Патрик Модиано

Кафе утраченной молодости

На середине жизненного пути нас охватывала мрачная меланхолия, что выражалось в горьких и одновременно насмешливых разговорах в кафе утраченной молодости.

Ги Дебор

~~~

Из двух дверей, ведущих в кафе, она всегда выбирала самую узкую, ту, что называлась «темной». Садилась она за один и тот же столик в глубине зала. Поначалу она ни с кем не разговаривала, но потом познакомилась с завсегдатаями «Конде», большинство из которых было одного возраста, где-то от девятнадцати до двадцати пяти лет. Иногда она подсаживалась к их столикам, но чаще всего оставалась на своем месте.

Приходила она в разное время. Вы могли увидеть ее рано утром. В другой раз она появлялась около полуночи и сидела до самого закрытия. Во всем районе это кафе закрывалось позже других, за исключением разве что «Букета» или «Ла Пергола», а таких странных посетителей не было больше нигде. Теперь, когда прошло время, мне кажется, что одно лишь ее присутствие делало это место и его обитателей такими необычными, словно все вокруг было пропитано ароматом ее духов.

Представим, что вас привели туда с завязанными глазами, посадили за столик, сняли повязку и через пару минут спросили: в каком месте Парижа вы сейчас находитесь? Вам достаточно было бы взглянуть на своих соседей, послушать их разговоры, и, может быть, вы бы догадались: неподалеку от «Одеона», который в дождливую погоду представляется мне таким мрачным.

Однажды в «Конде» заявился фотограф. В его облике не было ничего такого, что отличало бы его от других посетителей кафе. Тех же лет, небрежно одетый. Куртка не по росту, полотняные брюки, тяжелые армейские ботинки. Он сделал массу снимков постоянных клиентов. Да и сам он вскоре стал таким же, так что для всех эти фото стали чем-то вроде семейного альбома. Много позже фотографии попали в какой-то альбом, посвященный Парижу, и под каждой были указаны имена или прозвища запечатленных. Ее можно было увидеть почти на каждой. Как говорят киношники, она лучше всех притягивала свет. Ее замечаешь сразу. Внизу страницы, где располагаются примечания, она значится как Луки. «Слева направо: Закария, Луки, Тарзан, Жан-Мишель, Фред и Али Шериф». «Спереди, за стойкой: Луки. Позади нее: Аннет, Дон Карлос, Мирей, Адамов и доктор Вала». На фото она держится прямо, тогда как остальные принимают расслабленные позы. Например, тот, кого звали Фред, спит, положив голову на сиденье, обтянутое «чертовой кожей», и к тому же видно, что он не брился уже много дней. Необходимо упомянуть: прозвище Луки она получила уже после того, как стала посещать «Конде». Я был там, когда она пришла к полуночи. Из всех посетителей оставались только Тарзан, Фред, Закария и Мирей, сидевшие за одним столиком. И Тарзан закричал: «Смотрите, вот Луки!» Сперва она оторопела, но потом улыбнулась. Закария приподнялся со своего места и молвил с преувеличенной важностью: «Я совершаю обряд крещения. Отныне тебя зовут Луки». И по мере того как шло время, а они все продолжали обращаться к ней по имени, я увидел, что ей становится легче. Да, легче. В самом деле, чем больше я думаю об этом, тем больше склоняюсь и к своему первому впечатлению: она искала убежища здесь, в «Конде», словно спасаясь от какой-то опасности. Эта мысль пришла ко мне, когда я увидел ее одну, сидевшую в глубине зала, где никто не мог ее видеть. Да и в компании она привлекала к себе мало внимания. Она оставалась молчаливой, сдержанной и довольствовалась ролью слушателя. И еще я подумал, что шумные компании, «луженые глотки», она предпочитала ради вящей безопасности, иначе ни за что не села бы за столик к Закария, Жан-Мишелю, Фреду, Тарзану и Хупа… Среди них она была всего лишь декорацией, безымянным статистом; в примечаниях под фотографиями о таких обычно пишут: «Неизвестный» или просто: «X». Да, поначалу я ни разу не видел ее с кем-либо наедине. И потом не было ничего такого: все наши горлопаны звали ее за глаза Луки, ведь это было ее ненастоящее имя.

Тем не менее, если присмотреться, можно было заметить некоторые особенности, отличавшие ее от других. Она внимательно следила за одеждой, что было не в правилах завсегдатаев «Конде». Однажды вечером в компании Хупа, Тарзана и Али Шерифа она прикуривала сигарету, и я был поражен тонкостью ее пальцев. Ногти ее, покрытые бесцветным лаком, блестели. Это может показаться пустяками. Хорошо, будем более основательными. Но для этого необходимо как-то охарактеризовать основное население «Конде». Ну-с, возраст их был где-то между девятнадцатью и двадцатью пятью, за исключением разве что Адамова, Бабилэ и доктора Вала, которые приближались к полтиннику. Об этом, впрочем, никто и не помнил. Бабилэ, Адамов и доктор не старели, так что к ним вполне можно было бы применить звучное и старомодное определение «богема». Я ищу в словаре статью «богема» и читаю: «Человек, ведущий бродячую, беспорядочную жизнь, не заботящийся о завтрашнем дне». Да, вот определение, которое прекрасно подходило ко всем обитателям «Конде». Некоторые из них, как, например, Тарзан, Жан-Мишель или Фред, в юности неоднократно попадали в полицию, а Хупа в шестнадцать лет сбежал из исправительного дома Бон-Пастер. Но они жили на Левом берегу, и большинство из них было причастно к миру искусства и литературы. Сам я еще учился. Я не осмеливался говорить им все это, да, по сути, и не принадлежал к их компании.

Я видел, насколько она не похожа на других. Где была она, пока не стала Луки? Посетители кафе имели привычку ходить с книгой, которую небрежно бросали на стол, отчего обложка всегда была покрыта пятнами от вина. «Сказания Мальдорор», «Озарения», «Таинственные преграды»… Она же поначалу приходила с пустыми руками. Конечно же, потом ей захотелось быть как все, и однажды я заметил ее одну, читающей. С тех пор книга стала ее постоянным спутником. Сидя с Адамовым или с кем-нибудь еще, она выкладывала книгу на стол так, словно это был ее паспорт или карточка постоянного клиента, которая подтверждала ее право находиться в их обществе. Но никто — ни Адамов, ни Бабилэ, ни Тарзан, ни Хупа — не обращал на это никакого внимания. Книга была карманного формата, в засаленной обложке, из тех, что покупаешь по случаю на перроне. Заглавие было набрано огромными красными буквами: «Потерянный горизонт». Мне это название ни о чем не говорило. Неплохо было бы спросить ее о сюжете, но я по глупости решил, что она только делает вид, будто читает, и что «Потерянный горизонт» не больше чем принадлежность, делающая ее своим человеком в «Конде». Если бы какой-нибудь прохожий украдкой заглянул бы через окно — и даже прижался бы на мгновение лбом к стеклу, — он увидел бы людей, которые ничем не отличались от обычных студентов. Но тотчас же изменил бы свое мнение, если бы обратил внимание на количество выпивки, потребляемое за столиком, где собирались Тарзан, Мирей, Хупа и Фред. В тихих кафе Латинского квартала никогда не пили столько. Конечно, в дневные часы «Конде» могло сбить с толку кого угодно. Но с наступлением вечера сюда начинали подтягиваться те, кого некий сентиментальный философ назвал «утраченной молодостью». Но почему же именно в это кафе, а не в какое-нибудь другое? Да потому, что хозяйка заведения, мадам Шадли, никогда ничему не удивлялась и проявляла особое расположение к постоянным посетителям. Много лет спустя, когда на улицах квартала не осталось ничего, кроме модных бутиков, а на месте «Конде» оказался кожгалантерейный магазин, на другом берегу Сены я случайно встретил мадам Шадли, поднимавшуюся по улице Бланш. Узнала она меня не сразу. Мы долго шли с ней рядом и вспоминали «Конде». Ее муж, алжирец, купил это заведение после войны. Мадам Шадли помнила нас всех по именам. Она часто задумывалась о наших судьбах, но не питала по этому поводу иллюзий. Она знала с самого начала, что для нас все это может плохо закончиться. «Бездомные собаки», — сказала она мне. И когда мы уже прощались у дверей аптеки на площади Бланш, мадам Шадли вдруг произнесла, глядя мне прямо в глаза:

— Больше всех мне нравилась Луки.

А когда она сидела в компании Тарзана, Хупа и Фреда, пила ли она наравне с ними, или же только делала вид, чтобы их не раздражать? Но как бы то ни было, пить она умела; сидела всегда прямо, жесты ее оставались неспешными и плавными, а на губах играла едва заметная улыбка. За стойкой проще — вам нужно только улучить момент, когда ваши подвыпившие друзья отвернутся, и выплеснуть свой стакан в мойку. Но там, за столиками «Конде», это было куда более сложной задачей. Вы были обязаны принимать участие в попойке. Ваши товарищи проявляли крайнюю обидчивость, и если вы не следовали за ними до самого конца, то считались недостойными их общества. Что же до иной отравы, то я вполне могу предположить, что Луки употребляла ее кое с кем из ребят. Однако ни в ее взгляде, ни в поведении ничто не свидетельствовало о переживаемых ею «путешествиях».

Я часто задавался вопросом: слышала ли она о «Конде» до того, как пришла туда в первый раз. А может быть, кто-то назначил ей там свидание, а сам не пришел. Значит, она должна была приходить в кафе день за днем, просиживать там вечера напролет в надежде увидеть его, ибо это кафе оставалось для них единственным местом встречи. Ни адреса, ни номера телефона — только название кафе. А быть может, она зашла в «Конде» случайно, как я. Оказалась в нашем квартале и заскочила переждать дождь. Мне всегда казалось, что некоторые места являются чем-то вроде магнита, и вы, проходя мимо, незаметно для себя чувствуете силу их притяжения. Какая-нибудь пологая улочка, освещенный солнцем тротуар или даже неосвещенный… Или же хлынувший ливень. И вот вас притягивает к этому месту, и вам уже не вырваться. Мне кажется, что «Конде» благодаря своему расположению обладало такой магнетической силой, и что если бы кто-нибудь произвел соответствующие расчеты вероятностей, то результат был бы однозначным: как ни велик был квартал, человек обязательно прошел бы мимо «Конде». Я-то знаю об этом кое-что.

Один из компании, по имени Боуинг, которого все звали Капитаном, с одобрения остальных задумал такую штуку. В течение трех лет он записывал имена посетителей «Конде» по мере их появления и каждый раз при этом фиксировал время и день недели. Затем он попросил о том же двоих приятелей из «Букета» и «Ла Перго-ла», каковые заведения оставались открытыми всю ночь. К несчастью, там посетители не всегда называли свои имена.

По сути, Боуинг пытался спасти от забвения мотыльков, что порхали вокруг горящего ночника. Он рассказывал, что мечтает создать список, где были бы указаны имена всех посетителей всех парижских кафе за сто лет, с отметками о времени прихода и ухода. Его преследовала идея, по его собственному выражению, «точек пересечения».

В этом непрерывном потоке мужчин, женщин, детей, собак, проходящих мимо и растворяющихся на перекрестках, время от времени возникало одно и то же лицо. Да, как и полагал Боуинг, в водовороте большого города следовало найти несколько точек пересечения. Перед отъездом за границу он дал мне тетрадь, в которой были отмечены все клиенты, что заходили в «Конде» в течение трех лет. Она значилась там только лишь под своим прозвищем Луки, и первый раз ее имя появилось 23 января. Зима того года выдалась особенно суровой, и некоторые из нас торчали в «Конде» целыми днями, спасаясь от мороза. Капитан также отмечал и наши адреса, так чтобы можно было проследить привычный путь каждого от дома до кафе. Это был еще один способ Боуинга нащупать точки пересечения. Ее адрес появился позже. Только 18 марта мы читаем: «4.00, Луки, ул. Ферма, д. 16, XIV округ». Но 5 сентября того же года адрес изменился: «23.40, Луки, ул. Сэль, д. 8, XIV округ». Думаю, что Боуинг отмечал наши пути до «Конде» на большой карте Парижа, да еще и разноцветными ручками. Возможно, он хотел убедиться в том, что на пути к цели мы имеем возможность встретить друг друга.

И ведь верно. Я припоминаю, как столкнулся однажды с Луки в чужом квартале, куда я заходил отдать визит какому-то дальнему родственнику. Выйдя от него, я направился к станции метро «Пор-Майо» и в самом конце Гранд-Армэ увидел Луки. Я уставился на нее, и она скользнула по мне беспокойным взглядом, словно уличенная в чем-то нехорошем. Я протянул руку и произнес: «Мы виделись в, Конде“», — и тотчас же мне показалось, что наше кафе находится чуть ли не на самом краю света. Она смущенно улыбнулась:

— Ну да… в «Конде»…

Она появилась там совсем недавно, еще не перезнакомилась с другими ребятами, и Закария еще не успел окрестить ее Луки.

— Хм, ничего местечко это «Конде».

Она согласно кивнула.

Мы немного прошлись вдвоем, и она рассказала мне, что живет в этом квартале. Глупо конечно, но мне следовало тогда узнать ее настоящее имя. Потом мы расстались у ворот Майо, перед входом в подземку; я посмотрел ей вслед. Она удалялась в сторону Нейи и Булонского леса, шаги ее становились все медленнее, будто она ждала, что кто-нибудь ее остановит.

Я думал, что Луки больше не придет в «Конде» и я ничего о ней не узнаю. Она уходила, исчезала, по выражению Боуинга, в «безликости большого города». Он намеревался победить эту безликость, испещряя нашими именами странички своей тетради. Сто девяностостраничной тетрадищи «КлерФонтен» в красной пластиковой обложке. Честно говоря, это не дало особого результата. Можно перелистать все страницы с ускользающими именами и адресами, но вы так ничего и не узнаете ни обо мне, ни о других, кто там указан. А Капитан полагал, что достаточно, по крайней мере, будет составить большой список, и тогда… В «Конде» мы никогда не спрашивали друг друга, откуда кто. Мы были слишком молоды, у нас не было прошлого, которое можно скрывать, мы жили в настоящем. Даже пожилые, вроде Адамова, Бабилэ или доктора Вала, не распространялись о своей прошлой жизни. Довольно того, что они были там, среди нас. И только теперь, когда прошло уже столько времени, я испытываю чувство сожаления: мне хотелось бы, чтобы Боуинг был более точен в своих записях, чтобы о каждом он оставил хотя бы несколько слов. Или же он действительно думал, что имени и адреса окажется вполне достаточно, чтобы узнать потом о чьей-нибудь судьбе? Или даже одного-единственного имени, да к тому же еще и не настоящего? «Луки. Понедельник, 12 февраля. 23.00». «Луки. 28 апреля, 14.00». Еще он записывал, какое место за столом занимал каждый из пришедших. А иногда нет ни имени, ни фамилии. Три раза, в июне того года, он написал: «Луки и брюнет в замшевой куртке». Он не спросил у того парня, как его зовут, а может быть, тот не пожелал отвечать. Очевидно, этот человек не был постоянным посетителем кафе. Брюнет в замшевой куртке пропал навсегда в шуме парижских улиц, и Боуингу удалось лишь ухватить его тень. И потом, в его тетради много неточностей. В конце концов я припомнил кое-какие узловые моменты, которые утвердили меня в мысли, что Луки впервые появилась в кафе не в январе, как указал Боуинг. Я знаю, что она уже приходила раньше. Капитан отметил ее только тогда, когда остальные стали звать ее Луки, а до этого, как мне кажется, он просто не замечал ее присутствия. Ей было отказано даже в праве на заметку вроде такой: «14.00. Зеленоглазый брюнет». А ее спутник удостоился такой чести.

Она пришла в октябре предыдущего года. В тетради Капитана я нашел такую запись: «15 октября. 21.00. День рождения Закария. За столиком: Аннет, Дон Карлос, Мирей, Хупа, Фред, Адамов». Я отлично помню — она тоже была там. Почему же Боуинг не нашел возможности узнать ее имя? Свидетельства слишком ненадежны и противоречивы, но я точно помню, что видел ее в тот вечер. Меня поразило, что Боуинг ее не заметил. Ее скромность, улыбка, плавные жесты и особенно молчаливость. Она сидела рядом с Адамовым. Может быть, и в «Конде» ее привел именно он. Я часто видел Адамова неподалеку от театра «Одеон» и дальше у церкви Сен-Жюльен-ле-Повр. И каждый раз он шел, положив руку на плечо молоденькой барышни. Этакий слепец с поводырем. Тем не менее он имел такой вид, будто все замечает своими печальными, собачьими глазами. И каждый раз мне казалось, что поводырем ему служила уже новая девушка. Поводырем или медсестрой… Так почему бы не она? Действительно, ведь тогда она ушла из «Конде» с Адамовым — я видел, как они шагали по пустынной улице в сторону «Одеона». Адамов держал руку у нее на плече и механически двигался вперед. Казалось, что она боится идти слишком быстро; иногда она на мгновение останавливалась, словно желая дать своему спутнику перевести дух. У «Одеона» Адамов пожал ей руку в свойственной ему немного торжественной манере, и девушка исчезла в пасти метро. Он же, словно сомнамбула, тронулся в сторону улицы Сент-Андре-дез-Ар.

Так, а что же девушка? Она стала постоянно приходить в кафе, начиная с осени. И это, конечно, не случайность. Мне осень никогда не казалась печальной порой. Палая листва и ранние сумерки не навевали мне мыслей о конце, а скорее будили во мне надежды. Поздними октябрьскими вечерами парижский воздух насыщен электричеством, даже в дождливую погоду. В такое время я не кисну и не вздыхаю о быстротечности времени. У меня такое ощущение, будто я могу все. Да, год начинается именно в октябре. Время, когда стартуют нанятая в школах, время проектов и замыслов. Стало быть, если она пришла в «Конде» осенью, это означает, что она порвала со своей прошлой жизнью и, как пишут в романах, «сменила кожу». Есть одно обстоятельство, которое подтверждает мою догадку. В «Конде» ей дали новое имя, а Закария в тот день даже сказал что-то о «крещении». В каком-то смысле это было ее второе рождение.

Что до брюнета в замшевой куртке, то его, к сожалению, нет ни на одной из фотографий. Жаль. Часто фото публикуют в газете вместе с объявлением и так находят, кого искали. А может, он был из компании, о которой Боуинг ничего не знал и о которой просто поленился спросить?

Вчера вечером я внимательно просмотрел все страницы тетради. «Луки с брюнетом в замшевой куртке». К своему большому удивлению, я заметил, что запись об этом незнакомце появляется не только в июне. В самом низу страницы наспех нацарапано: «24 мая. Луки с брюнетом в замшевой куртке». А в апреле есть еще два упоминания. Я спрашивал Боуинга, зачем каждый раз он подчеркивал ее имя синим карандашом, словно желая выделить среди других. «Это не я», — сказал Капитан. Он сидел как-то за стойкой и заносил в свою тетрадь имена пришедших посетителей, и в это время к нему обратился мужчина. Мужчине было около сорока, и, кажется, это был знакомый доктора Вала. Голос у него оказался мягкий, он курил сигареты с фильтром. Он располагал к себе, и Боуинг кое-что рассказал ему о своей «Золотой Книге», как он называл тетрадь. Незнакомец тут же заинтересовался. Он назвался «издателем». О, конечно, он знал того фотографа, что приходил в «Конде» делать снимки. Он намеревался издать альбом «Парижское кафе». Так что нельзя ли ему взять до завтра эту тетрадь — она весьма помогла бы при составлении подписей под фотографиями. На следующий день он принес ее обратно, и больше в «Конде» его не видели. Что поразило Капитана, так это то, что имя Луки оказалось подчеркнуто синим карандашом. Тогда Боуинг захотел узнать об этом издателе побольше и обратился к доктору Вала. Тот удивился: «А, так он вам сказал, что он издатель?» Доктор был с ним шапочно знаком, так как часто видел его у «Мален», что на улице Сен-Бенуа, и в баре «Монтана», где они играли в «четыреста двадцать одно». Этот парень постоянно обретался в квартале. Имя? Кэслей.

Боуингу показалось, что Вала стеснялся говорить о своем приятеле. А когда Капитан упомянул о тетради и о синем карандаше, то во взгляде доктора мелькнула тревога. Буквально на мгновение. Потом доктор улыбнулся и сказал: «Должно быть, малышка ему нужна зачем-то… Она очень мила… Но что за странная мысль — заносить в тетрадь наши имена? Я только диву даюсь, глядя на вас и ваших друзей… Эти ваши патафизические опыты…» Он валил все в одну кучу — патафизику[1], леттризм[2], автоматическое письмо, метаграфию и прочие эксперименты, которым предавались такие близкие к литературе люди, как сам Боуинг, Жан-Мишель, Фред, Бабилэ, Ларронд и Адамов. «Да к тому же это опасно, — добавил он, посерьезнев. — Ваша тетрадка — это наводка для полиции. Нас могут сцапать всех одним махом».

Боуинг запротестовал и попытался объяснить свою теорию точек пересечения; но с того дня ему стало казаться, что доктор Вала перестал ему доверять и сторонится его.

Этот Кэслей не просто отмечал имя Луки. Каждый раз, когда в тетради рядом с нею упоминался «брюнет в замшевой куртке», имя оказывалось подчеркнуто дважды. Это чрезвычайно обеспокоило Боуинга, и все последующие дни он бродил по улице Сен-Бенуа в надежде разыскать самозваного издателя у «Ля Мален» или в «Монтане» и потребовать от него объяснений. Но тот так и пропал. Сам же Капитан некоторое время спустя был вынужден покинуть Францию. Он оставил мне тетрадь, рассчитывая, что я найду того человека. Но теперь уже слишком поздно. К тому же если то время и оживает иногда в моей памяти, то только благодаря вопросам, которые остались без ответа.

Иногда, когда я возвращаюсь домой из конторы или же одинокими воскресными вечерами, в памяти моей всплывает одно обстоятельство. Со всем тщанием я стараюсь собрать все воедино, записывая на оставшихся чистых страницах тетради Боуинга. Теперь и я отправляюсь на поиски точек пересечения. Мне это доставляет такое же удовольствие, как для других кроссворды или раскладывание пасьянсов. Имена и даты в тетради очень помогают мне, благодаря им мне время от времени удается уточнить какой-нибудь факт: например, было ли в полдень такого-то числа солнце или же шел дождь. Я всегда был очень восприимчив к погоде.

Однажды Луки пришла в «Конде» с мокрыми от дождя волосами. Весной и осенью с неба без конца капает. За стойкой была мадам Шадли. Она поднялась к себе, в свою малюсенькую квартирку, что располагалась над кафе, и принесла полотенце. Как указывает запись в тетради, за столиком в тот вечер собрались Закария, Аннет, Дон Карлос, Мирей, Хупа, Фред и Морис-Рафаэль. Закария взял полотенце, промокнул им шевелюру Луки, а затем обернул его вокруг ее головы на манер тюрбана. Луки подсела к ним, ей дали выпить грога. Она так и просидела допоздна с тюрбаном на голове. В два часа ночи мы собрались расходиться, но на улице все еще шел дождь. Мы стали в проеме двери. Мадам Шадли прибрала в зале и отправилась спать. Она открыла окно и предложила нам подняться к ней. Но Морис-Рафаэль очень вежливо ответил:

— О, не стоит, мадам. Мы вам только помешаем…

Это был темноволосый, приятной наружности человек, чуть постарше нас, частый посетитель «Конде». Закария звал его Ягуаром за его походку и кошачьи повадки. У него, так же как у Адамова и Ларронда, вышло несколько книг, но мы никогда не говорили об этом. Этого человека окутывала завеса тайны, и мы даже полагали, что он связан с преступным миром.

Дождь усилился, но для большинства это не имело большого значения, поскольку они жили неподалеку. Вскоре из всей компании остались Луки, Морис-Рафаэль и я.

— Пойдемте к машине, — предложил Морис-Рафаэль.

Мы побежали под дождем вниз по улице, туда, где была припаркована его машина, старенький черный «форд». Луки села рядом с водителем, а я устроился на заднем сиденье.

— Кого отвезти первым? — осведомился Морис-Рафаэль.

Луки сказала ему свой адрес, уточнив, что это где-то за кладбищем Монпарнас.

— А, так вы, значит, живете в преддверии, — заметил Морис-Рафаэль.

Готов поклясться, что ни я, ни Луки так и не поняли, что означало это «преддверие».

Я попросил отвезти меня к Люксембургскому саду, поближе к Вальдеграс. Мне не хотелось, чтобы Морис-Рафаэль знал, где я живу, поскольку боялся лишних расспросов.

Потом я пожал руки Луки и Морису-Рафаэлю, отметив про себя, что никто из них не знал, как меня звать. Я не очень-то исправно посещал «Конде», да и держался в стороне. Мне было достаточно слушать их всех, мне было хорошо в их компании. «Конде» являлось для меня чем-то вроде убежища, где я спасался от скуки жизни. Там была часть самого меня — лучшая часть, — которая там и осталась.

— Вы правильно сделали, что поселились на Вальдеграс, — произнес Морис-Рафаэль.

Он улыбнулся, и мне показалось, что в его улыбке помимо вежливости сквозила и ирония.

— До скорого, — попрощалась Луки.

Я вышел из машины и подождал, пока она скроется из виду по направлению к Пор-Рояль, а затем повернул назад. На самом деле я жил не в районе Вальдеграс, а чуть дальше, в доме № 85 по бульвару Сен-Мишель, где чудесным образом нашел себе комнату сразу по приезде в Париж. Из окна я мог видеть фасад моего института.

Этой ночью я не мог оторвать взгляда от величественного здания и от широкой каменной лестницы, ведущей ко входу. Что они бы подумали, если б узнали, что я почти каждый день поднимался по ней, что я учился в Горном институте? Закария, Хупа, Али Шериф или Дон Карлос — могли ли они знать, что это такое? Следовало держать это в тайне, иначе они высмеяли бы меня и стали бы презирать. Что для Адамова, Ларронда или для Мориса-Рафаэля Горный институт? Да ничто. Они посоветовали бы мне не приходить больше в «Конде». А я посещал это место не для того, чтобы однажды получить такой совет… Луки и Морис-Рафаэль, должно быть, уже были по другую сторону кладбища Монпарнас, этого «преддверия». А я все еще стоял во тьме у окна и неотрывно смотрел на черный фасад. Здание походило на заброшенный вокзал в каком-нибудь провинциальном городке. На стене соседнего дома я заметил следы от пуль, словно здесь кого-то расстреливали. Я повторял про себя эти два слова, и с каждым разом они казались мне все более и более необычными: «Горный институт».

