говорит: “Ладно, вы уж идите передо мной!”

А еще позже я поняла, что в крайне редких случаях, когда кто-то решительно и нагло лезет вперед стройно стоящей очереди, англичанам это кажется настолько невероятным, что они дружно решают: здесь какое-то совершенно неотложное дело – и даже не пытаются протестовать.

Глава 2

Дороги, круги и кто кого па них пропускает. Камеры, штрафы, максимальная скорость и парковки. Чем английские правила дорожного движения отличаются от русских

Из-за того что мы живем в маленьком городке, чтобы хоть куда-нибудь добраться, нам приходится ехать на машине. Ездим мы очень много, без этого здесь никак.

Дороги в Англии – отдельная история. Легко и сразу привыкнуть к ним мне не удается. Ну, левостороннее движение – понятно. Правда, поначалу все время пытаешься схватиться за рычаг переключения скоростей правой рукой вместо левой, и сердце куда-то ухает, когда въезжаешь на круг и поворачиваешь по нему не направо, а налево; притом в провинции, где мы живем, практически на всех развязках и даже Т-образных перекрестках – круговое движение. Особенно меня забавляет, когда один круг почти плавно переходит в другой и из каждого из них выходит по три-четыре разные дороги. И надо пропустить тех, кто въехал на него раньше, исхитриться встрять в нужный ряд и правильно посчитать количество съездов до нужного. Иногда на асфальте на этом кругу помимо обычной разметки бывает еще желтая (пересекающиеся линии, образующие поле желтых ромбов), зеленая и красная. А на обычной белой разметке при этом написано огромными буквами что-нибудь типа BRNTH, а в соседнем ряду – WRM. После пригородных дорог весенней Москвы, где разметки нет вообще, впечатляет. Особенно если ты за рулем и понятия не имеешь, что все это разноцветье означает.

Главное же, что отличает английские дороги от московских, – это камеры. В Москве их пока что сравнительно мало, здесь же они повсюду. Иногда, правда, о том, что ты к ним подъезжаешь, знаки гуманно предупреждают заранее. А если все же нарушишь правила или превысишь разрешенную скорость, через некоторое время по почте придет штраф с твоей фотографией за рулем машины и с расчетом пени за каждые просроченные сутки платежа. Штраф обычно от 60 фунтов, и, естественно, никакой возможности отмазаться взяткой, так что народ лишний раз старается не нарушать. Видимо, поэтому в Англии, по последней статистике, самый низкий процент аварий в Европе, а за последнее время он еще уменьшился – почти на 7 процентов.

На скоростных трассах разрешена максимальная скорость в 70 миль в час (это порядка 113 км), и поговаривают, что будут ее снижать. Вместо наружной рекламы – которой вдоль дорог нет вообще! – висят объявления типа: “Усталость убивает!” или: “Не перестраивайся из ряда в ряд – не рискуй напрасно!” И предупреждения на световых табло: через столько-то миль – пробка, или дорожные работы, или туман.

Есть еще несколько кардинальных отличий от того, к чему мы привыкли в Москве. Например, дорожные знаки, обращенные к тебе, висят по обеим сторонам дороги, хоть она и с двусторонним движением. Треугольник, нарисованный на асфальте острием к тебе (впрочем, как и в других странах в Европе), вовсе не стрелка и вовсе не означает, что ты находишься на встречной полосе, – это ты просто подъезжаешь к перекрестку. Правила “пропусти того, кто справа” на нерегулируемом перекрестке не существует, в этом случае первым поворачивает тот, кто подъехал раньше. И если на светофоре со стрелкой горит зеленый свет, а стрелка не горит, поворачивать все равно надо, ее не дожидаясь! (Здесь, правда, есть нюансы, но я уж в них вдаваться не стану)

Вообще, перечислять могу довольно долго, это больная тема: забегая вперед, скажу, что после восьми лет боевого вождения по Москве на английские права я сдала только со второго раза: первоначальный ужас от обилия раскраски, знаков, велосипедистов, переходов, кругов и разнообразных светофоров был совершенно непреодолимым. И как вам, например, такая деталь: в Англии есть четыре варианта пешеходного перехода (который мы в России зовем зеброй), и в зависимости от того, какой из них вам на этот раз подвернулся, вести себя за рулем надо по-разному!

Раньше я ворчала, что в Москве сложно и дорого парковаться, но теперь-то я понимаю, что делать это там – одно удовольствие.

В Англии, например, не бывает, чтобы кто-нибудь припарковался на тротуаре или во втором или третьем ряду на мостовой. При этом найти бесплатную парковку в большом городе практически нереально, везде ограничения: парковаться могут или только жильцы этого района, или инвалиды, или работники вот этого конкретно офиса. Иногда, правда, – если повезет – попадаются стоянки, где можно оставить машину на час, но, если вы опоздаете и вернетесь хотя бы на пять минут позже, с большой вероятностью придется платить полный штраф. За всем этим следят специальные полицейские, а штрафы, надо сказать, немалые. И еще рекомендуется всегда читать, что написано мелкими буквами под знаком, разрешающим парковку. Я научилась этому не сразу, а помогло бы сэкономить кучу денег!

Глава 3

Экзамены на права. Как английские права выглядят. За грубые нарушения могут и посадить в тюрьму. Лекция вместо штрафных баллов

Пока я разбиралась со всеми этими деталями и потихоньку делала вылазки с Джеймсом на пассажирском сиденье в качестве личного инструктора, выяснилось, что, если живешь в Англии дольше определенного времени, простыми российскими международными правами не отделаешься: обязательно нужно иметь английские. Чтобы их получить, как и в России, надо сдать экзамены по теории и вождению. Я и озаботилась тем, чтобы эти экзамены сдать: купила брошюрку с местными правилами и принялась ее изучать, а потом записалась на экзамен.

В то время, пока я дома училась, Джеймс скучал и периодически начинал ворчать: делать мне больше нечего, будто снова в школу на старости лет пошла, и дальше в том же духе. Я тут же незаметно для него затыкала себе одно ухо: зудение таким образом уполовинивалось, и можно было преспокойненько продолжать заниматься. Все его выступления заканчивались одним: мол, и безо всяких там занятий я и так экзамен сдам. К счастью, я его не послушала, о чем потом совершенно не пожалела.

Теорию сдавали на компьютере, экзамен состоял из двух частей. Первая – ответы на вопросы по правилам дорожного движения (выбор правильного из нескольких вариантов). Ну, это пустяки, если брошюрку с этими самыми правилами внимательно прочитать (невзирая на Джеймса). А вот вторая часть была гораздо сложнее: экран компьютера изображал лобовое стекло машины, которую ты якобы ведешь. И вот ты видишь дорогу, светофоры, пешеходов – все записано в реальной жизни; при этом ты должен вовремя кликнуть мышкой, если увидел какую-нибудь опасность или препятствие, которое может заставить тебя притормозить, остановиться или изменить направление. Таких видеороликов мне показали восемь. Беда была в том, что, если у тебя реакция отличная и ты кликнул слишком быстро, это не засчитывается и соответственно считается ошибкой. Ну, и есть масса других тонкостей. Про все можно узнать на официальном сайте, где народ обменивается впечатлениями и объясняет, что и как надо делать и почему тебя могут “завалить” в той или иной ситуации. И попрактиковаться там можно заранее на учебных тестах, что я и сделала, – поэтому-то и экзамен мне удалось сдать с первого раза.

С практическим вождением здесь все гораздо сложнее. Записываешься на экзамен заранее и приходишь в назначенный день в назначенный офис (если только не пошел снег или не случилось какое-нибудь другое природное бедствие – по местным понятиям бедствие, конечно). Там уже сидят такие же, как ты, и ждут, когда их вызовут для проверки документов. Потом в общий зал выходят строго выглядящие экзаменаторы и разбирают своих подопечных. Выводят их на улицу – каждый своего, – останавливают, показывают на какую-нибудь стоящую вдалеке машину и говорят: “Ну-ка, прочитайте, какие у нее номерные знаки!” Это у них проверка зрения такая. Если ты успешно эти знаки прочитал, то идешь дальше в свою машину. И экзаменатор туда же садится. Я вот, например, сдавала экзамен на машине моего инструктора.

Дело в том, что до экзамена мне захотелось взять несколько уроков у настоящего авторизованного инструктора, хоть Джеймс и разобиделся на это. Обычно для начала такой инструктор смотрит, как вы водите (при моем подъезде к первому кругу ему в машине стало весьма неуютно), комментирует детали, на которых вас завалили бы на экзамене, и потом отрабатывает их с вами до посинения. Меня мой инструктор заодно научил наконец по-человечески парковаться: оказывается, это просто, если все делать по-английски. Парень был отличный, называл меня “мэйт” (приятель) и особо не паниковал, когда я совершала на дороге какую-нибудь глупость. И волновался больше меня, когда я экзамен сдавала.

А в первый раз этот практический экзамен по вождению я завалила, и он ужасно и как-то очень по-мальчишески расстроился. В принципе экзамен похож на московский: тебя могут попросить припарковаться между стоящими машинами, или сделать на дороге разворот в три приема, или въехать на заднем ходу в перпендикулярно ответвляющуюся от главной дорогу, чтобы изменить направление. Ну и поездить по всяким хитрым дорожкам с подковырками, а заодно и порулить на моторвее (это тут так называют большие шоссе). Завалила же экзамен я так: в первые пять минут сделала несколько небольших ошибок и решила, что провалилась (кстати, даже если это произошло, все равно приходится откатать все 45 минут). Поэтому я сразу же расстроилась, расслабилась, принялась болтать с экзаменатором и совершенно не соблюдать все эти английские нюансы, а рулить, как мы это делаем в Москве. В конце мне выдали бумажку с результатом – отрицательным. Я внимательно ее изучила, и оказалось, что поначалу там были отмечены всякие мелочи, особо ни на что не влияющие, а главную ошибку я сделала в последние две минуты! Во второй раз пришлось быть умнее и просто не обращать внимания на свои мелкие промахи; поэтому и экзамен удалось сдать без проблем.

Вскоре я радостно получила мои первые английские права. Состоят они, как выяснилось, из двух частей: пластиковой карточки с фотографией и бумаги форматом А4. Я собралась было положить права в кошелек, а бумагу эту засунуть куда подальше, и тут Джеймс вдруг переполошился: “Ты знаешь, что эта бумага очень важна? Смотри не потеряй ее!” Я растерялась: “Правда, что ли? А зачем она?” Джеймс задумался, а потом и говорит: “Ну, это же часть твоих водительских прав. Например, если живешь тут, в Англии, и соберешься взять машину напрокат, без этой бумаги тебе ее могут и не дать”. Мне приходит в голову очередной вопрос: “А когда нужно будет эти права менять?” Джеймс воззрился на меня и спрашивает с тихой оторопью: “А зачем тебе их менять? Ты ведь их только-только получила!” – “Ну как же! – раздраженно восклицаю я. – Срок годности у них должен же через какое-то время истечь!” – “Какой такой срок годности?! – обескураженно вопрошает мой муж. – Это же не молоко!” Я хватаю свои права, внимательно их изучаю, а потом победоносно тычу ему в нос: “Видишь? Вот и срок их годности! Девять с половиной лет!” Джеймс тогда, страдальчески морщась, говорит: “ Да, я что-то подзабыл про это. Помню, что за всякие там нарушения начисляют баллы и за определенное их количество права отбирают, и тогда надо опять сдавать все эти экзамены и получать их заново”. Я посматриваю на него с любопытством и подозрением – что-то он мне про свои приключения с баллами ничего не рассказывал! А он, как ни в чем не бывало, добавляет: “А за особо грубые нарушения могут и посадить в тюрьму…”

Недавно наша приятельница в очередной раз превысила разрешенную скорость, и камера ее за этим застукала. Случилось это с ней уже в третий раз за последнее время, и при следующем нарушении ее баллы бы сильно зашкалили и она потеряла бы права – со всеми вытекающими из этого неприятностями. И тут неожиданно местное управление дорожного движения предложило ей альтернативу: хочешь – получай очередной балл, а хочешь – не получай, но иди и слушай двухчасовую лекцию про опасность превышения скорости и про то, сколько народу гибнет от этого в Англии на дорогах. Она выбрала второе и была очень довольна: лекция, помимо всего прочего, оказалась весьма интересной.

Глава 4

Как мы продавали машину. Тачки без царапин и вмятых боков. Старинные авто. Точная копия “бугатти” 20-х годов. Дорогой бензин. Машины на растительном масле и с электрическими движками. Прокат на час, или путешествуйте с попутчиками! Как Комитеты по здоровью и безопасности мешают жить водителям. Вождение в Лондоне: на автобусе – лучше! Прикольный водила

Мы с Джеймсом решили продать старенькую машину, на которой я училась рулить по-английски. Поразмышляли, продавать ее через аукцион или по объявлению. Аукцион выглядит так: стоянка подержанных авто со стартовыми ценами, и раз или два в неделю дилер проводит их продажу и зарабатывает на ней комиссию. Если машина кому-то приглянулась и никто больше на нее не претендовал, можно купить ее совсем дешево. Мы, подумав, от этого варианта отказались, потому что дилер предложил за нашу симпатичную машинку совсем уж бросовую начальную цену.

