Ирина Степановская

Прогулки по Риму

— Какой интересный город, не правда ли?

Азазелло шевельнулся и ответил почтительно:

— Мессир, мне больше нравится Рим!

М.А. Булгаков

Глава 1

Наша Лара

— Петро, жди меня! — Лара закрыла изящную пудреницу и аккуратно положила ее в сумку. — Не пройдет и получаса, как я приведу тебе новую группу страждущих!

Водитель Петро понимающе кивнул, нажатием кнопки отодвинул дверь блестящего сиреневого автобуса и выключил кондиционер. Лара легко выпрыгнула наружу. Августовские лучи итальянского солнца мгновенно заключили ее в жаркие объятия, но ей некогда было поддаться ему и насладиться теплом. Отмахнувшись от этого навязчивого любовника и закинув сумку точным движением за плечо, Лара короткой пробежкой пересекла площадь перед аэровокзалом и скрылась в прохладе зала ожидания. Толпа вновь прибывших из России туристов, диковато озиравшихся по сторонам, повернулась ей навстречу. Девочки-распорядительницы из фирмы «Италия-Элефант» сказали тем, кто стоял к ним ближе:

— Вот и ваша Ларочка! Она будет сопровождать вашу группу в течение всей поездки!

Лара помахала в знак приветствия тонкой указкой с привязанным к кончику капроновым розовым бантом. Толпа уставилась на нее, а девушка-распорядительница наклонилась к самому Лариному уху и прошептала:

— Прими мои соболезнования! Пятьдесят шесть человек! Три нормальные группы в одном флаконе!

Она передала Ларе кучу бумаг и приготовленный заранее список туристов. Лара ослепительно улыбнулась, обвела нас всех взглядом, на секунду на ком-то задержалась и еще выше подняла на палочке огромный бант. Девушке она сказала вполголоса по-итальянски:

— Ничего, продержусь. Самый разгар сезона! Скоро все пойдет на спад. Тогда и отдохнем! — И, обращаясь уже к туристам, Лара закричала неожиданно хриплым и низким голосом в маленький микрофон: — Господа! Фирма «Италия-Элефант» приветствует вас в аэропорту прибытия! Прошу всех подойти ко мне! Сейчас мы устроим перекличку!

Туристы окружили ее, она надела очки в модной оправе, еще раз внимательно посмотрела на нас и начала сверять списки.

Вот такой деловой, с розовым бантом в руках, работающей без заминки и с огоньком, я и запомнила нашу Лару.

При первом взгляде ей можно было дать лет сорок, но когда в процессе нашего знакомства я получила возможность рассмотреть ее поближе, то с огромным удивлением и даже восхищением убедилась, что этой невысокой, еще достаточно стройной голубоглазой блондинке с прокуренным голосом на самом деле все пятьдесят пять, а может быть, и побольше.

Прическа у нее была та, что в Москве уже лет десять не выходит из моды и называется «усеченное каре». Некоторое время назад она, правда, была вытеснена еще более короткими стрижками, но теперь опять часто мелькает на страницах журналов мод. Вероятно, дамам нравится универсальный характер каре, потому что на улицах многих европейских городов женщины ходят с такой прической. Ларе эта стрижка придавала одновременно и романтичность, и деловитость. В светло-голубых расклешенных джинсах и розовой трикотажной маечке, украшенной металлическими блестками, выглядела она вполне гармонично и вне возраста. Во всяком случае, ничем не отличалась внешне от молодых женщин нашей группы.

Нужно отметить, что представительниц слабого пола в группе было подавляющее большинство. В основном в экскурсионные туры ездят или подруги, или матери с дочками, подросшими настолько, чтобы воспринять красоты чужих стран. Мужчины же все находились при деле — при женах, невестах, подругах, а один субъект необъятных габаритов был даже в тройном кольце окружения — он путешествовал с женой, тещей и двумя какими-то родственницами, одинаково маленькими и невзрачными, с мышиными повадками. То есть возможностей завести приятное знакомство было немного. Все свободные женщины в нашей группе сразу это поняли и успокоились, что, впрочем, было и к лучшему, потому что когда такое количество русских туристов собирается в одном автобусе, без свары обычно не обходится. А при таком раскладе поводом для конфликтов может быть все, что угодно, но только не мужчины. Впрочем, в нынешней моей поездке ссор не было, потому что внутри группы напряженности не возникло. Очаг недовольства разгорелся снаружи, и этим очагом оказалась, к моему удивлению, сама Лара. Против нее объединилась почти вся группа. Раздражение вызывали и ее возраст в сочетании с манерами молодой женщины, и хриплый голос, и то, что она иногда мешала русские и итальянские слова, и даже красивый мундштук из какого-то светло-зеленого прозрачного камня, который она с сигаретой, зажженной или потухшей, практически не выпускала из рук. Жена толстяка, которая была моложе Лары минимум лет на двадцать пять, но выглядела по сравнению с ней старухой, особенно усердно передразнивала ее. Да и других, я заметила, частенько передергивало, когда по утрам, неизменно свежая и бодрая, Лара вскакивала на ступеньку нашего экскурсионного автобуса с программой дня в руках или встречала нас в гостиничном холле своим постоянным хриплым приветствием: «Доброе утро, дамы и господа!»

Но было в группе несколько человек, равнодушных к Ларе. Они сами притягивали к себе всеобщие взгляды. Во-первых, все сразу заметили молодую пару, которая еще в Москве, как только уселась в самолет, сразу принялась неистово целоваться. Поскольку они случайно оказались со мной в одном ряду, мне пришлось решать сложную дорожную проблему: быть деликатной, предоставив парочку самой себе и позволив влюбленным пропустить раздачу напитков, газет, сладостей и вкусного завтрака, или все-таки привлечь сидящую ближе ко мне девушку к халявным удовольствиям нашего полета, столь сладостным для желудка путешественника.

Как я заметила, любовь сама по себе голод не утоляла. Парочка с удовольствием выпивала вино, сок или кофе, с аппетитом поглощала завтрак из пластиковых коробок, а потом снова принималась за свое любимое занятие. Как они миловали друг друга, издалека, наверное, любо-дорого было посмотреть. Моему же осторожному взгляду представлялись только узкая девичья спина и обнимавшая ее рука мужчины с дорогими часами на запястье. Но мне в общем-то было не до них — в свободное от еды время я описывала в походном блокноте последние предполетные впечатления да вспоминала свою семью, оставленную в Москве на хозяйстве.

Второй парой, не обращающей на Лару никакого внимания, были то ли уже пожившие вместе, но еще достаточно молодые муж и жена, то ли старые любовники. Представительницей женской половины в этой паре была очень интересная, модно одетая блондинка с блестящими глазами, «повернутая» на искусстве. Звали ее, как я случайно услышала, Лиза. Казалось, она знала в области искусства все и вся, и Лара, которая не была профессиональным экскурсоводом, ей часто проигрывала. Эти Ларины промахи вызывали у Лизы снисходительную улыбку, а всей нашей группе давали повод еще разок позлословить о Ларе. Вот, мол, как не стыдно: прожить в Италии двадцать лет, а не знать того и этого! Но не были известны Ларе только весьма специфические сведения, требующие специальных искусствоведческих знаний. Во всех же остальных областях итальянской жизни, в ее укладе, в туристических маршрутах, в организации нашего тура она ориентировалась прекрасно — собственно, это и была суть ее работы, а уж по-итальянски Лара говорила, как на родном языке. Дисциплину же в группе она навела просто железную, что сделать было совсем нелегко — пятьдесят шесть человек разного возраста со своими привычками и устремлениями, собранные вместе, обычно представляют собой плохо управляемую массу. Лара же завела порядок, как в пионерском лагере советских времен, за что постоянно подвергалась с нашей стороны насмешкам и критике. Но именно благодаря ее жесткой организованности мы никуда ни разу не опоздали и увидели все, намеченное программой, что в общем-то было нелегко в городе, переполненном туристами из разных стран, кишащем очередями во все сколь-нибудь достопримечательные места и к тому же отличающемся своеобразной организацией работы транспорта. Лично у меня Лара вызывала симпатию, тем большую, чем дольше продолжалось наше путешествие.

Но кроме меня была еще одна женщина в группе, кому Лара хотя бы внешне не была неприятна. Эта дама путешествовала в одиночку, что тоже было нехарактерно — большинство туристов предпочитает наслаждаться поездкой в компании. Я даже удивилась, когда увидела ее в нашем автобусе. Мне казалось, что эта женщина едет в Рим по каким-то своим и, возможно, очень печальным делам. Во всяком случае, в московском аэропорту, где я увидела ее впервые, вид у нее был такой, будто она или возвращается с похорон, или едет выполнить свой последний долг. Звали эту женщину Татьяна Николаевна, впрочем, я могу и ошибиться, но мне казалось, что именно так к ней несколько раз обращалась Лара, напоминая о некоторых особенностях нашего расписания. Татьяна Николаевна не баловала никого из группы общением и держалась особняком. Во всяком случае, не однажды во взгляде Лары на эту странную незнакомку я замечала что-то вроде неудовольствия, но и в то же время особенное внимание — наметанным глазом она сразу определила, кто из туристов в группе может быть предметом ее особых хлопот.

Итак, Лара дала указание Петро ждать ее, выскочила из автобуса на площади у аэропорта Фьюмичино, который еще называют аэропортом Леонардо да Винчи, вошла в зал прибытия и устремилась к толпе туристов, сгрудившихся возле знакомой стойки с надписью «Италия-Элефант». Девочки-распорядительницы здоровались с ней, а она наметанным глазом осматривала вновь прибывших. На мгновение взгляд ее задержался на целующейся паре: девушка по возрасту годилась Ларе во внучки, но вот ее спутник…

«Витька! Ты что делаешь, негодяй?!» — чуть не крикнула Лара в один момент, как пузырь, наполнившись ревностью и возмущением. Мужчина с девушкой на миг отлипли друг от друга и посмотрели на нее. На лице мужчины не отразилось ничего, а девушка, казалось, так была поглощена своим счастьем, что не разглядела бы даже слона, сойди он по какому-то волшебству с рекламного проспекта туристической компании и пустись в пляс в середине зала.

Лара на секунду смутилась. «Вот что значит женщина! — подумала она. — Сколько бы ни было лет, а все мужики на уме!» Она покачала головой, отгоняя внезапно возникший в ее сознании образ, подняла повыше розовый бант на указке и приступила к сверке списка туристов. У девушки и мужчины оказались разные фамилии.

«Какой же он Витька? — подумала Лара, произнеся вслух фамилию незнакомца. — Ему всего-то лет тридцать шесть, ну, может, с натяжкой все сорок. А Витька уже сто лет как на пенсии. Хоть и на военной, более ранней, чем у всех остальных, но все же… Так или иначе, но от времени не убежишь — Витька ведь старше меня на два года. Интересно, каким он стал сейчас, мой Витька? — Лара про себя усмехнулась. — Что ни говори, старая любовь — все равно любовь! Позови он меня сейчас…»

И хотя Лара прекрасно сознавала всю неправомочность местоимения «мой» по отношению к Витьке, всю жизнь прожившему с другой женщиной, в мыслях она как бы отметала наличие у любимого человека законной жены и вот уже почти сорок лет упорно называла его своим и вслух, и про себя.

«Да, я не ошиблась. Он очень похож на него! — оценила она, когда мужчина придвинулся ближе, чтобы удостовериться, что его отметили в списке. — Ростом, фигурой, очками в темной оправе… А вот каков он душой, характером? Какая, впрочем, мне охота копаться в его душе, тем более если он приехал сюда не со мной, а с красивой девочкой! Пусть будет счастлив!» — мысленно благословила мужчину Лара и перешла к другой фамилии в списке. А тот, даже не замечая пристального взгляда ее голубых глаз, ласково шептал что-то на ухо своей избраннице. Та снисходительно улыбалась. Перекличка шла своим чередом, дошла очередь и до меня. Лара мгновенно запечатлевала лица своих подопечных, будто фотографировала их на память, и, как я узнала потом, помнила всех до конца поездки. Потом мгновенно забывала, будто вынимала дискету из компьютера и стирала память. Но судя по тому, что в течение нашей поездки на кого-то из туристов она смотрела более пристально, а на кого-то совсем не обращала внимания, я пришла к выводу, что все-таки некоторые из нас вызывают у нее чувства. Во всяком случае, на мужчину в очках и на девушку Ларочка в течение всего тура поглядывала частенько, а вот что она о них думала, было мне неизвестно.

Я не совсем понимала, за что Лару невзлюбили почти все туристы. Если она и пыталась делать на нас свой маленький бизнес, рекламируя те или другие мелкие товары, то это не выходило за нормы приличия — точно так же поступали сопровождающие групп во всех других фирмах. То, что она забывала некоторые слова и долго не могла подобрать синонимы на нашем родном языке, хотя и была русской, коренной москвичкой (как она сама рассказала потом мне), объяснялось скорее склерозом, вполне извинительным для ее возраста, чем незнанием или неумением говорить. Большинство из нас временами забывает, что хочет сказать, чуть ли не начиная с тридцати лет. Но когда через динамики автобуса каждое утро раздавался Ларин хрипловатый от сигарет голос, объявляющий программу на день с неизменным добавлением: «Все ли вам понятно, господа, или повторить еще раз?» — в салоне раздавались иронические смешки, стоны и даже возмущенные возгласы: «Опять она здесь!»

Но мы все сидели в автобусе на высоком втором этаже, а Лара на первом, рядом с водителем Петро, поэтому, я надеюсь, ей не была слышна реакция на ее слова. Во всяком случае, она никак не давала об этом знать, выполняя свою работу неуклонно и четко — держала группу железным морщинистым кулачком, отвечала за наше размещение, кормежку, доставку, организацию экскурсий. Также она была должна оказывать помощь во всех наших нуждах — в случаях пропаж, болезни и тому подобных делах. В истории и искусстве Лара тоже немного ориентировалась — не слишком, но достаточно, чтобы отвечать на наши вопросы, хотя культурной программой занимались специальные экскурсоводы, она же была менеджером, нянькой, поводырем и переводчиком в прекрасной, но все-таки чужой стране.

Я могу представить, как ей надоели толпы безграмотных людей, силящихся задавать умные вопросы. Редко кому хотелось получить системные знания — в большинстве случаев туристы просто тыкали пальчиком по какой-то причине в заинтересовавший их объект и гордо вопрошали: «А это что?»

И когда Лара честно отвечала: «Не знаю. В Риме множество прекрасных и интересных зданий, спросите у экскурсовода…» в ответ она встречала презрительный взгляд, будто говоривший: «Если ты ни черта не знаешь, зачем здесь работаешь?»

Но Лара не очень-то обращала внимание на подобные взгляды. Она прекрасно понимала, что у большинства туристов это интерес праздный и через минуту его вытеснит из сознания какой-нибудь другой, столь же сиюминутный. Человек на всю жизнь забудет и то, что он хотел узнать, и весь этот Вечный город, и останется у него лишь пачка фотографий где-нибудь в дальнем ящике письменного стола да горделивое выражение, то и дело слетающее с уст: «Знаете, вот когда я был в Париже… в Лондоне, в Мадриде, в Риме…» Продолжать можно бесконечно.

Я ни разу не видела, чтобы у Лары был замотанный вид. Мы все, будучи много ее моложе, к концу поездки ходили хромая, половина группы страдала насморком, или головной болью, или радикулитом. Она же передвигалась неизменно легкой походкой, была постоянно собранна, вежлива и энергична, хотя сопровождала нас на всех экскурсиях, во время трапез и походов по магазинам, а значит, выдерживала ту же нагрузку, что и мы.

Кстати, сначала мне показалось, что невзлюбили ее именно из-за магазинов. Вероятно, она получала небольшой процент от продаж, если приводила туристов за покупками. Люди это быстро поняли, хотя я думаю, что за это не нужно было осуждать нашу Лару. Все равно все всегда спрашивали у экскурсоводов, где что можно купить, и не Ларина вина была в том, что на Корсо товары много дороже, чем на наших рынках и в магазинах, а выбор, пожалуй, даже меньше. Что было, то она и предлагала. Она заводила нас в кондитерские, где нам бесплатно давали пробовать разные виды печенья и конфет; в бакалею, где гроздьями возле кассы висели оплетенные бутылки кьянти, но туристы, особенно москвичи, ничего не покупали — они могли сравнивать и знали, что московский шоколад «Красный Октябрь» и миндальное печенье в кулинарии «Праги» не хуже, а, пожалуй, даже лучше, и уж, во всяком случае, дешевле.

Вот кто этого не понимал, так это сама Лара. Она уехала из России в самом начале перестройки, в период жутких очередей и всеобщего дефицита. И хотя ей рассказывали, что в Москве сейчас все не так, как в ту пору, когда она там жила, Лара с пониманием кивала, но представить себе, что в Москве теперь можно купить все, что душе угодно, все равно не могла. И поэтому она нахваливала нам итальянскую обувь и трикотаж, предметы бытовой техники и продукты питания. И хотя прекрасно видела, что мы не падаем в обморок от итальянских витрин, все равно в глубине души объясняла это себе нашей великоросской спесью.

Уехала она в Италию, можно сказать, случайно: первый же встретившийся на ее жизненном пути итальянский бизнесмен весьма удачно оказался вдовцом и поэтому с южной экспансивностью через две недели знакомства сделал хорошенькой девушке предложение руки и сердца. Ларе к тому времени нечего было терять — она была разведена. Итальянец сказал, что Ларину дочку от первого брака будет любить как свою. Работала она не бог весть где — окончила Институт культуры и преподавала в музыкальной школе. Правда, она ждала подобного предложения совсем от другого человека. Они встречались тайно почти пять лет. Он был женат, выглядел солидно. Занимал какой-то пост в Министерстве обороны. С Ларой же превращался в мальчишку — хулигана и болтуна. Какие изобретательные штуки он придумывал, чтобы под разными предлогами исчезать из дома! Лара звала его Витькой. Они были счастливы во время этих коротких встреч, но когда упоительные часы проходили, ее подполковник возвращался домой, а она оставалась одна с дочкой и своими проблемами.

Получив предложение итальянца, Лара поставила вопрос ребром. Случайно так произошло или кто-то все-таки приложил к этому руку, но волевое решение было принято: Витьку отправили за Урал что-то там укреплять и поддерживать. Отбыл он туда со всей своей крепкой семьей, состоящей из жены, тещи и двух очаровательных детишек, а Ларе наказал, чтобы его ждала. Года через два, максимум три он надеялся вернуться обратно. Лара подумала-подумала, примерила аквамариновые серьги и кольцо — подарок итальянца к помолвке — и решилась.

Ее семейная жизнь в Италии была прекрасной — муж по утрам баловал ее кофе в постели и готовил лазанью в обед. А кухня, в которой он все это готовил, размерами была никак не меньше, чем комната для хорового пения на бывшей Лариной работе. С мужем они объездили все западное побережье Италии от Неаполя до Сан-Ремо, были в Ницце и еще дальше — в Марселе. Ларе еще очень хотелось поехать в Венецию, но попала она туда уже без мужа, в компании тридцати российских туристов, открывавших для себя Италию в первые годы перестройки. Так с тех пор она зарабатывала себе итальянскую пенсию и не забывала о своем маленьком ежедневном бизнесе, чтобы позволять себе простые удовольствия, которые только ей и остались. Так теперь текла ее жизнь: в зависимости от регулируемой сезоном частоты смены туристических групп. Весной люди чаще ехали отдыхать в Венецию, в августе — в Рим. И Лара, считавшая своим долгом сделать все, чтобы никто из ее группы не потерялся, не заблудился, не заболел, не отстал и не стал жертвой карманных воришек, неуклонно следовала по постоянному маршруту вместе с блестящим автобусом водителя Петро: аэропорт Леонардо да Винчи — отель на одной из небольших улочек в Риме, в районе Термини.

Глава 2

Отель

В раскрытое окно недорогого отеля был виден огромный каменный Спаситель, одинаково осеняющий всех равнодушных и страждущих с высоты башни церкви, стоящей через дорогу. Над головой Христа было приделано что-то такое, в чисто католическом духе, напоминающее пропеллер с четырьмя лопастями, заключенный в тоненькую линию каменной окружности. Создавалось впечатление, что Христос, наподобие Карлсона, передвигается по воздуху с помощью этого приспособления и на башне церкви он оказался случайно на короткое время. Казалось, что вот сейчас или самое большее через минуту он закончит психологическую консультацию в этом районе, подберет второй рукой, свободной от крестного знамения, каменную тогу и улетит в другое место продолжать свою нелегкую службу. Татьяне Николаевне с высоты ее третьего этажа было хорошо видно его лицо, повернутое к ней, — равнодушно-усталое, совершенно не грозное и уже лишенное энтузиазма веры. Чужой ей, хотя и христианский Бог в этой скульптуре, по замыслу ваятеля, хотел, видимо, только одного — чтобы его не трогали. Татьяна Николаевна представила, как он, хлопая плащом, в конце трудового дня снимается с башни и летит прочь из пыльного Рима. Где-нибудь на юге, в районе Неаполя, в деревушке, среди виноградников и оливковых деревьев, он приземляется, скидывает с натруженных ног сандалии, да с такой силой, что они отлетают на приличное расстояние, а одна даже повисает на столбе плетеного заборчика, и проходит в беседку, где уже сидят его друзья-апостолы, пьет с ними вино, устало молчит, а потом обращается неизвестно к кому:

— Ну достали меня уже эти люди, просто достали!

И воображаемая эта картина стала для Татьяны Николаевны такой явной, что она даже позавидовала Христу. Но у Спасителя, как видно, были свои заботы на предстоящий день, а у Татьяны Николаевны — свои. Она аккуратно закрыла окно и кинула сквозь стекло прощальный взгляд: мол, ты свободен, я не буду обременять тебя своими делами! Однако каменный идол не двигался с места и, хотя из-за раннего часа на улице еще никого не было, продолжал с высоты синего, совершенно безоблачного, такого характерного для Италии неба осенять все вокруг себя крестным знамением.

— Ну что ж, каждому свое! — сказала ему Татьяна Николаевна и задернула шторы. Она отвернулась от окна: прощание было окончено, и комната разом погрузилась в сумерки. Возле столика с телевизором стоял чемодан с вещами. В отдельном пакете под стулом лежал в тугом свертке ее старый котиковый жакет. Она так ничего и не распаковала после приезда.

«Старая шуба в августе месяце в Италии — это круто, — усмехнулась Татьяна Николаевна. — В полиции, должно быть, удивятся!»

Больше она не стала отвлекать себя посторонними мыслями. Достала из сумочки заветный сверток, состоящий из двух одноразовых шприцов в стерильных пакетах и двух ампул с лекарством, развернула салфетку, в которую было завернуто все это добро, ругнулась еще напоследок на службы обоих аэропортов — в российской столице и в Риме, свободно пропустивших ее и там, и здесь с сильнодействующим лекарством в сумочке. «Я серьезно больна, и мне в дороге необходимы лекарства» — так она хотела объяснить на таможне, зачем везет все это с собой. Татьяна Николаевна легла на широкую постель — о такой они мечтали когда-то с мужем, — сняла упаковку с одного из шприцов, разбила ампулу, повернулась на бок, подальше от Христа (она его не видела, но чувствовала его присутствие), кольнула себя в руку и стала иглой искать локтевую вену. Игла была тонкая, острая, но опыта у Татьяны Николаевны в таких делах не было никакого, и несколько попыток попасть в сосуд не увенчались успехом. Сколько Татьяна Николаевна ни пыталась насасывать поршень шприца на себя, чтобы проверить, просачивается ли в него кровь, — так делают медсестры при внутривенных инъекциях — ничего у нее не выходило. Руку уже ломило от боли, а проклятая вена все не находилась.

«Как же это наркоманы-то себя не жалеют?» — удивилась Татьяна Николаевна и тут вспомнила кадры из какого-то документального фильма: сидевшая на ступеньках грязного подвала девчушка быстро и ловко перетягивала себе руку старыми колготками, а уже потом вводила в вену наркотик.

«Я ведь про жгут позабыла!» — сообразила она, привстала и осмотрелась в поисках веревки или шнура, которые могли бы послужить средством для перевязки. Ничего такого в комнате не оказалось. Не могло быть веревки и в ее сумочке. Татьяна Николаевна растерялась. Что теперь было делать?

«Хлястик! — вдруг осенило ее. На самом деле то, о чем она подумала, имело другое название — поясок подкладки, но Татьяна Николаевна назвала этот предмет именно так — «хлястик». Она выдернула из руки шприц, засунула, не снимая, иглу в длинный футляр, который так и оставался лежать в пакетике, быстро вскочила, вытряхнула жакет из пакета, развернула и бросила на постель. — На месте ли он? Вдруг оторвался, а я не заметила?!»

Черная шелковая подкладка от времени местами уже не блестела, но вшитый в боковой шов двойной поясок, предназначенный поддерживать вторую полу жакета, был на месте. Маникюрными ножницами Татьяна Николаевна выпорола его (просто вырвать не было никакой возможности — поясок был вшит крепко, да и кромсать хоть и старую, но любимую вещь ей стало жалко). Она затянула поясок покрепче на середине плеча и снова взяла в руки шприц. На этаже в гостинице уже захлопали двери, через стенку зашумела в душе вода, снизу из гостиничного буфета потянуло запахом кофе. По улице проехало несколько машин — город.

Рим и соседи-туристы стали пробуждаться от сна. Татьяна Николаевна заторопилась. Она что было сил стала сжимать кулак, но проклятая вена никак не набухала.

«Еще когда я дочку рожала, медсестра жаловалась, что вены у меня никудышные!» — вдруг всплыло в памяти Татьяны Николаевны. Действительно, вспомнилось ясно, как будто это было вчера, что в предродовой много лет назад медсестра долго не могла приладить ей капельницу, исколола всю руку. Татьяна Николаевна подумала об этом равнодушно, без сожаления. Сейчас боль в руке, противная, ноющая, проходила к лопатке, холодила сердце, но она терпела и старалась. От напряжения на лице и под мышками у нее выступил пот, стала дрожать вторая рука, но проклятая вена все никак не хотела насаживаться на иглу.

«Не могу больше! — От бессилия и отчаяния Татьяна Николаевна отвалилась на спину прямо с иголкой в руке, но тут же приструнила себя. — Зачем тогда надо было приезжать в такую даль?» Она шумно выдохнула, чтобы собраться с силами, сжала зубы и снова стала работать кулаком.

Вдруг в дверь постучали. Раздался девичий голос, молодой и здоровый, полный жизни и жажды познания.

— Татьяна Николаевна! Мы вас ждем!

От испуга она подскочила на постели, повернулась в сторону двери:

— Не надо, не ждите! Я не поеду! Плохо себя чувствую!

— Не поедете? На экскурсию на виллу Боргезе? — не поверил ей голос за дверью. — Не надо ли вам врача?

— Нет, нет! Я должна просто полежать. Вчера у меня ужасно разболелась спина, — как можно более убедительно ответила Татьяна Николаевна и через секунду услышала удаляющийся звук шагов. В конце концов, какое было дело ее молодой соседке, предвкушающей еще целых восемь дней в Риме, до спины какой-то Татьяны Николаевны?

Туристы спустились завтракать, и в коридоре наступила тишина. Зато со стороны внутреннего дворика, в котором в хорошую погоду (а она в Риме стоит триста дней в году) накрывали столы к завтраку и ужину, раздавались голоса, смех и перезвон столовой посуды. Татьяна Николаевна внутренне отключилась от всего, что мешало, и возобновила попытки. Сколько времени на этот раз продолжались мучения, сказать было трудно, но результат был по-прежнему нулевой. К руке уже было невозможно прикоснуться из-за боли, а вена так и не нашлась. Вытащить иглу и попробовать отыскать сосуд на кисти, как это делают профессионалы, Татьяне Николаевне с перепугу и от расстройства даже не пришло в голову, и наконец она поняла, что самой ей с этим делом не справиться и дальше может быть только хуже.

«В конце концов, лекарство же должно подействовать, если я введу его не в вену, а просто в мышцу?!» — в бессилии и отчаянии решила Татьяна Николаевна и выдавила содержимое шприца наугад куда-то в глубь тканей. С огромным облегчением после этого она откинула от себя шприц, развязала жгут-поясок. Боль в руке немного отпустила, Татьяна Николаевна расслабилась и вытянулась на постели. В номере было прохладно — работал кондиционер. К тому же она потратила почти все свои энергетические ресурсы, поэтому лежать стало неприятно — Татьяна Николаевна почувствовала озноб. Она привстала и дотянулась до мехового жакета. Одной рукой развернула его и накрыла себя мехом внутрь. Через некоторое время ей стало тепло и уютно; старый, но хорошо знакомый и пахнущий родным мех нежно ласкал ее кожу.

Татьяна Николаевна стала засыпать — оттого, что начало действовать снотворное, и просто от усталости и психического истощения.

Предыдущий день был для нее действительно хлопотливым: собиралась она тайно, приложив все усилия к тому, чтобы ничего не заподозрил ее враг, а сев наконец в самолет, впервые с полной ясностью осознала всю фантастическую неотвратимость своего поступка: она улетала в никуда, и ей некуда было вернуться. Вечером после приезда была запланирована большая экскурсия по городу, и она не могла не пойти — это вызвало бы ненужные подозрения. К тому же, несмотря на то что она приехала сюда вовсе не отдыхать и развлекаться, ей все-таки было интересно — как-никак первый раз судьба занесла ее в Вечный город. До этого Татьяна Николаевна не только в Риме, а и вообще за границей никогда не бывала. Когда-то можно было поехать только в Болгарию да в ГДР, а уж потом вовсе стало не до поездок. Вчера же во время экскурсии ей очень понравился этот город.

«Не зря я сюда приехала! — думала она, засыпая в объятиях старого жакета. Он был теперь для нее олицетворением всего родного и хорошего, знакомого и милого. — Пусть-ка позлится теперь этот негодяй, что ему меня уже не достать! Как не достанутся ему мои хоть последние и жалкие, а все-таки деньги!» Глаза Татьяны Николаевны уже были закрыты, сознание распадалось, и эта последняя мысль не только не потревожила ее, но даже принесла удовольствие.

С мужем и дочерью она попрощалась еще в Москве, когда совершила все последние ритуалы. Накануне отъезда она сходила на кладбище, убрала дорогие могилы, полюбовалась на новые, недавно установленные на них одинаковые памятники, протерла портреты и имена на гранитных плитах. Между смертью мужа и дочери не прошло и трех лет. Сейчас на дворе стоял полноправный август, цифры же на надгробии дочери указывали, что она умерла чуть больше полугода назад. Собственно, образы дочери и мужа, вся ее жизнь с ними, большинство их поступков никогда не покидали память Татьяны Николаевны. Они жили в ней, вместе с ней и были так тесно с ней связаны, что она давно уже была уверена, что после своей физической смерти и муж, и дочь временно переселились внутрь ее существа и в течение какого-то времени будут существовать одновременно с ней. И поэтому ее собственный уход из материальной жизни ничего не мог изменить: Татьяна Николаевна расценивала его просто как средство соединения с близкими, существование без которых было мучительно и бессмысленно. Сам процесс ее не страшил, как и не вызывали никакого сомнения мысли в своей правоте. Она просто хотела сделать так, чтобы тот, кого она ненавидела всей душой, кого винила в смерти родного существа и кого согласно закону не могла наказать, ничего не узнал о ее намерениях и не смог их изменить, несмотря на свою хитрость, чудовищный ум и воистину хамелеонову способность приспосабливаться. Она решила устроить так, чтобы ее уход не принес врагу пользы, уж если ничего другого противопоставить его злой силе было невозможно.

Как хорошо, что образ этого негодяя сейчас уже не преследовал ее. Сколько раз в своих снах она пыталась убить его: душила, как змею, стреляла из пистолета, колола ножом — все было напрасно. Самым странным образом его ухмыляющееся лицо с пшеничными усиками над верхней губой, хрящеватым задранным носом и надменным изломом одной из бровей (лицо классического сутенера) вставало перед ней снова и снова, и каждый раз в ответ на ее новый удар он поражал не ее, Татьяну Николаевну, а либо измученную, уже изломанную судьбой дочь, либо не менее страдающего мужа. Причем Татьяна Николаевна так и не понимала до конца странной работы своего подсознания: ее муж, добрейшей души человек, погиб под колесами пьяного водителя за год до знакомства дочери с этим подонком. Нет, было даже к лучшему, что муж не видел этого кошмара, не видел непонимающие, любящие глаза их девочки, не слышал ее горького молчания, не понимал, что она будет скрывать от них правду, сколько сможет. Впрочем, зять умел подводить под свои подлые поступки и политическую подоплеку.

— Зажрались тут, сволочи! — орал он, и Татьяна Николаевна даже сейчас, сквозь сон, отчетливо слышала его ненавистный голос. — Коренные москвичи, называется! Вся страна с голоду пухнет, а вы жиреете на лужковских харчах! Обираете российский народ! И во все времена вы жили отдельно от страны, и при советской власти в электричках колбасу не возили, и теперь бешеные зарплаты получаете!

— А ты, что ли, в шахте всю жизнь протрубил? — осмелилась как-то сказать ему Татьяна Николаевна, работавшая в небольшой бюджетной организации. — В армии кладовщиком на складе отсиживался, в родном поселке сигаретами торговал…

Она быстро пожалела о своих словах. Этот негодяй все вымещал на дочери, и как раз после этого разговора наутро она увидела под глазом девочки огромный разлившийся синяк.

— Он тебя ударил? — ахнула мать.

— Я подметала пол — задела об угол стола, — тихо ответила дочь и стала собираться на работу.

— Я пойду в милицию! — крикнула ей вслед Татьяна Николаевна.

Девочка чуть задержалась на пороге. Боже, какое старенькое на ней было пальтецо!

— Если ты пойдешь в милицию, мама, он со мной разведется! Он уже предупредил меня об этом.

— Пусть разведется! Как ты можешь жить с таким уродом?!

Дочь повернулась к ней. Татьяна Николаевна закрыла глаза — она не могла видеть пятно кровоподтека на родном лице. Никто никогда до этого не поднимал руки на ее девочку.

— Ты не понимаешь, мама! Мы в его власти. — Ее голос был сух, и Татьяна Николаевна в первый раз услышала в нем еще что-то другое, кроме безудержной любви. — Если он со мной разведется, то один жить не будет. Это значит, что к нам в дом он приведет новую женщину. Я этого не переживу.

И Татьяна Николаевна тогда впервые со всей отчетливостью поняла, в какую западню они попали. И что с таким человеком, как ее зять, все разговоры о порядочности, чести, моральном праве бессмысленны и даже смешны. Он был человеком — с другой планеты. Там в ходу были жестокость и грубость, сила и подлость. А понятия достоинства, доброты и сочувствия к людям там презирались.

Все это случилось. Сколько ни терпела от него дочь, как ни умоляла не разводиться с ней, он все равно сделал по-своему. Сначала один сходил в суд, каким-то образом все тайком оформил, потом выписал из своего городка такую же, как он, инопланетянку. И когда Татьяна Николаевна грудью стала на пороге, загораживая вход в свое гнездо незнакомой девушке с лисьим лицом и чемоданом в руках, ее бывший зять спокойно отодвинул тещу плечом и сунул ей в нос гербовую бумагу.

— Я теперь сам здесь хозяин! Делаю что хочу, и ты мне не указ! — внушительно сказал он, а ее дочь, вышедшая во время этой сцены из кухни, странно блестящими глазами посмотрела на незнакомку и тихо пошла в комнату собирать свои вещи.

Так они и стали жить. Разъехаться планировали, но не успели. В маленькой комнате — мать с дочерью, бывшей женой, а в большой — бывший зять с новой супругой. На кухне же старались не встречаться. Девушка со звериным лицом там так хохотала, и так много курила, и так жирно готовила, что Татьяну Николаевну в кухне тошнило. Дочь в маленькой комнатке ставила на тумбочку чайник, съедала печеньице и уходила на работу. Она работала день и ночь, чтобы не бывать дома, а зимой, как раз в эпидемию гриппа, внезапно свалилась, полежала в жару три дня, а на четвертый день тихо во сне умерла, как умирали то ли от болезней, то ли от любви в прошлом XIX веке — буднично и незаметно. Татьяна Николаевна просто не могла в это поверить. Она вызвала «скорую», но когда врачи приехали и в недоумении развели руками, она прогнала их и никому не отдавала похолодевшее тело, пока ее не оттащили и насильно не поставили укол, чтобы она заснула и перестала страшно кричать. Так Татьяна Николаевна осталась на всем белом свете одна, а по соседству жил ненавистный ей человек. Он сразу же после похорон дочери сам подал в суд на раздел квартиры, и суд его иск удовлетворил. Татьяна Николаевна на новое место жительства переезжать теперь сочла бессмысленным.

Бороться ей уже было не за кого, раскаяние не могло поселиться в ее душе, потому что она не понимала, за что тот, кто, по слухам, распоряжается всеми судьбами, так наказал ее дочь. Сама же она ничего не боялась. Еще ее бабушка в свое время говорила:

— Главное, чтоб не война! Все остальное переживем.

И на бабушкиной могилке Татьяна Николаевна тоже побывала, хорошенько прибрала, погладила ладонью морщинистое лицо на портрете, но не заплакала. У нее уже не осталось слез.

Все это она вспоминала будто во сне, лежа на широкой постели в комнатке своего отеля, и вдруг поняла, что просыпается, что до сознания ее опять стали доходить посторонние звуки — шум машин за окном, топот ног в коридоре и запах жареного мяса, просачивающийся снизу, из ресторана. И Татьяна Николаевна с огромным разочарованием поняла, что лекарство не подействовало как надо и что она просто долго спала, а сейчас, по всей вероятности, уже наступил вечер и в дверь к ней опять скоро будут стучать.

«Ну что же мне так не везет ни в жизни, ни в смерти! — устало подумала она и сжала саркастически зубы. — Нет мне покоя! Как трудно будет опять начинать все сначала. — Тут же на эти слова отозвалась противная боль в левой руке. Татьяна Николаевна привстала и посмотрела на нее. От локтя до запястья расползся страшный багровый кровоподтек, и нечего было даже думать, что можно будет возобновить на этом месте какие-либо попытки. — Есть еще вторая рука, — обреченно подумала она. — Но лучше кого-нибудь попросить сделать укол. Левой, да еще больной рукой мне самой тем более не справиться. Нужно найти какой-нибудь выход».

К Ларе обращаться было бесполезно — это Татьяна Николаевна сразу поняла. Лара просто вызвала бы врача. Подставлять под удар девчонок-соседок Татьяне Николаевне тоже не хотелось. Если все завершится как надо, приедет полиция, их будут допрашивать, и еще неизвестно, в чем обвинят. Нет, она никому не хотела портить отпуск. Оставалось одно: нужно было выйти из гостиницы и поискать кого-нибудь постороннего. Лучше бы какого-нибудь наркомана. Он не стал бы задавать лишние вопросы, и опыт у таких людей в подобных делах большой. Значит, нужно как минимум встать.

Татьяна Николаевна тяжело сползла с постели. Жизнь совершенно не притягивала ее. Наоборот, было досадно, что счеты не кончены и снова надо заниматься какими-то делами, размышлять, ходить, бояться попасть впросак и выдать свои намерения.

Она проверила, на месте ли вторая ампула с лекарством, достала из свертка новый шприц и аккуратно положила его в сумку.

— Татьяна Николаевна! Ужинать идете? — застучали ей в дверь.

— Да-да!

Она раздернула шторы, открыла окно и выглянула на улицу. Уже сгущались сумерки, и в свете прожекторов, подсвечивающих все церкви в Риме, Татьяна Николаевна увидела, что Спаситель так и не улетел, остался на крыше и с тем же равнодушно-усталым видом продолжает свое служение.

— Что ж, потерпи еще, — сказала ему Татьяна Николаевна и посмотрела вниз. Официанты расставляли во внутреннем дворике плетеные стулья и круглые столики, включали настольные лампы. На свет с улицы и из гостиницы, как мошкара, слетались туристы, уютно рассаживались за столиками между стоящими на каменном брусчатом полу горшками с кипарисами. В круглую арку, отделяющую двор от улицы, виднелись идущие мимо прохожие, проезжающие машины, а дальше сплошной розовой каменной стеной боком возвышалась церковь — та самая, чью крышу украшала четырехугольная высокая башня, на круглом пьедестале которой красовался Христос.

Эта картина Татьяну Николаевну никоим образом не умилила. С деловым видом она вытащила из сумки единственную кофту с длинным рукавом, чтобы закрыть распухшую руку, плеснула в лицо холодной водой и через минуту спустилась вниз. Есть ей совершенно не хотелось, но она постоянно помнила, что не должна вызывать никаких подозрений, поэтому уселась на закрепленное за ней место в ресторане и стала ждать ужин. Девушки-соседки, пришедшие вслед за ней, сияли улыбками, показывали друг другу сувениры и с искренним сочувствием интересовались состоянием ее спины. Татьяна Николаевна решила быть любезной и поинтересовалась их впечатлениями. Те защебетали, и она теперь могла молчать.

Официант предлагал вино.

— Россо? Бьянко?

Она подумала, что хороший бокал вина ей не помешает.

— Россо. Пол-литра.

— Грациа, синьора! — Официант, пометив ее заказ в своей книжечке, расплылся в улыбке, а она внезапно для себя ощутила во рту прилив слюны: на другие столы уже разносили глубокие тарелки с дымящейся, политой ароматным соусом пастой. Она налила себе полный бокал красного вина. Девушки, пившие минеральную воду, с удивлением на нее посмотрели.

— Быть в Италии и не пить вино неинтересно, — пояснила Татьяна Николаевна и увидела, что девушки мельком переглянулись. То ли взяли эти слова на вооружение, то ли приняли ее за алкоголичку. Но она больше не хотела тратить на них внимание и накрутила на вилку макароны. Они были совершенно такие же, как и в Москве, но, политые соусом, показались ей необыкновенно вкусными. Лара за соседним столиком распиналась о том, какие у итальянцев правила приготовления макаронных изделий. Она даже предлагала записать несколько рецептов. Все уплетали за обе щеки, не обращая на Ларины слова никакого внимания, и только одна молодая женщина с видом старательной ученицы вытащила толстенный блокнот.

