Ирина Степановская

На богомолье

1

Люди шли по большаку под лучами палящего солнца, задыхаясь от пыли, поднимающейся от проезжающего мимо транспорта, устремленные к одной-единственной цели — повидать чудо, а если повезет, то и прикоснуться к нему. Они возлагали на это чудо надежды, но просили в основном не деньги — вымаливали здоровье, спасение от напастей, избавление от пороков. Чудом являлась икона, привезенная в Россию издалека. Собственно, если бы не телевидение и радио, то люди так и не узнали бы, что была у нас в стране в течение трех веков чудотворная икона, что когда-то давно ее вывезли за границу, а потом переправили через океан. И вот теперь благодаря чьей-то политической воле, усилиям дипломатов и энтузиазму нескольких подвижников икону торжественно возвратили на ее историческое место в отдаленный и уже весьма захиревший монастырь. По случаю возвращения иконы, а может быть, и в надежде на прибыль от массового прибытия паломников в монастыре был сделан косметический ремонт, и, сопровождаемая песнопениями и хоругвями, икона была водружена туда, откуда триста лет назад неожиданно исчезла. Слава о ней по всей стране пошла великая, и всякий верующий — и старый, и молодой, и мужчины, и женщины — все, кто мог и хотел, устремились на богомолье.

Мария шла в числе других, сгибаясь от усталости, от жары, но в сердце ее трепетала и билась небывалая радость. Она впервые была на богомолье. Ей давно мечталось совершить что-нибудь подобное, пойти в какое-нибудь святое место, и поэтому теперь она шла, неся в груди огненный шар возвышенных чувств и твердую надежду, что установленная вновь в монастыре, печальная от долгих странствий Богоматерь, изображенная на иконе, принесет счастье и ей, Марии. Под счастьем Мария понимала избавление от пьянства мужа, отца двух ее детей, да добрый урожай незамысловатых овощей на нескольких грядках плохо ухоженной земли в ее огороде. Еще бы ей хотелось, чтобы Божья Матерь поспособствовала тому, чтобы кто-нибудь подарил ее детям теплую одежку, а то у младшей дочки, Саши, была только одна старая кофточка да платье, а старший, Сережка, сейчас пылил по дороге рядом с матерью еще в дедушкиных штиблетах. За эти штиблеты его ужасно дразнили местные ребята, хотя покойный дедушка сшил их после войны на заказ у единственного в их городке сапожника и очень ими гордился. Штиблеты были крепкие еще и сейчас, потому что сшиты были из настоящей кожи; муж Марии их непременно бы пропил, если бы нашел, но, к счастью, она спрятала их до времени на чердаке за кучкой старой, пыльной, никому уже не нужной утвари. И в школу Сереже идти было совершенно не в чем. Из костюмчика, который ему привезли год назад родственники соседей, он уже вырос, а ничего нового пока ему никто не подарил. И еще, мечтала Мария, хорошо бы Богоматерь сделала так, чтобы на земле наконец установились всеобщее благоденствие, мир и порядок.

Так она шла по дороге в толпе, лелея в груди заветные думы, не обращая внимания на Сережу, который усердно корчил рожи шедшему впереди него за руку с матерью другому, такого же возраста, как он, пареньку в очках. И даже спящая трехгодовалая Саша, которую Мария несла с утра на руках, не вызывала у нее пока беспокойства. Ноша была тяжела, но мечты Марии облегчали тяжесть. Но вот Саша открыла глаза и болезненно застонала. Лоб ее покрылся мелкой испариной. Хныча, она потерла глаза грязной рукой и заплакала.

— Ну, потерпи! Скоро придем или присядем отдохнуть! — машинально сказала мать и одернула Сережу, который, разозлившись, что мальчик, объект его внимания, вместе с матерью ушел вперед, стал загребать ногами пыль на дороге.

Далеко впереди, на взгорке, в дрожащем мареве горячего воздуха, показался монастырь, расположенный на краю небольшого городка. Узкой лентой к нему вилась дорога, заполненная людьми. Мария на глаз прикинула расстояние. Без привала детям было не дойти. Вздохнув, она сошла на обочину. Прямо перед ней стояли в ряд несколько старых покосившихся изб. Окна их были заколочены, палисадники заросли. Перед ними была запущенная, покинутая жителями деревенька из трех десятков домов.

— Сейчас отдохнем, — сказала мать и направилась с детьми к одному из дворов. Полегшую от времени серую изгородь наполовину скрывали заросли бурьяна и крапивы. Но заржавевший крючок калитки поддался напору сильной руки, и мать с детьми очутились в тени почти вросшего в землю деревянного дома. Заметив у стены скамейку, Мария обрадовалась: будет где отдохнуть — и спустила с рук Сашу. Девочка, начав было с интересом обследовать двор, вскоре опять застонала и опустилась на скамейку.

— Что, дочка, устала? — скороговоркой забормотала мать, стягивая со спины старый туристский рюкзак и разминая затекшие руки и спину. — Ничего, Боженька нам и место послал — посидим, покушаем и дальше пойдем!

Сережка крутился волчком около рюкзака, нетерпеливо ожидая, когда мать даст ему поесть.

— Сначала молитва! — строго сказала Мария и хлопнула его по рукам. Зная, что без молитвы все равно ничего не получить, Сережка вздохнул и забубнил слова, которые звучали из его уст совершенной бессмыслицей. Саша, со старушечьим видом сидевшая на скамейке, тоже стала повторять за ним полушепотом окончания слов. Мать молилась истово, с одухотворенным лицом, часто и широко крестясь. В конце молитвы в уголках ее глаз показались слезы.

— Это грех, грех! — торопливо сказала она и быстро, чтобы никто не заметил, вытерла глаза краем грязноватого, но когда-то белого платка. Дети получили по куску серого хлеба, по паре сваренных в мундире картофелин и воду из запыленной, наполненной утром на автобусной станции пластмассовой бутыли. Сережа быстро съел свою порцию, мать легко отдала ему и свою долю. Марии не хотелось есть. Тело ее, может быть, и нуждалось в пище, но душа, переполненная радостью, торопилась к небесному, возвышенному и не принимала материального. Рассеянно она взглянула за ограду. Огромная, вытянутая в колонну толпа паломников уже редела — растянувшись по дороге на несколько километров, сейчас она сужалась змеиным хвостом. Если впереди и в середине шествия молящиеся шли плотной густой массой, то теперь последние страждущие напоминали скорее усталых экскурсантов, отставших от своей оживленной, гулко рокочущей группы.

«Не догнать нам своего места, будем в хвосте плестись», — с тревогой подумала Мария и стала торопить детей. Сережа, собиравший с застиранной рубашки упавшие крошки хлеба, был вполне готов идти, а вот Саша почти совсем еще не поела. Она все хныкала, старалась поудобнее примоститься на лавочке и прилечь и только пила воду.

— Доченька, ну скорее же! — с раздражением поторопила Мария и протянула руку, чтобы уложить назад Сашин паек в кусок затертой газеты. Сережа, залезший тем временем на дощатую калитку и пытающийся покататься на ней, искоса посмотрел: уберет ли мать сестрин хлеб или доест сама.

— Не хочу идти! Не хочу-у! — вдруг в голос заныла Саша и попыталась поймать материнскую руку и прижаться к ней лбом.

— Да что это за наказание такое?! — закричала Мария. В мыслях она была уже на дороге, и непредвиденная задержка ее рассердила. Она в сердцах вырвала у дочери свою руку и даже легонько подпихнула девочку с лавки коротким шлепком. Это вызвало у дочери новый взрыв плача.

— Сашка — канюка! Сашка — зануда! — от нечего делать и тоже пребывая с утра в раздраженном состоянии, в свою очередь, заныл от калитки Сережа. Орать он побаивался, потому что не мог предсказать, какой будет реакция матери. Вообще-то ему тоже не хотелось идти — ноги в штиблетах устали, но поскольку до дома было все равно далеко и развлечений там никаких не предвиделось, он предпочитал все-таки продвигаться вперед. Во-первых, интересно было посмотреть на икону, про которую мать прожужжала все уши еще за две недели до того, как они вышли из дома, а во-вторых, хорошо было бы найти того пацана, что шел с матерью впереди него. Сережа мечтал вздуть его хорошенько, а за что вздуть, он и сам толком не понимал: возможно, за то, что тот был выше его ростом и в очках, а очкариков Сережка не любил, и еще за то, что парень постоянно шел впереди него.

Саша от плача совсем обессилела и сползла с лавки прямо на землю, привалясь спиной к дымчато-серой доске. Мария, вся душа которой исстрадалась, до того хотелось ей поскорее очутиться в храме, повалиться там на холодный пол и забыться в исступленной молитве, сжала зубы в бессильном ожесточении. Закинув снова рюкзак за спину она подошла к дочери:

— Вставай, Саша, надо идти!

Но дочь осталась сидеть в прежней позе и только закрыла глаза, словно разбитая фарфоровая кукла с выпачканным, разбитым лицом.

— Сашка — зануда! Сашка — канюка! — монотонно, словно муха, подзуживал от калитки Сережа.

— Ты пойдешь или нет, паразитка! — взъярилась Мария. — Или тебе наподдать?!

Она наклонилась к дочери и стала трясти ее за плечо. Саша была в ее руках будто ватная.

«А что, если у нее температура?» — спустилась мыслями с небес на землю Мария и пощупала у девочки лоб. Он был прохладный, в мелкой испарине. «Нет температуры, а испарина от жары», — с некоторым облегчением подумала Мария и решила не гневить Бога. Молча подняла она Сашу на руки, призывно взглянула на сына — мол, хватит дурака валять — и опять вышла на дорогу. Сережа, не закрыв калитки, устремился за ней. Теперь они шли одни, а хвост колонны маячил довольно далеко перед ними.

«Ничего, что Боженька специально посылает нам испытания, — думала Мария. — Но скоро им настанет конец: и день перевалил уже за полдень, и к месту мы все-таки приближаемся».

Так, успокаивая сама себя, не обращая внимания на привычную боль в спине и ногах, Мария продолжала идти, напряженно вглядываясь в даль. Стены монастыря, столь хорошо видимые с места их отдыха, теперь совершенно скрылись за поворотом дороги. Сережка откровенно скучал и сбивал камушки. Саша затихла. Мимо Марии изредка проезжали машины — в основном «Жигули» и «Нивы», иногда еще сохранившиеся в глубинке «Запорожцы». Проехал и весь заляпанный высохшей грязью бывший колхозный трактор с красной надписью «Мальборо» на ветровом стекле, но Мария не замечала ни трактор, ни какой другой транспорт. Привыкшая к тому, что богомольцев не подсаживают в машины люди, едущие по чуждым ей мирским делам, она вяло отмахивалась от поднятой ими пыли, как беззлобно отмахиваются коровы от докучающих им мух и слепней. И вдруг какой-то шальной пропыленный «уазик» проехал было мимо нее, а потом неожиданно остановился.

— Ты, что ли, тоже на богомолье? — спросил Марию нагнувшийся в ее сторону шофер. Сережка от удивления вытаращил на него глаза.

— Да! А тебе чего? — не останавливаясь, не смотря на него, ответила Мария.

— Да вижу, что ребенка несешь. Тяжело! У меня у самого таких двое. Садись, что ли, подвезу!

Мария остановилась в нерешительности. С одной стороны, мысль догнать колонну и продвинуться вперед, хотя бы на то самое место, где она шла раньше, была заманчива для Марии. Но с другой стороны, принять помощь означало не выполнить обет, не испить до дна чашу страданий пешего путешествия. Мария не знала, как быть.

«Бог дает испытание, но он же шлет и помощь!» — пришла на ум спасительная мысль, и она, торопясь, чтобы водитель не передумал, быстро полезла в «УАЗ». Сережка, радостный, впрыгнул в машину за ней. Шофер терпеливо ждал. Мария села и пристроила Сашу у себя на коленях. «Уазик» тронулся, и теперь пыль запорошилась столбом уже следом за ними. Сережка с восторгом наблюдал за этим процессом в заднее стекло. Мария же наслаждалась тем, что не надо больше переступать ногами по земле. И по сравнению с болью в ногах все неровности дороги, каждый раз отдававшиеся в спине, приносили чуть ли не сладостное ощущение.

Вскоре они поравнялись с колонной паломников и легко обогнали ее. Сережка, прилипнув курносым носом к стеклу, все искал в толпе своего очкастого знакомца. Ух, как было бы замечательно показать ему из машины язык!

— Сейчас до следующего поворота доедем, и я тебя высажу. Мне в райцентр, — объяснил шофер.

— И на том спасибо, — пробормотала Мария и вздохнула. Вылезать из машины ей не хотелось, но нечего было Бога гневить, и так повезло. Она осторожно спустила Сашу на пол, и та, придя в себя со сна, опять захныкала, затерла глаза и в конце концов разразилась плачем. Машина остановилась. Сережка слетел с нее первым, потом за ним неловко спустилась Мария и протянула руки за девочкой.

— Давай помогу! — Шофер тоже вышел из машины, чтобы размяться. Он протянул руки к Саше, и та повалилась на них, словно куль.

— Эй, женщина! — Шофер впервые внимательно посмотрел на Марию. — Девочка-то у тебя совсем больная!

— Блажит просто. Или и вправду устала. Не близко ведь идем, — вяло ответила Мария и стала соображать, как ей лучше поступить: или подождать оставшуюся позади колонну на обочине, или потихоньку идти вперед, позволив остальным догнать себя. Мария решила идти. В знак благодарности она поклонилась шоферу и хотела еще мимолетно перекрестить его, но дядька сказал:

— Давай-ка отвезу я тебя в райцентр, в больницу.

Он был здоровый мужик, этот шофер, уже в годах, работящий и мало пьющий, имеющий порядочный жизненный опыт, к тому же отец двоих выросших детей и дед троих внуков. И он ясно видел — девочка у этой женщины не в порядке.

— С чего в больницу-то? Температуры нет! — засомневалась Мария.