Дали мы тогда маленькое объявление в местной бесплатной газете и стали ждать (кстати, вместо года выпуска пожилой машины в объявлениях здесь часто указывают буквы или цифры регистрационного знака, что для знающих то же самое). Предварительно позвонив, к нам приехала семья. Потолкались вокруг машины, проехались на “тест-драйв”, написали в нашем регистрационном сертификате имя и адрес сына – будущего владельца машины, заплатили нам деньги и уехали на ней. А Джеймс отослал почтой этот сертификат в полицейское управление (типа нашей центральной ГАИ) – и все дела! Он мне потом объяснил, что полицейское управление выпишет другой сертификат на нового владельца и пошлет его ему по почте. А самому Джеймсу больше ничего делать и не надо.

Еще мне понравилось, что все машины здесь, независимо от возраста, выглядят почти безупречно – чистенькие, без царапин, мятых боков и покореженных бамперов. Англичане очень нежно к ним относятся, и тут никогда не увидишь, чтобы кто-нибудь припарковался слишком близко к чужой машине – а то она, выезжая, не дай бог, может его случайно зацепить!

И нигде больше я не видела столько старинных машин. Народ эти древние развалюхи ремонтирует, полирует и постоянно поддерживает на ходу. И, как только перестает идти дождь, разъезжает по окрестностям под восторженными взглядами публики. Англичане обожают все эти старинные “мини”, “зингеры”, “остины”, “моррисы” и далее по списку. Когда народ такие машины покупает, то тут же становится членом клуба владельцев таких же моделей авто. И часто можно видеть, как по немагистральным дорогам в провинции едет целая вереница таких однотипных машинок.

Джеймс дико гордится своим “триумфом-6”: когда-то это был крутой спортивный кабриолет, а теперь (с моей точки зрения) – нечто антикварное гадко-коричневого цвета, без крыши и постоянно ломающееся. Как только я приехала в Англию, он меня тут же позвал на ней прокатиться. “Ну и?..” – затаив дыхание, спросил он после поездки. Я хотела ему соврать, чтобы уж совсем не расстраивать, но решила этого не делать, а то ведь будет меня потом на ней катать каждый день. Короче, заявила честно: “Интересно все это, конечно, но ты же знаешь, я не люблю старые вещи… И потом, что за удовольствие, когда твоя машина дребезжит, издает дикий рев и не может ехать мягко и быстро, как нормальные современные машины!” Джеймс тут же надулся: “Ты ничего не понимаешь! У меня с ней связано столько прекрасных воспоминаний!” Я сразу же охотно согласилась: “Я и правда в старых машинах ничего не понимаю! За исключением того, что моей первой была почти что двадцатилетняя БМВ, а второй – пятнадцатилетняя “ауди”, и ты себе даже представить не можешь, что мне пришлось с ними пережить в тридцатиградусные морозы в Москве!” – “Ладно, – проворчал он, – не буду тогда тебя на ней больше катать. Отдам ее, скорее всего, сыну – он на нее давно глаз положил!”

И теперь его сын все свободное от работы время проводит в гараже, собирая и разбирая этот самый “триумф-6”. При этом на запчасти к нему он уже потратил столько денег, что давно мог бы купить какую-нибудь симпатичную новенькую легковушку. Джеймс на все это поглядывает и в душе, по-моему, не жалеет о своем решении. Хотя нет-нет да и попросит ее у сына – погонять.

А еще недавно мне понравилась картина на дне рождения у нашего приятеля: его друг прикатил на точной копии “бугатти” 20-х годов прошлого века. Все в ней сделано точно таким же, только из новых материалов, и движок посильнее, конечно. Атак, если не знать, что это копия, то и не отличишь от оригинала. Машина, естественно, произвела фурор, и все тут же кинулись ее фотографировать и проситься в ней посидеть. Вот только жена этого друга приехала заранее – и сама по себе. И сказала мне доверительно, что ей вовсе не нравится полулежать в салоне, чуть ли не касаясь задницей дороги. И еще, сказала она, если ты по оплошности наденешь узкую юбку, то вылезти из этой машины – целая история.

Когда я стала водить, то поняла, что бензин здесь по сравнению с Москвой страшно дорогой. Поэтому – и еще потому, что англичане очень озабочены проблемой всемирного потепления, – они начинают активно искать варианты, как бы поменьше его использовать. Вместо него некоторые машины здесь уже ездят на растительном масле: их хозяева дешево покупают в каком-нибудь ресторане использованное в приготовлении еды масло, дома или в гараже очищают его в течение суток специальным устройством (которое легко можно купить), а потом заливают, как обычный бензин, в бак машины. Экономия получается в лучшем случае в четыре с половиной раза, а в худшем – в два. Дешево и сердито, и для экологии хорошо.

Еще один вариант экономии: есть такой сайт, где регистрируешься, говоришь, откуда тебе нужно регулярно ездить и куда, и находишь попутчиков. Можно таким образом ездить с ними на работу – рулить по очереди и делить расходы, скажем, на троих. При тех же в общем-то удобствах, только еще и в приятной тебе компании.

Очень мне понравился еще такой вариант: существуют специальные машины, припаркованные в определенных местах. Берешь такую машинку как в прокат, только не на весь день, а например, часа на два. Делаешь все свои дела и оставляешь ее в другом таком же месте, откуда тебе близко до дома, или до гостей, или еще до чего-нибудь – куда ты там направлялся. И за парковку платить не надо, и всех этих оплат страховок, дорожных налогов и техосмотров можно избежать. К сожалению, это здесь пока еще не очень распространено.

А вот мой любимый вариант для большого города – электрические машины. Они очень легкие и на одной зарядке могут проехать до 40 км. А чтобы зарядить, их нужно просто подключить к розетке! Здесь считают, что будущее за смешанным типом движков, которые будут использовать такую электрическую зарядку для коротких пробегов и обычный бензин – для больших расстояний.

Снег тут выпадает крайне редко. При этом, само собой, в горах Шотландии чаще, чем, скажем, в графствах Дорсет или Девон. Недавно в Центральной Англии выпало около двух-трех сантиметров снега, и это сразу же создало кучу проблем: многие дороги для машин были закрыты. Когда одну из этих самых дорог показали по телевизору, я не поверила своим глазам. По обеим ее сторонам чуть припорошено легким снежком, а сама дорога чистая, сухая – просто загляденье. Впереди по ней ехала специальная машина – проверять, что все в порядке и что можно дорогу открыть, а за ней – вереница грузовиков с несчастными водителями, которым пришлось ждать этого всю ночь. Выяснилось, что эту дорогу (как и многие другие) накануне закрыл Комитет по здоровью и безопасности, посчитав, что ветер может намести с обочин снег и тогда вдруг станет скользко (хотя этого вообще-то не произошло). И пока утром представители этого комитета по ней не проехали и не убедились, что ничего опасного нет, никто не имел права ею пользоваться.

Периодически мы с Джеймсом выбираемся в Лондон – в театр или просто погулять. Вождение там никому из нас двоих удовольствия не доставляет. Пробки бывают ужасные (хотя надо признать, все же не такие, как в Москве). Кроме того, здесь есть целые километры дорог, по краю которых нарисована красная линия. Это значит, что не только парковаться, но и останавливаться нельзя. Главное же, надо знать, что в центр города въезжать можно только после того, как оплатил специальное разрешение. О том, что ты въезжаешь в центр, предупреждают знаки, но иногда их трудно увидеть, особенно если ты въехал в тоннель еще в нормальной зоне, а выехал уже в центре. Кроме того, надо быть в курсе, где и как это разрешение оплатить. А чтобы это сделать, надо запарковаться или хотя бы остановиться (и как же быть, если повсюду эта самая красная линия?!). Если ты все же случайно въехал в центр, разрешение не оплатив, через пару-тройку дней по почте приходит штраф с фотографией номеров твоей машины и местом и временем, когда фотография была сделана. Это случается с нами практически каждый раз, и мы потихоньку приходим к мнению, что на такси по Лондону ездить гораздо дешевле… Да! А пени за просрочку платежа такие, что Джеймс хоть и ворчит, но бежит оплачивать сразу.

Забавно видеть, когда едешь вокруг центра в Лондоне, что внутри машин значительно меньше и даже есть пустые парковочные места. Значит, англичане все же экономят и понапрасну в эту платную зону не суются.

Кстати, Лондон, как и Москва, тоже окружен кольцевой дорогой. Так вот поговаривают о том, что весь город внутри этой дороги скоро будет считаться центром и подчиняться будет тем же правилам с оплатой въезда.

Короче, в последнее время мы с Джеймсом все чаще до Лондона добираемся на автобусе: быстро, недорого, практически без остановок до самого центра. Водители этих автобусов (как, впрочем, и пассажиры) в основном хмурые иностранцы. А тут нам попался водила-англичанин: бритый наголо, неопределенного возраста, с серьгой в ухе. Типичный местный. Акцент у него был ливерпульский, говорил он очень быстро, поэтому то, что он говорил, на большинство пассажиров не производило никакого впечатления: они его просто не понимали. А та небольшая часть, что понимала, хихикала и веселилась всю дорогу. Начал он с какой-то банальной шутки, а потом с совершенно серьезным видом заявил: “У каждого сиденья есть ремень безопасности и дырка, куда его надо засовывать. Я настоятельно рекомендую пристегнуться, а то мне мешает, когда вы летаете по салону. И потом, после смены очень утомительно соскребать вас со стекол, и мне за это, кстати, не доплачивают. Так что пристегивайтесь давайте”. Периодически во время путешествия он выдавал что-нибудь еще в этом же духе, и те, кто его понимал, смеялись. Теперь, когда мы с Джеймсом ездим в Лондон, я каждый раз надеюсь, что нам опять попадется этот водила, но что-то его не видно…

Глава 5

Пул-Харбор, бойскауты и рыжие белки. Одно из самых дорогих мест в Англии. Виндсерфинг и паром. Нудистский пляж. День Адама и Евы в саду городка Мамсбери

Залив города Пул, недалеко от которого мы живем, – второй по величине в мире после Сиднейского. Морская вода в него попадает через довольно узкий пролив, а потом разливается на много километров. Посреди этого залива даже есть несколько приличных островов. Один, как и положено, с замком (нынче принадлежащим “Нэшнл траст”), другой – со скромного вида нефтяной вышкой, а третий – и вовсе историческая знаменитость: на нем когда-то зародилось движение бойскаутов. Еще эти острова знамениты тем, что это чуть ли не единственное место в Англии, где остались рыжие белки. Оказывается, везде в других местах их вытеснили или поубивали завезенные с континента серые, так что народ теперь часто приезжает на острова специально, чтобы на этих рыжих белок посмотреть.

Залив интересен еще тем, что часть его берега, Сэндбэнкс, считается одним из самых дорогих мест в Англии, и там живут всякие знаменитости, включая парочку футболистов. Дома там огромные, с собственными причалами и прекрасными видами и на море, и на залив. При этом в самом заливе воды иногда бывает так мало (во время отлива), что на многие сотни метров обнажается его дно. И виды тогда не столь привлекательные…

Это место круглый год так и кишит теми, кто учится виндсерфингу или кайтингу: море-то всего по колено (ну, по пояс), и совсем не страшно, когда твой парус или кайт постоянно падает в воду. Вода, правда, особо теплой тут никогда не бывает, поэтому каждый раз, когда мы проезжаем мимо, я даю себе торжественное обещание, что вот уж на следующей неделе точно остановлюсь и все разузнаю про уроки. Но что-то этого пока так и не произошло…

В узком месте залива действует паром: чтобы не терять минут сорок, объезжая все по суше, можно заплатить и переправиться на нем на другой берег. Ходит он каждые десять минут, а в часы пик – как только заполнится машинами. Все очень буднично: просто въезжаешь на своей машине на палубу и ждешь, пока уже на другом берегу откроют воротца, чтобы все снова могли съехать на землю. Зато виды с парома – на залив, острова и на Сэндбэнкс – потрясающие. И забавно наблюдать, как вокруг суетятся и шныряют многочисленные яхты и моторки.

В двух шагах от парома есть пляж для нудистов. Недавно они устроили там демонстрацию (голышом, разумеется) – протестовали против того, что официально им отведена лишь часть пляжа: от сих и до сих, а на другой территории им появляться нагими не положено. Мне понравилось, как все это выглядело (по местному телевидению показывали): абсолютно голые немолодые и не особо привлекательные люди несут в руках транспаранты…

И раз уж речь зашла о нудистах, расскажу еще одну историю. Ездили мы тут недавно в городок Мамсбери. Он знаменит руинами аббатства, и еще мы вычитали, что там есть красивый парк. Гуляем мы с Джеймсом по городку, он идет слегка впереди меня и вдруг останавливается как вкопанный, вовсю тараща на что-то глаза. Я невольно смотрю туда же и даже спотыкаюсь от удивления: по парку не спеша прогуливаются голые люди, причем один из них – в белых носках, сандалиях и с портфелем в руке! И нельзя сказать, что при этом на улице как-то особенно тепло – мы с Джеймсом, например, одеты в легкие куртки. Идем дальше и видим вход в этот парк – туда мы, собственно, изначально и направлялись. Купили мы входные билеты, и тут нас спрашивают: “Вам ячейка в камере хранения нужна?” Мы с ним оглядываем друг друга: вроде бы никаких чемоданов у нас при себе нет и даже больших сумок не наблюдается… “А зачем?” – интересуемся мы. “Ну как же: одежду же вам надо будет где-нибудь оставить?” Тут у нас закрадываются подозрения: “А что, нужно раздеваться, чтобы просто погулять по парку?!” Кассир догадывается, что мы совсем не в теме, и начинает объяснять: “У нас сегодня в поместье пиар-акция. Вообще-то это частные владения, и обычно и дом, и парк закрыты для посторонних. А сегодня хозяева устроили день Адама и Евы и можно в их райском саду погулять в одежде прародителей – короче, в чем мать родила”. Мы с Джеймсом насупились: “А что, в одежде погулять никак нельзя? Холодно ведь, между прочим…” Кассир засмеялся и сочувственно посмотрел на нас: “Ну почему же, конечно можно!” А про себя, я уверена, решил, что у нас точно есть какие-нибудь физические недостатки, раз мы отказываемся от такой приятной возможности. “Так что вам, значит, не нужен ключ от камеры хранения?” – “Нет-нет, спасибо!” – в один голос заявили мы, вышли из кассы и тут же столкнулись с милой парой – совершенно обнаженной, если не считать гирлянды из цветов на шее у женщины. Пара эта радостно нас приветствовала, и оказалось, что это сами владельцы поместья. Она – бывшая (и все еще весьма недурная) модель, он – богатый эксцентричный аристократ. Мы немножко с ними поболтали (чувствовала я себя при этом как-то неуютно: трудно ведь разговаривать с голыми людьми, когда ты сама в куртке), а потом их окружили журналисты и фотографы, а мы с Джеймсом пошли гулять по парку. Основная его часть и правда была какой-то первобытной, без всяких там лужаек, зато с обилием цветущих кустов и старых деревьев. Очень милый парк. И лишь небольшая часть его была отведена под клумбы роз, кустики самшита и беседки, увитые всякими вьющимися растениями. Тут уже все было подстрижено и ухожено, только вот мне мешали попадавшиеся повсюду голые мужики. Женщин при этом (и голых, и одетых) в парке было мало, и Джеймс – я подозреваю, несколько разочарованно – меня быстренько оттуда утащил.