«Зануда», — подумала про нее Татьяна Николаевна, но констатировала это как факт, не касавшийся ее лично.

— Вы куда-нибудь пойдете после ужина? — спросили ее девушки, когда трапеза подходила к концу.

— Прогуляюсь. — Она засунула сумочку под мышку (неудобно все-таки было действовать одной рукой) и вышла на улицу. Каменный проезд пустовал, и только пара можжевельников в кадках у входа под арку скрашивали одиночество улицы. Христос с этого ракурса, правда, тоже был виден, но он повернулся к Татьяне Николаевне складками своего плаща, будто рассердился или обиделся на что-то. Медленно она вышла со двора и двинулась наобум в неведомое пространство.

Глава 3

Цезарь Август

Был десятый час вечера, в воздухе разливалось тепло, на многих улицах в кафе за столиками сидели люди, доносилась разноязыкая речь. В этом районе недорогих гостиниц в основном останавливалась молодежь, но селились здесь и люди среднего и даже пожилого возраста. Когда Татьяна Николаевна проходила возле одного из таких кафе, ей приветливо улыбнулась сидящая в одиночестве пожилая француженка. Татьяна Николаевна перехватила ее взгляд. Но русские редко бывают открыты с незнакомыми, и Татьяна Николаевна прошла мимо молча и без улыбки. Да и какое ей было дело до сидящих на улице отдыхающих? Ей нужен был кто-то, кто мог реально помочь. Француженка для этого явно не подходила.

Миновав пару перекрестков и стараясь запомнить обратную дорогу, Татьяна Николаевна вышла к Термини. Так назывались одновременно станция метро, вокзал и большая площадь, на которой была конечная остановка почти всех маршрутов автобусов. План она выработала такой — найти человека, который по доброте душевной или за плату сделает ей укол, затем быстро вернуться в свою гостиницу, подняться в номер, не вызывая подозрений, и там уснуть. По мнению Татьяны Николаевны, план был великолепный. Оставалось только найти того, кто поможет его осуществить. Для начала она присела на скамейку на одной из автобусных остановок, чтобы осмотреться. Перед ней была красивая площадь, а вокруг — цветущий парк. Субтропические деревья росли между площадок, к которым подъезжали чисто вымытые автобусы. Один из них привлек ее внимание: ярко-красный, будто игрушечный, двухэтажный, с открытыми местами наверху. Водитель высадил группу туристов. Маленькие черноволосые люди с раскосыми глазами, аккуратные и тихие, быстро вышли из автобуса, выстроились в колонну по двое и, дождавшись сигнала светофора, целенаправленно, но без суеты пошли через дорогу. Автобус был такой симпатичный, что, не будь Татьяна Николаевна так занята своим делом, ей непременно захотелось бы прокатиться на нем, но теперь она без сожаления оставила это развлечение для других. Она напряженно оглядывалась, но в чудном синем воздухе над ее скамейкой свешивались и пахли розовые кисти пушистой глицинии, они отвлекали ее, манили и звали в прошлое, в ту счастливую жизнь, когда еще молод был ее муж и сама она была девчонкой, оголтелой от любви, а не печальной женщиной, утратившей желание жить. Этот запах она вспомнила — так пахли глицинии в мае в Сочи, куда они ездили отдыхать несколько раз, пока еще дочка была маленькой.

Прочитай когда-нибудь Татьяна Николаевна Пруста, она изумилась бы, насколько точно этот совершенно далекий ей автор подметил, что вернуться в прошлое можно с помощью ощущений. Но Татьяне Николаевне никогда в жизни не попадала в руки его трилогия о Сване, поэтому она самостоятельно пришла к заключению об умозрительности поисков утраченного времени. Воспоминания о Сочи ее расстроили. Она подумала, что в тот период яркого счастья и помыслить себе не могла, что конец ее жизни наступит всего лишь через сравнительно небольшой промежуток времени на одинокой скамейке незнакомого и чужого города, в далекой стране, где она будет не в командировке и не в туристическом вояже, а окажется загнанной чужой волей. Эта мысль привела ее в дрожь, она решила взять себя в руки и как можно быстрее приступить к делу.

Однако осуществить план оказалось не так-то легко. Татьяна Николаевна думала, что на конечных автобусных станциях и на вокзалах всего мира творится примерно то же, что и у нас на площади трех вокзалов. Но нет. Возможно, в разных странах бывает по-разному, но на площади Термини в этот вечерний час Татьяне Николаевне, как назло, не попался на глаза ни один бомж. Автобусы подъезжали один за другим, забирали и высаживали пассажиров, среди которых встречались туристы разных рас и континентов, молодые мамы с детишками и колясочками, синьоры средних лет с газетами в руках, полицейские без дубинок, но с болтающимися у пояса наручниками; было довольно много пассажиров с сумками и чемоданами на колесиках, но вот бомжей, пьяных или трезвых, а также явных наркоманов и гомосексуалистов среди этих людей не было. Просидев на скамеечке около сорока минут, Татьяна Николаевна поняла, что, сидя на одном месте, встретить кого надо шансов мало, и поэтому, потерпев неудачу на автостанции, решила углубиться в подвалы вокзала. Она прошла через цветущий ряд деревьев и вошла в стеклянные двери огромного терминала. Вокруг был яркий свет, блестели стекла витрин билетных касс, офисов, магазинов. И все так тихо, пристойно и чисто, что даже не ассоциировалось с вокзалом.

«Надо спуститься пониже, — решила она. — Куда-нибудь в сторону камеры хранения».

Эскалатор услужливо спустил ее в подвальное помещение. Но разочарование постигло Татьяну Николаевну и там — никакой толчеи, никаких подозрительных людей, а все те же витрины магазинов, аптек, телефонный переговорный пункт, множество киосков и вход в метро. Полицейские спокойно прогуливались по широченному коридору между магазинами. Синьорина из табачного киоска решила, что Татьяна Николаевна просто не знает, где купить карточку на метро.

— Сюда, сюда! — замахала она руками и раскинула карточки, словно игральные карты.

«Европа, блин! Элементарного бомжа не найдешь!» — проворчала про себя Татьяна Николаевна и, чтобы не привлекать внимания полицейских, купила у девушки две карточки. «Если вы стали жертвой сексуального насилия, позвоните по телефону…» — было напечатано на одной из них по-русски крупными буквами. Татьяна Николаевна изумилась такой заботе и сунула карточки в карман. Что делать дальше — она не знала.

«Ну должна же быть на вокзале где-то большая помойка!» — подумала она почти в отчаянии и стала искать выходы на задние и боковые улицы. Сзади в вокзал упирались пути, а параллельных улиц было две, по одну и другую стороны здания. Татьяна Николаевна интуитивно выбрала ту, что располагалась ближе к ее гостинице. Эта улица называлась Марсала. Чуть не в панике заметалась она мимо зеркальных витрин по огромному, как бульвар, проходу и выскочила на улицу. Был уже двенадцатый час, а к своей цели Татьяна Николаевна пока не приблизилась. Куда идти ночью, если поблизости от гостиницы она не найдет никого, было не ясно. Сердце ее вдруг заколотилось так, что она побоялась, что оно выпрыгнет из груди. (Вот парадоксы живого организма — человек, собирающийся принять смертельную дозу лекарства, боится внезапно умереть от разрыва сердца!) Вдруг — о радость! — впереди, возле какой-то единственной на всю округу сомнительной подворотни, она заметила пару наполненных мусорных баков. «Цель близка!» — сказала себе Татьяна Николаевна и, сосредоточившись, с видом охотника-следопыта, крепче стиснув под мышкой сумку с лекарством, прогулочным шагом направилась вдоль здания. К ее великому разочарованию, кроме обглоданных арбузных корок, вокруг баков не было ничего, что могло бы привлечь ее внимание. Разочарованно вздохнув, Татьяна Николаевна прислонилась к стене. Редкие прохожие, не обращая на нее внимания, шли мимо, и во всем этом прекрасном Вечном городе никому не было до нее никакого дела.

«А в Москве разве кому-нибудь до меня есть дело? — спросила она себя и тут же ответила: — Есть! Этот негодяй теперь вне себя, что я продала свою комнату и превратила квартиру в коммуналку. Специально осуществила тройной обмен и подселила к нему алкоголика, чтобы теперь ему было не так просто разменять мой оскверненный дом!»

Чувство ненависти придало ей силы, она смогла оторваться от стены. Больную руку жгло, будто раскаленными углями. Но она не обращала на это внимания. Ее гнала вперед цель, и, движимая ею, Татьяна Николаевна наугад свернула с Марсала в какой-то проулок и оказалась перед небольшой площадью, вымощенной брусчаткой и залитой электрическим светом. Каменные дома, выходящие фасадами на нее, очень простые, четырех- и пятиэтажные, достаточно обшарпанные и совсем не аристократические, смотрели на нее закрытыми темными ставнями. Август — период тотальных отпусков, и вся Италия отправилась к морям по обе стороны Апеннинского сапога. Кто был побогаче — устремились на север, на Ривьеру в Лигурию или, наоборот, на южные острова — Капри, Искью; кто победнее — поехали на восточное побережье, в Римини. Там море ложится на берег теплым языком мелководья, и семьям с детьми отдыхается так же, как в Евпатории. Площадь была пуста, но с одной ее стороны, прямо лицом на Татьяну Николаевну, были обращены огромные сводчатые, темного дерева двери, высотой с трехэтажный дом, украшенные вверху пыльными витражами, а по обе стороны от них простирались стены монументального здания. От дверей на брусчатку вело несколько каменных ступеней, истершихся посередине от сотен лет и тысяч ног, а в боковом проеме, в удобной нише, закрытой от дождя и ветра, перед помятой джинсовой панамой для мелочи в свободной позе — вытянув вперед одну ногу и подогнув под себя другую — сидел маленький чернокожий человек с седыми кудрявыми волосами, завязанными сзади хвостом, и читал потрепанную толстую книгу, подсвечивая себе страницы карманным фонариком. Он расположился так незаметно, что Татьяна Николаевна сразу не различила его в тени проема. Она остановилась на нижней ступени и подняла голову. Резные двери были закрыты. Ночное небо разливалось над освещенной площадью. От стен домов, от брусчатки площади исходило дневное тепло, и ночью щедро согревающее воздух. А вверху, над розовой башней церкви — а это была она, все та же церковь, которую Татьяна Николаевна видела из окна гостиницы, — опять парил освещенный прожекторами Христос, никем в эту минуту, кроме нее, не видимый и не оцененный. И Татьяна Николаевна поняла, что она просто сделала круг: обошла вокзал и вышла к своей же гостинице, но с другой стороны. Бессилие охватило ее, и в мрачном отупении она сказала:

— Воистину, все возвращается на круги своя!

И вдруг услышала:

— Буоносера, синьора!

Татьяна Николаевна огляделась. На площади, казалось, всего было двое: Христос и она. Но вряд ли этот испитой хриплый голос мог принадлежать Спасителю, к тому же у него был, как и раньше, вполне равнодушный вид, а в голосе слышались теплые нотки. Татьяна Николаевна огляделась и тут наконец заметила маленького человека. Он смотрел на нее снизу вверх, отложив свою книгу, и улыбался.

В Москве у Татьяны Николаевны совсем не было опыта общения с нищими, да еще с чернокожими. Но сейчас она сообразила, что, возможно, это тот самый человек, который может быть ей полезен. Поэтому, остановившись в некоторой нерешительности, потому что не знала, как именно ей приступить к делу, она в ответ вежливо поздоровалась:

— Добрый вечер!

Очевидно, нищий вначале рассчитывал на щедрое подаяние. Услышав же русскую речь, он с разочарованием снова уткнулся в книгу: такие русские, как эта женщина, берегут каждый евро и не подают страждущим. Интерес у него угас, он нахлобучил на нос старенькие очки и снова погрузился в чтение. Каково же было его удивление, когда через некоторое время он услышал легкое покашливание: женщина все еще стояла возле ступеней. Он поднял голову от книги: она с непонятной настойчивостью разглядывала его. Что ей надо? Он присмотрелся внимательнее: вдаль он лучше видел без очков. Перед ним стояла невысокая женщина со светлыми русыми волосами и измученным лицом. И его собственный опыт нелегкой жизни подсказал ему, что мука ее была не поверхностна: дело было вовсе не в том, что она устала или хочет есть. Страдание глубоко гнездилось в ней. И хотя женщина была прилично одета — в кремовые легкие брюки и трикотажную белую кофту, но во всем ее облике — прическе, фигуре, светлых глазах — не было и следа уверенной благополучности, так свойственной праздным туристам. Вид ее был потерян и затравлен, как у животного, попавшего в сеть.

«Русские часто бывают такими, — подумал нищий и отвернулся. Вечер обещал быть пустым: итальянцы разъехались в отпуск, туристы, как назло, куда-то подевались. — Что ж, посижу до двенадцати, а потом побреду к фонтану. Может, Поль позволит продать несколько цветков?»

— Что вы читаете, синьор? — вдруг услышал он на довольно хорошем английском. С чего бы это вдруг русская заинтересовалась его чтением?

На всякий случай он продемонстрировал синьоре недвусмысленный неприличный жест, чтобы окончательно выяснить ее намерения, но она довольно спокойно и без негодования отвергла его рукой: «Нет! Это меня не интересует».

«Что же тогда?» Нищий встал в полный рост и изобразил на лице подобие улыбки, свойственной официантам.

— Прего, синьора?

Невысокой Татьяне Николаевне он доставал только до виска, к тому же был худ, как подросток. Однако морщинистое лицо, вертикальные складки на шее, жилистые сухие руки выдавали в нем человека пожившего. На темном лице странными и симпатичными казались светло-серые глаза в сеточке мелких морщин. К тому же Татьяне Николаевне понравилось, что мужчина перед ней встал.

«Пускай чернокожий и нищий, но надо же — джентльмен!» — подумала она и вдруг протянула незнакомцу руку:

— Будем знакомы. Татьяна.

Серые глаза его округлились от удивления, но в ответ он смешно щелкнул подошвами старых кед.

— Цезарь Август к вашим услугам, синьора! — сказал он по-английски, после чего церемонно пожал Татьяне Николаевне руку. А она не знала, что сказать ему, как дальше себя вести. Нищий тоже стоял в замешательстве, не понимая, чего хочет от него эта странная русская дама и должен ли он уже сесть на место и продолжать свое чтение или дальше последует какое-то продолжение.

— Можно мне присесть? — Татьяна Николаевна показала на ступени.

«Неужели она тоже хочет просить подаяния?» — удивился абориген. В нише мог поместиться только один человек. Это было его законное место, и он не мог позволить кому бы то ни было занять его. К тому же его самого за это не погладили бы по головке. Но в то же время русская дама хотела присесть рядом с ним. Это было весьма необычно. После недолгого раздумья нищий, назвавшийся таким помпезным и странным для Татьяны Николаевны именем, вытащил из ниши циновку, на которой сидел, и постелил ее посередине ступеней для своей гостьи. Сам он опустился прямо на камень рядом с ней. Теперь вместе они составляли видимость парочки туристов, присевших отдохнуть у подножия очередной достопримечательности. На углу Марсалы показались двое полицейских в голубых рубашках. Они внимательно посмотрели на Цезаря, которого, видимо, хорошо знали, и на Татьяну Николаевну, сидевшую рядом с ним, но не подошли — так и остались стоять на углу.

— Так что вы читаете, можно посмотреть? — Татьяне Николаевне в ее небольшом офисе приходилось иногда пользоваться английским, и теперь слова из учебника вдруг сами стали выныривать из глубин памяти на поверхность.

Цезарь Август протянул Татьяне Николаевне книгу. «Плутарх» — сумела разобрать она на обложке.

— Вы изучаете историю? — спросила она с глубоким уважением.

— Я знаю историю лучше всех в этом городе! Лучше всех гидов, экскурсоводов, служителей библиотек и университетских профессоров! — горделиво посмотрел на нее собеседник.

— Вы научный работник? — Она хотела добавить «в прошлом», но постеснялась.

— Задайте мне любой вопрос из истории Рима, и я отвечу вам лучше любого научного работника! — сообщил Цезарь Август с неистребимым достоинством в голосе. Татьяна Николаевна большую часть его ответа не разобрала, но общий смысл и интонация были ей хорошо понятны. Она внимательно посмотрела на нищего. На нем, кроме кед, были надеты потертые голубые джинсы, красная хлопковая рубашка и, несмотря на жару, самовязаный серый жилет. На тонкой морщинистой шее болтался на черном шнурке какой-то глиняный черепок.

«Может, человек он бездомный, как и я? — подумала Татьяна Николаевна. — У них это запросто. Квартирная плата безумно высокая. Потерял человек работу — и кранты. Месяц не заплатил — выкинули на улицу, а там пошло-поехало… Через полгода ничего не остается, кроме как на ступеньках церкви книжки читать…»

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросила она у знатока истории.

Тот подумал немного и как-то неопределенно бросил взгляд в сторону своей пустой панамы. «Что за странный народ эти русские? — подумал он. — Дураку ясно, чем мне можно помочь, так нет, заводят дурацкие разговоры, отнимают время, вместо того чтобы просто положить монетку и отвалить…»

Татьяна Николаевна раскрыла сумочку, достала бумажку с серебристыми звездочками.

— Я больна, — сказала она. — У меня есть пять евро. Не могли бы вы сделать мне укол? — И она для большей понятливости подняла рукав кофты и жестом продемонстрировала, будто вводит лекарство шприцом.

— Тсс! — вдруг испуганно прошептал ее собеседник и покосился в сторону полицейских. — Тсс! Здесь это делать нельзя! Это запрещено! Тюрьма!

Татьяна Николаевна мгновенно поняла оплошность и тоже со страхом посмотрела на угол. К счастью, полицейские в этот момент стояли к ним боком и не смотрели на них.

— Я не наркоманка, — зашептала она. — Просто мне плохо! Очень плохо! — Для убедительности она схватила себя обеими руками за горло и стала тихонько хрипеть, подтверждая свое состояние. — Бронхиальная астма! Понимаешь? — на ходу придумывала она. — В больницу не хочу! У меня в Риме осталось всего семь дней. Два дня я уже провела здесь весьма бездарно. Понимаешь?

Ее собеседник молчал. Она почувствовала, что ничего не получается из ее затеи, не может понять ее этот знаток истории, и сама история, которую она ему рассказывает, звучит глупо и неубедительно. «Не сдал бы полиции!» Она поднялась со ступеней, стала прощаться.

— Ну, не можешь помочь, всего тебе хорошего, до свидания!

Она собралась идти, но нищий тоже встал и пробормотал задумчиво наполовину по-русски:

— I understand. Ко-ле-са…

— Нет-нет! — Татьяна Николаевна уже хотела бежать от него, а потом вдруг подумала: «Какая разница? Пусть думает, что колеса, лишь бы сделал укол!» Она остановилась, посмотрела на негра. — Ну, поможешь?

— Десять евро.

— Хорошо.

— Пятнадцать.

Она поняла, что так он будет нагонять цену бесконечно.

— Пятнадцать не могу. Нет денег.

Нищий постоял немного, покачиваясь с носка на носок и оценивающе поглядывая на нее.

— Откуда ты?

— Из России.

— Из Тамбова?

— Почему из Тамбова? Из Москвы.

— Жаль.

— Почему жаль? — Она даже на минуту забыла о своей цели.

— У меня в Тамбове друг живет. Хороший друг. Будь ты из Тамбова, я сделал бы тебе укол бесплатно.

— Москва, Тамбов — все равно Россия. Уколи меня за десять евро. Как Клеопатру… Сделаешь хорошее дело! — беспомощно улыбнулась она.

— Ты знаешь, как умерла великая Клеопатра? — удивился ее собеседник. — Откуда знаешь?

— В кино видела, — не стала врать Татьяна Николаевна. — Элизабет Тейлор.

— Это американский фильм, — заявил нищий. — Тейлор на Клеопатру не похожа. У нее нос короткий, а у Клеопатры был длинный. Вот такой! — Он показал пальцами отрезок в добрых пятнадцать сантиметров. — Им надо было проконсультироваться со мной, и я нашел бы им актрису, похожую на Клеопатру! Клеопатра — великая женщина, но все равно я ее имел!

Татьяна Николаевна кое-что не поняла из его тирады, но отчего-то покраснела.

— Ведь я — Цезарь Август! — продолжал незнакомец. — А как известно, Октавиан Август и был победителем Клеопатры и Марка Антония, а также истинным завоевателем Египта.

«Сумасшедший!» — пронеслось в голове у Татьяны Николаевны.

— Ты была у лестницы, ведущей на Капитолий?

— Нет, — помотала она головой.

— А в Ватикане?

— Тоже нет…

— Почему? — В голосе его появились нотки сердитого преподавателя.

— Не успела…

— Значит, ты не видела египетских львов? Тех, что я вывез из Александрии?

— Не видела.

— Плохо. Их было шестнадцать, а эти козлы египтяне говорят, что всего только восемь. Но кто верит египтянам?! Они же известные вруны!

Татьяна Николаевна не знала, что на это ответить. Вдруг нищий в один прыжок подскочил к ней и схватил ее за руку, ту самую, в которой она держала свою сумку.

«Полиция!» — уже хотела закричать Татьяна Николаевна, но от страха у нее сел голос, и из горла вырвался простой сиплый звук.

Ее собеседник удивился:

— У тебя что, правда астма?

Она только кивнула в ответ с вытаращенными глазами.

— Ну ладно, сделаю тебе укол. Давай деньги! — Он незаметно, чтобы не увидели полицейские, протянул руку к ее сумочке.

«Сейчас он выхватит сумку с деньгами и убежит!» — мелькнуло у Татьяны Николаевны, и она придумала:

— Знаешь, мне стало легче! А ты не мог бы показать мне Капитолий? И египетских львов?

— Капитолий? А ты не умрешь по дороге? Знаешь, мне неприятности с полицией ни к чему!

— Не умру! — Татьяна Николаевна с грустной улыбкой вздохнула. А в глазах маленького человека уже зажглись фонарики энтузиазма, такие бывают у сумасшедших и исследователей. Очевидно, ее собеседник был и тем и другим одновременно.

— Ты действительно хочешь посмотреть египетских львов? — горячо прошептал он ей в самое ухо.

Татьяна Николаевна замялась. В конце концов, что ей было терять? Деньги? Они были ей нужны только для того, чтобы уйти из жизни. У нее еще оставалось в запасе несколько дней. Прекрасное время в Вечном городе.

— Будь что будет! Поехали! Транспортные расходы я беру на себя! — решила она и сама взяла нищего за руку. — Показывай!

— Белла русси! Прекрасная русская! — проговорил ее странный собеседник, и они пошли прочь от полицейских, хотя те внимательно посмотрели им вслед. Навстречу Татьяне Николаевне попались туристы из ее собственной группы. Они возвращались с прогулки нестройной толпой, сильно навеселе и старательно орали «Катюшу». Увидев ее с Августом, они поспешно расступились.

«Плевать!» — решила Татьяна Николаевна.

Когда группа миновала, она на миг задержалась. Теперь на ночной площади оказалось довольно много людей: подвыпившие соотечественники, оглядывающиеся на нее, двое полицейских, она сама с Цезарем Августом, а над всем этим равнодушный и прекрасный Христос. «Вернусь ли я сюда? Какая разница?» — подумала она.

Нищий посмотрел на старинные часы, болтающиеся у него на поясе на цепочке.

— Через пять минут уйдет нужный нам автобус! — Он взял ее под руку, и быстрым шагом они поспешили снова под сень глициний на площадь Термини.

Глава 4

Поездка в Помпеи

Путешествие наше двигалось своим чередом.

— Лара, а что же ваш муж-итальянец? Где он? — спросила я нашего гида, когда мы познакомились с ней поближе.

— Муж умер, причем скоропостижно. В машине, — просто ответила Лара. — Мы ехали в Равенну по каким-то его делам, и он прямо на дороге потерял сознание. Не помню, как я сумела затормозить. — На лице Лары отразилась печаль, но вместе с тем было видно, что к этому несчастью она, во всяком случае теперь, относится философски.

Я выразила сочувствие. Мне неудобно было расспрашивать дальше, но Лара стала продолжать сама:

— Сказки всегда быстро кончаются. Моя длилась ровно два года. — Она задумалась, будто хотела добавить что-то еще, но не стала и после паузы продолжила: — После смерти мужа откуда-то выплыл его сын от первого брака, про которого я мало что знала, и сумел отсудить у меня дом. По-итальянски любой более-менее приличный дом, окруженный садом, называется «вилла». Но наш дом был действительно очень хорош. Муж купил его уже после развода с первой женой, но парень вцепился в него и сумел выиграть процесс. Все родственники были на его стороне. Но мне все-таки по закону выплатили компенсацию. На эти деньги я сумела выучить дочь. В Россию она возвращаться не хотела. Теперь живет в Милане, замужем за итальянцем. Детей у нее нет. Говорит, что надо сначала заработать себе на пенсию, а уже потом детей заводить. Наверное, она права, хотя ей уже тридцать. А я работаю. Время идет быстро — десять дней в Риме, девять в Венеции… Туда-обратно — вот и новая группа приехала. Не успеваешь соскучиться.

— А что же в Россию… Не хочется вернуться?

— Никто не зовет, — усмехнулась Лара и выпустила в небо белый хвостик сигаретного дыма.

Этот разговор состоялся, когда мы сидели в открытом придорожном кафе, под навесом, среди винограда и акаций, и любезная хозяйка подавала нам чай. Мне, по моей русской привычке, горячий с лимоном в отдельном заварочном чайнике, а Ларе по-итальянски — персиковый, холодный, в пластмассовой бутылке. Лара везла меня на своей маленькой машинке в Помпеи. У нее был голубой, не новый «фиат»; туда вполне кроме нас могли поместиться еще двое. Когда Лара предложила туристам в свободный день совершить экскурсию, не запланированную по программе (это тоже входило в ее маленький бизнес), многие сначала согласились, но, когда узнали, что машину поведет сама Лара, раздумали.

— Почему? — спросила я двух девушек, сидевших за завтраком неподалеку от меня. Соседкой их была та самая дама, что завязала тесное знакомство с темнокожим, и это тоже являлось поводом для обсуждения любопытными.

— Да ну эту Лару в баню! И так надоела! — ответили девчушки.

— Но почему бы не съездить с ней в Помпеи? Когда еще представится такая возможность?

— Лучше целый день проваляться в гостинице, чем слушать ее трескучий голос! — хором заявили они.

Я не могла с ними согласиться. Голос у Лары действительно был с хрипотцой, но эта хрипотца не была вульгарна. Довольно резкие интонации всезнайки Лизы или приказывающие нотки жены толстяка были куда противнее. А Лара даже курила элегантно, так что любо-дорого было посмотреть: она держала свой красивый зелено-голубой мундштук с видом королевы, добровольно удалившейся в изгнание. И пусть у этой королевы была старая морщинистая рука, и пусть она часто кашляла и была вынуждена работать, а не пребывала в вычурном королевском дворце, все понимали или на худой конец чувствовали, что за этой внешностью и манерами скрывается не пустышка, желающая пустить пыль в глаза, а женщина с твердым характером, не всем приходящимся по нраву.

Итак, мы поехали в Помпеи с Ларой вдвоем. Она показала мне Везувий, особенно подчеркнув, что и сейчас у его подножия живет и множится целый город, поэтому квартиры постоянно растут в цене — жить в непрекращающейся опасности становится модным. Лара всегда обращала внимание на бытовые, материальные мелочи. Во всяком случае, я не раз замечала, что события давно прошедшего времени ее не очень интересуют, но это, возможно, и делало Лару такой современной. Она бесконечно могла обсуждать особенности моды или бытовой техники и весьма мало уделяла внимания очередности императорских династий Древнего Рима и истории зарождения христианства, что интересовало меня в первую очередь. Когда однажды я поделилась с ней своим открытием, что, по-моему, неправда, будто в Помпеях во время извержения погиб тесть Юлия Цезаря, отец его третьей жены, как об этом написано в одном из источников, потому что тогда почтенному римлянину должно было быть никак не меньше ста тридцати лет, Лара никак не отреагировала на мои слова. И я поняла, что она просто забыла, в какие годы жил Юлий Цезарь и когда произошла катастрофа. Ум у Лары был конкретный, приспособленный к сегодняшнему дню. Сослагательное наклонение в ее речи напрочь отсутствовало. Однако мне все равно было с ней интересно. Она была в Помпеях с туристами десятки раз, и, даже если ей было скучно рассказывать одно и то же, она никогда не подавала виду, хотя о некоторых вещах говорила более заинтересованно, а о чем-то — по обязанности. Так, когда она водила меня по главной городской дороге и я затаив дыхание смотрела на выбоины в земле, оставленные колесами около двух тысяч лет назад, и разглядывала камни, по которым древние помпеянки переступали через лужи, задрав складки своих длинных разноцветных туник, Лара едва сдерживала зевоту. Когда же я обратила внимание на таблички на стенах домов с нумерацией древних кварталов и изображениями рыбаков и ремесленников, Лара хитро улыбнулась мне и подвела к противоположной стене, на ней я увидела почти не стилизованное изображение фаллоса в натуральную величину.

Я удивилась. Мы пошли дальше, и таблички с фаллосом попадались на стенах и на плитах мостовой все чаще.

— В древних Помпеях этот символ пользовался особенной популярностью, — объяснила мне Лара. — Считалось, что он символизирует удачу, мощь и богатство. По другим источникам, фаллосы просто указывали дорогу к лупинарию, то есть древнему публичному дому.

— Создается впечатление, что все пути в Помпеях вели именно туда, — усмехнулась я.

— Ты не так уж не права. В Помпеи для определенных целей приезжали даже знатные господа из Рима, а уж про моряков всех национальностей и говорить нечего! В публичных домах крутились деньги не меньшие, чем на огромном рынке рабов.

Я убедилась, что и сейчас древний раскопанный лупинарий пользуется большим успехом. На тесной улице у входа в него, на солнцепеке, стояла длинная очередь туристов из разных стран. Встали и мы.

— Чем же именно помпеянки так привлекали мужчин? — недоумевала я.

— Очевидно, у них были свои секреты, — загадочно отвечала Лара. — И главное — маленький рост! Смотри, какие коротенькие каменные кровати! Современному человеку на них можно только сидеть, но не лежать!

— Может, это из-за экономии места? Тут и комнатки-то такие, что не развернешься! — отвечала я, вглядываясь в почти стершиеся эротического содержания фрески на стенах.

— Маленькие женщины всегда кажутся более сексапильными, чем, высокие, — горделиво озвучивала Лара свои наблюдения. Ее рост был всего около ста пятидесяти с небольшим. По сравнению с ней я казалась Родосским Колоссом — когда-то меня даже приглашали в модели. Как меняется, черт возьми, мода на женскую красоту!

— Рост помпеянок был в среднем сто тридцать. Просто Дюймовочки! — восхищалась Лара. Ее действительно привлекали бытовые стороны жизни, а не какие-то дурацкие писания историков о земледелии и ремеслах, использовании труда рабов и свободных поселенцев и о том, что лучше для государства — иметь одного бога или сразу нескольких.

Пока мы ходили по улицам, осматривая древние пекарни, остатки статуй и колонн, песочные часы на застывшем Форуме, неумолимо приближалось время закрытия. Количество туристов на улицах, к моей радости, уменьшалось. Лара устала. Жара стояла не менее сорока пяти градусов. Я видела, что при каждом удобном случае она старается присесть на какие-нибудь остатки каменной кладки. Мне было жаль ее, но в то же время я еще не насладилась в полной мере этим городом и не хотела уходить. И Лара терпеливо продолжала нашу экскурсию, несмотря на то что гиды, руководящие другими группами, гораздо быстрее сворачивали на выход. Лара видела этот город десятки раз, но не могла допустить, чтобы я уехала неудовлетворенной.

— Загляни сюда, — пригласила она меня, когда мы остановились возле входа в чей-то пустующий дом. Сама она, обмахиваясь панамой, прислонилась к противоположной стене древних терм. Собственно, все Помпеи состояли из каменных стен, особенным способом выложенных серо-красными кирпичами. Лара не взяла на себя смелость объяснить мне различие специфической римской кладки от более ранних построек — что-то такое объяснял своим подопечным проходящий мимо экскурсовод. Лара показывала мне более интересные вещи.

— Посмотри вниз, на пол!

Подойти ближе было нельзя из-за специального заграждения, и вначале я ничего не увидела.

— Смотри внимательнее на плиты под ногами!

Я присмотрелась и ахнула:

— Что это?

— Очевидно, самая древняя в мире надпись: «Осторожно, злая собака!»

Я еле сдержалась, чтобы на коленях не проползти под веревку, дабы увидеть поближе и запомнить навсегда то, что было изображено на полу. Из легкой пыли проступало древнее изображение с надписью. Я дотянулась до него и погладила кусочки мозаики. Они были теплые.

Желто-серая собака была похожа на большую дворнягу. Латинские буквы надписи проще было угадать, чем прочитать, но сам факт, что две тысячи лет назад в этом доме жили люди, которые точно так же, как мы, имели собаку, любили ее и ласкали, наверняка играли с ней, давали ей лакомые кусочки, умилил меня почти до слез.

Лара была очень довольна произведенным эффектом, хотя дышала как рыба, вынутая из воды.

Я поняла, что Ларе невмоготу от жары, и мы пошли дальше.

— Хочешь посмотреть на гипсовые слепки людей, застигнутых врасплох извержением? Такого ужаса я не видела даже у Хичкока! — тем не менее мужественно спросила она.

— Лучше давай вернемся к солнечным часам на площади. Там кажется, что время остановилось.

Лара внимательно посмотрела на меня:

— Пойдем, я покажу тебе другое место.

Мы поднялись еще выше по улице, мимо домов, первые этажи которых занимали лавки, питейные заведения и мастерские. В некоторых комнатах стояли почерневшие столы и прилавки, в одном доме на стол были брошены монеты в уплату за кувшины с вином. Свернув за угол, мы оказались перед большой древней виллой. Вокруг не было никого — до закрытия оставалось не больше пятнадцати минут. Мы с Ларой стояли одни между терракотовыми стенами. Я прошла чуть вперед, Лара прикрыла меня сзади.

— Войди внутрь, я покараулю! — заговорщицки предложила она, и я с трепетом проскользнула под веревочное ограждение.

«Вот откуда Рэй Брэдбери взял описание древних вилл в «Марсианских хрониках»» — первое, что пришло мне в голову. Потом между колоннами я увидела тени чернокожих рабынь в легких одеяниях, снующих взад и вперед по хозяйским поручениям, представила ребенка, мальчика лет пяти, пускающего кораблик в прямоугольном каменном бассейне, сделанном в самой середине мозаичного пола. Молодая дама в длинной тунике с золотым пояском и с высокой прической прошла наискосок с озабоченным видом. За ней следовал раб — кудрявый пожилой грек с горячими щипцами для завивки.

— Луций, пожалуйста, не свались в бассейн! — сказала мальчику дама и обернулась к парикмахеру: — Оставь свои щипцы, мне не до них сегодня.

— Но, госпожа, осталось только два локона…

— Пустяки. — Она перешла на греческий. — Скажи, что ты думаешь об этих странных подземных толчках? Их ощущают все уже в течение трех недель, с самого начала августа.

— Не надо гневить всемогущих богов! — Раб сразу приосанился и принял торжественный вид. Как и любой древний грек, он обожал рассуждать на отвлеченные темы. — Я ничего не хочу сказать плохого о политике мудрого и великого императора Тиберия, госпожа, но слухи о том, что в Иудее появился Мессия, долетели и до Помпей. А мессии обычно не являются в период благополучных царствований…

— Да замолчи ты, к Юпитеру! — У римлянки сделалось отчужденное лицо. — Откуда ты знаешь, что тебя никто не слышит, кроме меня?! Рабыни всегда показывают меньше, чем думают и знают на самом деле. Возможно, они понимают по-гречески… — Расстроенная, она опустилась в каменное кресло без спинки. Мальчик ударил по воде палкой, и эскадра кораблей в поднятых им волнах потерпела крушение. — Луций! Не упади в бассейн!

— Кому суждено погибнуть в бою, госпожа, тот не утонет!

— Ну что ты несешь, противный грек! Иди отдыхай! Ты мне пока не нужен!

Она отослала раба и задумалась: «Глупые люди! Все время ссылаются то на богов, то на императоров, а между тем шестнадцать лет назад здесь уже было землетрясение… Разрушилось много домов. Как страшно! И мужа отозвали по делам в Рим… Как хочется уехать на север, к родителям, в родные места, но не могу же я бросить дом! — Госпожа рассеянно поправила сиреневые складки туники. — Какой ужасный город! Не с кем поговорить… Но все-таки почему пересохли источники в округе? И отчего по ночам так воют собаки?» Римлянка встала с кресла, посмотрела вокруг себя, ласково обняла мальчика за плечи и увела его от воды в глубь терракотовых покоев.

Ветер зашумел под каменной крышей между прекрасно сохранившихся колонн, закачались верхушки пальм и высоких кипарисов. Тусклая мозаика на стенах с изображением греческих богов и богинь вдруг заиграла голубым и красным, тень знатной римлянки, удаляясь от меня, внезапно остановилась, и я увидела, что женщина с распущенным локоном на затылке вдруг повернула голову в мою сторону, будто хотела внимательнее разглядеть нечто, замеченное ею вдалеке.

Я испугалась и сделала шаг назад… и тут почувствовала на своем плече Ларину руку.

— Пойдем, а то закроют ворота, — сказала она мне ласково. — Здесь и вправду можно сойти с ума. Не ты первая, не ты последняя, кто видит здесь призраков.

Я пошла за ней, потрясенная.

Огромное дерево у ворот города показалось мне символом современного мира. На сравнительно большом пространстве древних Помпей не было места большим деревьям. Только камень — в скульптурах и колоннах, на стенах домов и крышах, каменная мебель и каменные печи, и над всем этим солнце и пыль — таков был вид древнего города. Я прикрыла глаза и между ресницами в плавающих от солнца кругах увидела людей: воинов в доспехах и ремесленников в плащах, политиков в носилках, рабынь с кувшинами на головах. Знатные матроны обмахивались веерами и закрывали лица от солнца, простые горожанки посылали мужей заняться чем-нибудь полезным, забыть хоть на время о гладиаторских боях. Мальчишки тайком вертелись возле клеток с дикими животными и показывали пальцами на верблюдов с тюками между горбами. Жизнь кипела вокруг — и в пыли, в жаре, в городской вони и суете совершенно не чувствовалось приближение катастрофы. Никто не мог себе представить удушливый мрак и силу падающих с неба огромных камней, ужасный запах всепроникающего пепла, огонь пожаров, разверзшуюся бездну такого ласкового сейчас моря… Лишь курился над двугорбым Везувием легкий дымок да замолчали в ближайших рощицах птицы.

И я подумала: «Какой ужасной ценой был сохранен для нас этот древний мир».

Глава 5

Форум

Рим и днем изумительно красивый город, но в свете ночных огней это воистину фантастическое место. Татьяне Николаевне еще год назад, при жизни дочери, и присниться не могло, что наступит день и она будет сидеть на верхнем этаже ярко-красного, блестящего, будто игрушечного, туристического автобуса, объезжающего Рим по кругу: специально, чтобы осматривать достопримечательности. Рядом с ней гордо восседал пожилой чернокожий человек с седыми волосами и безумными искрами в светлых глазах и, пользуясь странной смесью нескольких языков и жестов, словно дарил ей все великолепие этого города. У Татьяны Николаевны даже меньше стала болеть рука — должно быть, оттого, что, решив отложить смерть, она забыла о ней. И послушное мыслям тело тоже решило воспользоваться небольшой отсрочкой, предоставленной ему для жизни. Она вдруг увидела город как подарок, который никогда не могла себе представить, проводя день за днем в своем небольшом учреждении. В последние же месяцы только ненависть, иссушающая душу, всецело владела ее существом. То, что открылось ей сейчас со второго этажа красного автобуса, совершенно не согласовывалось с этим чувством. И Татьяна Николаевна испытала сначала удивление, а потом сочувствие — к людям, этому городу, ко всему миру, погруженному в ночь.

Произошло это так. Они с Цезарем отъехали сравнительно недалеко, такое расстояние в Москве она привыкла легко преодолевать пешком. Автобус выехал на незнакомую площадь — впрочем, в Риме для Татьяны Николаевны все площади были незнакомые — и здесь она увидела нечто странное. Площадь опять была перед церковью — Цезарь Август назвал это темное строение базиликой Сан-Джованни. Огромная статуя Христа на фасаде Татьяну Николаевну удивила — в православных церквях нет таких громадных изображений. Но еще больше поразило ее то, что она увидела в следующий момент: наискосок через площадь находилось еще одно здание. К нему вела довольно широкая, некрутая лестница, а по ней на коленях, друг за другом, сосредоточенно ползли человек тридцать туристов. Небольшая группа у подножия, как видно, ожидала своей очереди, другие, уже весело перекликаясь, возвращались откуда-то с другой стороны.

— Что это такое? — в изумлении спросила Татьяна Николаевна.

— Грешники, — небрежно отмахнулся от ее вопроса проводник. — Хотят вымолить прощение за свои грехи.

— Каким образом?

— Эту лестницу раскопала святая Елена, мать того самого императора Константина, который, струсив перед смертью, решил принять христианство, чтобы вымолить прощение за свои грехи, — неохотно начал рассказывать Цезарь. — Языческие боги ведь не обещают загробной жизни, а новая религия открывала ему ворота в Царство Божие. Так вот, Елена привезла эту лестницу из Иерусалима и сказала, что велела вырезать ее из дворца Понтия Пилата. По ней Христа вели на допрос. И люди много лет спустя придумали, что те, кто хочет раскаяться и получить прощение, должны подняться по ней на коленях, чтобы не осквернять ее грязными ступнями. — Цезарь поморщился. — В принципе это идиотизм, но меня он не волнует, так как и Пилат, и Христос жили уже после смерти Великого Августа. Мы можем любить или ненавидеть прошлое, учиться на его ошибках, но знать будущее нам не дано, следовательно, для меня лично не существует ни один из этих людей.