~~~

Мне повезло, что моим соседом за столиком в «Конде» оказался тот юноша, с которым удалось завязать непринужденную беседу В этом заведении я оказался впервые; молодой человек годился мне в сыновья. Тетрадь, в которую он записывал день за днем, вечер за вечером всех посетителей кафе, сильно облегчила мою работу. Жаль, конечно, что пришлось скрыть от него истинную причину, по которой мне потребовались его записи. Когда я сказал ему, что являюсь издателем, я солгал.

И, конечно же, я видел, что он поверил мне. Быть на двадцать лет старше других — преимущество. Никто не интересуется твоим прошлым. А если кто-нибудь и задаст пару ничего не значащих вопросов о том, как ты жил до сих пор, то ведь можно и присочинить. Новая жизнь! И никто не будет проверять. И пока рассказываете все эти небылицы о своей воображаемой жизни, вам кажется, что вы находились в каком-то затхлом помещении, куда вдруг ворвался поток свежего воздуха. Окно с треском распахнулось, и в налетевшем ветре с простора захлопали жалюзи. И вы снова видите будущее.

Издатель… Это мне пришло в голову мгновенно. Спроси меня кто-нибудь, кто я вот уже лет двадцать, как я бы ответил: «издатель». Ну вот, сегодня и спросили. Ничего не изменилось, словно и не прошло столько времени.

Однако нельзя стереть все прошлое начисто. Всегда останутся свидетели, люди, среди которых ты жил. Однажды вечером в «Монтане» я спросил доктора Вала о дате его рождения. Оказывается, мы родились в один и тот же год. Я напомнил ему, что некогда мы уже встречались с ним в этом же самом баре, когда еще посетители были не в пример нынешним. Впрочем, мне кажется, что мы встречались с ним гораздо раньше, в других местах Парижа, на Правом берегу. Точно виделись.

Это были не самые лучшие воспоминания, и Вала перебил меня, заказав четверть литра минеральной воды «Виттель», причем голос его сделался каким-то сухим. Я заткнулся. Мы живем благодаря неким умолчаниям. Мы много знаем о других, поэтому избегаем друг друга. Разумеется, лучше всего окончательно пропасть, исчезнуть из виду.

И какое странное совпадение… Сегодня я наткнулся на доктора Вала, впервые перешагнув порог «Конде». Он сидел в середине зала за столиком в компании двухтрех молодых людей. Я вошел, и он бросил на меня испуганный взгляд, словно привидение увидел. Я улыбнулся ему и молча пожал руку. Я чувствовал, что стоит мне сказать хоть слово, и он упадет в обморок прямо на глазах своих новых друзей. Я сел в другом углу зала на кожаное сиденьице, и он успокоился. Оттуда мне было удобно наблюдать, не рискуя встретиться с ним взглядом. А он что-то говорил тем юнцам тихим голосом, нависая над ними, словно боялся, что я смогу подслушать. Чтобы убить время, я стал придумывать слова, которые бросил бы ему преувеличенно светским тоном и которые заставили бы его вспотеть. «Ах, вы все еще работаете врачом?» А потом, выдержав паузу: «А скажите, вы до сих пор практикуете на набережной Луи-Блерио? Ну, если, конечно, у вас не остался кабинет на улице Москвы… А помните, у Фресн… давно это было… Надеюсь, без тяжких последствий?» Я чуть не лопнул от смеха, сидя там, в своем углу. Да, мы не стареем. Проходят годы, а люди и вещи в конце концов становятся такими смешными, что вы на них смотрите глазами ребенка.

Тогда, в первый раз, мне пришлось долго ждать. Она так и не появилась. Следовало запастись терпением — придет в другой раз. Я оглядел посетителей кафе. Большинству из них не исполнилось еще и двадцати пяти лет. Это была, как выразился бы романист девятнадцатого столетия, «студенческая богема». Но, по моему мнению, мало кто из них действительно учился в Сорбонне или в Горной школе. Должен заметить, что, разглядев эту публику поближе, я испытал некоторую озабоченность насчет их будущего.

В кафе вошли двое. Вошли почти одновременно. Одним из них был Адамов, а другим — тот самый брюнет с пружинистой походкой, который выпустил несколько книг под именем Морис-Рафаэль. Адамова я знал в лицо. Когда-то он почти целыми днями сидел в Олд неви. Забыть его взгляд было непросто. Кажется, я оказал ему маленькую услугу, устроив его дела в те времена, когда у меня оставались кой-какие связи в Службе общей информации. Морис-Рафаэль также был частым посетителем местных кафе. Поговаривали, что после войны у него были неприятности; его и звали иначе. Я тогда работал у Блемана.

Они облокотились на стойку. Морис-Рафаэль остался стоять, а Адамов, сморщившись от боли, опустился на табурет. Меня он и не заметил. Впрочем, что для него теперь могло значить мое лицо? Затем к стойке подошли трое, среди них была светловолосая девушка с челкой, в помятом плаще. Морис-Рафаэль протянул им пачку сигарет и широко улыбнулся. Адамов же выглядел куда менее любезным. В глазах его сквозила тревога, так что можно было подумать, что он побаивается тех троих.

У меня в кармане лежало два снимка этой Жаклин Деланк… Еще Блеман удивлялся, как это мне удается опознавать с ходу любого человека. Мне было довольно раз увидеть чье-нибудь лицо, чтобы оно оставалось навеки запечатленным в моей памяти. Блеман все время подшучивал над моим даром узнавать людей, будь они повернуты ко мне в три четверти, а то и спиной.

Я был совершенно спокоен. Едва девушка вошла в зал, как я уже знал, что это именно она.

К стойке повернулся доктор Вала; наши взгляды встретились. Он дружески махнул мне рукой. Я почувствовал сильное желание подойти к его столику и сказать, что хотел бы задать ему пару вопросов. Потом я бы отозвал его в сторонку, показал фотографии и спросил: «Узнаете?» Было б полезно побольше выяснить об этой барышне от кого-нибудь из завсегдатаев «Конде».

Я выведал, в каком отеле она остановилась, и отправился туда. Для визита выбрал вторую половину дня — меньше шансов, что она будет дома. Во всяком случае, надеялся на это. Кроме того, я мог бы порасспросить о ней портье.

Стоял погожий осенний денек, и я решил пройтись пешком. Свернув с набережной, не спеша направился в глубь городских кварталов. На улице Шерш-Миди солнце било мне в глаза. Я зашел в «Пса-курилку» опрокинуть стопочку коньяку. На душе было тоскливо. Сквозь стекло витрины виднелась авеню Мен.

Достаточно перейти на правую сторону улицы, и я был бы уже у цели. Так что не имелось никаких причин для уныния. Пока шествовал по улице, ко мне возвращалось спокойствие. Я был уверен в том, что ее не будет у себя, но все же не стоило заходить в отель да еще задавать вопросы. Я побродил вокруг, как это делают сыщики. Времени было в запасе, к тому же мне за это платили.

Выйдя на улицу Сэль, я решил приступить к делу с чистым сердцем. Тихая и серенькая улочка напоминала даже не пригород, не деревню, а те волшебные места, что зовутся «глубинкой». Я вошел в отель и остановился у стойки. Никого. Я подождал минут десять, молясь про себя, чтобы она не появилась именно сейчас. Открылась дверь, показалась женщина с темными, коротко остриженными волосами, вся в черном. Я добавил в голос меду:

— Я по поводу Жаклин Деланк.

Мне подумалось, что она должна была зарегистрироваться под своей девичьей фамилией.

Женщина улыбнулась и вынула из ящичка конверт.

— Вы же мсье Ролан?

Это еще кто? Я машинально кивнул, и она протянула мне конверт, на котором виднелась надпись синими чернилами: «Ролану». Конверт оказался незапечатанным.

На большом листе я прочел: «Ролан, можешь найти меня с пяти вечера в „Кон-де“. Или же позвони по номеру AUTEUIL 15–28 и оставь для меня сообщение».

Подписано: «Луки». Это что, уменьшительное от Жаклин?

Я сложил листок, положил его обратно в конверт и отдал женщине за стойкой.

— Извините… Произошла ошибка… Это не мне…

Женщина ничего не сказала и сунула конверт в ящик.

— Давно она тут живет?

Мгновение женщина колебалась, а потом ответила приветливым голосом:

— Ну, что-то около месяца.

— Одна?

— Да.

Похоже, ей было все равно, на какие вопросы отвечать. Женщина выглядела весьма утомленной.

— Большое спасибо, — поклонился я.

— Не за что.

Я предпочел не задерживаться. С минуты на минуту мог появиться этот Ролан. Я вновь оказался на авеню Мен и пошел по ней в обратном направлении. В «Псе-курилке» я заказал еще коньяку. Потом нашел в справочнике адрес «Конде». Оно располагалось где-то в районе «Одеона». Было четыре часа дня, времени хватало. Я набрал AUTEUIL 15–28. Услыхал сухой голос, словно из говорящего будильника: «Вы позвонили на автобазу „Ля Фонтен“. Чем могу служить?» Я попросил Жаклин Деланк. «Сейчас ее нет… Что-нибудь ей передать?» Я уже хотел положить трубку, но все же заставил себя выдавить: «Нет, ничего не нужно, спасибо».

Чтобы понять людей, прежде всего необходимо с максимально возможной точностью определить маршруты их перемещений. Я несколько раз повторил тихим голосом: «Отель на улице Сэль. Автобаза „Ля Фонтен“. Кафе „Конде“. Луки». И, конечно же, Нейи, между Булонским лесом и Сеной, где назначил мне встречу тот тип, чтобы рассказать о своей жене Жаклин Шуро, урожденной Деланк.

Не помню, кто же посоветовал ему обратиться ко мне. Впрочем, неважно. Конечно же, он нашел мой адрес в телефонном справочнике. Я спустился в метро за час до встречи. Ветка была прямая. В Саблон я вышел и прогуливался еще с полчаса. У меня привычка — сначала осмотреться, а потом уж влезать в дело. В свое время Блеман корил меня за это, говоря, что я только теряю время. «Нужно сразу бросаться в воду, а не бегать вокруг бассейна», — твердил он. Я же думал иначе. Не следует делать резких движений: помедленнее, поспокойнее, и духи этого места легко пропустят вас.

В воздухе пахло осенью и деревней. Я шел по аллее, окаймлявшей Ботанический сад, по левой ее стороне, вдоль конной дорожки, где начинался лес. Хорошо, если бы это была просто прогулка!

У этого Жан-Пьера Шуро был какой-то бесцветный голос, когда он позвонил мне и назначил встречу. Он сказал только, что речь пойдет о его жене. Я уже почти дошел; тут представил его, шествующим, как и я, вдоль конной дорожки, выходящим из сада. Сколько же ему лет? По телефону его голос показался мне моложавым, но голоса часто обманчивы.

В какую супружескую драму, в какой кошмар хотел он меня втянуть? Я чувствовал, как меня охватывает уныние; мне больше не хотелось идти на встречу. Я направился через Буа в сторону пруда Сен-Джеймс, к небольшому озерцу, которое зимой превращалось в прибежище любителей катания на коньках. Вокруг не было никого, и у меня возникло ощущение, словно я нахожусь далеко от Парижа, где-то в Солони. В который раз мне удалось победить тоску. Профессиональное любопытство заставило меня повернуть обратно, в сторону Нейи… Солонь… Нейи… Я представил себе долгие дождливые вечера, которые проводили в Нейи эти Шуро. А там, в Солони, в сумерках слышны звуки охотничьего рога. А его жена, ездила ли она когда-нибудь в дамском седле? Я рассмеялся и вспомнил слова Блемана: «Кэслей, вы слишком быстро впечатляетесь. Вам бы романы писать…»

Он жил в самом конце, у Мадридских ворот, в доме современной постройки с огромным застекленным входом. Мне было сказано пройти в холл, а потом налево. Там я должен был увидеть табличку с его фамилией. «Я живу на первом этаже», — сказал он. Меня удивила та грусть, с которой он произнес эти слова. А потом он надолго замолчал, словно устыдившись своего признания.

— Ну а точный адрес? — спросил я его.

— Дом одиннадцать по авеню Бретвиль. Записали? Одиннадцать… В четыре часа, нормально?

Голос его окреп, в нем послышались почти светские нотки.

Вот небольшая золоченая табличка: «Жан-Пьер Шуро», а под нею — глазок. Я позвонил. Потом стал ждать. Стоя в этом пустынном и безмолвном холле, подумал, что пришел слишком поздно. Он покончил с собой. Но тут же подобная мысль показалась мне смешной, и я снова почувствовал желание бросить все, выйти из этого холла на свежий воздух, снова гулять и думать о Солони… Я позвонил еще, на этот раз дав три коротких. Дверь тотчас же отворилась, словно он притаился за нею и разглядывал меня через глазок.

Темные коротко остриженные волосы, на вид лет сорок, рост много выше среднего. Темно-синий костюм, голубая рубашка с распахнутым воротом. Он провел меня в комнату, судя по всему гостиную, указал на диван, перед которым стоял низенький столик, и мы сели рядом друг с другом. Чтобы привести его в чувство, я произнес как можно мягче:

— Итак, речь идет о вашей жене?

Он старался казаться равнодушным и слегка улыбнулся мне. Да, его жена исчезла около двух месяцев назад после обычной ссоры. Неужели я первый человек, с кем он говорит после того? Металлические ставни на одном из окон были закрыты — так что же, он и из дому не выходит последние два месяца? Но кроме этих ставней в гостиной не было заметно никакого беспорядка, никакой запущенности. Да и сам хозяин после минуты нерешительности глядел гораздо бодрее.

— Надеюсь, что все выяснится достаточно быстро, — наконец произнес он.

Я взглянул на него внимательнее. Очень светлые глаза под черными бровями. Высокие скулы, красивый профиль. И в поведении, и в жестах его чувствовался спортсмен, что подчеркивала его короткая стрижка. Его легко было представить на палубе яхты, с обнаженным торсом, эдаким одиноким морским странником. И, несмотря на все его обаяние, жена все же бросила его.

Хотел бы я знать, пытался ли он за все это время разыскать ее? Нет. Она звонила ему три-четыре раза, чтобы сообщить, что больше не вернется. Она отсоветовала ему искать ее и не дала никаких объяснений. Голос ее изменился, это был уже совсем другой человек. Теперь этот голос звучал спокойно, уверенно, что весьма его озадачило. У них с женой была разница в четырнадцать лет. Ей было двадцать два, ему — тридцать шесть. Пока он выкладывал все эти подробности, я чувствовал сдержанность, почти холодность с его стороны, что было, несомненно, следствием так называемого «хорошего воспитания».

Теперь я должен был задавать ему все более и более наводящие вопросы, хотя и не знал, стоит ли это делать. Что, в конце концов, ему нужно? Вернуть жену? Или же он просто хотел понять причину ее ухода? Может быть, этого было бы достаточно…

В гостиной не наблюдалось никакой другой мебели, кроме дивана и низкого столика. За окнами по улице изредка проплывали автомобили, так что и не чувствовалось, что квартира находится на первом этаже. Вечерело.

Хозяин зажег лампу на треноге под красным абажуром рядом с диваном справа от меня. Яркий свет резал глаза и делал тишину еще более гнетущей. Хозяин скрестил ноги; мне казалось, он ждал, пока я заговорю. Чтобы выиграть время, я вынул из внутреннего кармана куртки ручку с блокнотом и пометил для себя: «Он — 36 лет. Она — 22 года. Нейи. Квартира на первом Этаже. Мебели почти нет. Окна выходят на авеню Бретвиль. Уличное движение незначительное. Журналы на столе». Он молча ждал, словно я был доктором, который выписывал ему рецепт.

— Девичья фамилия вашей жены?

— Деланк. Жаклин Деланк.