С детства она росла девочкой послушной, привыкла доверять старшим, родителям и учителям, и не ее была вина в том, что излишняя доверчивость и вера в обещания первого встречного недотепы и лентяя, за которого она вышла замуж, привели ее в конце концов к нынешнему состоянию. Можно подумать, у нее был так уж велик выбор!

— Проверить ребенка не мешает, — рассудительно сказал шофер. — К тому же из больницы к монастырю можно добраться не по большаку, а по асфальту. Машины там чаще ходят. Авось еще кто-нибудь подвезет!

Это решило дело. Вздохнув, Мария опять подсадила Сашу, втолкнула Сережку, напряженно наблюдающего за показавшейся из-за поворота колонной, и влезла сама. Через несколько минут они остановились у небольшого палисадника, заросшего высокой пыльной акацией, почти скрывающей двухэтажное кирпичное здание с чуть приоткрытой дверью, завешенной грязной марлей с оранжевой резиновой полосой по нижнему краю — от мух. Сбоку от двери была прикреплена красная табличка с желтушными буквами под разбитым стеклом: «Центральная больница Утехинского района».

2

Доктор Александр Петрович Якушев маялся от безделья, сидя в ординаторской хирургического отделения, в котором проработал уже семь лет после окончания института. Сначала он, конечно, оставаться в этом захолустье не собирался. Его манили ординатура, аспирантура, работа в хорошей клинике, уж минимум в областном центре, опять же и жена это Утехино просто ненавидела… Однако зарплата… Зарплата совершенно не позволяла Александру Петровичу скопить хоть маломальские сбережения на переезд, не говоря уже о том, что жизнь требовала ежедневных трат. Что и говорить, перепадали, конечно, ему, как хорошему хирургу, кое-какие незначительные суммы. (А с кого здесь было значительные-то брать, если все население еле-еле сводило концы с концами?) Но сейчас, конкретно в этот момент, уже сняв с себя медицинский халат и вручив его для стирки старшей сестре, Александр Петрович пребывал в ожидании очередной зарплаты и отпускных денег. С завтрашнего дня он уходил в отпуск, а бухгалтерия была по непонятным причинам закрыта. Лишь на двери была приклеена серая бумажка с корявой надписью шариковой ручкой: «Отпускные будут выдавать после обеда». Александр Петрович уныло смотрел в окно на пыльные акации палисадника да вертел в руках кошелек, в котором, кроме завалящей мелочи, лежал билет на вечерний автобус. Жена его еще две недели назад уехала с сыном к родителям, и Александр Петрович с вожделением думал о том, что скоро, очень скоро и он хоть на время уедет на пыльном автобусе из этих мест и не будет видеть больных, не будет слышать их жалобы. Рыбалка, уха на костре, походы в лес за грибами и ягодами заманчиво маячили в сознании Александра Петровича.

«Вот в бухгалтерии всегда найдется время пообедать или чайку попить, — думал расстроенный Александр Петрович, — а ты тут должен сидеть голодный как черт и ждать, когда выдадут наконец эти несчастные отпускные».

За акациями в окне поднималось знойное желтоватое марево, издалека, как сквозь вату, доносился натужный бой колоколов.

«И не лень людям в такую жару черт знает куда тащиться!» — подумал Александр Петрович про богомольцев и увидел, как из больничных дверей осторожно вынырнул на костылях больной Ерофеев. Он оглянулся по сторонам, мимоходом перекрестился и торопливо затрусил в направлении ближайшего магазина.

«Черти!» — подумал Александр Петрович и разозлился. Этому больному он сам несколько дней назад сделал довольно сложную для районного лечебного учреждения операцию и только этим утром на последнем обходе категорически приказал ему лежать в палате еще три дня и не выходить дальше туалета.

«На водку-то они деньги всегда находят! А на кефир и яблоки у них нет!» Якушев опять повертел в руках кошелек, посмотрел на улицу. Все здесь было покрыто здоровенным слоем пылищи, все было немило. Александр Петрович ужасно соскучился по жене, по сыну-школьнику…

Доктор заметил какое-то движение у входа в больницу. Из подъехавшего «УАЗа» на землю тяжело сошла высокая сухопарая женщина, вытащила из салона девочку. Крепкий дядька, шофер, довел их до двери в больницу, а позади всех уныло тащился мальчишка, поднимая несусветную пыль какими-то допотопными штиблетами.

«Ну что пылит! И так не продохнуть! Ужасная жара!» — с раздражением подумал Александр Петрович и отошел от окна, чтобы не видеть ни женщины с девочкой на руках, ни противного мальчишки. Скоро, скоро уже должен был окончиться перерыв в этой святая святых — больничной бухгалтерии.

«Пусть только попробуют не дать деньги!» — с угрозой вдруг подумал Александр Петрович и без пяти минут два вышел из своего кабинета. «Нужно заранее занять очередь, а то набегут сотрудники, еще и денег может не достаться!» — спохватился он.

— Александр Петрович, не посмотрите девочку? — вдруг донесся до него из приемного покоя зычный голос фельдшерицы Анны Ивановны. — Больше некому, кроме вас. Педиатра нет, в отпуске, терапевт на стажировке по страховым полюсам. — Анна Ивановна так и сказала звучно — «полюсам». — Ваш коллега Дмитрий Сергеич на операции, уролог и окулист не по профилю, один вы и остались.

— Господи, как мне все это надоело! — ругнулся Якушев, сам не зная на кого — на девочку, так не вовремя возникшую у него на дороге, на себя ли, или на фельдшерицу Анну Ивановну, но, проходя мимо, крикнул все-таки в сторону приемного покоя: — Я сейчас зарплату иду получать. Пусть сидят, ждут. А может, и Дмитрий Сергеевич скоро освободится!

— Подождут, подождут! Куда им деваться! — ласково прокричала вслед Анна Ивановна, в то время как Якушев подошел к заветной бухгалтерской двери. На удивление, она была приоткрыта и навстречу Якушеву из нее выпорхнули две пичуги-сестрички с тоненькими пачками денег в руках. Собственно, даже не пачками, а так, несколькими бумажками.

«Сотенными дают», — успел заметить Александр Петрович и бочком протиснулся внутрь. Был он хоть и довольно высок и не подкачал статью, а в бухгалтерию все ж таки, как многие, входил осторожно, стараясь не стукнуть дверью — так приучила всех уважать свое учреждение главный бухгалтер больницы — могутная, полная дама с золотыми передними зубами и платинового оттенка прической. Сейчас она собственной персоной восседала за ближайшим к двери столом — здесь обычно и выдавали зарплату.

— А-а! Александр Петрович! — Завидев хирурга, Татьяна Сергеевна сверкнула золотым зубом и навалилась спелой грудью на стол, листая ведомости. Быстро отыскав нужную строку, протянула она Якушеву ручку для росписи и стала ловкими движениями пальцев отсчитывать деньги. Бумажки промелькнули в ее руках за секунду. В глазах Александра Петровича выразилось недоумение.

— Это зарплата, — пояснила ему бухгалтер. — А отпускные получите после отпуска. Или в следующий аванс.

— Я сегодня уезжаю на месяц! — загудел как труба Александр Петрович. — У меня в шесть часов автобус!

— Вот и поезжайте на здоровье! — Бухгалтер ловко свернула и убрала подальше ведомости. — Вернетесь — тогда и получите!

— Да мне деньги сейчас нужны! — возмутился хирург. — Сами посмотрите — что это за зарплата! — Он выставил перед бухгалтером жалкие гроши.

— Не я ведь ее устанавливаю! Из администрации района пришло указание — выдать только зарплату. На отпускные всем денег в бюджете не хватит! — Бухгалтер не очень-то жаловала Якушева, потому что по своим личным надобностям обращалась за помощью не к нему, а к заведующему отделением Бутыркину, старому врачу, всю жизнь проработавшему в их больнице. На Якушева и уж тем более на совсем молодого их коллегу Дмитрия Сергеевича, который как раз в это время работал в операционной, она не обращала внимания.

— Небось в самой администрации денег на всех хватило! — пробурчал себе под нос Александр Петрович.

Татьяна Сергеевна не удостоила его не только ответом, но даже взглядом. Придвинув к себе деревянные счеты (а на столе у нее стоял включенный, единственный на всю больницу компьютер), она погрузилась в свои сложные вычисления. Доктор Якушев постоял еще немного, и, поняв, что ничем ему не пробить эту стену, уже не бочком, а широко распахнув дверь, вышел из комнаты. Машинально побрел он опять наверх в свой кабинет. Думать о жене и сыне ему уже не хотелось. Недоуменно ощупывал он лежавшие в кармане бумажки. «Ну на что этого хватит? Ни на что не хватит!»

В проеме между лестничными перилами он увидел по-прежнему сидящую в коридоре женщину с дремлющей девочкой на коленях и мальчишку, коротающего время возле прикрепленного на стене плаката о менингите. В комнатке приемного отделения тщательно изучала газету фельдшерица Анна Ивановна.

«Ненавижу!» — подумал доктор и побрел наверх дальше.

До отхода автобуса оставалось еще два часа. В окошке, все так же мозоля глаза, пылились акации и натужно звонил колокол. Дмитрий Сергеевич все не выходил из операционной.

«Что он так долго?» — вяло подумал про коллегу Якушев, но не почувствовал никакого желания встать, надеть халат и пойти посмотреть, что делается в операционной.

«Пойду куплю какую-нибудь булку в дорогу и пакет кефира», — наконец все-таки решил он и медленно оторвался от стула. Доктор вспомнил о своем нажитом уже здесь, в больнице, гастрите и двинулся снова вниз. Почти у выхода он поймал вопросительный взгляд Анны Ивановны, устремленный попеременно на него и на женщину с девочкой. Доктор вздохнул, скривил рот и повернул обратно.

— Что случилось? — сухо поинтересовался он.

Женщина сидела с безучастным лицом, девочка вроде спала. Казалось, будто они зашли в больницу, как на вокзал — просто посидеть, отдохнуть от утомительной дороги. Однако мальчишка придвинулся к доктору ближе.

От звука голоса Александра Петровича женщина чуть встрепенулась, она поняла, что этот недовольный или обиженный кем-то еще молодой мужчина и есть тот врач, которого они ждут.

— Мы богомольцы, нам к храму надо, а девочка не может идти.

Доктор кинул взгляд на свисающие чуть не до пола голые, пыльные ноги Саши. Ни раны в каком-нибудь месте, ни опухоли он не заметил.

— Почему не может идти?

— Не знаю. Нас шофер случайный привез. Говорит, больна у тебя девчонка, в больницу надо.

— Если шофер у тебя все знает, пусть сам и лечит! — Голос доктора все больше и больше приобретал брюзжащие нотки. В душе Якушев понимал, что женщина эта ни в чем не виновата, а девочка скорее всего просто устала от утомительного пути, но не мог сдержать раздражения.

«Лечишь их, лечишь! Не знаешь покоя ни ночью, ни днем… И за все это тебе швыряют, хуже, чем собаке, черствую корку, и попробуй прокорми на нее семью! А потом опять требуют, чтоб ты снова шел и работал, будто раб! И за малейшую оплошность грозят всеми карами, судами и тюрьмой!»

Машинально тем временем он уже ощупывал Сашины ноги.

— Положи девочку на скамейку! — без всякого видимого участия или интереса сказал он. Мария неловко стала пристраивать дочь на жесткой кушетке. Саша, когда ее тронули с места, опять застонала. — Ну-ка открой глаза!

Сашу тошнило, в голове была неприятная и необычная тяжесть, все тело ломило, голос врача казался ей устрашающим. Ей почудилось, что сейчас ее схватят и потащат куда-то от матери и от брата, который хоть и дразнил ее всю дорогу, все же был своим, родным человеком. Девочка громко заплакала.

Доктор от этого пришел в ярость.

— Ну хватит орать! Я до тебя еще не дотронулся! — страшно закричал он. Мария испуганно стала гладить Сашу по голове, и даже привычная ко всему Анна Ивановна вышла из своего приемного закутка и удивленно встала в коридоре.

Врач тем временем сильными, ловкими движениями ощупывал голову Саши, сгибал, разгибал ей руки и ноги, осматривал суставы.

— Ничего не нахожу! — наконец сказал он, обращаясь скорее не к матери, а к Анне Ивановне.

— Я знаю, у Сашки менингит! — вдруг, подойдя вплотную к Якушеву, громко сказал Сережка и поковырял пальцем в носу. Мать в недоумении уставилась на него.

— Типун тебе на язык! — перекрестилась фельдшерица.

— С чего это ты взял? — изумился доктор.

— Знаю! — Сережка стоял с видом по меньшей мере выпускника медицинского вуза.

— Да он плакат вон тот прочитал! И теперь хочет показать свои знания! — догадалась наконец фельдшерица и показала доктору весьма устрашающего вида картинку, изображенную на стенде.

— Из молодых да ранний! Не пожалел такого диагноза для сестры! — покрутил головой Якушев.

— Это он сам дома читать выучился! Никто его не учил! — будто извиняясь за сына, быстро заговорила Мария.

Врач на всякий случай проверил у Саши наличие менингиальных симптомов.

Анна Ивановна, наблюдавшая за его действиями, успокаивающе сказала:

— У нас в районе менингита сто лет уже не было!

— Не было, так будет! — почесал у себя в затылке Александр Петрович. — Прутся сюда эти богомольцы со всей страны, заразу разносят! Не только менингит и желтуху, еще и холеру с собой принесут!

Он поднял девочку на руки и перенес поближе к свету.

— Смотри вверх, вниз, вправо, влево! — командовал он.

Мария, прижав ладонь ко рту, с испугом наблюдала за его действиями. Сережку, чтобы больше не лез со своими диагнозами, оставили за закрытой дверью в коридоре.

— Нет, желтухи тоже нет! — констатировал врач, напоследок осмотрев девочке рот. — Не знаю я, почему твоя дочка не хочет идти! — сказал он Марии. — Устала, наверное!

— Вот я ей покажу — устала! — рассердилась Мария, но не замахнулась, к дочери близко не подошла, только сказала раздраженно: — Столько времени из-за тебя потеряли!