Его последние слова смутили Татьяну Николаевну, но она решила, что не разобрала точно их смысл.

— А ты никогда не поднимался по этой лестнице?

— Зачем? — Ее собеседник небрежно повел плечом.

— Неужели все эти люди так сильно грешны, что не стесняются ползти при всех на коленях?

Он посмотрел на нее назидательно:

— Разве это такая уж тяжелая задача? Я заметил: люди всегда стараются устроиться так, чтобы не нести слишком больших тягот ради чего-то нематериального. Лестница, как видишь, не слишком крутая, а дерево, которым она покрыта, приятно на ощупь. Люди преодолевают эти несчастные двадцать восемь ступеней с радостью, многие из них при этом плачут, и все это называется приближением к Богу. Потом они встанут с колен, отправятся заниматься своими делами и будут так же грешить, как и раньше. В этом природа человека. Поэтому бессмысленно полагаться на людскую совесть. Толпу надо держать в узде, как делал тот, чья великая душа живет в моем бренном теле.

«Ну точно. Я связалась с сумасшедшим, — уверилась в своих подозрениях Татьяна Николаевна, но потом остановила себя. — Он болен, но что с того? Разве не менее сумасшедшая я сама, продавшая из ненависти свою квартиру и приехавшая в Рим для того, чтобы здесь умереть, не доставив радости своему врагу? Что может сделать мне плохого этот маленький черный человек с серыми глазами? Ограбить? Сумасшедшие не грабят. Убить? Но разве еще несколько часов назад я сама не искала у него смерти? Получается, как ни поверни, что я должна быть благодарна судьбе за встречу с ним…»

— Мы выходим! — Цезарь тронул ее за плечо.

— Жаль. Так приятно ехать! — Она была искренна. В ее жизни так давно не было удовольствий! Сейчас же перед ней расстилался таинственный, фантастической красоты город. От земли, от домов, огромных пальм, цветущих кустов струилось замечательное тепло. Рядом был человек, которого она могла слушать без раздражения и ненависти. Этого было так много! И Татьяна Николаевна вдруг ощутила себя совсем в другой жизни, в другом времени и пространстве, очень далеко от своей прежней тоски и забот.

Цезарь галантно подал ей руку. Она сбежала по удобным ступенькам автобуса, будто ей снова было сейчас двадцать лет. И прямо перед ней обнаружилась тяжелая громада, известная всему миру по учебникам древней истории, многочисленным открыткам и обложкам путеводителей. Таинственная мощь и неотвратимость прошлого, жестокость и бесшабашность нравов, презрение к смерти и яркое желание победить, а вместе со всем этим следы забвения и распада — вот что открылось Татьяне Николаевне, когда, сойдя с автобуса, в неожиданной близости от себя она увидела Колизей.

— Подойдем поближе! — шепотом сказала она, будто боялась, что здание, простоявшее на этом месте две тысячи лет, вдруг исчезнет.

— Вообще-то я вел тебя не к нему, — заметил Цезарь, но прислушался к ее просьбе и подвел к простой, но мощной решетке.

— Колизей… — как завороженная прошептала Татьяна Николаевна. В проемы наружных арок были видны освещенные изнутри внутренние ряды древнего амфитеатра. Ей стало казаться, что она слышит неумолкаемый шум толпы, рев животных и даже различает смутные фигуры горожан, тесно сидящих на каменных скамьях. Две тысячи лет вихрем пронеслись куда-то мимо нее и испарились. Перед ней шумел колоссальный цирк, где ценой представления была смерть.

«Оказывается, смерть не такое уж страшное дело, — подумала Татьяна Николаевна. — Для тех, кто живет, она обыденная сущность логического конца. Лишь у некоторых великих ранняя или насильственная смерть приобретает трагические черты из-за невозможности реализовать их планы. Смерть остальных не волнует никого, кроме них самих и их близких, как, впрочем, и их незначительная жизнь…»

— Смотри! — Цезарь показал куда-то в глубину проема. — Вон вышагивает прямой потомок тех тигров, что выступали здесь в древности! — Пушистая белая кошка не спеша прошла сквозь наружную древнюю арку и скрылась в кустах улицы по своим делам. Татьяна Николаевна рассмеялась.

Подъехавший сзади автобус высадил у бордюра толпу туристов-соотечественников. Послышалась родная речь. Какой-то мужчина от избытка чувств привычно матюкнулся. Полная дама полезла на бордюр, чтобы выше всех сфотографироваться на фоне исторической достопримечательности. Шум древней толпы в ушах Татьяны Николаевны исчез, очарование пропало.

— Пойдем, — сказала она. — Боюсь, тебе со мной не очень интересно.

— Это все не совсем то, что надо увидеть в Древнем Риме, — ответил Цезарь. — Колизей ведь был построен уже во времена нашей эры. Когда-то на этом месте были сады и дворец Нерона, потом их разрушили и выкопали огромную яму, ее залило водой. Еще через какое-то время, уже при Флавиях, здесь построили этот громадный амфитеатр — он пережил и Флавиев, и саму империю. Разрушили его готы, потом итальянцы сами превратили останки в гигантскую каменоломню — из этих камней построили гавань, дома горожан и даже папскую канцелярию. Восстановили же Колизей всего триста с небольшим лет назад: какой-то папа счел, что его надо объявить святым местом, раз на этой арене погибло несколько тысяч мучеников-христиан. Как будто смерти миллионов язычников, сражавшихся здесь до христиан, менее значительны… — Цезарь невесело ухмыльнулся. — Впрочем, те, кого я ценю — мой двоюродный дедушка Юлий Цезарь, или Помпей, или Брут, или даже Клеопатра, никто из них не видел этого огромного монстра, построенного для уничтожения людей.

— Разве великий Цезарь не устраивал гладиаторские бои?

— Устраивал. И он, и Помпей, и я. Но масштабы смерти были совсем другие. И цирк был в другом месте — вон там! — Нищий показал вдаль рукой, но Татьяна Николаевна ничего не увидела. — Там был естественный спуск к реке. Амфитеатр, построенный императором Цезарем, то есть мной, органично вписывался в окружающий ландшафт, как теперь говорят.

Так они разговаривали друг с другом, не прекращая идти, и Татьяне Николаевне казалось, что она прекрасно понимает все, о чем рассказывает ей собеседник, хотя доведись ей когда-нибудь повторить этот разговор жестов, улыбок, отдельных слов, у нее никогда бы не получилось.

— Куда мы теперь идем?

— На Форум. — По тому, как он произнес это слово — выдохнул серьезно, с благоговением, она поняла, что это самое дорогое ему место в Риме, и решила молчать, не задавать вопросы, а только слушать, чтобы случайно не осквернить своим незнанием или праздным любопытством его любовь, его интерес. Ей стало безразлично, болен этот странный человек или здоров, кто он по профессии и откуда родом. Она чутьем поняла, что встреча с ним — самое главное в ее авантюрной поездке, и преисполнилась к своему новому знакомому вниманием и благодарностью.

Они прошли мимо огромной триумфальной арки, на которую Цезарь тоже посмотрел с некоторым презрением, и двинулись дальше по улице, по обеим сторонам которой располагалось что-то вроде парка, в котором ведется строительство. Это оказалось зоной раскопок. Внезапно Цезарь потянул ее в сторону, они свернули с улицы на узкую дорожку, поднимавшуюся круто вверх мимо лавровых растений, прошли еще, так что Татьяна Николаевна запыхалась, и вдруг глазам ее открылось нечто: внизу в темноте лежала зеленая долина, усеянная обломками белых колонн. Темная таинственная часть какого-то мрачного здания высилась слева, пугая обвалившимися стенами, провалами арок и окон. И где-то дальше за этой громадой угадывались верхушки пальм и плоские кроны знаменитых итальянских сосен. Татьяна Николаевна узнала две триумфальные арки, расположенные друг от друга на приличном расстоянии, но по одной прямой. Одна, ближайшая к ней, была однопролетной и скромной. Другая казалась по сравнению с первой более помпезной и вычурной — ее украшали скорее угадываемые, чем видимые барельефы.

— Через эту арку проезжала в своей роскошной колеснице Клеопатра! — торжественно сказала Татьяна Николаевна.

— Да нет, — поморщился Цезарь. — Вовсе не через нее, хотя по этому самому месту. Сама арка была построена лет через двести пятьдесят после смерти Клеопатры. Впрочем, триумфальные и праздничные шествия здесь действительно проходили.

— Что же здесь все не то да не так? — обиделась Татьяна Николаевна. — А сохранилось ли что-нибудь, что было при тех, о ком я хоть немного знаю?

— Для этого я тебя сюда и привел, — сказал Цезарь. — Смотри! — Он торжественно помолчал, чтобы придать должный вес своему рассказу, но Татьяна Николаевна и так была открыта ему всем существом. — Смотри! — Он подвел ее к остаткам небольшой полукруглой лестницы, на которой теснились три небольшие колонны под обломками портика, а за ними виднелись куски стены, увитой дикими розами. — Это храм Весты! — торжественно провозгласил ее спутник. — Девственной весталкой была тетка великого Цезаря. Здесь на ритуальное празднество собирались все знатные римлянки той поры. Сюда пришла вторая его жена Помпея. Вход мужчинам в храм был запрещен. Но некто Клодий, чтобы соблазнить Помпею, проник в него, переодевшись женщиной. Помпея убежала, но Клодия обнаружили, и этот поступок обсуждался в сенате. Вина Помпеи не была доказана, но Цезарь развелся с ней прямо на этом же заседании, объявив, что его жена должна быть вне подозрений.

Татьяна Николаевна сочла такой поступок великого человека несправедливым. Хотя надо признать, что этот случай отнюдь не единственная тень, брошенная на образ одного из самых гуманных людей той эпохи.

Чернокожий гид помолчал некоторое время, дожидаясь, пока русская женщина насладится теплом колонны — свидетельницы тех событий.

— Юлий Цезарь сделал меня своим наследником, — наконец сказал он. — Я всем ему обязан. Кое в чем я даже ему сочувствую — он слишком долго добивался власти. Власть стоила ему жизни, а сделать для Рима он успел не так много, как хотел. С ним кончилась республика и распри политиков, и уставший народ назвал уже мое правление золотым веком. Может, ты слышала поговорку: «Юлий оставил Рим кирпичным, Август одел его в мрамор».

Но Татьяна Николаевна ничего такого не слышала.

— А у тебя была жена? — Она немного запуталась, не в силах осознать, кто сейчас стоит перед ней: сумасшедший больной в красной рубашке или действительно император Август.

— У меня было три жены, как и у Юлия, — усмехнулся ее седой экскурсовод. — Первую я отпустил домой, не тронув ее, потому что разругался с ее матерью. Вторая подарила мне дочь. Видят боги, как я любил эту девочку. Она же опозорила меня своей глупостью и безнравственностью, и в конце концов я вынужден был с ней расстаться. А третья жена, которую я любил так, что взял беременной, заставив развестись с мужем, не принесла мне моих собственных детей. Но именно она понимала меня лучше всех. Гордилась мной и боялась… — Глаза его блеснули в неполной темноте. Сам Форум был не освещен, но отблески огней с улиц все-таки позволяли различать траву, строения, деревья. — Она боялась развода до того, — голос его стал сухим, в нем появились зловещие нотки, — что, будучи уже старой и некрасивой, сама отбирала мне молоденьких девушек для развлечений…

«Он, наверное, сексуальный маньяк!» Неожиданная догадка пронзила Татьяну Николаевну. Открытие было неприятным. Перспектива быть изнасилованной, пусть даже на самом Форуме, ее никак не прельщала.

— Великие боги! — поднял к небу глаза Цезарь Август. Ко всему прочему оказалось, что ему присущ дар угадывания чужих мыслей. Его маленькая фигурка вдруг приобрела такое величие, что Татьяне Николаевне показалось, что на нем надеты не рубашка и джинсы, а пурпурная тога. «Я тоже рехнулась!» — подумала она. — У меня были сотни, нет, тысячи наложниц — рабынь, служанок, дочерей азиатских князьков, африканских царей. Я мог выбирать, сколько хотел. Почтенные римские матроны чуть не дрались, предлагая мне в любовницы своих дочерей. Сенаторы сочли бы за честь, возьми я в любовницы их жен. Но я был строг и воздержан. И вдруг какая-то русская женщина испугалась, что я овладею ею прямо на ступенях храма девственных весталок, словно этот дурак Клодий! Недаром, кстати, его потом прирезали прямо на улице в очередной потасовке. О, парадоксы, великие боги! Кого вы ко мне привели?

Татьяна Николаевна с облегчением уняла сердцебиение после этой тирады, но в то же время (действительно, мир состоит из парадоксов) ее немного задело, что ее, российскую гражданку с высшим образованием, поставили ниже служанок, рабынь, парфянских принцесс и римских матрон. Она невольно поджала губы. Цезарь мгновенно заметил это и рассмеялся.

— Так что, может, тебе больше понравится любовь у Диоскуров? — Она уловила насмешку в его глазах.

— Где-где?

— Вон там. Фотографии этих колонн есть во всех путеводителях мира. На этих ступенях стоял Калигула и принимал поклонение народа между огромными статуями близнецов Диоскуров — сыновей Зевса.

— Калигула, кажется, был отвратительный тип…

— Самовлюбленный тиран, нисколько не заботящийся о благе народа! Правильно, что его убили!

— И великого Цезаря тоже убили…

Они помолчали. Потом ее спутник набрал в грудь побольше воздуха и картинно произнес:

— Знаешь, если я, как наследник Юлия и его приемный сын, величал его перед народом выше всех и даже выше себя, если отомстил всем его врагам и говорил, что продолжаю его дело на благо Рима и ничего при этом не хотел для себя… Если я запрещал называть себя «господином» и возвеличивать своих детей, если я старался подражать ему и боролся против роскоши и сохранил сенат, все-таки это не означает, что я действительно в душе считаю Юлия во всем первым.

— Ты как наш Сталин… — сказала, подумав, Татьяна Николаевна. — Тот тоже на словах ставил Ленина выше всех.

— Кто такой Сталин и кто такой Ленин? — высокомерно спросил Цезарь Август.

— Не знаешь? А Черчилля и Рузвельта знаешь? А Гитлера? А Муссолини? — Она подумала, что он ее разыгрывает.

— Понятия не имею, — с невозмутимым видом пожал плечами негр. — Они все жили после меня. Впрочем, Муссолини и Гитлер — знакомые фамилии. Они сделали много хорошего?

— Они ужасные убийцы.

— Вот видишь! Они были твоими современниками, и ты так их называешь! А со времени моего правления прошло две тысячи лет, а меня все еще называют божественным Августом! Чувствуешь разницу?

— Чувствую. — Татьяне Николаевне не понравилось, что ее назвали современницей Сталина и Гитлера — она родилась через пятнадцать лет после войны.

Цезарь Август насупил брови, чувствуя, что, наверное, сказал что-то не то, и взял ее за руку. — Ну ладно, пошли!

— Куда?

— На Палатин!

«Палатин! — подумала Татьяна Николаевна. — Тот знаменитый холм, где жили аристократы… где жил Юлий Цезарь!»

Они свернули с поля, усеянного обломками мрамора, и Август потащил ее по узкой дорожке опять вверх, мимо нагромождения красных каменных развалин.

В темноте Татьяна Николаевна потеряла ориентацию и следила только за тем, чтобы не упасть. Сбоку доносился неясный шум ручья и темнели кусты. Однажды она все-таки задрала голову и увидела наверху, будто на гребне невысокой горы, ряд ровных, одинаковых плосковерхушечных итальянских сосен.

— Ночью вход закрыт, но мы пройдем окольным путем, — сказал Август.

— Ты знаешь здесь все дороги?

— Все дороги ведут в Рим, а дорогу к дому найдет каждый, — ответил он.

Они взбирались все выше и выше, а потом вдруг с высоты заскользили по травянистой тропинке, как ей показалось, наугад, вниз, в темноту. Дальше опять начались развалины каких-то фундаментов, пока Цезарь не остановился с благоговением возле каменных напольных плит, окруженных обломками стен, — все это отдаленно напоминало здание, погибшее от бомбежки.

— Это дом моей Ливии, — грустно сказал он. — Я провел здесь немало приятных часов. Сейчас не видно, но я знаю, что на полу сохранилась мозаика, которой касались ее босые подошвы.

Татьяна Николаевна попятилась к стене, чтобы ненароком не наступить на такое священное место.

— У твоей жены был свой отдельный дом?

— Да, она жила в нем уже после замужества, до переезда во дворец.

— А где жил ты?

— В маленьком доме моей матери. Возле моего собственного Форума. Я построил себе свой Форум — на старом народу стало тесно. Прямо на него выходили окна моей старой спальни — комнатки площадью метров пятнадцать.

— Правитель Рима жил в такой скромной квартирке?

— Народ хотел, чтобы я построил себе дворец. Я его построил, но не любил. В маленьком доме меньше возможности для покушений. Впрочем, в сенат я часто ходил пешком, как и Цезарь. Кроме того, горожане обожали звать меня на помолвки и свадьбы. У меня часто болел желудок после них — скорее всего подсыпали яду, но боги не дали мне умереть от рук отравителей.

«Простой и скромный любимец народа, — подумала Татьяна Николаевна. — Интересно, многих ли он уморил сам?»

Цезарь стоял на склоне Палатина и грустно смотрел вниз. Там белели во тьме стены какого-то здания.

— Это твой дворец?

— Это музей, — сказал он. — У меня ничего не осталось. Только развалины стен, на которые я прихожу смотреть ночью. Да и вид их не приносит мне радости. Я переехал сюда, когда уже стал стар и перестал бояться смерти. А там, внизу, подо мной, простирался огромный цирк. Когда-то он был деревянным, Цезарь обшил его камнем. Я же запретил женщинам во время представлений сидеть в первых рядах — беременным и кормящим не нужно смотреть, как убивают.

— Разве на твоих руках нет крови?

— Есть, конечно. Власть ко мне пришла в восемнадцать лет. И пришлось побороться, чтобы укрепить ее, а потом пятьдесят шесть лет править. Долгих пятьдесят шесть лет. Для сравнения скажу, что Юлий правил всего четыре года. Мне пришлось пережить внуков, на которых возлагал надежды, и в результате усыновить чужого ребенка, Тиберия, чтобы передать ему государство, как это сделал Юлий. Не для его блага, для блага государства. — Он посмотрел на эту русскую назидательно, потому что она ничего не знала. Она жила, как птица, заботами своего гнезда. Так живет большинство, и ее, по всей видимости, нисколько не волновал конечный распад его государства.

«Все они так, — подумал он. — И такие люди потом о нас судят!»

Но Татьяна Николаевна не была лишена воображения. Она смотрела вниз на развалины и видела там призрак огромного цирка, узкие улицы, на которых с трудом расходились двое носилок, рабов в холщовых повязках, матрон в одеяниях со множеством складок, всадников в металлических доспехах на сильных конях, дома бедноты с плоскими крышами, термы, похожие на театры, и театры, похожие на открытые площадки с установленными на них трибунами… И ей казалось, что она тоже когда-то здесь жила. Не царицей, нет — просто горожанкой, благополучие семьи которой зависело от ежемесячной выдачи хлеба, вина и мяса. Со всеми волнениями, всегда сопутствующими жизни женщины, — заберут ли сыновей на войну, удастся ли дочке удачно выскочить замуж. Она интуитивно сумела почувствовать горести и разлуки, ужасы войн и переворотов, в которых женщины снова и снова теряли детей и любимых, и теперь ее собственная короткая жизнь и необходимость умереть перестали казаться ей страшными. Стоя на этом холме, каким-то непостижимым образом Татьяна Николаевна поверила, что время можно обратить вспять и что, покончив счеты с жизнью здесь, в Риме, она может оказаться совсем в другом временном измерении. В первый раз за все последние дни она почувствовала радость от того, что по чистой случайности приехала именно сюда.

Цезарь Август присел у ее ног на обломок колонны и что-то засвистел.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Понимаешь, — серьезно ответил он, — я помню все. Все события, войны, врагов…

— А друзей?

— У меня не было друзей, кроме матери и моей Ливии. Но я хотел сказать не это. Я не могу вспомнить музыку! Я помню, как произносили речи в сенате, как разговаривал со мной мой врач, как читала стихи моя внучка, тоже, кстати, потом не оправдавшая надежд, но как она пела — я не помню! Я не помню, как пела мне мать! И это свербит мою память и не дает мне успокоиться! Я прихожу сюда по ночам и пытаюсь вспомнить… Иногда это вызывает страшную головную боль.

— Разве не сохранились древние ноты?

Он пожал плечами:

— Я знаю только, что ни одна современная мелодия не созвучна той.

— Попробуй положить на мелодию древние стихи! — придумала Татьяна Николаевна.

— У меня тоже была такая мысль, но не получается!

— Не получается — плюнь! — посоветовала русская. — Может, тогда и музыки никакой не было!

— Мать пела мне колыбельную, — упрямо сказал бывший император.

— Твоя мать — племянница великого Цезаря? — догадалась Татьяна Николаевна.

— Племянница, — пробурчал Август. Он поднял голову и посмотрел на Татьяну Николаевну. — Вот почему ты сказала так? — с горечью спросил он. — Юлий двадцать лет боролся за власть, а был диктатором всего четыре года. При нем в народе не было согласия. Многие боялись и ненавидели его. Его любили солдаты, но простые горожане на стенах терм писали ему издевательские стишки. Он хотел подмять под себя сенат, но просто не смог с ним справиться. Наконец, не исключено, что во главе заговора против него стоял его собственный сын. И что? Люди все равно называют его великим. А я? Я был императором, но сохранил республику. Сенат единогласно присвоил мне титул Божественный. Я правил единолично сорок один год и наконец умер собственной смертью, народ меня прославлял — я отдал ему свою долю по завещанию Цезаря и даже больше, хотя мне пришлось занять для этого деньги. Много денег. Я разбил в Риме сады. Я восстановил курию Помпея. И что же в конце концов? Откройте любую энциклопедию на слове «Цезарь» — там рядом будет стоять имя Юлий! А обо мне, божественном Августе, будут помнить лишь в связи с названием месяца, и то лишь потому, что я собственноручно издал эдикт о возвращении в обиход Юлиева календаря.

— Не переживай, — ответила ему Татьяна Николаевна. — Иногда лучше забыть, чем помнить. Видишь, ты мучаешься, что не можешь вспомнить мелодию, которую пела твоя мать. А если вспомнишь, возможно, ее примутся горланить на всех перекрестках и она тебе опротивет. Так что неизвестно, что лучше.

Цезарь помолчал.

— Надо идти, — вздохнул он. — Ты, наверное, устала и хочешь есть. Днем я ничего не заработал, но, если ты пойдешь со мной, я попытаюсь достать деньги и свожу тебя в ночную харчевню. Чашка кофе и булка с сосиской нам бы не помешали.

Татьяна Николаевна с удивлением отметила в нем эту простую перемену, но ничего не стала говорить. Ей даже стало стыдно, что она в свое время не дала ему денег, но как сейчас вернуться к этому вопросу, не оскорбив в нем императорского достоинства, она не знала.

— Я не хочу есть, — сказала она.

— Все равно пора идти. Меня ждут.

Они еще раз окинули взглядом великие развалины и спустились в метро.

Глава 6

Ужин в ресторане

В один из дней наша группа поехала на прогулку по Риму в открытом красном автобусе для туристов. В том самом, который останавливался у Термини и на котором Татьяна Николаевна каталась с Августом. В самом деле, автобус был так хорош, так весел, так ярок боками, что даже если бы он вез нас не по Риму, а по какому-нибудь среднерусскому захолустью, в нем и то хотелось бы прокатиться. В прекрасном настроении мы заняли места на верхотуре. Сопровождала нас специальный экскурсовод. На первом, самом удобном сиденье расположились мужчина в очках и юная девушка.

— Я еще никогда не был так счастлив, как здесь, в Риме, с тобой, — сказал мужчина, поправил очки и посмотрел на свою спутницу очень серьезно.

— Я тоже, — ответила она, с легкомысленным видом крутя во все стороны головой. — Так много хочется всего запомнить, что не знаешь, куда смотреть в первую очередь!

— Я не могу без тебя жить, пойми это! — прошептал он в самое ухо своей возлюбленной, одновременно улавливая запах ее кожи.

— Я тоже, — повторила она. — Но только давай послушаем экскурсовода!

На одной из площадей в автобус впрыгнула Лара и, как всегда, хриплым от сигаретного дыма голосом объявила:

— Господа! После осмотра фонтанов мы едем ужинать в ресторан! Я буду вас сопровождать. Ужин входит в программу поездки, но спиртные напитки оплачиваются отдельно. Очень рекомендую вам попробовать фирменное белое вино «Дольче вита». К нему вы можете заказать курицу с грибами — главное блюдо местного повара — или морское ассорти с жареным картофелем!

Пока она объясняла подробности вечернего меню, мы успели миновать еще пару площадей и на одной из них объехать кругом необыкновенную витую колонну, про которую экскурсовод не успела нам ничего рассказать, так как микрофон в это время был у Лары.

— Как она надоела со своей навязчивостью и с этими дурацкими «господами»! — сказала девушка своему спутнику. — Наверняка эта «Дольче вита» окажется в три раза дороже, чем какое-нибудь другое вино. Вот возьму и нарочно закажу не белое, а красное!

— Все, что хочешь, моя дорогая! — ласково сказал мужчина в очках и легонько потерся носом об ее щеку.

Вся наша группа любовалась этой парой. Я запомнила их еще по перелету из Москвы — это они сидели рядом со мной и все время целовались. Только один очень полный мужчина, проводивший свой отпуск в сопровождении жены, тещи и парочки каких-то родственниц, поглядывал на героя-любовника со снисходительным выражением лица.

«Знаем, знаем мы эти страсти-мордасти! — будто хотел он сказать своим взглядом. — Не успеет моргнуть, как окажется в ежовых рукавицах. Через год помыкать им будет и эта замечательная девушка (моя жена тоже еще совсем недавно была точь-в-точь такая же), а если не она, так теща, сестра или еще кто-нибудь из родственников».

Но никто из нас не хотел верить в такой конец. А толстяк только ел за троих и на все замечания собственной жены отвечал: «Да, дорогая!» или «Нет, дорогая!» — и после любого варианта ответа потихоньку, чтобы никто не видел, мученически закатывал глаза. Но мужчине с девушкой на его пророчества было наплевать.

— И не надоело им! — заметила сидевшая по соседству девушка, обращаясь к своей подруге. Как и подавляющая половина наших туристок, они путешествовали одни, без мужчин.

— Будь ты здесь со своим парнем, тебе тоже не надоело бы! — ответила ей подруга, а я подумала, что в двадцать лет красоты Рима, наверное, здорово сочетать с поцелуями, но если тебе уже перевалило хорошо за тридцать, то без поцелуев вполне можно и обойтись. Я вспомнила своего мужа, оставленного дома на хозяйстве, и подумала, что, конечно, очень о нем соскучилась, но вместе с тем и рада, что восемь дней моей с таким трудом выкроенной поездки побуду наедине с Римом. Однако девушка, сидящая рядом с мужчиной и небрежно, но вместе с тем по-хозяйски положившая головку на его плечо, была так очаровательна, что я не могла по-доброму не позавидовать ее цветущей молодости и счастью.

Ее спутник был намного старше и выглядел солидно. Темноволосый, невысокого роста, не толстый, он был так аккуратно сложен, что производил впечатление человека красивого, хотя на самом деле красивыми черты его лица назвать было нельзя. У него были густые волосы, лоб без залысин, глаза же скрывали очки — большей частью солнцезащитные, а в помещении он надевал другие — в роговой темной оправе, классической прямоугольной формы. И нос, и рот его не имели каких-то выдающихся признаков, например чрезмерной величины или горбинки, а были так же аккуратно вылеплены, как голова и вся фигура.

Девушка же была просто прелесть. Лет двадцати, тоненькая, стройная, с ногами от шеи, от природы вьющимися русыми волосами, маленьким носиком и нежным розовым ртом. Глаза же ее, когда она смотрела на своего друга, светились восторгом и нежностью, и если она и крутила головкой по сторонам, то только затем, чтобы показать что-нибудь любопытное своему кумиру. Никто из туристов за все дни поездки ни разу не встретил их поодиночке, казалось, эти двое были в группе одним существом. Мы только не знали, были они молодоженами или просто любовниками. Как звали юную девушку и ее спутника, никто не знал: они не обращались друг к другу громко и ни с кем из нас не общались. Они были поглощены собой и, я надеялась, в какой-то степени Римом. Привлекала внимание еще одна заметная пара. Лиза и ее спутник. Я заметила, как она бросала на тоненькую девушку иронические взгляды. Она, видимо, имела какие-то свои соображения по поводу столь неприкрытого выражения чувств. Во всяком случае, я никогда не замечала, чтобы Лиза ластилась к своему спутнику, — наоборот, держалась спокойно, достойно, уверенно, но все-таки немного на расстоянии и, как я поняла, предпочитала разговаривать с ним об искусстве, а не о любви.

Мы начали осмотр с площади Навона. Овал из барочных фасадов зданий прерывался красивейшей церковью, перед которой стоял фонтан. Во многих городах встречаются скульптурные символы наиболее крупных рек. На этой площади, очертаниями повторяющей древний стадион, который действительно когда-то был на этом месте, аллегорические фигуры символизировали Дунай и Нил и, кажется, Ганг. Какая четвертая река была удостоена этой чести, я не расслышала: меня опять отвлекла наша целующаяся парочка. Почему-то мне все время хотелось смотреть на них и радоваться их счастью. Да, существует еще в мире классическая любовь, не канула она в Лету в мире компьютеров и секса в большом городе. Мужчина с девушкой кидали монетки во все фонтаны подряд. Они клялись друг другу, что непременно вернутся сюда.

К следующему фонтану мы шли пешком. Он назывался Треви. Со стороны улицы был виден просто красивый дом, облицованный белым камнем, но вот со стороны площади… Прямо из центра фасада, раздвигая белые колонны, выезжала мраморная колесница с упряжкой каменных коней, которой управлял полуобнаженный Нептун. Из-под вздыбленных лошадиных копыт пенились струи воды, стекая в каменные чаши. Я остолбенела, завороженная этим зрелищем.

— В девятнадцатом веке в этом здании жила русская аристократка княгиня Зинаида Волконская, — откуда-то издалека донесся до меня голос нашего экскурсовода (на каждой экскурсии нам полагался новый гид — то ли для того, чтобы занять работой как можно большее число членов гильдии, то ли у них была своя специализация).

Я пришла в себя и огляделась. По площади сновала толпа праздных, как и мы, людей. Многие сгрудились у самого края воды, другие сидели на теплых ступенях, амфитеатром спускающихся к фонтану. Множество туристов просто толклись в отдалении, устраиваясь в тени домов, чтобы насладиться величественным зрелищем издалека. Между туристами сновали какие-то люди, преимущественно чернокожие, повадками напоминающие карманников. Но вдруг в руках у этих людей появились букеты темно-красных цветов, и в момент площадь расцвела розами.

— Имейте в виду, каждая роза стоит пять евро! — быстро прокричала нам Лара. Дамы быстро попрятали руки за спины, чтобы чернокожие продавцы не сумели нахрапом вручить им цветы. Толстяк сделал вид, что внимательно рассматривает Нептунову конницу, спутник юной возлюбленной выбрал нежный бутон, и только Лизин кавалер с деловым видом отсчитал за букет деньги из солидного бумажника.

Впрочем, юная возлюбленная ничего этого не видела. Светясь счастьем, она крутилась возле фонтана на одной ножке, держа в руке свой продолговатый бутон, снова и снова швыряя монетки в фонтан, хохоча и падая в объятия мужчины.

— Неплохое местечко для жилья она выбрала здесь в Риме! — глубокомысленно заметил оказавшийся возле меня толстяк.

— Кто? — не поняла я.

— Зинаида Волконская. — Он все еще переваривал рассказ экскурсовода.

Его жена добавила:

— И чего ей в Москве не сиделось? Я читала, что раньше здесь, в Италии, была пропасть малярийных комаров! При таком-то скоплении воды! — Две ее родственницы, не отлучавшиеся ни на минуту, согласно закивали, а я отошла. Мне не хотелось думать ни о Зинаиде Волконской, ни о комарах.

Позволив нам еще немного побыть на этой площади, Лара с экскурсоводом повели нас дальше. Мы шли лабиринтом улиц, ненадолго останавливаясь на маленьких площадях возле старых церквей с мозаиками на фасадах и многочисленными мадоннами внутри.

Площадь Четырех Фонтанов оказалась просто перекрестком двух крупных улиц с огромным скоплением народа, машин, туристических автобусов и четырьмя фонтанами на каждом углу. Потом мы еще видели небольшие фонтаны с изображениями тритона, пчелы и смеющихся над черепахами дельфинов. В калейдоскопе улиц и площадей перед нами кружились и множились скульптурные призраки императоров и пап, христианских святых, языческих богов, фигуры животных и колонны зданий, но нигде не было ничего, напоминающего о простом народе. Мне даже захотелось разбавить впечатления чем-нибудь вроде «Рабочего и колхозницы». Я спросила об этом у экскурсовода.

— Вдоль бывшей Аппиевой дороги выставлено несколько раритетов, — сказала она. — Древние надгробные таблички, которые простые римляне еще при жизни писали сами для себя. Это и есть памятники простым людям — пекарям и виноделам, сборщикам налогов и рабам. Некоторые звучат очень трогательно.

Я удовлетворилась ответом, но посмотреть на таблички мне не пришлось. Потом уже, дома, в библиотеке я нашла в книге эти надписи, о которых мне рассказала экскурсовод. Я прочитала их и действительно умилилась. В них через тысячелетия звучала трогательная и наивная вера в богов и житейская мудрость. В городе-государстве одни деятели сменяли других и из экономии сносили головы скульптурам языческих богов. На чужие каменные плечи ставили новые символы — головы императоров. А потом смещали и их, для того чтобы в третий раз на чужих плечах воздвигнуть новые, теперь христианские святыни. А простые люди молились хоть и разным богам, но всегда об одном и том же: о здоровье, детях, хлебе насущном.

Мы закончили свой осмотр на площади Цветов. Памятник Джордано Бруно стоял как раз на том самом месте, где сожгли великого мыслителя. Рассказ об этом омрачил для меня прелестный вид средневековой площади. Утомленная, я уже была готова опуститься на газон, как и другие туристы из разных стран, и ни о чем больше не думать. Но и мои соотечественники, очевидно, тоже устали.

— Мы больше не можем ходить! Пора ужинать! — взмолились две девушки, постеснявшиеся взять с собой в поездку остатки туристического завтрака.

— Хочу курицу с грибами! — поддержал их толстяк.

Экскурсовод пожала плечами, вежливо попрощалась, и мы снова оказались в сопровождении Лары. Переулками она повела нас к ресторану.

— Не забудьте, вино называется «Дольче вита»! — еще два раза, пока мы шли, успела повторить она, и большинство подумали, что Лара, наверное, имеет в данном случае личный интерес.

Тем не менее ужинать группа отправилась практически в полном составе — в прежние вечера всегда кто-нибудь да откалывался от общей компании.

Вообще уследить за всеми нашими туристами могла только Лара. Все пятьдесят шесть человек были внесены в ее список, и я видела несколько раз, как во время ужина или завтрака она пересчитывала нас глазами, примерно как делают воспитатели детских садов. Она следила, чтобы никто из нас никуда не опоздал, нигде не потерялся и не заболел.

Итак, мы отправились в ресторан. Я лично выбрала согласно рекомендациям Лары морепродукты.

— Мясо надо есть во Флоренции, а в городах, стоящих на морском берегу, вроде Неаполя и Рима, стоит попробовать свежие креветки, кальмары и мидии, — объяснила она.

У меня чуть не потекли слюнки.

— Почему нас не возят на автобусе? — возмущался хромающий на обе ноги толстяк. — Такие расстояния пешком пройти не каждому под силу!

— На большинстве улиц Рима действует запрет для проезда любого транспорта, кроме личных автомобилей и мотоциклов. Чтобы проехать на автобусе, надо брать специальный пропуск. Он стоит дорого, и его трудно получить. Так сохраняется исторический центр, — ответила ему Лара.

С этим было не поспорить, и мы пешком все-таки притопали в ресторан. Когда я спускалась по лестнице вымыть руки, ноги у меня гудели не хуже, чем у марафонца.

«Нежные люди эти римляне, — думала я. — Все-то у них древнее, хрупкое, ценное… А у нас в Москве — раз, два! «Зарядье» сломали, гостиницу построили. Она тридцать лет простояла — громадный срок, пора ломать! На месте храма вырыли бассейн, через двадцать лет его засыпали, опять построили храм! Колизей, правда, тоже был возведен не в поле, а на территории бывшего дворца Нерона, но он простоял все-таки больше тысячи лет, а после разрушения и восстановления возраст его скоро перевалит уже за вторую тысячу. Отчего бы не построить и на его месте громадный стадион? Прибыль бы приносил несоизмеримо большую, чем сейчас. А то стоит махина без дела, и бродят по нему только туристы да кошки. У нас не так. Все для людей. Джипы и трамваи, автобусы и рефрижераторы прутся прямо по историческим местам, потому что пешком ходить далеко, да и некогда. Русские — люди свободолюбивые! На чем хотят, на том и ездят! Где хотят, там строят! Что им Италия? Какой такой Рим? Несчастных пятьдесят человек вывезти из ресторана не могут — нужно специальное разрешение! Сплошная экономия и бережливость. Императорам и тем жалко было себе новые памятники ставить! Старым памятникам головы отрубали — новые присобачивали! Позор! Уж у нас если рушить, так под корень! До основанья! И уже после этого войти в Европу. И всем показать, что такое настоящая свобода!»

Пока я так иронизировала сама с собой, все уже уселись за специально накрытые для нас длинные столы. Официанты быстро ходили по проходам и собирали информацию.

— Ку-ра? — спрашивали они наших туристов. — Каль-ма-ре?

Большинство выбрали «куру». Может быть, потому, что очень проголодались с утра и боялись не наесться морепродуктами, а может быть, дичь больше по вкусу нашему человеку. Я попросила «кальмаре» и белое вино по совету Лары. Толстяк заказал к курице пиво, а возлюбленная предпочла мороженое. Спутник же ее из солидарности с ней и назло Ларе выбрал красное вино. Вообще же ресторан на нас не произвел приятного впечатления. Скорее он был похож на столовую среднего пошиба. Правда, в других залах столики стояли, как во всех приличных местах, по отдельности и даже были украшены цветами и уютными лампочками под шелковыми оранжевыми абажурами, но то помещение, где посадили нас, явно оставляло желать лучшего. Впечатление было такое, что для нашей группы в спешном порядке освободили старый склад или подсобный подвал. Официанты тоже не отличались обычной для итальянцев расторопностью и весельем. Лица у них были напряженные, усталые, и торопливость, с которой они пытались разнести блюда, была не похожа на обычное желание персонала поскорее накормить и ублажить уставших туристов.

Однако то, что оказалось у меня на тарелке, вскоре поглотило все мое внимание и, по совести, оказалось выше всяких похвал. Таких свежих, сочных, толстенных кальмаров я никогда не ела в родной стране. Очевидно, все дело было в том, что к нам на кухню кальмары поступают в мороженом виде, а эти еще несколько часов назад плавали в море.

Я искренне наслаждалась едой, чего совсем нельзя было сказать о моих спутниках. Кто-то со странным видом все-таки ковырял вилкой, а большинство, отодвинув тарелки в стороны, морщили носы и жаловались, что курица несвежая, а грибную подливку страшно взять в рот, такая она одновременно кислая и соленая.

— Так скажите об этом Ларе! — предложила я.

Но Лара, как назло, куда-то запропастилась, и жаловаться было некому. У меня настроение тоже было испорчено сложившейся ситуацией. Кому приятно радоваться в одиночку, если рядом с тобой сидят голодные люди? Я быстро выпила свой бокал вина. Меня не обманули и с «Дольче вита». Вино в самом деле было превосходно на вкус. Остальные же мои соотечественники несолоно хлебавши потащились в гостиницу. Когда я выходила, юная возлюбленная еще с брезгливым видом ковыряла ложечкой мороженое, а ее спутник сотрясал воздух рассуждениями о том, что к нам относятся хуже, чем к свиньям, но его никто не слушал и никто ему не отвечал. Официанты с такими же злыми лицами уносили тарелки с едой, а мне было наплевать на его сентенции. К тому же такой неприятный случай произошел с нами впервые.

С утра голодные экскурсанты набросились на Лару. Сначала она выслушала наши претензии довольно холодно.

— Не может быть! — сказала она. — Ни у кого и никогда не было претензий к этому ресторану. Возможно, вам просто не понравился специфический вкус оригинальной подливки?

Но когда жалобы туристов приняли массовый характер, она аккуратно записала что-то в своей книжечке и кротким голосом сказала, что все выяснит.

— А! Рука руку моет! — с глубокомысленным видом изрек толстяк и поведал собравшимся, что он, бедный, был вынужден поздно вечером идти в супермаркет за колбасой. Девчонки-подружки в ответ на его слова дружно заржали, а влюбленная парочка с ехидцей поинтересовалась у Лары, могут ли они рассчитывать, что всех нас накормят хотя бы сегодня, или надо идти искать пропитание самостоятельно.

— Я все улажу! — терпеливо повторила Лара.

Тут к нашей гостинице подъехал автобус с красными боками, и все ринулись занимать места, чтобы ехать на осмотр очередных достопримечательностей. Вечером Лара, как всегда, назвала нас «господами» и пригласила ужинать.

— Господ прокисшей подливкой не кормят! — Возмущению туристов не было предела.

Лара спокойно и хладнокровно обвела всех своими выпуклыми голубыми глазами.

— Я имела разговор с хозяином ресторана, — сообщила она. — Он лично приносит всем свои извинения.

— Подумаешь, она имела разговор! — фыркнули подружки.

— Извинениями сыт не будешь! — возмущенно замахал руками вынужденный покупать колбасу толстяк, а его дамы поддакнули ему нестройным визгливым хором.