Я спросил о дате и месте рождения этой самой Жаклин Деланк. А также о дате их свадьбы. Есть ли у нее водительские права? Постоянная работа? Нет. Родственники? В Париже, в провинции? Чековая книжка? По мере того как он отвечал мне грустным голосом, я записывал в своем блокноте сведения, которые часто оказываются единственными свидетельствами существования человека в этом мире. Конечно, при том условии, если кто-нибудь обнаружит однажды мой блокнотик на спирали с трудночитаемыми каракулями.

Я должен был перейти к более деликатным вопросам, то есть к таким, какие заставляют вторгаться в частную жизнь человека, не спрашивая его позволения. А по какому праву?

— У вас есть друзья?

Да, несколько. Он постоянно виделся с ними. Познакомились еще в коммерческом училище. А с кем-то он дружит с тех пор, как учился в лицее Жан-Батист Сэй.

Он даже хотел начать с тремя из них какое-то дело еще до того, как поступил в агентство недвижимости Занетаччи на правах компаньона.

— Вы там и сейчас работаете?

— Да. Рю де ля Пэ, двадцать.

На чем он добирается до работы? Любая деталь, даже самая ничтожная на первый взгляд, может оказаться решающей. На машине. Время от времени ездил в командировки по делам Занетаччи. Лион. Бордо. Лазурный Берег. Женева. А Жаклин Шуро, урожденная Деланк, она что, оставалась одна в Нейи? Пару раз он брал ее с собой, по случаю, на Лазурный Берег. А оставшись одна, чем она занималась в свободное время? И разве нет ни одного человека, кто мог бы дать ему хоть какую-то наметку по поводу исчезновения Жаклин, в замужестве Шуро, урожденной Деланк? Хоть полнамека?

— Да я не знаю ничего такого, с чего она могла бы обмануть меня…

Нет. Она ни с кем не делилась своими мыслями. Часто упрекала его и его друзей в отсутствии фантазии. Но, нужно сказать, она ведь была на четырнадцать лет младше их всех.

И я перешел к вопросу, что мучил меня с самого начала. Я должен был задать его.

— Как вы думаете, у нее мог быть любовник?

Мне показалось, что мой голос прозвучал слишком грубо и как-то глупо. Но что было, то было… Муж вскинул брови:

— Нет.

По его лицу пробежала тень сомнения, он посмотрел мне прямо в глаза, словно ища поддержки. Или, может, он пытался найти нужные слова.

Как-то вечером один из его старых друзей пришел с неким Ги де Вером. Гость выглядел постарше остальных. Он оказался специалистом по оккультизму и предложил почитать кое-что по данному вопросу. Жаклин присутствовала на многих собраниях и даже на своего рода лекциях, что регулярно проводил этот Ги де Вер. Муж не мог сопровождать ее из-за чрезмерной занятости в конторе Занетаччи. Жаклин же проявляла повышенный интерес ко всем этим сборищам и постоянно рассуждала на сей предмет, причем из того, что она говорила, он почти ничего не понимал.

Помимо прочих книг, что советовал ей Ги де Вер, она взяла у него одну, которая показалась ему наиболее легкой для чтения. Называлась она «Потерянный горизонт». Общался ли он с Ги де Вером после исчезновения жены? Да, звонил много раз, но тот не знал ничего.

— Вы уверены в этом?

Муж пожал плечами и поднял на меня печальный взгляд. Ги де Вер довольно уклончивый тип — понятно, что никакой информации из него не вытянуть. А как его полное имя, адрес? Он не знал, где тот живет. И в справочнике он не значился.

Я пытался сообразить, о чем еще спросить его. Наступила тишина, но мне показалось, что хозяина это совсем не удручает. Сидя бок о бок на диване, мы словно перенеслись в приемную врача или зубного техника. Белые голые стены. Портрет какой-то женщины над диваном. Я уже хотел было взять журнал со стола.

Меня охватило ощущение пустоты. Клянусь, в тот момент я почувствовал отсутствие здесь Жаклин Шуро, урожденной Деланк, причем до такой степени, что все дело мне представилось безнадежным. Однако не следовало предаваться пессимизму в самом начале. И потом, разве эта гостиная не вызывала тех же чувств, когда эта женщина еще была здесь? Они здесь обедали? Значит, раскладывался и накрывался, несомненно, столик для бриджа… А коли она ушла под влиянием одной минуты, не оставила ли она каких-нибудь вещей? Нет. Она сложила все — одежду и те книги, что давал ей Ги де Вер, в темно-красный кожаный чемодан. Здесь не осталось ничего, что напоминало бы о ней. Даже ее фотографии исчезли — немногочисленные снимки, сделанные во время отпуска. Вечерами, оставшись один, он спрашивал себя: а был ли он вообще женат? Единственным доказательством того, что это был не сон, служило свидетельство о браке. Он повторял и повторял эти слова, словно не мог понять их смысл.

Не было никакого толку обследовать всю квартиру. Пустые комнаты. Пустые шкафы. И тишина, едва нарушаемая проезжавшим по авеню Бретвиль автомобилем. Да, должно быть, вечера здесь тянулись очень долго.

— Она забрала ключ?

Он отрицательно покачал головой. Не осталось даже надежды услышать посреди ночи царапанье в замочной скважине, что могло означать ее возвращение. Кроме того, он думал, что она не станет больше звонить.

— Как вы с ней познакомились?

Ее приняли в контору Занетаччи, чтобы подменить одного из сотрудников. Секретарем, на временную работу. Он продиктовал ей несколько писем от клиентов, вот тогда они и познакомились. Встречались они после работы, вне стен конторы. Она сказала, что учится в Институте восточных языков. Занятия у нее были два раза в неделю, но он так никогда и не дознался, какой именно язык она изучала. Что-то из азиатских… Ну и через два месяца они зарегистрировали брак в мэрии Нейи. Свидетелями были два сослуживца от Занетаччи. Никто больше не присутствовал на церемонии, которая для него была обычной формальностью. Потом они со свидетелями отправились в ресторан на опушке Булонского леса, излюбленное место посетителей окрестных конных манежей.

Он посмотрел на меня и смутился. Очевидно, он хотел бы дать более подробные сведения касательно этой свадьбы. Я улыбнулся в ответ, объяснений мне было достаточно. Он сделал над собой усилие, словно собирался прыгнуть в воду и произнес:

— Люди стараются установить связи… вы понимаете?

Разумеется, я понимал. В этой жизни, что иногда нам кажется голой пустыней без какого-либо указателя направления, в переплетении линий всех этих потерянных горизонтов, нам хотелось бы найти какой-нибудь ориентир, начертить некую карту, чтобы не чувствовать себя щепкой, отданной на волю течений.

Я задумался и уставился на кипу журналов. Огромная желтая пепельница на столе, на ней надпись: «Чинзано». Брошюра, на обложке которой выведено: «Прощай Фоколара». Занетаччи. Жан-Пьер Шуро. «Чинзано». Жаклин Деланк. Мэрия Нейи. Фоколара. И во всем этом надо было найти смысл…

— Да и кроме того, она выглядела привлекательной. Я влюбился в нее с первого взгляда…

Он произнес это и, видимо, тут же пожалел о своих словах. А незадолго до ее ухода не обратил ли он внимания на какие-нибудь особенности в ее поведении? Как же, конечно. Она все чаще и чаще осыпала его упреками. «Не то, все не то, — говорила она. — Это не настоящая жизнь». А когда он спрашивал, в чем заключается «настоящая жизнь», она только пожимала плечами, словно знала, что муж никогда не поймет ее объяснений. А потом она вновь улыбалась и становилась милой, и едва ли не просила прощения за свое плохое настроение. Вид у нее при этом был смиренный, и она говорила, что, в конце концов, все это не так уж важно. Наверно, когда-нибудь он понял бы, что значит «настоящая жизнь».

— У вас действительно не осталось ни одной ее фотографии?

Как-то в полдень они прогуливались по набережной Сены. В Шатле он думал сесть на метро и доехать до конторы. На бульваре дю Пале они прошли мимо фотоателье. Ей нужно было сделать несколько фотографий для нового паспорта, а он остался ждать ее на улице. Потом она вышла и протянула ему снимки, сказав, что боится потерять их. Приехав в контору, он положил снимки в конверт, но забыл захватить домой. А когда жена исчезла, он заметил, что конверт лежал до сих пор у него на столе среди прочих бумаг.

— Подождите минутку.

Я остался один. Было уже темно. Но, взглянув на часы, я с удивлением обнаружил, что они показывают лишь без четверти шесть. Мне же показалось, что прошло гораздо больше времени.

Снимки лежали в сером конверте, в левом углу которого значилось: «Агентство недвижимости Занетаччи (Франция), рю де ла Пэ, д. 20, Париж I». Один снимок был сделан в фас, а другой в профиль, как в свое время в полицейских префектурах снимали иностранцев. Однако имя и фамилия у нее были вполне французскими — Жаклин Деланк. Я молча разглядывал ее изображение, держа карточки между большим и указательным пальцами. Темные волосы, ясные глаза, правильные черты лица — такие придают шарм даже антропометрическим фотографиям. А эти карточки были весьма похожи на полицейские — такие же застывшие и бездушные.

— Не одолжите ли их на некоторое время? — спросил я.

— Конечно, берите.

Я сунул конверт в карман.

Иногда наступает момент, когда слушать уже необязательно. Этот Жан-Пьер Шуро, что он на самом деле знал о Жаклин Деланк? Да ничего особенного. Они жили вместе около года в квартире на первом этаже в Нейи. Сидели рядом на диване, обедали вдвоем или с друзьями из коммерческого училища и лицея Жан-Батист Сэй. Достаточно ли этого, чтобы разгадать, что происходит в голове у другого?

Я сделал последнее усилие, чтобы задать этот вопрос:

— Она встречалась с кем-нибудь из родных?

— Нет. У нее не было родственников.

Я поднялся. Он остался сидеть. Поглядел на меня встревоженно.

— Пора идти. Поздно уже.

Я улыбнулся ему, но он, похоже, действительно не верил, что я собираюсь уходить.

— Я отзвонюсь вам как можно скорее. Надеюсь, смогу что-нибудь вам сообщить.

Он поднялся, словно лунатик (все время нашего разговора он напоминал сомнамбулу). Мне пришел на ум последний вопрос:

— Она взяла с собой деньги?

— Нет.

— А когда она потом вам звонила, она не намекнула, как и чем живет?

— Нет.

К дверям он шел на негнущихся ногах. Мог ли он ответить еще на несколько вопросов? Я отворил дверь. Он встал позади меня, словно окаменев. Мне вдруг стало очень горько. Не знаю, кто потянул меня за язык, но я довольно-таки зло сказал ему:

— Вы, конечно, надеялись встретить с ней свою старость?

Может, я сказал так, чтобы разбудить его, развеять его уныние? Он вытаращил глаза и со страхом посмотрел на меня. Я повернулся в дверном проеме, шагнул к нему и положил руку ему на плечо:

— Не стесняйтесь, звоните. Когда захотите.

Он немного расслабился и попытался улыбнуться. Помахал мне, закрывая дверь.

Лампочка над дверью погасла. Некоторое время я стоял на лестничной площадке и представлял, как он, один в своей гостиной, садится на диван, на то же самое место, на котором только что сидел… Как он механически берет со стола журнал…

Снаружи было совсем темно. Стоя под фонарем, я продолжал думать об этом человеке. Будет ли он что-нибудь есть, перед тем как ляжет спать? Есть ли у него кухня? Надо было бы пригласить его поужинать. Может быть, если б я не задавал ему вопросов, он скорее бы произнес нужное слово, намек, который помог бы скорее напасть на след Жаклин Деланк. Блеман твердил, что для каждого, даже очень упрямого человека наступает момент, когда он «раскалывается». Это было его обычное выражение. Ждать такого момента следовало с огромным терпением, провоцируя, конечно, но почти незаметно; как говорил Блеман, «слегка покалывая булавкой». Клиент должен считать, что перед ним сидит исповедник. Это трудно, для этого требуется мастерство.

Я миновал Пор-Майо; мне захотелось еще немного прогуляться по вечерней прохладе. К несчастью, новые ботинки очень жали в подъеме. Выйдя на проспект, я завернул в первое же кафе, где выбрал столик, ближайший к стеклянной стойке. Затем я развязал шнурки и стянул левый башмак. Подошел официант, и я не смог устоять перед стаканчиком зеленого «Изарра»[3], который дарит чудесный вкус и возможность забыться хоть на мгновение.

Я вынул из кармана конверт и стал долго разглядывать две фотокарточки. Где-то она сейчас? Сидит ли, как и я, одиноко в кафе? На эту мысль меня натолкнули слова, что произнес ее муж: «Установить связи…» Встречи на улице, в метро в часы пик… В такое время нужно приковываться друг к другу наручниками. Какая связь может противостоять тому потоку, что стремится разлучить вас? Безымянная контора, где работает временно нанятая машинистка? Квартира на первом этаже дома в Нейи, белые стены которой вызывают в памяти фразу «элитное жилье» и где не останется и следа от тебя? Две фотографии, одна в фас, другая в профиль… И что, вот с этим требуется «установить связи»?

Был один человек, который мог мне помочь в этом деле, — Берноль. Я не видел его с того времени, когда работал у Блемана. Нет, однажды все-таки видел — года три тому назад. Я собирался спуститься в метро и шел через паперть собора Парижской Богоматери. Из дверей «Отель-Дье» вышел какой-то оборванец, и мы столкнулись лицом к лицу. На нем был рваный плащ, штаны, которые едва достигали его щиколоток, и сандалии на босу ногу. Он был плохо выбрит, а черные волосы касались плеч. Но все ж я его узнал. Берноль. Я пошел за ним следом, надеясь поговорить. Однако он двигался очень быстро. Затем вошел в двери префектуры. Мгновение я колебался. Бежать за ним вдогонку было уже поздно. Тогда я решил подождать его на улице. В конце концов, мы вместе росли…

Он появился в тех же дверях в синем пальто, фланелевых брюках и черных ботинках со шнурками. Нет, это был уже другой человек — мне показалось, что он смутился, когда я подошел поближе. От щетины на его щеках не осталось и следа.

Потом мы шли по набережной и молчали. И только за столиком в «Солей д’Ор» он открылся. Он все еще работал на следствие, о нет, ничего такого — осведомитель, крот. Чтобы получать информацию, он играет бродяг, голоштанников. Явки на улицах, на барахолках, площадь Пигаль, вокзалы и даже Латинский квартал. Он грустно улыбнулся. Живет в студии, шестнадцатый район.

Он дал мне номер своего телефона. О прошлом мы не говорили. Свою сумку он поставил рядом на скамью — то-то бы удивился, угадай я, что в ней лежит: старый плащ, короткие портки да пара сандалий.

Вернувшись из Нейи, я тотчас же позвонил ему. После той встречи я иногда обращался к нему за кой-какими сведениями. Теперь попросил его уточнить информацию о Жаклин Деланк, в замужестве Шуро. Ничего особенного о ней сообщать ему не стал, просто назвал дату рождения и бракосочетания с неким Жан-Пьером Шуро, проживающим по адресу: авеню Бретвиль, дом 11, Нейи, компаньон Занетаччи. Он записал.

— Это все?

Голос его звучал разочарованно.

— И, конечно же, на них ничего нет, как я полагаю, — добавил он презрительно.

Ничего… Я попытался представить себе спальню Шуро в Нейи, спальню, куда я должен был заглянуть, будучи профессионалом своего дела. Вечно пустая комната и кровать, на которой ничего не осталось, кроме матраса.

Следующие несколько недель Шуро звонил мне много раз. Всегда в семь вечера. Бесцветный голос. Может быть, именно в этот час, сидя в своей квартире, он нуждался в собеседнике. Я советовал ему вооружиться терпением. Впечатление у меня было такое, что он уже не верил ни во что и мало-помалу начал смиряться с потерей жены.

Потом я получил письмо от Берноля.

Дорогой Кэслей.

Ничего. Ни на Шуро, ни на Деланк.

Но случай — великая вещь в нашем деле. Утомительная работа по учету в картотеках комиссариатов Девятого и Восемнадцатого районов, которой я ранее занимался, позволила найти кое-что для вас.

Пару раз я наткнулся на запись «Жаклин Деланк, 15 лет». Первый раз семь лет назад — в картотеке комиссариата квартала Сен-Жорж. А потом через несколько месяцев, в комиссариате Гран-Карьер. Бродяжничество в несовершеннолетнем возрасте.

У Леони я справился насчет отелей. Два года тому назад Жаклин Деланк жила в отеле «Сан-Ремо», что на улице Армайе, 8 (Семнадцатый район), и в «Метрополе», улица Этуаль, 13 (район тот же). В картотеках комиссариатов указано, что она зарегистрирована с матерью по адресу: авеню Рашель, 10 (Восемнадцатый район).

В настоящее время она проживает в гостинице «Савойя», улица Сэль, 8, Четырнадцатый район. Мать ее умерла четыре года назад. Согласно выписке из свидетельства о рождении, выданном мэрией Фонтен-ан-Солонь (Луар-э-Шер), копию которого я прилагаю, отец ее неизвестен. Мать работала билетершей в «Мулен-Руж». У нее был дружок, некий Ги Лавинь, который трудился на автобазе «Ла Фонтен», Шестнадцатый район. Он помогал им материально.

Судя по всему, у Жаклин Деланк нет постоянной работы.

Вот, мой дорогой Кэслей, что мне удалось наскрести. Надеюсь увидеть вас в скором времени, при условии, конечно, что я буду нормально одет Блеман посмеялся бы от души, увидь он меня в лохмотьях. Вы посмеялись бы меньше, а мне так и вовсе не до смеха.

Удачи!

Берноль.

Мне оставалось только позвонить Жан-Пьеру Шуро и сообщить ему, что загадка разрешена. Теперь пытаюсь вспомнить, в какой же момент я решил не делать этого. Я начал было набирать первые цифры его номера и вдруг бросил трубку. Мне совсем не улыбалась перспектива вновь отправиться в Нейи под вечер, как в прошлый раз, и торчать там под красным абажуром до самой ночи.

Я развернул старый план Парижа, что всегда лежит у меня под рукой на столе. Из-за постоянных сворачиваний и разворачиваний он рвался то тут, то там, и каждый раз я заклеивал разрывы скотчем, словно раны перевязывал.

«Конде». Нейи. Квартал в районе площади Звезды. Авеню Рашель. Впервые за всю свою карьеру, проводя расследование, я испытывал желание перейти на другую сторону. Да-да, то есть последовать той же дорогой, какую выбрала для себя Жаклин Деланк. Жан-Пьер Шуро больше не принимался в расчет. Он был статистом, не более того. С черным портфелем в руке, он уходил от меня навсегда — я видел, как он шагает в контору Занетаччи. Единственным человеком, который на самом деле представлял интерес, была Жаклин Деланк. В моей жизни их было много, этих Жаклин… Эта будет последняя.

Я спустился в метро и сел на поезд, следующий по ветке «Север-Юг», по той самой, что соединяла авеню Рашель и «Конде». Мелькали остановки, а я все погружался в глубь времен. Потом вышел на станции «Пигаль» и неспешно двинулся по бульвару. Был солнечный осенний денек — то время, когда люди любят строить планы на будущее, а жизнь вполне может быть начата заново, с нуля.

Кроме того, именно здесь, в этой части города, появилась на свет Жаклин Деланк… Казалось, я иду к ней на свидание. Когда пересекал площадь Бланш, сердце мое забилось сильнее, я ощущал волнение, почти страх. Такого со мной давно не случалось. Постепенно я ускорял шаги. Все было тут знакомо, по кварталу я смог бы пройти и с завязанными глазами. «Мулен Руж», «Голубой Кабан»… Кто знает, может быть, я и раньше видел эту Жаклин Деланк, идущую по правому тротуару в «Мулен Руж» встречать мать, или по левому в то время, когда оканчиваются занятия в лицее Жюль-Ферри.

Ну вот я у цели. Я уж и позабыл про кинотеатр на углу. Он назывался «Мехико», и, конечно же, не случайно. Сразу хотелось отправиться куда-нибудь путешествовать, бежать, бежать… Мало того, я забыл и о тишине и покое, что царят на улице Рашель. Она ведет к кладбищу, но о кладбище тут не думаешь. Скорее, это навевает мысль о деревне и даже о прогулке по взморью.

Я остановился у дома номер 10, поколебался немного и вошел внутрь. Хотел было постучать в стекло консьержу, но удержался. Это ни к чему. На одной из дверных створок была укреплена табличка, где черными буквами были выведены фамилии жильцов и этажи. Я вынул из внутреннего кармана блокнот, ручку и стал записывать:

Дейлор (Кристиан)

Ди (Жизель)

Дюпюи (Марта)

Эсно (Иветт)

Гравье (Алис)

Манури (Альбин)

Мариска

Ван Бостеро (Югетт)

Зазани (Одетта)

Фамилия «Деланк (Женевьева)» была заклеена, и поверх нее значилась Ван Бостеро (Югетт). Мать и дочь жили на пятом этаже. Но, закрывая свой блокнот, я уже понимал, что все это теперь бесполезно.

Я вышел на улицу. На пороге магазина тканей «Ля Ликорн» стоял человек. Стоило мне посмотреть наверх, на пятый этаж дома, как я услыхал его тоненький голосок:

— Что-то ищете, мсье?