Саша, в общем, не привыкшая перечить матери, особенно в присутствии посторонних людей, спустила ноги с кушетки, но сморщилась от боли и опять застонала.

Доктор, все это время задумчиво наблюдавший за ней, спросил:

— Что ты стонешь? Где у тебя болит?

Саша очень боялась его и не знала, как сделать так, чтобы ее не ругали. Вообще-то она и не могла точно определить, что именно у нее болело — ей было тошно, голова как в тумане и еще будто камень лежал где-то в боку. Она хотела оказаться дома, на своей узенькой постели в уголке, и чтобы не надо было больше никуда идти. Еще она мечтала снова посмотреть картинки в своей единственной настоящей книжке, в которой хоть и не было нескольких первых страниц, но сохранилась самая главная картинка во весь лист: необыкновенной красоты девочка с голубыми волосами угощала вареньем двух мальчиков и пуделя с огромным розовым бантом. При этом один из мальчиков, одетый в необыкновенный белый балахон, напоминал молодого попа, а другой, с очень длинным носом, был в полосатой курточке. Саша подумала, что если она скажет правду, то доктор, может быть, велит матери вернуться домой.

— Живот болит немного. — Она показала пальцем куда-то под печень. — И тошнит.

— Ах живот! — вдруг как-то даже облегченно присвистнул врач. — Ну показывай свой живот, я как раз по животам и специалист.

Он долго переворачивал Сашу с боку на бок, заставлял вдохнуть и надуться, больно давил ей живот, и с каждым новым поворотом лицо его снова становилось все мрачнее и мрачнее. Саша иногда не выдерживала осмотра и тихонечко ойкала.

— Тише ты! — шикала тогда на нее мать.

Наконец, перестав мять живот, Александр Петрович спросил у фельдшера:

— Дежурная лаборантка здесь?

— Кровь надо сделать?

— И кровь, и мочу. — Доктор оставил Сашу и повернулся к Марии: — Страховой полис у девочки имеется?

— Богомольцы мы! — растерялась Мария. Она что-то слышала про полис, но что это такое, точно сказать не могла. Медсестра по весне ходила по дворам и всем что-то такое говорила, но Марии все некогда было узнать подробности. А потом она стала собираться в дорогу.

— Медицина у нас теперь платная, кто анализы оплачивать будет? — спросил врач.

— Может, не надо анализов? — испугалась Мария. — Вы просто скажите, какие таблеточки надо попить, мы вернемся домой и в аптеке купим! — попробовала она уговорить сердитого доктора.

— Таблеточки… — пробурчал он и сел к столу заполнять какую-то бумагу.

В комнату тем временем вошла девчушка в замызганном белом халате и велела Саше вытянуть палец. Доктор ждал новый взрыв плача, Но Саша перенесла процедуру на редкость спокойно.

«А девочка-то терпеливая», — подумал Александр Петрович и сказал Марии:

— Ожидайте!

Сам Якушев пошел наверх. Он практически не сомневался — у Саши был острый аппендицит, причем давность имел вторые, а может, и третьи сутки, и он, как хирург, прекрасно представлял себе, чем это может закончиться.

Он посмотрел на часы. До отхода автобуса оставалось час тридцать.

«Дима, наверное, уже вернулся, — подумал он. — Придется ему снова в операционную идти. Ничего, молодой еще, пусть учится, привыкает…» Дверь в ординаторскую отворилась легко, но там по-прежнему никого не было.

— Дмитрий Сергеевич еще не закончил? — крикнул он в глубину хирургического отделения.

— Не видела! — отозвалась медсестра из процедурки.

— Есть чистый халат какой-нибудь?

— Ваши все в стирке. Возьмите Бутыркина! Или мой! — хихикнула медсестра.

Якушев с отвращением накинул на плечи халат Бутыркина. Он не переносил на теле чужую одежду, пусть даже рабочую, и все свои халаты собственноручно метил у воротника кривыми стежками букв «А» и «П». Но сейчас выбирать было не из чего, и в халате доктора Бутыркина Александр Петрович вошел в операционную.

3

Старый аппарат искусственной вентиляции вонял газовой смесью как неисправный бензовоз. Анестезиолог сидел рядом с больным на неудобной табуретке, одним глазом наблюдал, как ходит вверх и вниз, дыша за больного, гармошка аппарата тридцатилетней давности, а другим глазом читал книжку. Операционная сестра, маленькая, юркая Лизавета Васильевна, поджав губы в ниточку, раздраженно перебирала на столике хирургические инструменты. Никто не знал, сколько Лизавете Васильевне лет, но сама она иногда с удовольствием рассказывала, как девчонкой была медсестрой во фронтовом госпитале. Сам Дмитрий Сергеевич, взмыленный, с залитым потом лбом, ожесточенно орудовал в операционном поле. Якушев подошел и, закрыв рот воротником халата, заглянул Диме через плечо.

— Что ты так долго?

— П-п-пришлось р-рану р-р-расшивать. — Дмитрий Сергеевич с детства заикался. В обычное время это почти не было заметно. Когда же он волновался, заикание происходило на каждом слове.

— Почему?

— Я у-уже н-на к-к-кожу с-с-стал ш-швы н-н-накладывать, а Л-л-л-лизавета в-в-вдруг г-говорит: «М-м-м-м-москита о-одного н-н-не х-х-хватает…»

Москитами назывались небольшие кровоостанавливающие зажимы.

— Так ты все назад расшил? Москит ищешь?

— Н-ну да! Н-найти н-не могу! У-уже все по третьему р-р-разу п-п-проверил!

— Слушай, может, ты его в желудок зашил?

— Ч-что я, д-дурак, ч-что ли? Н-нету там!

— А смотрел?

— Я п-п-прощупал. Н-не буду же я а-анастомоз р-р-рас-шивать!

Якушев, стараясь не дышать в рану, склонился над ней.

— Ну, покажи анастомоз!

Дмитрий Сергеевич показал. Соединение стенки желудка с двенадцатиперстной кишкой было выполнено безупречно.

Анестезиолог поднял голову от книжки и вопросительно посмотрел на хирургов:

— Долго у вас еще? А то у меня уже заднее место к табуретке пристыло!

Якушев посмотрел на операционную сестру.

— А что я могу сделать? — нарочито громко сказала она. — У меня перед операцией по счету было двадцать москитов, а теперь — девятнадцать! Считайте сами!

Александр Петрович подошел к столику, пальцем пересчитал все зажимы. Действительно, общее их количество было девятнадцать — четыре чистых, пятнадцать в крови — использованных на операции. Одного не хватало.

— Н-ну нет его в животе! Ч-черт его знает, куда он подевался! — От бессилия из горла Дмитрия Сергеевича доносились не слова, а какое-то птичье клекотание.

— В тазике смотрели?

Сбоку от операционного стола стоял эмалированный тазик, накрытый пакетом для мусора, куда хирург кидал испачканные марлевые тампоны.

— Сама не смотрела! Я под стол лазать не могу, у меня радикулит! — еще более сердито заявила Лизавета Васильевна. — А Машка смотрела. Два раза тазик вытряхивала! — Машка была операционная санитарка.

— А сейчас она где?

— В отделение усвистела. Все в отпусках, так она за троих работает!

Якушев вздохнул и поволок к себе металлическую мусорницу с педалью, стоящую у стены, довольно далеко от операционного стола.

— А в этой смотрели?

— К-как з-зажим так д-д-далеко м-м-может ок-к-казаться? — вытаращился Дима из-под маски на Якушева. Он стоял и не знал, на что решиться. В ране зажима не было, но и заканчивать операцию было страшно. Куда-то ведь должен был деться этот москит?

— А вы не ошиблись при первом подсчете? Может, их и было только девятнадцать? — неуверенно подал голос со своего места анестезиолог. Он не любил и побаивался операционной сестры.

— Я в операционной работаю тридцатый год, молодой человек! — веско заметила ему в ответ Лизавета Васильевна. — И до двадцати считать еще не разучилась!

Анестезиолог опустил глаза и опять уткнулся в свою книжку. Конечно, он считал, что операцию уже давно пора было заканчивать, но решил пока молчать.

Якушев отволок мусорницу в угол, приподнял вставленный в нее резервуар и осторожно заглянул внутрь. Клочки ваты, какие-то бумажки, осколки ампулы из-под лекарства — обычный больничный мусор горкой лежал на дне. Якушев ногой подпихнул мусорницу к двери и одним движением перевернул ее на пол. Анестезиолог из любопытства тоже приподнялся со своего места. В кучке использованных бинтов вертикально стоял москит с зажатым в браншах сигаретным окурком.

— Да вот же он! — с видом фокусника показал Александр Петрович всем присутствующим.

— Я, слава Богу, еще в своем уме! Ничего не путаю! — перекрестилась на аппарат искусственного дыхания Лизавета Васильевна.

— Это я, дурак, решил покурить, пока больному наркоз давали! — вдруг вспомнил Дмитрий Сергеевич и с радостью, что ситуация наконец прояснилась, стал с удвоенной быстротой ушивать рану.

Анестезиолог облегченно вздохнул, покрутил головой, воздев глаза к небу, закрыл свою книжку и убавил количество смеси, поступающей из аппарата. Теперь наступал его час работы. Операции подходил конец.

— Слушай, Дима! — сказал в направлении операционного стола Якушев, выметая остатки мусора в коридор и там уже отправляя их в контейнер. — В приемном тебя еще девочка дожидается с аппендицитом.

— В огороде полно работы, а от вас не уйдешь! — возмутилась операционная сестра. — Чья девчонка-то?

— Не из нашего района. Из богомольцев.

— Угораздило же ее!

Анестезиолог тоже мечтал, как минут через тридцать, выведя больного из наркоза и отвезя его в палату, он усядется в ординаторской у окна со стаканом крепкого чая, домашним пирогом, который положила ему на вечер жена, и дочитает в покое свою книжку. Но не повезло. К тому же если аппендицит осложненный…

— Причем скорее всего аппендицит у нее флегмонозный и с ограниченным перитонитом, — подтвердил его опасения Якушев.

— Н-носят этих богомольцев черти на нашу г-голову! — заметил, не прекращая орудовать кривой иглой и зажимом, Дмитрий Сергеевич.

— Еще у них и полиса нет! — просветил до конца обстановку Якушев.

— Так что ж теперь без полиса — помирать? — вдруг возмутилась со своего места Лизавета Васильевна. — Мы тридцать лет без полисов работали и больных всех лечили, дай Бог каждому! А теперь придумали какие-то полиса, а в больнице все хуже и хуже! Ни порядка нет, ни лекарств! Инструменты как в шестидесятых годах закупили, так с ними и работаем!..

Доктора решили воздержаться от разговоров, и Александр Петрович вышел из операционной, чтобы пойти посмотреть анализы девочки. До автобуса оставалось сорок минут, но сумка у него была уже приготовлена и стояла в ординаторской, идти же до автостанции от больницы было всего минут пять.

— Ну, где анализы? — спросил он у фельдшерицы Анны Ивановны, входя в приемный покой.

Девочка с закрытыми глазами лежала на кушетке, будто спала, женщина с сыном сидели на скамейке в коридоре. Анализ крови подтвердил предположение Якушева.

— Зайдите сюда! — позвал он Марию. — У дочери вашей острый аппендицит. Ее надо оперировать. Операция без полиса стоит денег. — Он замолчал.

Мария сначала смотрела на доктора непонимающим взглядом, но вдруг лицо ее изменилось, покраснело от гнева, и из глотки вырвался крик:

— Ты это нарочно подстроил, безбожник! Ты все придумал, чтобы деньги с нас получить! Нет у Сашеньки никакого аппендицита! И денег у нас нет! Вставай, доченька! Пойдем отсюда скорее! Богу помолимся, все и пройдет! Другие-то небось уже до храма дошли и ноженьки у престола преклонили, а мы все здесь с этими нехристями колупаемся! Чтоб вам всем пусто было над бедной женщиной и дитем измываться!

Александр Петрович выслушал эту тираду молча, пристально разглядывая свои ногти. Потом посмотрел на Марию, взглянул на часы.

— Вот что, тетка! — сказал он спокойно и властно, как привык разговаривать с больными, а не с работниками бухгалтерии. — У меня сейчас автобус, и я уезжаю в отпуск. Здесь остается второй хирург, он сейчас работает в операционной. Если ты еще голову не совсем потеряла и хоть что-нибудь соображаешь, дожидайся его и умоляй прооперировать девочку. Если же ты совсем без головы, то тогда забирай ребенка и отправляйся куда хочешь. Загубишь дочку — сама будешь виновата. Я тебе все сказал.

Александр Петрович встал и пошел из комнаты. Пятнадцать минут у него было на то, чтобы забрать свою сумку и успеть на станцию. Времени терять больше было нельзя. Сунув свой легонький кошелек в нагрудный карман рубашки, Якушев подхватил свой нехитрый багаж, посмотрелся в зеркало на удачу и побежал по лестнице к выходу. Быстрым шагом прошел он по коридору мимо лежащей на скамейке Саши, на ходу прощаясь, махнул рукой фельдшерице Анне Ивановне и уже было откинул марлевую простыню, закрывавшую вход на улицу, как почувствовал, что кто-то схватил его сзади за брюки. В недоумении — зацепился за что-то? — Якушев обернулся. Перед ним на коленях рыдала Мария.

— Ты чего это, тетка? Вставай! — в смятении отпрянул от нее Александр Петрович.

— Доктор! Спаси мою дочку! Сделай ей какой-нибудь укол! — хрипло, как зверь, зарыдала богомолка и протянула к нему узловатые руки.

— Там же наверху остался второй врач! Сейчас закончит операцию и придет! — Якушев попытался стряхнуть с себя цепляющуюся женщину, но оказалось, что это не так просто. — Анна Ивановна! — что было силы заорал врач. — Ну что это такое! Не день сегодня, а наказание! Помогите хоть вы отодрать ее от меня! Я же на автобус опаздываю!

Но фельдшерица, которая минуту назад спокойно сидела за своим столом, сейчас будто нарочно куда-то провалилась. Вся больница молчала как вымершая, и только Мария рыдала надсадно, словно мужик.