Больше Лара нам объяснять ничего не стала, подняла повыше розовый бант на тонкой указке и повела нас гуськом на другую сторону улицы. Единственный мотоциклист, которого в этот момент угораздило оказаться перед нами, без всяких внешних признаков неудовольствия терпеливо ждал, пока мы, пятьдесят с лишним человек, не торопясь и разинув рты, перетащимся через узкую улицу.

Вскоре мы оказались у ресторана, уверенные, что Ларины успокаивающие слова не более чем отговорка и нас снова надуют — еще хорошо, если обойдемся без расстройства желудка. С таким настроением мы миновали знакомый уже вход и направились к нашему подвалу, стараясь не смотреть в сторону красиво убранного основного зала. Но к нашему удивлению, в подвал нас не повели. Официанты выстроились в проходе, преграждая дорогу. Лара осталась сзади, пересчитывая всех по головам, и мы не сразу поняли, что приятный рокот итальянских приветствий — приглашение пройти в основной зал. Перед нами были совсем другие люди. Их лица светились улыбками доброжелательности, никаких признаков холодности и неудовольствия не было и в помине. Нас рассадили, словно дорогих гостей. Так и казалось, что сейчас откуда-нибудь из динамиков грянет туш. На середину зала вышел пожилой смуглый человек в белом пиджаке и черном галстуке-бабочке. Он сделал взмах рукой, показывая, что будет сейчас говорить. Лара подошла к нему и встала рядом, приготовясь переводить. Человек начал свою речь. Он говорил эмоционально, и лицо его выражало то искреннее негодование, то вдруг становилось огорченно-просительным.

— Этот господин — хозяин ресторана, — объявила Лара. — Он вышел, чтобы публично попросить у вас прощения за произошедший вчера инцидент. Он говорит, что утром уволил вчерашнюю бригаду официантов, и объясняет произошедшее тем, что вчера его самого не было в ресторане, а набранная им недавно команда из бывшей Югославии не оправдала его надежд. В отсутствие хозяина эти люди решили сделать свой бизнес — открыли подвальное помещение и использовали его как дополнительный зал для туристов. Выручку же из основного зала прикарманили.

В этом месте хозяин поднял глаза к небу.

— Боже, зачем ты посылаешь мне таких людей? — невозмутимо перевела Лара. — Сегодня он устраивает для вас праздничный вечер! Этим он хочет загладить свою вину и не допустить разрыва контракта с туристической фирмой, который немедленно последовал бы по моему настоянию.

Человек в белом пиджаке взял руку Лары и с молящим видом приложил ее к своему сердцу.

— Поэтому сегодня все напитки и дополнительные блюда для вас подаются бесплатно! — закончила Лара с большим достоинством и аккуратно отняла от груди хозяина свою руку.

Мы все захлопали. Честно скажу, такого количества вина я не пила еще никогда в своей жизни! «Дольче вита» лилась рекой, я опять ела так понравившиеся мне кальмары, а другие — телятину, пиццу, лазанью, курицу в знаменитом грибном соусе и тающие во рту сладкие пирожки и мороженое. Лара же, как это бывало почти всегда, не принимала участия в пиршестве. Убедившись, что мы заняты едой и не нуждаемся больше в ее присутствии, она исчезла. Мы развлекались без нее как могли, хозяин лично подходил к каждому и спрашивал, нет ли каких претензий, и никто из нас не подумал, что мы получили халявный банкет исключительно благодаря железной руке Лары.

— Трудно было объясняться с хозяином? — на следующий день спросила я ее.

— Итальянцы — разумные люди, — ответила она. — Они дорожат всеми заключенными контрактами. Трудно было убедить хозяина, что его обманули официанты. Пришлось провести маленькое расследование. А когда хозяин понял, что выручку за вечер те прикарманили, он испугался, что его могут заподозрить в сговоре. Укрывательство от налогов в Италии хуже разрыва любых контрактов.

Наши туристы обсуждали произошедшее еще пару дней.

— Подумать только, он надел белый пиджак и бабочку, чтобы попросить у нас прощения! Где это такое увидишь в Москве? — щебетали девчонки.

— Заграница, блин! — глубокомысленно заметила теща толстяка.

— А мне жалко тех уволенных официантов! Здесь, в Италии, так плохо с работой! На что они теперь будут жить? — пропела юная влюбленная, отрываясь от обыденных поцелуев, и я заметила про себя, как уже неоднократно замечала раньше, что в состоянии любви человек становится добрее.

— Не надо было кормить нас испорченными продуктами! Хорошо еще, что мы все не угодили в больницу! — назидательно провозгласила Лиза, подводя итоги дискуссии.

А меня почему-то больше всего интересовало, куда Лара исчезает по вечерам. Я как-то осторожно ее об этом спросила. Ответ прозвучал весьма буднично. Она рассказала, что у нее есть небольшая квартира в Риме, в прелестном месте, и она предпочитает ночевать дома, если не едет с туристами куда-нибудь в другие города. Фирма бронирует ей место в гостинице вместе с туристами, но даже если утром приходится очень рано вставать, Лара все равно уезжает домой. Фирма не возражает, потому что таким образом экономит на ее номере, зато Лара всегда должна находиться в пределах мобильной связи и в любое время приехать своим ходом по надобности туристов.

— У вас, наверное, есть собака или кошка? — спросила я, ибо только так могла объяснить Ларину привязанность к дому.

— Нет, — ответила она. — Но у меня есть маленький балкончик, на котором в горшке растет деревце. Не у всех в Риме есть такая привилегия. Лоджии, террасы или простые балкончики, как у меня, очень ценятся. И хотя квартирная плата очень высокая, — вздохнула она, — я не могу от него отказаться! Поэтому, когда работаю с туристами в Риме, всегда возвращаюсь к себе. А уж когда уезжаю, деревце поливает соседка.

И я поняла, что она не обманывает меня и что действительно небольшое деревце в горшке является тем магнитом, который притягивает ее.

Глава 7

Фонтан Треви

Поезда пришлось ждать почти сорок минут. Татьяне Николаевне это было удивительно, как и то, что метро здесь оказалось некрасивым — стены переходов темно-серые, бетонные, изгаженные дурацкими рисунками и надписями; сам поезд медленный и шумный. Среди пассажиров преобладала молодежь, встречались и группы туристов, часто русских, но много было и выходцев из Азии. Впрочем, выбирать не приходилось: Лара предупреждала, что в этот час по Риму разъезжать безопаснее всего на такси, но Татьяна Николаевна чувствовала себя под защитой. Метро так метро, ей было даже интересно.

Им еще удалось сделать пересадку — они успели на последний поезд. Татьяна Николаевна молча следовала за своим спутником: она не хотела особенно разбирать, куда именно они едут — после прогулки по ночному Форуму она стала вполне доверять Цезарю. Вышли они на станции «Барберини» и куда-то направились узенькими грязноватыми улочками.

Нужно отметить, что поговорка «Рим стоит на семи холмах» соответствует действительности. В этом городе гораздо больше крутых подъемов и спусков, чем, к примеру, в Москве, хотя так говорят и про нее. Холмы Рима не срыты историей — по ним ходят люди, на них стоят светские здания, обычно не выше пяти — семи этажей, и церкви. Все это существует веками, и никому не приходит в голову строить здесь ни небоскребы, ни подземные гаражи.

Улочка то спускалась вниз, то опять начинала карабкаться кверху, и Татьяна Николаевна невольно замедлила шаг — натерла ногу. Вдруг откуда-то из-за спящих домов послышался явственный шум — так мог шуметь большой водопад, — а вместе с ним донесся до нее и разноязыкий гомон толпы.

— Это здесь, — сказал Цезарь.

Они вышли из-за угла, и Татьяна Николаевна ахнула точно так же, как и я, когда мы сюда приехали с группой. Это был знаменитый фонтан с Нептуном и упряжкой коней. Но только наше путешествие состоялось днем, а Татьяну Николаевну Цезарь привел сюда ночью, когда здесь еще красивее. Подсвеченная прожекторами, вода казалась необыкновенной голубизны. Белые каменные чаши бассейна и ниспадающие потоки воды подчиняли себе все пространство даже ночью заполненной людьми площади. Каменные барьеры со скамьями образовывали что-то вроде амфитеатра, и везде — на скамьях, на ступенях, на каменных ограждениях — сидели, стояли, веселились и разговаривали люди — современная шумящая толпа. И так далеко было этой толпе до мрачных трагедий древности, что Татьяна Николаевна тоже заулыбалась — вот, мол, и более поздние времена чего-то стоят!

— Побудь здесь, я скоро вернусь, — совершенно не романтичным голосом сказал ей Август, подтолкнул к барьеру и исчез.

Не было его довольно долго. Посидев лицом к фонтану, а потом и к площади, Татьяна Николаевна заметила, что толпа вокруг нее находится в непрерывном броуновском движении. Люди группами или поодиночке двигались сначала по направлению к фонтану, а потом от него. При этом группы сталкивались, смешивались, просачивались друг сквозь друга, но никто никого не задевал, все улыбались и мирно расходились в стороны. Некоторые пили воду из фонтана, набирали ее в бутылки, другие освежались, брызгая в лицо, окуная руки, и бросали в фонтан монетки по нескольку раз подряд.

«Интересно, в какой валюте бросают? — подумала Татьяна Николаевна. — Чтобы уж подействовало наверняка, надо, наверное, в евро!» Самой ей и в голову не пришло швырнуть монетку. Тут же на ее глазах две девушки, говорящие между собой на ее родном языке, вытащили из кошельков целую горсть русских медных копеек и с размаху зашвырнули их в бассейн.

«Хотят провести судьбу на разнице в валютном курсе», — усмехнулась Татьяна Николаевна, однако долгое отсутствие Цезаря начало ее беспокоить. Не то чтобы она боялась — здесь не страшно было досидеть и до рассвета, — ее смутили слова Цезаря, что он идет сюда, чтобы найти денег. «Уж не карманник ли он?» — предательски мелькнуло в ее голове.

Русские часто представляют себе плохое. То ли жизнь нас этому учит, то ли пример национального героя — Иванушки-дурачка, который не стеснялся промышлять воровством (свистнул же он Жар-птицу), но только не раз я замечала, что нашему соотечественнику чаще приходит в голову плохое, чем хорошее. Так и Татьяна Николаевна сначала размышляла о мелком воровстве, а потом перешла к думам о терроризме. «Непуганые здесь живут люди, непуганые еще! — пришла она к выводу, наблюдая за площадью. — При таком скоплении народа никаких полицейских! Да еще кругом урны стоят — бомбу туда засунуть милое дело!» Она уже начала пристально озираться, чтобы по возможности предотвратить чьи-нибудь неблаговидные намерения по нарушению общественного порядка (бросаться на амбразуры тоже у нас в крови), как вдруг ее внимание привлекла появившаяся на площади новая группа людей — темнокожие, разного возраста и разных весовых категорий — все они держали охапки роз и с улыбками раздавали их прохожим. В момент у фонтана будто разросся огромный цветник. И среди этих людей Татьяна Николаевна с удивлением заметила вязаный жилет и красную рубашку Цезаря. Он тоже ходил по площади с охапкой цветов и с дурацкой улыбкой вручал их женщинам. И, как заметила Татьяна Николаевна, преимущественно немолодым. Она с облегчением вздохнула. «Может быть, это такой чудесный обычай — дарить ночью людям цветы?» — подумала она, но, приглядевшись, заметила, что, раздав розы, цветочный благодетель безошибочно возвращается к своим осчастливленным клиентам и просит с ним расплатиться. Она также заметила, что некоторые люди, не желая платить, пытались вернуть цветы обратно, но им это не удавалось. Вежливыми и хитрыми улыбками продавцы мимикой и жестами показывали, что это, увы, невозможно — дурной знак, — и людям ничего не оставалось, как повиноваться. Плата за цветок была безумной — целых пять евро, поэтому, когда к ней приблизился один из молодых продавцов, она демонстративно отвернулась, засунув обе руки крест-накрест под мышки. Продавец попытался зайти к ней с другой стороны, но она опять от него отвернулась. Так некоторое время они вращались по кругу, как Солнце и подчиненная ему планета, пока на лице продавца не отразилось негодование. Он произнес вслух ругательство по-английски и тут же отскочил в сторону.

— Иди отсюда! Это моя дама! — Подоспевший откуда-то Цезарь звонко шлепнул его по спине, и тот отошел, зловеще вращая глазами и яростно ругаясь. Цезарь галантно изогнулся и преподнес Татьяне Николаевне розу.

— Бес-плат-но, — сказал он по-русски.

Татьяна Николаевна зарделась, но цветок приняла и изобразила что-то вроде восточного поклона: сложила под подбородком руки лодочкой и несколько раз кивнула. Наверное, со стороны это выглядело глупо, но ей уже три года никто не дарил цветов, и этот простой жест Цезаря ее растрогал.

«Ну и что, что бизнес! Зато красивый, — решила она. — Белый фонтан, толпы людей в разноцветных легких одеждах, и женщины все поголовно с одинаковыми цветами в руках».

— Джим! Ах ты, негодяй и изменник! — послышался вдруг чей-то пронзительный крик, и уже не очень молодая женщина ринулась, словно фурия, сквозь толпу, направляясь к Цезарю. Была она, несомненно, итальянкой: худая, тонконогая, большегрудая и жилистая. Ее крашеные волосы цвета соломы удивительно не вязались с огненными глазами, смуглой кожей и резко вырезанными, как у породистых лошадей, ноздрями. В один момент оказавшись возле спутника Татьяны Николаевны, женщина кинулась на него и стала бить кулаками. Удары сыпались на лицо, голову, бока Цезаря, женщина страшно кричала, размахивала руками и, как показалось Татьяне Николаевне, явственно указывала на нее. Гуляющие люди брезгливо отодвинулись, не желая участвовать в этой безобразной сцене, а Татьяна Николаевна, наоборот, в недоумении застыла на месте, будто на нее напал столбняк. Все это напоминало сцену из итальянского фильма в духе неореализма. Цезарь закрывался от женщины руками, пытался ее успокоить, чуть не умолял, но ничего не помогало. Лицо у нее покраснело, на лбу набухли синие вены, из глаз катились слезы, но град ударов не прекращался.

— Что вы делаете? — наконец опомнилась Татьяна Николаевна. — Зачем вы его бьете? Полиция! Сюда! — закричала она, но ее вмешательство, как оказалось, только ухудшило положение. Теперь итальянка переключилась на нее и, дико крича, размахивала руками прямо перед ее глазами. Казалось, она сейчас нападет и на нее.

— Надя, Надя, перестань! Бей лучше меня! — приговаривал спутник Татьяны Николаевны, пытаясь, не без робости, оттащить агрессивную Надю за талию, но это у него плохо получалось.

Наконец из толпы появился здоровый африканец. Одним коротким движением огромной руки он отбросил итальянку в одну сторону, Цезаря — в другую и спросил, обращаясь неизвестно к кому:

— Что здесь происходит?

Татьяна Николаевна только сумела беззвучно открыть рот. Но Цезарь мгновенно принял униженную позу и робко залепетал:

— Поль, Поль, прости меня! Я подарил этой даме цветок, а Надя поняла это неправильно…

Надя быстро высунулась вперед и опять заорала своим трескучим голосом:

— Все я правильно поняла, шелудивый пес! Стал клеить дамочку прямо на улице, хотя прекрасно знал, что сегодня я здесь работаю, как всегда, на тебя, лентяй! О Пресвятая Дева, за что ты подсунула мне этого Джима, этого негодяя?! А я еще бесплатно пою и кормлю его каждый день, словно настоящего больного!

После этой тирады огромный Поль дал Джиму-Августу сильный пинок под зад и сказал негромко несколько слов.

— Ты понял, негодяй? Ты уволен! — громко и злорадно закричала Надя.

Август опять поднялся и, словно трясущийся пудель на задних лапках, вытянулся перед хозяином:

— Поль, Поль, это недоразумение! Я заплачу тебе за этот цветок, когда у меня будут деньги! Дай мне поработать, Поль, еще хотя бы несколько дней!

Страшная черная рука опять потянулась к Джиму и крепко взяла его за горло.

— Полиция! — изо всех сил теперь закричала Татьяна Николаевна и, по русской привычке защищать всегда более слабого, кинулась на большого негра, закрывая Джима собой.

Толпа вокруг слабо заволновалась: одно дело было, когда между собой разбиралась цветочная мафия, и совсем другое — когда в драку вмешалась иностранка. Странная тишина, в которой слышалось только журчание фонтана, повисла над площадью. Из дальнего переулка показались голубые рубашки полицейских.

— Уходим! — шепнул Наде высокий Поль.

Та гордо хмыкнула Джиму в лицо, выдернула у Татьяны Николаевны из рук сломавшуюся в драке розу, швырнула ее на землю и растоптала обеими ногами. Поль странно уменьшился ростом и растаял в толпе. Надя последовала за ним. Все это заняло считанные секунды.

— Бежим! — Цезарь Август потянул Татьяну Николаевну в другую сторону, и они, просочившись сквозь толпу, ринулись в противоположный конец площади. Несколько минут они в темноте бежали проулками, снова куда-то в гору, пока не оказались на огромной пустой площади с освещенным итальянским флагом. Группа полицейских охраняла высокий подъезд мрачного прямоугольного здания. Если не считать полицейских, площадь была пуста, как и мраморные скамьи по обеим ее сторонам.

Полицейские внимательно на них посмотрели, но ничего не сказали.

«Хоть бы не арестовали», — подумала Татьяна Николаевна, но не сказала этого вслух. Странные события этого вечера и ночи переполняли ее, и она настолько устала, что готова была улечься прямо на одну из скамей.

— Ложись, если устала. Туристам можно, — угадал Цезарь ее мысли.

И она действительно легла, скинув туфли и с наслаждением вытянув ноги. Цезарь остался сидеть рядом с ней, потом, удостоверившись, что полицейские больше не обращают на них никакого внимания, подвинулся ближе и аккуратно положил ее голову к себе на колени.

«Он в этих джинсах сидел и на ступенях у церкви, и прямо на земле», — вспомнила Татьяна Николаевна, но не отодвинулась. От Цезаря исходил запах прачечной и старого белья, но ей было плевать на это.

— Кто эта Надя? — спросила она. — Твоя любовница? Она русская?

— Она не русская, она итальянка, — спокойно ответил Цезарь. Теперь он опять превратился в благородного изгнанника. — В Италии Надя — распространенное имя. Она моя жена, но мы не живем вместе уже давно. Она больна.

— Больна? Чем?

— Она сумасшедшая, — спокойно пояснил он. — Зовет меня Джимом и на дух не признает во мне душу великого Августа.

Татьяне Николаевне показалось, что она читает детскую книжку-перевертыш, в которой одну и ту же картинку можно рассматривать и как положено, и вверх ногами.

— У тебя паспорт есть? — спросила она.

— Ты что, из полиции?

— Нет, но, думаю, в нем написано, как все-таки тебя зовут: Джим или Цезарь.

— Тебе это важно? — В его голосе зазвучали тревожные нотки.

— Важно. С Цезарем интереснее.

Казалось, он успокоился и обрадовался одновременно. Светлые его глаза ласково блеснули во тьме. Он положил себе на колено ее руку и ласково погладил.

— Тогда не волнуйся. Я и есть самый настоящий Цезарь Август.

— Ты лечился в больнице?

— Бывало. Но каждый раз им надоедало со мной возиться. Меня объявляли симулянтом и выкидывали на улицу. Сломить мой дух им не удалось! — Цезарь выглядел гордым, произнося эти слова. Татьяна Николаевна вспомнила отвратительное лицо своего зятя, погубившего дочь из-за московской квартиры, и вздохнула.

Цезарь расценил этот вздох по-своему.

— Плохо, что меня выгнали. Теперь я не могу купить нам поесть. И Надя больше не станет меня кормить. Хотя она отходчивая, ты ее не бойся!

— Кем она работает? — спросила Татьяна Николаевна.

— Официанткой. А ночью, когда парни продают у фонтана цветы, она поит их кофе. Поль дает ей фургончик.

— Мне очень жаль, что ты подарил мне розу, — сказала Татьяна Николаевна. — Все ведь вышло из-за этого.

— Со мной никто так не разговаривал, как ты! — ответил Цезарь. — Все говорят, что я ненормальный, хотя врачи признали меня здоровым. Это все оттого, что я не хочу жить, как они. А ты веришь, что я здоров?

— Верю.

Цезарь аккуратно поднял ее, посадил на скамье и поцеловал ее руку.

— Надо идти. Утром я должен быть у церкви. Надеюсь, все-таки удастся заработать несколько монет.

— У тебя плохо получается, — сказала Татьяна Николаевна. — Ты просто сидишь там и читаешь книжку, а надо канючить и просить громко. Вот так: — Мадам, месье… Же не манж па сис жур… — Она воспроизвела знаменитую фразу из Ильфа и Петрова.

— Ты что, умеешь просить милостыню? — удивился Цезарь.

— Читала об этом. — Она не знала, как объяснить ему то, что знает чуть не с пеленок каждый наш соотечественник. Было бы глупо пересказывать ему весь роман. Поэтому бывший всесильный император встал со скамьи, так и не получив разъяснений. Он подождал, пока Татьяна Николаевна наденет туфли. Его город, совсем не такой, как в древние времена, но от этого не менее прекрасный, лежал перед ним. А император хотел есть до такой степени, что у него бурчало в животе на всю округу. Татьяна Николаевна вспомнила, что они так и не посмотрели обещанных львов, но ничего не сказала Цезарю. И они пошли.

Глава 8

Камеи

Выехав из Помпей, Лара очень скоро свернула с основной дороги, направившись к небольшому аккуратному зданию.

— Мы еще успеем побывать в магазине камей! — Она удивительно умела брать инициативу в свои руки. — Это фабрика итальянских гемм — единственная в мире. Все остальные предприятия лепят подделки! — В голосе у нее чувствовалась законная гордость.

Мне не интересна была фабрика камей, и тем более я ничего не собиралась покупать в магазине, но не хотелось подводить Лару. Она ведь пробыла со мной на жаре целый день, хотя обычные экскурсии длятся не более двух часов. Терпеливо ждала, пока я не насмотрюсь досыта и не влезу в каждую дырочку. И я понимала, что теперь мой долг — создать видимость деловой активности. Менеджер фабрики должен знать, что Лара поставляет ему потенциальных клиентов. Вошла я в салон с единственным желанием — выполнить добровольно принятые на себя негласные обязательства, разыграть интерес и выйти на волю как можно скорее. Однако обстановка в салоне меня неожиданно заинтересовала. Мастер, изготавливающий геммы, сидел тут же, в зале, и вручную, старинным способом, вырезал выпуклые женские головки из камня, добываемого тут же, у подножия Везувия. Был он немногословен, но вежлив.

— Смотрите сколько хотите, — пригласил он и придвинул поближе вертящийся стул.

Я села. Лара отошла к витринам и завела разговор со знакомыми продавцами.

Камеи были разных цветов: сероватые, розоватые, цвета слоновой кости. Мастер вырезал их, а потом вставлял в готовые оправы — золотые или серебряные. Оправы были круглые, овальные, совсем вытянутые и даже квадратные. Таким образом получались кольца, серьги, броши. Я наклонилась над бархатной подушечкой ниже — при всем разнообразии форм и оттенков рисунок профиля самой головки во всех изделиях выглядел совершенно одинаково. У всех камей были одинаково тоненькие и чуть приподнятые носы, как на портретах Рафаэля и Леонардо да Винчи. «Видна рука одного мастера», — объяснила мне потом Лара. Я вспомнила, что на тех пластмассовых штучках, что иногда под видом камей продаются в наших галантерейных магазинах, профили головок были словно вырублены топором. Здесь же мастер свободно вырезал тот тип женской красоты, какая была ближе ему.

— Может быть, он вырезает профиль своей жены или дочери? — спросила я Лару.

Она перевела.

Мастер весело улыбнулся:

— Это моя мама!

Мы с Ларой засмеялись, а я так и не поняла, пошутил он или сказал правду. В Италии ведь до сих пор сохранилось очень нежное отношение к матери, как к мадонне.

Готовые камеи уносили в задние комнаты, а в витринах их выставляли уже вычищенными и отполированными, уложенными на бархатные подушечки с ценниками. И всю эту фабрику, по моим наблюдениям, обеспечивал камеями один-единственный резчик, тот самый, что сидел сейчас за столом. Я подумала: «Какая прелесть! Во все уголки мира отсюда разойдется изображение этой женщины, его матери. И все другие женщины, обладательницы сделанных мастером украшений, будут долго-долго любоваться ее профилем, может быть, всю свою жизнь, и еще передадут своим внучкам».

Как раз в это время в помещение дружно ввалилась группа наших туристов. Как я поняла, они приехали сюда из Неаполя. Их экскурсовод, небольшого роста пожилой итальянец, дружески обнялся с Ларой, и они о чем-то оживленно заговорили на чужом для меня языке. Я отошла в сторонку: когда наши туристы группой устремляются к прилавкам, шумом и массой они уподобляются извержению того вулкана, последствия которого они только что наблюдали. Я решила, что мне лучше пока держаться подальше от этой волны, чтобы не смыло.

— Маша! Иди сюда! Ты посмотри, какое колечко! — Мне показалось, что я в Рязани. Из подсобных помещений набежали еще служащие, стали выдвигать ящики, раскладывать товар — наши разбирали колечки и сережки, как горячие пирожки. Многие тут же воткнули их в уши и в автобусе ехали уже прямо так — в новеньких украшениях. Мастер по-прежнему сидел за своей работой и даже не повернул головы — посмотреть, в какую страну уезжают его украшения. Наверное, за годы пребывания за этим столом то, что он делал, стало казаться ему рутинным ремеслом, и он мечтал поскорее закончить и уйти домой к вечерним играм своих детей и стакану домашнего вина.

— Но мы ведь не торопимся? — многозначительно сказала мне Лара, подводя меня к витрине с самыми дорогими украшениями. Я пожала плечами. Здесь на подушечках лежали колье, ожерелья, браслеты.

— Тебе не нравится? — Лара не могла скрыть разочарования.

— Нравится, но я не могу позволить себе купить что-либо подобное. — Впереди у меня была еще поездка к друзьям во Флоренцию, и мне хотелось до поры сберечь свои деньги. Мои соотечественницы сновали от витрин к большим зеркалам, любуясь на серьги и кольца с огромными камеями, расплачивались за покупки и, гордо сверкая обновками, уходили к автобусу. Их экскурсовод был доволен. По-видимому, сегодня он не остался внакладе. Мне стало жаль Лару.

— Ну, может быть, я присмотрю себе что-нибудь неброское…

Я снова пошла вдоль витрин. Лара хотела мне что-то сказать, но остановилась. И тут я увидела этот гарнитур — колье и браслет. Ничего удивительного, что я не заметила их раньше, — они находились в сторонке, в отдельной витрине, особняком от других вещей. Я посмотрела на них, на цену, на Лару, замершую от удивления, и рассмеялась.

— Дорогая Лара, то, что мне здесь действительно понравилось, стоит целое состояние. Поэтому предлагаю вернуться в Рим.

Элегантный продавец спросил Лару, что я сказала. Она перевела.

— Почему-то туристы редко обращают внимание на эти вещи, — сказал он. — Поэтому мы изготавливаем следующий экземпляр только после того, как продадим этот. У синьорины редкий вкус. Я прошу вас надеть украшения и получить удовольствие хотя бы от примерки!

Я заколебалась. Не потому, что решила купить — колье и браслет действительно были мне не по карману, — но мне самой захотелось их примерить. Они были сделаны в одном стиле, только отличались длиной. В десять рядов золотых цепочек через равные промежутки были впаяны микроскопические камеи цвета слоновой кости, обрамленные в золото. Каждая была размером примерно с маленькую горошину или с чечевичное зерно. И на всех были тщательно вырезаны одинаковые профили с теми же, уже знакомыми мне, тоненькими, приподнятыми вверх носами. Перед моими глазами всплыла древняя помпейская вилла. Опять зашумел ветер в верхушках пальм, о чем-то сварливыми голосами заспорили рабыни-служанки, набрызгал на мраморный пол играющий возле бассейна мальчик. И опять, будто из стены, из изображения на мозаике вышла с озабоченным видом дама с высокой прической, а на шее у нее на этот раз блеснуло золотое ожерелье с множеством мелких камей.

— Чем меньше гемма, тем она дороже! — извиняющимся тоном сказала Лара. Но в то же время в глазах ее скользнуло уважение — ей было приятно, что она привезла на фабрику такую туристку, которая обратила внимание на самую дорогую вещь во всем магазине.

— Не буду примерять, — решила я. — Зачем вводить людей в заблуждение? Моих денег хватило бы только на одну цепочку из этого браслета.

Продавец опять переспросил, что я сказала.

Лара перевела. Он вынул браслет из витрины, подошел к мастеру и что-то ему сказал. Мастер ответил. Оба посмотрели на меня и на Лару.

— Мастер сказал, что он готов выделить для вас одну цепочку из браслета и приделать к ней тоненькую застежку.

— Зачем ради меня портить эксклюзивную вещь? И что будет с браслетом?

— Он завтра сделает для него недостающее звено и поставит на место. Мастер также сказал, что ему будет приятно сделать это для вас.

Я представила цепочку с крошечными геммами на своей руке. Такого браслета я не видела ни у кого-то из моих знакомых, ни в магазинах. Эта будет вещь, которая проведет со мной всю оставшуюся жизнь. Но стоит она одна столько же, сколько полный комплект обычного размера — пара серег из золота и крупное кольцо.

Мастер ловко вычленил нижнюю цепь из общей связки браслета.

Продавец принес мне ее на специальной подушечке. Лара опустила глаза, чтобы они не выдали ее возбуждения. Я приложила цепочку к руке и не смогла не кивнуть. Цепочку унесли, мастер ушел куда-то внутрь вслед за ней. Нам с Ларой подали кофе.

Мы обе молчали, думая о своем. Браслет с камейками в моем сознании будто уже прирос к моей руке. Когда мы вышли к машине, Лара сказала:

— Не думайте, что я раскрутила вас на дорогую покупку. Вы никогда не пожалеете о ней. С вами навсегда останется память о Помпеях.

— Надеюсь, что и вам от этого будет хоть небольшая польза, — прямо сказала я.

Лара помолчала, подумала.

— Я вынуждена работать, — наконец произнесла она. — Но я работаю всегда честно.

— Спасибо за поездку сюда и за браслет! — Мне показалось, что Лару немного растрогали мои слова.

Браслет и сейчас со мной. Я обожаю его носить и, когда надеваю, всегда вспоминаю Лару. Странным образом моя незапланированная покупка сблизила меня с ней, и я стала позволять себе задавать ей вопросы, предполагающие откровенность.

Однажды я ее спросила:

— Лара, а вы как-нибудь ощущаете, что туристы из нашей группы вас немного… — я замялась, чтобы помягче выразить то, что собиралась сказать, — не особенно ценят?

— И что с того? — Она спокойно посмотрела на меня своими огромными глазищами. Не знаю уж, как она выглядела в молодости, но даже сейчас, в мелкой сеточке возрастных морщин, ее светло-голубые глаза производили потрясающее впечатление. — Главное, чтобы меня ценило руководство «Италия-Элефант».

— Но ведь туристы могут пожаловаться…

— На что? Я строго придерживаюсь рамок программы. А уж что обо мне думает каждый… На всех не угодишь, но ведь и мне не все туристы нравятся.

— А как, по-вашему, изменились наши люди за двадцать лет, что вы не были на родине?

Лара задумалась — видно, я застала ее своим вопросом врасплох.

— Мне трудно судить. Я ведь работаю с представителями примерно одной социальной группы… Богатые русские все чаще путешествуют на собственных яхтах или машинах, я с ними не общаюсь. Совсем бедные люди в Италию тоже не ездят. Поэтому те, кому я показываю эту страну, примерно одинаково мыслят и чувствуют. — Она помолчала. — Иногда меня действительно раздражает, как они это делают. Иногда мне становится вас жалко.

Я была удивлена. Лара пояснила:

— Ну, я знаю, что некоторые наши люди, особенно учителя, или врачи, или мелкие служащие, чтобы поехать в Италию, копят деньги по нескольку лет. Им кажется, что это огромная сумма. Они приезжают сюда и требуют, чтобы за эти сравнительно небольшие деньги им оказывали услуги, будто саудовским шейхам. Они жалуются, что им не дают отдохнуть, что программа очень плотная и они ничего не успевают, что их заставляют ходить пешком и, наконец, что я не отвечаю на кое-какие их вопросы. Но они не понимают, что либо им надо путешествовать автостопом, как бедным студентам, либо заказывать гораздо более дорогие туры, либо смириться с тем, что есть, потому что мы и так стараемся для них, как можем. Я, во всяком случае, никогда не показываю туристам меньше, чем это запланировано программой.

— А наши туристы теперь отличаются от иностранных?

Лара улыбнулась:

— Конечно. Наши же фантазеры! Они все хотят по максимуму — и кабаки, и музеи! Французы, немцы гораздо скромнее и спокойнее. Наши же чего только не придумают!

— А от итальянцев мы отличаемся?

И Лара опять подумала:

— Конечно! Итальянцы редко витают в облаках. У нас, — так Лара сказала про Италию, — если человек живет в стесненных условиях и работает, чтобы сводить концы с концами, он думает о более реальных вещах. Он не чувствует себя неполноценным от того, что никогда не был в Париже, например. А у нас как считается: посмотрел Париж — можно и умирать!

— Вы считаете, это плохо?

Лара достала свой зеленоватый мундштук и элегантно затянулась хорошей сигаретой.

— Мы другие. Мы очень много разговариваем, мечтаем, читаем… Мы витаем в облаках. Мы более абстрактны. Итальянец мысленно попросит благословения у своего личного святого и пойдет работать для себя. Мы же хотим счастья для всех. Туристы любят спрашивать меня о проблемах государства и политических деятелях, но редко дают официантам на чай. И они так заняты собой и своей трудной жизнью, что не видят никого вокруг, прут как танки, не уступая прохода, и забывают поблагодарить тех, кто работает для того, чтобы доставить им удовольствие.

Я вспомнила, что часто видела, как, расплачиваясь в ресторане, американцы благодарят официантов, пожимают им руки, так же они поступают в гостиницах, музеях. А мои соотечественники прячут глаза, когда надо дать несколько монет бродячим музыкантам.

— Это все от нашей бедности, Лара.

— Бедняки должны сидеть дома, — убежденно сказала она. — Если ты приехал в чужую страну, значит, ты не бедняк и обязан уважать того, кто обслуживает тебя здесь!

— Насчет магазинов… — осторожно начала я. — Неужели вам никто до сих пор не рассказал, Лара, что большинство товаров у нас теперь можно купить дешевле, чем здесь, и хорошего качества?

Она с усмешкой посмотрела на меня.

— Даже если я день-деньской буду рассказывать туристам исторические байки, к концу дня все равно кто-нибудь спросит, где лучше купить обувь или кожаное пальто.

— Но ведь иностранцы тоже…

— Без сомнения! — подтвердила Лара. — Но у наших людей, — теперь она говорила про своих соотечественников, — одежда всегда стояла на первом месте. Это потому, что они привыкли встречать друг друга по одежке. Еще в мои времена продавщицы овощных магазинов ходили на работу в рваных чулках, но были увешаны золотом с ног до головы. Взгляните на улицы Рима! Самые яркие женщины приехали из России. Они, как куры пеструшки, красуются своим оперением для привлечения петухов. Русские помешаны на одежде. У нас в кармане десять рублей, но мы хотим быть элегантными. В этом я чувствую какое-то несоответствие, обман, словно мы хотим прикрыть золотом, дорогими мехами, яркими шмотками свою неполноценность! Нам и так есть чем гордиться, а мы представляемся не такими, какие мы есть. Здесь, в Италии, люди ощущают свою значимость гораздо больше, чем мы. Здесь каждый гордится своей маленькой работой и чувствует себя на своем месте. А вы в России ненавидите своих работодателей и постоянно стараетесь их обмануть. А они вас. — Лара вздохнула.

— Вы не хотели бы вернуться в Москву? — спросила я.

Она пожала плечами:

— Зачем?

— Неужели у вас там и правда никого нет?

— Есть один человек, но он меня не зовет. — Она спокойно выпустила белую струйку дыма.

— Может, он не знает, что вы здесь?

Она усмехнулась:

— Знает. Приезжал тут один господин на экскурсию. Случайно оказался старым знакомым. Тоже был вроде толстяка из вашей группы в окружении нескольких баб. Однажды подошел украдкой, пока никто не видел. Ох, и трусливые наши мужики!

— Он подошел, и что? — История меня заинтересовала.

— Спросил: «Лара?» — «Лара». — «Та самая?» — «Вероятно». — «Я могу вам сообщить, что тот, с кем вы встречались, снова в Москве». — Она помолчала: — «Снова в Москве»! С тех пор прошло двадцать лет!

— А дальше что? — Я поняла, что у Лары есть какая-то тайна.

— Ничего. Передала привет. Привет уехал — скоро год. И ни звука. Так что никто меня в Москве не ждет.

— Но может быть, ваш привет остался непереданным?

— Вряд ли. Какой смысл было скрывать?

— Случая не представилось…

Я ожидала, что Лара скажет: «Тогда, может быть, вы…» Я готова была исполнить любую ее просьбу, но она ни о чем не попросила.

Ей не понравилось, что я могла подумать, что ее тяготит одиночество. Она стала рассказывать, что они большие друзья с Петро, всегда вместе ездят по туристическим делам. Она хорошо знает его семью — жену и трех дочерей — и любит бывать у них в гостях. С явным удовольствием она рассказывала, что в свободные утра по воскресеньям ходит пить кофе в одно приятное кафе около дома, и там собирается много людей ее возраста, вроде как в клубе. У хозяина есть список их телефонов, и, если кто-нибудь не приходит, он всегда звонит и справляется о здоровье. И конечно, работа для нее очень много значит…

Я слушала этот рассказ и почему-то все больше жалела Лару, хотя была уверена в том, что она, наоборот, хочет показать, какая у нее интересная и полноценная жизнь. Потом она вдруг прекратила свои рассказы, потому что поняла, что я ей не верю. А я перестала ее расспрашивать. Каждая из нас осталась при своем впечатлении. Случай, произошедший уже дома, в Москве, позволил мне убедиться, что я не понимала Лару.

Глава 9

Капитолий

Остаток ночи и утро Татьяна Николаевна опять провела в постели. В отличие от прошлой ночи, как только она пришла в гостиницу, ее свалил здоровый сон усталого человека. Проснулась она уже днем и первым делом, не вставая, попыталась вспомнить, действительно ли она пережила ночные приключения или все ей приснилось.

Рука болела, это вернуло ее к действительности. Она вспомнила и своего ночного собеседника, и прогулку по Форуму, и драку на площади у фонтана. Тут же, с какой-то особой, свойственной русским женщинам жалостью к незнакомым людям, она стала думать, удалось ли Цезарю хоть немного поесть.

Доведя ее ночью до угла Марсала, он собрался уйти. Татьяна Николаевна его остановила.

— Возьми у меня немного денег в счет завтрашнего заработка. Я есть не хочу, а ты себе что-нибудь купишь.

Она думала, он будет отказываться, но он с легкостью взял деньги.

— В Термини есть ночной супермаркет, я иногда там мою полы вместо уборщика, когда ему неохота, — сказал император. — Я куплю там хлеба и сыра. Хватит и на завтра! — сказал он, посмотрев на бумажку.

— Где мне найти тебя? Ты обещал поставить мне укол. — Ей не хотелось отпускать его. Она сосчитала дни: в конце концов, почему она должна умереть обязательно сегодня? У нее еще есть в запасе время.

— Разве ты плохо себя чувствуешь? — Цезарь посмотрел на нее с удивлением.

— Нет, но это непредсказуемо.

Он покачал головой:

— Странный этот мир. Ты приехала из Москвы, из другой страны, значит, у тебя есть деньги. Ты остановилась в гостинице, в номере с удобной постелью и уже три раза сказала, что не хочешь есть. Ты боишься это все потерять, боишься, что завтра тебе может быть плохо. А у меня ничего нет, кроме моего Рима, но я надеюсь, что завтра смогу заработать на еду и мне будет хорошо!

Он повернулся и пошел, пожимая плечами и что-то бормоча себе под нос про коварных врагов и странных людей, про любимую жену Ливию и не оправдавших надежд внуков, а Татьяна Николаевна смотрела ему вслед и не знала, что ему сказать в утешение — такой опять жалкой в своем утраченном достоинстве была его маленькая фигура.

Цезарь свернул за угол, а она осталась стоять на месте, но мысленно бежала за ним и догнала около церкви, где они познакомились накануне, под сенью уже соскучившегося Христа. Ей очень хотелось сказать ему: «Ты ошибаешься. На самом деле у меня так же, как и у тебя, ничего нет, кроме прошлого».

Но Цезарь так и не услышал ее слов. И сейчас, уже утром, когда она лежала на кровати и вспоминала его, сердце ее сжималось от сострадания ко всем одиноким людям. Она будто видела, как он постоял на ступенях еще некоторое время, раскачиваясь с пятки на носок, а потом растворился где-то в темноте Марсала, возле уже знакомого Татьяне Николаевне мусорного бака. «Что ж, по крайней мере у меня есть еще время!» — сказала себе Татьяна Николаевна и спустила ноги с постели. Погода за шторами угадывалась прекрасная. Она выпила воды из-под крана (в Риме все пьют некипяченую воду), здоровой рукой причесала волосы и выглянула наружу. Улица, как всегда в самую жару, была почти пуста, а сидел ли кто на ступеньках церкви, из-за угла здания Татьяне Николаевне не было видно. Встреча с Цезарем не выходила у нее из головы.