Глава 6

Толстушки в мини-юбках и униформа для молодых парней. Что носят люди средних лет и люди пожилые. Шопинг как развлечение для семейных пар

С одеждой тут дела обстоят иначе, чем в Москве, и почти всегда в толпе англичан можно выделить иностранца, особенно иностранку Все мои московские шмотки, например, для ежедневной носки оказались вызывающе нарядными, а для праздничных случаев неприлично простыми. И еще вдруг стало ясно, что у меня куча черных вещей, которые здесь в повседневной жизни почти никто не надевает.

Вообще я разделила бы то, что здесь носят днем (не на работу), по возрастам. Молодежь и тинэйджеры обычно одеваются не по погоде легко: со всякими там декольте, короткими рукавами и шлепанцами на босу ногу – в собачий холод и даже в дождь. Любимые цвета при этом – что-то серое, мышиное, защитное – короче, сливающееся с окружением. Толстушки, как правило, любят надеть юбку покороче и к ней (особенно летом) – какие-нибудь стоптанные сапоги, отдаленно напоминающие валенки. А зимой, если подморозит, непременно будут бегать в золотых потрепанных туфельках на плоской подошве. И даже если течет нос или бьет кашель, им никогда не придет в голову обмотать вокруг голой шеи шарф.

У парней обычная униформа: шорты, сандалии (или шлепки, или кроссовки) и футболка – практически круглый год. Ну, могут изредка натянуть бриджи или джинсы, но это уж как-то для них будет слишком нарядно.

Зато, если тем же самым тинэйджерам предстоит идти к кому-нибудь из родственников на свадьбу, сразу начинается беготня по магазинам и покупка одежды специально для этого случая. И тут уж та же самая девчонка будет фигурять в вечернем наряде, о котором многим московским модницам и мечтать не приходится. И цвета такого наряда могут быть яркими, и никого это не смутит. А парнишка в такой ситуации, скорее всего, будет в отличного качества тройке, и не исключено, что в бабочке.

Еще я заметила, что краситься девочки здесь начинают очень рано. Причем красят не только какие-нибудь там волосы, ногти или ресницы: довольно часто можно встретить обычную двенадцатилетнюю девчонку в полном боевом макияже – с тональным кремом, тенями и тому подобным. Причем прихорашиваются таким образом они не только перед выходом в свет или на дискотеку; они и в магазин могут собираться по часу, чтобы пойти туда с накладными волосами и густо намазанными ресницами.

Женщины постарше, скажем, лет от 30 до 50, одеваются так: совершенно не стесняясь, днем в теплую погоду могут носить короткие платья, мини-юбки и шорты, причем независимо от комплекции. Вечером, правда, они обязательно переоденутся во что-нибудь более нарядное и наденут кучу бижутерии (или драгоценностей, это уж зависит от вкуса и состоятельности). Большинство же мужчин постарше днем будут расхаживать в шортах и футболках, а вечером (непременно приняв перед этим душ) переоденутся, скорее всего снова в футболку, только с воротничком, и в джинсы (это если на выход). При этом в гардеробе и у мужчин, и у женщин черный цвет практически всегда отсутствует.

Больше всего мне, пожалуй, нравится, как одеваются те, кому за пятьдесят. Если такая пара идет на прогулку, будьте уверены, что оба будут в светлых выглаженных бриджах (он – иногда в шортах) и светлых же, нарядных, иногда даже ярковатых цветов, только что выстиранных и отглаженных рубашках или джемперах. Кроссовки или сандалии у них будут тоже чистенькими или совсем новыми. А вечером он оденется в нарядный джемпер, а она – в скромное, но явно хорошего кроя дорогое платье, или кашемировую кофточку, или шелковую блузку с какой-нибудь юбкой или брюками из дорогого материала. И будет ясно, что ничего из этой одежды не было куплено в дешевом магазине для тинэйджеров.

Несколько вещей здесь не увидишь практически никогда: например, чтобы на ком-то одновременно были сумка, туфли и ремень одного цвета. Или чтобы кто-нибудь из мужчин носил носки с сандалиями (если только для этого нет какой-нибудь серьезной причины). Ну и чтобы высокие сапоги надевали из соображений тепла, а не просто чтобы по-пижонить. Шапки здесь тоже не носит никто, вот разве что кепки, – и, как правило, мужчины постарше их носят от дождя (правда, в почете бейсболки и капюшоны). И еще здесь никогда два вечера подряд не станут надевать одну и ту же одежду.

Все это я рассказываю, разумеется, про юг Англии и про людей, которые не ходят каждый день в офис.

Интересно, что за время моего пребывания здесь посторонние люди сделали мне комплимент по поводу одежды всего два раза. Странным образом оба из них я была одета в платья совершенно не идущего мне кошмарного защитного цвета и горячо мной не любимые. (Комплименты Джеймса я тут не учитываю: что бы я ни надевала, он совершенно счастлив, и ходить с ним по магазинам по этой причине совершенно бессмысленно.)

Да, и раз уж речь зашла про магазины: меня удивляет, что мужья здесь часто с готовностью таскаются за покупкой шмоток со своими половинами и терпеливо ждут, пока те не перемеряют все, что им приглянулось; для многих пар это чуть ли не еженедельное субботнее развлечение. В магазинах же и лавочки или стульчики специально для таких мужей установлены – с учетом того, сколько времени им, несчастным, приходится тут проводить.

Глава 7

Английское Рождество. Протестантская церковь в Москве. Подарки и открытки. Рождественский обед и речь Ее Величества. День коробок

Да, короче, мой первый год в Великобритании пролетел незаметно, и приблизилось первое для меня английское Рождество.

Понятное дело, готовиться к нему все здесь начали заранее. Как и положено, постепенно нагнеталась эта истерия – покупки, подарки, открытки…

Англичане празднуют Рождество 25 декабря. Теперь это в основном семейный, а не религиозный праздник. Дети, где бы они ни были, стараются приехать в гости к родителям, и это предлог для того, чтобы все поколения семьи собрались хотя бы раз в год вместе.

В церковь на этот праздник сейчас ходит не так много народу, как раньше. Если ходят, то на ночную службу в двенадцать ночи 24 декабря или уж на утреннюю около одиннадцати 25 декабря.

Мы с Джеймсом пару лет назад на Рождество оказались в Москве. Он вычитал где-то, что недалеко от Тверской есть англиканская церковь, решил посмотреть, как протестанты отмечают Рождество в России, и потащил меня на утреннюю службу. Я немного побаивалась – все опыты с посещениями церквей всевозможных конфессий обычно заканчиваются для меня довольно плачевно: как-то в католической церкви в Вильнюсе нас с подружкой щипали, выгоняя, а кто-то предложил нас там, наоборот, запереть; в одной из московских старухи на меня шипели за то, что я как-то неправильно держала руки, а в Оптиной пустыни и вовсе не пустили на территорию монастыря. И тут мы с Джеймсом подходим к собору, а священник-англичанин встречает всех аж во дворе: кидается навстречу, радостно жмет руки и всем своим видом показывает, как он доволен, что мы пришли. При этом и Джеймс, и я видим его в первый раз, но чувствуем себя здесь действительно желанными (и это учитывая то, что священник, разумеется, сразу понял, что я никакая не протестантка). А потом в церкви все поют гимны по специальным листочкам со словами, и в какой-то момент священник говорит: “Поприветствуйте все своего соседа справа, поздравьте его с праздником!” И люди, хоть и не знакомы друг с другом, начинают друг дружке улыбаться… А еще мне понравилась в этой церкви проповедь: почему-то весь свой гнев священник обратил на невоспитанных водителей, которые никогда не пропускают пешеходов, и даже рассказал, как его однажды в Москве чуть не задавили… Я ушам своим не верила и все вспоминала проповеди, которые обычно читают в православных храмах.

Да, так я отвлеклась. В это Рождество в Англии пара наших друзей узнала, что никто из детей к нам в гости не собирается и Джеймс ходит какой-то растерянный. Они сжалились над ним и пригласили нас к себе на праздничный обед 25 декабря. Мы с радостью согласились: Джеймс рассчитывал впервые за несколько лет по-настоящему, по-английски встретить Рождество, а мне было любопытно на все это посмотреть.

Накануне ночью он втихаря выкладывал в гостиной подарки, чтобы я утром первым делом их обнаружила, а я делала вид, что ничего не замечаю. Утром, чтобы его не разочаровать, пришлось торжественно читать адресованную мне открытку, распаковывать аккуратно завернутые в рождественскую оберточную бумагу очередные ювелирные украшения и издавать положенные ахи и охи. И тоже дарить ему подарок и обязательную открытку.

Пока мы завтракали, Джеймс рассказал, что раньше было принято, чтобы вся семья рождественским утром собиралась вместе, и глава семьи торжественно вручал подарки каждому по очереди, и все их тут же открывали.

После завтрака к назначенному времени мы поехали в гости. Там нас встретили нарядные хозяева в празднично украшенном доме, и мы все принялись общаться и ждать обеда. Обнаружив, что для меня это первое английское Рождество, хозяева охотно объяснили, что традиционно обед подают либо до речи королевы, либо сразу после. А выступает она с небольшой речью по телевизору всегда в три часа дня. Мы все решили пообедать до нее, а потом дружно уселись у телевизора, чтобы ее не пропустить. Правда, взрослый сын наших хозяев почему-то принялся ворчать на эту тему и из протеста даже удалился на то время, пока эту речь передавали. Мне же речь Ее Величества очень даже понравилась. А потом по телику показали отрывки из ее рождественских выступлений за все время правления – и по одежде королевы было интересно наблюдать, как менялась мода… После ее речи до вечера мы все слонялись по дому, ели, пили, играли в какие-то игры, беседовали и даже пели песни под фортепиано. И много смотрели телевизор. Заодно мне все разъяснили про день, наступающий после Рождества. Это 26 декабря, тоже праздник, Boxing Day. В этот день обычно члены семьи, принимавшие родственников у себя на Рождество, едут в гости к тем, кто был у них накануне. Я почему-то раньше всегда ассоциировала Boxing Day с боксом. На самом же деле название происходит от английского слова box – коробка. Издавна так повелось, что все работники получали в этот день от своих хозяев коробки с подарками или деньгами в благодарность за работу за весь год. Сейчас в Англии этот день выходной, но магазины открыты, и это первый официальный день рождественских распродаж, так что многие, вместо того чтобы делать ответные визиты, сломя голову носятся за покупками…

Глава 8

Носки и перчатки напрокат. Дорожка привидений в Йорке. Катание на лыжах в туче. “Котячье царство” и “кровать и завтрак”. Семидесятилетний начинающий горнолыжник. Русский мат на шотландской горе. Мужчина в юбке. Зверек хэггиз. Кровать и завтрак в картинной галерее

После Рождества и Нового года мы собрались поехать покататься на горных лыжах в Шотландию на машине. Джеймс, к моему удивлению, решил взять всю горнолыжную одежду напрокат. Для этого поехал в странное место: одна тетушка в гараже своего дома в Свонедже держит прокатный пункт, и вот он выбрал там штаны, куртку, перчатки и даже носки и остался очень доволен.

По дороге мы заехали в Йорк – передохнуть и пообедать. Везде в центре попадаются толпы народа и знаки “Дорожка привидений” (ghosts path). Я тяну Джеймса за рукав: “Слушай, тут что, по этим дорожкам привидения, что ли, разгуливают?” Джеймс смеется: “Ну, вроде того: просто здесь много мест, где они постоянно появляются, и по их следам теперь проводят экскурсии – вот и значки повесили”.

Времени на привидения у нас нет, мы торопимся и едем дальше, и вдруг вечером, уже в темноте, видим освещенные луной снежные вершины. А на следующий день оказываемся наконец и в самих горах Шотландии. Пейзаж мне чем-то напоминает Кольский полуостров – мягкие, округлые холмы без острых пиков и обрывистых склонов. Народу вокруг никого, и лишь изредка попадаются небольшие селения, и почти в каждом из них – по собственному заводику виски. Джеймс говорит, что здесь вода для него необыкновенно хороша, вот местное население и пользуется… А дороги идеальные: без каких-либо колдобин и выбоин.