— Вставай же, тетка! — взмолился Александр Петрович. — Ну что ты меня держишь! Этим твоему горю не поможешь! — Он стал отрывать от себя цепкие руки женщины.

— Да посмотри сам! Умирает она, ягодка моя ненаглядная! Укол ей сделай!

Машинально Якушев повернулся в сторону девочки. Действительно, за какие-нибудь полчаса лицо девочки изменилось почти неузнаваемо. Кожа ее теперь приобрела серо-зеленый цвет, черты лица заострились, под глазами расплылись темные круги.

— Пусти! — грубо заорал Якушев на женщину и, оттолкнув ее, подошел к Саше.

Лоб у нее теперь горел, но ни тени румянца не было на щеках.

— Ивановна! — что было силы заорал он. Фельдшерица, будто все время была в коридоре, заглянула в кабинет. — Давай пустой бланк истории болезни!

Анна Ивановна, несмотря на полноту, резво подбежала к столу и вынула тонкую пачку листов.

— Никакие уколы твоей девочке не помогут. Расписывайся вот здесь, что согласна на операцию! — Якушев ткнул Марии в лицо пустой бланк и шариковую ручку.

— А если умрет?! Может, лучше таблеточки? — В глазах у той заметались ужас и отчаяние, она так и продолжала ползти по комнате на коленях и, по всей видимости, не вполне владела собой.

— Мамочка, не надо! Не отдавай меня на небо! Я боюсь! — вдруг в голос закричала Саша.

— Ой, Сашенька, дитятко! Что же нам делать? Ой, Боженька нас оставил! — запричитала Мария. Чистые листы истории болезни рассыпались на полу.

— Ду-ра! — в отчаянии закричал над ней Якушев. — Соглашайся на операцию! — Голос у Якушева стал вдруг тонким от отчаяния, от человеческой тупости.

— У нас доктора хорошие! — включилась вдруг, возмущенно рокоча, фельдшерица. — Вылечат тебя, и пойдете со своей мамкой туда, куда шли!

Анна Ивановна стала гладить девочку по голове и выразительно смотрела на Марию. Та молчала, не зная, на что ей решиться.

— Позвоните Диме, что его ждут, — сказал устало Якушев и поднял свою сумку. — Счастливо оставаться! — Он опять кивнул фельдшерице и, стараясь не смотреть больше на девочку, направился к выходу.

— Не уходи! — Мария, будто решившись, вдруг кинулась ему наперерез, будто черная птица, разрывая пуговицы платья у себя на груди. — Вот деньги, возьми! Только спаси дочку!

Откуда-то из-за полувысохших, двух когда-то округлых сокровищ достала она смятый платок и развернула его торопливо, дрожащими руками. Несколько купюр по пятьдесят и одна в сто рублей лежали там.

«Уходи! — сказал себе Якушев. — Зачем ты стоишь?» Но ноги его будто приросли к месту.

— Вот, возьми! — Лицо Марии болезненно скорчилось. — Я на свечки хотела да на милостыню пожертвовать в храм…

— Ах на храм! А детям купить пожрать не хотела? — Якушев в ярости схватил деньги, сунул себе в карман, в сердцах опять стукнул сумкой об пол. — И башмаки сыну тоже купить не хотела?

Фельдшерица сидела за столом, опустив глаза.

— Ивановна! Готовь девочку! Прооперирую я ее! Провались в тартарары этот отпуск, и автобус, и весь этот идиотский народ!

Анна Ивановна хитровато прищурилась, улыбнулась и павой выплыла из-за стола.

— Ну, мамочка, успокойтесь! — сказала она присущим ей успокаивающе властным тоном, уводя Марию в коридор. — С дочкой все будет хорошо. Идите устраивайтесь на ночлег. А то пока туда да сюда, операция кончится, а вам с мальчиком и спать негде! И на дворе уже ночь, а мы ночевать в больницу родственников не пускаем.

Но Мария, конечно, не сделала ни шагу, пока забившуюся из последних сил Сашу Анна Ивановна не унесла наверх. Туда же ушел и доктор Якушев, волоча по полу свою сумку.

Дима с удивлением посмотрел на него по дороге из операционной.

— Сам, что ли, будешь оперировать? Раздумал ехать?

Якушев кивнул ему:

— Сам!

— Ну, ни пуха! — И Дима с облегчением поскакал в ординаторскую, а единственный на всю больницу анестезиолог, вздыхая и матеря свою работу и жизнь, уговаривал Сашу чуть-чуть полежать, говорил, что больно совсем не будет и что он сделает ей только один укольчик, а потом покажет красивые сны. Мария же, осознав до конца, что ничего больше от нее не зависит, отыскала в больничном садике сына и, взяв его за руку, повела искать им обоим ночлег.

4

В районном центре по вечерам жизнь у всех протекала по-разному. Взрослые, придя с работы домой, принимались за хозяйство и носу не показывали на улицу. Подростки и молодежь, наоборот, оживлялись. Те, у кого были средства передвижения в виде велосипедов, выписывали круги на главной площади, украшенной стендом с разбитыми фотографиями передовиков, или на пятачке, поросшем редкими деревцами и заменяющем собой городской парк. Те, кто ходил пешком, собирались в стайки и обсуждали, куда лучше пойти, как стемнеет: в клуб, где показывали очередной американский боевик, или в другой очаг культуры тоже с боевиками — компьютерный центр досуга. Улицы же с пыльными палисадниками и покосившимися сараями практически пустели. Однако в этот вечер на них народу было куда больше обычного. Многие богомольцы остались ночевать под открытым небом, расположившись на холме вокруг монастыря, но те из них, кто привык служить Богу в более комфортных условиях, попытались снять хоть какое-нибудь жилье. Местные жители не привыкли к такому наплыву незнакомых людей, но все же те, кто был посмекалистее и попроворнее, уже вывесили на своих калитках рукописные объявления — сдаются комнаты. Подсуетилась также заведующая общежитием прежней МТС. Завхоз педучилища втихаря пустила несколько человек с семьями в физкультурный зал. Остальные жители пока находились в возбужденном недоумении — пускать или не пускать богомольцев в свои дворы. Две женщины разговаривали у общего забора, разделяющего их хозяйства. Завидев Марию с мальчиком, они дружно замахали руками:

— Нету у нас ничего! Не сдаём!

Мария посмотрела на них мрачно и потянула Сережу дальше.

— Мы и не снимаем, — на ходу пробурчала она. — Мы милости у Бога просим!

— Возьмут еще эти богомольцы да зарежут нас ночью-то! — говорила, стоя со своей стороны плетня, одна хозяйка другой. — Кто их знает, какие они люди?

— Да запросто зарежут! Сейчас ведь хоть зарезать, хоть застрелить — ничего не стоит! — с готовностью отвечала ей соседка.

— А ты пойдешь ли в храм?

— Сейчас не пойду. Некогда. А вот схлынет когда народ, схожу непременно. Помолюсь за детей, за внуков маленьких.

Собеседница никак не могла сдержать ехидного вопроса, так и просившегося с языка.

— Да ведь ты у нас, как самая передовая доярка, в партии целых десять лет состояла! Даже в парторги тебя выдвигали!

— Состояла, да вот вышла! — затрясла щеками от возмущения бывшая ударница. — Потому что с политикой партии была несогласная!

Бывшая партийная доярка повернулась и гордо пошла от забора заниматься своими делами, ругая про себя ехидную соседку. А та, захлебываясь от удовольствия, что смогла-таки ненароком уесть бывшую элиту колхозной фермы, побежала в дом готовить ужин.

Мария шла от двора к двору. Поднималась по взгорку от улицы к улице, и на сердце у нее становилось все тяжелее и тяжелее. Былой радости в сердце не было и в помине. С болезнью Саши тревога и страх поселились в ее душе. Кроме того, не оставляло сомнение — не обманул ли доктор, верно ли, что Саше так уж нужна операция?

Вот наконец показался вход в монастырь. Вдоль свежеоштукатуренных стен на ночлег табором располагались люди. Наиболее запасливые из них ставили палатки, будто пришли не на молебен, а на туристический слет. Мария их сначала осудила в душе, но в то же время не могла и не позавидовать — хоть какая-то крыша над головой. К тому же Сережка, глядя на палатки, явно захотел поучаствовать в таком интересном событии. «Что ж, — вздохнула Мария, — эти люди приехали сюда целыми семьями. У нас же такой возможности нет».

Внутрь монастыря не пускали. Около ворот колыхалась разношерстная толпа приезжих. Мария крепче взяла сына за руку и протиснулась вперед.

— Что ж не пускают-то? — взволнованно говорила в толпу женщина в черном платье и повязанном низко платке. — В других-то монастырях по таким случаям всю ночь народ движется! И ночью служба идет!

— Губернатор обещал приехать и телевидение! — отозвался из толпы на эти слова сгорбленный мужчина. — Вот они и готовятся к встрече.

— Господь терпел и нам велел! — неожиданно для себя вступила в разговор обычно сдержанная Мария. Ей захотелось, чтобы на нее обратили внимание, захотелось рассказать о болезни Саши, выслушать чьи-то истории и выразить сочувствие другим. Но никто не стал с ней разговаривать. Женщина в платке взглянула на нее строго и отвернулась, а мужчина не счел нужным даже посмотреть — испарился куда-то.

Мария вздохнула и вернулась к ограде. Людей было столько, что негде было яблоку упасть. Все-таки она отыскала свободный бугорок, села на него, сняла со спины рюкзак, усадила рядом Сережу.

— Поешь, сынок! — сказала она и отдала ему остатки обеда — хлеб, картошку и воду.

— Мам, а где мы спать будем? — с набитым ртом спросил ее сын.

— Вот здесь и поспим, — ответила она. — Я посижу, а ты привались ко мне — будет удобно.

— Прямо на траве? — удивился Сережа. Как ни бедно они с матерью жили, но он привык ночевать в своем доме, в постели.

— Тебе это воздастся! — как-то неопределенно ответила мать, но по ее голосу Сережа понял, что возражать было бесполезно.

Некоторое время они еще посидели, осматриваясь кругом. Зной стал спадать, но от земли, от травы шло приятное тепло. Огромный шар солнца медленно продвигался к линии горизонта. Мария вспомнила, как в ее огороде в такие часы начинают трещать цикады, а уж расходятся в пении они к полной темноте.

«Ох, не полил ведь мужик огород! Запил опять без меня, наверное!» — с горечью подумала она, и так ей вдруг захотелось оказаться у своего знакомого крыльца, что аж заныло сердце. «Да что это я, будто год, как из дома уехала!» — перекрестилась она и уже прицельно осмотрелась по сторонам в поисках кого-нибудь, на кого можно оставить Сережу, пока она снова сбегает в больницу. Женщина с изможденным лицом и сидящая рядом девушка, бледная, некрасивая, показались ей достойными кандидатурами, чтобы присмотреть за ее сыном.

— Идите! — Женщина тихо махнула рукой. Мария строго-настрого приказала Сережке оставаться на месте до ее прихода.

— Если сойдешь с места, Боженька накажет и тебя, и меня! — со всей возможной убедительностью прошептала она ему в пыльное, теплое ухо и с неспокойным сердцем быстро пошла, почти побежала назад. Мать рассчитала, что операция Саши к этому времени должна подходить к концу. Навстречу ей, поднимая столбы серой пыли, промчался кортеж из семи огромных черных машин с затененными стеклами, а уж следом за этими чудовищами проехала светлая «Газель» с надписью на боку «Телевидение». Но Мария не обратила внимания ни на приезд сильных мира сего, ни на машину с заманчивой надписью — путь до Бога казался ей гораздо ближе, чем до этих людей, да и мысли ее были все устремлены к дочери. Поэтому, посторонившись лишь для того, чтобы не быть совершенно запыленной, через минуту она продолжила свой трудный путь.

Фельдшер Анна Ивановна сидела в приемном покое на своем месте и читала все ту же газету.

— Здравствуйте! — задыхаясь, поздоровалась с ней Мария и привалилась в изнеможении к косяку.

Анна Ивановна посмотрела на нее строго, будто не узнавая.

— Как моя девочка?

— Откуда ж я знаю? — Анна Ивановна аккуратно сняла очки, сняла со старого аппарата телефонную трубку и набрала две цифирки. На том конце провода никто не ответил. Анна Ивановна положила трубку, потом опять сняла ее и несколько раз постучала пальцем по рычагу. Все это время Мария стояла, будто с остановившимся сердцем.

«Нарочно время тянет. Не хочет говорить!» — думала она, боясь допустить мысль о самом страшном.

Наконец на втором этаже кто-то откликнулся.

— Алло, алло! — закричала Анна Ивановна таким зычным голосом, что ее можно было услышать в открытые окна и без всякого телефона. — Вы там что, поумирали все, что ли? Целый час вам звоню, никто не отвечает! Кончилась операция? Мамаша девочкина пришла!

Мария почувствовала, что сейчас потеряет сознание. Медленно стала она оседать на пол.

— Куда? Куда? — закричала теперь на нее Анна Ивановна. — Нечего тут на пол грохаться! Что ж тут такое будет, если все начнут на пол падать! Это ж как я тогда ходить-то буду, через всех вас переступать!

Мария от ее окрика действительно удержалась в сознании и переползла на кушетку.

— А вот сюда, мамаша, нельзя! Сюда только больные ложатся! — Анна Ивановна подвинула ногой в сторону Марии старую табуретку и налила ей желтоватой воды из графина, стоящего отдельно на тумбочке.

— Так что моя дочка? — Мария взяла стакан, поднесла ко рту и сама удивилась — так громко застучали о край граненого стекла ее зубы.

— Ой, ну не надо же так переживать по пустякам! — подступила к ней с ваткой, смоченной нашатырем, Анна Ивановна. — В реанимации твоя девочка. Операция была сложная, но прошла нормально. Сейчас она еще спит.

— Я к ней пойду! — Мария отодвинула толстую руку, держащую ватку.

— Нет уж, мамаша, туда нельзя!

— Пустите! — страшно, как зверь, вдруг зарычала Мария и кинулась к двери.