«Многие сумасшедшие уверяют, что они здоровы», — подумала она. Где-то Татьяна Николаевна слышала термин «раздвоение личности». Похоже, у Цезаря было то же самое. Но почему-то Татьяну Николаевну это не пугало. «Если так разобраться, я для него не менее сомнительная личность. Человек без адреса, без жилья, без семьи. Хорошо еще, что в посольстве не узнали о продаже квартиры, а то бы визу не дали. Ладно штамп о прописке в паспорте остался. И женщина, у которой всего имущества — только старый поношенный жакет». Татьяна Николаевна любовно потерлась щекой о меховой рукав и повесила жакет в шкаф. «Осталось пять дней и четыре ночи». И ей показалось, что это так много. Она вздохнула, будто в руки ей свалилось огромное богатство. Она опять подошла к окну и вдруг, будто увидела там что-то страшное, отшатнулась и спряталась за штору. Потом остановила себя, снова выглянула и помахала рукой. На другой стороне улицы, у стены церкви, стоял Джим-Август, совершенно такой же, как и вчера, — в джинсах, сером жилете и красной рубашке, и приветливо ей улыбался.

«Я сейчас выйду!» — жестом показала она и быстро посмотрелась в зеркало. Удивительно, но следы ночных бдений не отразились на ее внешности. У нее, скажем так, было нейтральное лицо — приятное, но не слишком красивое, с обычными, незапоминающимися чертами. Светлые глаза, носик уточкой, сухие губы, которые она иногда подкрашивала розовой перламутровой помадой, да стрижка под мальчика — не так уж просто было бы найти в ней что-то особенное. Но невысокая фигурка с устало покатыми плечами да грустный понимающий взгляд выдавали в ней русскую. Будто нигде нет в мире, кроме как у нас, покатых плеч и понимающего взгляда! А вот поди ж ты — идут по улицам туристки, блондинки, брюнетки, из Рязани, Киева или Гомеля, разных комплекций и возрастов, а иностранцы все равно угадывают: русские идут! И плевать им, что теперь это женщины разных стран. Все равно мы считаемся русскими!

Татьяна Николаевна несколько раз быстро провела щеткой по своим стриженым волосам, брызнула в лицо водой и накрасила губы. Потом она быстро влезла в светлые брюки, вчерашнюю кофту, сунула сумку под мышку и выскочила на улицу.

— Бонджорно, синьора! — крикнул ей вслед внимательный портье.

Она вспомнила, что не отдала ключ, вернулась, бросила ключ на стойку, сказала вдруг почему-то «Хэлло!» и, не дождавшись его удивленного ответного взгляда, вышла во двор, который представлял собой небольшой мощеный четырехугольник, где вдоль стен стояли хвойные растения в кадках, а над аркой, ведущей на улицу, висела вывеска с названием гостиницы. При ней же было и кафе, в котором завтракали, а иногда и ужинали туристы. Причем по вечерам столики аккуратно располагались на улице, а когда клиентов набиралось много, то и во дворе, а из кафе открывалась дополнительная боковая дверь для удобства официантов. Сейчас столики и тенты были аккуратно убраны, плетеные стулья перевернуты друг на друга — до вечерней трапезы было еще далеко, а завтрак Татьяна Николаевна уже пропустила. Улыбающийся Август стоял скрестив руки прямо против ее пролета, будто настоящая итальянская скульптура в нише.

— Как спалось? — Он по-доброму улыбался, но она заметила глубокие морщины у него под глазами. Ей показалось, что еще накануне их не было.

— Хорошо, — ответила она, но у нее опять сжалось сердце. Плохо быть бедняком! Нищим, бездомным! — А у тебя как дела? Удалось поработать у церкви?

— Файн! Прекрасно! — улыбнулся он еще шире, а Татьяне Николаевне почему-то пришло в голову, что, если требуется что-нибудь скрыть, надо говорить по-английски — этот язык малоэмоционален. После английского «файн» уже не знаешь ни что спросить, ни что сказать, все уже сказано.

— Я пришел, — сказал все так же улыбающийся Джим, — потому что вчера не выполнил своего обещания!

— Какого?

— Мы ведь вчера не посмотрели египетских львов! Застряли у фонтана! Сегодня пойдешь со мной?

— Пойду!

— Все львы в Риме трофейные! — горделиво посмотрел на нее Цезарь. — И я тебе расскажу, при каких обстоятельствах они были привезены!

На метро они доехали до Колизея, снова прошли по улице Императорских форумов, но вдруг уже у самой площади Венеции Август опять взял Татьяну Николаевну за руку и потянул ее куда-то вбок.

— Мы пройдем на Капитолий со стороны курии.

— Той самой, в которой убили Цезаря? — воскликнула она и вдруг закрыла ладошкой рот, поняв свою оплошность. Действительно, опять она в компании Августа говорила о великом Юлии.

Ее спутник грустно улыбнулся в ответ.

— Не извиняйся, я привык. — Он помолчал немного, будто собирался с мыслями. — Нет, эта не та, о которой ты думаешь. Курия Помпея, в которой было совершено убийство, не сохранилась, несмотря на то что я в свое правление велел ее восстановить, так же как и статую Помпея, которая в ней красовалась. А эту, к которой мы сейчас идем, велел восстановить Муссолини.

— Как странно… — сказала Татьяна Николаевна. — Диктаторы любят охранять память других диктаторов!

— Ничего странного, если вдуматься, в этом нет, — заявил Цезарь. — Твой любимец Юлий вел свой род от Венеры, ну а уж мы, грешные, можем ссылаться только на людские авторитеты. К тому же попробуй доказать, что ты ценен сам по себе, если у тебя нет в роду ни влиятельных родственников, ни покровителей…

Татьяна Николаевна внимательно на него посмотрела.

— Смотри не на меня, а сюда! — указал ей Цезарь. За углом каменного монументального здания на небольшой площадке стояла колонна, а с нее куда-то вбок затравленно глядела худая измученная волчица — несчастное животное с висячими сосцами.

— Ох ты, бедная! Выкормить такую цивилизацию — поневоле озвереешь! — сказала Татьяна Николаевна и пожалела, что никак не могла дотянуться, чтобы погладить мраморное животное по спине. Цезарь тем временем прошел дальше и пристально смотрел вдаль. Татьяна Николаевна оторвалась от колонны и двинулась за ним. Прямо из стены в каменную ванночку била струйка фонтана. Татьяна Николаевна умыла лицо и подошла к своему спутнику. Весь римский Форум в лучах начавшего опускаться солнца во всей красоте древних развалин лежал перед ними.

— Как красиво! — У нее захватило дыхание.

— Теперь развалины, а раньше был город, — вздохнул умерший две тысячи лет назад император и сделал вид, что запахивает тогу. — Пойдем!

Они снова прошли мимо волчицы и свернули теперь уже на огромную площадь. В центре ее высилась темная конная статуя. Татьяна Николаевна хотела осмотреть и ее, но Цезарь не дал ей задержаться.

— Не стоит внимания. Это Марк Аврелий-«шоколадка».

— Почему «шоколадка»?

— Римляне так его зовут. Смотри, какого он цвета! Это копия с оригинала, да еще после реставрации.

И конь, и всадник действительно были темно-коричневыми.

— Какого же цвета он был раньше?

— Бирюзового. От времени. Да еще весь усижен голубями.

— Так, значит, сейчас он стал лучше?

— Не думаю. Но мы, собственно, пришли.

Он остановил Татьяну Николаевну на вершине огромной странной лестницы без ступеней. Фактически это была покрытая камнем пологая гора, равные промежутки которой отделялись друг от друга деревянными барьерчиками. Татьяна Николаевна никогда не видела такую.

— Что это?

— Лестница Капитолия. Ее придумал Микеланджело, чтобы удобнее было подниматься верхом.

Татьяна Николаевна была подавлена тем, что топчет творение Микеланджело. На середине лестницы она остановилась, изумленная гигантскими статуями, стоящими посредине: белоснежные античные великаны с трудом удерживали каменных коней.

— Кастор и Поллукс, близнецы-братья.

Она не в силах была вымолвить ни слова. Цезарь раздраженно всплеснул руками:

— Ну что ты стоишь! Ведь это же всего шестнадцатый век! Я хочу показать тебе настоящую древность.

Раскрыв рот и чуть не свернув голову, как во сне, Татьяна Николаевна медленно шагала за ним. Они спустились к подножию еще одной площади. Перед ними двигались автобусы, машины, куда-то шли люди, проехал даже экскурсионный автобус, тот самый, красный, с открытым верхом, на котором они катались вчера. И тут Татьяна Николаевна увидела: с двух каменных пьедесталов на город высокомерно смотрели два черных лежащих льва. Глаза их были прикрыты от усталости, на боках ребра выступали — видно, в дальней дороге из Египта их не очень-то сытно кормили, — кисточки хвостов без действия располагались вдоль тела, но из обеих пастей энергично выплескивались тонкие струйки воды — будто львы с презрением плевали тягучей слюной на покоривший их город.

— Это львы из зверинца Клеопатры, — сказал Цезарь, и в его голосе Татьяне Николаевне почудилось превосходство победителя.

Она стояла молча, не делая никаких попыток поднять к ним руку. Перед ней были хищники, покоренные, но не сдавшиеся, полные презрения, а не смирения, несущие сквозь века свой львиный взгляд на Рим и Египет, а заодно и на нынешнюю цивилизацию.

— Впечатляют?

— Впечатляют.

Татьяне Николаевне показалось, что Цезарь нарочно зачерпнул из чаши воды и плеснул одному льву в черную морду.

— За что ты ее так не любишь? — спросила она.

— Кого? — Он сделал вид, что не понял вопроса.

— Последнюю царицу Египта.

Он помолчал.

— Ты правильно догадалась, что я ее не люблю. За что мне ее любить? Она убила бы меня, чтобы поставить над Римом своего наследника, которого объявила сыном Цезаря. Пока он не вырос, она правила бы и Римом, и Египтом сама. Представляешь, в республиканском Риме египетское правление? Начались бы новые войны. Юлий недаром объявил наследником меня, а не ее сына.

— Что же ты сделал?

— Убил всех, кто мне мешал. Жаль, не удалось в цепях привезти в Рим Клеопатру, но ее сына я все-таки убил!

— Ужасно. — Татьяна Николаевна смотрела на Цезаря. В его глазах горел безумный огонь. — На крови ребенка ты выстроил свое императорство и гордишься, что тебя называют Божественным Августом!

— Разве не так же сделал ваш Ленин с царскими детьми, чтобы у революции не было других наследников, кроме него?

— А! Значит, ты все-таки знаком с нашей историей?

— Только с тем, что касается этого эпизода. Не поступи я так с Цезарионом, обязательно нашлись бы желающие оспорить мое право на правление. Должен тебе сказать, что других детей Клеопатры я не тронул.

Татьяна Николаевна смотрела на львов, на город, живущий внизу своей жизнью, и подавленно молчала.

— Бедные! — наконец сказала она. — Какие же мы все бедные!

— Кто именно? — высокомерно поднял брови Август.

— Да мы все! Люди!

— Неправда! Я был одним из самых богатых людей своей эпохи! — запальчиво возразил он. — Просто я не тратил ничего на себя, я раздал уйму денег бедным, я обогатил государство, я…

— Не перечисляй! — устало сказала Татьяна Николаевна. — На самом деле ты очень бедный. Ты такой же бедный, как и я, как и все диктаторы на свете и как вот эти бедные египетские львы! Пойдем! Я устала от всего этого и хочу домой!

— Но я не показал тебе еще самого главного льва! Он находится в Ватикане.

— Если можно, завтра! Сейчас у меня такое чувство, что я одна во всем мире! Твои сегодняшние истории не очень-то внушают оптимизм! Не обижайся…

Цезарь долго стоял, подставив под струю, бьющую из львиной пасти, коричневую ладонь, потом повернул к Татьяне Николаевне седую курчавую голову:

— Ладно, пойдем, провожу тебя в гостиницу. Можешь идти пешком?

— Могу…

И они пошли. О чем думал по дороге Цезарь, было непонятно, так как он молчал, а Татьяна Николаевна ни о чем не думала. Душа ее стала пустой, как испитая бочка, и в этом мутном и темном пространстве носилось впечатление, что мир в целом ужасен.

Добрались они довольно быстро. На повороте к гостинице им встретился фургон, в каких обычно развозят готовую пиццу, или детское питание, или фрукты. Почти наехав на них, фургон остановился, дверцы открылись, и с передних сидений одновременно спрыгнули Надя и здоровый негр Поль, чей кулак был размером с боксерскую перчатку.

Надя опять засверкала демоническим взглядом. В контрасте с копной желтых волос глаза ее казались огненными, как у дьявола. На этот раз она была одета в обтягивающую черную юбчонку и кружевную белую кофточку с короткими рукавами. На груди красовалось коричневое пятно — такое вполне мог оставить пролившийся кофе. Но несмотря на сверкающий Надин взгляд, начало разговора было довольно мирным. Огромный негр остановился рядом с машиной, скрестив на груди руки.

— А мы вас ищем по всему городу, — нейтральным тоном сказал он.

Надя подошла к Татьяне Николаевне поближе.

— Я так накинулась на вас вчера… — Надя тоже обнаружила знание английского, что было, в общем, неудивительно: в Европе люди часто знают по нескольку языков. Голос у нее был глухой и сильный, но глаза все-таки недоверчиво буравили Татьяну Николаевну. — Думала, хотите отбить у меня этого красавчика! — Она кивнула на Джима. Тот остановился, насупившись, чуть в стороне. — Но Поль объяснил мне, в чем дело. Он приезжал вчера ночью к Джиму и все узнал. Прошу меня извинить! Ты можешь выходить на работу сегодня вечером! — Она метнула огненный взгляд на бывшего мужа. — А то мне нечем будет расплатиться с квартирной хозяйкой!

Здоровенный Поль подошел к Джиму и отсчитал ему несколько монет.

— Твой вчерашний заработок. — Потом он подошел к Татьяне Николаевне и представился: — Поль.

Та осторожно улыбнулась и пожала огромную руку:

— Таня.

Она обрадовалась, что разъяснилось вчерашнее недоразумение и Джим получил какие-то деньги. Мысль о том, что скорее всего с ночи он ничего не ел, подспудно угнетала ее.

— Цезарь Август — мой экскурсовод по Риму, — сказала она тоже по-английски. — И великолепный экскурсовод!

— Тоже мне экскурсовод! — пренебрежительно хмыкнула Надя. — То на развалинах целыми днями сидит, то львов гладит! Все уши прожужжал мне со своими львами, а они поддельные!

— Как поддельные? — удивилась Татьяна Николаевна.

— Очень просто! Неужто они бы простояли на этом месте две тысячи лет?

— Они не поддельные! — вдруг чуть не бросился на нее Цезарь. — Они копии, но не подделки! Это разные вещи!

Татьяна Николаевна почему-то расстроилась. Цезарь все наступал на Надю.

— А что из настоящих древностей теперь в Риме не копия? Ну, скажи! — наступал он на Надю. — Памятник Витторио-Эммануилу? Конечно! — Он отвечал сам себе. — Он и был установлен всего-то сто лет назад!

— Да тише ты, чего привязался? — Надя покосилась на проходившую мимо группу туристов. Они посторонились, услышав шум и крики. С некоторым смущением Татьяна Николаевна узнала свою собственную группу, которую возглавляла Лара, в белой панамке и с розовым бантом на длинной указке. Она посмотрела на Татьяну Николаевну сердито. Группа проследовала мимо, а Лара задержалась.

— Я как раз хотела к вам сегодня зайти, — сказала негромко Лара. — С вами все в порядке? Девочки говорили, что вы плохо себя чувствуете? — Она пристально оглядела Надю, Джима и Поля и с неудовольствием поджала губы.

— Да, я себя действительно плохо чувствовала вчера, — робко ответила Татьяна Николаевна, движимая неистребимой привычкой советского человека перед всеми отчитываться. — И сейчас чувствую себя неважно.

— А это кто? — Лара показала глазами на живописную группу — двух негров, маленького и большого, и стреляющую глазами во все стороны замызганную итальянку.

— Мои знакомые.

— С такими знакомыми, — Лара наклонилась поближе к уху Татьяны Николаевны, — у вас могут быть большие неприятности! Имейте в виду!

— Имею!

Лара обидчиво поджала губы:

— У вас по расписанию сейчас ужин.

Ну не могла, не могла Татьяна Николаевна отправиться есть одна, хотя и проголодалась.

— Спасибо, но я не хочу есть.

— Как знаете! — Во взгляде Лары отразились одновременно и недоверие, и досада: неизвестно, чего можно ожидать от этой странной туристки. Жаль, что немолодая уже женщина вопреки добрым советам вляпывается в какую-то подозрительную историю. Несколько раз недовольно фыркнув, Лара удалилась организовывать ужин.

— Спокойной ночи!

Татьяна Николаевна собралась пойти к себе в номер. С голодухи — она ведь тоже ничего не ела со вчерашнего дня — у нее разболелась голова и во всем теле ощущались усталость и какая-то странная разбитость. Она хотела уже повернуться и уйти, но заметила вопросительный, устремленный на нее взгляд Джима.

— Ты больше не хочешь со мной встречаться? Ты мне не веришь из-за того, что львы оказались ненастоящими?

— Давайте поедем все вместе завтра в Ватикан! — предложила она. — Говорят, там есть еще один лев, самый настоящий! — Татьяна Николаевна увидела, как сразу посветлел взгляд Джима и как насупилась Надя.

— Билеты туда стоят уйму денег!

— Вот Джим сегодня и заработает! — объявил Поль. — Поехали за цветами! — Своей огромной пятерней он сгреб за шиворот бывшего императора и, не давая тому вывернуться, поволок к машине.

— Я утром зайду за тобой! — крикнул Татьяне Николаевне Цезарь, прежде чем двери кузова захлопнулись. Надя забралась в кабину, Поль завел двигатель, фургон развернулся и уехал прочь.

— И что же ты все смотришь! — сказала Татьяна Николаевна Христу, который был свидетелем этой сцены, и, рассердившись неизвестно на что, прошла под арку.

Внутренний дворик гостиницы заполнили ее соотечественники, которые уже спускались из своих номеров в предвкушении ужина. Аппетитные запахи курицы и фасолевого супа неслись из подвала, где располагалась кухня. Знакомые девушки призывно помахали ей руками, но из какой-то странной солидарности, вызванной, очевидно, воспоминаниями о лозунге «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», Татьяна Николаевна проигнорировала их знаки и под несколькими косыми взглядами (слухи всегда распространяются удивительно быстро) проследовала в фойе.

Молодой портье, которому несколькими часами раньше она сдавала ключи, теперь был за стойкой не один. У него на коленях пребывала очаровательная девушка с распущенными каштановыми волосами. Парочка мило ворковала по-итальянски. При виде посетительницы девушка быстро встала.

— Бонджорно! — Татьяна Николаевна улыбнулась.

— Это моя коллега! — сказал парень по-английски, подавая ей ключи.

«Голуби вы мои!» Татьяне Николаевне не было до них ровно никакого дела. Она открыла дверь, машинально скинула туфли и прямо в брюках рухнула животом на постель. Жгучие слезы потоком полились по ее лицу, по подушке. Она не знала ни откуда они взялись, ни что дальше делать. Она плакала навзрыд, захватывая ртом угол одеяла, чтобы не рычать на всю гостиницу от тяжести своей утраты, от того, что ей уже так много лет, что ушел в никуда муж и уже не будет никогда в ее жизни молодого человека, к которому можно скользнуть на колени. Она рыдала и от того, что ее дочь никогда не увидит прекрасную Италию, и что сама она так бессильна и так слаба, и что из-за ужасного, злого и жадного человека с отвратительными пшеничными усиками на гадком лице сломана ее жизнь. Она не заметила, как заснула в слезах, а когда проснулась, на дворе уже была ночь.

Татьяна Николаевна посмотрела на часы — стрелки показывали половину второго. Она встала, подошла к окну. Ей почудилось, что она провела в Риме, в этой гостинице не несколько дней, а как минимум треть жизни. Из окна был виден ставший привычным двор, кусок улицы и церковь со скульптурой Спасителя. Столики и стулья кафе уже опять успели убрать, и двор был пуст. Вдруг откуда-то снизу, по-видимому, из входных дверей, которые Татьяне Николаевне не было видно, донесся какой-то шум. Она прислушалась — кто-то ссорился. Женщина нападала, мужской голос, несомненно, принадлежавший портье, дежурившему в вестибюле, отвечал ей. Молодой человек с девушкой не соглашался и, по всей видимости, даже приводил убедительные аргументы. Вдруг девушка в ярости выскочила на улицу и закричала в сторону двери что-то вроде:

— Я ухожу! Навсегда! И не смей больше ко мне приходить! — На всех языках мира интонации, с какой произносятся эти слова, звучат приблизительно одинаково. В неясном свете прожекторов, перекрестно направленных в небо, Татьяна Николаевна увидела быстро мелькающие полноватые, но стройные икры под темным платьем и услышала стук каблучков по брусчатке. Парень выскочил наружу и пробежал за девушкой несколько шагов.

— Франческа! Франческа! — позвал он, протянув к ней руку.

Но Франческа уже скрылась в арке подворотни. Впрочем, через секунду она выбежала оттуда назад и с плачем бросилась к парню. Но не в объятия, как подумала сначала Татьяна Николаевна. Девушка швырнула в него каким-то мелким предметом, который со звонким стуком ударился об асфальт. Раздосадованная тем, что не попала в своего обидчика, она подскочила к нему, отвесила звонкую оплеуху и опять кинулась прочь. Опешивший парень, схватившись за щеку, побежал опять за ней, но быстрая не по комплекции Франческа была уже за пределами гостиничного двора. В ярости парень сделал ногой пируэт, будто дал кому-то под зад крепкий пинок, крутанулся на месте и решительно повернул обратно. Дойдя до предмета, которым кинула в него девушка, он несколько мгновений постоял над ним, будто хотел раздавить ногой, потом нагнулся и поднял его. Татьяна Николаевна увидела, что на ладони у него лежит блестящая зажигалка. Сжав ее в кулаке, парень присел на край каменной кадки и опустил голову на руки. Татьяне Николаевне стало так жалко его, будто это был ее сын.

— Синьор! — позвала она из окна. — Don’t worry! Все пройдет!

Синьор поднял голову и непонимающе посмотрел на странную русскую.

— Это моя коллега! — холодно сказал он и ушел внутрь гостиницы.

Чем он там занялся, Татьяна Николаевна так никогда и не узнала, потому что в проеме арки она вдруг увидела невысокого человека в знакомых уже голубых джинсах и красной рубашке. И неожиданно для себя она так обрадовалась его появлению, что пулей вылетела из номера навстречу.

— Пойдем посидим где-нибудь в кафе. — Цезарь живописно подбросил на ладони несколько монет.

— Пойдем!

Он взял ее под руку и повел в другую сторону от Термини по виа Кавур. Татьяна Николаевна молчала — ей не хотелось говорить, но в то же время было приятно, что этот непонятный, странный человек с темным умным лицом и светлыми глазами зашел за ней опять, чтобы пригласить на ночную прогулку. Вдруг Цезарь решительно остановился посреди улицы, развернул Татьяну Николаевну лицом к себе и спросил:

— Поедешь со мной на Капри?

— Куда? — От неожиданности она выпустила его руку.

— На Капри. На всю зиму. Я всегда мечтал об этом, но не мог решиться. Надя не отпускала. А вот мой приемный внук — император Тиберий — поступил умнее — наплевал на всех и уехал туда один и жил на Капри двадцать лет в уединении и покое. Правда, я потом узнал, что он уехал, потому что ужасно боялся заговорщиков, но ведь никто не узнает, что мы поедем на Капри.

— Уф! — выдохнула Татьяна Николаевна. — Опять Древний Рим! Я уж думала, ты всерьез!

— А я всерьез!

— Как я могу поехать на Капри? У меня осталось всего трое суток, не считая дня отъезда в аэропорт.

— Плюнь на аэропорт! — горячо зашептал ей в ухо Август. — Ведь у тебя, наверное, есть какие-то деньги? Мы сделаем тебе паспорт! Оставайся здесь жить!

— Как это — жить? Я не знаю языка, кем я буду работать?

— У меня есть вакансия для тебя! Денежное место, между прочим. Очень трудно устроиться. В женском туалете на вокзале! Там у меня работает знакомый, и он шепнул мне по секрету, что место скоро освободится. Женщина, что там сейчас работает, получит пенсию и уедет нянчить внуков.

Татьяна Николаевна посмотрела на Цезаря с некоторым укором.

— У меня вообще-то высшее образование, — сказала она. — Неужели я выгляжу так, что мне можно предложить убирать туалеты?

— Это очень хорошая работа! — повторил он. — Там дают много чаевых!

— Ну, а Цезарь Август пошел бы сам на такую работу? — Она имела в виду его императорские амбиции, но Цезарь не стал долго над этим размышлять.

— Императорам приходится разгребать такие конюшни, что чистить туалеты для меня — милое дело. Я бы пошел, только вакансии нет — занято.

И к своему удивлению, Татьяна Николаевна не нашла, что ему ответить.

Они вышли на какую-то старую площадь, пустую и голую. Слева от них возвышался древний, грубой каменной кладки собор.

— Куда мы пришли?

— Это волшебное место и довольно древнее. С ним связана одна красивая история, — ответил Цезарь, но было видно, что все-таки его больше занимает что-то другое.

— Расскажи! — попросила его Татьяна Николаевна.

— Вдруг в начале августа, в самой середине лета, в Италии одному епископу — забыл, как его звали, — приснился вещий сон. Ему явилась во сне Дева Мария и повелела выстроить храм в ее честь в том месте Рима, где летом выпадет снег. И на следующий день горожане утром увидели, что вершина этого холма, где мы сейчас с тобой стоим, запорошена снегом. Тогда епископ распорядился заложить здесь церковь Санта-Мария-Маджоре, и каждый год с тех пор утром пятого августа с ее колокольни разбрасывают лепестки белых роз.

— Красиво! — сказала Татьяна Николаевна.

Цезарь хитренько улыбнулся:

— Мне тоже нравится эта легенда. Во всяком случае, когда утром в праздник люди собираются на этой площади, белые розы идут нарасхват!

— Все коммерция и никакого почтения к Деве Марии! — укорила его Татьяна Николаевна.

— Я ведь язычник, — напомнил он.

Они свернули с площади на боковую улочку и уселись за столиком кафе. Странное дело — Татьяна Николаевна не ела целые сутки, но ей не хотелось есть. Она вспомнила, как на работе не только она, но и большинство других женщин все время то пили чай, то перекусывали, то шли обедать, то думали о том, что приготовить на ужин. Теперь ей казалось, что она свободно живет за счет старых запасов.

— Что ты будешь? — Цезарь с императорским видом развернул перед ней меню.

— Пиццу, если можно.

— Прекрасно. Пицца с ветчиной и грибами и красное вино! — Официант в белоснежной куртке и бабочке склонился над замызганной рубашкой Цезаря с видом чрезвычайного почтения.

— Грациа, синьора, грациа, синьор.

Татьяна Николаевна рассматривала пустой каменный фонтан с отколовшимся от старости куском чаши, примостившийся у стены противоположного дома, и вспоминала, что во времена ее молодости по вечерам у входа в московские кафе стояли огромные очереди, официанты были напыщенны, как индюки, а швейцары имели совершенно недоступный вид. Из-за этого они с мужем редко выбирались куда-нибудь посидеть, потанцевать. Еще она подумала, что ее совершенно не тянет домой. Мысль о том, что дома у нее теперь нет, прочно въелась в сознание. Ей некуда было возвращаться, но мысль о том, что можно бороться с ее мерзким соседом, узурпировавшим не только чужое жизненное пространство, но и саму жизнь, никогда не возникала у Татьяны Николаевны. Однажды приняв решение, она его не обсуждала и не хотела менять.

Официант включил на их столике настольную лампу, принес вино в запотевшем графине, постелил чистые салфетки, поставил тарелки. Цезарь весьма элегантно сам наполнил бокал Татьяны Николаевны. Кисти рук у него были небольшие, жилистые, но она отметила их красивую форму, длинные пальцы с ровными, округлыми ногтевыми пластинками.

— А кем ты был в этой жизни, до того как стал продавать цветы? Профессором истории?

Цезарь посмотрел на нее внимательно и грустно:

— Для тебя это имеет значение?

Татьяна Николаевна пожала плечами:

— Имеет. Почему нет?

Цезарь повертел свой бокал в свете настольной лампы, отпил глоток.

— Вино домашнее, очень холодное и вкусное. — Потом, убедившись, что Татьяна Николаевна все-таки ждет ответа на свой вопрос, сказал, словно бросился в воду: — Я родился в Пизе. Знаешь, где падающая башня? Нас в семье было восемь детей. Все, кроме меня, до сих пор живут там. А я уехал в Рим. Мне было скучно дома. Маленький город, кроме собора, башни и баптистерия, туристам нечего показывать. А я мечтал быть экскурсоводом. Заниматься историей. Получить диплом денег не было. Работал, встретил Надю. Мы с ней некоторое время даже держали небольшой магазинчик, но все это было так скучно… Мне всегда хотелось знать, как жили люди раньше. Я стал покупать книги, читать. Без сомнения, я один из лучших экскурсоводов по Риму, только вот клиентов у меня маловато — ты одна. Никто же про меня не знает! Единственное утешение, что и раньше жизнь простых людей была такая же скучная, как сейчас. Война и торговля — вот два занятия. И я решил примерить тогу императора.

— Еще есть искусство. Наука! — сказала Татьяна Николаевна.

— В науке своя мафия, — ответил Цезарь. — Попробуй сунуться к профессорам… Замучают вопросами: «Где вы учились? Какой университет окончили?» Я не окончил университета, но знаю, может быть, побольше некоторых профессоров! — Глаза его грозно сверкнули.

Татьяна Николаевна вспомнила рассказ Шукшина о мастере-самоучке, который хотел доказать инженеру с МТС, что вопреки известным законам физики можно сделать вечный двигатель.

«Такие люди бывают во всех странах, во все времена, — подумала она. — Но Цезарь ведь не претендует на открытие чего-то нового — лекарства от рака, способа похудеть, неизвестного астероида, летящего погубить нашу планету… Он просто хочет, чтобы признали его знания, его талант экскурсовода. Мне он в этом качестве нравится. И своими рассказами он не может принести людям вред».

Она ласково погладила его по руке:

— Ты самый лучший экскурсовод из тех, кого я слышала! На его лице появилось выражение обиженного ребенка.

— Мне никто не верит! Все смеются, когда я начинаю что-либо рассказывать! Все говорят: «Ну, Джим, ты надоел со своей историей. Заткни фонтан!»

— Кто так говорит?

— И Надя, и Поль, и другие… Для Нади вообще самое главное в жизни — деньги! Когда они у нее есть, она наряжается как проститутка и идет в ресторан! Ей уже много лет, а она мечтает потягаться красотой с самой Софи Лорен!

— Софи Лорен тоже много лет! — заметила Татьяна Николаевна. — Гораздо больше, чем Наде.

— Красота не главное! — сказал Цезарь.

— А что главное?

— Когда тебя понимают…

Он сказал это по-английски, но Татьяна Николаевна просто оцепенела: так привычно, до боли знакомо прозвучали его слова. Она опустила голову, чтобы он не заметил слезы, внезапно выступившие у нее на глазах.

Принесли пиццу. Она была горячая и плоская, как блин. Размерами же напоминала большой круглый поднос. Пока Татьяна Николаевна сморкалась в платочек, Цезарь аккуратно разрезал пиццу и положил половину на ее тарелку.

— Ой, мне столько не съесть! — От холодного вина и от слез голос у Татьяны Николаевны стал хриплым.

— Тебе что, плохо? — забеспокоился Цезарь, очевидно, помня об уколе.

— Сейчас пройдет. — Татьяна Николаевна откашлялась.

— Поешь, будет легче!

Бедняки всегда считают, что от еды становится легче. Татьяна Николаевна, обжигаясь, проглотила первый кусок.

— Как вкусно! — Они вместе набросились на пиццу, двое голодных людей на ночной улице Вечного города.

«Сколько еще таких бедолаг, как мы, бродит по свету?» — подумала Татьяна Николаевна, вдруг впервые в сознании объединив этим словом себя и Цезаря.

— Как ты думаешь, много ли человеку надо для счастливой жизни? — спросила она, когда первый голод был утолен.

— Много! — со знанием дела ответил Цезарь. — Во-первых, хорошая погода! Когда сыро и идет дождь, лучше всего сидеть в теплом доме, а где его взять — теплый дом? Чтобы его иметь, нужно много работать, тогда некогда сидеть и наслаждаться жизнью — замкнутый круг.

— А еще?

— Еще нужны деньги, чтобы были еда и вино. Для этого тоже приходится работать. Но я считаю, работа должна быть легкой и приносить удовольствие.

— Это как в туалете, что ли?

Но Цезарь ее не расслышал, он рассуждал:

— Необходимо, чтобы было много свободного времени, для того чтобы читать… Видят боги, мое времяпровождение у церкви было не таким уж плохим. Конечно, мне не надо было платить за квартиру… я ведь жил у Нади. Если скопить немного денег, то несколько месяцев можно вообще не работать. Уехать куда-нибудь!

Татьяна Николаевна передернула плечами. Может быть, может быть… но все-таки ей такой образ жизни казался непривычным.

— А почему ты не пригласил на Капри Надю?

— Что Надя? Всю зиму будет кричать и ругаться. Она не понимает моих взглядов, считает, что я лентяй. Держит меня при себе, потому что не может найти никого другого, кем бы могла так помыкать, как мной. А я ищу свою Ливию.

Татьяна Николаевна остолбенела:

— Ливию? Твою жену? Ты рассказывал, она тебя боялась до того, что сама приводила к тебе молодых девушек, когда постарела.

— Не из страха. Из любви. Она боялась меня потерять.

Татьяна Николаевна переменила тему.

— На Капри, я слышала, дорогая жизнь.

— Всегда можно устроиться, если нужно немного… На Капри тепло.

Они доели пиццу, допили вино.

— Очень вкусно, — поблагодарила Татьяна Николаевна. Уже занимался ранний рассвет, и в его полумраке ей показалось, что над древними башнями Санта-Марии-Маджоре тускло подсвечивают падающие снежинки. Она вспомнила Москву, ее обычный осенний мрак и слякотную зиму.

— Как ты думаешь, — внезапно спросила она, — сколько может стоить поддельный паспорт?

Цезарь пообещал ей узнать. Наутро они должны были встретиться и поехать в Ватикан.

Глава 10

Firenze

Я поехала во Флоренцию не столько для осмотра достопримечательностей, сколько для встречи с друзьями. Они, много лет назад уехавшие в Израиль, а теперь полноправные граждане Канады, с удивительным для меня постоянством приезжали сюда уже много раз, когда у них были деньги и выпадало свободное время.

— Почему именно во Флоренцию? — удивлялась я.

— Здесь особая аура.

— Но ведь вы еще не бывали во многих других городах и странах!

— Нам нравится здесь.

— Но чем вы занимаетесь? Морских пляжей поблизости нет, а сам город невелик и за несколько дней его можно изучить вдоль и поперек.

— Мы ничего здесь не изучаем, и нам не нужны морские пляжи. Приезжай, и ты все поймешь. Здесь можно увидеть, как движется время.

И я приехала. И мы уже теперь ничего не делали втроем. Правда, вставали, как и большинство туристов в Италии, рано, до жары, выходили из гостиницы до завтрака и пешком брели по тенистым набережным Арно до Старого моста. Там устраивались в его арочных пролетах, опираясь на древние, шершавые, теплые даже после ночи камни и молча смотрели, как золотит солнце спокойную гладь воды. Потом лениво шагали вдоль ослепительных витрин флорентийских золотых лавок. (Изделия местных ювелиров разительно отличаются от побрякушек, предлагаемых нам в московских ювелирных бутиках под видом «итальянского золота».) Мы проходили сквозь маленький рынок, втиснутый с трудом между каменных стен домов, и неизменно останавливались у «Кабанчика» — небольшого фонтана, изображающего дикого поросенка. Порчеллино — так звучит «поросенок» по-итальянски — осторожно присел в каменной чаше на задних лапках, вытянув хитро-забавную мордочку. Из приоткрытой пасти его струится вода, и кажется, что он сейчас высунет от жары язычок, как собака. Пятачок его ослепительно блестит на солнце, он отполирован руками туристов — каждый хочет погладить забавного зверька, а многие еще и просовывают монетку в его пасть между нижними зубами. Скатываясь со струйкой воды, монетка попадает в специальную прорезь в дне чаши — городскую копилку, и оттуда деньги достают не бродяги-нищие, а городские власти. Специальный человек приходит и отпирает дверцу особым ключом. На что идут деньги, неизвестно, но считается, что со времен республики расходование денежных средств во Флоренции открытое. Во всяком случае, так рассказывали мне мои друзья.

От Порчеллино узкими улицами, сплошь уставленными высокими каменными домами, мы медленно продвигались к площади Синьории, здесь завтракали в каком-нибудь из многочисленных уличных кафе и устраивались вместе с другими туристами на широких скамьях под выпуклыми сводами огромной каменной лоджии. Нас окружали античные скульптуры — боги и воины, великие деятели и знаменитые художники. Здесь мы надолго замирали, будто в полусне. Со стороны галереи Уффици слышалась прелестные мелодии бродячих музыкантов; в ожидании заработка устанавливали в тени зданий мольберты художники, а под мольбертами пристраивались их маленькие собачки с непременными поилками с водой. Почему-то в Италии мне на глаза попадались только маленькие собачки. Может быть, потому, что большим собакам труднее переносить жару, а может, и потому, что маленьких легче прокормить. Кстати, практически точно такие же собачки живут на картинах великих мастеров, собранных и выставленных тут же, в Уффици.

Наискосок от нас, на площади, стоял беломраморный Давид (точно такая же копия, как в Пушкинском музее), чуть дальше располагался фонтан с очередным Нептуном, а за ними всеми на черном коне восседал монументальнобронзовый Козимо Медичи. Но это был не тот старый Козимо, спаситель отечества, который принес деньги флорентийскому народу, заложил строительство знаменитого собора и устроил в своем саду философскую школу, а его потомок, через сто пятьдесят лет вернувший династию во Флоренцию, не интересовавшийся философами, зато имевший титул великого герцога и построивший галерею Уффици. Таким странным образом соединились на одной площади классика и Средневековье, мифические герои и исторические персонажи.

Часам к десяти утра прозрачный воздух над площадью начинал колебаться, поднимаясь от разогретых камней, и из лоджии желтые стены домов, люди, памятники и фонтан виделись в легком мареве, не притупляющем краски, а придающем им романтическую прозрачность. Скульптуры в этом воздухе оживали, и начинало казаться, что гордый Козимо сейчас соскочит со своего пьедестала, пришпорит коня, развернет его к центру площади и что-то закричит собравшемуся перед ним народу. Но праздная толпа туристов не позволяла ему это сделать — она гудела и шуршала возле его памятника, фотографировалась и улыбалась, и поэтому звук копыт коня слышался только мне одной, в моем воображении.

«Неужели не во всем мире такой праздник жизни, как здесь?» — думалось мне. И хотя я прекрасно знала, что в это самое время в других странах гремят взрывы и идут войны, казалось, что здесь, на площади Синьории, мир прочен и вечен, что старые грехи уже искуплены, а новых не будет накоплено никогда.

— Еще сравнительно недавно на этой площади был памятный круг на месте казни Савонаролы, — развеял мою безмятежность старинный приятель.

— О Господи! — Я вспомнила, что произошло с Джордано Бруно на площади Цветов в Риме. — Можно подумать, что в Средние века площади строились специально для того, чтобы на них кого-нибудь сжигали!

— Его сначала повесили, а уж потом сожгли, — уточнила подруга.

— Что же он сделал?

— Он любил Бога не совсем так, как считал нужным это делать правивший тогда избранник народа Флоренции. Мало того, Савонарола считал своим долгом склонять и других к своей Истине. Всегда находятся люди, которые не удовлетворяются тем, что сами мыслят и чувствуют не так, как другие, как большинство, как масса, как требуется в данный политический момент. Проповеди Христа не дают им покоя. Они мнят себя проповедниками и хотят быть большими католиками, чем римский папа. Их хлебом не корми, только дай устроить какую-нибудь заварушку, пусть даже в ней погибнет множество людей. Сами они вполне могут расстаться с жизнью или на худой конец надолго сесть в тюрьму, но жить спокойно не могут. Они должны найти свой собственный, особенный путь.

Мне захотелось узнать поподробнее эту историю.

— История — дрянь, — начал приятель. — Не первая и не последняя в череде подобных, случившихся за последние пятьсот лет, в том числе и в нашей бывшей стране. Чтобы понять ее, надо любить Флоренцию. Она почти не изменилась со времени Савонаролы. Но Флоренция — это и семейство Медичи. Они неотделимы. Но Медичи были банкирами, а мы не уважаем банкиров. Многое в городе было создано на их деньги. Медичи тоже любили Флоренцию. Они давали городу работу. Они хотели быть любимыми правителями. Приглашали архитекторов и художников, создавали соборы и монастыри, школы и общественные учреждения, а взамен требовали лишь одного — безграничной власти. Они хотели сами вершить судьбы и дела города и горожан, хотя Флоренция официально считалась республикой. Медичи были покровителями тех, кого мы теперь называем творческой интеллигенцией. Не их заслуга, что именно в ту пору родились в Италии огромные таланты, но трудно недооценить того, что в основном на их деньги эти таланты могли рисовать, ваять, строить, изобретать. И самый великолепный в этой династии был Лоренцо Медичи, любитель античности, меценат и прожигатель жизни. Лоренцо придумывал карнавалы, заказывал балы, спектакли, фейерверки. И именно он (какая ошибка!) позволил приехать во Флоренцию босому монаху Джироламо Савонароле и проповедовать свои взгляды на мир с высоты кафедры собора Сан-Марко. — Мой старый друг горько улыбнулся. Я не поняла его таинственной улыбки. — Ирония судьбы заключалась в том, что Сан-Марко отстроил после разрушения дед Лоренцо, старый Козимо Медичи, которого горожане называли спасителем. А бедный монах, обосновавшийся там, призывал флорентийцев свергнуть его внука. Босой монах решил, что может учить уму-разуму всю Флоренцию и самого Лоренцо Великолепного.

Мы помолчали. История обещала быть печальной.