В Эвиенморе, милой деревушке с чистыми улочками без каких-либо следов снега и совершенно пустынной, Джеймс разнервничался – где люди? Где обещанный снег? Что-то все вокруг совершенно не похоже на горнолыжный курорт…

Едем дальше и лишь уже совсем высоко в горах, недалеко от подъемника, видим небольшие сугробы. Дико обрадовавшись, мы тут же облачились в свое горнолыжное обмундирование и забрались на самый верх – и сразу же промокли до нитки: на горе сидит туча, в воздухе висят капли воды и видимости – никакой. Склоны, правда, не крутые, воздух изумительный, и мы продолжаем бороться со стихией – не зря же мы столько времени сюда добирались.

Позже, утомившись и совершенно промокнув, возвращаемся в Эвиенмор и стучимся в первый попавшийся дом с “кроватью и завтраком”. Еще на подходе к нему замечаем небольшую овцу, сидящую у входа, удивляемся, начинаем присматриваться и понимаем, что никакая это не овца, а невероятнейших размеров кот!

Дверь нам открыл сам хозяин и тут же охотно выделил комнату в мансарде. Она оказалась симпатичной, светлой и аккуратной, только вот почему-то сильно пахнущей котами. Мы бросили вещи, стали осматриваться и вдруг заметили, что буквально на всем вокруг были изображения котов – на коврах, картинах на стене, чашках и даже на зеркале: там, разделяя его ровно пополам, тоже сидел деревянный кот. Мы с Джеймсом переглянулись в недоумении и одновременно подошли к окну. Так и есть! Во дворе был специальный кошачий дом, а вокруг него сидело десятка с два котов и кошек.

Хозяин наведался к нам узнать, все ли в порядке, а перед тем как уходить, сказал, обращаясь ко мне (видно, он сразу понял, что Джеймс ему тут не союзник): “Видите вот это окошко в потолке? Я советую вам, уходя, его прикрывать, а то к вам могут нечаянно наведаться нежданные гости” – и значительно посмотрел мне в глаза.

Позже в гостиной мы с ним разговорились, и я упомянула, что у меня в детстве в Москве тоже был кот. Хозяин обрадовался несказанно и принялся, полностью игнорируя Джеймса, рассказывать мне про своих питомцев. Оказалось, все началось с того, что его жена подобрала сбитого машиной котенка и стала его выхаживать. Он, к счастью, выжил – и теперь это тот самый грандиозный кот, похожий на овцу, которого мы видели у входа. Он тут за главного, ему разрешают разгуливать, где он хочет, и бывать в доме. Соседи же, прознав про добросердечие этой пары, в разное время стали приносить к ним раненых, брошенных и больных котов со всей округи – даже пришлось построить для них во дворе отдельный дом. Коты же, немного оклемавшись и придя в себя, сразу начинают проявлять крутой нрав, сказал он: многие из них успели одичать и даже близко не подпускают людей. Поэтому и наш хозяин, и его жена кормят этих котов очень осторожно, а своим постояльцам комнат “с кроватью и завтраком” настойчиво рекомендуют к кошачьему дому не подходить совсем. Вот только на прошлой неделе, рассказал он, его жена попробовала погладить одного из своих питомцев, и он так разодрал ей руку, что пришлось вызывать “скорую” и зашивать ей мышцы. “Но, если честно, она сама виновата”, – сделал наш хозяин неожиданный для меня вывод.

На следующее утро мы с Джеймсом завтракали в гостиной, и оказалось, что помимо нас в этом доме остановился одинокий старикан. Мы с ним разговорились, и он сказал, что его жена недавно умерла и он теперь от нечего делать решил осуществить свою давнишнюю мечту – научиться кататься на горных лыжах. Я прикинула, что на вид ему лет за семьдесят, и аккуратненько так спрашиваю: “А вы когда-нибудь раньше на них пробовали кататься?” – “Ну как же! – оживился он. – Я тут недавно вспоминал, когда это было: ровно тридцать пять лет тому назад! Целый день тогда катался!” – заявил он с гордостью. Я посмотрела на него с уважением, а сама подумала: “Что-то в России мне не попадалось семидесятилетних начинающих горнолыжников…”

После завтрака идем мы с Джеймсом на гору, подходим к канатной дороге и замечаем, что там помимо приветствий на английском, немецком и французском написано русское “Добро пожаловать!”, только почему-то латинскими буквами.

На второй очереди подъемника была типичная, как я поняла, для местных условий картина: полудождь, полуснег и ничегошеньки не видно. Меня тут же осеняет: это ведь мы снова в туче пытаемся кататься; что, если попробовать спуститься пониже? Внизу и правда все прекрасно: видимость отличная, теплынь – короче, красота! Людей совсем немного, и я все приглядываюсь, нет ли среди них соотечественников: недаром же там было приветствие на русском. Тут из тумана сверху раздается трехэтажный мат, а следом появляются и два персонажа, едущих врастопырку. Я тут же решаю, что лучше бы их здесь не привечали так радушно…

Вечером мы с Джеймсом пошли поужинать и случайно оказались в модном месте. Там было полно народу, и рядом с нами сидел настоящий шотландец: в килте, седой и страшно похожий бородой и прической на Карла Маркса. Я все поглядывала на него: странно все же видеть такого мужчину в юбке!

На ужин мне принесли мидий – их привозят с острова Айл-оф-Скай недалеко отсюда. Они были крошечными, но невероятно вкусными – в белом соусе с вином. А Джеймс налегал на хэггиз, местное национальное блюдо. Я его тоже попробовала, оно оказалось замечательным, сделанным из чего-то перемолотого, напоминающего мясо. На мой невинный вопрос, что это такое, официант задумчиво оценил, что я иностранка, и с совершенно серьезным видом стал рассказывать, что хэггиз – это такой небольшой зверек, которого можно найти только в здешних горах. Из-за того что он все время бегает по крутым склонам, ноги с одной стороны туловища у него короче, чем с другой, – так ему передвигаться удобнее. Я попыталась все это представить и, совсем растерявшись, спрашиваю: “А что же он делает, когда ему надо бежать по горе в другую сторону?” Джеймс с официантом дружно расхохотались, и я сама удивилась своей наивной доверчивости. А они пустились в обсуждение, из чего на самом деле готовят этот хэггиз. Оказалось, что в овечий желудок набивают требуху и печенку, а в остальном рецепты в разных частях Шотландии могут варьироваться.

На следующий день на горе снова был сильный ветер, дикий холод и нулевая видимость – притом, что и гора-то эта не особо высокая; сразу стало ясно, почему я раньше ничего про этот горнолыжный курорт не слышала. Мы с Джеймсом немножко пострадали в этих условиях и уселись в баре пить виски для согрева, а потом решили двигать дальше: раз уж покататься толком не удалось, хоть окрестности посмотрим…

В Форт-Уильяме поначалу было замечательно: горы, залив, и даже цветы попадаются на лужайках у домов. Но вдруг налетели тучи, начался дождь со снегом, и мы с Джеймсом спрятались от него в частной картинной галерее. Неожиданно оказалось, что тут же можно снять комнату с видом на горы и залив. Мы обрадовались невероятно и сразу же ее сняли. Пока Джеймс бегал за вещами, я смотрела в окно. Вид был совершенно фантастический – дождь перемежался солнцем, тучи и солнце отражались в воде… А когда мы окончательно устроились и вышли из своей комнаты, то оказались прямо в одном из залов художественной галереи. Картины были неплохие: пейзажи в стиле Рериха, только вот горы – не Гималаи, а местные, шотландские.

А ужинали мы с Джеймсом в этот вечер местными гребешками и устрицами.

Часть 5

ГОД ВТОРОЙ

Глава 1

Поликлиники, органы для пересадки и как важно зимой не мерзнуть. Не тревожьте врачей, а сразу же идите в аптеку. Физиотерапия и самолечение. Совместные больничные палаты для мужчин и женщин. Как измерять температуру по-английски. Время на послеоперационную реабилитацию. Прием у участкового врача по телефону. Что бывает, когда попадаешь в аварию. Тутанхамон и современные египетские массажисты. Само все заживет!

В Москве у меня никогда не хватало времени заняться своим здоровьем, а тут мне показалось, что будет логичным усовершенствовать кое-что в организме и познакомиться с местной системой здравоохранения поближе.

Начала со своего участкового врача. Поликлинику, где врачи принимают пациентов, англичане почему-то называют surgery – хирургия. Хотя настоящая хирургия (ну там, где занимаются переломами и травмами всякими) находится в совершенно другом месте, в больнице.

Вот пришла я в поликлинику (которая surgery). В регистратуре меня попросили заполнить пару небольших форм, в одной из которых речь шла о завещании органов для пересадки после моей смерти. Завещать свои органы для пересадки тем, кому они нужны, – дело обычное. Вернее, даже так: если ты специально не уведомишь поликлинику о том, что не хочешь, чтобы тебя разбирали после смерти на запчасти, это будет сделано по умолчанию. А можно устроиться и так: разрешить забрать, например, свою печень, а сердце оставить при себе… Нужно только специальную форму заполнить. Сижу, жду, пока меня вызовет врач. Здесь, кстати, заранее назначают время приема, и моя врачиха обычно чрезвычайно пунктуальна: сказано – в десять, она и примет меня в десять. А вот Джеймсу обычно приходится ждать: довольно разгильдяистый участковый никогда не успевает принять его в положенное время. Да, так вот, пока сижу, читаю объявление на окошке регистратуры: “Во многих случаях вам не следует обращаться к врачу. Если у вас понос, цистит, запор, аллергические высыпания, высокая температура, простуда (и еще парочка болезней перечислена, но я их сейчас не припомню), идите сразу же в аптеку – там вам посоветуют лекарство”. Я задумалась: если людей с циститом, аллергией и высокой температурой гонят в аптеку, зря я, наверное, собралась тревожить врача из-за какой-то там преходящей боли в спине и уж совсем было собралась отменить свое посещение, когда вспомнила, что делать это все равно нужно было за 24 часа, – и осталась. План у меня был такой. В городской больнице Свонеджа есть отделение физиотерапии, и я решила попросить своего доктора меня в это отделение направить, чтобы там поделали для моей спины какое-нибудь УВЧ. Она, в результате, во время приема это направление без особых уговоров и написала. При первом знакомстве меня, правда, удивило, что приветствовала она меня как-то чересчур уж тепло, чуть ли не как близкую знакомую или родственницу. Все стало ясно, когда я прочла анкету, которую она вручила мне на прощание, скромно попросив ее заполнить. В ней, помимо всяких прочих, нужно было ответить на вопрос: как вам понравилось приветствие врача. Будто это так уж важно для моей боли в спине!

Да! Еще в этой поликлинике в зале ожидания помимо глянцевых журналов лежали брошюры. Одна из них объясняла непонятливым англичанам, как важно зимой не мерзнуть и что для этого нужно делать: тепло одеваться, включать отопление дома, пить чай, если очень холодно – брать в постель грелку и т. д. Я подумала: жаль, что они на это тратят бумагу – ведь все это и ежу понятно… И тут же, выходя из поликлиники на улицу, нос к носу столкнулась с мужчиной в шортах (на улице было 2 °C и ветрено, хоть и светило солнце). У него был больной вид, и направлялся он к врачу, и я подумала: а может, не зря бумагу тратят…

В назначенное время я явилась на физиотерапию – уже не в поликлинику, а в здание больницы.

Там меня долго осматривала медсестра (замеряла длину ног, уточняла, какие движения мне больно делать, и т. д.) и под конец прописала упражнения специальной гимнастики и выдала листок с объяснениями, как их делать. Я против гимнастики ничего не имела, но решила все же попросить что-нибудь более действенное – УВЧ, ну или электрофорез. Медсестра ужасно удивилась и на мои объяснения, что это такое и что в Москве это легко прописывают, заявила, что вообще-то в Англии про такие методы лечения знают, но не любят их и считают гораздо более полезным вариант, когда пациент учится лечить себя сам. То есть делать упражнения. И физиотерапия в понимании англичан – это лечение именно физическими упражнениями и массажем, а электричество, как правило, здесь совершенно ни при чем. Так что мой план с УВЧ и электрофорезом провалился. И делаю я теперь физические упражнения, которые для моей боли в спине все равно что мертвому припарки…

Еще меня здесь удивило, что во многих больницах Англии есть палаты, куда кладут и мужчин, и женщин – даже после операции – всех вместе. Об этом с возмущением кричит пресса, правительство уже несколько лет пытается что-то сделать, но результат пока что нулевой. И еще: в прессе открыто говорят, что многие здания больниц совершенно устарели и что большинство смертей больных, нуждавшихся в операции, случается из-за плохого послеоперационного ухода. И что огромное количество больниц заражено стафилококком и тому подобной гадостью.

При этом операции, про которые нельзя сказать, что в России они поставлены на поток, здесь считаются делом совершенно обыденным. Например, такие, как замена бедра на искусственное. Я знаю по меньшей мере про 11 человек из довольно близкого окружения, кто через это прошел. Причем делают ее и глубоким старикам: восьмидесятидвух– и восьмидесятисемилетние родители наших знакомых только что завели себе по такому искусственному бедру и очень довольны, что избавились от сильных болей. А сосед нашего приятеля через год после этой операции снова обыгрывает всех в теннис и гольф.