Следовало спросить его о Женевьеве и Жаклин Деланк. Но то, о чем он мог мне поведать, оказалось бы какой-нибудь незначительной мелочью, «царапинкой на поверхности», как выражался Блеман. Достаточно было услышать его писклявый голос, взглянуть на его лицо хорька, посмотреть в его тупые глаза, чтобы понять — нет, ничего он не мог сообщить, разве что ничего не значащие «сведения», которые дал бы любой болван. А то и вообще сказал бы, что ничего не знает ни о Жаклин, ни о Женевьеве Деланк.

Мною овладело холодное бешенство. Он был похож на тех так называемых «свидетелей», которых мне приходилось допрашивать по долгу службы и которые не понимали ничего из того, что видели, — по злобе, в силу глупости или безразличия. Я тяжело повернулся и стал перед ним. Он был пониже меня сантиметров на двадцать и раза в два тоньше.

— А что, здесь запрещено смотреть на фасады?

Он взглянул на меня тупо и боязливо. Надо было бы напугать его посильнее.

Чтобы успокоиться, я снова вышел на бульвар и присел на скамейку, повернувшись в сторону «Мехико». Потом стащил с левой ноги ботинок.

Солнечные лучи… Мысли мои разбрелись в беспорядке. Жаклин Деланк могла рассчитывать на мое молчание; Шуро никогда не узнает об отеле «Савойя», о «Конде», о «Ля Фонтен» и Ролане, том самом брюнете в замшевой куртке, о котором упоминалось в тетради. «Луки. Понедельник, 12 февраля. 23.00; Луки, 28 апреля, 14.00; Луки с брюнетом в замшевой куртке». Я отметил синим карандашом те места, где указывалось ее имя, и переписал на отдельный листок относящиеся к ней комментарии. С датами и временем. Но пусть она не тревожится. Я больше не приду в «Конде». Два-три раза, что я там был, сидя за столиком, я внутренне желал, чтобы она не пришла. Мне было неловко выслеживать ее… и мне было стыдно за себя. По какому праву мы грубо вторгаемся в личную жизнь людей, исследуем их изнутри — и потом еще что-то требуем от них? На каком основании?

Сняв ботинок, я стал массировать ногу; боль понемногу утихла. Наступал вечер. Когда-то в этот час Женевьева Деланк выходила из дома и направлялась в «Мулен Руж» на работу Ее дочь оставалась одна в квартире на пятом этаже. Ей было тринадцать-четырнадцать лет, и однажды вечером, подождав, пока мать уйдет, она незаметно для консьержки выбралась на улицу. Поначалу она не уходила дальше перекрестка, довольствуясь десятичасовыми сеансами в «Мехико». Потом возвращение домой, лестница; дверь приходилось прикрывать со всей осторожностью, не зажигая света. Как-то ночью, выйдя из кинотеатра, она решилась дойти до площади Бланш. Каждый раз она забредала все дальше и дальше… «Бродяжничество», как значилось в формулярах комиссариатов Сен-Жорж и Гран-Карьер. Бродяжничество — и мне представляется прерия и сияние луны, где-то за мостом Коленкур, за кладбищем, прерия, где можно наконец-то вдохнуть полной грудью воздух свободы. Мать бросилась в полицию искать ее. Но она ушла, и теперь никто не мог ее остановить. Она отправилась в западную часть города, если я правильно понял то, что говорил мне Берноль. Сначала квартал у площади Звезды, потом дальше на запад, потом Нейи и Булонский лес. Но почему она вышла за этого Шуро? А потом снова бегство, но на этот раз на Левый берег, словно река могла защитить ее от неминуемой беды. А может быть, это замужество тоже было попыткой защититься? Если б у нее хватило терпения остаться в Нейи, кто мог бы узнать в мадам Шуро бывшую Жаклин Деланк, имя которой значилось в картотеках полицейских комиссариатов?

Нет, решительно я все еще оставался заложником своих профессиональных привычек, тех самых, над которыми подсмеивались мои коллеги, говоря, что даже во сне я продолжаю вести расследование. Блеман сравнивал меня с тем бродягой, которого он встретил после войны. Он называл его «человек, который курит во сне». Тот ставил у изголовья своей кровати пепельницу с тлеющей сигаретой. Спал он урывками, и каждый раз, когда просыпался, протягивал руку к пепельнице и затягивался. Стоило сигарете закончиться, он тут же, как лунатик, прикуривал новую. Но утром он ничего не помнил и был убежден, что всю ночь спал глубоким сном. Так и я сидел на той скамейке, хотя на дворе уже была совершенная ночь, и, словно во сне, продолжал думать о деле Жаклин Деланк.

Или, вернее, я ощущал ее присутствие здесь, на бульваре, фонари которого сверкали, будто какие-то сигналы, которые я не мог ни как следует расшифровать, ни понять, из какого же времени они мне посланы. И при этом во мраке они казались живыми. Живыми и далекими одновременно.

Я надел ботинок, зашнуровал его и зашагал прочь от скамьи, на которой мог бы провести всю ночь. Я шел по этому бульвару, совсем как она, пятнадцатилетняя, пока ее не сцапали. Интересно, где и когда ее заметили?

В конце концов Жан-Пьер Шуро исчез из моей жизни. Несколько раз я говорил с ним по телефону и давал какие-то смутные указания — откровенно говоря, совершенно лживые. Париж большой, и разыскать человека непросто. Как только я убедился, что навел его на ложный след, перестал отвечать на телефонные звонки. Жаклин могла положиться на меня. Я дам ей время получше приготовиться.