— Всегда находятся люди, которые любят орать на площадях, — сказала подруга. — Савонарола собирал толпы. Конечно, искусство и строительство не приносили в казну большого дохода, и повод для недовольства был у многих. Праздники стоили денег. Лоренцо обанкротился и разорил общественную кассу. Савонарола призывал убить тирана, возникли беспорядки, положение становилось все хуже. Лоренцо тяжело заболел. Он лежал в саду на своей прекрасной вилле и обдумывал прожитую жизнь. Он был не злым человеком, а потому решил позвать Савонаролу и попросить отпустить ему грехи. Он хотел примириться с ним перед смертью. Строптивый монах отказал ему. Вероятно, он забыл, что Бог призывал прощать всех. Лоренцо умер. Савонарола устроил бунт, поднял восстание, выгнал наследников из Флоренции и озаботился грешной жизнью римского папы. Но революции не приносят народу хлеба, так же как и карнавалы. Савонарола заставил народ молиться, одел всех в черные одежды и сжег на площади картины с изображениями Меркуриев и Венер, а заодно и книги Платона и Аристотеля. Художники разъехались, архитекторы разбежались, каменщики и плотники остались без работы. Начался голод. Потом пришли завоеватели-французы, а после явилась чума. Савонарола же все выкрикивал с амвона Сан-Марко свои проповеди, все клеймил угнетателей. И неизвестно, что было бы дальше в этом чудном городе, но тут наконец опомнилась великая инквизиция. Монаха арестовали, и история окончилась на этой площади виселицей и огромным костром. Народ безмолвствовал некоторое время, а потом вернул к правлению династию Медичи.

— Послушайте, вам не кажется, что расхитителя народной собственности Великолепного Лоренцо Бог любил больше, чем босого монаха, всю жизнь боровшегося за народное счастье? — не выдержала я.

— Этот вопрос, я думаю, должен остаться открытым, — зевнула подруга. — Сегодня, как никогда, очень жарко. Не съесть ли нам мороженого?

Мы двинулись в кондиционерную прохладу маленького кафе, и мне на прощание показалось, что марево на площади — не что иное, как дымный след давно погасшего костра.

— Во всяком случае, еще сравнительно недавно люди носили на эту площадь цветы Савонароле, — заметил мой приятель.

— Люди любят мучеников, — уточнила подруга.

— А боги? — спросила я, но ее ответ утонул в обсуждении сортов мороженого.

Потом мы гуляли в монастыре Сан-Марко, где все осталось, как было при истовом монахе, — и его прижизненный портрет, и прекрасные фрески Беато Анжелико. Мы побывали также и в другом монастыре, у могилы Лоренцо Великолепного. Его надгробие было украшено не хуже — резец Микеланджело поработал над ним. Таким образом, мой вопрос, кого из двоих больше любил Бог, остался действительно незакрытым.

За время моей поездки во Флоренцию в группе назрел скандал. Тот самый толстяк, путешествующий в компании многочисленных родственниц, прознал, что в августовские дни все, кто не уезжает из Рима в отпуск, загорают на пляжах в Остии, и определил по путеводителю, что туда не так далеко ехать. Подготовленная соответствующим образом группа встретила утром Лару деловым предложением:

— Не хотим ехать на запланированную экскурсию, требуем изменить маршрут и поехать купаться. По дороге предлагаем осмотреть местные достопримечательности.

Лара представила разбредшихся по прибрежной полосе пятьдесят шесть человек и сразу сжала руку в кулак.

— Об этом не может быть и речи!

— Но почему? — заорали туристы. — У нас демократия! Мы провели общее собрание и голосованием решили, что те, кто не хочет ехать, могут идти по своим делам, а те, кто хочет, арендуют у Петро автобус и под вашим руководством поедут купаться в Остию. Вы ведь знаете, как туда ехать?

— Не знаю! — отрезала Лара.

— Ну, Петро знает!

Петро, с любопытством наблюдавший за происходящим из автобуса, услышал свое имя и взволновался. Это был приятный человек лет пятидесяти. Каждое утро, когда я здоровалась с ним, у меня возникало впечатление, что он рад приветствовать лично меня, как, впрочем, и каждого из нашей группы. Что не мешало, кстати, и ему не забывать о своем маленьком бизнесе — напитки туристам из автобусного холодильника он продавал в три раза дороже, чем они стоили в супермаркете в Термини.

— В этом и заключается свобода, — поясняла мне Лара. — Никто же не заставляет покупать у него персиковый чай. Сходи сама вечером в супермаркет, купи там себе воды по дешевке. А уж если поленилась, не жалей денег за сервис!

Но кое-кто из нашей группы все равно обзывал Петро маленьким спекулянтом.

В этот раз Лара подошла к нему и что-то сказала приказным тоном. Петро тут же кивнул, сел в автобус на свое место и закрыл двери. Лара вернулась к нам и не терпящим возражения тоном объявила:

— Сейчас, согласно нашей программе, мы едем осматривать самую древнюю христианскую церковь в Риме, бывшую до постройки собора Святого Петра резиденцией пап. Она называется Сан-Джованни-ин-Латерано.

— Не хотим больше осматривать церкви! Надоело! Хотим купаться! — раздались в ответ протестующие голоса.

— Лестницу к подножию этой церкви привезла сама святая Елена! — надрывалась Лара. — А деревянные ступени вырезаны из дворца Понтия Пилата! Вы сами сможете по ним подняться, как поднимался Христос!

Ничто не могло свернуть наших туристов. Когда хочется купаться, до лестницы ли святой Елены? О русский бунт, бессмысленный и беспощадный!

— Как бежать черт знает куда за пирожными, — голосила жена толстяка, — так плевать на достопримечательности! (По моим наблюдениям, именно она слопала больше всех миндального печенья.) — А как группа хочет поехать купаться, так трудно пальцем пошевелить?!

— Мы не имеем права самовольно менять маршрут и программу! — Лара пыталась сохранять спокойствие.

— Но вы же ездили в Помпеи с одной нашей дамой? — Я заметила, что эстетка Лиза ревниво поглядывала на мой браслет.

— В программе был запланирован свободный день, и я приглашала всех желающих. Вот если бы вы захотели поехать в Остию, тогда…

— А у нас тогда были раки по три рубля! — попытался сострить мужчина в очках. Его спутница звонко чмокнула возлюбленного в щеку.

— Но сегодня мы едем к Сан-Джованни-ин-Латерано! — не сдавалась Лара.

— Но подумайте сами, — решил действовать другим путем организатор всего этого предприятия толстяк. — Какой это может быть для вас бизнес! Если мы скинемся на автобус, то можем скинуться и на экскурсовода!

— Это во сколько же нам выльется вся поездка? — вдруг недовольно спросили две девушки, соседки Татьяны Николаевны.

Лара мгновенно нашлась:

— Довольно дорого, к вашему сведению. Мало скинуться на автобус и на переводчика. Остия не дикий пляж. Надо оплатить несколько часов стоянки, раздевалки на самом пляже, потом обед… Вы ведь не хотите остаться голодными? Ужин мы тоже пропустим — если на дороге будет пробка, на эти несколько десятков километров уйдет много времени…

Туристы приуныли, потом почесали в затылках, уселись в красный автобус и отправились осматривать лестницу святой Елены. Петро пожал Ларе руку и уехал по своим делам. Мне рассказали об этом происшествии соседи по столу.

— А почему вы не захотели прокатить нашу группу в Остию? — спросила я Лару. — Ведь это действительно был бы неплохой бизнес для вас и для Петро?

— Это типичное свойство русских — менять маршруты, подчиняясь минутному порыву, — ответила Лара без колебаний. — При чем тут бизнес? А если бы кто-нибудь там напился и утонул?

— Вы хотите сказать, что могли бы тогда потерять работу?

— Ну, и работу тоже, — заметила Лара, затягиваясь сигаретой через свой красивый мундштук. — Но главное не это. Ведь я была бы виновата, что не смогла удержать вверенных мне людей. И к родному очагу не вернулся бы какой-нибудь человек! — Мне было странно ее слушать, в то же время я верила, что она говорит совершенно искренне. — Конечно, и компании, возможно, пришлось бы судиться с родственниками из-за страховки…

— Но ведь это же дело каждого! — возразила я. — Если рассматривать этот случай с точки зрения истинной свободы, каждый человек может ехать куда захочет…

— Каждый отдельный человек может, — согласилась Лара. — Но вся группа — нет.

— Почему?

— Потому что в группе за каждого отвечаю я! — сказала она.

— А если бы они все-таки поехали? — предположила я.

— Вот потому, что они не поехали, меня и ценит руководство «Италия-Элефант», — с гордостью сказала Лара и добавила: — У нас всегда было странное понимание свободы: хлебом не корми — разреши орать, что придет в голову, и подбивать людей на всякие гадости — от революций до перестройки.

Я была с ней не согласна.

— Но как же демократия…

— Выйди в лес и кричи! — сухо заметила она.

Я вспомнила залитую солнцем Флоренцию, с ее монастырями и музеями, с массой веселых отдыхающих людей, музыку, звучащую под сводами лоджии Вазари, и то место на площади Синьории, где почти пятьсот лет назад сожгли Савонаролу. Я поняла, что проиграла наш спор с Ларой.

Глава 11

Ватиканский лев

Оказывается, итальянцы любят своего папу. Татьяна Николаевна с удивлением обнаружила это, когда вместе с Цезарем посетила собор Святого Петра, папский дворец и Сикстинскую капеллу. Надя и Поль довезли их до Ватикана на своем фургончике, а потом исчезли. Татьяна Николаевна попросила Цезаря совершить с ней полную экскурсию и посмотреть те сокровища, ради которых люди со всех уголков земли едут в Ватикан. Она представляла, что увидит что-то вроде Оружейной палаты или Алмазного фонда, но действительность оказалась совершенно неожиданной. Она не нашла роскошных предметов обихода, которыми переполнены дворцы русских царей, но мир христианской религии — живописные полотна, фрески, скульптуры — был новой для нее роскошью — роскошью искусства. Цезарь принял ее приглашение осмотреть достопримечательности с равнодушным достоинством: сам он хотел показать ей только двор папского дворца и в нем ватиканского льва, а вовсе не фрески и гобелены, тратить на них время он считал пустым делом. Татьяна Николаевна уже знала его манеру не обращать внимания на то, что происходило в мире в течение двух тысяч лет, то есть в течение того отрезка времени, когда его прежняя жизнь окончилась, а новая еще не началась. Тем не менее он терпеливо ходил рядом с ней по всем огромным залам и коридорам и спокойно ждал, пока настанет его очередь быть экскурсоводом.

Иногда им встречались русские группы. Татьяна Николаевна подходила поближе, чтобы слышать, о чем говорят экскурсоводы. Она делала это осторожно, чтобы не обидеть Цезаря — она уверила его в том, что он лучший экскурсовод во всем Риме. Вот тогда ее и удивило, с каким искренним чувством итальянцы говорят о папе. Все, кого она слышала, рассказывали, какой он добрый, какие он написал замечательные книги, как много сделал для объединения христианской церкви. Татьяна Николаевна, совершенно далекая от всех церковных дел, под влиянием этих рассказов даже засомневалась, правильно ли поступает российский патриарх, не приглашая такого уже старенького папу посетить Москву. Ей даже стало чуточку за него обидно — подарил русской церкви старинную икону, которую несколько лет даже держал у себя в кабинете, а мы взяли, да и назвали ее фальшивкой, а ведь дареному коню в зубы не смотрят! И еще она заметила, что один старенький итальянец, когда увидел след от пули террориста, которая не попала в папу, а прошла наискосок и задела колонну, по счастью, никого не убив, даже прослезился. Цезарь же пробормотал, увидев это:

— Сколько слез из-за одного-единственного покушения! Пожили бы они в мои времена!

Пожалуй, его заинтересовал только бывший кабинет, в котором папы заседали пятьсот лет назад. Сам кабинет, как и все покои в папском дворце, был пуст, однако создавалось впечатление, будто он переполнен и перенаселен, стены его не имеют преград, а вверху на потолке не каменные балки, а небесный свод.

Татьяна Николаевна поделилась с Цезарем этим впечатлением.

— Что ж тут удивительного? — пробурчал тот. — Стены эти расписывал Рафаэль!

Цезарь долго стоял возле одной стены папского кабинета и, задрав голову, рассматривал фреску в ее верхней части. Выписанные на других стенах фигуры Веры, Надежды и Милосердия, как и Христос с Богоматерью, оставили его вполне равнодушным. Задержался же он лишь возле фрагмента, изображающего Древний Рим с его арками и колоннами. Рафаэль написал древних философов и ученых, шагающих по мраморным ступеням, в толпе своих друзей-художников и первым среди них поставил Микеланджело — сурового ревнивца и своего конкурента. Над ними синело высокое небо, а выше уже не было ничего, кроме облаков, — ни богов, ни пап, ни плебеев.

— Эта фреска называется «Афинская школа», — сказал вслух Цезарь. А дальше забормотал: — Вот мы и встретились с вами, мои дорогие учителя. Возможно, в последний раз. Я помню всех вас, что находитесь здесь, как в пантеоне; я помню все ваши учения, их толковал мне мой раб — превосходно образованный грек. — Цезарь переводил взгляд с одной светлой фигуры на другую, и обычно добрые его глаза темнели и загорались мрачным огнем. — Я любил вас, как может любить хороший ученик мудрых учителей, но теперь, когда прошло столько лет, я понял — вы были не правы. То, что можно обсуждать в дружеских диспутах, — все эти разговоры о счастье, о смысле жизни, добре и зле на поверку выходят пустой болтовней и совершенно неуместны при управлении государством. Только жесткая дисциплина, броские лозунги и единовластие могут принести счастье народу, мир обществу. Тирании гораздо более устойчивы, чем республики. Поняли ли вы это, мои дорогие учителя — Платон и Аристотель, Демокрит и Сократ? Вопрос только в том, как отдать власть разумному тирану…

Татьяна Николаевна тихонько подошла к Цезарю, взяла его за руку, как маленького, и повела дальше. А он все оглядывался на «Афинскую школу» и все бормотал что-то невнятно и очень сердито. И Татьяне Николаевне стало интересно не только рассматривать сокровища Ватикана, но и наблюдать за своим спутником — она никогда еще не встречала в своей жизни такого странного человека. Впервые ей не хотелось ничего менять, она принимала весь мир таким, каким он был, и Цезаря как часть этого мира.

Так, его оставили равнодушным фрески Микеланджело, «Страшный суд» и «Сотворение мира» были ему, язычнику, непонятны. В другой своей жизни, две тысячи лет назад, он относился к богам без притворства. Им нужны были жертвы — он без сомнений приносил их. Он клал на жертвенный костер внутренности и кости животных, а мясо отдавал на пропитание народу в дни праздников и еженедельных выплат, и это было выгодно его государству. Взамен же он требовал от богов побед. Татьяне Николаевне пришло в голову, что некий сговор со Всевышним имеет место и сейчас — если ты будешь любить Бога, соблюдать ритуалы, не будешь обижать ближнего — тебе воздастся. Но разве могла бы она полюбить того, кто погубил ее дочь? Поэтому неприкрытое торгашество Цезаря стало казаться ей более привлекательным. Если одни боги не приносили ему желаемого, он ставил храмы другим — более покладистым. Он научился этому у своего двоюродного деда — великого Юлия. Тот не мог подкупить всех сенаторов, но мог обмануть жертвенных кур. Татьяна Николаевна даже припомнила картинку в учебнике истории, по которому училась ее дочь. Юлий Цезарь поднимал боевой дух солдат, как раз перед тем, как перейти Рубикон. Он незаметно подбрасывал курам вкусных червяков. Куры кудахтали и клевали, авгуры фиксировали счастливое знамение. Гай Юлий заявил, что Рубикон перейден, и победил. Поэтому Цезарь Август не понимал, что означает любовь к Богу — одному-единственному, неповторимому, всегда правому и всегда осуждающему, вроде школьного учителя, — так же, как и не подозревал, что это значит — иметь Бога в душе. Для него необходимость иметь «правильного» бога сливалась с необходимостью иметь инструмент для воздействия на народ, и все разговоры о загробной жизни и рае были для него чистой абстракцией. И он теперь ходил за Татьяной Николаевной и терпеливо ждал, когда она насытится всем этим папством — и фресками, и лепкой, и позолотой внутренних убранств — и они перейдут к самому главному, из-за чего сюда пришли, — к созерцанию того единственного настоящего льва, которого он вывез из Египта.

В одном из переходов они подошли к раскрытому окну, откуда был виден пустынный прекрасный сад. Ни человек — какой-нибудь служитель с газонокосилкой и шлангом, — ни даже животное вроде бродячей кошки не нарушали этого уединения.

— Это сад папы, — сказал по-английски своим подопечным стоявший неподалеку экскурсовод. — Папа гуляет в нем, когда во дворце нет туристов.

Серьезные англичане выглянули мельком в окно и, стараясь не шуметь, прошли мимо, чтобы не нарушать уединения папы. Татьяна Николаевна, подождав, пока они пройдут, с любопытством встала на их место. Никаких цветов — только ели, пальмы и ливанские кедры росли на небольшом участке земли, бросая округлые тени на стерильно чистый газон. Из другого окна был виден внутренний двор Ватикана: замкнутое зданиями пространство размерами меньше Манежной площади, с круглым фонтаном посредине, с разметкой для парковки машин — вот и весь Ватикан. Татьяна Николаевна почувствовала себя богачом, владеющим огромными богатствами и наблюдающим, как муравей тащит маленькую соломинку. Ватиканский двор в сравнении с необъятностью российской земли был чем-то вроде ящичка с розами на окошке у андерсеновской Герды.

«Это во мне совковое, — подумала она. — Еще с тех времен, когда нам внушали, что «все вокруг колхозное, все вокруг мое». А на поверку, куда ни коснись, негодяи с пшеничными усиками внедряются повсеместно и запихивают в свои бездонные карманы то, что раньше было колхозным или личным. — Она вздохнула и прогнала эти мысли. — Мне-то теперь что до этого? Я уже очень от этого далеко».

Они прошли все покои и вышли во внутренний двор. Теперь стала видна часть здания, выходившего в парк странным вогнутым полукуполом — с лестницей, фонтаном и огромной каменной кедровой шишкой на постаменте в виде вазы — символом папской власти. На лестнице в простых глиняных горшках росли подстриженные шарами кустарники, шишку охраняли с двух сторон два каменных элегантных павлина, а внизу, у подножия, на простом постаменте из узких плоских камней, на черной плите с египетскими иероглифами, лежал, сложив крест-накрест передние лапы, прелестный, веселый и добродушный ватиканский лев.

Татьяна Николаевна не удержалась, выбрала момент, когда вокруг не было туристов, обняла льва за бородатую шею, погладила его круглые ушки и поцеловала в горячую от солнца египетскую мордочку.

— Какой ты милый! — сказала она. — И вовсе не древний!

Рот каменного льва был приоткрыт в улыбке, и Татьяне Николаевне показалось даже, что от ее ласки лев задышал, зафыркал и засопел благодарно, будто домашний любимец пес, когда его чешут и гладят под мордочкой и под брюшком. И если бы не подошла новая группа туристов, лев, без сомнения, перевернулся бы на своем каменном постаменте на бок, потом на спину, завилял сильным хвостом и задрал все четыре лапы, всем своим видом показывая: «Несите меня куда хотите, я целиком в вашей власти!» У этого льва был совсем не такой злобный характер, как у двух черных близнецов у подножия лестницы Микеланджело.

Татьяна Николаевна оглянулась, поискала глазами Цезаря. Тот стоял в стороне, но неотрывно смотрел на мраморную скульптуру. Грусть, сожаление и в то же время победный блеск отражались в его взгляде.

— Этот лев видел Клеопатру, — сказал он.

— Копия? — хотела спросить у него Татьяна Николаевна, но не спросила. Пальцем она провела по краю черной плиты. — Иероглифы… Что они означают?

— Кто его знает? Никогда не мог понять этот варварский язык! — ответил Цезарь.

— Я еще со школьных времен помню, что, наоборот, египтяне считали варварами римлян, — робко возразила она.

— Что понимать под варварством?! Если пять человек в государстве пользуются рукописями Александрийской библиотеки, а остальные верят, что их царица прямой потомок богини Изиды и толпами идут на войну, как закланный скот, — означает ли это расцвет цивилизации? С другой стороны, если народом правит сенат, но чернь когда угодно может вынестись на улицы, орать что взбредет в голову и устраивать погромы — означает ли это победу демократии?

Татьяна Николаевна ничего не могла ему ответить, она мало что понимала в государственном устройстве. На улице стояла жара, люди толпами перемещались из разных мест к одной точке. Что там находилось — не видно было со стороны.

— Пойдем попьем ватиканской водички, — пригласил ее Цезарь. С видом по меньшей мере посланника иностранного государства он проводил Татьяну Николаевну в самую гущу толпы.

— Это папский фонтан. Говорят, здесь самая святая вода во всем мире.

Никогда раньше Татьяна Николаевна не видела такого странного фонтана: в мраморной ванне, ну точь-в-точь такой же формы и размера, как детская, в которой она когда-то купала дочку, — был установлен каменный постамент, а на нем находилась еще одна такая же ванночка, но поменьше, закрытая крышечкой с набалдашником, который венчал каменный шарик. По бокам крышечки вылеплены то ли бантики, то ли листочки. Еще была прикреплена табличка с высеченной надписью на латыни. Что находилось в маленькой ванночке, никто не видел из-за крышки; большая же ванна оказалась пуста, но по бокам ее были установлены четыре маленьких металлических краника в виде мордочек непонятных животных, и из них тонкими струйками в невысокий каменный бассейн стекала вода. Туристы подходили, подставляли пластиковые бутылки, набирали воду и пили. Некоторые просто зачерпывали воду руками, брызгали себе на головы, поливали этой водой детишек. Многие собирались везти ее домой. Цезарь намочил под краном носовой платок и отер им лицо. Татьяна Николаевна с удовольствием напилась из пригоршни, умылась и даже побрызгала себе на волосы.

— Ритуал окончен! — весело сказала она. — Теперь пойдем в собор Святого Петра.

— На что он тебе? — спросил Цезарь. — Всего лишь самое монументальное в мире культовое сооружение. Торжественное, как слон. Я думал, мы посидим где-нибудь в тенечке…

Татьяне Николаевне стало неловко. Он ведь привел ее показать только льва, а она, можно сказать, завладела им полностью.

— Ты не сердись на меня, — попросила она чуть ли не виновато. — Я до недавнего времени и представить себе не могла, что буду когда-нибудь в таком месте! — Они присели на скамейку во внутреннем дворике перед папским дворцом. Лев на постаменте оттуда был им хорошо виден.

— Ты что же, не любишь путешествовать?

— Люблю. Просто возможности не было.

— А теперь появилась? Богатое наследство?

— Что-то вроде того. Я продала свою комнату.

— Дом?

— Не дом. Только комнату. У меня осталась комната в квартире, в которой я раньше жила, и я ее продала.

— И на эти деньги поехала в Рим? — Цезарь недоумевал.

— Сделала еще кое-какие дела. — Она с гордостью вспомнила одинаковые гранитные памятники на кладбище.

— Так у тебя больше нет дома?

— Нет.

— И ты поехала в Рим!

— Ну да.

— Я тебя уважаю! — сказал Цезарь и пожал Татьяне Николаевне руку. — Никто из моих знакомых так бы не сделал!

— Раньше я тоже так бы не сделала… — Она не боялась, что разочарует его. Он напомнил ей об истинном положении дел, и она на него чуть ли не рассердилась. Дни таяли с космической скоростью. Фактически завтрашний день оставался последним, а потом группа должна была улетать в Москву.

— Пойдем в собор! — Татьяна Николаевна усмехнулась. Собор Святого Петра накануне смерти — что может быть символичнее! Она попыталась польстить Цезарю: — Наверняка ты знаешь гораздо больше того, что рассказывают экскурсоводы. Мне хочется тебя слушать…

Но христианский храм не был интересен Цезарю.

— Он мне не нравится. В нем мало живого.

— Как так?

— Не могу тебе передать свое ощущение. Когда стоишь на Форуме — дышит каждый камень. Между остатками колонн бродят бестелесные тени, в перестроенной курии заседает давно исчезнувший сенат, по Священной дороге катятся призрачные телеги, рабы несут чьи-то носилки. На Форуме — жизнь, в этом соборе — смерть.

Конец этого разговора происходил уже между огромными колоннами, составляющими галерею фасада. Очередь из туристов мелкими шажками гуськом продвигалась вдоль стен, чтобы добраться до входа, ограниченного мощными турникетами, как в метро. Татьяна Николаевна выглянула на улицу. Площадь огромных размеров простиралась перед ней. В центре ее возвышался обелиск, увенчанный католическим крестом, по сторонам невысоко вздымали столпы воды два римских фонтана. Группы людей в современных одеждах вялыми кучками передвигались по площади. И как ни удивительно, но эта огромная, залитая солнцем площадь теперь, после его слов, действительно показалась Татьяне Николаевне до странности пустой. Лишь двое стражников-швейцарцев, в средневековой черно-оранжевой форме и бархатных беретах, от которых за версту несло мефистофельщиной, вежливо разговаривали у боковых ворот с какой-то посетительницей. Татьяна Николаевна посмотрела на каменную мостовую, на четыре ряда колонн знаменитой колоннады собора, зловеще раскинувшей крылья, подняла голову и тут тоже уткнулась взглядом в своды — кругом один камень, огромный бездушный камень. Ей стало жутко.

«И этот Цезарь… — подумала она. — Что все-таки он за человек?» Она взглянула на своего спутника. Цезарь не заметил, что за ним наблюдают. Он шел с ней практически рядом, лишь чуть-чуть приотстав, и его темное лицо над красной рубашкой казалось под мраморным плащом сводов бледным и несчастным, а в его глазах гуляла тоска.

Глава 12

Страшные Уста Истины

У нашей группы седьмой день поездки ушел на посещение древних бань. Термы Диоклетиана оказались совсем недалеко от нашей гостиницы, в парке около Термини, часть их занимает теперь Национальный римский музей. В термы Каракаллы нас повезли на хорошо знакомом красном автобусе. Здесь я с удивлением узнала, что император Каракалла на самом деле обладал очень красивым именем — Септимий Антонин, а Каракалла было его прозвищем за то, что по натуре он был настоящим варваром, язычником и распространял среди населения одежду германских племен — длинный плащ с капюшоном под названием «каракалле». Фактически император был предатель и отступник, к тому же беспощадный тиран, братоубийца и даже убийца собственной жены. Но справедливости ради нужно отметить, что Каракалла — не знаю, что уж ему так вздумалось, наверное, хотел прославиться и добрыми делами, — построил в Риме прекрасные общественные бани, при которых были даже библиотеки, спортивные сооружения и большой парк. Вот эти монументальные развалины мы и отправились смотреть. Но то ли мое бедное воображение не в силах было воссоздать огромную толкучку из обнаженных тел — одновременно в этих банях могли мыться тысяча шестьсот человек, а в банях Диоклетиана, между прочим, до трех тысяч, — то ли меня утомили рассказы о злодеяниях самого Каракаллы, но бани произвели на меня странное впечатление. Я вспомнила высказывание: «Римляне делят время между политикой, гладиаторскими боями и термами». Сразу же подумалось, что они еще занимаются массовыми убийствами и репрессиями в борьбе за власть — рассказы о проскрипциях, кознях, интригах даже среди тех, кто считался наиболее гуманным деятелем, холодили кровь. Вот великий Цезарь все-таки не был замешан в кровосмесительной войне, но тот же Октавиан, которого с таким упоением изображал Джим, в борьбе за единоличную власть положил немереное количество знатных римлян, воинов и простых граждан. Зато, когда бойня закончилась, ему сенатом и всем народом был дарован титул божественного Августа, спасителя отечества. Сенат сам принес к его ногам императорский титул и огромную власть, в то время как великий Цезарь положил жизнь лишь за толику того, что досталось его преемнику. А народ вдруг перестал орать на площадях, писать похабные стишки на стенах бань и стал слагать Августу хвалебные песни, прославляя в веках его мудрость, скромность и доброту. О других древнеримских императорах рассказывать вообще бессмысленно, их правления отличались лишь названиями войн и областей, которые переходили из рук в руки, да количеством погибших. И что-то так мне стало грустно при мысли о том, какой тяжелой ценой досталась Риму республика, какими яркими людьми она себя проявила и как бесславно себя изжила, что за этими размышлениями я не заметила, что в поведении моих сограждан-туристов тоже наметился некоторый перелом.

Сначала на политической почве переругались толстяк и члены его семейства. (Я заметила, у нас, у россиян, уж если дело доходит до драки, так часто на политической почве.) Толстяк, как я поняла, проповедовал нравственные идеалы и считал, что убивать собственный народ нехорошо.

— Каракалла родного брата не пожалел не просто так, а ради государства! — В высказываниях тещи явно слышался двойной смысл.

— Не ради государства, а ради личной власти! И жену сначала в тюрьму, а потом на тот свет спровадил!

— Не ради власти, а ради народа! А у нас в первую очередь о своих семейках думают! Все Сталина ругают! Да Сталин сына родного из плена не мог спасти, потому что у других дети тоже в плену были! — к концу дискуссии разоралась теща.

Всем остальным было неудобно слушать ее крики, но в то же время и нечего было ей возразить. И я сама, и, как мне показалось, другие члены нашей группы вдруг почувствовали себя странно опустошенными и будто причастными ко всем этим ужасным деяниям от Сталина до Каракаллы и ниже согласно хронологической таблице.

Во время скандала экскурсовод, итальянка, знающая русский язык, как родной, как-то сжалась, достала платочек и стала в него смущенно сморкаться. Лара взяла инициативу в свои руки, подошла к толстяковой теще и громко крикнула ей в самое ухо:

— Господа! Минутку внимания! Сейчас мы поедем к Устам Истины! Я взяла специальный пропуск, чтобы нас подвезли как можно ближе! Занимайте места в автобусе, господа!

Теща всколыхнулась и первая побежала к автобусу, а уж за ней поплелись все мы, причем по дороге толстяк несколько раз останавливался, отдувался, пил воду и что-то еще озабоченно бормотал про себя в пылу запоздалой полемики.

Ехали мы тоже странно, на московский взгляд. Наш шофер выбрал отнюдь не самую короткую дорогу. Сначала он вернулся назад, чуть не к черте города, потом проколесил по боковым улицам и опять повернул в центр, но не по прямой, а специально оговоренными в пропуске закоулками. Наконец мы подъехали к какой-то церкви, и экскурсовод с Ларой пригласили нас выходить.

Уста Истины уже видели в кино те из нас, кто постарше. Грегори Пек с Одри Хепберн в фильме «Римские каникулы» разыграли около Уст чудесную сцену. И вот мы группой подошли к этому самому месту. Кому-то интересны были сами Уста, а кому-то приятно было побывать там, где снималось знаменитое кино.

При ближайшем рассмотрении Уста Истины оказались прикрепленной к стене толстой металлической крышкой люка древней римской канализации. В центре металлического круга действительно красовалась неприятного вида маска, а вместо рта у нее зияла довольно широкая щель — сюда две тысячи лет стекала дождевая вода с древнеримских улиц. А лет пятьсот назад, когда канализация была переделана, этот люк решили вертикально пришпандорить на стену какой-то церкви, чтобы добро не пропадало. Так убили сразу двух зайцев: и памятник древнего прикладного искусства сохранили, и средство уличения врунов изобрели.

В эти довольно страшные древние Уста нужно было сунуть руку и поклясться, что говоришь правду. Если человек в самом деле говорил правду — рука оставалась целой, если же нет — справедливые и честные боги руку отнимали. Экскурсовод рассказала нам, что в Средние века, чтобы ни у кого не возникало сомнений в необходимости быть правдивым, за стеной прятался палач и время от времени рубил руки мечом.

— Как он узнавал, чью руку надо отсечь? — заинтересовалась юная возлюбленная.

— Действовал наугад! — уверенно заявила Лиза. — Любой человек когда-нибудь в чем-нибудь да обманывал. И даже если руку отрубали зря, невозможно было доказать, что Уста самой Истины ошиблись!

Несколько притихшие, мы подошли к маске. Толстяк, я заметила, специально держался позади всех — вдруг жене или теще придет в голову странная мысль!

— Господа, подходите ближе! — с некоторой ехидцей пригласила Лара. — Кто из вас рискнет вложить свою руку и честь в Уста Истины?

Мужчины замялись. Женщины напряглись, но никто не двинулся с места.

— Где же храбрецы? — поддержала Лару экскурсовод. — Не бойтесь, за стеной теперь нет палача!

— А кто там есть? — осторожно спросил спутник Лизы.

— Сюрприз! — загадочно протянула Лара. — Вот просуньте руку, и увидите!

Юная возлюбленная теснее прижалась к своему спутнику.

— Ты меня любишь?

— Еще бы! — Он обнял ее за талию.

— Поклянись!

— Клянусь!

— Ну, тогда сунь туда руку! — Она шутя вырвалась из его объятий.

— О-о!

Я заметила, их очередной поцелуй был таким долгим, что Лиза не смогла сдержать ироничной ухмылки. Жена толстяка нахмурилась и смешно сложила губы гузкой. Толстяк напыжился, вздохнул и сделал шаг по направлению к люку.

— Стой! Не ходи! — вдруг в наступившей тишине раздался громовой голос его тещи.

— Почему? — удивилась экскурсовод. — Мужчина хочет продемонстрировать жене свою верность!

— Верность-то верность! — провозгласила во всеуслышание теща. — Кто бы сомневался! — Жена толстяка приосанилась. — Но вдруг там за стеной и в самом деле кто-нибудь спрятался! Отсюда не видать! Ошибочка может выйти! И дочка моя тогда не только с неверным мужем останется, но еще и с безруким инвалидом! А этого не стоит никакая истина!

— Вы мудрая женщина, мама! — сказал толстяк и нежно поцеловал тещу в щеку, будто полчаса назад между ними не было почти рукопашной. Затем он отошел от стены с таким видом, словно хотел сказать остальным мужчинам нашей группы: «Я был готов выполнить свой долг, но мне не позволили! Пробуйте вы!»

— Ну так сунь туда ручку! — уже серьезно сказала своему возлюбленному юная прекрасная девушка.

— Разве ты не понимаешь, что все это форменная чепуха? Я вовсе не хочу идти на поводу всяких глупостей! — Мужчина попытался ее увести.

— Для меня это не чепуха! — Девушка смотрела на него уже с вызовом. Поскольку их разговор слышала вся группа, экскурсовод, чтобы замять неприятную паузу, попыталась нас увести.

— Господа, нам пора! Не берите в голову, это всего лишь шутка!

— Наши мужчины юмора не понимают! — сказала Лиза и как-то исподтишка скривилась в сторону своего спутника.

Тот закатил глаза и вздохнул, будто хотел сказать, что ему смертельно надоели всякие бабские штучки. Потом он засунул одну руку в карман, быстро шагнул к металлическому кругу и положил в щель вторую руку. Все замерли.

— Черт! — вдруг воскликнул он и лихорадочно стал выдергивать руку из Уст.

— А-а-а! — разом ахнула вся наша группа, а Лиза подбежала к нему и вцепилась в предплечье. Прошла секунда — и целая и невредимая рука мужчины была извлечена на свободу. Все посмотрели на нее и ахнули еще раз. И сам этот мужчина с удивлением смотрел на зажатую в руке розовую гвоздику.

— Что это значит?

Лара и экскурсовод зааплодировали первыми.

— Браво, браво! Честь и хвала! Уста Истины наградили вас цветком. Это значит, вы и в самом деле безупречно верный человек.

— У-ух! — выдохнул мужчина. — А неприятное, должен я вам сказать, чувство, когда из этой дыры тебе в руку тычется что-то незнакомое и холодное.

— Так и инфаркт можно хватить! — обрела дар речи жена толстяка.

А Лиза отломила стебель гвоздики почти по самый цветок и картинно воткнула его в свою прическу.

И только маленькая возлюбленная, пока никто не видел, тихо ушла вперед и по дороге вытирала кружевным платочком бежавшие по щекам круглые прозрачные слезы.

На пути в гостиницу я решила разговорить Лару. Загадка с гвоздикой не давала мне покоя.

— Лара, может, вы помните, как много людей пытались разгадать тайну петергофских фонтанов? — начала я издалека. — И кнопки искали под ногами, на которые не надо наступать, и другие разные приспособления, а на самом деле в кустах еще с петровских времен стоит будочка, в ней сидит человек и по своему желанию обливает туристов водой. За стеной Уст Истины есть тоже такая же будочка?

— Вы никому не расскажете? — Она пытливо посмотрела на меня.

— Клянусь!

— Мы договариваемся с водителем автобуса. Он незаметно тайным путем проходит за стену и вручает в протянутую руку или цветок, или маску с рожками.

— Наугад?

— Наугад.

— А разводов после масок с рожками не бывает? — Я подумала, что мне было бы неприятно, если бы моему мужу вручили такой сувенир.

— Иногда экскурсовод нарочно предлагает проверить свою честность детям. Вот в детские руки и попадают рожки. Для смеха. Взрослым всегда вручают цветы. Мы не хотим никому зла.

— А деньги на это кто выделяет?

— Нашей компании очень важны интересы туристов, — уклончиво ответила Лара.

Глава 13

Великий собор

Экскурсоводы всех групп были озабочены тем, чтобы охрана собора Святого Петра не задержала их туристическую паству из-за неподобающей одежды: вход в собор был запрещен для мужчин в шортах и дам с оголенными плечами. Можно было прийти в декольте хоть до пупа, однако плечи и верхняя часть рук по правилам должны были быть прикрыты.

— Вот еще пример ханжеской морали, — довольно внятно пробурчал на это Цезарь, хотя ему самому ничто не грозило. Костюм Татьяны Николаевны тоже не вызвал никаких нареканий. Впрочем, и у других туристов эта проблема решалась довольно быстро. Тут же у входа маленький человечек за один евро предлагал мужчинам бумажные брюки, а дамам накидки, вроде тех, которыми парикмахеры накрывают верхнюю часть тела. Туристы, отстоявшие очередь на жаре, с радостью расхватывали бумажный товар.

Неизвестно, действительно ли сыграли свою роль слова Цезаря, но собор Татьяне Николаевне тоже не понравился. Ей показалось, что это просто еще одна огромная городская площадь, накрытая сверху вычурным мраморным колпаком с огромным куполом в середине. Люди гуляли по этой закрытой площади, как по улице, и даже казалось, что на ней не хватает троллейбусов и машин, во всяком случае, они могли бы разъезжать внутри совершенно свободно, а регулировщики могли бы даже устроить где-нибудь между арок пару перекрестков. Ей не понравилось также, что внутри собора было темно — красно-коричневый мрамор на стенах с серым мрамором колонн давали мрачное сочетание, по цветовой гамме напомнившее Татьяне Николаевне вестибюль станции метро «Площадь Революции». В соборе вместо революционных солдат и матросов были поставлены скульптуры и надгробия религиозных деятелей — святых, пап и аллегорические фигуры. Круглый купол собора изнутри казался не таким уж большим. И первым желанием, которое возникло у Татьяны Николаевны, когда она взглянула вверх, задрав голову так, что хрустнули шейные позвонки, было вылететь сквозь него к небу через прямоугольные окна, так ей не хватало в соборе света.

— Купол Пантеона все-таки больше! — сказал ей Цезарь с видом превосходства. Татьяна Николаевна его поняла — самый первый римский Пантеон был заложен при Августе, не важно, что с древних времен он несколько раз был перестроен.

Они все-таки начали осмотр. На полу Татьяна Николаевна увидела отметки сравнительных размеров самых больших соборов мира — этот по площади превосходил их все.

«Почему же тут не дают тапочки, как в музеях? — подумала она. — Или думают, что ноги паломников не в силах повредить такое святое место?»

В центре здания они остановились. Дальше путь преграждала аккуратная металлическая цепочка на столбиках. За ней помещалось нечто напоминающее огромный балдахин, вверху неугасимым огнем горели лампады, и свет их напоминал спокойный летний закат. Там располагался сам алтарь.

— Что это? — Татьяна Николаевна взглядом указала на балдахин. Он как-то не соответствовал внутреннему убранству собора. Четыре колонны из черного дерева напоминали нечто восточное. Так и хотелось оглянуться в поисках индийских слонов.

— Это киворий. Здесь может служить только сам папа, — равнодушно произнес Цезарь. — В барельефах алтаря последовательно изображена тайна разрешения от бремени.

— В католическом соборе? — Татьяна Николаевна была изумлена, но разглядеть эту тайну в подробностях не смогла — барельефы были плохо видны.

— Что свидетельствует всего лишь о беспринципности глав церкви. Любимая племянница папы должна была скоро родить, и он дал торжественный обет построить алтарь.

— Ну и как прошли роды?

— По всей видимости, благополучно, но вот кого она родила и что с ней стало потом — об этом мне ничего не известно, хотя я и хороший экскурсовод.

— Вот уж действительно неисповедимы пути, — улыбнулась Татьяна Николаевна. — Рядом с мощами святого Петра какая-то племянница…

— Цезарь Август такого никогда бы не допустил, — задумчиво сказал ее спутник. — Он был против любого возвеличивания себя и своих родственников. В Риме теперь стоит всего одна небольшая скульптура в его честь да названа одна улица, хотя народ считал его правление самым благополучным и радостным.

— У нас тоже был один правитель. Не так уж давно, — заметила ему на это Татьяна Николаевна. — Он послал на смерть старшего сына, потому что не хотел, чтобы народ говорил, будто он пользуется своим привилегированным положением. Мне, правда, всегда казалось, что этого сына от первого брака он не очень любил. Народ же долгие годы считал, что благодаря мудрому правлению этого человека была выиграна одна из самых ужасных войн на Земле, и под его дальнейшим руководством строил новое, прекрасное будущее. Потом труп этого человека выкинули из ритуальной усыпальницы, и что-то я не припоминаю, чтобы сейчас в Москве стоял бы ему хоть один памятник. И все это было сделано тоже по желанию народа и по велению руководства страны. Так что и крики черни, и мнение сената переменчивы.

— Ты осуждаешь этого человека?

— Я не берусь его судить, я родилась уже после его смерти. Однако думаю, что и возвеличивание, и хула не отражают ни истинного характера человека, ни истинного смысла его поступков.