Но больше всего меня удивляет, что после очень серьезных операций больных держат в больнице максимум 3–4 дня (один или два из которых они проводят в реанимации), а потом выписывают домой! Дочке нашего знакомого удалили пол-легкого, она пробыла в реанимации полтора дня, на следующий после этого день ее уже заставили сидеть, через день вставать, а через три дня выписали. И сказали, чтобы она приехала на проверку в больницу месяца через два…

Я как-то сильно простудилась и погнала Джеймса в аптеку за термометром и лекарствами. Когда он вернулся и выдал мне требуемый термометр, я с любопытством стала его изучать. Дело в том, что на нем были две шкалы – одна Цельсия, а другая Фаренгейта. А когда я, поудивлявшись, наконец засунула этот термометр себе под мышку, пришла очередь недоумевать Джеймсу: чтобы измерить температуру, градусник здесь засовывают под язык!

Друзья попросили меня купить для них лекарства и привезти им в Россию. Я тут же с лучшими намерениями отправилась в аптеку, но не тут-то было – продавать их мне не стали. Оказалось, что большинство лекарств здесь можно купить только по рецепту.

Один раз у Джеймса, после того как ему запломбировали зуб, заморозка дома отошла и зуб снова дико разболелся. Бедолага стал звонить в неотложку, а я с любопытством за этим наблюдала: когда он набрал ее номер, там сначала спросили его адрес, потом телефон, потом почтовый индекс, и только потом – а в чем же, собственно, дело. Затем повесили трубку, и лишь через некоторое время ему перезвонил врач и дал пару советов. Своеобразная такая неотложка…

В этом году в нашем городке ввели новое правило. Раньше надо было просто записаться по телефону на прием к врачу и прийти в назначенное время. Теперь же нужно позвонить, сказать в регистратуре, что беспокоит, и доктор сам наберет твой номер в удобное для него время. В это время ты, естественно, будешь вести машину, или платить за покупки в магазине, или обедать с друзьями, которым совершенно не обязательно знать про твои проблемы со здоровьем. Врач начнет уточнять, что тебя беспокоит конкретно, потом поставит диагноз по телефону и даст рекомендации. И только очень неохотно согласится назначить прием, если ты все же будешь настаивать.

Еще мне как-то попалась информация о том, что английским врачам бывает сложно выудить у пациентов, что же на самом деле их тревожит. Пациент может так и не признаться, зачем он приходил, и врачам приходится идти на всякие уловки и проходить всевозможные психологические тренинги. Выяснилось, что часто пациент решается на откровенность только в самый последний момент, практически отвернувшись от врача и уже взявшись за ручку двери. Ну не мило ли? Отсидишь в приемной кучу времени, а потом сделаешь вид: это я тут просто мимо проходил…

Я попала в аварию. Дело было так: Джеймс припарковался не на той стороне узкой улицы за мини-автобусом, и я из-за него не увидела опасности со своего пассажирского сиденья. А когда открыла дверь и наполовину высунулась из нее, раздался удар – встречная машина, проезжавшая слишком близко от нас, сильно толкнула мою дверь, и та с размаху прищемила мне ногу и разбила о мою голову боковое стекло. Когда контузия прошла, я обнаружила маленький порез на губе, прикушенный язык, несколько крошечных царапин на щеке (в одной из них застряло стеклышко) и мелкие осколки повсюду: в волосах, на руках, на одежде…

Голова была цела (только с проявляющейся шишкой), а нога, оставившая здоровенную вмятину в двери нашей маленькой машинки, распухала с невероятной скоростью. Мне казалось, что будет суета, вызов “скорой” и т. п., – ничего подобного! Тетка, въехавшая в нас, убедившись, что я жива, дала свой телефон моему мужу и спокойно уехала. Джеймс спросил, ОК ли я, и, когда я сквозь зубы от боли промычала, что ОК, мы поехали дальше по делам! – только я держала ногу вверх, практически прижимая ступню к лобовому стеклу. И не то что было так уж необходимо делать все эти дела: одним из них, например, был поход в музей Тутанхамона в соседнем городе Дорчестер. Музей-то был отличный: с информацией про загадочные смерти людей, участвовавших в раскопках, и про много чего еще. Особенно меня заинтересовало настоящее лицо Тутанхамона, восстановленное учеными. Оказывается, он выглядел совсем иначе, чем на известной всем золотой маске саркофага, и вовсе не был таким женственным красавцем. А смахивал он на самом деле на обычного современного египетского массажиста… Все это было ужасно интересно, если не учитывать, что шишка на голове у меня росла, а нога раздувалась все больше, и под конец нашей экскурсии я уже совсем не могла передвигаться самостоятельно.

Позже из дома я позвонила врачу, объяснила ситуацию, и он неохотно разрешил мне прийти в тот же день (обычно прием назначают заранее, и никаких тебе посещений на дому). На приеме он осмотрел мою икру, распухшую в два раза и сине-красную, пощупал и важно объявил, что перелома нет, и собрался отправить меня домой. Я возмутилась и настырно стала задавать вопросы: а рекомендации-то какие? Что делать, чтобы все правильно заживало?

Он удивился, будто я спрашиваю о каких-то несусветных глупостях, и недовольно сказал: “Само заживет, надо просто ждать”. Я говорю: “А холод или тепло? А физиотерапия?” Он: “Ну, пока не ходить, держать на ноге холод несколько дней, а физиотерапия не нужна. Если что, принимай болеутоляющее. Следующий!” На третьи сутки, когда мне ничуть не стало лучше, а нога приобрела какой-то гангренозный оттенок, я опять позвонила в поликлинику и сказала, что мне совсем плохо. Врача моего, к счастью, не было, поэтому меня отправили в больницу к дежурной медсестре.

Там повторилась та же история: медсестра осмотрела мою ногу, заявила, что перелома нет и что трудно поверить, что я так легко отделалась. На мой вопрос, а делать-то что, я услышала знакомое: просто ждать, само заживет! Меня это тогда ужасно удивило, но теперь я знаю, что “само заживет” – это совершенно нормальная практика у английских врачей. Некоторым моим знакомым (которые, кстати, и обращаются-то к докторам, только когда совсем уж невмоготу, понимая безнадежность этого дела) местные врачи говорят: “А что вы хотите? Это возраст!” А те им: “Может, лекарства какие-нибудь попринимать или упражнения поделать?” А врачи: “Ну, можно вот это лекарство выписать, но вообще-то оно никому особо не помогает”. И дальше в том же духе.

Все, что я здесь описала, относится к NHS – национальной службе здоровья, то есть бесплатной медицине. Бесплатной ее назвать, правда, можно лишь с большой натяжкой: работающие англичане всю жизнь платят налог, который идет на медицинские нужды. Вообще, эту службу здесь все время критикуют и жалуются на нехватку врачей. При этом в отрасли страшнейшая бюрократия с получением разрешения на врачебную практику, а зарплаты врачей неоправданно огромны.

Глава 2

“Нэшнл траст” и экскурсии по замкам, музеям и паркам. Что делают со своей собственностью старые аристократы, если у них нет денег. Маленькие радуги, брауниз и герлгайдз

Чтобы вы не подумали, что я весь год протаскалась по больницам и поликлиникам, расскажу про еще одну местную организацию – “Нэшнл траст”. Мы с Джеймсом стали ее членами, когда решили, что большую часть времени будем проводить в Англии. За 80 фунтов эта организация выдала нам членские билеты, и мы смогли целый год бесплатно ходить по замкам, музеям и паркам, принадлежащим ей по всей стране. Всего под ее опекой больше 300 “исторических домов” и около 200 парков, большинство из которых действительно достойны визита, и если ты не член этой организации, то за вход на их территорию каждый раз надо платить довольно ощутимую сумму.

Вообще для простых смертных выгода всего этого устройства очевидна: так они в какой-нибудь частный замок ни за что не попали бы, а “Нэшнл траст”, выручая старых аристократов, не имеющих, например, потомков и денег на содержание такого замка, берется за ним смотреть, его содержать и пускать туда своих членов на экскурсии. А старикам милостиво разрешают продолжать жить в этом замке (или в его крыле, или, на крайний случай, во флигельке рядом) при условии, что после их смерти замок перейдет в полную собственность этой организации.

А еще “Нэшнл траст” владеет частями побережья, пахотными землями, лесами и пастбищами.

Как-то раз мы гуляли вдоль берега моря в Корнуолле: скалы, обрывы, виды. И тут выяснилась такая деталь: всю эту землю недавно купила одна американская компания и просто подарила ее “Нэшнл траст”, чтобы отметить свое столетие. Неплохая такая пиар-акция.

А еще недалеко от нас есть так называемая “тропа вдоль побережья”. Она проходит по очень красивым местам над известняковыми скалами, принадлежащим этой же организации. На опасных участках там есть заграждения, на крутых склонах сделаны ступеньки и трава вокруг тропы обычно аккуратно скошена.

Мне все это очень нравится, но не покидает почему-то привкус какой-то мафиозности в этом устройстве, особенно после того, как мы побывали в старинных замках, которые нынче сдаются неким не называемым на экскурсиях арендаторам на загадочных условиях.

Еще я заметила, что в некоторых парках “Нэшнл траст” собираются девочки под руководством взрослых типа вожатых. Вот я и спрашиваю как-то дочь Джеймса: “А ты в герлскаутах состоишь?” Она не совсем понимает, что я имею в виду, а потом принимается объяснять, что никаких герлскаутов в Англии нет, зато есть рейнбоуз (маленькие радуги), брауниз (вот уж не берусь переводить) и герлгайдз. Оказывается, девочки с пяти до семи лет могут быть “радугами”. Для этого им надо просто дать обещание “делать все, что в моих силах, чтобы любить моего Бога, быть доброй и помогать людям”, и они тут же могут начинать носить “радужную” униформу и участвовать во всех “радужных” играх и мероприятиях. С семи до десяти лет, если есть желание, можно стать “брауни”. Клятва, которую брауниз дают наставницам, тут посложнее: “Обещаю любить моего Бога, служить Королеве и стране, помогать другим людям и выполнять Закон брауниз”. Я тут же поинтересовалась: а что это за Закон брауниз такой? Оказался он вовсе неплохим: “Брауни в первую очередь думает о других и только после этого – о себе, и каждый день делает хотя бы одно доброе дело”.

Дочка Джеймса сказала, что кроме добрых дел они еще ходят в походы, учатся всяким полезным в жизни вещам и вообще много чем занимаются вместе – похоже, ей самой нравится быть брауни. Ну, а с десяти до четырнадцати лет девочка может “дать обещание” (это так тут называется) и стать герлгайд. “Обещание” у последних такое же, как у брауни, вот только законов, которые надо соблюдать, у герлгайдз гораздо больше – целых шесть. Мне они так понравились, что я их перечислю:

1. быть той, на кого можно положиться и кому можно доверять,

2. помогать другим и разумно использовать свое время и способности,

3. преодолевать трудности и учиться на своем опыте,

4. быть хорошей подругой и сестрой всем остальным герлгайдз,

5. быть вежливой и считаться с другими,

6. уважать все живые существа и заботиться об окружающем мире.

Как вам – детская организация, которая учит “уважать все живые существа и заботиться об окружающем мире”? Мне так очень даже по душе…

Глава 3

Морские пейзажи и почему здесь никто не гуляет без дела

До меня наконец дошло, что мне теперь придется проводить в Англии большую часть своей жизни, вот я и решила, что пора начинать извлекать из этого выгоду, а для этого нужно обзавестись какой-нибудь полезной привычкой. Такой, практиковать которую мне никогда не удалось бы в Москве – скажем, гулять вдоль моря по утрам до завтрака. Место здесь для этого самое подходящее: пляж в Свонедже длиннющий, с мелким желтым песком и деревянными волнорезами. Из цивилизованного, с киосками для мороженого и променадом, он переходит в дикий – с обрывистым берегом и белыми известняковыми скалами. И каждое утро в одно и то же время на горизонте появляется паром, плывущий во Францию, и медленно движется вдоль всего залива.

Поначалу во время утренних прогулок меня удивляла безлюдность пляжа: казалось, что наслаждаться такой красотой сюда должна стекаться вся Европа, а я встречаю всего каких-нибудь 4–5 человек за полуторачасовой променад. Причем четверо из этих пяти приходят сюда не просто так: трое выгуливают собак, а четвертый, старикан лет семидесяти-семидесяти пяти, явно решил прожить подольше и тоже занят делом: тренируется в беге трусцой. Похоже, только я да еще одна тетушка, появляющаяся здесь нечасто, приходим сюда, чтобы дразнить волны и наблюдать за морской пеной, которую ветер срывает с мокрого песка и гонит, как все уменьшающиеся клубки мыльных пузырей. И собирать идеальные по форме пористо-шершавые камушки, которые потом дома осыпают вокруг себя маленькие горки мелово-белой пыли.

Я гуляю каждое утро, и очередная прогулка всегда отличается от предыдущей: погода здесь переменчивая, поэтому один и тот же морской пейзаж каждый раз меняет характер и цвет. В начале прогулки может светить солнце, но вдруг через 5 минут налетят облака, а уже через 10 минут может ливануть дождь. А потом – снова солнце. (“Поэтому-то Англия такая зеленая!” – говорит Джеймс.) А иногда посреди ясного солнечного утра с моря начинают наползать клочья тумана. И вот уже все в холодной влаге, и солнце смотрится лишь смутным светлым пятном. Часто границы этого тумана четко очерчены: тут он еще есть, а уже в паре метров от тебя его нет, и там все освещено солнцем.