Вероятно, и она шла сейчас по какой-нибудь улице, в каком-нибудь районе города. Или сидела за столиком в «Конде». Но ей было нечего бояться. Я больше не пойду к ней на свидание.

~~~

В пятнадцатилетием возрасте мне можно было дать девятнадцать, а то и все двадцать. Звали меня не Луки, а Жаклин. А когда я впервые вышла одна на улицу, воспользовавшись отсутствием матери, мне было и того меньше. Мать уходила на работу часов в девять вечера и возвращалась не раньше двух ночи. Тогда, в первый раз, на случай, если меня заметит консьержка, я придумала вот что: скажу, мол, что иду на площадь Бланш в аптеку.

А с того вечера, как Ролан усадил меня в такси и отвез к приятелю Ги де Вера, я больше не возвращалась домой. Там собрались тогда все те, кто обычно приходил на собрания к Ги. Мы с Роланом были едва знакомы, но что я могла ему сказать, когда он остановил на площади такси? Он хотел, чтобы я поехала с ним. Наверно, он просто не заметил, как сильно я сжимала его руку. Голова у меня тогда шла кругом. Мне казалось, что если я пересеку эту площадь, то сразу же упаду замертво. Очень страшно. Он, часто говоривший мне о «вечном возвращении», понял бы меня. Да, для меня все начиналось заново, словно встреча с теми людьми была всего лишь предлогом, а Ролан был послан для того, чтобы вернуть меня в мой настоящий дом.

Слава богу, что мы не поехали мимо «Мулен Руж». Правда, матери уже четыре года не было в живых и бояться мне было нечего. Всякий раз, когда я в ее отсутствие убегала из дома по ночам, я шла по другой стороне улицы, которая относилась к Девятому району. Там было очень темно. Мрачное здание лицея Жюль-Ферри, потом дома с темными окнами, ресторан, зала которого тоже была погружена во мрак. И каждый раз я не могла удержаться от того, чтобы не бросить взгляд через бульвар в сторону «Мулен Руж». А когда я доходила до кафе «Пальмы» и площади Бланш, то уже не чувствовала себя так спокойно. Огни…

Однажды ночью я стояла около аптеки и увидела свою мать там, внутри, в очереди. Я подумала, что она закончила пораньше и теперь возвращается домой. Если бы я побежала, то вполне могла успеть до нее. Я стала на углу Брюссельской улицы, чтобы узнать, какой дорогой она пойдет. Но мать перешла через площадь и вернулась в «Мулен Руж».

Я боялась оставаться дома одна, мне хотелось пойти к матери, но тогда я помешала бы ей работать. Теперь-то я знаю, что мать не стала бы меня ругать — в ту ночь, когда она отправилась за мной в комиссариат Гран-Карьер, я не услышала от нее ни единого упрека, ни угроз, ни наставлений. Мы шли вдвоем и молчали. Когда переходили мост Коленкур, я разобрала, как она проговорила: «Бедняжка моя». Кого это она имеет в виду, — подумала я, — меня или себя? Потом, дома, она дождалась, пока я разденусь и лягу в постель, и вошла ко мне в комнату. Она села у меня в ногах и долго молчала. Я тоже. Наконец она улыбнулась и сказала: «Мы не очень разговорчивые…» — и посмотрела мне прямо в глаза. Она никогда раньше не смотрела на меня так долго. Я тогда еще обратила внимание, какой у нее ясный взгляд; глаза ее были светло-голубые, почти стального цвета. Сероголубые. Потом она наклонилась и поцеловала меня в щеку вернее, я ощутила лишь прикосновение ее губ. До сих пор не могу забыть ее взгляд, ясный и как бы не от мира сего. Она потушила свет, стала на пороге и напоследок произнесла: «Постарайся больше так не делать». Думаю, это был первый случай, когда между нами установился контакт, короткий, невеселый, но настолько прочный, что я долго еще вспоминала о нем. Меня потянуло к ней. Но и мать, и я, мы были довольно скрытными натурами. Может быть, мать вела себя так сдержанно, потому что не питала особых иллюзий на мой счет. Конечно же, она думала, что надеяться особо не на что, поскольку я так на нее похожа.

Но я никогда об этом не задумывалась. Я жила настоящим и не задавала вопросов. Все изменилось тем вечером, когда Ролан заставил меня вернуться в тот район. С тех пор как умерла мать, я ни разу не была в моем квартале. Такси выехало на улицу Шоссе-д’Антэн, и я увидела черную громаду церкви Троицы, похожую на гигантского орла. Мне стало не по себе. Граница моего квартала была уже близко. В глубине души я надеялась на то, что мы повернем направо. Тщетно. Мы проехали прямо, миновали Троицу; дорога пошла вверх. Машина остановилась перед светофором у площади Клиши; я попыталась открыть дверь, чтобы выскочить, но не смогла.

Уже позже, когда мы шли пешком по улице Настоятельниц к дому, где должна была состояться встреча, я успокоилась. К счастью, Ролан ничего не заметил. Жаль, что мы не отправились дальше. Мне бы хотелось показать ему место, где я жила шесть лет… как это было давно, в прошлой жизни… После смерти матери у меня осталась одна лишь связующая ниточка, Ги Лавинь, ее друг. Я догадалась, что это он оплачивал нашу квартиру. Иногда я вижусь с ним, он работает в Отей, на автобазе. Но мы никогда не говорим о прошлом. Он такой же молчун, как и моя мать.

В комиссариате мне стали задавать вопросы, на которые я была обязана отвечать. Поначалу я так стеснялась, что полицейский заметил: «Ты не слишком разговорчива». Точно так же можно было бы сказать и матери, и Ги Лавиню, попадись они в руки полиции. Я не привыкла, чтобы мне задавали вопросы. Меня очень удивило, что я привлекла чье-то внимание. Во второй раз, в комиссариате Гран-Карьер, полицейский оказался более заботливым: мне понравилась его манера вести беседу. То есть он дал мне возможность говорить откровенно, говорить о себе, и, кроме того, я видела перед собой человека, который интересовался моими делами. Но у меня не было опыта, и я не могла нормально отвечать. Ну, разве что на вопросы типа: «Где вы учились?»

— В монастырской школе Сен-Венсан де Поль, а потом в муниципальной школе на улице Антуанетт.

Я постеснялась сказать ему, что меня не приняли в лицей Жюль-Ферри. Но потом сделала глубокий вдох и все-таки призналась. Он наклонился ко мне и мягко произнес, словно сочувствуя: «Тем хуже для лицея Жюль-Ферри». Это настолько поразило меня, что я чуть не рассмеялась. Он улыбался и смотрел мне в глаза таким же ясным взглядом, как и у моей матери, только более нежным, внимательным. Потом он спросил о семье. Я чувствовала к нему доверие и кое-что рассказала: мать из деревни в Солони. Приехав в Париж, она, несмотря на свою молодость, получила место в «Мулен Руж», так как у директора, господина Фурсе, в тех краях есть имение. Отца своего я не знаю. Родилась я в Солони, но после приезда в Париж больше никогда там не бывала. Вот почему мать часто повторяла: «У нас больше нет крыши над головой».

Он слушал меня и что-то записывал в своем блокноте. У меня возникло новое чувство: пока он писал, мне становилось гораздо легче на душе. Меня больше не касалось прошлое, словно я говорила не о себе, а о ком-то другом, и при этом я испытывала облегчение от того, что за мной записывают. Записано черным по белому, а следовательно, окончено, зарыто в могиле, где похоронены имена и даты. Я говорила все быстрее и быстрее, слова лились беспрестанно: «Мулен Руж», мать, Ги Лавинь, лицей Жюль-Ферри, Солонь… Со мной ведь никто никогда раньше не разговаривал. Какое облегчение! Завершился целый этап жизни, жизни «предписанной» извне. Отныне я сама могла решать свою судьбу. Все началось с той ночи; но чтобы я была окончательно свободна, мне хотелось, чтобы полицейский вычеркнул все, что он про меня написал. Я была готова дать ему новые сведения, назвать иные имена, рассказать о другой, воображаемой семье, о той семье, о которой мечтала.

В два часа за мной пришла мать. Полицейский сказал ей, что мне ничего не будет. Он не спускал с меня своего внимательного взгляда. В учетной карточке значилось: бродяжничество в несовершеннолетнем возрасте.

На улице нас ждало такси. Когда меня спрашивали об учебе, я забыла сказать, что несколько месяцев посещала школу, которая располагалась по этой же стороне улицы, чуть дальше, чем полицейский комиссариат. Я сидела в столовой, а мать приходила за мной после полудня. Иногда она запаздывала, и тогда я выходила на бульвар и ждала ее на скамейке. Тогда-то я и обратила внимание, что улица с каждой стороны называлась по-разному. И теперь она пришла за мной, но уже не в школу, а в полицию. Странная это улица с двумя названиями, которая, кажется, сыграла некую роль в моей жизни…

В такси мать время от времени озабоченно поглядывала на счетчик. Она сказала водителю остановиться на углу улицы Коленкур, и, пока доставала из кошелька деньги, я поняла, что у нее их хватало всего на поездку в один конец. Остаток пути мы прошли пешком. Я шла быстрее матери, оставив ее позади. Потом остановилась и стала ждать, пока она догонит меня. Мы долго стояли на мосту, что возвышался над кладбищем, и откуда, чуть ниже, виднелся наш дом, и мне все казалось, что матери тяжело дышать. «Ты очень быстро идешь», — выговорила она. Сейчас мне пришла в голову одна мысль: а может быть, тогда я просто хотела вытащить ее из этих узких рамок, в которые была заключена ее жизнь? Если бы она была теперь жива, кто знает, может, мне и удалось бы открыть перед ней новые горизонты.

Прошло три или четыре года: одни и те же пути, одни и те же улицы; но все же с каждым разом я уходила все дальше и дальше. Сначала только до площади Бланш. Я с трудом могла обойти вокруг нескольких домов… Маленький кинотеатр на бульваре в нескольких шагах от дома; сеанс начинался в десять вечера. Зал обычно пустовал, кроме субботы. Ленты все были о дальних странах, о Мексике или Аризоне. Я не обращала внимания на сюжет фильма, меня интересовали пейзажи. Потом я выходила на улицу, и Аризона смешивалась у меня в голове с бульваром Клиши. Цветные неоновые вывески были точь-в-точь как в кино: изумрудно-зеленые, темно-синие, песчано-желтые… Цвета были слишком яркие, и от этого казалось, что ты находишься по ту сторону экрана, или же во сне… Ну, или в ночном кошмаре, когда как. Скорее это все же был кошмар, потому что я очень боялась и не смела идти дальше. Нет, вовсе не из-за матери. Если бы она заметила меня одну, идущую в полночь по бульвару, то вряд ли я услышала от нее хоть один упрек. Она бы спокойно велела идти домой, так, словно и не удивилась бы, увидев меня на улице в столь поздний час. Кажется, я выбирала темную сторону улицы, потому что чувствовала бессилие матери.

Первый раз меня забрали в Девятом районе, в самом начале улицы Дуэ, в круглосуточной булочной. Был уже час ночи. Я стояла у табльдота и ела рогалик. К этому времени в булочной собирается всякий странный народ; приходят посетители из кафе «Сан-Суси», что напротив. Потом туда вошли двое в штатском и стали проверять документы. У меня с собой ничего не было, и тогда они спросили, сколько мне лет. Я сочла за благо сказать им правду. Они отвели меня в свою машину, где уже сидел блондин огромного роста в овчинной куртке мехом внутрь. Кажется, он был с ними знаком. А может быть, сам был полицейским. Он тут же предложил мне сигарету, но один из тех, кто меня привел, сказал: «Ты что, она еще слишком маленькая… это вредно». Они были друг с другом на «ты».

В комиссариате я назвала свое имя, фамилию, дату рождения, адрес, и они все это занесли в картотеку. Я объяснила, что моя мать работает в «Мулен Руж». «Ага, ну тогда мы ей позвоним», — сказал один из парней в штатском. Тот, что писал протокол, дал ему номер телефона «Мулен Руж». Полицейский стал крутить диск, глядя при этом мне в глаза. Я порядком струхнула. Он произнес в трубку: «Могу я поговорить с госпожой Женевьевой Деланк?» Я не выдержала его взгляда и опустила глаза. А потом услышала: «Нет… не нужно…», — и он повесил трубку. Теперь он улыбался. Хотел напутать меня… «Ладно, на этот раз тебе повезло. Но если тебя заберут опять, мне придется сообщить твоей матери». Он поднялся со стула, и мы вышли на улицу, где нас уже ждал тот блондин. Я села в их машину на заднее сиденье. Полицейский сказал, что отвезет меня домой. Он тоже говорил мне «ты».

Блондин вышел на площади Бланш, около аптеки. Непривычно сидеть на заднем сиденье, да еще когда за рулем полицейский.

Машина остановилась прямо у дверей. «Ну, ступайте к себе. И больше так не делайте», — он снова перешел на «вы». Кажется, я пролепетала что-то вроде «спасибо, мсье» и направилась к воротам. Там я оглянулась — он выключил двигатель и не спускал с меня глаз, словно хотел убедиться, что я точно дойду до своей квартиры. Поднявшись к себе, я выглянула в окно — машина все еще стояла. Я приникла к стеклу и стала ждать; мне было интересно, как долго она простоит здесь. Потом мотор взревел, машина развернулась и исчезла за углом. Я испытала чувство тоски, той тоски, которая часто приходила ко мне по ночам и которая была сильнее страха, тоски оттого, что я отныне предоставлена самой себе. И помощи ждать неоткуда — ни от матери, ни от кого-либо еще. Как бы мне хотелось, чтобы он всегда оставался здесь, под окном, словно часовой на посту или, вернее, словно ангел-хранитель, неотступно следящий за мной.

Но потом тоска пропала, и я снова ждала, пока мать уйдет на работу, чтобы выскользнуть на улицу. Я спускалась по лестнице, и сердце мое стучало так, будто я шла на свидание. Больше не нужно лгать консьержке, выдумывать оправдания, спрашивать разрешения… Зачем? Да и у кого? Я даже не была уверена в том, что вернусь обратно.

Выйдя на улицу, я уже не пряталась в тени и шла по стороне «Мулен Руж». Уличные огни теперь казались мне еще более яркими, чем в кино. Меня охватывало пьянящее чувство легкости… Нечто подобное я испытала в «Сан-Суси», когда выпила бокал шампанского. К чему съеживаться и прижиматься к стенам? Чего бояться? Нужно было с кем-то познакомиться — для этого было достаточно зайти в какое-нибудь кафе.

Я знала одну девушку чуть старше меня. Звали ее Жаннет Голь. Как-то, страдая от мигрени, я зашла в аптеку на площади Бланш купить веганина и флакон эфира. Подойдя к кассе, я поняла, что забыла захватить деньги. И тут увидела зеленоглазую, коротко стриженную девушку в плаще — она шагнула вперед и уплатила за меня. Я смутилась, не знала, как благодарить; предложила дойти до моего дома, чтобы вернуть деньги. У меня всегда лежало несколько монеток на ночном столике… «Нет-нет, в следующий раз», — сказала она. Как выяснилось, она жила в том же квартале, чуть дальше. Девушка смотрела на меня, и ее зеленые глаза смеялись. Потом она предложила мне что-нибудь выпить, мы дошли до ее дома и оказались в кафе… точнее, в баре, на улице Ларошфуко. Он совсем не походил на «Конде». Стены, стойка и даже столики были из светлого дерева; окно — в металлическом переплете. Стулья обтянуты темно-красным бархатом. Рассеянный свет. За стойкой находилась блондинка лет сорока, которую Жаннет Голь, должно быть, хорошо знала, раз обращалась к ней на «ты» и звала просто Сюзанн.

На столе появились два бокала. «Ну, ваше здоровье», — произнесла Жаннет Голь. Улыбка не сходила с ее лица, зеленые глаза, казалось, пронзали меня насквозь, чтобы выведать, что происходит в моей голове.

— Вы на углу живете? — спросила Жаннет.

— Да. Вверх по улице.

Квартал был разделен на множество зон, участков, и я знала все их границы, даже невидимые глазу. Я стеснялась и не представляла, что нужно говорить, и поэтому добавила:

— Да, вверх по улице. А здесь — лишь первый крут.

Жаннет приподняла бровь:

— Первый крут?

Она выглядела заинтригованной, но улыбка ее не погасла. Может быть, виной тому было выпитое шампанское? Робость моя куда-то улетучилась, и я стала объяснять, что такое «первый круг». Это выражение знали все школьники квартала. Первый круг начинался от сквера церкви Троицы и продолжался вплоть до замка Бруйяр и кладбища Сен-Венсан, то есть до северного спуска на Клинанкур.

— Ты разбираешься в таких вещах, — заметила Жаннет немного ироничным тоном.

На «ты» она перешла совсем неожиданно, но меня это ничуть не смутило. Она заказала еще два бокала. Пить я не умела, и одного было бы вполне достаточно, но отказаться не посмела. Чтобы не тянуть, я опрокинула свой бокал залпом. Жаннет молча продолжала меня разглядывать.

— Студентка?

Я запнулась. Да, я всегда мечтала быть студенткой, главным образом потому, что это слово звучало так элегантно. Но мечты так и остались мечтами, когда меня не приняли в лицей Жюль-Ферри. Не знаю, может быть, шампанское мне придало такую уверенность. Я наклонилась к ней и, чтобы казаться более убедительной, приблизила свое лицо к ее лицу:

— Да, студентка.

В тот раз я не заметила никого из посетителей. Нет, это место было совсем не похоже на «Конде». Если б я не боялась натолкнуться на чьи-то тени, я охотно вернулась бы сюда, чтобы взглянуть на него еще раз. Но надо быть осторожной. К тому же я рисковала наткнуться на запертую дверь. Кафе могло переехать. Все это не имело особых перспектив.

— А что изучаешь?

Такого вопроса я не ожидала. Открытость ее взгляда придала мне смелости. Она и подумать не могла, что я вру.

— Восточные языки.

Кажется, это произвело на нее впечатление. Она не стала расспрашивать меня ни о том, какой именно язык я изучаю, ни о расписании моих занятий, ни о том, где я учусь. Она вполне могла догадаться, что я не посещаю никаких курсов. Но, на мой — да и на ее взгляд тоже, — это было чем-то вроде титула, что позволяет ничем на самом деле не заниматься. Всем посетителям этого бара она представляла меня как «студентку». Может быть, под этим именем меня там помнят до сих пор.

В ту ночь она проводила меня до самого дома. В свою очередь, я тоже поинтересовалась родом ее занятий. Жаннет рассказала, что была танцовщицей, но после несчастного случая ей пришлось оставить профессию. Классический танец? — спросила я. Нет, конечно, хотя фигура у нее действительно была как у балерины. Тогда мне это не пришло в голову — а не была ли она такой же танцовщицей, как я студенткой?

Мы прошли по улице Фонтен по направлению к площади Бланш. Жаннет объяснила, что теперь она «компаньонка» этой самой Сюзанн, ее старой подруги и «старшей сестры». У них на двоих был этот бар, который одновременно являлся и рестораном.

Потом она спросила, с кем я живу. Я сказала, что одна, с матерью. Тогда она пожелала узнать, чем занимается мать. Я не смогла произнести слово «Мулен Руж» и сухо ответила: «Она бухгалтер». Она вполне могла быть и бухгалтером, такая сдержанная и серьезная.

Мы расстались у ворот. Не могу сказать, что возвращаться каждый вечер в эту квартиру — веселое занятие. Я знала, что рано или поздно уйду оттуда навсегда. Я очень рассчитывала на знакомства, которые собиралась завязать и которые должны были покончить с моим одиночеством. Эта девушка была первой моей знакомой, и, кто знает, может быть, она помогла бы мне смыться отсюда.

— Увидимся завтра?

Кажется, ее удивил мой вопрос. Тем более что я выпалила его неожиданно, не успев даже скрыть свое беспокойство.

— Конечно… Когда захочешь.

И она вновь улыбнулась, нежно и немножко иронично, как тогда, когда я объясняла ей, что значит «первый круг».

Память моя то и дело подводит меня. Или, вернее, воспоминания перемешиваются, идут не по порядку. Пять лет я не хотела думать об этом. Довольно и того, что такси едет вверх по улице и я читаю вывески: «У полуночников», «У Пьерро»… Забыла только, как называлось то заведение на улице Ларошфуко. «Красный монастырь»? «У Данте»? «Галоп»? Да-да, «Галоп»! Никто из посетителей «Конде» не стал бы ходить в такое место, как «Галоп». В нашей жизни существуют непреодолимые границы. Но как же я была удивлена, когда встретила в «Конде» человека, которого видела в «Галопе». Его звали Морис-Рафаэль, прозвище Ягуар. Никогда бы не подумала, что этот парень — писатель… Он ничем не отличался от тех игроков в карты, что сидели в глубине зала, за кованой решеткой… Я узнала его. Он же меня — нет, я поняла это. Тем лучше. Спокойнее…

Я так и не выяснила, чем занималась в «Галопе» Жаннет Голь. Чаще всего она принимала заказы и обслуживала клиентов. Присаживалась к ним за столики. Она была знакома со многими из них. Представила меня огромному черноволосому парню с восточными чертами. Одет он был очень хорошо, кажется, где-то учился, звали его Аккад. Сын здешнего доктора. С ним всегда были двое: Годинже и Марио Бей. Иногда они играли в карты с другими посетителями старше их в маленьком зале. Игра могла длиться до пяти утра. Один из игроков, кажется, и был настоящим владельцем «Галопа». Лет ему было около пятидесяти, был он сед и носил короткую стрижку. Одевался хорошо и выглядел очень важным. Жаннет представила его как «старого адвоката». Я запомнила имя — Моселлини. Время от времени он поднимался с места и вставал рядом с Сюзанн за барную стойку. Иногда вообще оставался один, сам подавал блюда, словно мы находились у него дома в гостях. Он называл Жаннет Моя Маленькая или Мертвая Голова, что было для меня совсем непонятно. Первое время Моселлини посматривал на меня не очень доброжелательно. Как-то раз спросил, сколько мне лет. Я прибавила себе годков и сказала: «Двадцать один». Он мне не поверил и разглядывал меня, вскинув брови: «А вы уверены, что вам двадцать один год?» Тут я и вовсе смутилась и чуть было не сказала правду. Но в тот же момент его строгость куда-то исчезла. Моселлини пожал плечами и улыбнулся: «Ну хорошо, пускай вам будет двадцать один!»

Жаннет нравился Марио Бей. Он носил темные очки, но не ради выпендрежа. Вроде бы от света болели глаза. Пальцы у него были тонкие. Сначала Жаннет, как она мне призналась, принимала его за пианиста из тех, что выступают в «Гаво» или «Плейель». Ему было лет тридцать, как Аккаду и Годинже… но если он не был музыкантом, то чем же он занимался на самом деле?

Марио и Аккад были очень дружны с Моселлини. Как рассказала Жаннет, они работали с ним еще тогда, когда он занимался адвокатской практикой. С тех пор они не разлучались. Где же они работали? Жаннет сказала: «В организациях». В каких таких «организациях»? Они часто приглашали нас за свой столик. Жаннет утверждала, что Аккад в меня влюблен. С самого начала я заметила, что она подбивает его проводить время со мной. Может быть, она хотела остаться наедине с Марио? А мне самой казалось, что я нравлюсь Годинже. Он был так же черноволос, как и Аккад, но выше его ростом. Жаннет знала его меньше, чем остальных. Судя по всему, денег у него было прилично, кроме того, у него еще имелась и машина, которую он всегда ставил около «Галопа». Он жил в отеле и часто бывал в Бельгии.

Совсем память дырявая стала… Зато с легкостью вспоминаешь всякие незначительные подробности. Да, он жил в отеле и часто ездил в Бельгию. Весь следующий вечер я повторяла эти слова, словно припев колыбельной, которую напеваешь ночью, чтобы уснуть. Но почему же Моселлини называл Жаннет Мертвой Головой?

А воспоминания, что таятся в других, еще мучительнее. С той поры прошло несколько лет, и как-то раз Жаннет навестила меня в Нейи. Это случилось недели через две после свадьбы с Жан-Пьером Шуро. Я всегда звала его только так: Жан-Пьер Шуро. Наверное, потому что он был гораздо старше меня и говорил мне «вы». Жаннет позвонила три раза, как я ее и просила. Какое-то мгновение я колебалась: открывать или нет. Но это было бы глупо, ведь у нее имелся номер телефона, да и адрес она знала. Она вошла, вернее, проскользнула в дверной проем, словно вор. В гостиной она огляделась: белые стены, низенький столик, стопка журналов, лампа с красным абажуром и портрет матери Жан-Пьера Шуро над диваном. Покачала головой, но не произнесла ни слова. Потом захотела осмотреть всю квартиру. Ее немало удивило, что мы спали отдельно. Войдя ко мне, мы улеглись на кровать.

— Значит, мальчик из приличной семьи? — спросила она и рассмеялась.

Я с ней не виделась после встречи в отеле на улице Армайе, и от такого смеха мне стало не по себе. Я боялась, что все пойдет по-прежнему, как во времена «Галопа». Правда, тогда на улице Армайе она сказала мне, что больше не общается с остальными.

— Подходящая комната для молодой девушки.

На комоде у меня стояла фотография Жан-Пьера Шуро в темно-красной рамке. Жаннет приподнялась и прищурилась на снимок.

— Должно быть, милый паренек… Но почему вы живете в разных комнатах?

Она снова расположилась на кровати рядом со мной. Честно говоря, лучше бы мы встретились где-нибудь в другом месте. Я боялась, что она будет чувствовать себя неловко в присутствии Жан-Пьера Шуро и мы не сможем спокойно поболтать наедине.

— Небось испугалась, что я заявлюсь со всей компанией?

Она рассмеялась, но уже не так весело, как минуту назад. Да, действительно, даже в Нейи я боялась случайно встретиться с Аккадом. Удивительно, как он не нашел меня в отеле на улице Этуаль, а потом на улице Армайе.

— Расслабься… Их уже давно нет в Париже… Уехали в Марокко…

И она положила руку мне на лоб, словно хотела успокоить.

— Надеюсь, ты не рассказывала мужу о наших развлекухах в «Кабассю»…

Она вовсе не острила. Я даже поразилась, насколько грустно зазвучал ее голос. Это ее приятель Марио Бей, в темных очках и с руками пианиста, употреблял такое выражение, когда приглашал нас с Аккадом провести время в одной гостинице на окраине Парижа.

— Тихо как здесь… Не то что в «Кабассю». Помнишь?

…Воспоминания, от которых хочется крепко зажмуриться, словно от яркого света. Хотя, когда мы с Роланом возвращались от Ги де Вера, с Монмартра, глаза у меня были широко открыты. Все казалось мне более ясным, более отчетливым, резкий свет ослеплял меня, и я уже начала привыкать к этому ощущению. Однажды ночью, в «Галопе», я видела такой же свет, когда мы сидели вдвоем с Жаннет за столиком у входа. Из посетителей оставались только Моселлини да еще картежники за кованой решеткой. Мать давно уже должна была вернуться с работы. Я все думала — будет ли она волноваться, не застав меня дома? Я почти жалела о том случае, когда она отправилась искать меня в комиссариат Гран-Карьер. У меня было предчувствие, что она вряд ли сможет сделать такое еще раз. Я была слишком далеко. Чем больше старалась успокоиться, тем сильнее становилась моя тревога. Мне стало трудно дышать. Жаннет наклонилась ко мне и произнесла:

— Ты совсем бледная… Что-нибудь не так?

Я хотела было улыбнуться, но вместо этого получилась какая-то гримаса.

— Нет… Ничего…

С тех пор как я начала уходить по ночам из дома, со мной стали случаться короткие приступы паники, или, вернее, «гипотонии», как выразился аптекарь на площади Бланш, когда я попыталась объяснить ему свое состояние. Но каждое произнесенное мною слово казалось мне лживым или бессмысленным. Лучше было молчать.

На улице меня неожиданно охватывало ощущение пустоты. Первый раз это случилось у табачного магазина, недалеко от «Сирано». Вокруг было много людей, но бодрости мне это не придавало. Упади я в обморок, они продолжали бы идти по своим делам, не обращая на меня ни малейшего внимания. Гипотония. Отключка. Усилием воли я заставила себя встряхнуться и прийти в себя.

Тем вечером я зашла в табачную лавку и купила марок, открыток, ручку и сигареты. Потом села за стойку, положила перед собой открытку и стала писать. «Еще немного терпения. Уверена, что все к лучшему». Я прикурила сигарету, наклеила марку. Кому же это послать? На каждой открытке мне захотелось написать несколько ободряющих слов вроде таких: «Прекрасная погода, я отлично провожу время. Надеюсь, что у вас все идет хорошо. Обнимаю, до скорого». Я представила себя сидящей рано утром на берегу моря и надписывающей открытки друзьям.

— Как ты себя чувствуешь? Лучше? — спросила Жаннет. Ее лицо еще больше приблизилось к моему. — Хочешь, выйдем на свежий воздух?

Никогда еще улица не казалась мне такой тихой и безлюдной. Старомодные фонари… Но достаточно было сделать по ней всего пару сотен шагов вверх, чтобы натолкнуться на субботнюю толпу, на сверкающие вывески «Лучшие красотки в мире!», автобусы с туристами перед «Мулен Руж»… Весь этот шум меня пугал, и я сказала Жаннет:

— Мы могли бы остаться на среднем из кругов…

Мы двинулись туда, где виднелись огни, по направлению к перекрестку с Нотр-Дам-де-Лоретт. Потом мы развернулись и пошли по другой стороне улицы, в обратном направлении. По мере того как мы спускались по улице, по темной ее стороне, мне становилось все легче. Главное, не останавливаться. Жаннет сжимала мою руку. Так мы дошли почти до улицы Тур-де-Дам, и Жаннет произнесла:

— Как насчет снега?

Я не поняла точного смысла этой фразы, но слово «снег» меня поразило. У меня появилось такое впечатление, будто он пойдет с минуты на минуту и тишина вокруг нас от этого станет еще глубже. И мы услышим только, как он хрустит у нас под ногами. Где-то пробили часы — не знаю отчего, но мне показалось, что они возвещают полночную мессу. Жаннет шагала впереди, увлекая меня. Мы добрались до улицы Омаль, где дома стояли погруженные во тьму. Можно было подумать, что мы идем вдоль одного и того же фасада, который тянется во всю длину улицы.

— Идем ко мне… примем немного снежку..

Пока мы шли к ней, надо было бы спросить, что означает эта фраза. Черные фасады зданий усиливали ощущение холода. Шаги звучали отчетливо, словно во сне.

После я часто ходила по этой улице, одна и с Жаннет. Иногда я забегала к ней днем, иногда оставалась на ночь, если мы слишком засиживались в «Галопе». Она жила в отеле на улице Лаферьер, в районе первого круга. Улица эта образовывала крутой поворот, и там всегда возникало ощущение оторванности от всего мира. Медленный лифт с решетчатой дверью. Комната Жаннет располагалась на последнем этаже, а может быть, и в мансарде. Кажется, лифт туда не доходил.

Жаннет прошептала мне на ухо:

— Увидишь… вот сейчас будет хорошо… будет снег…

Руки ее тряслись. Она так нервничала, что не могла попасть ключом в замочную скважину. В коридоре царил полумрак…

— Давай… попробуй ты… У меня не получается.

Голос ее звучал все более и более прерывисто. Потом она уронила ключ. Я нагнулась и стала искать его на ощупь. Наконец мне удалось вставить ключ в замочную скважину. Мы вошли, включили плафон — комната осветилась желтым. Постель стояла неубранной, занавески на окнах оказались задернутыми. Жаннет присела на край кровати, открыла ящик ночного столика и достала оттуда металлическую коробочку. Она предложила мне втянуть носом белый порошок, который и назывался «снегом». В одно мгновение у меня возникло ощущение свежести и легкости. Теперь я была уверена, что тревога и чувство пустоты, что мучили меня там, на улице, больше никогда не вернутся. С тех пор как аптекарь с площади Бланш сказал мне про пониженное давление, мне казалось, что я должна сдерживаться, бороться с собой, контролировать себя. Ничего уж здесь не поделаешь… Иди или сдохни. Если я погибну, другие станут на мое место и шагнут на бульвар Клиши. Не нужно обольщаться иллюзиями. Отныне все изменится. Улица и границы кварталов показались мне слишком узкими.

Книжный магазин на бульваре Клиши работал до часу ночи. На вывеске одно простое слово: «Матте». Что это было, имя хозяина? Я никогда не осмеливалась спросить об этом у того мужчины с усами и в клетчатом костюме, что всегда сидел с книгой за своей конторкой. Приходили покупатели, брали открытку или лист писчей бумаги, и тогда он прерывал свое занятие. Но я приходила тогда, когда уже никого не было, за исключением разве тех, кто заглядывал сюда из «Минюи Шансон» напротив. Как правило, мы оставались вдвоем, он и я. На витрине были выставлены одни и те же книги. Как выяснилось почти сразу, это были фантастические романы. Он посоветовал прочитать кое-что из них — «Бриллиант в небе», «Тайный пассажир», «Корсары пустоты». У меня сохранился лишь один под заглавием «Грезящий кристалл».

Напротив, на полках около витрины, стояли книги, посвященные астрономии. Меня заинтересовала одна, в оранжевой, наполовину разорванной обложке. «Путешествие в бесконечность». Лежит у меня до сих пор. Я купила ее как-то в субботу вечером. В магазине никого не было, доносился лишь шум с бульвара. Из окна виднелись соседние вывески, даже та, бело-голубая — «Лучшие в мире красотки», — но они казались такими далекими… Я не рискнула беспокоить хозяина, который читал, склонив голову. Я так и простояла с полчаса в тишине, пока он не повернулся ко мне. Тогда я протянула ему выбранную книгу. Он улыбнулся.

— О, хорошая книга. Очень хорошая… «Путешествие в бесконечность».

Я спросила о цене, но он сказал:

— Нет-нет. Я дарю ее вам… И желаю приятного путешествия!

Да, этот магазин был не просто убежищем для меня, он знаменовал собой некоторый этап в моей жизни. Часто я оставалась там до самого закрытия. Рядом с полками стоял стул, вернее, стремянка. Я присаживалась на нее и листала книги и альбомы с иллюстрациями. Не знаю, замечал ли хозяин мое присутствие… Но иногда, не отрываясь от книги, он неожиданно произносил одну и ту же фразу: «Ну как, нашли свое счастье?»

Много позже я не помню от кого услышала, что единственная вещь, которую невозможно запомнить, — это тембр голоса. Но тем не менее я до сих пор слышу во время бессонных ночей эту фразу, произнесенную с парижским акцентом: «Ну как, нашли свое счастье?» И слова эти звучат все так же мило и загадочно.

Однажды вечером, выйдя из магазина, я неожиданно для себя оказалась на бульваре Клиши. В «Галоп» идти не хотелось, и мои ноги понесли меня наверх. Теперь мне доставляло удовольствие взбираться по склонам или по лестницам. Я считала каждую ступеньку, каждую площадку. Досчитав до тридцати, я поняла, что спасена…

Ги де Вер как-то дал мне прочесть книгу, которая называлась «Потерянный горизонт». Это была история о людях, что устремились в горы Тибета в поисках монастыря Шангри-Ла, чтобы постичь тайны жизни и мудрости. Но зачем же забираться так далеко? Я прекрасно помню свои ночные прогулки: Монмартр для меня — тот же Тибет. Достаточно взойти вверх по улице Коленкур. Там, наверху, у замка Бруйяр, я впервые в жизни дышала. Однажды на заре я потихоньку выскользнула из «Галопа», где сидела с Жаннет. Мы ждали Аккада и Марио Бея, которые собирались взять нас с собой в «Кабассю» вместе с Годинже и еще какой-то девицей. Мне было невыносимо душно, и под этим предлогом я вышла на улицу. Выйдя, бросилась бежать. На площади вывески уже не горели, даже вывеска «Мулен Руж». Меня охватило пьянящее чувство, которое мне не могли доставить ни алкоголь, ни «снег». Я взбежала вверх по склону, до самого замка Бруйяр. Тут же твердо решила больше никогда не встречаться с компанией из «Галопа». Потом я часто испытывала похожее ощущение, когда «сжигала мосты» за собой. Только в бегстве я чувствовала себя собой. Лучшие мои воспоминания — воспоминания о бегстве. Но жизнь всегда брала верх.

Едва ступила на аллею Бруйяр, я сразу почувствовала уверенность, что некто назначил мне здесь свидание, что снова я отправляюсь в путешествие. Где-то там, выше, была улица, куда я хотела вернуться когда-нибудь. Я шла по ней этим утром… И там будет встреча… Но я не знала точного места. Ладно, неважно… Я ждала, что на него мне укажет какой-нибудь знак. Улица упиралась в небо, словно вела к краю пропасти. Я шла вперед, испытывая такую легкость, которая иногда охватывает вас во сне, и вы уже ничего не боитесь и смеетесь над вашими страхами. Если что-то пойдет не так, всегда можно проснуться. Вы непобедимы. И я шла, в нетерпении, до самого конца, туда, где было лишь голубое небо и пустота. Какими словами можно передать мое состояние? У меня слишком бедный словарь. Опьянение? Экстаз? Восторг? Как бы то ни было, но эта улица стала мне родной. У меня появилось впечатление, будто я уже проходила по ней раньше. Я дойду до края пропасти и брошусь в пустоту. Какое счастье — плыть по воздуху, в невесомости… это чувство, которое уже не покидало меня никогда. Ту улицу я помню всю до мельчайших подробностей, и утро помню, и небо…

А потом вновь пошла плясать передо мною жизнь со своими взлетами и падениями. Однажды, в приступе меланхолии, я зачеркнула одно слово в заглавии книги, которую дал мне Ги де Вер, и написала другое. Книга называлась «Луиза Смиренная». Я заменила имя Луиза на Жаклин.