— А ты умна, как моя Ливия! — сказал ей Цезарь, и во взгляде, устремленном на нее, Татьяна Николаевна увидела одобрение.

«Если бы еще знать, что представляла собой эта Ливия! — подумала она. — Похоже, пройдоха из пройдох!» История с молоденькими девочками не очень-то понравилась Татьяне Николаевне. Но так или иначе они продвигались вдоль периметра собора, и мимо них скользили фигуры то царицы Елены, то Вероники с покрывалом, то апостола Андрея, то еще кого-то, держащего копье. Цезарь называл ей персонажей одного за другим, а Татьяна Николаевна ловила себя на мысли, что они все ей в общем-то безразличны. Разве кто-нибудь из них защитил лично ее и ее близких от ужасной напасти? Она жила праведно, никогда не грешила, почему же она должна была униженно вымаливать у святых покровительство?

— Кто это с копьем? — машинально спросила она.

— Это римский сотник, который пронзил распятого Иисуса, — ответил ей Цезарь. — Но здесь он изображен неправильно. Римские воины не выглядели как босяки — у них были хорошее вооружение и экипировка.

Татьяна Николаевна устремилась дальше.

— Вот и сам Петр! — Цезарь указал на черное бронзовое изображение святого, с достоинством восседающего на троне. Возле постамента толпился народ, а дальше толпа превращалась в большую очередь.

— Зачем они здесь стоят?

— Хотят загадать желание. Если прикоснуться к ногам Петра и подумать о чем-нибудь заветном — говорят, исполнится. Хочешь загадать? Я тебя подожду.

Татьяна Николаевна подошла поближе. Обе ступни Петра были истерты огромным количеством рук. Люди дожидались своей очереди, подходили, брались за его бронзовую ногу, склонялись и думали о своем.

«Что я могу попросить у него? Вернуть дочь? Совершить акт возмездия? Если бы я захотела, я могла убить негодяя сама. Наказание за это священное дело мне совершенно не страшно. Но для чего жить потом, после убийства? К тому же у святого просить мести как-то странно…» Она взяла Цезаря за руку и повела в противоположную часть собора. Ноги ее уже порядком гудели от ходьбы, в голове мутилось от обилия мозаик и имен, но вот одна удивительная скульптурная группа привлекла ее внимание. В ужасе Татьяна Николаевна остановилась перед ней, будучи не в силах ни пройти мимо, чтобы не смотреть, ни оторвать взгляда.

— Что это?

Цезарь тоже невольно опустил глаза.

— То, на что ты смотришь, — Смерть.

— Не мне ее бояться, — вдруг подняла голову Татьяна Николаевна и храбро шагнула вперед. Ей хотелось вглядеться получше. В темном мраморе было изображено то ужасное, к чему она готовилась все эти дни, о чем старалась забыть, но о чем в то же время помнила постоянно.

В центре группы был изображен пожилой человек с лицом, искаженным страхом. Вокруг него располагались четыре женские фигуры в одеждах со струящимися складками. Снизу, будто из пола, выступал какой-то смешной, несуразный скелетик, держащий костлявой ручонкой песочные часы. Ужасное было над ним. На том месте, где, по логике вещей, у скелетика должен был быть череп, развевалось мраморное темно-коричневое покрывало. В складках этого покрывала и таился смертельный страх. Татьяна Николаевна не могла объяснить его природу, но, как было ясно видно, это самое покрывало вызывало ужас и у сидящего каменного человека.

— Пойдем отсюда. Я не люблю эту скульптуру, — сказал Цезарь.

— Зачем скелет покрыт покрывалом? — спросила Татьяна Николаевна, пятясь задом.

— Потому что никому не дано знать лица его Смерти, — серьезно и важно ответил он.

— Брр! Кто это сделал? Какой-то извращенный ум.

— Тот же, кто закончил после Рафаэля и Микеланджело купол собора, построил балдахин и еще массу всего в Риме, — архитектор Бернини.

Татьяна Николаевна с уважением посмотрела на Цезаря:

— Ты в самом деле самый лучший экскурсовод! Нельзя ли посмотреть теперь что-нибудь приятное, светлое?

Он молча повел ее к выходу.

— Как, мы на улицу?

— Почти. Смотри. Это сделал Микеланджело.

В пуленепробиваемом прозрачном ящике находилась еще одна скульптура. Вот она действительно отличалась от множества тех, которые они уже видели. Она была прекрасна, как жизнь, и бела, как снег. Такого белого мрамора не было больше нигде в соборе.

— Как это называется?

— Пьета.

На коленях у сидящей молодой миловидной женщины в складчатых одеждах возлежал столь же прекрасный молодой человек с закрытыми глазами.

— Что здесь изображено?

— Страдание. Богородица оплакивает снятого с креста сына.

— Но они же изображены ровесниками! — не поняла Татьяна Николаевна.

— Микеланджело самому было чуть больше двадцати, когда он изваял это. Пьета прекрасна не сюжетом, а исполнением.

С такой трактовкой Татьяна Николаевна не могла согласиться.

— Кто перенес такое страдание, — сказала она, — тот знает, что смерть имеет безобразные черты. Злость, недоумение, бессилие противостоять свалившемуся на тебя горю делают человека больным и страшным, его лицо становится похожим на лицо зверя. А так, как здесь, изобразить страдание мог лишь тот, кто сам его не пережил.

Татьяна Николаевна с негодованием отвернулась от шедевра Микеланджело и обессиленно прислонилась к очередной колонне. Ей понадобилось какое-то время, чтобы унять охватившую ее дрожь возмущения. Цезарь внимательно посмотрел на нее. Он уловил в ее словах тщательно скрываемую страсть и, хотя не понял до конца смысла слов, почувствовал, что женщина, стоящая перед ним, знает, о чем говорит.

— Это искусство, — наконец заметил он.

— Жизнь гораздо грубее и злее искусства.

— Прости уж двадцатилетнего художника, — усмехнулся Цезарь. — В семьдесят лет он напишет «Страшный суд». Ты видела его.

— Да. — Татьяна Николаевна поняла его мысль: с возрастом меняются представления о горе. — Ты прав. Ты очень прав, — наконец произнесла она, простив Микеланджело.

Через высокие двери они вышли на площадь. Крылья дорических колонн все так же обнимали ее с двух сторон, фонтаны без особого энтузиазма все били… Каменная стрела с крестом на макушке по-прежнему целилась в небо.

«Я скоро умру, а здесь ничего не изменится», — подумала Татьяна Николаевна. В ней произошла некая перемена. То, ради чего она прилетела сюда, то, к чему стремилась, то, что казалось ей простым и естественным, теперь, после посещения Святого Петра, страшило ее. Площадь стала почти пуста, только с левой стороны еще толпились группы туристов.

— Там магазин сувениров и почта Ватикана.

— Почта?

— Ну да. Престижно ведь отправить друзьям или родственникам открытку или письмо из самого Ватикана! Кроме того, на этом можно делать бизнес! Ватиканские проштампованные марки довольно высоко ценятся у нумизматов. Хочешь отправить кому-нибудь письмо?

— Мне некому, — растерялась Татьяна Николаевна.

— Жаль. Могли бы наладить прибыльное дело. Я бы тебе отсюда их посылал, а ты бы в Москве продавала!

«Я не вернусь больше в Москву», — подумала она. Эта мысль была прочной и окончательно обдуманной, но вместе с тем что-то в ней вызывало протест.

— Ты что же, не приглашаешь больше меня на Капри? — Она задала свой вопрос шутливо, прекрасно понимая, что поездка эта абсурд и ничего не может быть, но сердце ее вдруг замерло в ожидании ответа.

Он тихонько присвистнул:

— А ты согласна? Вот это да! Я уже просил узнать насчет твоего паспорта.

— Кого просил?

— Надю.

Татьяна Николаевна нахмурилась:

— Мне кажется, Надя не захочет ничего сделать.

— Захочет, если дать ей денег. Надя за деньги сделает все.

Какие глупые вещи иногда приходят в голову! Какой-то поддельный паспорт, какая-то сомнительная официантка, которая за деньги может сделать якобы все! Вдруг перед глазами Татьяны Николаевны предстало видение: белый каменистый берег, устремляющийся вниз к морю; роща вечнозеленых деревьев на плоской горной площадке; крутая лестница, чьи ступени несут в себе солнечный жар, и море… Чудесное море ласково плещется под ногами, шумит днем и ночью… И можно сидеть на горячих камнях, пить теплое сладкое вино, от которого кружится голова, и знать, что это будет продолжаться долго. Долго! И впервые за всю свою жизнь Татьяна Николаевна подумала, что «долго» — прекрасное слово.

Группа прелестных пожилых монашек в светло-сереньких платьицах и шапочках, похожих на детские, остановилась на углу площади возле них. Татьяна Николаевна рассеянно посмотрела в морщинистые загорелые лица, и вполне определенная мысль шевельнулась у нее в голове. «Ну должна же я хоть как-то дать о себе знать этому негодяю!» Она решительно потянула Цезаря за собой:

— Пойдем! Постоишь со мной в очереди?

— А как же? Ты же сидела возле моего льва!

Татьяна Николаевна купила конверт и листочек бумаги, подошла к окну, оглядела еще раз площадь собора Святого Петра. Цезарь деликатно отошел в сторонку, а она все думала, что бы ей написать своему врагу, человеку, все чувства к которому умещались в одно огромное емкое слово — «ненависть».

«Проклинаю тебя!», пришедшее из Ватикана, могло бы напугать кого угодно, но не его. Кроме того, Татьяна Николаевна не знала, какие отношения у ее врага с Богом. Нет, «Проклинаю тебя!» она решила не писать, уж очень это звучало по-дамски. Еще был вариант — «Чтоб ты сдох!» — но ей показалось, что это тоже не совсем подходит. Это было ее заветным желанием, но в этой фразе присутствовал оттенок шутливости, так обычно беззлобно ругаются, а ей вовсе не хотелось шутить.

«Не знаю, что написать!» — растерялась она. Но конверт был куплен, Цезарь стоял вместо нее в очереди, которая уже подходила к заветному прилавку, и, оглянувшись, Татьяна Николаевна увидела, что он машет рукой. Надо было срочно что-то придумать.

«Ты козел! В нашей квартире тебе все равно не придется наслаждаться жизнью! А сама я вышла замуж за миллионера и уезжаю на Капри!» — быстро написала она. Конечно, это была ложь, но она знала, что именно такая ложь больше всего расстроит ее бывшего зятя и его новую жену, похожую на лисицу. Быстро, чтобы не передумать, она запечатала конверт. Милый молодой человек спросил, в какую страну отправлять письмо, и шлепнул на конверт соответствующую цене марку. Татьяна Николаевна стала писать адрес. «Россия…» — надписала она и почувствовала, что рука ее остановилась. Она напрочь забыла адрес своего обезличенного и проданного дома.

Ей пришлось достать из сумочки паспорт и посмотреть, что там написано в печати о прописке. Название улицы, дом и номер квартиры она вывела так, как будто это был не заезженный и завязший в памяти шифр, который она автоматически набирала чуть ли не всю свою жизнь, а адрес совершенно чужого ей человека. Быстро отдав письмо служителю, она поблагодарила и вышла на улицу с изменившимся лицом.

«Я забыла свой адрес… Это знак! Меня ничего больше не держит! Значит, пора…» Она вспомнила Смерть в темном мраморном покрывале, вечно присутствующую там, в соборе. И никакой другой шедевр — даже гимн рождению человека, находящийся там же, на барельефах знаменитого творца, — не мог уравновесить это воспоминание.

«Религия все время напоминает человеку о его конце. «Помни о смерти», — говорили древние, но призывали тем самым осознать красоту жизни, учили наслаждаться каждым ее днем, а не ждать конца — он неизбежен, и столько людей уже приняли его мудро и достойно. Но… неужели завтра со мной произойдет это? — вдруг с какой-то новой ясностью подумала она. — Я не хочу!»

Она испытала ужас, граничащий с безумством, комок подступил к горлу, и, когда Цезарь подошел к ней, он не узнал ее — так изменились ее обычно спокойные черты.

— Что с тобой? Тебе плохо?

— Ничего… — Она судорожно схватила его руку.

— Сделать тебе укол?

— Нет, пока еще нет… — Она присела на скамейку рядом с почтой. — Еще не сейчас, не сегодня… — Огромной силой воли Татьяна Николаевна заставила себя восстановить дыхание. — Запомни, Цезарь, я от всей души желаю тебе счастья!

Он посмотрел на нее как на ненормальную.

— Запомнишь?

Он нерешительно кивнул. Они посидели еще немного.

— Надо идти, — сказала она. И Цезарь почувствовал что-то странное в этом простом призыве. — Завтра у меня в Риме последний день. — Она положила руку ему на плечо. — Утром я хотела бы побыть одна, а вечером приглашаю тебя с Надей на ужин в наш ресторан при гостинице. Придете?

— Очень хорошо, — ответил ей Цезарь. — Спасибо. Завтра к вечеру мы будем уже знать ответ насчет твоего паспорта.

Глава 14

Прогулка последняя

Последнее утро перед отъездом наступило такое же солнечное, как и восемь предыдущих в Вечном городе. По плану у всех туристов в группе был намечен свободный день. Многие собирались устремиться в магазины, кое-кто решил еще разок пройтись по наиболее полюбившимся местам. Я встала рано утром, потому что спать совершенно не хотелось, прошла через наш гостиничный дворик, вышла на улицу и остановилась, раздумывая, куда бы пойти. На углу Марсала и нашего тупичка была площадь, главным украшением которой служила церковь с огромными резными дверями. На крыше ее располагался не купол, а странная для нашего православного взгляда башенка с огромной скульптурой Христа. Христос был одет не в плащ и не в рубище, а в римскую тогу, перекинутую по всем правилам через одно плечо, и своим нравоучительным видом напоминал мне вовсе не мученика, а скорее сенатора или члена Государственной думы. Темного дерева двери были закрыты, но изнутри пробивалась музыка и снаружи был виден неясный свет. Я решила зайти, посмотреть службу.

На пороге между дверьми сидел пожилой чернокожий нищий. Его вязаный серый жилет приятно сочетался с красной рубашкой, потертыми джинсами и завязанным на затылке хвостом из мелкокурчавых седых волос. Нищий сидел и с видимым интересом читал толстую книгу. Впечатление было такое, будто он не милостыню просит, а занимается в библиотеке. Я протянула ему несколько центов, он вежливо поблагодарил.

«У нас таких нищих я ни разу не видела», — подумала я и потянула на себя тяжелую церковную дверь.

Большая, высокая церковь была почти пуста. Где-то сбоку играл невидимый орган. Служитель культа с белым воротничком поверх черного одеяния с выражением читал что-то по-латыни. Впечатление было такое, что читает он для собственного развлечения. В середине между стоящими рядами скамьями был просторный проход, выстланный красной ковровой дорожкой, как в старом кинотеатре. В нижней части скамей я заметила специальные откидывающиеся подставочки, чтобы прихожанам было удобнее стоять на коленях.

Я осторожно опустила сиденье и присела сбоку. Мне было хорошо, просторно и тихо. Здесь шла важная для кого-то работа, священник соблюдал ее ритуал, я же сидела сама по себе, никому не мешая, думая о своем. И это большое, спокойное пространство церкви и размеренное действо службы не отвлекали меня, но и не отпускали. Мне не хотелось уходить. Сквозь высокие узкие витражи в помещение вливались дымчатые полосы света. Я присмотрелась. Как странно! Оказывается, в помещении я была далеко не одна. В первых рядах сидели несколько человек, участвующих в службе. Согласно словам духовного поводыря, они то вставали со своих мест, то вновь опускались на сиденья. А невдалеке от меня — и впереди, и справа, и слева — я увидела знакомые фигуры кое-кого из наших туристов.

Ближе всех в самом центре сидела Лиза со своим молодым человеком. На голове у нее красовался легкий газовый шарф. Я не сомневалась, что она надела его специально, потому что он великолепно подходил к ее блестящим глазам. Почти целый ряд подальше занимало семейство толстяка. Сам толстяк наблюдал действие с интересом, а вот его женщины сидели с таким видом, будто попали в подпольную сектантскую организацию. Прямо передо мной через несколько рядов кресел оказалась еще одна наша пара. Это была юная возлюбленная со своим спутником в очках. Раньше они беспрерывно целовались и гуляли, взявшись за руки, как в детском саду. Сейчас между ними происходило что-то вроде объяснения. Девушка все время плакала, а ее спутник время от времени наклонялся к ней и каждый раз подавал чистый платок. Можно было подумать, что в карманах у него целый платочный магазин. А вот сбоку, в том же ряду, совершенно неожиданно я увидела Лару. Устремившись куда-то вверх, она быстро молилась, шевеля губами, и мелко крестилась когда православным, а когда и католическим крестом. Ни Лара, ни туристы из нашей группы меня не заметили. Но я все равно почувствовала себя неудобно. Мне показалось, что я своим равнодушным и спокойным присутствием мешаю их молитвам достигнуть цели. Я вышла, погуляла по утренней улице — два квартала туда, два обратно, — посмотрела на часы и вернулась в гостиницу. Завтрак во дворе подавали как раз по моему вкусу, и пропускать мне его не было никакого резона.

Татьяна Николаевна тоже в это утро встала вместе со всеми, оделась и вышла к завтраку, не обращая никакого внимания на любопытные взгляды соотечественников.

— Поедете с нами на площадь Испании? — спросили ее девушки за столом.

— Спасибо, хочу побродить одна! — ответила она и поняла, что ее соседки и не ждали другого ответа.

— Не забудьте, отъезд в аэропорт завтра ровно в девять! — тронула ее за плечо проходившая мимо Лара, у которой, я заметила, после посещения церкви сильнее обычного блестели глаза. Татьяна Николаевна Ларе только кивнула, спокойно позавтракала и действительно отправилась погулять. Ее бросало то в жар, то в холод, но внешне самой себе она напоминала студентку, достойно подготовившуюся к самому ответственному в жизни экзамену.

«Как много у меня еще времени! Целых двенадцать часов! — думала она. — Не стану ничего заранее загадывать. Целый день буду гулять, вспоминать и думать. Вечером же придут Цезарь и Надя, мы хорошенько с ними выпьем, и дальше все как-нибудь сделается само собой!» Татьяна Николаевна оставила у стойки ключи и вышла на улицу. Ей вдруг захотелось повидать того молодого человека, портье, что поссорился с девушкой на дежурстве, но вместо него за стойкой сидела новенькая блондинистая и очень улыбчивая девица.

«Неужели его уволили?» Татьяна Николаевна огорчилась, но спрашивать ничего не стала, прошла привычным уже путем через каменный двор. Августа под аркой не было, он, видимо, запомнил ее слова, что она хочет побыть одна в последний день в Риме. С удивлением Татьяна Николаевна обнаружила, что была бы рада, заметь она сейчас его красную рубашку и серый жилет.

«Нет, я не могу больше тратить на него время! — остановила она себя. — Сегодня последний день».

И она свернула не к церкви, а в противоположную сторону и пошла наугад, куда глаза глядят, смотрела по сторонам и думала, думала, вспоминала.

Лицо мужа, с которым за все прожитые вместе годы ни разу серьезно не поссорилась, стало уже стираться в памяти. Она достала несколько фотографий из сумки и положила поближе, в карман. Остальные она сожгла, когда продала комнату. Точно так же Татьяна Николаевна разделалась и с дорогими своими вещами, приехав в Рим с одной сумкой и, как это было ни странно, со старым меховым жакетом, продать который ей было жалко, а подарить некому. Этот жакет из котика да фотография только и соединяли ее сейчас с прежним миром. Она выбросила даже записную книжку — ей не хотелось никому звонить.

Итак, Татьяна Николаевна шла себе да шла, пока не зашла куда-то очень далеко. Вдруг скамья на пустынной площади своими очертаниями показалась ей знакомой. Конечно, это было то самое место, куда они забрались с Цезарем после побега от фонтана Треви. Два флага — голубой, Европейского сообщества, и национальный итальянский — вяло висели не колышась рядом на флагштоках. Но сейчас скамьи по периметру площади оказались заняты. Татьяна Николаевна постояла в сторонке, подождала, пока с той самой скамейки, на которой она сидела с Цезарем, не снимется пара пожилых англичан. Татьяна Николаевна посмотрела на них с завистью — вырастили, наверное, детей, теперь ездят, путешествуют… потом выкинула эти мысли из головы, села поудобнее и достала фотографии из кармана.

Снимки были сделаны давно, в специальном фотоателье, она даже помнила, при каких обстоятельствах, — это было тридцать первого августа, на следующий день дочка должна была пойти в первый класс. Она впервые нарядила ее тогда по всем правилам в школьную форму, завязала банты, и они втроем с мужем пошли фотографироваться. Фотографии были еще черно-белые, но лица были видны ясно, у всех троих они были похожими. Глаза широко распахнуты — они будто спрашивали фотографа, что ожидает их впереди.

«Мы мечтали, чтобы дочка хорошо училась, была бы отличницей… Оказывается, это все совсем не важно, — вздохнула Татьяна Николаевна. — Что же тогда важно?»

Теперь она знала ответ на этот вопрос, но он ей не нравился. Она была с ним принципиально не согласна. Если нужны только зубы, чтобы кусать, когти, чтобы цепляться, ум, чтобы обманывать, и еще эти идиотские пшеничные усики, чтобы сводить с ума молоденьких девушек, зачем тогда говорят, что есть на свете добро, справедливость и высший суд?

Татьяна Николаевна еще долго сидела на этой скамье, все смотрела снимки, вглядываясь в родные лица, чтобы лишний раз убедиться в том, что и она была счастлива в те времена, которые запечатлели старые фотографии.

«Что ж, жизнь — борьба», — подумала она и не могла придумать, как надо жить, чтобы не бороться. Но чем дольше вспоминала прошлое Татьяна Николаевна, тем яснее становилось ей, что огромные жернова времени с бесконечной неутомимостью перемалывают всех и все, что они уже перемололи и ее, и ее семью и сейчас, возможно, подбираются к отвратительным усикам пшеничного цвета. Они перемелют и их, дайте срок — огромные бобины уже поднялись вверх и только ждут своего часа, чтобы с неумолчным грохотом обрушиться обратно. Пустяки, что жернова ее смололи первой, — для бесконечности такая очередность не имела никакого значения. Важно было то, что двигались они с непреложной обязательностью и никому нельзя от них уйти. И странно было, но в то же время закономерно, что в результате работы здесь, в Риме, на скамейке сейчас сидела совсем не она, прежняя Татьяна Николаевна, а совсем другая женщина, вовсе не похожая на ту, что с фотографии смотрела с удивлением и надеждой на старый мир.

«И Цезарь так же, — подумала она. — Он не хочет принимать мир, где его унижают, бьют, заставляют отрабатывать деньги. Он весь далеко, в своем прошлом, где он был не так одинок со своей Ливией».

И, обдумав все это, она отключилась от всех остальных мыслей, как выключается перегоревшая лампочка, и просто осталась сидеть и ждать, когда закончится сегодняшний день и начнется тот, что придет ему на смену. Она наблюдала за голубями, неторопливо расхаживающими по выжженной солнцем траве у почти неизменного на каждой площади в Риме фонтана, рассматривала прохожих, и ей было если не хорошо, то и не плохо. И время текло своим чередом…

Но солнце, которому были безразличны ее переживания, не собиралось прекращать свое движение — скамейка оказалась прямо на солнцепеке. Она готова была терпеть, но все-таки светило жарило слишком сильно, и пытку его прямыми лучами выдержать было нелегко. Тогда Татьяна Николаевна взглянула последний раз на фотографии и встала, готовая снова куда-нибудь идти.

«Милые мои, — сказала она, прижимаясь лицом к бумажным лицам мужа и дочери. — Я сделала все, что смогла».

Тень от домов сманила ее в узкий проулок. Маленькие магазинчики с полотняными навесами раскрывали перед ней свои двери. Сердце женщины не выдержало этого испытания. Татьяна Николаевна почувствовала острую потребность купить подарок хоть кому-нибудь.

«Подарю-ка я Наде новую блузку!» — решила она и зашла в трикотажный магазин. Там была как раз августовская распродажа. Татьяна Николаевна выбрала летнюю кофточку очень красивого рисунка. «Наде с ее смуглой кожей такой рисунок должен подойти», — подумала она. Дальше переулок вел ее вниз, фасады домов были довольно обшарпаны, но, несмотря на это, Татьяне Николаевне очень нравились и эта улочка, и этот район, и весь город. Ее вообще умиляло, что практически нигде она не встречает современных домов, что на улицах нет зеркально-бетонного великолепия и, самое главное, почти нет рекламы, такой навязчивой и давящей на психику.

«Вот уж зимние сапоги мне вовсе ни к чему», — подумала Татьяна Николаевна, с легкостью миновав очередное заманчивое объявление о скидках. В окне следующего магазинчика были выставлены книги на разных языках. Сама не зная зачем, она толкнула старинную дверь. Мелодичный сигнал колокольчика оповестил хозяина о ее появлении.

— Бонджорно, синьора! — приветствовал ее низенький пожилой итальянец с выпуклой загорелой лысиной и понимающими глазами.

— Не говорю по-итальянски! — сразу же виновато сказала она.

— О, русси! — почему-то даже обрадовался продавец и учтиво поклонился, будто дороже гостьи никогда не было в его книжном магазине.

— Я просто зашла посмотреть… — Татьяна Николаевна и сама не могла объяснить, что именно она собиралась увидеть.

Продавец понимал по-английски.

— Прего, синьора! Вы можете смотреть сколько хотите! — Продавец-хозяин придвинул к ней плетеное кресло и маленький кругленький столик. Предварительно он составил с него на подоконник огромные стопки книг и протер столешницу специальной салфеткой.

— Альбомы, календари, книги по искусству, открытки… — Он выставлял перед ней всю свою печатную продукцию.

— А что-нибудь есть на русском? — нерешительно спросила Татьяна Николаевна.

Продавец немного удивился. Зачем этой даме книги на русском? Разве их нельзя купить в России?

— Одну минуту! — Малые размеры салончика-магазина оказались обманчивы. Хозяин ушел в заднее помещение, и по тому, как гулко удалялись его шаги, Татьяна Николаевна поняла, что запас книг у него может быть большой. Она никуда не торопилась. В помещении работал кондиционер, и ей хорошо было сидеть у окна и смотреть на улицу. Было приятно, что вокруг нее так много книг с прекрасными обложками: видами городов Италии, репродукциями картин. На одной из них она снова увидела Пьету из собора Святого Петра и обрадовалась, что узнала. Лицо молодой Богоматери показалось Татьяне Николаевне еще милее, чем накануне. Теперь она подумала, что легкая печаль, а вовсе не тяжесть горя на ее лице есть не что иное, как таинство знания.

Продавец вынес стопку книг русских авторов. С каждой книги он аккуратно стер пыль и уже после этого разложил перед ней. Татьяна Николаевна внимательно посмотрела — подбор книг был осуществлен со вкусом, но немного странно: Бродский, Бунин, Пастернак… Не было Пушкина, не было Гоголя, зато в суперобложке был томик Ахматовой и полное собрание Солженицына. Случайно Татьяна Николаевна догадалась, что никакого секрета на самом деле в подборе книг не было — умный итальянец оставил у себя только тех русских авторов, кто когда-нибудь получал Нобелевскую премию или номинировался на нее. Книги изданы были скромно, но со вкусом. Татьяне Николаевне стало даже неудобно перед продавцом, и она, вздохнув, снова сложила их в стопку. Действительно, зачем ей сейчас были нужны Ахматова и Бунин? Свои собственные книги этих же авторов она перед отъездом отнесла в районную библиотеку и, не желая ничего объяснять, оставила тяжелые сумки на пороге.

— Прего, синьора! — С невозмутимой любезностью продавец ожидал, когда она снова выскажет какое-нибудь очередное желание.

— А книг по истории у вас, случайно, не найдется? — вдруг спросила она.

— По русской истории? — счел необходимым уточнить продавец.

— По итальянской. Точнее, по древней истории. О Древнем Риме!

Продавец посмотрел на нее внимательно — правильно ли он понял просьбу? — и снова ушел за дальнюю дверь. За все это время в магазин не вошел ни один посетитель.

«Никого, очевидно, не интересуют здесь ни альбомы, ни открытки, поэтому он так и возится со мной», — подумала Татьяна Николаевна, и ей стало жаль этого немолодого итальянца, который, видимо, надеялся, что она все-таки что-нибудь у него купит, а ей ничего уже больше не нужно.

Над прилавком, на котором стоял кассовый аппарат, располагалась небольшая полка с сувенирами и игрушками. Татьяна Николаевна машинально задержала на ней рассеянный взгляд и вдруг вздрогнула: на краю полки сидел, свесив лапы, желто-оранжевый лев. Размером он был с небольшую собаку, но самое главное, в довольно крупной его мордочке с массивным по-львиному носом, в беленьких бакенбардах, в небольшой гривке, в умных глазах и, самое главное, в его благодушной улыбке было совершенно явное сходство с египетским львом, возлежащим на каменном пьедестале рядом с папским дворцом в Ватикане.

— Сколько стоит эта игрушка? — спросила Татьяна Николаевна вернувшегося с небольшой теперь стопкой книг продавца, пытаясь не выдать волнение в голосе. Тот с удивлением опустил перед ней стопку книг.

— Семнадцать евро. Вам показать? — Милый итальянец никак не мог понять, что же хочет на самом деле эта странная русская — книги по истории или игрушки? Стараясь казаться невозмутимым, он с улыбкой достал с полки и подал ей плюшевого льва.

Вблизи игрушка оказалась менее похожей на настоящее животное, но от этого не менее симпатичной. Хвост и лапы безвольно качнулись, когда хозяин снял его с полки, а на мордочке будто появилось скорбное выражение. «Знаю я вас, туристов, — будто говорил Татьяне Николаевне плюшевый лев. — Потрогаете и поставите обратно. Семнадцать евро для вас — высокая цена. Скажете, что такую игрушку можно купить и в России…»

Татьяна Николаевна взяла из рук хозяина игрушечное существо и не только кожей, а всем существом ощутила родство своего мехового жакета и его плюшевой мягкости.

«Если бы было кому тебя подарить… — Она прижала игрушку к груди, а на глаза ее навернулись слезы. Хозяин смотрел на нее с изумлением. — Цезарь! Вот кому я его подарю!» — вдруг пришло в голову Татьяне Николаевне, и она широко улыбнулась.

— Я покупаю! — И чтобы у хозяина не оставалось больше никаких сомнений в решительности ее выбора, вынув кошелек, она протянула итальянцу деньги.

— Грациа, синьора! — Он бережно взял купюры, осторожно вынул у нее из рук льва, пробил чек, упаковал игрушку в специальный пакет и уважительно принес Татьяне Николаевне. — Книги будете смотреть?

— Да, обязательно! — Ей не хотелось расставаться со львом, и она посадила его к себе на колени, потом взяла в руки первую книгу. Конечно, она не знала специфики этой литературы, поэтому и не могла оценить, каким грамотным человеком был этот продавец книг и какую хорошую книгу она смогла бы купить при желании. Перед ней была история Древнего Рима Теодора Момзена издания 1909 года. Но Татьяна Николаевна специалистом в этом вопросе не была и поэтому отложила Момзена подальше. Далее следовали две ничего не говорящие ей книжки советского периода — учебники для педагогических вузов. Было только удивительно, как они могли попасть в этот магазинчик. На обложке последней книжки были изображены скульптуры античных героев. Один из них, остриженный «под горшок», в доспехах и с протянутой, как у Ленина, вперед рукой заинтересовал ее. Она пролистала книгу. На последней странице была приведена схема изображений. Татьяна Николаевна быстро отыскала того, кто заинтересовал ее более других, она не ошиблась — это был Октавиан Август. Она снова посмотрела обложку. «Гай Светоний Транквилл», — значилось на ней. «Жизнь двенадцати Цезарей».

— Я куплю вот эту.

— Грациа, синьора, конечно! — Продавец упаковал книжку в пакет с логотипом магазинчика. Татьяна Николаевна забрала своего льва, спросила, как кратчайшим путем добраться до Термини, и, как будто у нее в запасе был не один-единственный вечер, а целая череда ничем не омраченных дней, торопясь, поехала к себе в гостиницу. До наступления ужина она хотела знать о Цезаре Августе все. Поэтому, на удивление быстро доехав домой, она выпила минеральной воды, услужливо поставленной горничной в холодильник, постелила на постель свой жакет, взяла в компанию льва и погрузилась в мир двенадцати Цезарей.

Глава 15

Возвращение

Мое возвращение в Москву было грустным. Мне хотелось поговорить с Ларой еще в день нашего отъезда, но она нервно бегала по вестибюлю гостиницы, вся в красных пятнах, возбужденным голосом говорила что-то по телефону, потом я увидела, как в гостиницу вошли двое полицейских в форменных голубых рубашках.

— Лара! Что-нибудь случилось?

Но Лара ничего мне не сказала и ушла, а я видела в зеркало, как она показывала полицейским какие-то бумаги, потом засунула себе в рот таблетку и запила ее водой.

Эти хлопоты смазали нам прощание. Мы погрузились в автобус озабоченные и расстроенные. Слухи ползли один нелепее другого. Кто-то рассказывал, что ночью, без сомнения, в гостинице произошло убийство, что подтверждалось ужасными криками, которые слышали многие; теща толстяка высказала предположение, что Татьяну Николаевну разоблачила итальянская разведка, а нищий негр на самом деле был американским резидентом. По дороге в аэропорт расстроенная Лара сухо попрощалась с нами и предложила собрать чаевые для Петро. Кое-кто согласился, но большинство проигнорировали это предложение, и пакетик, пущенный Ларой по кругу, вернулся почти пустым. Потом мы вышли из автобуса и стали разбирать свой багаж. Петро старательно извлекал из автобусного нутра наши чемоданы. Туристы, толкаясь, расхватывали их и бежали дальше, чтобы скорее получить информацию о вылете самолета. Я стояла в сторонке, надеясь напоследок еще подойти к Ларе. Когда багажное отделение опустело, Петро вытер руки чистым полотенцем и прошел в кабину за маленьким пылесосом. Никто из туристов не пожал ему руку, не сказал спасибо. Он постоял немного — невысокий, аккуратный, в светлой рубашке и галстуке, посмотрел в ту сторону, куда ушли все наши, и принялся за дело. Я подошла к автобусу, чтобы попрощаться с ним, но он уже закрыл за собой дверь и поднялся на второй этаж. Оттуда ему меня не было видно.

Лара тоже сухо попрощалась со мной — она была очень озабочена и огорчена. Я сказала ей несколько вежливых слов и успела дать свою карточку с московским телефоном.

Рейс наш отправился по расписанию. Всей душой уже стремившаяся в Москву, я не могла еще отойти от итальянских впечатлений, сидела, закрыв глаза, и перебирала в памяти увиденное. Мне никто не мешал предаваться воспоминаниям — в одном ряду кресел со мной теперь оказались две родственницы толстяка, а целующаяся парочка сидела далеко, в другом салоне. Я даже обрадовалась, что мне не надо будет выказывать неделикатность, обращая их внимание на услуги авиакомпании. Но когда по дороге в хвост самолета я прошла мимо них и случайно увидела их лица на фоне голубых чехлов нашего «боинга», то почувствовала, что случилось что-то невероятное. В расположенных рядом креслах теперь находились не нежные влюбленные, а совершенно чужие друг другу люди. У девушки было измученное лицо, будто она приходила в себя после тяжелой болезни. Мужчина же сидел с видом онемевшим, и на губах его застыла злая и упрямая усмешка. С возникшим у меня тяжелым чувством я прошла мимо них к своему месту и увидела потом эту парочку уже в зале прилета у паспортного контроля.

На родной земле моему нетерпению уже не было предела. Прогуляв по Италии восемь дней, теперь я не могла выстоять восемь минут — так хотелось мне поскорее увидеть своих близких. Но у трех будочек паспортного контроля выстроились огромные очереди, которые двигались своим чередом — не медленно и не быстро. И, смирившись с тем, что мне придется отстоять сколько положено, я стала развлечения ради оглядываться по сторонам. В толпе незнакомых пассажиров я различала лица наших туристов, и они теперь казались мне хорошо знакомыми, словно родными. Недалеко от меня Лиза с невозмутимым видом рассказывала своему спутнику что-то про искусство. За ними скучал гарем толстяка. Сам он, нагруженный двумя тяжелыми сумками, отдувался от напряжения. Его жена с высокомерным видом (мол, как же, приехала не из какой-нибудь дыры, из Италии!) стояла рядом, а подле торчали две одинаково мелкие головки их родственниц. Две девушки-подружки нетерпеливо переминались с ноги на ногу, как и я. Мужчина в очках стоял в очереди на несколько человек впереди меня. Его юной возлюбленной не было рядом. Сначала я подумала, что она просто потеряла из виду своего кавалера, но потом поняла, что она специально, пропустив несколько человек, встала в конец самой длинной очереди. В какой-то миг мы встретились с ней глазами, но она меня не узнала. Я опустила голову. Мне стало неловко. В ее взгляде выражалась мука, и я почувствовала себя чуть ли не участницей чужой драмы.

Потом я потеряла юную возлюбленную из виду. Встретились мы только в огромном зале выдачи багажа. Там царил хаос, разобраться в котором было под силу только аэропортовским служащим. Пассажиры метались от одного вращающегося круга с чемоданами к другому, пытаясь отыскать свой багаж. Девушка стояла отдельно от всех у стены. В руках у нее была объемная сумка на длинном ремне, и было видно, что появляющиеся будто из преисподней чемоданы ее нисколько не интересуют. Мужчина в очках, как и большинство других пассажиров, возбужденно переходил от одного круга к другому. В какой-то момент он подошел на минутку к девушке и озабоченно спросил:

— А куда обращаться, если чемодан пропадет?

Наконец на одном из табло высветился номер нашего рейса. Наши с ним чемоданы по случайности оказались недалеко друг от друга. Мы взяли их практически одновременно и устремились к выходу. Юная возлюбленная стояла отчужденно и неподвижно. У меня, как назло, раскрылся один замок, и я остановилась недалеко от нее, чтобы его застегнуть.

— Я тебе позвоню… — начал было мужчина, потянувшись к своей спутнице. Я скорее угадала эти слова, чем расслышала их в общем шуме.

Девушка смотрела невидящими глазами не на него, а куда-то вдаль. Может быть, она видела в этот момент наш красный открытый автобус и площадь Венеции в Риме с лестницей, спроектированной Микеланджело? Мужчина поставил свой чемодан и помахал перед ее лицом двумя пальцами:

— Э-эй! Ты меня слышишь? Не надо так переживать. Ты разрываешь мне сердце! Я позвоню!

Она ничего не ответила. Мужчина отвернулся и потащил к выходу вещи. Мой замок застегнулся на удивление легко, сзади напирали другие люди, и мне ничего не оставалось делать, как последовать за ним. Юная возлюбленная так и осталась одна в стремительно пустеющем зале, зато мужчину в очках я увидела на выходе еще раз.

Он миновал узкие двери, вышел в зал ожидания и стал оглядываться по сторонам. Потом, очевидно, увидев кого-то в толпе встречающих, с бодрым видом расправил плечи и устремился в ту сторону. Я проследила за ним взглядом. Поодаль у барьера, тоже будто в некотором отчуждении, стояли двое: моложавая, ухоженная женщина в голубом брючном костюме и рядом с ней черноволосый мальчик лет восьми — точная копия мужчины в очках. Мальчик первый увидел отца и что-то возбужденно закричал, обращаясь к матери, стал дергать ее за руку и тянуть. Но женщину в этот момент, очевидно, интересовал не сам отец ее ребенка. Она напряженно вглядывалась в лица пассажиров, следующих впереди него и за ним. Скользнула она взглядом также и по мне, но видно было, что я ее не заинтересовала. Мужчина подошел к этой паре, поставил на пол чемоданы, подхватил мальчика на руки и осторожно поцеловал женщину в щеку. Мне хотелось посмотреть, что будет дальше, но в этот момент я услышала голос собственного мужа, кричавшего мне, что он здесь стоит уже битый час.

Забыв обо всем на свете, я кинулась на его призыв и на целую минуту замерла в привычных, родных объятиях. Муж стал сердитым голосом говорить, что в этой неразберихе недолго и потеряться, и он вообще не понимает, каким это чудом увидел меня в такой толпе, и что нам надо скорее идти к нашей машине, потому что он поставил ее не на стоянку, а куда-то еще, а я повисла на его плече и почувствовала себя дома. Но все-таки, выходя из зала, я вспомнила юную возлюбленную и обернулась. Недалеко от нас шла другая семья. Мужчина в очках очень суетился и на ходу вынимал из наплечной сумки какие-то сувениры для мальчика, ребенок подпрыгивал на одной ноге и забрасывал его восклицаниями, а женщина в голубом костюме отчужденно шла рядом, время от времени продолжая оглядываться, будто все надеялась кого-то отыскать. Мужчина же упорно смотрел вперед и делал вид, что ничего не замечает. И когда мы уже вышли из здания аэропорта, я увидела, что он энергично договаривается о чем-то с водителем такси, а его жена тихонько вытирает рукой щеку — то ли смахивая слезу, то ли стирая следы его поцелуя. И в этот момент она почему-то напомнила мне юную возлюбленную, сбежавшую к автобусу раньше всех от страшных Уст Истины.

Глава 16

Пир

Лара сидела в холле гостиницы и рассказывала полицейскому и сотруднику иммиграционной службы о том, что знала. А знала она не так уж мало, но в то же время недостаточно, чтобы у официальных представителей властей создалась хоть какая-нибудь ясная картина. Они никак не могли взять в толк, зачем русской туристке понадобилось сводить знакомство с местным сумасшедшим. С его бывшей женой, официанткой Надей, один из них уже беседовал и добился только краткого рассказа о том, что русская туристка пригласила их с Джимом на ужин, после которого Надя ушла и больше она ни о чем понятия не имеет. В конце концов они попросили Лару снова повторить свой рассказ. Лара, курившая в этот день уже третью пачку сигарет, приложила руку ко лбу и добросовестно начала вспоминать.