— Ну уж вот еще, чего не хватало! — Цепкие руки Анны Ивановны, не меньше, чем у Марии, привыкли ко всякой тяжелой работе. Красные, как клешни, они были похожи на ковши экскаватора. — Что ж такое будет, если все будут кидаться куда ни попадя! Сказано, нельзя в реанимацию — значит, нельзя! Через денек-другой переведут девочку в общую палату, тогда и пущу! А сейчас иди-ка домой или где ты там остановилась! Да ведь и мальчишка у тебя еще был! Воспоминание о Сереже отрезвило Марию.

— Правду говорите, что Саша жива?

— Ой, дура баба! Зачем мне тебе врать-то?

Мария вытерла глаза уголками платка, вздохнула, перекрестилась и встала.

— Спасибо! Дай Бог вам здоровья!

— И-и-эх! — зевнула Анна Ивановна в ответ. — Здоровье никогда не помешает!

Голова у Марии шла кругом. Саша была в реанимации, это означало, что пробудет она в больнице минимум неделю, а то и две. Сын Сережа оставался перед воротами монастыря под присмотром чужих людей. У самой Марии не было ни денег, ни крыши над головой.

— Нам негде остановиться, — робко сказала она, обращаясь будто не к суровой Анне Ивановне, той она боялась в глаза посмотреть, а словно к больничному потолку. — Нельзя ли нам с сыном где-нибудь при больнице, в подвале… или, может быть, в прачечной…

— Нельзя! Все тут будут заразу носить!

Анне Ивановне вообще-то было Марию жалко, но она не хотела и не могла пустить постороннего человека в больницу без разрешения свыше. Поэтому, чтобы отсечь лишние и ненужные просьбы, она выбрала для разговора суровый тон. И Мария поняла, что ничего не получится, повернулась и быстро пошла обратно.

«Раз не пустили в реанимацию, надо возвращаться к Сереже», — рассудила она, и в голове ее теперь, пока она шла, замелькали ужасные мысли: вдруг сын, не дождавшись ее, потерялся.

И действительно, придя на свой бугорок, она обнаружила только рюкзак, Сережи не было. Не увидела она его и нигде поблизости. Женщина с девушкой, которых Мария попросила приглядеть за сыном, были погружены в свои исступленные молитвы и не обратили на нее никакого внимания.

— Был где-то здесь, — вяло махнула рукой какая-то другая женщина в ответ на ее вопрос и отвернулась.

— Сережа! — закричала Мария, но никто не отозвался. Тогда кругами, на уже не гнувшихся от усталости ногах пошла она обходить ряды верующих в надежде, что сможет все-таки отыскать сына. И действительно, под единственным на всю округу ракитовым кустом она обнаружила двух мальчишек, ползающих, как слепые кутята, в пыли.

— Сережа! Где я тебя оставила? Что ты тут делаешь! — схватила она сына за руку.

— Мам, осторожно, не наступи! Мы очки ищем! — И каким-то чутьем Мария поняла, что в ее отсутствие, со скуки, Сережа затеял со вторым мальчиком борьбу, в пылу которой очки и были потеряны, но теперь благодаря этой неприятности у мальчиков восстановились хорошие отношения.

— Ух, мне и дадут за очки! — сообщил ей недавний Сережин противник, вытирая рукавом измазанное лицо.

— Как не стыдно драться в такое время! — только и сказала Мария сыну, сняла с ракитового куста зацепившиеся на ветке очки, которые никто из ребят до нее не заметил, и подала их ребенку, отметив на его лице улыбку ликования оттого, что пропажа все-таки нашлась.

— Мы пришли сюда молиться, а не драться! — только и сказала она в назидание и увела сына на их место.

— Молока хочу! С хлебом! — пробурчал в ответ Сережа и стал искать вокруг себя, чем бы заняться. Вскоре он нашел сухую травинку и стал гонять по ней муравья. Мария начала вечернюю молитву. Солнце уже садилось за крыши чужих домов, ноги у Марии гудели так, что казалось, боль от них отдается в голову. Свернувшись, как кошка, возле рюкзака, Мария легла. Сережа привалился к ее боку, и вскоре они оба уснули. А вокруг них еще устраивался на ночлег людской муравейник.

5

На рассвете стало прохладно. От травы поднялся туман. Сережка совсем сжался в комочек и старался угреться между широких материнских рук.

«Надо вставать, — сквозь рассыпающийся обломками сон подумала Мария. — Утренняя сырость для здоровья нехорошо». Она осторожно приподняла и посадила Сережу. Он, сонный, валился назад на траву как тряпичная кукла.

— Пойдем, сыночка, в больницу, — сказала Мария, но заставить Сережу идти было выше ее сил, и она взяла его на руки, как накануне несла Сашу. Сережа был мальчик уже большой, осенью должен был пойти в школу, поэтому голова его лежала у матери на плече, а ноги в дедушкиных штиблетах свисали ниже колен Марии.

«Ах ты Господи! Так и не удалось посмотреть мне икону!» — подумала она, проходя мимо все еще закрытых ворот монастыря и с завистью думая о том, что все, кто еще спал вокруг нее или уже начал пробуждаться, будут участвовать в утреннем молебне. Когда они вышли на дорогу, Сережа проснулся, слез с рук матери и угрюмо побрел впереди нее.

Анна Ивановна, фельдшер, тоже уже не спала — наводила порядок в своем кабинетном хозяйстве, проверяла, правильно ли заполнен журнал поступления больных. Взгляд ее невольно задержался на последней фамилии девочки Саши, пришедшей с матерью на богомолье, а угодившей в больницу.

— Издалека прибыли, километров двести пятьдесят будет, — покачала головой Анна Ивановна, закрыла журнал и переключилась на другую работу.

Вскоре в дверях показалась растрепанная, неухоженная голова Марии.

— Можно мне к дочке? — робко спросила женщина.

— Что ты, с ума сошла? Явилась ни свет ни заря! — замахала на нее руками Анна Ивановна. — Спит, должно быть, еще твоя дочка! Да и доктора пока нет. Александр Петрович, золотой человек, день отпуска из-за тебя потерял! Хотел вчера вечерним автобусом ехать, а задержался из-за твоей девчонки! Утром, сказал, приду, посмотрю ее и в девять часов уеду! Ты слышишь, что говорю? — прикрикнула Анна Ивановна, видя, что Мария смотрит на нее ничего не понимающими глазами. А у той снова все помутилось в голове.

«Опять надо чего-то ждать! Опять где-то сидеть, не видя Сашу, не зная, что ждет нас дальше…» Перед глазами Марии поплыли разноцветные круги. Чтобы не упасть, она присела на стул, стоящий в коридоре. Сережка быстро влез на соседний, положил голову матери на колени и тут же заснул.

— Ой, бедолаги! — вздохнула Анна Ивановна, высунувшись на секунду в коридор. — Ночевали-то где?

— Там. У монастыря, — неопределенно ответила Мария. Ей не хотелось жить, ощущать себя человеком, личностью, не хотелось быть никем, даже птицей. Об одном она мечтала — упасть перед иконой и раствориться во всеобщей любви и самой превратиться в любовь и унестись в этом состоянии далеко.

— С дитем на земле ночевала! Да креста на тебе нет! — рассердилась Анна Ивановна, зашуршала карманами своего халата, забренчала ключами от процедурки и даже два раза в возмущении хлопнула себя руками по могутным бокам. Но Марии было все равно, сердится эта большая женщина на нее или нет. «Только бы пустили к Саше! Только бы ей было легче!» — думала она. Почему-то Марии представлялось, что, стоит ей войти в Сашину палату, дочка моментально поправится и выбежит к ней навстречу, ясноглазая и белокурая, как ангелок. Сладкие слезы катились при этом видении по щекам Марии.

— На-ка вот, попей!

Мария открыла глаза. Прямо перед ней крепкая рука Анны Ивановны держала фаянсовую кружку с чаем, а на блюдечке лежали несколько карамелек местного производства.

— Благодарствуйте! Спаси вас Господь!

Вообще-то Мария не думала, что она хочет пить или есть. Материальные желания ее притупились. Но при виде горячего, дымящегося еще чая в кружке она поняла, насколько пересохли у нее горло, рот — и все внутри, вплоть да самого живота, и поэтому она взяла кружку с чаем и с наслаждением стала прихлебывать из нее мелкими глотками. Допив до половины, она с трудом остановилась. Конечно, она выпила бы еще кружки две, но надо было оставить Сереже.

Осторожным движением она подняла его голову.

— На, Сережа, попей горяченького!

Сережа очень хотел спать, но на жестком стуле у него все равно затек бок, а из материнской руки заманчиво запахло конфетами. Протерев глаза грязными кулаками, он сел, допил чай из кружки и съел все конфеты. После этого потянулся, сделал по коридору несколько шагов, выглянул на улицу за край марлевой занавески и зашел в гущу акаций по своим делам.

Доктор Александр Петрович Якушев все с той же дорожной сумкой, из которой он утром достал только бритвенные принадлежности, приближался со стороны огородов к больнице. По дороге теперь невозможно было пройти. Начальственные машины и машины с разными околоначальственными людьми, и автобусы с прессой, как центральной, так и местной, заполонили всю дорогу и подняли над ней такую пыль, что можно было подумать, что это войска с тяжелой техникой шли в город.

«Не отменили бы утренний автобус!» — с тревогой подумал Александр Петрович и, войдя в больницу, тут же уперся взглядом в сидящую на стуле Марию.

Услышав чужие шаги в коридоре, она встрепенулась, но Александр Петрович отвел от нее взгляд и быстро проскочил на лестницу. Сам вид этой растрепанной женщины и воспоминание о том, что он взял у нее за операцию деньги, были ему неприятны. С непреходящим раздражением он опять надел в кабинете чужой халат и прошел в реанимацию. В палате, похожей на все остальные, только с необычно высокими кроватями лежали двое больных, прооперированных накануне, — крепкий мужчина с язвенной болезнью, в ране которого никак не могли отыскать потерявшийся москит, и девчушка после аппендицита. Заспанная медсестра подняла к нему хмурое лицо.

— Как девочка? — спросил Якушев.

— Спит. Повязка сухая. Выпускник на месте. Ночью стонала.

— Димедрол делали?

— Делали.

Александр Петрович подошел к спящей Саше, отодвинул простыню. Кожа на ее тельце была мраморно-голубоватая от просвечивающих мелких сосудов. Ребра даже в положении лежа нежно выпирали пологими дугами. Но щеки, подбородок и край лба — немногочисленные округлые места на этом истощенном детском теле — были чуть розоватые, будто подсвеченные утренним солнцем, пробивавшимся в палату поверх белой краски, до половины замазывающей окна.

— Не температура ли? — Якушев потрогал тыльной стороной кисти лоб девочки. Нет, лоб был умеренно теплый, так же как и маленькая, худая рука. — Рану давай посмотрим! — кивнул Александр Петрович в сторону медсестры, и та отработанными до мелочей, до автоматизма движениями быстро собрала ему в стерильный лоток резиновый выпускник, каким пользовались в больницах еще, наверное, до первой русской революции, в период земской медицины, несколько марлевых тампонов, зажим, пинцет, подала все это и осталась ждать наготове.

Перевязка прошла успешно. Выпускник менять не пришлось. Саша, правда, проснулась от боли, заплакала, закричала. Но сестра уговорила ее потерпеть. Александр Петрович сделал все, что надо. Свежую повязку прилепили Саше на живот, и через некоторое время девочка успокоилась и опять уснула.

— Если не будет температуры, завтра к вечеру переведешь в обычную палату, — сказал Якушев пришедшему в кабинет дежурившему Диме, содрал с себя халат и черным ходом ушел задами на автобусную станцию.

Мария пребывала словно в забытьи около часа. Наконец Сережа, успевший облазать за это время все прибольничные кустарники и вконец соскучившийся и проголодавшийся, вернулся в коридор и дернул мать за руку:

— Мам, ну чего мы здесь сидим!

Мария очнулась и разлепила глаза.

— Сейчас доктор разрешит нам пройти к Сашеньке!

— Да этот дядька уж давно усвистал! — Сережа уверенно махнул рукой в неизвестном направлении.

— Не может быть!

— Верно говорю, я сам видел!

Мария привстала, не зная, как поступить. Осторожно заглянула она в комнатку фельдшера. Анна Ивановна как раз говорила о чем-то с пришедшей ей на смену женщиной. Было уже никак не меньше девяти часов. Коридор первого этажа оживился, вперед и назад по нему сновали люди.

— Я сейчас!

Осторожно, как в шпионских боевиках, Мария пробралась на лестницу, но никто и нигде ее не остановил. За дверями с надписью «Хирургическое отделение» раздавался обычный шум. Мария заглянула в щелочку: больным раздавали завтрак. Тихонько пошла она по коридору, удачно миновала пустой столик сестры…

— Куда это вы направляетесь? — Густой женский голос сзади нее раздался как окрик. Привычная всегда и во всем слушаться старших, Мария рванулась от этого грозного окрика дальше и, к счастью, наскочила на белую дверь, на которой было написано: «Реанимация». Как мышка, Мария скользнула туда.

Саша лежала на той кровати, что стояла ближе к двери. Личико у нее было точь-в-точь как в видении Марии.

— Доченька!

Саша, узнав мать, разулыбалась.

— Сюда нельзя! — Сбоку Марию стала теснить к дверям медсестра, а сзади в палату уже заглядывала раздатчица — это она так мощно рыкнула на нее в коридоре.

— Сашенька, я здесь! — успела крикнуть из-за головы медсестры Мария, но двойным напором уже была оттеснена в коридор.

— Женщина! Что вы себе позволяете?!

Раздатчица, казалось, готова была грудью отстаивать отделение от нашествия оккупантов. И тут Мария не выдержала. Нежное, совсем не такое, как накануне, но еще совершенно больное личико дочери встало у нее перед глазами.

— Господи! Дай ей силы все вынести! — истово начала молиться она, повалившись на колени прямо в коридоре.

— Сумасшедшая, что ли? — оторопела раздатчица. Из дальнего конца коридора к ним спешила еще одна медсестра.