Прихожу как-то домой после прогулки – довольная и счастливая. Джеймс только что встал (он не любитель подниматься слишком рано), и мы усаживаемся завтракать. По телику дискутируют на тему: можно ли одиноким мужчинам без дела слоняться по парку рядом с детскими игровыми площадками. Большая часть народу считает, что нет и что на таких мужчин надо сразу доносить в полицию. И что полицейские, охраняющие парки, должны к таким мужчинам подходить и спрашивать, что они тут делают. И лишь немногие считали, что это вообще-то будет нарушением прав человека и что одинокие мужчины тоже должны иметь возможность гулять, сидеть на лавочке в парке и, например, читать там газету. А один зритель (само собой, одинокий мужчина) рассказал, что ему даже пришлось завести собаку, хотя он вовсе и не собирался этого делать. Просто ему нравится одному гулять на природе, но у окружающих это всегда вызывает подозрение. А теперь с собакой его все воспринимают нормально. Тут меня осенило: вот, стало быть, почему мне совсем не попадаются прогуливающиеся без дела люди на моих утренних моционах. Это здесь, оказывается, выглядит подозрительно! Хорошо еще, что я не одинокий мужчина, – собаку-то мы заводить не собираемся…

Глава 4

Домашние животные и штрафы, которые за них платят хозяева. Испанский и английский ретриверы. Собачий психоаналитик. Шмели, кролики, олени и мохнатые коровы. Бабочки и стройка. Лебеди – собственность королевы. Соревнования по стрижке овец и недостаточно нежное с ними обращение. Овцы с пушистыми хвостами

Про особую нежность англичан к животным знают, я думаю, все. По моим наблюдениям, если даже вы почему-то не очень любите котов, собак или лошадей, признаваться в этом ни в коем случае не стоит. И если к вам на колени, обтянутые черной юбкой, забрался линяющий хозяйский кот, или на канапе, которое вы только что взяли с низенького столика, капнула слюна чьего-то любимого пса, который толчется у ваших ног, – надо сделать умиленное лицо и сказать что-нибудь нежное (можно нежно-укоряющее, но не более того). А если хозяйская собака при встрече радостно вас приветствует, надо обязательно (как бы плохо она ни пахла и как бы сильно ни линяла) одобрительно потрепать ее по шее. Лично я избавляюсь от всех этих тягостных обязанностей, твердо заявив окружающим раз и навсегда, что я до смерти люблю животных, но у меня на них жуткая аллергия, и что если я их касаюсь, то тут же начинаю чихать и задыхаться (что, естественно, враки). Мне пока это сходит с рук – тем более что я русская; вот будь я англичанкой…

В общем, почти половина семей в Англии имеет домашних животных. При этом улицы, пляжи и парки здесь гораздо чище, чем, скажем, в Испании или Франции. Если вы не убрали за своей собакой – штраф 70 фунтов, а на пляжах Свонеджа – вообще 1000 фунтов! Поэтому здесь часто можно видеть такую картину: радостная собака бегает и прыгает, а ее смущенный хозяин несет еще теплый целлофановый пакетик…

У наших друзей-англичан есть собаки. Золотые ретриверы. Одного купили в Англии, другого – в Испании. Рентон – ретривер английского происхождения – уже старенький, но все такой же воспитанный и интеллигентный: на прогулках чинно идет рядом, лужи обходит (ну разве что может позволить себе помочить в них лапы), на еду на журнальных столиках косится, но никогда не посягает. Испанский же ретривер Джордж – крупнее своего приятеля и совершенно невоспитан. Энергия в нем бьет ключом; когда его спускают с поводка, он начинает носиться как сумасшедший, толкая и сбивая с ног всех, кто попадется на пути. Завидя лужу, тут же в нее кидается и кувыркается в грязи, а потом жизнерадостно отряхивается рядом с кем-нибудь в белых брюках. Когда люди едят, он ловит их взгляд, жалобно скуля и перебирая лапами, – и вообще ведет себя как крупный избалованный ребенок.

При этом оба пса очень дружат, и испанский Джордж повторяет все за английским Рентоном. Вернее, видя, что тот собирается что-то сделать, тут же пытается встрять и сделать то же самое, но раньше его. Рентону таким образом даже как-то удалось научить его плавать. Рентон, как все ретриверы, обожал купаться в море, а Джордж почему-то боялся. И вот однажды Джордж наблюдал, как Рентон радостно плавает, а ему, как всегда, было необходимо сделать то же самое. Вот он носился-носился по берегу, тявкая и скуля, потом не выдержал и, жалобно повизгивая, полез в воду! Теперь он отлично плавает и залезть в море для него совсем не проблема.

Хозяйка Джорджа, милейшая женщина, ужасно стыдится его поведения и даже, как она сообщила мне по секрету, водила к собачьему психоаналитику Тот внимательно его осмотрел, послушал про его проблемы и объявил, что Джорджу не хватает внимания. Он капризничает, когда ему кажется, что про него забыли. Предписание: побольше любви и заботы. Я сразу же вспомнила, как воспитывают собак у нас в России, но вовремя спохватилась, чтобы не сказать вслух…

Недавно меня привела в восторг такая деталь: публике было предложено перестать пользоваться мобильными телефонами на природе из-за того, что, оказывается, радиоволны (или что там приводит мобильники в действие) дезориентируют шмелей, они теряют направление, оказываются совсем не там, куда летели, и в результате, бедненькие, могут погибнуть.

А еще гуляем мы как-то с нашим приятелем Джоном, и он рассказывает, что на поле недалеко от его дома пару лет назад один девелопер начал строительство. И тут оказалось, что конкретно это поле издавна облюбовали какие-то особые бабочки, и кто-то из их любителей взял да и пожаловался властям. Так вот: стройку в результате из-за этого запретили…

В лесах и полях здесь полно кроликов. Реже можно увидеть небольших рыжих оленей. Однажды мы подъехали по вполне приличной проселочной дороге к заливу, с берега которого были видны постройки большого города на другом берегу, и цивилизация, в принципе, совсем рядом. Огляделись и вдруг обнаружили, что находимся посреди целого стада олених с оленятами, которые разлеглись на холмиках вокруг, а два-три самца вскочили и настороженно глядят на нас, но никто из них при виде машины даже и не подумал пускаться наутек.

А еще как-то раз в горах Озерного края мы натолкнулись на мохнатых коров. У них была длиннющая и слегка волнистая шерсть и рога необычной формы. Они флегматично стояли у дороги и преспокойно рассматривали нас и еще парочку туристов, которые повылезали из своих машин и взволнованно обменивались впечатлениями. Когда я показываю фото этих мохнатых зверей своим русским друзьям, тут же начинаются всякие домыслы – а может, это яки, а не коровы, а может, это вообще какие-нибудь мутанты – и так далее в том же духе. Твердо заявляю – это особая горная порода коров.

Недавно мы попали в небольшую прибрежную деревушку Эбботсбери. Оказалось, что там есть “лебедятня” – кусок земли на берегу морской лагуны и вдоль маленькой речушки, впадающей в нее. Там живут лебеди – сидят на яйцах в огромных, метра в полтора, гнездах, плавают с крошечным серым пушистым молодняком в речке или лагуне, а люди, заплатив предварительно за вход, бродят среди них по тропкам, и лебеди их совершенно не боятся. Это место они, как выяснилось, облюбовали несколько сотен лет назад, и ничего там до сих пор особенно не изменилось. Лебеди, кстати, в Англии – собственность Ее Величества, и, если вы украли или обидели лебедя, за это могут и посадить в тюрьму.

А еще недалеко от городка Мейденхед на Темзе есть живописный островок. Мы с Джеймсом забрели туда и с удивлением прочитали объявление, что он открыт для публики всего несколько месяцев в году, а в остальное время птицы на нем выводят птенцов, поэтому народу там гулять не разрешается.

До недавних пор в соседнем графстве раз в год проводили международные соревнования по стрижке овец – кто быстрее. Это был настоящий фермерский праздник, и участники приезжали на него со всего света. А не так давно общество по борьбе с жестокостью по отношению к животным развопилось, что с овцами обращаются недостаточно нежно, когда их стригут в спешке, и соревнования запретили…

И еще про овец. Однажды я увидела отару, где у всех овец были длинные пушистые хвосты! Поначалу я даже не поняла, что это за животные такие… А потом оказалось, что на севере Англии таких хвостатых овец полно. И черные овцы тоже, оказывается, здесь не редкость.

Глава 5

Миллионер под видом чумазого угольщика. Уборщик в пабе и его владелец – одно и то же лицо. Как здесь поступают со старыми нежелательными квартиросъемщиками. Минимальная зарплата. Что бывает, если вы назанимали денег, а потом обанкротились. Волонтерские службы. Сбор пожертвований и благотворительные дискотеки

Среди наших знакомых есть много тех, кто имеет собственное дело, и мне нравится поговорить с ними на эту тему.

В Англии, если ты хозяин бизнеса и берешь кого-то на работу, потом очень непросто от него избавиться, и стоить это может очень недешево. Поэтому в мелком бизнесе обычно работают сами владельцы и члены их семей. Если вам домой доставил уголь чумазый угольщик в грязном комбинезоне (сам привез его на грузовике, сам разгрузил и сам же дотащил его до вашей кладовки) – можете не сомневаться, что он же и владелец этого бизнеса, то есть и грузовик, и угольный склад, и небольшой офис принадлежат ему И живет он, скорее всего, в доме, стоящем не менее полумиллиона фунтов, и наверняка имеет университетское образование, а летом, когда заказов на уголь мало, плавает на яхте или занимается виндсерфингом. Бизнес же этот просто достался ему по наследству.

То же самое и в пабах: если видишь старикана, подметающего пол или моющего посуду, – процентов на девяносто это никакой не гастарбайтер, а сам владелец заведения. Сейчас, правда, все это меняется. С нашествием в Англию иммигрантов из Восточной Европы в пабах все чаще работают милые девчонки из Словении, Польши или Литвы. Но стариканы по-прежнему все те же английские.

Здесь пропасть между богатыми и бедными гораздо меньше, чем, скажем, в России. Вернее сказать, что бедных – по нашим понятиям – тут просто нет, и люди, имеющие меньше других, защищены законом и всякими социальными программами. Как пример: если у вас кто-то не очень состоятельный снял дом или квартиру и при этом отказывается платить аренду или причиняет ущерб жилью, избавиться от такого жильца очень трудно. На это может уйти не один месяц, а то и год – закон на его стороне.

Наш приятель владеет участками земли, на которых когда-то построил дома, каждый – с несколькими квартирами теперь уже устаревшей планировки. Много лет он получал от сдачи этих квартир в аренду доход, а тут решил снести их и построить новые. Просчитал проект, получил разрешение на перепланировку и строительство, решил вопрос со всеми жильцами – кроме одного. Дело в том, что давным-давно отец нашего приятеля сдал одну из квартир этому человеку и пообещал плату за аренду не поднимать. Отец давно умер, документов по поводу этой договоренности или никогда не было, или они потерялись. Этот человек – теперь уже глубокий старик – за аренду платит копейки, но другого адреса в Англии у него нет, и наш приятель не имеет права просто объявить ему о том, что всё – контракт аренды кончился, выезжай. Стариканской дочери с мужем и детьми квартира очень нравится, и они тоже туда въехали и живут. Нашему приятелю (владельцу земли и домов) ничего не остается, кроме как ждать, когда этот старикан умрет или найдет жилье по такой же низкой цене, что совершенно нереально. Поскольку старикан и его семья (которая вообще-то никаких прав на эту жилплощадь не имеет) съезжать не собираются, наш приятель теряет уйму денег на том, что остальные дома с участками простаивают, а работы по сносу и строительству новых начаться никак не могут. Как вы думаете, как он поступает в этой ситуации? А поступает он так: специально для отселения старика и его семьи покупает новый дом в другом месте и переселяет их всех туда, продолжая брать с него ту же самую мизерную арендную плату, за которую нигде в Англии ничего приличного сейчас снять нельзя. Причем предварительно показывает дом дочери старикана, чтобы убедиться, что ей там понравится!

Еще к вопросу о бедных: вот, к примеру, какая по закону минимальная зарплата в Англии – 4,8 фунта в час (примерно 250 рублей, как вам?). И это за самую простую и неквалифицированную работу.

По телику сказали, что за время нынешнего кризиса число миллионеров в Англии уменьшилось вдвое и их сейчас осталось всего около 240 тысяч. Мы с друзьями стали это за кружечкой пива обсуждать, зашла речь и о миллиардерах, и тут я с удивлением обнаружила, что наши (образованные и состоятельные, кстати) друзья вовсе не уверены, сколько это – миллиард и сколько у него насчитывается нулей!

Тут довольно забавно обстоят дела с банкротствами. Если кто-то назанимал кучу денег, задолжал всем вокруг, а потом обанкротился, как вы думаете, чем это грозит? Нет, совсем не этим. Максимум плохого, что может с ним приключиться, – это что в течение трех лет он не сможет пользоваться кредитной карточкой и быть генеральным директором или владельцем фирмы. А потом, если захочет, может начинать все сначала! Организовывать фирму, брать кредиты – никто не будет возражать. Если новая фирма будет успешной, старые кредиторы все равно не имеют права попросить свои деньги назад: они ведь были вложены в обанкротившееся предприятие, а не в это, успешное. Англичане считают все это гуманным и логичным: если один раз обанкротился, значит, уже есть опыт, и следующая попытка будет удачнее. При этом, если у бывшего банкрота все получится, он ведь будет платить налоги и давать работу другим – выгода для всех очевидна.