~~~

В тот вечер все выглядело так, словно мы намеревались заняться спиритизмом. Мы собрались в кабинете Ги де Вера, свет был потушен. А может, его просто отключили. Мы слушали Ги в темноте. Он пересказывал текст, который в обычных условиях прочитал бы при свете. Впрочем, я несправедлив к хозяину — Ги де Веру вряд ли понравилось, если бы он услышал про спиритизм. Он не заслуживал такого… И сказал бы мне, с оттенком легкого упрека: «Ну что вы, Ролан».

Потом он зажег свечи в канделябре, что стоял на каминной полке, и снова уселся за свой стол. Мы расселись по местам, лицом к хозяину. Кроме меня там была еще эта девушка, и супружеская пара лет сорока. Супруги выглядели чистенько, немного по-мещански. Я их видел здесь в первый раз.

Я повернул голову и встретился взглядом с девушкой. Ги де Вер продолжал говорить, слегка подавшись вперед, но сохраняя непринужденный вид, будто просто собирался поболтать. На каждом собрании он читал тексты, которые позже раздавал нам в печатном виде. У меня сохранилась одна копия как раз с того собрания. Там есть пометка. Девушка назвала мне номер своего телефона, и я записал его внизу страницы ручкой с красной пастой.

«Максимальная концентрация достигается в положении лежа, с закрытыми глазами. При малейшем внешнем воздействии степень концентрации снижается. Дополнительные усилия в положении стоя, а также открытые глаза еще больше препятствуют концентрации…»

Я едва сдерживал дурацкий смех, причем раньше со мной такого не случалось. Горящие свечи придавали лекции оттенок торжественности. Мы то и дело переглядывались. Но, судя по всему, девушка была настроена более серьезно. Она посматривала на Ги де Вера с уважением, а в глазах ее читалось беспокойство, оттого что она не сможет чего-то понять. В конце концов она призналась мне в этом. Мне стало немного стыдно за мое веселье. Я с ужасом представил себе, что могло бы произойти, если бы я расхохотался. В ее взгляде я прочитал призыв о помощи, немой вопрос: «Ах, достойна ли я находиться в таком обществе?»

Ги де Вер заговорил еще серьезнее: он сцепил пальцы и глядел так, словно обращался только к ней. Под его взглядом девушка, казалось, окаменела. Наверно, она боялась, что он непременно задаст ей вопрос, что-то вроде: «А не поделитесь ли с нами теперь вашими мыслями об услышанном?»

Наконец дали свет. Какое-то время мы оставались на своих местах, что было несколько непривычно. Как правило, мы собирались в гостиной и гостей было не меньше десятка. Но в тот вечер нас пришло всего четверо, и по этому поводу де Вер решил, что нам лучше будет в его кабинете. И все это происходило как обычная вечеринка, без официальных приглашений, которые вам доставляют домой или же дают в книжном магазине «Вега» как постоянному клиенту. У меня сохранилось несколько таких приглашений — одно из них вчера случайно попалось мне на глаза:

Дорогой Ролан.

Ги де Вер будет рад видеть вас в четверг 16 января в 20.00 по адресу:

Площадь Ловендаль, дом 5 (XV), второй дом по левой стороне, третий этаж, налево.

Белый бристоль, всегда одного и того же формата, вычурные буквочки — так обычно приглашают на великосветский раут, коктейль или день рождения.

В тот раз он проводил нас до дверей. Ги де Вер и супружеская пара были старше нас на добрых двадцать лет каждый. Лифт был слишком маленьким, чтобы вместить сразу четверых, и мы с девушкой спустились по лестнице.

Дорожка проходила меж одинаковых фасадов — бежевых и кирпичных. Одинаковые двери, отделанные кованым железом, наверху обязательно светильник. Окна на одном и том же уровне. Калитка отворилась, и мы оказались на улице Александр Кабанель. Я так дотошен, потому что наши пути пересеклись именно там. Некоторое время мы просто стояли рядом, раздумывая, что бы такое сказать друг другу. Я нарушил молчание первым.

— Здесь живете?

— Нет, в районе Звезды.

Нужен был предлог, чтобы остаться с нею.

— Мы можем пойти вместе…

Мы двинулись в сторону виадука по бульвару Гренель. Она сама предложила идти вдоль линии надземки, что вела к площади Звезды. Если она вдруг устанет, то всегда может сесть на поезд.

Все это происходило то ли в воскресенье, то ли в какой-то праздник. Машин почти не было, все кафе закрыты. Впечатление создалось такое, будто город полностью вымер. Теперь мне кажется, что наша встреча была встречей двух совершенно одиноких людей, людей, которых ничто не держало в этой жизни.

— Вы давно знаете Ги де Вера? — спросил я.

— Нет, меня с ним познакомил приятель в начале этого года. А вы как познакомились?

— А я через «Вегу». Это книжный магазин.

Она не знала об этом месте. Магазин располагался на бульваре Сен-Жермен. На витрине было выведено голубыми буквами: «Восточная философия. Сравнительное религиоведение». Именно там я впервые и услышал о Ги. Как-то вечером хозяин вручил мне карточку с приглашением и сказал, что я могу принять участие в собрании: «Это, мол, то, что нужно такому человеку, как вы». Хотел бы я знать, что означает «такой человек, как я». Он обращался ко мне уважительно, без оттенка иронии. И даже предложил отрекомендовать меня этому самому Ги де Веру.

— Ну и как, ничего там, в «Веге»?

В ее голосе звучала насмешка. Хотя мне так могло показаться из-за ее парижского акцента.

— Там куча интересных книг. Мы можем сходить туда вместе.

Потом я спросил ее, что она читает и что привело ее на собрания в дом Ги де Вера. Оказалось, сначала он посоветовал ей прочесть «Потерянный горизонт». Она внимательно прочитала. На предыдущее собрание явилась раньше остальных, и де Вер пригласил ее в кабинет. Там он стал рыться на полках, что занимали две стены, в поисках чего-то новенького. Но в какой-то момент, словно озаренный внезапно возникшей идеей, де Вер бросился к столу и выудил книжку из груды папок и бумаг. «Прочтите, — произнес он, — мне было бы любопытно узнать, что вы скажете об этом». Она очень разволновалась. Де Вер имел привычку разговаривать так, будто его собеседники все сплошь были такими же образованными, как и он сам. К чему это? Он выиграл бы гораздо больше, будь он попроще.

Новая книга называлась «Луиза Смиренная». Нет, я ее не читал. Это было жизнеописание некоей монахини и ее переписка. Она не стала читать книгу сначала, а открыла наугад, со случайного места. Некоторые страницы произвели на нее огромное впечатление. Даже больше, чем «Потерянный горизонт». А до знакомства с де Вером она читала фантастику вроде «Грезящего кристалла» и книги по астрономии. Надо же, какое совпадение… Я тоже увлекался астрономией.

У станции «Бир-Хакейм» я спросил ее, хочет ли она прогуляться по мосту через Сену, или же лучше нам сесть в метро. Над нашими головами то и дело грохотали поезда. Мы поднялись на мост.

— Знаете ли, — начал я, — я ведь тоже живу в районе Звезды. Может быть, даже неподалеку от вас.

Она замялась. Я видел, что ее что-то тревожит и она хочет сообщить мне об этом.

— Видите ли, я замужем… И живу у мужа, в Нейи.

Она произнесла это так, будто сознавалась в совершенном преступлении.

— И как давно вы замужем?

— Да не очень… с апреля прошлого года.

Мы двинулись вперед. На середине моста поравнялись с лестницей, что вела на Лебединую аллею. Она стала спускаться, я за ней. Она шла по ступенькам так уверенно, словно спешила на свидание. И говорила все быстрее и быстрее.

— Я искала работу… И наткнулась на объявление… Требовался секретарь на временную должность…

Наконец мы спустились и пошли по аллее. С обеих сторон нас окружала Сена и огни ее набережных. Ощущение возникло такое, будто стоишь на верхней палубе прогулочного кораблика, затерявшегося в ночи.

— Моим начальником был мужчина… Он хорошо ко мне относился… Он был старше меня, намного… А через некоторое время предложил выйти за него замуж…

Она рассказывала все это, словно я был ее другом детства, с которым она не виделась лет десять и теперь случайно столкнулась на улице. Она почти оправдывалась…

— Но вам по душе супружеская жизнь?

Она пожала плечами, как будто я произнес бессмыслицу. Каждую секунду я ждал, что она скажет: «Но, помилуй, ты же меня так хорошо знаешь…»

Должно быть, мне следовало познакомиться с нею еще в прошлой жизни.

— Он постоянно говорил, что желает мне добра… Это правда… Он желает… И он немного похож на моего отца.

Мне показалось, что она ждет от меня совета. Вряд ли она часто кому-то рассказывала о себе.

— А он не ходит с вами на собрания?

— Нет, у него нет времени.

С де Вером ее познакомил один из приятелей мужа. Привел его к ним в гости, в Нейи. Она рассказывала мне все эти подробности и хмурила брови, словно боялась забыть даже самую незначительную деталь.

Мы дошли до конца аллеи и стали напротив статуи Свободы. Справа от нас белела скамейка. Не помню, кто из нас первым предложил присесть. Возможно, что эта идея пришла нам в голову одновременно. Я спросил ее, не пора ли возвращаться домой. Третий или четвертый раз она приходила на собрание к Ги де Веру, и каждый раз после этого она в одиннадцать вечера спускалась по ступеням станции «Камброн». И стоило ей подумать о возвращении в Нейи, как ее охватывало чувство, похожее на уныние. И никакого выбора — одна и та же ветка метро, пересадка у Звезды, потом до станции «Саблон»…

Я почувствовал прикосновение ее плеча. После того самого обеда в Нейи Ги де Вер пригласил ее на свою лекцию в небольшой клуб неподалеку от «Одеона». Обсуждались две темы: «Темный полдень» и «Зеленый свет». Потом, выйдя из зала, она бездумно пошла куда глаза глядят. И увидела этот самый «зеленый свет», прозрачный и ясный, о котором говорил Ги де Вер. Было часов пять вечера. Бульвар оказался весьма оживленным. Она двигалась навстречу спешащим людям, ее задевали, толкали, пихали локтями… Потом она вышла на тихую улочку, что вела к Люксембургскому саду. Не доходя до сада, она наткнулась на кафе в угловом доме. Оно называлось «Конде».

— Был когда-нибудь в «Конде»?

Я и не заметил, как она перешла со мной на «ты». Нет, я не был там ни разу. По правде говоря, мне не очень нравился Школьный квартал. Он напоминал мне детство, лицей, откуда меня вышибли, университетскую столовку, куда я ходил с просроненной студенческой картой. Я подыхал с голоду..

С тех пор она нашла себе приют в «Конде», где быстро перезнакомилась со всеми его завсегдатаями. Ближе всего она сошлась с двумя: с неким Морисом-Рафаэлем и с Артюром Адамовым. Знаю ли я кого-нибудь? Да. Адамова. Я много раз видел его неподалеку от Сен-Жульен-ле-Повр. Беспокойный, я бы даже сказал испуганный, взгляд. Сандалии на босу ногу.

Она не читала его книг. Он несколько раз просил проводить его из «Конде» до отеля, поскольку боялся ходить ночью один.

В «Конде» ей дали прозвище. Настоящее ее имя было Жаклин, но теперь ее звали Луки. Конечно, если я хочу, она познакомит меня с Адамовым, да и с другими тоже. Даже с Джимми Кэмпбеллом, английским певцом. И еще с Али Шерифом из Туниса… Как-нибудь встретимся в «Конде» днем… Иногда она приходила туда и по вечерам, когда муж задерживался на работе. Часто он приходил очень поздно…

Она посмотрела на меня и после минутного колебания призналась, что с каждым разом ей все труднее и труднее возвращаться домой, к мужу, в Нейи. Лицо ее сделалось озабоченным, и больше она не произнесла ни слова.

Потом мы ехали на последнем поезде. Мы были одни в вагоне. Пересаживаясь у Звезды, она дала мне номер телефона.

И сегодня на улице мне случается слышать по вечерам голос, который зовет меня по имени. Тягучий, с хрипотцой — и я сразу узнаю: это Луки. Я оборачиваюсь, но никого не вижу. Я слышу этот голос не только по вечерам, но иногда и летним днем. Знаете, летом бывают такие дни, когда не сразу вспомнишь, в каком году ты живешь… Все повторяется. Одинаковые дни, ночи, места, встречи. «Вечное возвращение».

Часто я слышу ее голос во сне. Все происходит точь-в-точь как наяву — и, проснувшись, я долго не могу прийти в себя от удивления. Как-то мне приснилось, что я выскальзываю из дома Ги де Вера в то же самое время, как мы вышли вместе с Луки в тот первый день нашего знакомства. Я глянул на часы — одиннадцать вечера. Одно из окон первого этажа было увито плющом. Я отворил калитку, добрался до площади Камброн и двинулся в сторону надземки. Тут-то и раздался голос Луки. Она позвала: «Ролан!» Два раза… Голос звучал иронично. Это она подсмеивалась над моим именем, именем, которое на самом деле таковым и не было. Я выбрал себе такое простоты ради; это имя годилось везде и могло сойти в случае чего и за фамилию. Практичное имя. И, конечно же, вполне французское. Мое настоящее имя звучало весьма экзотично. А в то время я старался не привлекать внимания к своей персоне. «Ролан!..» — крикнула она. Я обернулся. Никого. Я стоял посреди площади, как тогда, в первый раз, когда мы не знали, что сказать друг другу.

Проснувшись, я решил отправиться к тому дому, старому дому Ги де Вера, и посмотреть, действительно ли есть там плющ. Я доехал до Камброн на метро. По этой ветке Луки всегда возвращалась к мужу в Нейи. Я провожал ее. Часто мы выходили на станции «Аржантин», недалеко от отеля, в котором жил я. И каждый раз она хотела остаться… но делала над собою последнее усилие и возвращалась в Нейи… Тем не менее настал момент, когда она осталась…

Шагая по площади Камброн, я испытывал странное ощущение, потому что от Ги де Вера мы добирались сюда всегда поздно ночью. Я толкнул калитку и сказал сам себе, что бесполезно искать здесь кого-либо… В Париже больше нет книжного магазина «Вега», нет Ги де Вера, нет Луки. Но окно первого этажа действительно было увито плющом, совсем как во сне. Я растерялся. А действительно ли то был сон? Мгновение я стоял под тем окном, недвижимый. Я надеялся услышать голос Луки, я ждал, что она позовет меня снова. Но нет. Никого. Тишина. Однако у меня вовсе не возникло такого впечатления, что с поры Ги де Вера прошел большой срок. Наоборот, мне казалось, что время застыло навечно.

Я припомнил один текст, который настучал одним пальцем, еще когда знал Луки. Я назвал его «Нейтральные зоны». Существуют в Париже такие «переходные» места, «no man’s land»[4], где все существует как бы на грани бытия, не имеет постоянных форм или даже пребывает в незавершенном состоянии, но при этом обладает устойчивостью. Я мог бы назвать такие места «вольными зонами», но определение «нейтральные» мне показалось более точным. Как-то в «Конде» я спросил об этом Мориса-Рафаэля — он же был писателем. Тот пожал плечами и смерил меня насмешливым взглядом: «Вам лучше знать, дружище… Я не очень хорошо понимаю… Пусть будут нейтральные — какой смысл спорить?»

Площадь Камброн и квартал между Сегюр и Дюплекс, все эти улочки, что выходили к переходам надземной линии метро, лежали в области нейтральной зоны. Поэтому в том, что именно здесь я встретил Луки, нет ничего странного или случайного.

Текст этот я где-то посеял. Пять страничек, настуканных на машинке, которую одолжил мне Закария, один из «Конде». Там было еще посвящение: «Луки, из нейтральной зоны». Я не знаю, какого она была мнения об этом опусе. Вряд ли она дочитала его до конца. Текст был немного нудный — перечень районов и названий улиц, которые ограничивали собой эти самые «нейтральные зоны». Иногда я указывал какие-то дома, иногда — объекты побольше. Однажды, когда мы сидели в «Конде», она прочитала посвящение и сказала мне: «А знаешь, Ролан, неплохо было бы пожить недельку-другую в каждом из этих районов, что ты перечислил…»

Улица Аржантин, где я снимал комнату, точно находилась в нейтральной зоне. Кому бы пришло в голову искать меня там? Те, с кем я встречался здесь, были мертвы — в социальном смысле. Как-то раз, листая газету, в рубрике «Судебная хроника» я нашел раздел, который назывался «Признаны без вести пропавшими». Некто по фамилии Таррид не появлялся по месту своего постоянного проживания вот уже тридцать лет и не подавал о себе никаких вестей. Суд высшей инстанции признал его «без вести пропавшим». Я показал заметку Луки. Мы сидели у меня. Я сказал ей, что уверен, что этот парень живет на улице среди десятков таких же, объявленных «без вести пропавшими». К тому же все окрестные дома имели на своих фасадах вывески «Меблированные комнаты». В этих местах не спрашивали вашего удостоверения личности, и исчезнуть там было очень легко. В тот день мы отмечали с приятелями день рождения Хупа в «Конде». Поэтому на улицу Аржантин мы с Луки приехали не вполне трезвыми. Я отворил окно и заорал как можно громче: «Таррид! Таррид!» Мой голос прокатился по пустынной улице эхом. Мне даже почудилось, будто бы эхо донесло до нас ответ. Ко мне подошла Луки и тоже крикнула: «Таррид!» Детская шутка. Мы покатились со смеху. В конце концов я убедил себя, что этот парень, Таррид, услыхав нас, проявится и таким образом мы сможем воскресить всех «без вести пропавших», что обретались на этой улице. Через несколько минут пришел коридорный и стал стучать в нашу дверь, воззвав загробным голосом: «Тише, пожалуйста!..» Потом мы услышали его тяжелые шаги вниз по лестнице. Тогда я заключил, что коридорный сам является таким же «без вести пропавшим», как и Таррид, и все прочие, кто скрывался в меблирашках на улице Аржантин.

Я думал об этом всякий раз, когда шел по той улице к себе домой. Луки сказала мне, что она до замужества сама жила в этом квартале, немного севернее, сначала в отеле на улице Армайе, а потом на улице Этуаль. Должно быть, в те времена мы могли проходить мимо друг друга, не будучи знакомыми.

Я помню тот вечер, когда Луки решила больше не возвращаться к мужу. Днем, в «Конде», она познакомила меня с Адамовым и Али Шерифом. У меня была с собой пишущая машинка, взятая взаймы у Закария. Я хотел начать «Нейтральные зоны».

Я поставил машинку в комнате на столик. Потом настукал первую фразу: «По крайней мере, у нейтральных зон есть одно достоинство: они представляют собой пункт отправления, и их в любой момент можно покинуть». Я знал, что с машинкой мне будет куда сложнее. Первая фраза никуда не годилась. Да и вторая тоже. Но тем не менее я был исполнен отваги.

Ей нужно было ехать домой, часы показывали восемь часов, а она все еще валялась на кушетке. Даже лампу не зажигала. Я не выдержал и напомнил ей, что пора.

— Чего «пора»?

И по тону ее голоса я догадался, что она больше никогда не поедет до станции «Саблон». Мы оба помолчали. Потом я снова сел за машинку и вдарил по клавишам.

— Можно было бы сходить в кино, — произнесла Луки. — Хоть время убьем.

Чтобы попасть в «Студио Облигадо», довольно было всего лишь перейти авеню Гранд-Армэ. Ни она, ни я в тот вечер не обращали никакого внимания на то, что происходило на экране. Кажется, народу в зале было не так много, как обычно. Кое-кого суд давно мог бы признать «без вести пропавшим». А мы-то сами, кем были мы? Иногда я поворачивался к Луки. Она сидела, опустив голову, поглощенная своими мыслями. Я боялся, что она вдруг встанет и скажет, что пора возвращаться в Нейи. Но нет. Она досидела до конца фильма.

Когда мы вышли на улицу, Луки выглядела получше. Она сказала, что теперь уже поздно возвращаться к мужу. Он пригласил на ужин своих друзей… Ну вот, все кончено. Теперь ей уж не придется ужинать в Нейи.

После кино мы еще долго гуляли по нейтральной зоне, где каждый из нас в свое время искал убежища. Луки захотела показать мне отели на улицах Армайе и Этуаль, где она жила. Что же она говорила мне в тот вечер? Ничего определенного… В памяти остались лишь жалкие крохи. Теперь уже поздно вспоминать забытые подробности.