Мария, стоя на коленях, заливалась слезами.

— Да вот, дочка у нее в реанимации, я так поняла, — указала раздатчица на Марию.

Случайно проходивший мимо из палаты в ординаторскую молодой хирург Дима тоже остановился посмотреть на происходящее.

— Что случилось?

Мария, увидев мужчину в белом халате, поползла к нему.

— Вот этого не надо, дайте ей валерьянки! — забеспокоился он. Будучи еще не очень опытным врачом, Дима терпеть не мог крайних проявлений чувств.

Марии принесли капли в пластмассовом стаканчике. Раздатчица помогла ей встать с колен и уехала со своей тележкой на кухню. Дима был вынужден произнести целую речь.

— П-п-п-послеоперационный период у больных с осложненным аппендицитом, — выдавил он из себя заикаясь, поскольку всегда заикался от волнения, — длится в лучшем случае десять дней, а то и все две-три недели. Поэтому завтра мы переведем вашу дочь из реанимации в общую палату и будем наблюдать.

Во время всей этой речи Мария торопливо крестилась, пока слова «десять дней» не разорвались у нее в сознании, словно бомба.

Десять дней! И их предстоит как-то прожить! Без жилья, без денег, без еды она должна продержаться с Сережкой, чтобы потом забрать дочь из больницы.

Убитая этой перспективой, Мария по стеночке тихо двинулась к лестнице.

— Кстати, а страховой полис у девочки есть? — крикнул ей вслед молодой хирург. — Иначе мы больных на лечение не берем и на довольствие не ставим!

Услышав про полис, Мария рухнула с лестницы вниз. Молодой хирург, нахмурившись, вышел вслед за ней в коридор.

— Что, черт возьми, вообще тут у нас происходит? — еще раз с раздражением, но уже без всякого заикания громко спросил он в пустоту коридора.

— Что происходит, что происходит… — ответила ему показавшаяся с капельницей медсестра. — Не слышали, что ли? Икону какую-то привезли! Вот со всей России люди сюда и прутся. И эти тоже из богомольцев.

— Вот елки зеленые! — удивился молодой хирург. — А зачем ее именно к нам привезли?

— А зачем у нас в больнице в каждой палате теперь по иконе висит? — раздраженно спросила медсестра. — Монастырь же рядом! — И скрылась с капельницей.

— Лучше бы денег больнице на лекарства дали! — вздохнул доктор и ушел назад в ординаторскую.

А у Марии в голове стучали молоточки: «Десять дней! Как их прожить, что делать?»

«Просить подаяние!» — вдруг громыхнул в голове чей-то голос, и она торопливо перекрестилась.

Так вот какая уготована ей судьба!

«Это не грех. Господь велит помогать страждущим, и просить его милости не грех!» Теперь таинственный голос был тих и нежен, будто женский. Мария поверила ему, но слезы продолжали литься из глаз. Она взяла сына за руку, вывела на улицу, объяснила их положение.

— Я домой хочу! — заявил Сережа. Перспектива заделаться нищим ему не понравилась. Что, если каким-нибудь образом его увидят ребята из их городка? В школе задразнят, а Сереже хотелось приобрести там авторитет. — Не буду просить! — окончательно подтвердил он и, чтобы у матери не осталось сомнений в твердости его решения, с весьма независимым видом стал пинать носком камень вдоль дороги.

Мария вздохнула, повязала пониже платок и встала на обочине с протянутой рукой.

Сначала ей было стыдно, но потом на нее будто снизошла туманная пелена. «Я не ворую, не обманываю — просто прошу! — думала Мария сквозь эту пелену. — Добрые люди всегда должны помогать слабым, за это им отпускаются грехи!» Но то ли мало было кругом добрых людей, то ли не были они греховодниками, но рука у Марии оставалась пустой. Потом розовая пелена с ее глаз как-то сама собой спала, и она увидела перед собой Сережу, хнычущего, что он хочет есть, а через минуту возле них остановился сияющий даже под слоем пыли автомобиль.

Впечатление на Марию это произвело такое же, как если бы вдруг с неба к ней спустилась колесница с самим Ильей-пророком.

Передние дверцы машины с обеих сторон раскрылись, и наружу быстро вышли двое одинаковых роботоподобных мужчин в серых костюмах и встали возле задней дверцы, откуда через какое-то время медленно показались мужские ноги в лакированных ботинках и серых носках. Затем Мария увидела отглаженные темные брюки в полоску, радужно заиграл на солнце малиновый галстук, а уж над всем этим великолепием в последнюю очередь возникло худощавое, чуть обрюзгшее лицо. Следом из завизжавшего тормозами микроавтобуса высыпались гурьбой журналисты с блокнотами, операторы с камерами и ведущие теленовостей с микрофонами. Вся толпа обступила важного господина, который, прочищая на ходу горло, обратил внимание на Марию.

— Вот перед нами простая женщина, — указал он на нее журналистам. — Давайте спросим, откуда она приехала и счастлива ли от того, что совместные усилия многих организаций предоставили ей возможность увидеть нашу замечательную икону.

Штук семь микрофонов уставились Марии в лицо. Дружно застрекотали камеры. Сережка спрятался за спину матери.

Колени у Марии внезапно задрожали. «Вот оно! — подумала она. — Ну уж теперь не трусь! Ведь я знала, что Боженька поможет, вот помощь и пришла!»

— Да, я счастлива, что приехала сюда! — звонким, дрожащим от волнения голосом сказала Мария. Видеокамеры нацелились на нее. — Но я не видела еще иконы, хотя мечтала о ней всю долгую дорогу! В пути у нас случилось несчастье! Дочка попала в больницу, ей сделали операцию, и теперь мы с сыном не знаем, что нам делать и куда идти! И еще… — Мария помолчала, собираясь с силами. — У нас совсем не осталось денег…

Важный господин с неудовольствием поморщился:

— Зачем же приехала, если икону еще не видала!

Так же медленно, как выходил из машины, он развернулся и погрузился в нее обратно. Охранники аккуратно закрыли за ним дверцу и сели на свои места. Толпа операторов и журналистов кинулась в микроавтобус. Только одна молодая женщина с микрофоном еще спросила у Марии напоследок:

— Какую операцию сделали вашей дочери?

— Аппендицит у нее… — Мария растерянно смотрела на разбегающуюся толпу.

— Ну, аппендицит — это неинтересно, ничего особенного… — заметила журналистка. — Вот если бы рак, или беременность в восемь лет, или еще что-нибудь особенное… — Она стала быстро сматывать микрофон. Через полминуты на дороге не осталось ни одной машины, и только клубы пыли указывали на то, что все это Марии не привиделось. Сережка выступил из-за спины матери и стал теребить ее за подол.

— Мам, ты видела, какая у этого дядьки машина? Это же настоящий «роллс-ройс»! А ведь, наверное, такие в игрушечных магазинах продаются! — Он с восхищением смотрел вслед уже невидимой шумной кавалькаде.

— Что это здесь было? — Властный голос вдруг послышался у Марии за спиной. Это Анна Ивановна, фельдшер, закончив дежурство, зашла по дороге в продуктовый магазин, а теперь возвращалась домой.

Мария, от всего происходящего потерявшая дар речи, только махнула рукой. В глазах у нее была такая бездна отчаяния, что Анна Ивановна не могла проследовать мимо.

— Знаешь что? — сказала она, машинально отламывая Сережке половину хлебобулочного изделия, известного у местного населения под названием «хала». — Пойдем со мной. У себя я тебя поселить не могу, а вот спросим-ка у соседа. Он мужичок пожилой, одинокий, хоть на вид и не очень приятный, но ты его не бойся. Может, он тебя пустит на постой. Ну а ты его отблагодаришь, чем сможешь — перестираешь ему бельишко, да в огороде сорняки прополешь. Пошли!

Марии было все равно, куда идти, поэтому она молча перекрестилась и поклонилась Анне Ивановне. Сережке тоже было все равно. Огромными кусками откусывая булку, он пребывал в сладостных мечтах. «Интересно, какая та машина изнутри? Наверное, с телевизором, а может, даже с компьютером», — размышлял он. Так они и пошли гуськом по дороге. Впереди, будто ледокол, плыла Анна Ивановна, за ней робко переступала по пыли больными ногами Мария, а уж последним замыкал шествие до ужаса чумазый Сережа.

— Вот, привела тебе богомольцев, сосед! — после приветствия честь по чести через плетень начала разговор Анна Ивановна. Сначала было непонятно, с кем она говорит. Казалось, что небольшой деревянный домишко с немытыми окнами и запертой дверью и огород, наполовину поросший бурьяном, пусты. Но вдруг из глубины незаметного Марии, но, видимо, хорошо знакомого Анне Ивановне стоящего в стороне сарая показалась невысокая сутулая фигура старика. Был он одет в заношенное, военных еще времен галифе и старую рубашку с длинными рукавами. На лысоватом, с остатками седых волос черепе красовалась выцветшая военная фуражка без отличительных знаков принадлежности к какому-либо роду войск, а впавший подбородок украшала редкая светлая борода. Впечатление мужичок производил на редкость неприятное своей неухоженностью, неприветливостью в хитровато прищуренных невзрачных глазенках. В руках у него был небольшой, блеснувший отточенным лезвием на солнце топор.

— Вот, Николай Лексеич, постояльцев к тебе привела, — повторила, чуть морщась при приближении соседа, Анна Ивановна. Запах старой, давно не стиранной одежды, высохшей на брюках мочи, плохого табака, исходящий от старика, не могли перебить летние ароматы трав, солнца и пыли. Но Марии, низко поклонившейся Николаю Алексеевичу, было не до ароматов, а Анна Ивановна, наскоро объяснив, в чем дело, ушла к себе домой в прекрасном настроении, чувствуя, что сделала доброе дело.

— Ну, проходь, проходь, богомолка, — сиплым и тонким голосом проговорил хозяин, искоса глядя на Марию, и, зачем-то поймав цепкими руками шедшего за ней Сережу, ощупал его голову, шею, грудную клетку и спину. — Щупловат у тебя малец, — заключил он, когда Сережа, захихикав от щекотки чужих рук, вырвался на свободу. — Муж-то, значит, м…ком был! — дополнил он, довольно глядя, как Мария покраснела.

— Был-то ничего, да пить стал, — тихо сказала она, оправдывая мужа.

— Ох-хо-хо! — притворно вздохнул старик. — Выпить-то нынче многие любят, да не напиваться главное! Я-то вот совсем в рот не беру! — с горделивым достоинством заключил он и погладил себя по жидкой бороде. — Щи постные из крапивы варить умеешь? — вдруг перешел он на более практические вещи.

— Умею, — опять поклонилась Мария.

— Ну, иди в дом, вари! Там все на столе приготовлено! — приказал старик и, когда она, все так же полусогнувшись, мелкими шажками пошла к дому, вдруг крикнул ей вслед: — А денег-то у тебя совсем, что ль, нет?

Мария обернулась, прижав руку к сердцу:

— Совсем, спаси Господи!

— Ладно! Спать будешь наверху, на чердаке в сарае. А малец в избе, на веранде. Там от внука кровать осталась.

И как ни хотелось Марии остаться на ночь вместе с Сережей, сейчас возражать она старику не стала, решила, что попросит его об этом потом, когда сполна отработает свое пребывание в доме.

Целый день Мария старалась угодить хозяину. Полола огород — картошку забило сорняками так, что она до сих пор не цвела, — потом стирала белье в старом корыте, а полоскать ходила с тяжелыми корзинами на речку, к которой с задов огорода вела узенькая тропинка, а в воду были проложены скользкие мостки. Потом мыла окна в доме, да вымыть успела только одно — уже наступил вечер, и надо было бежать в больницу к Саше. Хозяин, пока она возилась в избе, ел сваренные ею щи с крапивой и пил чай с серым хлебом и сахаром вприкуску. Сережка опять куда-то исчез. А вообще Мария заметила в доме приметы одновременно и зажиточности, и нищеты. Так, мебель в горнице была вся почти самодельная — и стол, и лавки. Зато в углу под иконой Богородицы красовался новенький телевизор «Самсунг», а на кухне рядом с закопченными старыми горшками и кастрюлями с оторванными ручками стоял электрический чайник «Тефаль».

«Дети, наверное, подарили», — подумала Мария, но спрашивать ничего не стала. Когда же убирала высохшее белье в шкаф, верхнюю дверцу которого украшала икона, заметила там аккуратно висящие на плечиках два хороших костюма, а на отдельной полке — поношенные джинсы и несколько футболок.

«Сына или зятя», — догадалась она. Старик между тем закончил пить чай. Откуда-то явился весь пыльный Сережка. От жары, от тяжелой работы у Марии кружилась голова и хотелось есть. Но спросить, можно ли поесть щей, она стеснялась. Выручил Сережа, который бесцеремонно влез с ногами на лавку и сунулся носом в кастрюлю. Звонкий подзатыльник, отвешенный стариком, был ему ответом на это действие. Мария замерла.

— А дайте супа поесть! — гордо вздернул веснушчатое личико Сережа.

— Эк он у тебя невоспитанный какой! — недовольно сказал старик. — Спрашивать надо!

— На свободе все, на улице, в огороде… — пробормотала Мария, но сердце у нее зашлось от жалости к сыну.

Сережа искоса сверкнул на старика глазами, помялся, но голод все-таки взял свое.

— Можно?

— Ну, ешь, ешь! Доедай!

Мария быстро принесла из-за занавески, отгораживающей угол, где была кухня, две эмалированные миски. Жижу погуще налила Сереже. Себе взяла половину мисочки, что осталось.

— Хлеба можно? — спросила она.

— Режь, режь, — ответил старик, — нынче пост, но хлеба можно!

Сам он сел на край лавки у окна и стал смотреть, как они с Сережей ели.

— Сахару у меня мало, а чай пейте, — сказал он, когда Сережа с матерью через минуту отодвинули миски.

— Можно было бы и из одной хлебать, чтобы мыла меньше тратить, когда мыть будешь, — заметил хозяин, в то время как Сережа, явно не наевшись, облизывал ложку. Хлеба к чаю он им не предложил.