Некоторые общественные службы здесь построены не на деньгах, а на совести и сострадании. Это так называемые волонтерские службы (типа наших былых тимуровских, но задействованы в них не только дети). К волонтерам относятся, например, люди, которые добровольно посещают одиноких стариков, беседуют с ними и пьют чай или водят их гулять. Или же возят слепых людей на своей машине по магазинам или доставляют им лекарства. И делают много других полезных вещей. Денег за это им никто не платит, и дело это сугубо добровольное: просто те, кто располагает временем и средствами, вместо того чтобы все время сидеть у маникюрши или бесконечно сплетничать в кафе с подружками, помогают тем, кто в этой жизни не настолько удачлив.

Другой вариант помощи нуждающимся – сбор всевозможных пожертвований. Причем в этом случае охват не ограничивается только местными интересами: это могут быть голодающие дети в Африке, вымирающие панды в Китае, брошенные где-то старые пони. А могут быть научные исследования редкой и малоизвестной болезни или реставрация старинного парохода. Шкала вариантов сбора этих пожертвований весьма велика. Самый примитивный, например, такой: во время каких-нибудь праздников и шествий к вам будут подходить люди, встряхивающие мелочь в пластмассовых ведерках, и требовательно ожидать, что и вы туда что-нибудь бросите. А вот вариант несколько посложнее: на выставке своих работ художник выделит одну картину в помощь фонду, скажем, больных полиомиелитом. Посетителям выставки он будет предлагать поучаствовать в розыгрыше этой картины, заплатив один фунт. Все собранные таким образом деньги пойдут в фонд, а картина после розыгрыша достанется победителю.

Есть варианты и с размахом покрупнее: это уже всякие благотворительные вечеринки, балы и ужины.

Самый же масштабный, на мой взгляд, проект бывает раз в год на телевидении: в один вечер собирают в одну кучу все самые рейтинговые телепередачи с их ведущими и участниками. Под каждую выделяют лишь часть эфирного времени. Все это объединяется в шоу с общей идеей и общими ведущими, а цель у всех одна – собрать как можно больше денег для разных благотворительных фондов. В промежутках показывают людей, на поддержку которых пойдут деньги, – и это на самом деле трогательно до слез. В конце передачи я не могла поверить, что прижимистые в общем-то англичане в течение вечера пожертвовали все вместе такую немыслимо огромную сумму на благотворительность.

Я помню, что в России подобные фонды или покрыты налетом мафиозности и очевидной возможности легкой наживы, или воспринимаются как явное попрошайничество. Здесь же организация любых пожертвований – дело очень уважаемое, и детей в богатых семьях с малых лет к этому приучают. Я видела, например, на одном из праздников, что больше всего мелочи было в пластиковом ведерке нарядно одетой малышки лет шести, с гордостью и достоинством принимавшей пожертвования. И знаю, что детей в соседней школе призывают участвовать в организации не чего-нибудь, а благотворительной дискотеки.

Глава 6

Будущий премьер-министр – любитель велосипедов и нарушитель правил дорожного движения. Разгильдяйство английских политиков. Как телохранитель Тони Блэра забыл в кафе пистолет

Признаюсь честно, что политикой я не интересуюсь, но иногда просто не могу не обратить внимание на некоторые забавные детали. Интересно, например, что нынешний премьер-министр Гордон Браун – шотландец. И его оппонент Дэвид Кэмерон, глава консервативной партии, который имеет солидный шанс на следующих выборах его сменить, как выяснилось, тоже шотландец. На мой вопрос, почему Джеймс думает, что Кэмерон шотландец, ведь акцента у него совсем нет, Джеймс заявил: “А кто же он еще может быть с такой фамилией?” Это, мол, и ежу понятно.

Дэвид Кэмерон помоложе Брауна, побоевитее и обладает каким-то скользковатым шармом. С ним однажды приключилась скандальная история (это по местным меркам скандальная, в России, я думаю, такое просто невозможно). Ехал он тут на работу в парламент на велосипеде, а за ним незаметно на машине прицепились папарацци. Он, не подозревая, что его снимают на камеру, воровато оглянувшись, поехал по улице с односторонним движением против этого самого движения, да еще и на секунду заехал на тротуар. Что тут в прессе началось! Как это так, наш будущий премьер призывает нас к порядку, а сам!!! Эту пленку показывали по ТВ, и все газеты вопили о его неподобающем поведении. А я подумала – ну не милый ли будет премьер: рассекает по Лондону без охраны на велике, да еще и нарушает правила дорожного движения!

Для очистки совести все же дам небольшое пояснение: Дэвид Кэмерон, конечно, не только из любви к спорту рулит на велосипеде. Правительство (и теневое тоже) все больше призывает народ ездить на велосипедах или ходить пешком на короткие расстояния, чтобы не загрязнять окружающую среду выхлопными газами.

Еще интересно наблюдать, как ведут себя в отношении британского премьер-министра другие политики и пресса. Кажется, что он – просто мальчик для битья: за тем, что бы он ни сказал или ни сделал, кровожадно следит вся эта свора политических противников и журналистов и тут же кидается его критиковать – кто быстрее. Из-за этого он с утра до вечера только и делает, что бесконечно оправдывается, и непонятно, когда ему вообще удается работать!

В последнее время здесь с политиками и их окружением творится что-то невероятное, и у меня появилось ощущение, что они страшные разгильдяи. Только за один год было три больших скандала. Сначала в правительстве кто-то потерял CD-диски с данными о почти трети населения Соединенного Королевства – с именами, адресами и банковскими счетами. Пресса подняла дикий вой, и не успел скандал кое-как утихомириться, и не успело правительство дать всем этим людям путаные объяснения, как какой-то важный чиновник оставил в электричке папку с информацией о войне в Ираке с двумя грифами “совершенно секретно”. При этом папку эту он даже не имел права выносить из министерства! И только-только улеглись страсти по этому поводу, как частная фирма, выполняющая некоторые поручения правительства, потеряла диски с именами всех охранников всех тюрем в Великобритании.

А вот самый громкий за довольно длительное время скандал. Кто-то слил в прессу информацию о том, что многие члены парламента подписывают себе расходы на не самые подходящие нужды, а компенсации за эти расходы выплачиваются, естественно, из государственного кармана, то есть из налогов, которые платят обычные англичане. Пресса за эту идею конечно же ухватилась и стала ее раскручивать, и выяснились интересные детали: кто-то из женщин-министров получал возмещение за порнофильмы, которые ее муж смотрел в гостинице; кто-то – за устройство на своей земле пруда с утками, кто-то – за ипотеку, которую давно выплатил. А один министр внес в расходы, подлежащие возмещению, 5 фунтов, пожертвованных им в церкви. Причем, как выяснилось, вели себя неподобающим образом не только министры правящей партии, но и оппозиция, и члены других партий – тоже. И даже Гордон Браун и Дэвид Кэмерон исхитрились сжульничать по мелкой и внести в свои расходы то, что не следовало. Министры при этом стали пачками уходить в отставку, а народ потерял всякое уважение к правительству. Самым распространенным рефреном у простых англичан в эти дни было: “Если бы я сделал что-нибудь подобное, меня тут же упекли бы в тюрьму за уклонение от налогов и мошенничество. А тут – глядите!” И популярность правящей лейбористской партии по опросам упала до 16 %, и в традиционно двухпартийной Англии лейбористы вдруг оказались на третьем месте, после консерваторов и независимой партии Соединенного Королевства (которая, кстати, хочет, чтобы Великобритания вышла из Евросоюза). Приятно, правда, что справедливость восторжествовала, и почти все растратчики государственных средств были вынуждены эти деньги вернуть. А по некоторым делам даже начали уголовное расследование, так что кое-кому из них грозит тюрьма.

А вот моя любимая история. По телевизору как-то раз объявили, что уволен личный телохранитель Тони Блэра (это недавний английский премьер-министр, если кто не помнит): он, телохранитель то есть, видите ли, пошел перекусить в кафе, а уходя, забыл там свой пистолет. И я представляю себе совершенно тарантиновскую картину: кафе, детишки бегают, и тут заходит такой дядя, берет себе еду, деловито кладет пушку на стол, а потом забывает ее снова засунуть себе под мышку (или где там телохранители носят свое оружие). Заметьте, происходит это не в какой-нибудь Америке, где оружием никого не удивишь, а в сравнительно цивилизованной Англии, да еще с личным охранником Тони Блэра.

Часть 6

ГОД ТЕКУЩИЙ

Глава 1

Экзамен по жизни в Великобритании. Хочу английское гражданство!

Раз уж мы с Джеймсом все равно торчим в Англии почти безвылазно, я решила на всякий случай запастись английским паспортом. Для этого сначала, как выяснилось, нужно было сдать общий экзамен по истории, культуре и современным ценностям Великобритании. А чтобы к нему подготовиться, мне следовало проштудировать приличный том под названием “Жизнь в Соединенном Королевстве. Путь к гражданству” – официальный учебник, выпущенный министерством внутренних дел. Как ни странно, он оказался ужасно интересным, и моим любимым развлечением на какое-то время стало проверять его на знакомых англичанах: половина из них, к моему удивлению, не могла ответить на многие вопросы из этой книги.

Сам же экзамен, как я поняла, существует для того, чтобы проверить две вещи: ваше знание истории Соединенного Королевства и жизни в нем, а заодно и ваше владение английским языком. Все сводится к тому, что во время экзамена на компьютере из нескольких ответов на вопрос нужно выбрать правильный. Вопросы же сформулированы так, что без знания нюансов английского понять разницу между ними невозможно, а соответственно и невозможно дать правильный ответ. В моем случае все было весьма дружественно, по-деловому, а вот шпаргалить или подглядывать у соседа не разрешалось. Собралось нас на экзамен человек пятнадцать, все мы сидели в одной комнате за разными компьютерами, время было ограничено – но его было предостаточно. В конце же нам объявили результаты и выдали сертификаты, удостоверяющие, что экзамен пройден, – по-моему, все мы его успешно в тот же день и сдали.

Всем нам, счастливым обладателям этого сертификата, теперь можно было подавать просьбу о натурализации, то есть о получении британского гражданства. Для этого следовало заполнить форму. Когда Джеймс увидел, какие детали его и моей личной жизни требовалось указать, у него глаза на лоб полезли и он начал долго и обстоятельно возмущаться. В конце концов, с горем пополам, форму эту мы заполнили, необходимые в ней рекомендации двух друзей получили, а потом стали размышлять: отправлять ее обычной почтой или тащиться в соседнее графство в город Винчестер, чтобы там в специальном офисе сначала все проверили на предмет ошибок или спорных ответов (за определенную плату, разумеется) и только потом, с нашего согласия, отослали бы. Мы с Джеймсом решили тащиться. “Заодно и Винчестер посмотрю”,– обрадовалась я.

В винчестерском офисе все было организованно и очень мило, только тетушка-консультант, похоже, брошюру с инструкциями о заполнении этой самой формы и вовсе пока не читала, а мы-то ее знали чуть ли не наизусть, – так что нам приходилось услужливо подсовывать ей нужную страницу, когда у нее возникало какое-нибудь сомнение. Справедливости ради должна признать, что она все же дала мне пару ценных советов, исходя из чисто логического мышления и здравого смысла. А форму нам пришлось переделывать и ездить в Винчестер еще пару раз. Я и не возражала – это очень симпатичный городок с частными школами и колледжами и огромным залом музея, на стене которого висит знаменитый круглый стол короля Артура.

Тетушка-консультант, правда, под конец всей этой эпопеи сказала, что на моем месте она не стала бы ни платить всю эту кучу денег за рассмотрение моего заявления, ни посылать его – просто потому, что она считает, будто шансов у меня нет (помните, брошюрку-то она не читала…). А еще она сказала, что ответы на такие заявления приходят месяцев через шесть-семь. Мы – из настырности и на свой страх и риск – все же все оплатили, послали и принялись ждать. И уже через два с половиной месяца нам пришло письмо с положительным ответом. То есть власти – вопреки прогнозам тетушки – решили, что я отвечаю их требованиям. При этом окончательным аккордом в получении гражданства Великобритании, сообщалось в письме, станет специальная церемония, где я должна буду дать клятву на верность английской королеве. И только после этого можно будет подавать документы на британский паспорт.

Для самой же церемонии мне, как мы с Джеймсом успели догадаться, следовало заполнить и отослать очередную форму. В этой новой форме, помимо всего прочего, почему-то нужно было уточнить, не против ли я, чтобы при вручении сертификата о гражданстве мне пожали руку А главное, следовало выбрать вариант клятвы: можно было клясться на собственной Библии, а можно было “торжественно, искренне и правдиво заявить и подтвердить”. Просто потому, что у меня нет собственной Библии, я выбрала второй…

Глава 2

Шериф и клятва королеве. Гости новоиспеченных британских граждан. Стойкость английских ораторов. Как важно иметь в друзьях полицейских, священников и судей. Формы и формальности для английского паспорта. Последнее интервью. Паспорт – почтой

На клятву королеве мы с Джеймсом пригласили для моральной поддержки нашего артистичного бухгалтера Майкла с женой. В каждом графстве церемония клятвы проходит в его столичном городе, а в Дорсете, где мы живем, столица – Дорчестер. И вот в здание дорчестерского совета потихоньку начали подтягиваться претенденты на английское гражданство. Народ был самый разношерстный: семейство филиппинцев, все нарядные и оживленные; одинокий и какой-то потрепанный старикан непонятной национальности, парочка людей с китайскими фамилиями, молодой неплохо одетый парень – с англичанкой для антуража, ну и так далее. Соотечественников я не разглядела. И удивило, что средний возраст собравшихся (если не считать детей, которые получали гражданство с родителями автоматически) был далеко за сорок.