Совсем юной она ушла из дома, где жила с матерью. Потом мать умерла. С тех времен у нее осталась лишь одна подруга, некая Жаннет Голь… Пару раз мы обедали вместе с ней в старом ресторанчике напротив моего отеля. Зеленоглазая блондинка. Луки сказала, что ее называли Мертвая Голова из-за изможденного лица, которое никак не соответствовало округлым формам ее тела. Потом, когда Луки жила в отеле на улице Сэль, Жаннет заходила проведать ее. Однажды я случайно зашел к ним в комнату и был немало удивлен, почувствовав замах эфира. И еще… солнечный и ветреный день на набережной, напротив Нотр-Дам… я ждал их обеих, просматривая книги на букинистических лотках. Жаннет сказала, что у нее встреча на улице Гран-Дегрэ с человеком, который снабжал ее «снегом». Дело происходило в середине июля, и слово «снег» вызвало на губах у нее улыбку… На одном из лотков я нашел книжку карманного формата, озаглавленную «Прекрасное лето». Да, лето было действительно прекрасным, потому что оно казалось мне бесконечным. И вдруг я увидел их, идущих по противоположному тротуару со стороны улицы Гран-Дегрэ. Луки помахала мне рукой. Они шли ко мне, не разговаривая, залитые солнечными лучами. Именно такими они являлись ко мне во сне, идущими друг с дружкой из Сен-Жюльен-ле-Повр… Думаю, в тот день они были счастливы…

Я никак не пойму, почему Жаннет Голь прозвали Мертвой Головой. У нее были высокие скулы и раскосые глаза. Однако ничто в ее облике не вызывало ассоциаций со смертью. Она была еще в том возрасте, когда молодость побеждает все. Ничто — ни бессонные ночи, ни «снег» (как она выражалась) — не оставило на ее лице видимых следов. Вопрос — как долго это могло продолжаться? Я не очень-то доверял ей. Луки никогда не приглашала ее ни в «Конде», ни на собрания Ги де Вера, словно эта девушка была дурной частью ее души. И лишь однажды я услышал, как они разговаривали друг с другом о своем прошлом — и то обрывками фраз. У меня сложилось впечатление, будто у них есть какие-то общие тайны, секреты.

Однажды мы с Луки оказались на станции «Мабийон». Был декабрь, и в шесть часов вечера уже стемнело. И вдруг Луки увидела человека, сидящего за столиком кафе «Ла Пергола». Она даже немного отступила назад, словно собираясь бежать. На вид человеку было около пятидесяти лет, лицо его хранило суровое выражение, волосы были гладко зачесаны. Он сидел почти лицом к нам и, конечно, мог нас заметить, если бы не был увлечен разговором со своим соседом. Луки схватила меня за руку и потянула на другую сторону улицы дю Фур. Она сообщила мне, что узнала в том человеке одного типа, с которым познакомилась благодаря Жаннет Голь и который владел рестораном в Девятом районе. Она никак не ожидала встретить его здесь, на Левом берегу. Кажется, этот человек встревожил ее. Слова «Левый берег» она произносила так, будто Сена представляла собой демаркационную линию, отделяющую два вражеских города, этакий железный занавес. А тот мужчина каким-то образом ухитрился перейти эту границу. Нет, действительно, его появление у «Мабийон» сильно испугало Луки. Я спросил, как его зовут. Оказалось, Моселлини. Почему Луки не хотела с ним встречаться? На этот вопрос она не смогла внятно ответить. Мол, просто этот человек навевает ей не самые лучшие воспоминания. Стоило ей порвать с кем-либо — и этот кто-либо переставал существовать для нее. Умирал. А этот все еще не умер. И поскольку она может в любую минуту столкнуться с ним на улице, не лучше ли будет переехать в другой квартал?

Я успокоил ее. «Ла Пергола» было не совсем обычным местом, и его посетители совсем не соответствовали богемному и студенческому кварталу. Этот Моселлини, как она сказала, из Девятого. А «Ла Пергола» относилась к району Пигаль — Сен-Жермен-де-Пре (правда, никто не мог объяснить почему). Поэтому достаточно просто перейти на другую сторону улицы. И незачем куда-то переезжать.

Надо было бы настоять на том, чтобы она рассказала мне больше, но я хорошо знал, что Луки ответила бы мне, если б захотела… я достаточно пообщался в детстве и юности со всякими Моселлини и прочими типами, о которых потом думаешь: на кой черт, собственно, они тебе сдались? А сколько раз я видел своего отца в такой компании?

За все эти годы я мог бы узнать побольше об этом Моселлини… но зачем? Вряд ли я стал бы знать о Луки больше, чем знал или догадывался до этого. Несем ли мы ответственность за людей, с которыми судьба сводит нас в начале жизни? Должен ли я отвечать за моего отца и за всех тех, с кем он встречался в холлах отелей или в задних комнатах кафе? За тех, кто таскал с собой сумки, набитые неизвестно чем?

В тот вечер, после неприятной встречи, мы гуляли по бульвару Сен-Жермен. Потом дошли до магазина «Вега», и Луки смогла немного расслабиться. У нее был с собой список книг, которые советовал прочитать Ги де Вер. Такой список он давал каждому, кто присутствовал на его собраниях. У меня остался один экземпляр с тех пор. «Не обязательно читать все сразу, — говорил в таких случаях де Вер. — Выберите какую-то одну книгу и читайте себе по страничке на сон грядущий».

Вот этот список:

«Божественное альтер-эго»

«Божий угодник в Оберлянде»

«Песнь жемчужины»

«Столп Авроры»

«Двенадцать спасителей сокровища света»

«Органы или чувствительные центры» «Мистический розарий»

«Седьмая долина»

Это все были тоненькие брошюрки в светло-зеленых обложках. Поначалу мы читали их вслух у меня дома, на улице Аржантин, когда становилось совсем тошно. Получалось что-то вроде состязания. Но, как я полагаю, читали мы по-разному. Луки надеялась отыскать в этих книжках смысл жизни, тогда как меня пленяли ритм и музыка слов и звуков.

В магазине она вроде забыла о Моселлини и о всем том, что с ним было связано. И только теперь я понимаю, что в этих книжках в зеленых обложках и в биографии Луизы Смиренной она искала не только примеры для подражания. Ей хотелось бежать, бежать все дальше и дальше, порвать нить дней и вдохнуть воздух свободы. И вместе с этим в ней жил страх, панический страх, который возникает при мысли, что бывшие друзья, забытые в прошлой жизни, могут разыскать вас в этой и предъявить счет. Остается только скрыться от этих преследователей и шантажистов в надежде, что когда-нибудь вы окажетесь вне пределов их досягаемости. Где-нибудь там, в горнях. Или на просторах. Я отлично понимал Луки. Разве я сам не тащил на себе тяжкий груз воспоминаний и кошмарных образов из моего детства, которые с удовольствием послал бы подальше.

Я сказал Луки, что бегать от такого глупо. И мне удалось ее убедить. Теперь, выходя на станции «Мабийон», мы не обходили стороной «Ла Пергола». А однажды я даже затащил Луки внутрь. Мы стояли у стойки, бесстрашно поджидая Моселлини и остальные тени из прошлого. Со мной Луки ничего не боялась. Нет лучше средства, чем смотреть призракам прямо в глаза, пока они не растают. Я чувствовал, что она обрела уверенность в себе, и, появись на пороге Моселлини, Луки не повела бы и бровью. Я посоветовал ей в таком случае произнести фразу, которая не раз выручала меня в подобных ситуациях: «О нет, мсье… Это не я… сожалею, но вы ошиблись».

Но Моселлини в тот вечер так и не появился. И больше мы не видели его тут ни разу.

В феврале, как раз в то время, когда Луки бросила мужа, начались сильные снегопады, и мы почувствовали себя в отеле, затерянном высоко в горах. Я стал замечать, что жить в нейтральной зоне довольно трудно. Нет, на самом деле неплохо было бы перебраться поближе к центру. Самое необычное в улице Аржантин (в Париже есть еще несколько улиц, похожих на нее как две капли воды) — это то, что она совсем не соответствует своему району. Она вообще ничему не соответствует, существует сама по себе. Покрытая снегом, она с обоих концов уходила в пустоту. Надо бы найти список улиц, которые представляют собой не только нейтральные зоны, но и самые что ни на есть черные дыры Парижа. Или же вспышки темной материи, о которой не утихают споры среди астрофизиков. Этот вид материи невидим для глаз и не пропускает ни ультрафиолетовое, ни инфракрасное, ни рентгеновское излучение. Да, со временем эта темная материя просто поглотила бы нас.

Луки не хотела жить в непосредственной близости от покинутого мужа. Всего лишь две станции метро. Она стала искать себе на Левом берегу отель, который располагался бы неподалеку от «Конде» и от квартиры Ги де Вера. Так чтобы можно было дойти куда нужно пешком. А я, в свою очередь, не хотел возвращаться на противоположный берег, в Шестой район, где прошло мое детство. Слишком много тяжелых воспоминаний… Хотя что теперь говорить об этом? Ведь того района, что был, уже не существует. Сейчас это район шикарных магазинов и бутиков; там покупают квартиры богатые иностранцы… В свое время я еще мог там найти следы из моего прошлого: старые отели на улице Дофин, кафе на перекрестке у «Одеона», где обретались какие-то дезертиры с американских военных баз; мрачная лестница Вер-Галан, надпись на растрескавшейся стене на улице Мазарини, которую я прочитывал каждый раз, когда шел в школу: «Никогда не работайте!»

Луки нашла себе комнату немного южнее, неподалеку от Монпарнаса, а я вернулся в район Звезды. А на Левом берегу мне не хотелось встречаться с призраками. С наступлением темноты я старался не задерживаться на улицах моего старого района и чувствовал себя в безопасности лишь в «Конде» и в магазине «Вега».

Кроме того, нужно было подумать о средствах к существованию. Луки продала свое меховое пальто, подаренное ей, несомненно, мужем. У нее остался только плащ, слишком легкий, чтобы встречать в нем зимние холода. Тогда она стала читать объявления о работе, как делала до замужества. Время от времени она отправлялась в Отей, на автобазу, к старому другу своей матери, который чем-то ей помогал. Что же до меня, то мне даже страшно сказать, какого сорта работенку я себе нашел. Хотя зачем скрывать правду?

В соседнем с моим отелем доме жил некто Беро-Бедуин. Ну, если точнее — улица Сайгон, дом 8. Меблированные комнаты. Я часто видел его и уж не помню, когда и как мы познакомились. Не очень искренний тип с волнистой прической, одет с претензией на изысканность, светски-развязный. Мы сидели друг напротив друга в кафе-ресторане на улице Аржантин. За окном падал снег. На вопрос моего собеседника о работе я сказал, что хотел бы заняться писательством. Кем был на самом деле этот Беро-Бедуин, я не знал (я даже заглянул в телефонный справочник). Потом я провожал его до дверей его «конторы» («а, это совсем рядом!» — как он пояснил). За нами по снегу тянулись две цепочки свежих следов. Нужно было пройти прямо до улицы Шальгрен. Иногда, вспоминая некоторые моменты своей жизни, мы не можем точно определить, что это было на самом деле — сон или явь? Улица Шальгрен, 14. «Французские деловые издания». Должно быть, здесь. Сегодня я бы не решился вернуться на то место, чтобы взглянуть на тот дом. Я слишком стар.

В тот раз он не пригласил меня внутрь, но на следующий день мы встретились снова. В тот же час и в том же кафе. Он предложил мне работу. Нужно было составлять тексты о различных организациях, с которыми он был так или иначе связан и которые прибегали к его услугам. За работу он предложил мне пять тысяч старых франков. Сочиненные мною тексты он подписывал своим именем. Он предоставлял мне только материалы. Я же был для него кем-то вроде «литературного негра». Так я написал для него около десятка брошюрок: «Минеральные воды Бурбуль», «Поездки на Изумрудный Берег», «История гостиниц и казино в Баньоль-де-л’Орн», а также работы, посвященные банкам «Иордаан», «Зелингманн», «Мирабо» и «Де-маши». Каждый раз, стоило мне только сесть за свое рабочее место, как я буквально засыпал от скуки. Впрочем, работа была несложная — следовало только лишь придать литературную форму заметкам Беро-Бедуина. Впервые очутившись в конторе «Французских изданий», я был немало удивлен: это была комната на первом этаже, без окон. Но в моем возрасте как-то неловко задавать вопросы. Нужно верить в себя. Потом прошло два или три месяца — от моего работодателя не поступало никаких вестей. Из обещанных денег он дал мне половину суммы, и на жизнь мне в принципе хватало. Когда-нибудь, почему бы не завтра, — думал я, — если хватит смелости, мне придется бродить по улицам Сайгон и Шальгрен, по этой нейтральной зоне, где растаяли вместе с прошлогодним снегом Беро-Бедуин и его издательство. Но нет, подумав, я понял, что смелости мне не хватит. Иногда я спрашиваю себя: а существуют ли еще эти места, не поглотила ли их темная материя?

Я люблю прогуляться по Елисейским Полям весенним вечером. Теперь их тоже нет, но в сумерках кажется, что они все же существуют. Быть может, именно там, на Елисейских Полях, услышал я твой голос, который звал меня по имени… Ты продала свое меховое пальто и колечко с изумрудом, а у меня оставалось еще около двух тысяч фраков. Мы были богаты, будущее лежало у наших ног. В тот вечер ты вернулась ко мне. Это было тем летом… тем самым, когда я ждал вас с Мертвой Головой на набережной. На углу улицы Франциска I и Марбеф был ресторанчик, и мы отправились туда вместе. Столики были выставлены прямо на тротуаре, и вечер еще не наступил. Машин почти не было, слышались лишь голоса прохожих да стук их каблуков по мостовой. Часов в девять мы вышли на Елисейские Поля, и я ждал наступления ночи, темной ночи, не такой, как в России и северных широтах. Мы шли без определенной цели, впереди была вся ночь. Солнечные отблески еще играли где-то на верхних этажах домов на улице Риволи. Лето только начиналось, и мы собирались отправиться в путешествие. Куда? Мы пока не знали. Может быть, на Майорку, а может быть, в Мексику. В Лондон или в Рим. В принципе не важно куда. Города и страны смешались между собой. Истинная же цель нашего путешествия лежала в сердце лета. Там, где время остановилось и стрелки часов показывают всегда полдень.

Когда мы дошли до Пале-Рояль, уже стемнело. Мы недолго постояли на террасе у Рюк-Универ и двинулись в путь дальше. За нами увязалась какая-то собачонка и сопровождала нас до Сен-Поль, где забежала в открытые ворота церкви. Мы совсем не чувствовали усталости, Луки сказала, что готова прошагать хоть всю ночь. Потом мы прошли через нейтральную зону прямо у Арсенала — несколько пустынных улочек, которые казались необитаемыми. В одном из домов на первом этаже мы заметили два больших освещенных окна. Тогда мы уселись на скамейку напротив и стали наблюдать. В глубине комнаты горела лампа с красным абажуром, распространяя приглушенный свет. На стене слева можно было различить зеркало в золоченой раме. Остальные стены были голыми. Мне показалось, что в окне мелькнула чья-то фигура… но нет, комната была пуста. Интересно, что это — спальня или гостиная?

— Надо бы позвонить в дверь, — произнесла Луки. — Уверена, нас там ждут…

Скамейка, на которой мы расположились, находилась на некотором возвышении, образованном на пересечении двух улиц. Двумя годами позже я проезжал здесь на такси, направляясь в сторону Арсенала, к набережной. Я попросил водителя остановиться: мне захотелось найти ту скамейку и дом. Я надеялся, что те два окна будут освещены, как и тогда. Но вместо этого я заблудился в лабиринте улиц, что выходили к воротам Целестинских казарм.

Я сказал Луки, что позвонить в дверь большого труда не составит. Но дома никого нет, к тому же нам было неплохо и на скамейке. Я даже расслышал журчание фонтана.

— Фонтан? Ты уверен? — удивилась Луки. — Я ничего такого не слышу.

— Все очень просто — это наша квартира, там, напротив. А мы, уходя, забыли выключить свет. И куда-то подевались ключи. А дома нас должна ждать собака. Она заснула в нашей спальне и будет ждать нас до скончания веков.

Потом мы двинулись на север. Чтобы не сбиться с пути, мы выбрали для себя ориентир — площадь Республики, но все равно не были уверены, что идем в правильном направлении. Впрочем, это неважно. В любой момент, если мы потеряемся, можно сесть на метро и добраться до улицы Аржантин. Луки сказала, что она много раз бывала в этом квартале, начиная с детских лет. Где-то здесь держал свой гараж приятель ее матери Ги Лавинь. Да, неподалеку от Республики. Мы останавливались у каждого гаража, но все время ошибались. Луки не могла найти дорогу. В прошлый раз, когда была у этого Ги Лавиня, надо было бы взять у него точный адрес. А теперь он исчез вместе со своим гаражом. Вроде бы пустяк, но на самом деле это было очень важно. Если так пойдет и дальше, то не останется ни одной точки пересечения в этой жизни. Луки рассказала, что мать и Ги Лавинь водили ее на пасхальную ярмарку. Они отправлялись туда пешком, по какому-то бульвару, который, как ей казалось, тянулся бесконечно. Очень похож на тот, по которому мы шли. Конечно, это тот самый. Только теперь мы шли по нему от площади Республики. А Луки с матерью направлялись к опушке Венсенского леса.

Странно посреди ночи вдруг оказаться перед решеткой зоологического сада. В сумраке можно было различить слонов. Но впереди уже виднелась освещенная площадь с фигурой в центре. Это была площадь Республики. По мере того как мы приближались к ней, музыка звучала все громче и громче. Бал? Я спросил Луки, уж не четырнадцатое ли июля сегодня? Но она знала не более моего. С течением времени дни и ночи смешались между собой. Музыка доносилась из кафе, расположенного на углу бульвара и улицы Гран-Приере. На террасе сидело несколько посетителей.

Метро уже давно закрылось. Напротив кафе мы заметили отель. Крутую лестницу освещала голая лампочка. Ступени были выкрашены черной краской. Ночной портье даже не поинтересовался, кто мы такие. Он просто указал на дверь номера на первом этаже.

— С этой ночи мы могли бы жить здесь, — сказал я Луки.

Кровать была односпальная, но мы прекрасно уместились на ней вдвоем. На окне не было ни занавесок, ни ставней. Было жарко, и мы оставили его открытым. Музыка внизу умолкла, и теперь нам были слышны лишь раскаты хохота. Луки прошептала мне на ухо:

— Ты прав. Здесь стоит остаться навсегда.

Мне вдруг показалось, что мы находимся далеко-далеко от Парижа, где-нибудь в маленьком прибрежном городке на Средиземном море. Каждое утро в один и тот же час мы идем на пляж… Я запомнил адрес: улица Гран-Приере, дом 2. Отель «Иверния». В последующие годы, если меня просили назвать мой адрес или номер телефона, я обычно отвечал:

— Вы можете только написать мне. Пишите в отель «Иверния», улица Гран-Приере, два. Мне передадут.