— Сережа, поиграй во дворе, а я в больницу побегу, не то опоздаю! — сказала Мария после того, как обе миски и ложки были под осуждающим взглядом хозяина вымыты теплой водой, вскипяченной на плитке. Очевидно, ему было жаль электроэнергии, которую она потратила, чтобы нагреть воды.

— Я-то думал, ты окна в избе домоешь сегодня! — строго сказал он, когда Мария уже устремилась к выходу.

— Домою, домою, когда приду! — умоляюще сложила она руки и выбежала на улицу.

Анна Ивановна, хлопотавшая во дворе по хозяйству, увидела ее, и опять у нее в душе разлилась теплота при воспоминании о том, как она помогла бедной женщине.

6

К счастью, дела у Саши были неплохи. Она хоть лежала еще слабенькая, но уже не спала, а улыбалась и щебетала. Марию к ней все равно еще не пустили, но через дверь мать слышала, как дочурка бойко разговаривает сама с собой, потешно разводя ручками в разные стороны и временами обращаясь к лежащему на соседней койке мужчине, как к заинтересованному слушателю. Умиленная живым видом дочки, Мария готова была простоять в дверях целый час.

— Мамаша! — строго окликнула ее медсестра, проходившая мимо по коридору. — Это ваша дочка там лежит? Сегодня она была еще на капельнице, а завтра ее переведут в общую палату. Нужно днем принести некрепкий куриный бульон и чай с лимоном! — И сестра умчалась по своим делам. Все умиление Марии как рукой сняло.

«Куриный бульон! Чай с лимоном! Это ведь настоящие деликатесы. Боженька! Где взять денег, когда нет даже на хлеб? — застучало, забилось в голове у Марии. — Надо идти в монастырь, просить, кричать, умолять, может быть, там Божьи люди войдут в положение и выручат! А нет — надо пасть самому главному батюшке прямо в ноги! Объяснить, рассказать… Он должен поверить, помочь!» — Мария, выбежав из больничного палисадника, устремилась снова к монастырю.

На этот раз огромные ворота были открыты, людская толпа широким потоком медленно втягивалась в них. Все больше машин теперь останавливалось вблизи монастырских стен. Некоторые из них, в основном иномарки, будто по пропуску, въезжали внутрь. Машины попроще останавливались на спешно организованной платной стоянке. Совсем же старые экземпляры запрудили ведущую к монастырю дорогу.

Мария, в исступлении прижав руки к груди, ринулась в толпу.

— Христиане! — закричала она. — Люди! Не дайте пропасть невинной душе! Дочка в больнице! Нужна курица, нужен чай с лимоном! Подайте, люди, кто сколько может! Век буду молиться за вас!

Толпа шарахнулась от нее, и на некоторое время рядом с Марией образовался небольшой вакуум.

— Ох, хитрая какая! Курочки она захотела! — вдруг раздался вокруг нее чей-то скрипучий голос. — А о том, что сейчас пост, забыла заблудшая душа!

— Да постилась моя дочурка, верьте, постилась! Мы все постились! Но сестра в больнице сказала, что после операции девочке нужен куриный бульон! — закричала Мария куда-то в толпу, потому что среди десятков лиц, окружающих ее, она не видела обладателя скрипучего голоса и даже не могла понять, кто говорил ей это — мужчина или старая женщина. Все лица слились перед ней в одно единое, неприятное, строгое, осуждающее лицо, и она не могла ничего разобрать перед собой в отдельности. — Умоляю тебя, Господи, помоги! — Мария бросилась на землю на колени и стала истово отбивать поклоны перед собой.

— Ишь тетка как старается! — раздался над ней чей-то удивленный, теперь уже явно мужской, молодой голос, и люди опять расступились, пропуская идущих. Впереди яркой группы молодых людей и девушек в мини-юбках, но в платочках на головах выступал краснощекий парень с золотой цепью на шее, с «пивным» животом, бочонком нависающим над дорогим кожаным ремнем.

— Дай ей денег! — кивнул парень одному из своих приятелей, находившемуся к Марии ближе всех, и тот небрежно вытянул из кармана пачку пятисотрублевок и кинул одну купюру Марии. Та в это время почти лежала в пыли, уткнувшись головой в руки. Пятисотка упала от нее в двух шагах. Мария не могла поверить такому счастью.

— Спаситель! Избавитель! — закричала она. — Дай тебе, Господи, здоровья и всяческих благ! — Она осенила компанию широченным крестом, а когда закончила свое благословение, увидела, как чья-то сухонькая, маленькая лапка быстро утягивает деньги в сторону и прячет их куда-то в кучу тряпья.

— Это же мне парень деньги дал! — дико закричала Мария и, в ужасе, что деньги украдут, спрячут от нее, кинулась на неизвестного похитителя, но не смогла быстро подняться с распухших колен, и людская толпа сзади нахлынула на нее, опрокинув в пыль, а впереди сомкнулась, невольно скрывая вора в своей жадной пасти, и понеслась, оттаптывая Марии руки и ноги, мимо нее в монастырь.

Сколько времени она провела так, на земле, Мария не помнила. Даже воспоминание о Сереже, который должен был ждать ее во дворе, отступило на второй план. Вся ее душа одеревенела. Медленно, плохо сознавая себя, Мария встала на четвереньки, потом поднялась в полный рост и огляделась. Мимо нее все так же шли люди. Очередь к иконе двигалась медленно, но непреодолимо, как когда-то текла очередь к мавзолею Ленина. Мария решила тоже идти, и хвост очереди, уже извивающийся и тонкий, втянул ее за собой в ворота.

«Никто не сумел мне помочь, последняя надежда теперь на тебя, покровительницу всех матерей! — думала Мария. — Заступницу всех невинных, обиженных, всех скорбящих по детям!»

Она вступила внутрь церкви, и ее обдало запахом разгоряченного воска, пламенем свечей. Очередь, руководимая умелыми служителями, выстроенная теперь в определенный порядок, двигалась к алтарю. Пение, доносившееся будто с небес, выворачивало душу. Руки и ноги у Марии задрожали, пальцы сковала холодная судорога — их невозможно было разжать, в то время как голова горела огнем, губы шептали молитву и вперемешку наивные короткие слова — мольбу о помощи.

Люди задерживались у иконы недолго — служители монастыря направляли поток верующих так, чтобы каждый пришедший мог высказать те слова, с которыми шел, приложиться к окладу иконы — сама она была спрятана под обычным оконным стеклом, — и тут же разворачивали людей назад, к другому выходу.

Спертый воздух, непрерывное бормотание верующих, густой голос священника и пение тонких женских голосов — все это оказало на Марию впечатление, близкое к дурноте. Изо всех сил впилась она ногтями себе в ладони, чтобы не упасть. Ее кулаки, покрытые красной шершавой кожей, с белыми выступами костей, напоминали спелые плоды, готовые разорваться от малейшего прикосновения. Но вот она приблизилась к иконе, остановилась и робко взглянула вверх. Блик стекла на темно-красном с золотом фоне не дал ничего увидеть.

«Она скрыла от меня свой небесный лик, потому что я недостойна!» — вдруг громом прогремело в душе Марии, но, инстинктивно повинуясь не ему, а интуитивному пониманию законов отражения света, Мария присела, а потом, наоборот, поднялась на цыпочки, пытаясь отыскать положение, откуда неприятный блеск стекла не будет виден. Другие люди стали уже наступать на нее. Она отчаянно задвигала головой, и наконец изображение Богоматери проступило: темное лицо с огромными глазами под неестественно большим сводом покрывала, украшенного жемчугом и камнями, смотрело прямо на нее. И не было в этих глазах ни сочувствия, ни соединяющей всех матерей боли. Они смотрели на Марию строго и осуждающе, проникая в самую ее суть, а маленький, такой же большеголовый ребенок со взрослым лицом, сидя у Богородицы на руках, словно жил отдельно от матери какой-то своей жизнью.

«Но что же я могу сделать?! Я так слаба, но я так стараюсь!» Слезы полились из глаз Марии, колени подогнулись, и, простирая руки к иконе, она уже готова была упасть перед ней. Тут же в мгновение ока двое зорких служителей как по команде подхватили женщину под руки и оттащили подальше.

Один стал на ходу обмахивать ее большим картонным листом, вырезанным наподобие веера, и дал попить какой-то сладковатой воды, попахивающей валерианой. Второй непрерывно, как шмель, гудел над ее ухом какие-то слова, сути которых Мария не разбирала, потому что в сознании ее неотступно темнели глаза Богородицы, а оба служителя между тем неумолимо продвигались вместе с ней к выходу.

Вдруг на миг показалось, что откуда-то налетело грозовое облако — так быстро и внезапно все стихло вокруг: замолчали у стены больные, бормотавшие молитвы, стихли у иконы шаркающие шаги верующих, в момент застыл на полуслове с открытым ртом служитель, тащивший Марию. Навстречу им из задней двери вышел высокого роста дородный церковный чин в торжественном облачении, с массивным крестом на вычурной золотой цепи, которым он направо-налево осенял раздвинувшихся перед ним верующих. Все перед ним не только замолкло, а будто уменьшилось в размерах: люди согнулись, служители прикипели к полу, и даже стены монастырской церкви будто уменьшились — настолько монументальными, серьезными и непроницаемо торжественными казались его лицо и фигура. И через секунду будто зашелестела листва перед дождем — среди верующих шепотом понеслись по цепочке церковное звание и имя этого человека.

С безумным лицом, в грязном платье, с растрепанными волосами кинулась Мария к нему, рысью рванувшись из рук служителей. Те онемели от неожиданности, потом бросились за ней, но она уже успела вылететь в проход перед высоким лицом и кинуться ему в ноги.

— Выслушай, батюшка! Помоги! — уже не плачущим, а глухим, яростным голосом сказала она, и почудилось всем в этом голосе не смирение, а звериный рык.

Ничто не шевельнулось в лице высокого гостя при ее словах — не двинулись ни брови, ни углы рта… Темные пронзительные глаза на миг остановились на согбенной фигуре распростертой перед ним женщины и поднялись куда-то к своим привычным тяжелым думам и высоким хлопотам. Благородная бледная рука, так же как и других, осенила Марию крестом, и служители уже поспешили снова подхватить женщину и убрать ее с дороги. Но вдруг какая-то тайная мысль остановилась на секунду в мрачных глазах, и спокойный, размеренный голос, обычно приводящий в трепет сотни и тысячи верующих, негромко, но весомо произнес в торжественной тишине:

— Терпеть надо, милая! Терпеть надо уметь!

Служители подождали секунду, не изречет ли высокое лицо еще какую божественную мудрость, но он медленно стал удаляться по своим делам, и они, втайне облегченно вздохнув, вынесли Марию наружу и положили за монастырской стеной на траву, после чего торопливо удалились, а Мария осталась лежать скрюченная, как была, со странно спрятанной под руками головой, с поджатыми ногами. Десятки людей в машинах и в палатках снова устраивались на ночлег, ворота монастыря закрыли, над каменными стенами и зеленой травой сгустилась ночная темнота, и в чувство Марию привел теплый, не сильный, легко шуршащий грибной дождик.

Тем временем жизнь во дворе старика шла своим чередом. Несмотря на дождь, он сам и приспособленный к делу Сережа складывали поленницу. Рубашка на Сереже промокла до нитки и темнела на спине и груди черными пятнами.

— Простудиться недолго! — с укором сказала Мария шедшему к дому с охапкой дров в руках старику.

— Ничего ему не сделается! Дождь теплый! — Старик аккуратно опустил дрова под навес у стены дома. — Все равно без дела болтается! Не привыкли теперь молодые работать! Еле заставил его помогать дрова складывать!

— Я сама помогу! — сказала Мария и легким движением руки направила сына в дом. — Сними рубашку и вытрись ее сухим концом!

Сын, обрадовавшись, побежал в дом, а она пошла вслед за стариком, наклонилась и поспешно стала собирать наколотые дрова, чтобы нести их в поленницу. Хотя на столбе болтался слепой фонарь под жестяным навесом колпака, во дворе было темно — она уже поняла, что хозяин маниакально бережет электричество. Площадка для колки дров лишь еле-еле освещалась неясным светом из окон соседнего дома: белели под ногами березовые чурки да тускло блестел воткнутый в чурбак тяжелый топор.

Так же неясно и сумрачно было теперь в душе Марии. Все благолепие, вся красота, радость, стремление к празднику, которые сопровождали ее предшествующие недели, улетучились куда-то в темноту ночи, и теперь перед ней чернела мрачная дыра безысходности.

«И зачем я пошла сюда, в такую даль, с детьми и почти без денег? — думала Мария, механически собирая поленья, и не могла дать себе никакого вразумительного ответа. — Горблюсь теперь на этого паука, а у самой в огороде тоже непочатый край работы…» Она чуть не плакала, вспоминая свои заросшие сорняками грядки. Но ответ ей был теперь и не нужен, в голове тупо вертелась только одна мысль: как выпутаться из сложившейся ситуации, как прожить здесь еще несколько дней и как попасть домой вместе с Сережей и Сашей. «Ах, какую я навела бы тогда чистоту в доме! И выгнала бы надоевшего пьяницу мужа!»

Мрачная сила поднималась теперь из самой глубины существа Марии, она придавала ей уверенность, что жизнь еще можно повернуть к лучшему.

«Что мне терять, кроме своих цепей?» — вдруг всплыло из глубины памяти неясное воспоминание. И Мария будто увидела лозунг, написанный белой краской на красной материи, что висел над классной доской в школе, где проучилась она восемь лет. Она распрямилась, бросила поленья и, держась обеими руками за спину, прошла на веранду посмотреть, что делает Сережа. Он спал, свернувшись калачиком, прямо на голом старом матрасе, без подушки, и острые его локти и колени выпирали и белели в темноте, словно у брошенного котенка. Еще накануне Мария смиренно стала бы просить у деда какой-нибудь кусок материи, чтобы укрыть ребенка. Теперь она, широко растворив дверь, вошла в горницу и прямо подошла к самодельной вешалке, приколоченной за печкой в углу.