Наконец, нас всех пригласили регистрироваться. Каждого будущего гражданина Соединенного Королевства сравнивали с его фотографией в файле (а гостей – с заранее утвержденным списком), потом выдавали по живой белой гвоздике, предусмотрительно насаженной на булавку, и по листочку с текстом клятвы, а детям – британские флажки. Сразу стало как-то празднично – люди с цветами в петлицах, дети, машущие флажками… В небольшом зале были накрыты столы для чая, на них стояли вазочки с печеньем. Все тут же занялись чаепитием, чтобы скрыть смущение от обилия незнакомого народа вокруг. И тут пришла дама, которая организовывала эту церемонию и общалась со всеми нами по телефону, и каждый теперь имел возможность перекинуться с ней двумя-тремя словами. Выяснилось, что все это для нее общественная нагрузка, а вообще-то ее обычная работа – регистрировать свадьбы. Мы поинтересовались, как часто ей приходится так “нагружаться”, и выяснилось, что эту церемонию они проводят в графстве всего лишь раз в шесть недель. В самом же Лондоне, думает она, это происходит гораздо чаще – раз, а то и два раза в неделю. Еще она сказала, что обычно на каждой церемонии здесь, в Дорчестере, бывает по 15–17 кандидатов на британское гражданство, и почти всегда – по одному русскому.

Тут к нашему столику подошел мужчина, облаченный в черный бархатный костюм с белыми кружевными манжетами, и представился как High Sheriff – главный представитель Ее Величества королевы в этом графстве. Он церемонно пожал мне руку и тут же принялся фамильярно хлопать нашего гостя Майкла по плечу: они оказались старыми друзьями, вот только не ожидали друг друга увидеть здесь в этот день, да еще в таких ролях. По тому, как уважительно с этим представителем королевы вели себя все присутствовавшие англичане, я поняла, что он очень большая шишка. Узнав, что я русская, он поинтересовался, не играю ли я в теннис, и, когда узнал, что играю, радостно заявил (явно, чтобы сделать мне что-нибудь приятное): “О! У Дорсета появился шанс заиметь свою собственную теннисную звезду!”

После этого неформального общения всех нас, будущих британских граждан, пригласили в зал для церемонии. Там очень по-деловому проинструктировали, как все будет происходить, и разделили на две части: тех, кто был должен клясться на Библии, и тех, кто изъявил желание просто пообещать быть верным королеве, и рассадили по разным сторонам зала. К моему удивлению, нас, вторых, оказалось совсем немного.

Потом в зал вошли оживленные гости, и церемония началась. Сначала какая-то официальная тетушка выступила с коротким приветствием и сообщила, что граждане Соединенного Королевства приветствуют пополнение своих рядов. Затем наши две группы по очереди встали и, повторяя слова за ведущей, все вместе пообещали быть верными Ее Величеству королеве Елизавете II и ее наследникам, а также быть верными Соединенному Королевству, уважать права и свободы, поддерживать его демократические ценности, соблюдать законы и выполнять обязанности британского гражданина. После этого заиграл гимн – очень все торжественно. Затем тетушка предложила нам сесть и послушать обращение представителя Ее Величества королевы и вице-президента местного совета.

В подробности их речей вдаваться не буду, скажу только, что были они с юмором, и оба оратора отменно знали историю графства Дорсет.

На протяжении всего времени, пока они по очереди выступали, маленький черный ребенок среди гостей никак не мог понять, почему слушают их, а не его, и все время пытался ораторов перекричать. Невоспитанной черной мамаше в голову не приходило, что можно из зала выйти или хотя бы приструнить свое чадо, а воспитанные официальные англичане притворялись, что ничего не происходит. Под конец в другой части зала к нему присоединился еще один – тоже маленький черный ребенок, – только уже не возгласами и беседой, а диким ревом. Наконец, после 5-10 минут этих параллельно развивающихся событий (я при этом восхищалась тем, что ораторы, говорившие без бумажки, не давали себя сбить с толку) мамаши с этими детьми нехотя покинули зал – но к тому времени уже и речи, собственно, поиссякли.

Тут каждого из новоиспеченных британских граждан по очереди стали вызывать по имени из зала, и представитель Ее Величества вручал ему сертификат о натурализации – важный документ, подтверждение британского гражданства. И жал руку, и перекидывался парой-тройкой приветливых слов.

Вице-президент тоже жал руку и поздравлял, а потом официальная девушка выдавала каждому папочку с информацией о том, что делать дальше, чтобы получить паспорт, и дарила по небольшой картине с видом главной достопримечательности той части графства, где каждый из нас живет. Мне досталась довольно милая картинка Корфкасл – руин замка Корф, который когда-то разрушил Кромвель.

Под конец те, кто захотел, сфотографировались с представителем Ее Величества и вице-президентом, и на том церемония закончилась. При этом все было так мило, что как-то и расходиться по домам не особенно хотелось… К нашей с Джеймсом радости, Майкл и Линда пригласили нас в гости, подарили мне букет цветов и открытку с поздравлениями (без этого ведь нельзя!) и накормили отличным ужином. Я чувствовала себя именинницей, и часть вечера мы провели, обсуждая то, что будет написано в моем новеньком английском паспорте в графе “национальность”. (Мне казалось, в нем должно стоять, что я русская, но при этом гражданка Великобритании.)

Дома, усталая и довольная, открываю папочку с инструкциями по поводу получения паспорта и выясняю, что рано мы с Джеймсом принялись праздновать и веселиться. Мне снова нужно заполнять очередную форму (как все наверняка и так догадались) и получать рекомендации от серьезного человека, который был бы священником, или полицейским, или судьей, или какой-нибудь другой местной знаменитостью и при этом не являлся бы моим даже самым отдаленным родственником. Причем владельцем собственного бизнеса он быть не мог, а должен был состоять на государственной службе. Я сразу заподозрила, что именно на этом последнем задании с рекомендацией многие претенденты на английский паспорт и сходят с дистанции. Скажите на милость, у скольких иммигрантов в друзьях ходят местные священники, полицейские или судьи? Которые притом знают этого иммигранта больше 3 лет и могут рекомендовать его с положительной стороны? По счастью, Джеймса осенило, что наш приятель и бухгалтер Майкл обладает всеми нужными характеристиками и что раз уж он был моим гостем на церемонии клятвы Ее Величеству, мы имеем полное моральное право его об этой рекомендации попросить. Я же подумала: “Бедный Майкл! В другой город на церемонию мотался, ужином кормил, открытку писал – а теперь еще и поручаться за меня должен!”

Накануне мы очень тепло попрощались с ним и его женой, договорились держать их в курсе наших дел и пообедать вместе через недельку-другую. Каково же было их удивление, когда уже утром следующего дня Джеймс звонил им по телефону с “радостной” вестью, что снова едет к ним в гости – за поручительством. Они, как люди вежливые, от комментариев воздержались. Тут я опускаю детали: бедному Майклу пришлось лицезреть нас с Джеймсом в течение этой недели пять раз – каждый раз с очередным вариантом злополучной формы и с физиономиями, которые раз от разу становились все мрачнее. А под конец у всех нас случился припадок истерического смеха – мы вчетвером (включая жену Майкла) не могли поверить, что трое взрослых людей с непоследним IQ в течение недели не могут правильно заполнить каких-то два дурацких листа бумаги! Я при этом периодически позванивала в 24-часовую службу ответов на вопросы о паспортах и аккуратно вызнавала – может, и так моя форма сойдет, там всего-то-навсего маленькая ошибка (например, перед номером моего телефона мы забыли поставить ноль), – и мне каждый раз жестко отвечали, что нет, точно не сойдет… Короче, последний вариант формы мы посылали Майклу на подпись заказной почтой с другого конца Англии, из Корнуолла, – просто потому, что на моих фотографиях, которые он должен был удостоверить, он поставил дату на день раньше той, что была вписана в форме.

С шестого захода и с третьим вариантом моих фотографий форму с рекомендацией для британского паспорта мы наконец отослали. На этом этапе мне казалось, что заниматься всем этим я теперь буду всю оставшуюся жизнь: ведь еще предстояло пройти финальное интервью, а потом дождаться, когда можно будет получить и сам паспорт. А форму-то мою любимую могли еще по каким-нибудь смешным причинам и завернуть! Я уже приготовилась к самому худшему, и мы с Джеймсом стали строить планы на то время, пока будем сидеть в Англии и ждать хоть каких-нибудь вестей.

Тут вдруг, совершенно неожиданно для нас, всего через неделю на мой вкрадчивый вопрос по телефону, можно ли когда-нибудь в обозримом будущем прийти на это самое финальное интервью, меня спокойно спросили: “А когда вы хотели бы?” Я засомневалась в том, что услышала, и осторожненько спрашиваю: “Ну, например, на следующей неделе?” – “Пожалуйста!” – говорят мне в ответ. Я набираюсь наглости: “А завтра, в субботу?” – “А почему бы и нет! – говорят мне. – Только приходите, пожалуйста, до обеда. В какое время вам будет удобно?”

На следующий день Джеймс везет меня на интервью и всю дорогу издевается: “Неужели ты и в самом деле думаешь, что английские официальные лица станут работать в субботу? Это над тобой просто кто-то подшутил!” Я сижу нахохлившись и молчу: наверняка он прав, хоть это и редко с ним случается… Зато уже через пару минут мне удается вдоволь позлорадствовать над тем, как вытянулась у него физиономия, когда в ответ на мой звонок по интеркому у подъезда офисного здания мне приветливо сказали: “Проходите, пожалуйста! Мы вас ждем!”

На этот раз британские власти должны были удостовериться, что я – это я, то есть тот самый человек, который писал все эти формы и принимал клятву королеве и что мой паспорт не попадет в руки кому-нибудь другому. В маленьком отдельном отсеке небольшого офиса милый пожилой англичанин приветливо побеседовал со мной, сравнил мою физиономию с той, что имелась в его компьютере, и назадавал кучу вопросов, на которые, по его мнению, никто другой, кроме меня, не мог знать ответов. А потом и говорит: “Паспорт вы получите в течение пяти дней. Если вдруг не получите, звоните нам!” Я, с трудом веря в то, что он мне сообщил, выбегаю к Джеймсу. Он предлагает пойти и тут же все отпраздновать в ближайшем пабе, но я, наученная горьким опытом, осторожно предлагаю повременить. И, как потом оказывается, совершенно напрасно: без всяких задержек через два дня по почте мне пришел английский паспорт. В обычном конверте. Почтальон просто сунул его в наш почтовый ящик – и никаких тебе доставок “лично в руки” или каких-нибудь других мер предосторожности. Я тут же с любопытством принялась его изучать. По цвету он был похож на обычный российский загранпаспорт, а в графе “Национальность” стояло: британская гражданка. И ни намека на то, что на самом-то деле я – русская…

А Джеймс обрадовался невероятно и сразу же засобирался в Испанию: у него там тоже есть дом; и погода гораздо лучше. А мне и в Англии нравится… И еще мне в голову пришла гениальная идея: что, если во время его отлучки я успею смотаться в Россию!

Заключение

Остров Великобритания потихоньку исчезает с лица земли: то здесь, то там земля сползает с обрывистых берегов, и море эти оползни поглощает.

При этом впервые за всю историю население Соединенного Королевства достигло 61 миллиона, хотя за последние 10 лет очень много англичан уехали жить за границу. Получается, что постепенно Англия наводняется иммигрантами, а местное население убывает. А вместе с ним медленно, но верно исчезают и все эти чисто английские штучки. Интересно будет посмотреть, какой она в результате станет лет через пятьдесят…

Просыпаюсь рано утром. Привычным жестом нащупываю маленький выключатель под абажуром лампы у кровати: да, так и есть, всего семь утра. Пока пью крепкий чай с молоком, встает солнце. Я выглядываю в окошко – ветер, термометр показывает одиннадцать градусов тепла. Но солнце же! Пойду прогуляюсь вдоль моря, пока Джеймс дрыхнет. Натягиваю бриджи и открытую кофтенку на одной бретельке, выхожу на улицу. Холоди-и-ина! Но солнце же… Неспешно направляюсь к морю, размышляю о жизни, и тут мне навстречу попадается пара, явно недавно приехавшая из Восточной Европы. Они с озабоченным видом идут куда-то быстрым шагом. На обоих – тяжелые темные куртки, джинсы и зимняя обувь. Метров за пятнадцать я гляжу в их лица, и они не отводят взгляд. Тогда я приветливо им улыбаюсь и говорю: “Hello!”

Благодарности

Джеймсу – без него этой книги не было бы

Маме – за критику и советы

Дочери Юле – за то, что справляется без меня

Тамаре Яковлевне Давыдовой – за то, что помогает Юле справляться без меня

Юлии Гумен – за советы и поддержку

Александре Серединой – за славные картинки

Content

Елена Давыдова-Харвуд
Английская свадьба

Часть 1 НАЧАЛО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть 2 ВРЕМЕННЫЙ ПЕРЕРЫВ: МОСКВА

Часть 3 СНОВА В АНГЛИИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть 4 ГОД ПЕРВЫЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть 5 ГОД ВТОРОЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 6 ГОД ТЕКУЩИЙ

Глава 1

Глава 2

Заключение

Благодарности