Надо бы сходить туда посмотреть, сколько там накопилось адресованных мне писем, на которые я до сих пор не ответил. Да, я был прав — надо было бы остаться там навсегда.

~~~

Прошло несколько лет, когда я снова встретил Ги де Вера. Я шел по улице в сторону «Одеона», и рядом со мной остановилась машина. Я услышал, как меня зовут, причем по моему старому имени. Я узнал, кто это, даже не оборачиваясь. Ги де Вер высунул голову поверх опущенного стекла и улыбнулся мне. Он совсем не изменился, только волосы стал стричь немного короче.

Дело было в июле, часов в пять вечера. Было довольно тепло. Мы присели на капот его машины и разговорились. Я не осмелился сказать ему, что мы находимся в нескольких метрах от «Конде», от той «темной» двери, через которую всегда входила Луки. Правда, двери той уже не было. С той стороны блестела витрина с выставленными сумками из крокодиловой кожи, сапогами и даже седлами и хлыстами. Магазин кожгалантереи «Принц Конде».

— Итак, Ролан, что ж вы теперь?

Все тот же ясный голос, который объяснял нам смысл самых заумных текстов. Я был весьма тронут тем, что он помнит меня и даже мое имя, которое я тогда носил. А ведь в квартире на площади Ловендаль побывало столько народу! Кто-то приходил всего один раз, случайно, а кто-то оставался. Такой оказалась и Луки. И я. При этом Ги де Вер не пытался сделать нас своими учениками. Мы не воспринимали его как учителя, а он не допускал покровительственного отношения к слушателям. К нему просто приходили, даже когда он и не просил об этом. Иногда мы догадывались, что ему хочется побыть одному, наедине со своими мыслями, но он не мог отказать. Именно благодаря Ги де Веру многие смогли больше узнать о себе.

— А вы что же, вернулись в Париж?

Де Вер взглянул на меня с улыбкой.

— Вы ничуть не изменились, Ролан… Всегда отвечаете на вопрос вопросом.

Даже это он не забыл. В те времена он часто так подшучивал надо мной. Говорил, что если бы я был боксером, то умел бы виртуозно притворяться на ринге.

— Я уже несколько лет не живу в Париже, Ролан… Теперь я живу в Мексике. Надо бы дать вам мой адрес…

В тот день, когда я ходил убедиться, растет ли действительно плющ на первом этаже дома Ги де Вера, я разговорился с консьержкой, благо та знала бывшего жильца. Между прочим я поинтересовался и его новым адресом. Консьержка ответила просто: «Выехал, мол, и никакого адреса не оставил».

И я рассказал об этом де Веру.

— Ролан, вы неисправимы. Этот плющ… Вы были очень молоды, когда мы с вами познакомились? Сколько вам было?

— Двадцать лет.

— Мне кажется, что уже тогда, в том возрасте, вы смогли бы отправиться куда угодно, чтобы вспомнить, растет ли там плющ или нет. Я прав?

Он, не отрываясь, смотрел на меня, и в его взгляде сквозила грусть. Наверно, мы оба думали об одном и том же. Но я никак не мог произнести имя Луки.

— Как странно, — наконец вымолвил я. — В те времена я часто заходил в одно кафе, которое теперь и не кафе вовсе.

И я указал ему на вывеску «Принца Конде».

— Ну да, — произнес де Вер. — За последние годы Париж сильно изменился.

Разговаривая, он слегка приподнимал брови, словно припоминал что-то.

— А вы все работаете над «Нейтральными зонами»?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что я не сразу понял, что он этим хочет сказать.

— Ваше сочинение о «нейтральных зонах» было довольно интересным.

Боже, вот так память! А я и забыл, что давал ему читать тот текст. Вечером, после одного из собраний, я и Луки задержались позже остальных. Я спросил де Вера, нет ли у него книги о «вечном возвращении». Мы сидели у него в кабинете, и де Вер стал искать книгу на полках. Наконец он достал какой-то труд в черно-белой обложке, где значилось: «Ницше. Философия вечного возвращения». Я внимательно прочитал ее за несколько дней.

В кармане куртки у меня лежало пять листков с текстом о нейтральных зонах. Мне хотелось, чтобы де Вер выразил свое мнение о моей работе, но я стеснялся попросить его. Решился уже на пороге его дома и резко, не произнеся ни слова, протянул ему конверт, куда успел упаковать свои бумажки.

— Вы интересовались астрономией, — сказал де Вер. — Особенно темной материей…

Вот уж никогда бы не подумал, что он вспомнит и об этом. На самом деле он очень внимательно относился к людям, только вот они это не сразу замечали.

— Жаль, — ответил я, — что на площади Ловендаль больше не будет собраний, как раньше.

Мои слова удивили де Вера, и он усмехнулся.

— А, эта ваша одержимость «вечным возвращением»…

Теперь мы ход или взад и вперед по тротуару, и каждый раз невольно оказывались у «Принца Конде».

— А помните тот вечер, когда в доме отключили электричество и мы беседовали в темноте?

— Нет, не помню.

— Я должен кое в чем признаться. Я тогда все время боролся с приступами смеха.

— Вам следовало тогда уйти, — произнес де Вер с упреком. — Смех — штука заразительная. В конце концов мы бы весь вечер прохихикали.

Он взглянул на часы.

— Я должен распрощаться с вами. Надо приготовиться к отъезду. Я уезжаю завтра. Даже некогда спросить, чем же вы занимаетесь теперь…

Он вынул записную книжку из кармана куртки и оторвал один листок.

— Вот мой мексиканский адрес. Вы должны приехать.

В его голосе неожиданно зазвучали повелительные нотки, словно он хотел взять меня с собой и спасти от самого себя. И от моего настоящего.

— Я до сих пор организую вечера. Приезжайте. Я рассчитываю на вас.

И он протянул мне листок.

— Я написал еще номер телефона. На этот раз мы не сможем потерять друг друга.

Уже сидя в машине, он снова высунулся в окно:

— Скажите… Я часто думаю о Луки. Никак не могу понять почему..

Он казался взволнованным. Ему, говорившему всегда четко и ясно, теперь приходилось подбирать слова.

— Бред все это, что я говорю… Нечего тут понимать… Когда любишь кого-нибудь по-настоящему, приходится принимать часть его тайны. Ведь и любят-то за это… А, Ролан?

Он резко нажал на газ — несомненно, чтобы скрыть свое волнение. И мое тоже. Но успел бросить:

— До скорого, Ролан…

Я остался один у кожгалантерейного магазина «Принц Конде». Подошел к витрине и приник к ней лицом, чтобы посмотреть, сохранилось ли там еще что-нибудь от кафе? Часть старой стены, дверь, за которой был телефон, винтовая лестница, что вела в квартиру мадам Шадли. Нет, ничего. Все было переделано и затянуто оранжевого цвета тканью. И так можно сказать обо всем квартале. Теперь здесь не встретишь призраков прошлого — даже они умерли. Теперь нечего бояться, выходя из метро на станции «Мабийон». Нет больше «Ла Пергола», и там не сидит у стойки Моселлини.

Я неспешно пошел прочь так, словно приехал июльским вечером в чужой город. И даже стал насвистывать мотив какой-то мексиканской песенки. Но деланная беззаботность быстро иссякла. Я проследовал вдоль решетки Люксембургского сада и припев «Ау Jalisco no te rajes»[5] замер у меня на губах. На стволе одного из деревьев, которые укрывают от солнца своей листвой расстояние от самого входа до Сен-Мишель, был прибит плакат: «Это дерево представляет собой опасность. Может упасть в любой момент. Зимой будет срублено». Какое-то мгновение я думал, что мне все это снится. Я остановился, словно окаменев, и без конца читал и перечитывал этот смертный приговор. Кто-то из прохожих подошел ко мне:

— Вам плохо, мсье? — и отошел, удивленный моим неподвижным взглядом.

В этом мире, в котором я все больше и больше казался сам себе случайно выжившим, казнили даже деревья… Я пошел далее, стараясь думать о чем-нибудь другом, но это мне плохо удавалось. Я никак не мог выбросить из головы этот плакат и приговоренное к смерти дерево. Я попытался представить себе, как выглядели бы головы членов трибунала и палача. Мало-помалу спокойствие вернулось ко мне. Чтобы ободрить себя, я вообразил рядом Ги де Вера, который непременно сказал бы: «Ну что вы, Ролан… Это дурной сон. Деревья не казнят».

Я миновал вход в парк и пошел по бульвару, что вел в сторону Пор-Рояль. Однажды вечером мы шли здесь с Луки и с одним юношей, с которым познакомились в «Конде». Он показал нам здание Горного института, что возвышалось справа от нас, и признался, что учится там. Голос его при этом звучал так, словно это признание доставляло ему страшные мучения.

— Вы считаете, что я должен продолжить учебу?

Я почувствовал, что он ждет нашего одобрения, чтобы сделать решительный шаг, и сказал ему:

— Да нет, старик. Не оставайтесь там… Обретите свободу.

Он повернулся к Луки — ему хотелось знать и ее мнение. Луки объяснила, что с тех пор как ее не приняли в лицей Жюль-Ферри, она не очень-то верит во всякие школы и институты. Думаю, что этот аргумент окончательно убедил его. В следующий раз, встретившись с нами в «Конде», он сказал, что с Горным институтом покончено.

Я и Луки часто ходили одной и той же дорогой, возвращаясь в ее отель. Приходилось делать крюк, но мы привыкли так ходить. А был ли это действительно крюк? Если хорошо подумать, то нет. Это была прямая дорога, что вела в самое сердце страны. Ночью, идя вдоль по улице Ден-фер-Рошеро, мы чувствовали себя в провинциальном городке. Тишина и фасады местных приютов и богаделен усиливали это ощущение. В другой раз я решил пройтись по улочке, обсаженной платанами. По обеим ее сторонам высилась стена, разделявшая надвое кладбище Монпарнас. По этой дороге также можно было дойти до отеля Луки. Кажется, она не любила ходить тут, и поэтому мы обычно выбирали Ден-фер-Рошеро. Но в последнее время нам уже нечего было бояться, и мы оба находили, что эта улица, разрезавшая кладбище, не была лишена своего рода очарования, особенно если идти по ней ночью под сводом ветвей. Машины там не ходили, и мы на всем пути не встречали ни одного человека. Я забыл занести эту улицу в свой список нейтральных зон. Скорее она была границей. Когда мы доходили до ее конца, то попадали в страну, где чувствовали себя полностью защищенными от любой беды. На прошлой неделе я опять оказался там, но не ночью, а во второй половине дня. Я не был на той улице с тех пор, как мы ходили по ней вместе, с тех времен, как я приходил в твой отель встретиться с тобой… В какой-то момент я был уверен, что там, за кладбищем, я увижу тебя. «Вечное возвращение». И все повторится: движение руки, когда ты брала со стойки ключ от твоей комнаты. Крутая лестница. Белая дверь с номером 11. Ожидание. Губы, запах твоих духов, рассыпавшиеся по плечам волосы…

Я все еще слышал голос де Вера, который говорил: «Никак не могу понять почему… Когда любишь кого-нибудь по-настоящему, приходится принимать часть его тайны…»

Какой тайны? Я убежден, что мы с тобой похожи, потому что часто наши мысли передавались друг другу. Мы жили на одной волне. Родились в один и тот же год, в один и тот же месяц. Хотя, надо заметить, что у нас были и некоторые различия…

Нет, я больше не в состоянии понимать… Особенно когда вспоминаю наши последние дни. Был ноябрь, дни становились все короче, шел дождь, но нас ничто не могло поколебать. Мы даже задумывались о путешествии. А кроме того, в «Конде» царила такая веселая атмосфера… Не знаю, кто привел туда этого Боба Стормса, который называл себя поэтом и режиссером из Антверпена. Адамов, что ли? Или Морис-Рафаэль? Этот Стормс умел рассмешить нас. Он очень хорошо относился и ко мне, и к Луки. И хотел, чтобы мы вдвоем провели лето в его доме на Майорке. Судя по всему, он не был стеснен в средствах. Про него говорили, что он коллекционирует картины… Люди вообще много чего говорят… А потом человек исчезает, и получается так, что о нем ничего толком и не знаешь, даже о том, кто он такой…

Почему же его громадная фигура никак не выходит у меня из головы? В самые тяжелые минуты часто вдруг слышится звонкая и веселая нота и появляется фигура фламандского буффона — Боба Стормса, который умел предотвращать несчастья. Он всегда стоял у стойки, словно боялся, что деревянный стул не выдержит его веса и рассыплется под ним. Боб был таким высоким, что толщина его совсем не бросалась в глаза. Он носил жилетку, чем-то напоминавшую камзол, черный цвет которой контрастировал с его рыжими волосами и бородой, и черный же плащ. В первый же вечер он направился к нашему столику и вперился глазами в меня и Луки. Затем улыбнулся, наклонился к нам и произнес:

— Спутники дурных дней, я желаю вам доброй ночи…

А когда он понял, что я знаю много стихов, то затеял со мной такую игру. Выигравшим считался тот, за кем осталось последнее слово. Он читал стихотворение, а я должен был ответить ему чем-то похожим, ну и так далее. Продолжалось это очень долго. Впрочем, я был ему не конкурент — я не получил должного образования, у меня не хватало эрудиции. Стихи я читал так, как другие могут сыграть отрывок любой мелодии, не зная нот. Боб Стормс крыл меня одной левой. Он прекрасно знал английскую, испанскую и фламандскую поэзию. Стоя у бара, он декламировал, вызывая меня на поединок:

I hear the Shadow Horses, they long manes a-shake.

Или:

Como todos los muertos que se olvidan

En un montón de perros apagados.

Или:

De burgemeester heft ons iets misdaan,

Wij leerden, door zijn schuld, het leven haten.

Он немного утомил меня, но все же это был отличный парень, причем сильно старше нас обоих. Мне хотелось поговорить с ним откровенно. Но на мои вопросы Боб отвечал неопределенно. Стоило ему почувствовать, что я проявляю любопытство к его персоне, как он немедленно уходил от темы, словно желая запутать следы. На вопрос он не отвечал, а вместо этого вдруг разражался отчаянным хохотом.

У Боба Стормса была вечеринка. Он пригласил нас с Луки и остальных тоже: Аннет, Дона Карлоса, Боуинга, Закария, Мирей, Хупа, Али Шерифа и того парня, которого мы уговорили бросить Горный институт. Были еще и другие, но кто именно, я не помню.

Боб обитал на набережной Анжу в квартире, где весь верхний этаж был превращен в огромную студию. Он пригласил нас на спектакль, который назывался «Хоп, синьор!». Мы с Луки пришли раньше остальных. Больше всего в его квартире меня поразили канделябры, которыми освещалась студия. А еще — сицилийские и фламандские куклы, подвешенные на балках, зеркала и мебель эпохи Возрождения. На плечах Боба был все тот же черный камзол. Огромное окно выходило на набережную Сены. Боб покровительственным жестом приобнял за плечи Луки и меня и произнес свою дежурную фразу: «Спутники дурных дней, я желаю вам доброй ночи».

Затем он вынул из кармана сверток и протянул его мне. Он объяснил, что там находятся ключи от его дома на Майорке, куда мы должны отправиться как можно скорее. И жить там до сентября. Бобу казалось, что мы неважно выглядим. Странная это была вечеринка…

Пьеса состояла всего лишь из одного акта. Зрители помещались вокруг сцены. Время от времени, по ходу пьесы, по знаку Боба все должны были выкрикивать, словно хор: «Хоп, синьор!» Выпивки было сверх меры. Да и прочей отравы тоже. Буфет располагался в гостиной этажом ниже. Боб сам разливал напитки по стопкам и стаканам. Народу становилось все больше и больше. В какой-то момент Боб познакомил меня с человеком тех же лет, что и он сам, но гораздо ниже ростом, неким Джеймсом Джонсом, писателем из Америки, которого представил как «соседа по лестничной площадке».

В конце концов мы с Луки совершенно потерялись и не понимали, что нам делать среди всех этих незнакомых людей. Их мы не встречали и вряд ли увиделись бы с ними еще.

Мы потихоньку пробрались к выходу, полагая, что в такой толпе никто не заметит нашего исчезновения. Но стоило нам выйти из гостиной, как перед нами возникла фигура Боба.

— Ага! Разбиваете мне компанию, дети!

И он улыбнулся нам своей широкой улыбкой, которая делала его похожим на какого-нибудь деятеля Возрождения — Рубенса или герцога Бекингема. Его телосложение и рыжая борода только усиливали эффект. Но я заметил, что в его взгляде мелькнула тревога.

— Может быть, вам скучно?

— Нет, — ответил я, — классная пьеса была.

Он опять обнял нас, как давеча, в студии.

— Ну, тогда увидимся завтра, надеюсь.

Он проводил нас до дверей, все еще обнимая за плечи.

— Да, вот еще что… Поезжайте на Майорку! Вам нужен воздух… Ключи теперь у вас есть.

Мы вышли на площадку. Боб долго смотрел на нас, а потом продекламировал:

Небо, словно продранный купол

В бедном цирке.

Мы стали спускаться по лестнице, а Боб провожал нас взглядом, перегнувшись через перила. Он ждал, что я прочитаю что-нибудь в ответ на его стих, как прежде, но я не смог припомнить ничего подходящего.

Я испытывал ощущение, будто времена года смешались. Через несколько дней после той вечеринки я отправился с Луки в Отей. Кажется, стояло лето, но, может быть, это была зима — утро было прохладное и ясное, и солнце сияло в голубом небе. Луки хотела навестить Ги Лавиня, старого друга ее матери.

Я предпочел подождать ее на улице. Мы договорились встретиться «через часок» на углу. Я верил, что мы уедем из Парижа, ведь Боб Стормс дал нам ключи от своего дома. Иногда сердце мое сжимается при мысли о тех вещах, которые могли бы случиться, но которые так и не произошли… но я уверен, что тот дом до сих пор пустует и ждет нас. В то утро я был счастлив. И на душе было легко. Я чувствовал какое-то опьянение. Линия горизонта простиралась далеко впереди, там, в бесконечности. В глубине тихой улицы я видел ворота гаража Ги Лавиня. Жаль, что я не пошел к нему вместе с Луки. Может быть, он одолжил бы нам машину, чтобы мы отправились на юг.

Потом я увидел, как Луки выходит через маленькую дверь гаража. Она помахала мне рукой, совсем как тогда, на набережной, когда шла ко мне навстречу вместе с Жаннет Голь. Луки шла не торопясь, и мне показалось, что она специально замедляет шаг так, словно время для нас не имело никакого значения. Она взяла меня за руку, и мы пошли гулять по кварталу. Когда-нибудь мы поживем и здесь. Впрочем, мы всегда жили тут. Мы брели по узеньким улочкам, пересекли пустынную круглую площадь. Деревенька Отей чем-то неуловимо отличалась от остального Парижа. Такие дома бежевого цвета или цвета охры вполне могли быть где-нибудь на Лазурном Берегу; за ними, казалось, сейчас откроется сад или опушка леса. Потом мы вышли на площадь д’Эглиз, к станции метро. И там, единственный раз в жизни, я понял, что мне действительно нечего терять, это было самое настоящее вечное возвращение. До этого момента я лишь читал об этом. Та мысль пришла мне в голову, когда мы спускались по ступенькам станции «Эглиз д’Отей». Почему именно здесь? Не знаю, да это и не имеет большого значения. Я только замедлил на секунду шаг и сжал руку Луки. Мы так и стояли, окруженные вечностью; казалось, что эту прогулку по Отей мы уже совершали тысячи и тысячи раз в наших прошлых жизнях. И не нужно даже смотреть на часы. Я знал, что они всегда будут показывать полдень.

Это произошло в ноябре. В субботу. Все утро и большую часть дня я сидел у себя, на улице Аржантин, и работал над «Нейтральными зонами». Я хотел расширить свой труд и вместо пяти страниц написать тридцать. Воображение росло, как снежный ком, и я мог бы написать и сто страниц.

Я собирался в ближайшее время покинуть улицу Аржантин. Мне казалось, что я вполне излечил свои раны, нанесенные мне в детстве и юности, и отныне мне было совершенно необязательно прятаться в нейтральных зонах.

Я отправился пешком до станции метро «Этуаль». Мы с Луки часто ездили по этой линии на собрания к Ги де Веру. Вдоль нее мы гуляли в день нашего знакомства. Пересекая Сену я обратил внимание, как много гуляющих было на Лебединой аллее. Потом я пересел на станции «Ля Мотт-Пике-Гренель».

На «Мабийон» я вышел, как обычно, бросив взгляд на кафе «Ла Пергола». Моселлини там не было.

Когда я вошел в «Конде», стрелки часов на противоположной стене показывали пять. Вообще в это время народу еще было мало. Столики стояли пустые, и только за одним я увидел Закария, Аннет и Жан-Мишеля. Они как-то странно посмотрели на меня. Я заметил, что они сидят молча. Лица Закария и Аннет были мертвенно-бледными, вероятно, из-за падавшего через стекло уличного света. Я поздоровался, мне не ответили. Они только смотрели на меня, словно собирались сообщить какую-то плохую новость. Жан-Мишель сжал губы, и я понял, что он хочет что-то сказать. Закария на руку села муха, и он прихлопнул ее нервным движением. Потом взял свой стакан и выпил залпом. Поднявшись, он направился ко мне и произнес бесцветным голосом:

— Луки… Она выбросилась из окна.

Я боялся сбиться с дороги. Я прошел по бульвару Распай и по улице, что пересекала кладбище. Дойдя до конца ее, я заколебался: идти прямо или свернуть на улицу Фруадево. В конце концов выбрал Фруаде-во. С этого момента в жизни моей воцарилась пустота… Белое пятно. Это было не только лишь ощущение пустоты, но и невозможность далее следовать в выбранном направлении. Вспышка белого лучистого света ослепила меня. И теперь так будет всегда, до самого конца.

Через некоторое время я был уже в Бруссе, в холле больницы. Напротив меня на скамейке сидел мужчина лет пятидесяти, коротко стриженый, седой. На нем было пальто с нашивками. Больше в зале не было никого. Потом вышла медсестра и сказала мне, что Луки умерла. Мужчина приблизился, словно это касалось и его. Я подумал, что это Ги Лавинь, друг ее матери, к которому Луки ездила в Отей. Я спросил:

— Вы Ги Лавинь?

Но он отрицательно покачал головой:

— Нет. Меня зовут Пьер Кэслей.

Мы вышли вместе. На дворе была уже ночь. Мы двинулись по улице Дидо.

— А вы Ролан, как я полагаю?

Откуда он знал мое имя? Я едва переставлял ноги. Белый свет, белое пятно перед глазами…

— Она не оставила никакой записки? — задал вопрос я.

— Нет. Ничего.

Вот что он мне рассказал. Луки была с некоей Жаннет Голь, которую еще звали Мертвая Голова. (Но откуда он узнал ее прозвище?) Потом Луки вышла на балкон. Перебросила ногу через балюстраду. Жаннет попыталась схватить ее за полу ее ночной рубашки, но было уже поздно. Луки произнесла только, словно желая придать себе храбрости:

— Все в порядке. Давай…

Примечания

1

Парадоксальная «наука об исключениях»; термин введен философом и писателем Альфредом Жарри. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Художественно-эстетическое течение, основанное в 1946 г. в Париже И. Изу в содружестве с Г. Помераном.

3

Ликер, изготавливаемый на основе горных трав. Производится в Стране Басков по образцу шартреза. Вырабатывается в двух вариантах: зеленый крепостью 48 % об. и желтый, крепостью 37 % об.

4

«Ничейная, безлюдная земля» (англ.).

5

Песня Хорхе Негрете, мексиканского актера и певца; «Ауликсо, не сдавайся» (исп.).

Content

Патрик Модиано
Кафе утраченной молодости

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Примечания