Старик в это время опять шумно пил чай с хлебом и сахаром вприкуску, наливая кипяток из французского чайника. Он всполошился, увидев Марию, даже встал и, чуть не опрокинув лавку, ринулся к ней.

— Куда это ты, тетенька? Куда?

Мария поняла, что в этом углу у него спрятано что-то ценное.

«Боится, что ночью ограблю его!» — подумала она.

— Не бойся! — поглядела она на старика. — Телогрейку возьму для мальца, только и всего!

— Господа на вас нет, ироды проклятые! Ишь богомольцы! — проворчал вроде бы про себя старик, но Мария поняла, что он успокоился, увидев, что она действительно взяла только старую телогрейку и куртку — подложить мальчику под голову.

«На печке он, наверное, богатство свое держит!» — мельком подумала она и вышла на веранду. А старик мелко дрожащими пальцами вновь налил себе чай, задумчиво поглаживая бороду и не думая стряхивать с нее крошки, запутавшиеся там еще много дней назад.

Она укрыла Сережу и снова пошла работать. Теперь аккуратная поленница уже выстроилась в темноте под навесом.

«Сейчас отнесу последнюю охапку — и спать. Хоть на полу. Спать, спать, спать…» — это слово казалось Марии таким желанным, таким благословенным. Она не слышала, как старик вышел во двор.

Спина болела, будто по ней проехались трактором. Мария напряглась и с неслышным стоном подхватила поленья. Привычный центр тяжести тела сместился, она, разгибаясь, сделала шаг назад, чтобы не упасть, и почувствовала, что сзади к ней прижимается что-то юркое, теплое, неприятное, и вдруг увидела, что две трясущиеся старческие руки обнимают ее за талию и лезут с боков к груди, пользуясь тем, что собственные ее руки заняты дровами.

«Терпеть надо уметь!» — вдруг всплыли в сознании громовые слова, услышанные недавно, хотя произнесены они были тихим голосом. «Терпеть! Да разве я мало терпела?!» Мария с грохотом бросила охапку на землю и замерла. Дрова раскатились по площадке отдаленным грозовым эхом.

— Бабонька, ты что? Не шуми, иди сюда! — услышала она вкрадчивый шепот и вздрогнула — так омерзительно было прикосновение к шее неопрятной, торчащей бороды.

Вырваться было непросто. Руки у старика хоть и тряслись, но оказались сильные, жилистые. Будто железные грабли впились Марии в бока.

— Погоди! Щас приду! Только оправлюсь, — задыхаясь сказала она в надежде выиграть время.

На миг цепкая хватка стариковских рук ослабла, то ли потому, что он не расслышал, что она сказала, а хотел расслышать, то ли действительно хотел ее отпустить на минутку, думая, что она все равно в его власти. Этого хватило, чтобы в одну секунду Мария оказалась у чурбака и выдернула топор.

— Ну, теперь подходи, паучина! — громко сказала она, поудобнее перехватив топорище. Муж своими запоями научил ее управляться и с топором, и с рубанком — пока он дрых в пьяном забытьи, ей приходилось делать всю мужскую работу по дому. И вдруг в первый раз в ее покорной, почти всегда склоненной голове возникла мысль силой потребовать свое, справедливо заработанное.

— Ну! Паучина! — снова громко сказала она. — Размозжить тебе башку или сам заплатишь мне за работу? Добровольно? — Она развернула плечи, подняла повыше топор, и глаза ее в свете поднявшейся вдруг луны сверкнули непокорно и грозно.

— Что ты, бабонька? Мы не договаривались о платеже! Я ведь только на постой вас пустил!

— Ах, на постой! — Мария решительно пододвинулась к нему ближе. Вид ее был воистину страшен. — Я свой постой уже на год вперед отработала! Заплати мне деньги! — Она подняла топор повыше.

Старик затрясся, забегал подслеповатыми глазенками, заюлил:

— Я заплачу тебе, бабонька, конечно, заплачу! Только ты уж меня пожалей! Не бери больно много, я ведь воевал! У меня и книжка есть! Мне и пенсию военную платят! — Он суетливо заерзал руками по карманам брюк, будто хотел предъявить Марии какое-нибудь удостоверение.

— Воевал! — На лице Марии выразилось презрение. — Совесть ты свою провоевал! А меня с сыном ты пожалел, когда пустым чаем поил? Ну, иди теперь в свой тайник, не прикидывайся!

Мария замахнулась топором, и ощущение у нее было такое, что если этот поганый старик сделает к ней еще один шаг, она, не сомневаясь, размозжит ему голову.

Это же понял и ее хозяин.

— Ты погоди, погоди, бабонька, не спеши! — приговаривал он, мелкими шажками отступая к избе. — Я тебе денег дам, награжу! Я и сам наутро собирался, думал, будут они уходить — вот и отблагодарю по совести, по порядку… а не захотят уходить — пущай у меня живут… — Старик уже оказался в хате за порогом, и Мария ловкими взмахами топора загнала его в угол к печке. — Погоди, погоди… — Он бормотал и втихую оглядывался по сторонам, будто еще надеялся отыскать путь к отступлению. Но Мария была значительно выше его и сильнее, и поэтому он, решив не дразнить ее больше, поднялся на несколько ступенек и стал шарить рукой на антресолях над печкой. Через несколько мгновений он вытащил оттуда весь измазанный штукатуркой старый пиджак и принялся тянуть время, рыться в его карманах. — Грабят вот на старости лет… — приговаривал он, — а я за вас жизнь свою клал… — Он наконец нашел потертый, довольно толстый бумажник и ковырялся в нем так, чтобы Мария не видела, сколько там лежит денег. Наконец, повздыхав и попричитав вволю, он протянул ей несколько десятирублевок.

— Ты издеваешься надо мной, гад? — холодно и твердо сказала Мария, не сделав ни малейшей попытки взять деньги. — Имей в виду — вот погреб, а вот топор! Пару раз стукну — минимум неделю искать будут!

— Сколько же тебе надо? — дрожащими руками замахал на нее старик. — Над фронтовиком измываешься!

— Гнида ты! — громко произнесла Мария. — Мальчонке еды пожалел, а хотел, чтобы я на тебя задаром, как батрачка, работала! Давай сюда триста рублей (это была ровно та сумма, которую она отдала доктору за операцию) и трясись над своими сокровищами дальше! Да шагу на веранду не ступай! Убью, даже не пикнешь!

Отчетливо поняв, что отступать больше некуда и лучше отдать часть, чем поступиться всем, и, может быть, даже жизнью, старик вынул из бумажника триста рублей и протянул их Марии. Та, одной рукой сунув деньги за лифчик, но другой все так же наготове держа топор, начала отступать.

— Смотри у меня! — грозно проговорила она напоследок, покидая горницу и тонко ноющего там старика. На веранде она прилегла рядом с сыном не раздеваясь и, положив под куртку, выполняющую роль подушки, топор, с наслаждением закрыла глаза.

«Он не осмелится приползти сюда! — подумала она напоследок, перед тем как заснуть. — А если осмелится, сон у меня чуткий!» И едва ли не первый раз в жизни Мария заснула со сладостным ощущением своей правоты, силы и радости победы.

7

— Ну и где эта мамаша-богомолка? — спросила утром дежурная медсестра у работницы больничной кухни, раздающей больным тарелки с манной кашей.

— А я откуда знаю? — угрюмым басом отозвалась та и стала со стуком разливать жидкий чай в мутные стаканы.

— Приехали на богомолье, девчонка в больнице, где сын — неизвестно… Кажется, ведь еще и сын у этой женщины есть?

— Молится с матерью, наверное, — высказала предположение ходячая больная, подошедшая за чаем с личной расписной кружкой.

— Про нашу икону теперь во всех газетах пишут и по телевизору в утренних новостях показывали! — с мечтательным видом произнесла медсестра.

— На, отнеси девчонке-то кашу! — протянула ей мелкую тарелку с голубой каемочкой буфетчица. — Ее сегодня вроде кормить разрешили. Ей и надо-то с гулькин нос!

— Да она ж не из нашего района!

— У меня все равно каша осталась. — Буфетчица лениво перевалилась на полных ногах, поставила рядом с тарелкой наполненный наполовину стакан с чаем, положила рядом кусок белого хлеба и, посомневавшись, добавила на него кругляшок масла.

— Масло ей точно нельзя! — сказала медсестра и понесла тарелку Саше в палату, а кусочек масла захватила своей ложкой женщина с расписной кружкой. — У нас в палате бабулька лежит, так я ей отдам! — сказала она. — Пусть бабка попитается хоть сколь, пока в больнице!

— Да… много у нас напитаешься! — презрительно пробурчала буфетчица, стряхнула на пол крошки с подноса и медленно поплыла к себе в раздаточную. Женщина унеслась в палату, а медсестра, затолкав Саше в рот три ложки каши, пошла за свой столик раскладывать таблетки к обеду.

Мария же в это время настойчиво заглядывала в дверь больничной кухни.

— Девочки-голубушки! — совсем другим уже голосом сказала она, увидев, что в пустующее до этого помещение вплыла сестра-хозяйка. Анна Ивановна, фельдшерица, точно бы удивилась, увидев, что замызганная и еще вчера с протянутой рукой стоящая богомолка теперь говорит и держится совершенно по-другому. — Я тут курицу принесла, разрешите в вашей кастрюльке сварить! А то мы не местные, пристанища у нас своего нет, а несколько дней надобно продержаться!

Сестра-хозяйка уставилась на Марию, но появившаяся в кухне следом буфетчица пояснила:

— Да это те самые, с богомолья. Деваться им некуда, а есть что-то надо! — И, воспользовавшись тем, что сестра-хозяйка молчала, приоткрыв рот, сказала Марии: — Давай сюда твою курицу. Я сама сварю, а тебя не пущу, не положено в кухне быть посторонним!

Мария протянула свой сверток буфетчице и хотела уже по привычке с благодарностью перекрестить всех присутствующих, но вдруг остановилась, с полпути опустив руку, сжала губы и вышла на улицу.

Дальше дела у Марии пошли и совсем неплохо. Сестра-хозяйка вместе с буфетчицей, отведав наваристого бульона (куда его девать? Больше двух дней все равно держать нельзя, а поесть всем хватило — и Саше, и Сережке, и самой Марии, и даже угостить добрых людей осталось), пошли делегацией к старшей сестре больницы и уговорили ее взять Марию на должность санитарки, пока ее девочка не поправится. Старшая сестра сначала ни за что не соглашалась по причине того, что у Марии не было медицинской книжки. Но две настойчивые женщины (а наши женщины обычно не останавливаются перед препятствиями, если хотят пробить какое-нибудь дело — освоение космоса, строительство железной дороги, торговлю импортными шмотками на рынках) все-таки уговорили местного рентгенолога сделать Марии флюорографию, чтобы убедиться, что туберкулеза у нее нет, и пришли с этим снимком снова к старшей медсестре. Та, ни слова больше не говоря, подмахнула у главного врача заявление о приеме на работу и торжественно вручила Марии ведро и тряпку.

Ух, какой чистотой засияли полы, подоконники, стены и окна на вверенном Марии пространстве! А когда она вечером наконец приняла душ, перестирала в больничной подсобке свои и Сережкины нехитрые шмотки и легла в кладовой хоть на застиранную, но чистую простыню на узкий больничный топчан, а помытый Сережка, набегавшись до полусмерти, уже спал на постеленной ему рядом больничной раскладушке, Мария почувствовала себя почти счастливой.

И через две недели, когда Саше разрешили поехать домой, провожать Марию с детьми за палисадник вышла чуть не вся районная больница. Фельдшерица Анна Ивановна торжественно вынесла Марии полиэтиленовую сумку, в каких челночники обычно перевозят свой товар. В ней аккуратно лежали сложенные детские вещи, собранные больными и персоналом для ее детей. В них были и теплый костюмчик для будущего первоклассника Сережи, и для него же зимнее пальто, и старая, но еще местами пушистая меховая шапка. Для Саши кто-то принес шерстяную кофточку, платье, совсем немножко потрепанную куклу Барби с платиновыми волосами и несколько книжек, а самой Марии вручили авоську с едой на дорогу. Больные рассказывали друг другу, какая замечательная она сиделка, а старшая сестра с некоторой грустью думала, что штатных постоянных санитарок ни за что не заставишь убирать так, как это делала из благодарности к людям Мария. Старший бухгалтер, правда, все-таки не выйдя из-за своего стола, сама отсчитала ей положенную зарплату за полмесяца, и хоть сумма была до смешного мала, Мария с гордостью спрятала эти деньги в свой белый платок, который уже не повязала на голову, а убрала подальше в рюкзак.

И вот когда нагруженная вещами Мария с двумя детьми, следующими за ней по бокам, снова пошла знакомой уже дорогой от больницы на автостанцию, почти вся больница закричала ей вдогонку:

— До свидания! Приезжайте молиться еще!

И даже молодой доктор Дима, на прощание пожавший выздоровевшей Саше руку, выглянул на крик из окна ординаторской, почесал старым пинцетом в затылке, закурил дешевую сигарету и сказал себе: «Черт знает что происходит! Богомольцы какие-то!»

А счастливая Мария, даже не посмотрев в сторону монастыря, в котором, кстати, уже опять начала воцаряться дремавшая веками тишина, шла и не смахивала со щек слезы гордости от того, что чуть не впервые в жизни она сумела быть полезной сразу многим людям и показать, что не зря, ох, далеко не зря, существуют на свете и маленькая травинка, и червячок, и букашка.

«Может быть, когда-нибудь и приеду! — шептала она еле слышно. — Вот наведу порядок у себя в огороде и приеду!»

— Мам, ты чего? — посмотрел на нее удивленный Сережка, краем уха слышавший ее шепоток.

— Ничего, сынок! Ничего! Просто говорю, что дома дел нас ждет много-много! И мы будем с тобой очень стараться! Ведь будем?

— Будем! — торжественно пообещал ее сын.

Июль, декабрь 2004 г.

Content

Ирина Степановская
На богомолье

1

2

3

4

5

6

7