Вечер перед отъездом был на редкость тихий и приятный. Она сидела за уже выставленным к ужину столиком во дворе их гостиницы в тени кипариса, выросшего в горшке, и с наслаждением потягивала кока-колу с лимоном и льдом. Она ждала группу, собирающуюся к их последнему ужину в Риме, и думала свою думу.

Вот и еще пятьдесят с лишним человек, наполненных Италией до краев, она отправит завтра по домам. У нее самой будет недельный перерыв, а потом прибудет следующая группа — последняя в этом августе. Еще один цикл — восемь дней, семь ночей — она должна будет опекать этих взбалмошных, часто недовольных, редко кому-либо благодарных своих бывших соотечественников. Потом последует спад сезона. Групп будет прибывать все меньше, численность туристов в них будет неуклонно снижаться, а к зиме из России уже будут приезжать все больше одиночки-любители. Снизятся заработки, возрастет конкуренция. Лара вздохнула. Ей опять придется бороться. Нужно будет возить гостей в теплые края — в Неаполь, на Искью, Капри. Показывать им развалины виллы императора Августа и его приемного сына Тиберия, хотя они, надо сказать, об этих персонажах ни черта не слышали и большинство из них совершенно не интересуются историей. Лара вздохнула еще раз. По чести сказать, мало встречается таких экскурсантов, которым хочется рассказывать все, что знаешь, но, наверное, это и справедливо — люди приехали зимой отдохнуть, покупаться в теплом море, а не слушать ее рассказы о людях, умерших две тысячи лет назад…

Кусочки льда в бокале превратились в круглые комочки, кружок лимона придал напитку чуть кисловатый вкус, и Лара с наслаждением погрузила натруженный за неделю язык в терпкие, пощипывающие пузырьки кока-колы. Что ж, по крайней мере неделю она сможет передохнуть. Полежать подольше в ванне с пенной прозрачной римской водой, сходить к парикмахеру, посидеть вечерами в кафе около дома и выкинуть своих соотечественников к черту из головы. Лара привыкла жить настоящим. Еще она мельком подумала, что пора наконец перестать ездить в аэропорт за новой туристической группой, как на свидание. Все равно Витька, по-видимому, никогда уже за ней не приедет. Лара устало зевнула, допила колу и раскрыла на столике свои бумаги. Она должна была окончательно проверить список пассажиров. Так она водила пальцем по строчкам фамилий, как вдруг откуда-то сзади до нее донесся негромкий, но возбужденный голос. Женщина говорила по-итальянски, и Лара сразу поняла, что это ее родной язык.

— Почему она нас пригласила сюда? — Голос у женщины был чуть осипший, но сильный.

Отвечал ей мужчина. Его выговор был мягче и интеллигентнее, хотя тоже чувствовалось, что и он коренной обитатель здешних мест.

— Какая тебе разница! Должно быть, она просто не знает другие рестораны.

Лара не выдержала и тихонько обернулась. Из-за густой зелени кипариса ей не были видны те двое, что сидели за соседним столиком к ней спиной. Поэтому она чуть-чуть изогнулась и даже наклонилась вниз, чтобы рассмотреть их получше, а увидев, чуть не упала со стула от удивления: это был тот самый чернокожий нищий, побирающийся возле церкви, с которым свела знакомство ее подопечная Татьяна Николаевна, а с ним рядом сидела вульгарная особа со смуглой, как у цыганки, кожей и крашеными волосами. Лара насторожилась. Что было делать здесь, в гостиничном дворе непуганого туристического заповедника, этой странной парочке аборигенов? Еще не хватало, чтобы они вмешали эту сумасшедшую Татьяну Николаевну в какую-нибудь историю. Тогда ей, Ларе, вместо того чтобы спокойно нежиться в ванне, придется всю следующую неделю эту историю расхлебывать! Нет уж, она должна послушать, о чем они говорят! Кипарис прикрывал ее, и она до времени затаилась за ним.

— Небогатый отель, — продолжала вульгарная женщина. — Состоятельные люди не останавливаются здесь, возле Термини. Но все равно, я уверена, деньги у этой русской есть! И возможно — немаленькие!

— Тебе-то что с того…

Ларе показалось, что мужчина отвечал рассеянно, и он не походил на заговорщика, в отличие от его дамы, от которой, судя по ее виду, можно было ожидать что угодно.

— Как это что? — закипела женщина. — Ты же собираешься с этой русской ехать на Капри? Нашел себе богатенькую? Но разве же справедливо бросать меня работать здесь всю чертову холодную зиму, а самому развлекаться в теплой сторонке? Ты будешь читать свои дурацкие книжки и рассуждать о своем императоре, а я должна буду вкалывать? А потом ты приедешь и станешь снова просить у меня деньги?

— Но ты же не хочешь слушать мои рассказы! И не будешь просить милостыню у церкви, ты для этого слишком горда!

— Конечно, не буду! Но и ты мог бы не просить милостыню, раз подвернулся такой случай! — сказала женщина и, придвинувшись к чернокожему спутнику ближе, перешла на шепот.

Лара напряглась, как только могла, но слышно было плохо.

— Послушайся меня, и наша жизнь изменится, — продолжала Надя, — по крайней мере на эту зиму!

— Ну, я слушаю! Только говори скорее, а то русская синьора, пригласившая нас на ужин, скоро придет!

— Так помолчи и не отнимай у меня время!

Лара за кипарисом, как могла, напрягла слух, но женщина шептала в самое ухо собеседнику и разобрать что-либо было невозможно. Надя — а это, конечно, была она — продолжала развивать свои идеи:

— Ты говорил, что русская туристка чем-то больна. Что у нее приступы, она задыхается и даже просила тебя сделать ей укол, чтобы не задохнуться окончательно. Так вот, нам не надо дожидаться, пока у нее начнется приступ. Мы сами после ужина, когда она будет навеселе и перестанет соображать, под каким-нибудь предлогом пойдем с ней в ее номер и там осторожно ее чем-нибудь придушим… — Цезарь отшатнулся. — Ну что ты строишь из себя неженку как последний идиот! — рассердилась Надя. — Дело выгорит стопроцентно! Кто там разберет, от чего она умерла? Сама по себе задохнулась или мы ей помогли? Дама выпила, случился приступ, не успела позвать на помощь! Никто ничего не узнает, я тебе говорю! — Надя противно хихикнула при этих словах.

— Но как же мы… — начал Цезарь.

— А что мы? Ничего не знаем, ничего не видели! Дама прилегла, мы ушли, а что с ней случилось дальше — не наше дело! Да и зачем нам ждать разбирательства! Вокзал-то рядом! Пока обнаружат, пока раскачаются, мы будем уже далеко! Думаешь, кто-то уж так переполошится? Ну, померла здесь в гостинице какая-то русская, что с того? Потом, когда мы вернемся, никто ничего уже и не вспомнит.

— Ты хочешь ее убить из-за денег или из ревности? — Цезарь серьезно посмотрел на Надю.

— Конечно, из-за денег! — выпалила та. — Что я, дура, что ли, тебя ревновать? Кому ты нужен, если серьезно?

— Да, теперь я точно вижу: ты не Ливия. — Цезарь печально покачал головой. — Я допускаю, что моя жена могла уничтожить пол-Рима из ревности или из жажды власти. Кстати, я подозреваю, что так и было, особенно когда я стал стар и болен и уже не мог контролировать происходящее в мелочах. Но убивать из-за небольшой кучки денег Ливия бы не стала!

— Ну, завел свою песню! — рассердилась Надя. — Еще мнишь себя императором! Безвольный тюфяк! Настоящие императоры решались и не на такие дела! — Она замолчала и в раздражении стала катать по столу салфетку.

А Цезарь думал о чем-то своем и даже не дал себе труда заметить ее раздражение.

— Как продвигаются дела с паспортом? — наконец спросил он.

Надя только усмехнулась.

— Вот еще один пример твоего тупоумия, — сказала она. — Я не понимаю, зачем надо возиться с фальшивым паспортом, если ты можешь легко жениться на этой русской. Ведь ты разведен? И тогда она получит гражданство. Надеюсь, у тебя хватит ума сначала получить с нее деньги, потом оформить брак, а через некоторое время развестись.

Было видно, что эта простая комбинация действительно не приходила Цезарю в голову. Надя прекрасно поняла это.

— Надеюсь, ты сразу поставишь перед ней условие о материальном вознаграждении, иначе я тебе этого бы не предложила.

Цезарь посмотрел на нее, и она пожалела о своих словах.

«Кто его знает, что ему придет в голову на самом деле? — подумала она. — Но такую возможность поправить свои дела нельзя упустить».

Тем временем столики во дворе заполнялись. Лару отвлекли подошедшие туристы, и она была вынуждена отправиться с ними улаживать кое-какие дела.

Татьяна Николаевна в своем номере медленно захлопнула книгу. Все эти два или три часа, с тех пор, как вернулась с прогулки, она лежала на кровати, вцепившись в свой старый меховой жакет. На нее напал страх, дикий, необузданный страх: она поняла, что игрушки кончились и время настало.

Теперь это была совсем не та Татьяна Николаевна, которая неделей раньше ступила на итальянскую землю с одним желанием — умереть. Теперь она хотела жить как никогда раньше.

«Что я наделала?! — думала она в отчаянии, кусая пальцы. — Боже, что я наделала?! Зачем я совершила такой обмен? Ведь можно было просто поменять комнату и начать жить сначала!»

Она уже забыла, какие чувства обуревали ее, когда она ходила по риэлтерским конторам, специально подыскивая самый плохой вариант.

«Но может быть, можно обратиться в суд, чтобы он признал сделку недействительной?» Она обрадовалась такой возможности, но потом вспомнила, что у нее совсем не осталось денег. В своем смятении она полагала, что чем хуже будет обмен, тем лучше она сможет досадить мерзкому человеку, и совсем не заботилась о собственной выгоде. Потом она вспомнила о двух прекрасных надгробных памятниках, рядом стоящих на кладбище, о распроданном по дешевке имуществе, о путевке в Италию и вздохнула. «Нет! Надо набраться мужества. Ничего уже не вернешь!» И, чтобы отрезать себе окончательный путь к возвращению, она достала из сумочки свой билет в Москву и порвала его на мелкие кусочки, после чего с видимым спокойствием возлегла на кровать, укрылась меховым жакетом и раскрыла книгу о двенадцати Цезарях. Так она и читала ее в течение почти двух часов и прочитала все, что было в ней написано и про великого Юлия, и про Августа с Ливией, и даже про сына Ливии от первого брака — следующего за Августом императора Тиберия. Потом она с вздохом закрыла книгу и взглянула на часы. Стрелки показывали, что осталось пятнадцать минут до намеченного срока. Она не могла предвидеть, что Цезарь с Надей уже явились и ждут ее. С похолодевшим сердцем она прошла в ванную, после этого причесалась и надела единственные оставшиеся у нее нарядные вещи — темно-вишневую шелковую кофту с черными блестящими разводами и черную шелковую юбку.

«Какая глупость! Я жива, и ничего плохого со мной не может быть!» — колотилось ее сердце. Оно отказывалось вспоминать о том горе, которое еще недавно она не могла пережить. Желание быть, существовать интуитивно пересилило все прежние чувства. Голос разума пытался противоречить ему. «Что бы ждало меня в Москве? Еще несколько одиноких, неказистых лет? И все равно умирать…» Она почему-то вспомнила больную собаку, всегда лежащую в переходе метро на той станции, где она когда-то жила. На боку у собаки была гноящаяся язва, люди брезговали, и поэтому несчастному существу доставалось меньше еды, чем более сильным и симпатичным товарищам. Чаще всего собака лежала с закрытыми глазами у трубы отопления. Потом в какой-то день Татьяна Николаевна заметила, что собаки в вестибюле больше нет. Она прекрасно помнила, что подумала тогда: «Нет, я не хочу умереть так, как эта собака. Уж если я не могу изменить жизнь, я могу по крайней мере распорядиться своей смертью». На следующий день она связалась с турфирмой и сказала, что хочет отправиться в путешествие в любую столицу Европы. По чистой случайности ей предложили Рим. И теперь она должна была выполнить задуманное.

Ужин в ресторане был в разгаре. Большинство туристов заказали вино, и, как всегда бывает после таких заказов, гул в зале — разговоры, стук вилок и ножей — становился бессвязнее, громче, взрывы смеха сильнее, и ощущение было такое, что кто-нибудь сейчас вот-вот затянет русскую песню. Цезарь и Надя сидели отдельно от всех за кипарисовым деревом. Татьяна Николаевна смутилась, что заставила своих гостей ждать.

— Гости мои дорогие! — смущенно сказала она, подходя к их столику. — Я не знала, что вы уже здесь, а то непременно вышла бы раньше!

— Мы только что пришли! — вежливо ответил Цезарь. Надя же просто кивнула в знак приветствия.

Наши туристы начали сдвигать поближе друг к другу столы и, кажется, действительно собрались устроить общее застолье.

— Если здесь будет шумно, мы можем перейти на другую сторону улицы в соседний ресторан! — предложила Татьяна Николаевна.

— Ни к чему! Здесь близко, рядом с номером! — ответила Надя. Татьяна Николаевна не поняла, какое значение имеет такая близость к номеру, но переспрашивать не стала.

В этот момент кто-то вежливо постучал пальчиком по спинке ее стула:

— Можно вас на минуточку, дорогая?

Татьяна Николаевна с удивлением обернулась. Позади нее стояла Лара и с деловым видом перебирала бумаги.

— Отойдем в сторонку! — Лара как-то странно покосилась в сторону Нади и Цезаря. — Мы отправляем группу разными рейсами! Надо уточнить номер вашего!

— Но у меня нет с собой билета! — запротестовала Татьяна Николаевна.

— Вот и хорошо, что нет! — вдруг как-то странно, с двойным смыслом, по-русски произнесла Лара. — Давайте поищем его у вас в номере!

— Разве нельзя уточнить завтра?! Вы ведь видите — у меня гости! — Татьяна Николаевна похолодела при мысли о том, что Лара сейчас может потребовать у нее билет, который она порвала.

— Мне надо вам что-то сказать! — Лара чуть не силой поволокла ее в холл. — Ваши спутники — опасные люди! — зашептала она, наклонившись к Татьяне Николаевне и делая вид, что снова пересматривает бумаги. — Я случайно села рядом с ними, так что они не видели меня, и мне показалось, что они замышляют по меньшей мере вас ограбить!

Татьяна Николаевна посмотрела на Лару со странной усмешкой.

— Никто не сможет меня ограбить, — сказала она. — После того, как я расплачусь за ужин, который заказала для моих друзей, у меня останется сущая мелочь на дорогу!

— А покупки? Сувениры?

— Я ничего не покупала.

— Ну, как знаете! — Лара недоверчиво покачала головой. — Я, во всяком случае, вас предупредила! Сбор у автобуса завтра ровно в девять!

— Я помню. Спасибо за все.

Лара захлопнула папку и отошла. Татьяна Николаевна вернулась к столу.

Надя выбрала телятину с жареным картофелем и, когда ей принесли пышущий жаром кусок кровавого мяса, с вожделением впилась в него зубами. Цезарь заказал жаркое из рыбы, кальмаров и мидий. Татьяна Николаевна решила, что в последний свой вечер она должна только пить, а не есть. Вино принесли красное и белое. Надя запивала жареное мясо кьянти, вином рабочего класса, Цезарь и Татьяна Николаевна пили сладкое сухое вино Республики Сан-Марино. Татьяне Николаевне казалось, что этот нектар, пахнущий апельсинами, медом, цветами, должен привести ее в состояние сладкой анестезии, в котором уже ничего не страшно.

Разговор протекал вяло. Цезарь и Надя обменивались репликами на итальянском, она ничего не понимала, ее мало занимали их дела. Она пила вино и грезила наяву. Ей мерещился древний город из красного кирпича, конники в доспехах, рабы с корзинами и кувшинами с вином. Но после прочтения Светония и тот мир перестал ее радовать. Она видела группы мужчин в тогах, жарко спорящих о политике, но знала, что ни к чему хорошему их споры не приведут; ясно различала женщин в складчатых одеяниях, с достоинством ведущих за руки детей, но полагала, что мало кто из этих детей доживет до старости и умрет своей смертью. Ей уже не хотелось попасть в тот, пригрезившийся ей мир, а под действием вина не так страшно стало покидать этот, привычный, наполненный услугами цивилизации, но в последнее время принесший ей столько горя.

«Куда ни глянь, кругом такое г… — думала она. — Пусть, черт возьми, все поскорее закончится!»

Небольшая группа русских туристов, раскачиваясь за общим столом, старательно выводила «Клен ты мой опавший». Они исполняли этот романс с таким энтузиазмом, что казалось, действие происходит не в итальянском дворе с кипарисами в глиняных горшках, а в российском городке, летом, в чьем-нибудь дворе по случаю, скажем, юбилея или по поводу благополучного возвращения из армии мальчика. Официанты, постоянно работающие с русскими, уже привыкли к тому, что от наших людей можно ждать любых проявлений чувств, всей их гаммы — от безудержных слез до безудержного веселья, — и спокойно занимались своими делами. Вопреки, кстати, распространенному мнению об итальянской экспансивности — вовсе они не так экспансивны по сравнению с нами. И только самый молодой из официантов, кругленький, небольшого роста, мгновенно запомнил некоторые русские слова и, выйдя на середину каменного мешка и протирая вилки бумажным полотенцем, стал с удовольствием подпевать нашим туристам мелодичным тенором. Татьяна Николаевна попросила принести еще вина, кофе и десерт. Надя, с ее тяжелым взглядом, казалось, парализовала язык Татьяны Николаевны. При ней она из-за природного стеснения не могла использовать привычную уже в общении с Цезарем смесь из английского и итальянского языков, жестов и улыбок. Цезарь тоже потягивал вино из бокала, но вид у него был отсутствующий.

«Пора заканчивать. Последний мой вечер явно не удался», — подумала Татьяна Николаевна. Но уже ничего нельзя было исправить. Кроме того, в каком-то уголочке ее сознания все-таки билась крошечная мысль о паспорте, о том, что события могут повернуться как в сказке и она еще сможет сделать свой выбор. Но Надя молчала, а сама Татьяна Николаевна не решалась об этом заговорить. «Ну, значит, и с паспортом ничего не удалось, — подумала она. — Что ж, я никогда всерьез и не рассматривала перспективу стать гражданкой Италии». У нее стала немного кружиться голова, и она решила, что время пришло. Пока она не утратила еще возможность регулировать ситуацию, надо было приступать к самому главному. Для этого она должна была пригласить своих гостей в номер.

— Здесь, во дворе, слишком шумно, — сказала она. — У меня кружится голова, хочется лечь. Поднимемся ко мне, я хочу сделать вам на прощание маленькие подарки.

Официант был уже наготове со своим чеком, Татьяна Николаевна расплатилась, щедро дала ему на чай. Надя при этом многозначительно толкнула Цезаря в бок локтем, и они встали из-за стола. В номере Татьяна Николаевна сначала преподнесла Наде кофточку, которую та взяла с совершенно невозмутимым и равнодушным видом, а потом чуть не со слезами на глазах протянула Цезарю купленного в книжном салоне льва.

— Это тебе на память. Видишь, он очень похож на того, что находится в Ватикане.

Цезарь удивился подарку, но ласково принял игрушку. У Татьяны Николаевны отлегло от сердца. «Он будет его любить», — подумала она, будто поручая малознакомому человеку заботы о домашнем питомце. Надя тем временем рыскала алчным взглядом по номеру, по сумке Татьяны Николаевны, по жакету, раскинутому на кровати.

«Шуба-то ей зачем? — думала она. — Тут, что ли, купила? Да нет, мех не новый, хотя и такой я иметь бы не отказалась». Надя вздохнула и тут же обернулась, услышав странные звуки.

Татьяна Николаевна стояла посередине комнаты, прислонившись к стене, и держалась обеими руками за горло.

— Мне плохо! — сдавленным голосом шептала она. — Начинается приступ. У меня так бывает после вина. Цезарь, прошу тебя, сделай мне укол! Шприц вон там, на столе!

Надя перевела взгляд туда, куда показывала Татьяна Николаевна. Действительно, на развернутой марлевой тряпочке лежала ампула с лекарством, а рядом с ней — одноразовый шприц в упаковке. Цезарь не знал, как ему поступить. Он был не врач и не медицинский работник и понимал, что в таких случаях надо позвать кого-нибудь из служащих отеля, а те уж позвонят в «Скорую помощь». Но медлить было нельзя. Татьяне Николаевне было явно плохо. Из горла ее раздавалось ужасное хрипение, ему показалось, что она уже умирает. Он стоял и в нерешительности смотрел на Надю.

— Цезарь, вон там! — молила его больная русская.

— Не смей этого делать! — резко сказала Надя. — Этот вариант даже лучше, чем тот, что придумала я. Все сделается само собой. Мы должны только немного подождать, чтобы было уже поздно. Тогда никто ничего не узнает.

Татьяна Николаевна сделала несколько неверных шагов и стала клониться к постели.

— Она умирает!

Цезарь нерешительно наклонился над больной и взял ее за руку. Татьяна Николаевна хрипела. Ее глаза будто молили его: «Ну же, Цезарь, скорее! Ведь ты можешь сделать укол!»

— Уходи отсюда! — сказал Цезарь Наде. — Я не брошу эту русскую! Она единственная, кто понимает меня!

— Дурак! Ты не имеешь права ничего делать! Лечить должны те, кто этому учился! У нас еще будут неприятности из-за этого!

— Уходи! — твердо сказал Цезарь и подошел к столу. Содрал упаковку со шприца, разбил ампулу, стал набирать лекарство.

— Скорее! Делай укол! Иначе мне не выдержать! — сдавленно хрипела Татьяна Николаевна, и слезы катились у нее из глаз.

— Ты посмотри! Она уже умирает! Ей все равно долго не протянуть! — кричала Надя. — Она умрет, а мы будем богаты! Мы сможем уехать! И я обещаю не ругать тебя за твои книжки!

Цезарь, не слушая ее, забрался со шприцем на кровать, на коленях подполз к лежащей Татьяне Николаевне.

— Потерпи, моя дорогая, — приговаривал он, — сейчас я сделаю тебе укол и будет легче! Мы поженимся и уедем отсюда далеко, далеко! В теплые края, где плещется синее море! — Он завернул рукав на руке Татьяны Николаевны и ужаснулся: — О Мадонна! Какая у тебя рука!

Татьяна Николаевна опять забыла про жгут и изо всех сил теперь, перехватив больную руку другой рукой, стала работать кулаком. Цезарь пытался нащупать вену пальцем.

— Сейчас, сейчас, — приговаривал он. На удивление игла попала в сосуд с первого раза. Будто заправский медработник, он чуть вытащил поршень на себя, и в шприце появилось темное пятно крови.

— Ну, скорее! — крикнула Татьяна Николаевна. Надя, закусив губу, стояла позади Цезаря и, сжав кулаки, наблюдала за происходящим.

— Идиот! Ты всех жалеешь, кроме меня! — Надя, не выдержав, напала на него, повалила на постель, выдернула шприц из руки Татьяны Николаевны и выбросила его в окно.

— Что ты наделала?!

Цезарь вскочил и в беспамятстве напал на разъяренную Надю. Она не ожидала толчка, поэтому покачнулась, пытаясь увернуться, и с силой ударилась головой о подоконник. Тут же тело ее обмякло, и через секунду Надя как подкошенная рухнула на пол. Татьяна Николаевна в ужасе привстала на постели.

— Надя! — позвала она и повернулась к Цезарю.

Надя лежала на полу без движения. Окно, куда она выбросила лекарство, было раскрыто, и штора слабо колыхнулась от вечернего ветерка. А в проеме окна над всей этой дурацкой картиной — над Цезарем, закрывшим голову руками, над Татьяной Николаевной, подползшей к краю кровати и с ужасом смотрящей вниз, над распростертой на полу Надей — застыл Христос с вытянутой рукой.

— Она умерла! — Татьяна Николаевна вскочила с постели и бросилась к лежащей женщине. Какое-то время она пыталась найти ее пульс и наконец с облегчением вздохнула. — Жива! Просто сильно ударилась. Надо вызвать «скорую помощь»!

Они подняли Надю, положили на кровать. Надя слегка застонала.

— Кажется, она ударилась не так сильно, — сказал Цезарь. — Не надо «скорую». — Потом он посмотрел на Татьяну Николаевну: — Тебе лучше?

— Лучше. — Когда Надя упала, Татьяна Николаевна перестала следить за дыханием, и оно естественным образом восстановилось.

Она села на постели рядом с Надей, опустила плечи, приложила руки к груди.

— Но что мне теперь делать? — Она посмотрела на Цезаря, а он не мог понять всей муки ее вопроса.

— Как что делать? — удивился он.

— Да! Что мне делать? — Татьяна Николаевна обхватила голову руками и, измученная, заплакала, не в силах больше притворяться и сдерживаться.

— Дорогая! — Цезарь сел рядом с ней, отвел ее руки от лица. — О чем ты плачешь? Ведь тебе лучше?

Татьяна Николаевна, опустив руки, посмотрела на Цезаря с тоской, и он по наитию, без слов понял, что происходящее в душе этой женщины не укладывается ни в одно понятие.

— Я не была больна, — тихо сказала Татьяна Николаевна. — Я хотела, чтобы ты сделал мне укол. — Она теперь говорила по-английски сухо, без интонаций, и он плохо ее понимал. — Мне было нужно только, чтобы ты сделал мне укол, — повторила она и сделала движение, будто держит в руках шприц, а потом пальцами показала, как будто уходит куда-то высоко. Потом она снова показала на исколотую руку. — Я пыталась сделать этот проклятый укол сама, еще до того, как мы познакомились, но у меня не получилось. Мне нужен был кто-то, кто мог бы мне помочь. Поэтому я нашла тебя. Прости.

Надя вдруг заохала на постели, застонала. Татьяна Николаевна и Цезарь помогли ей сесть. Со стоном Надя начала медленно крутить головой, поднимать руки, ноги, проверяя, может ли двигаться.

— Значит, ты слушала меня и ходила со мной на экскурсии только для того, чтобы я сделал тебе укол? — Цезарь стоял над обеими женщинами, мрачно скрестив руки на груди поверх своей серой вязаной жилетки, и ноздри его гневно раздувались.

«Да», — хотела ответить ему Татьяна Николаевна, но подумала, что это неправда. В эти несколько дней она прожила с ним совсем другую, непривычную ей жизнь. Ей было с ним интересно, как ни с кем другим.

— Конечно, нет! — сказала она этому маленькому забавному человечку. — Ты поразил меня своими знаниями и мудростью. Мне никогда еще не было так интересно, как во время наших прогулок, и я, конечно же, верю, что душа Цезаря присутствует в твоем теле.

— Я же говорила тебе, что она ненормальная! — вдруг отчетливо произнесла Надя, поднимаясь с кровати и запихивая в сумку подарок — кофточку, которую купила ей Татьяна Николаевна. — Только русская идиотка может поверить в то, что перед ней император Октавиан собственной персоной!

— Сколько раз я говорил тебе, чтобы ты не называла меня Октавианом! — высокомерно сказал ей Цезарь.

— Интересно почему, если даже на твоей дурацкой статуе, возле Императорского форума, написано четко: Октавиан Август. А рядом стоит статуя Цезаря, так на ней написано: Юлий Цезарь! Вечно ты считаешь, что я ничего не знаю! Пойди и посмотри, если не веришь!

— Запомни, я ненавижу его! — закричал вдруг Джим с яростью. — Мы оба Цезари, я и он, и надо нас так называть: Цезарь Юлий и Цезарь Август! Кроме нас, было еще много Цезарей — и Нерон, и Калигула, и мой приемный сын Тиберий, и Веспасиан, и Тит, и Доминициан — хотя они уже принадлежали к другим родам и жили много лет после меня, но все они были Цезари, и нечего выделять одного среди нас!

— Совсем помешался! — Надя покрутила пальцем у виска. — Какая разница, как я тебя называю!

Джим сел на пол, стал раскачиваться из стороны в сторону, как страшный африканский божок, и вдруг заплакал.

— Цезарей было двенадцать, — сказала ему тихим голосом Татьяна Николаевна. — Не плачь! Я теперь знаю, почему ты не любишь Юлия. Ты имеешь право его не любить.

Цезарь отнял руки от заплаканного лица и посмотрел на нее:

— Почему?

— Ты не любишь Юлия, потому что не можешь смириться с тем, что он невольно унизил тебя, выбрав именно тебя в пасынки. Ты очень любил своего настоящего отца, Октавий. Он был из достойного, честного рода, когда-то не менее знатного, чем род Юлиев, и не твоя вина, что волею судьбы твоей отец принадлежал к его неудачливой ветви. И хотя твоя мать приходилась родной племянницей великому Юлию, почему-то люди всегда находили повод попрекнуть тебя твоим настоящим отцом. Когда он сумел разбогатеть, Марк Антоний укорял его в ростовщичестве и раздаче взяток, хотя это было неправдой. По жребию твоему отцу досталось управлять Македонией — говорили, что это благодаря выгодной женитьбе ему попал в руки лакомый кусок. Он управлял своей провинцией справедливо и достойно, тем не менее имя твоего отца совершенно забыто в веках. И после того как он, возвращаясь из Македонии в Рим, скоропостижно умер, ты должен был отказаться от него ради наследства Цезаря. Оно и так принадлежало тебе по праву крови, ибо не было у Цезаря законных родных детей. Но Цезарь, чтобы обезопасить Рим и внести окончательную ясность, усыновил тебя, тем самым лишив родного отца. И ты должен был по закону к славному имени своего рода прибавить унизительное окончание «ан», свидетельствующее об усыновлении, и называться с тех пор не Октавий, по имени своих предков, а Октавиан — по желанию Юлия Цезаря. Ты не смог отказаться от власти, но отказ от рода унижал тебя, и никогда ты не называл сам себя Октавиан Август. Ты тоже принес жертву во имя Рима — никогда нигде не упоминая о настоящем отце, ты восславлял отца приемного. Но ты мучился сделанным выбором до конца жизни, и это видно по тому, как ты велел именовать себя. Вначале ты писал о себе просто — император Цезарь. Потом сенат дал тебе возвеличивающее прозвище, и ты стал подписывать бумаги Цезарь Август. Наконец ты сделался императором Августом, но рост твоего могущества не мог повлиять на память потомков. Как ты ни старался — одел в мрамор город, восстановил законы против роскоши, соблюдал видимость простоты во всем — в одежде, в пище, в жилье, — в веках ты навсегда остался Октавианом — усыновленным внучатым племянником великого Юлия. Такова была цена твоего выбора.

Цезарь подошел к Татьяне Николаевне и обнял ее. Глаза его были полны слез.

— Откуда ты узнала все это?

Она устало посмотрела на него.

— Кое-что прочитала вот здесь, — на тумбочке рядом с кроватью так и остался лежать незакрытая книжка Светония, — остальное домыслила сердцем.

— И даже мой усыновленный сын назвал себя Тиберий Юлий Цезарь, чтобы досадить мне. И только сделавшись императором после моей смерти, он по необходимости стал называться Тиберий Цезарь Август.

— Спасибо тебе за эти дни, — сказала Татьяна Николаевна. — Ты сделал меня другим человеком. А сейчас иди, уже поздно, я хочу отдохнуть.

— Пойдем, Октавиан, — сжимая рукой затылок, насмешливо сказала Надя. — Не удалось нам сегодня разбогатеть, будем ждать следующего раза.

Цезарь посмотрел на Татьяну Николаевну. Она сидела на постели, опустив голову.

— Мне уйти, дорогая?

Она подняла глаза — во взгляде ее было столько отчаяния, столько бессилия, столько муки, что он встал перед ней на колени.

— Что я могу для тебя сделать?

Она подумала, посмотрела вокруг и не узнала стены своего номера. Все перед ней плыло как в тумане.

— Пойдем! — Надя тянула Цезаря за руку.

— Надя! Возьми мою сумку, может быть, что-нибудь в ней тебе пригодится.

— А шубу нельзя? — Надя с вожделением смотрела на гладкий черный мех, который лежал на постели.

«Отдай ей, зачем тебе этот жакет?» — подумала Татьяна Николаевна, но рука ее сама вцепилась в мягкий рукав.

— Извини, я не могу, — сказала она.

Надя вытащила сумку Татьяны Николаевны из-под стула, понесла ее к выходу. У двери обернулась на секунду к Джиму.

— Ты идешь или нет? Как ты надоел мне, идиот! — довольно громко сказала она, но Цезарь не отреагировал на ее слова. Он по-прежнему смотрел на Татьяну Николаевну. Надя постояла у двери, потом вышла и, стуча каблуками, пошла к лифту.

— Значит, ты хочешь уйти из жизни, кара? Не уходи! Не оставляй меня одного!

— Я в чужой стране, не знаю языка, у меня нет ни крыши над головой, ни денег. Куда мне деваться? — спросила она.

Цезарь поднял голову и посмотрел на нее, не понимая.

— Ты хочешь умереть только потому, что у тебя нет денег? — Она невесело улыбнулась. — Чему ты смеешься?

— Вспомнила, что нас с детства учили, что деньги в жизни не главное! Сейчас мне показалось это забавным.

— Кара! Ты просто сошла с ума! Уходить из-за такого пустяка, как отсутствие денег!

Татьяна Николаевна растерялась:

— Но что же мне делать? Как же без них?

— Смешная! — Цезарь ласково погладил ее по руке. — Вот я живу без денег — и ничего! Деньги имеют значение только для тех, кому важно положение в обществе. Быть булочником или врачом, министром или президентом — одно и то же. А если сделать вид, что ты не такой, как все, деньги и положение в обществе уже не имеют для тебя никакого значения. Просто тебя называют ненормальным — и все! Но разве это так важно — как тебя называют? Никто не интересуется жизнью твоего духа. Важно только, чтобы было чем-то поддерживать плоть — немного поесть и укрыться от непогоды.

По лицу Татьяны Николаевны снова потекли слезы — теперь это были другие слезы, не отчаяния, но надежды. Но оставалось еще одно возражение.

— Скажи, — пробормотала она, — почему ты все-таки выбрал себе в кумиры тирана? Ведь мог сделаться философом, результат был бы такой же!

— Философом! — горько сказал Цезарь. — Вот и нет! С философами и так все ясно — общество их не понимает, но не осуждает. Император — другое дело. Многие могут кричать — тиран и мучитель! Но я боролся за справедливость, и мне это удалось. Ты единственная из всех, кто понял Октавиана. Он был поставлен в условия, при которых не быть тираном невозможно. И он справился со своей ролью. Поэтому из всех двенадцати Цезарей Рима я выбрал его, моего любимого Августа. Поедем в Неаполь!

— В Неаполь! — эхом повторила она. — Неужели это возможно?

Цезарь высунулся в окно.

— Надя! — закричал он что было силы, невзирая на уже наступившую ночь. Голос его, неожиданно мощный и звонкий, разнесся далеко за пределами дворовой арки. — Быстро верни нашу сумку!

Из двери гостиницы во двор выбежала девушка-портье.

— Ваша гостья уже ушла! — знаками показала она Цезарю.

— Наплевать! Пусть эта сумка принесет Наде хоть немного удовольствия, — сказала Татьяна Николаевна.

— Ну и ладно! На море еще долго будет тепло! Поехали! — ответил Цезарь.

Татьяна Николаевна вытерла слезы и быстро свернула свой жакет.

— Я возьму его с собой?

— Конечно!

В меховой рукав жакета он засунул свой подарок — плюшевого льва.

В ванной комнате Татьяна Николаевна забрала зубную щетку и пакетики с мылом и шампунем, которые каждый день клала ей на умывальник горничная. Из зеркала на нее смотрело новое, неузнаваемое лицо: покрытое пятнами от слез, распухшее, оно все-таки было уже другим, и, более того, вместо своей привычной стрижки над лбом Татьяна Николаевна увидела замысловато уложенную прическу римской матроны. Она вышла из ванной.

— Там, на юге, если у нас будет немного денег, ты купишь мне белой материи? — спросила она Цезаря.

— Куплю. А зачем?

— Я сошью себе складчатое одеяние, как у Ливии.

— Тогда материя должна быть не белой, а пурпурной, — ответил он.

Они собрались выходить, когда раздался телефонный звонок. Кто бы это мог звонить в Риме Татьяне Николаевне?

— Это он! — Вдруг почему-то вспомнила она своего врага с пшеничными усиками. Ей даже не пришло в голову, что ему неоткуда было узнать ее телефон. Но все, что было связано с ним, теперь не имело для нее никакого значения.

— Алло? — сказала она совершенно спокойно. Но в трубке раздался совсем другой голос: приглушенный голос девушки-портье.

— Я хотела узнать, все ли у вас в порядке? Не нужна ли помощь?

— Абсолютно в порядке, — ответила Татьяна Николаевна. — Я через минуту освобождаю номер. Сдаю ключ.

— Счастливого пути, — ответила ей наученная ничему не удивляться девушка.

Никто не вышел их провожать. И только когда Татьяна Николаевна, даже не подумав присесть на дорожку, вышла вместе с Цезарем из гостиничного двора, она увидела, что в спину им держит в прощальном приветствии руку все тот же Спаситель — без осуждения, без пристрастия и без любви.

Глава 17

Последнее возвращение

Сразу после приезда домой на меня навалились многочисленные дела и заботы. Путешествие в Италию отодвигалось во времени все дальше, новые впечатления наслаивались на старые, и я уже решила, что мне не удастся ничего написать про эту замечательную страну. Поэтому я очень удивилась, когда московской осенью, всего месяца через два после моего возвращения из Италии, в телефонной трубке я услышала глухой сипловатый голос.

— Большой привет из Италии, — сказал голос. — Это говорит Лара.

— Ларочка! — Сама не знаю почему, я обрадовалась так, будто приехала моя лучшая подруга. — Как мы все будем рады видеть вас у себя в гостях!

— У меня мало времени, — ответила Лара, и я словно увидела, как она деловито затягивается через мундштук. — Но мы можем увидеться где-нибудь в городе!

— Можно я приглашу вас в какой-нибудь итальянский ресторан?

— О, только не это! — засмеялась она. — Итальянские рестораны должны быть в Италии. Но я с большим удовольствием побывала бы в «Шоколаднице» на Октябрьской площади, куда мы девчонками любили заходить после институтских занятий тридцать лет назад.

Мы договорились о встрече. Я знала, какое кафе Лара имела в виду, но понятия не имела, находится ли оно все еще там, где и раньше. К счастью, кафе оказалось на месте, и вкус блинчиков с шоколадно-ореховой начинкой не изменился почти, по словам Лары.

— Какими судьбами? — начала я, когда Лара с удовольствием вытащила свой мундштук. — Ведь, кажется, вы не собирались в Москву?

— Человек предполагает, а Бог располагает, — ответила она своим прелестным сипловатым голосом, небрежно выпуская дым из аккуратно накрашенного рта.

Лара сидела в джинсах в обтяжечку, в тоненьком свитерке, повесив кашемировую куртку-пиджак на спинку стула. Она щурила огромные голубые глаза, осматриваясь по сторонам, временами бросала взгляд в окно, и у меня создалось впечатление, что она кого-то ждет. Я спросила ее об этом.

— Да, правда, я жду. Одного моего старого друга. Он, кстати, сделал мне предложение, и поэтому я здесь.

— Как неожиданно! Вас можно поздравить?

Лара усмехнулась, кокетливо запрокинула голову, выпустила дым как можно выше в потолок.

— Можно поздравить! Я завтра уезжаю домой. — И звучно, раскатисто засмеялась.

На моем лице выразилось изумление, и Лара сочла нужным пояснить:

— В течение двадцати лет я ждала, что он разыщет меня. Что ж, это случилось. Мои надежды вознаграждены. Можно возвращаться.

Я все равно ничего не понимала. Лара усмехнулась и принялась объяснять. Все-таки она была до мозга костей женщиной, а какой женщине не хочется рассказать о своем романе? В Москве у нее никого не было, кроме меня, и я поняла, что она выбрала меня в наперсницы. Что ж, мне это только польстило.

— Мы были знакомы много лет назад, — начала Лара. — У нас была любовь! Я готова была ехать за ним на край света. — Она улыбнулась воспоминаниям. — Но… не сложилось! У него была семья, я тоже вышла замуж и уехала. А он так и прожил всю жизнь с одной женщиной. — Она горько рассмеялась. — Но теперь, когда он стал вдовцом, вспомнил про меня…

— Это ему вы передавали привет?

— Да, месяц назад он мне позвонил. И ты знаешь, что самое интересное в этой истории? — Она хитренько на меня посмотрела.

— Что?

— Что я в свои-то годы всколыхнулась, будто девчонка, и на следующий же день побежала в посольство оформлять документы. Хотя в принципе я так и думала в глубине души, что ничего не выйдет из нашей встречи.

— Почему, Лара?

Она задумалась и стала прихлебывать кофе, время от времени улыбаясь, качая хорошо причесанной головой и повторяя, словно про себя:

— Подумать только! Как девчонка!

Я подождала, пока она снова вспомнит обо мне.

— Но, Лара, почему же вы не выходите замуж?

— А не хочу! — просто сказала она. — Вернуться в Москву и выйти за Витьку замуж — значит приехать сюда умирать!

Я постеснялась спросить, почему она так думает. К тому же мне хотелось узнать ее впечатления о Москве.

— Как вам понравилась наша столица?

— Не понравилась.

Мне показалось, что вот в этом Лара неискренна, что она говорит так, потому что потерпели крах ее матримониальные планы. Но она пояснила свои слова:

— Конечно, будь я иностранкой, то не посмела бы так ответить. Я рассыпалась бы в похвалах и сказала, что Москва теперь самый настоящий европейский город. Но я русская, здесь родилась и выросла и поэтому могу иметь свое мнение. Нынешняя Москва — в меньшей степени европейский город, чем двадцать лет назад. Больше она напоминает шумный восточный базар. Конечно, интересно снова посмотреть на Кремль, на ГУМ, на Третьяковку, на некоторые отреставрированные улочки, на старые особнячки. Но нигде в Европе ты не найдешь таких вонючих грузовиков в центре города, такой разномастной и бьющей в глаза рекламы и таких ужасных новых высотных зданий.

— Новые высотки — предмет особой гордости наших властей!

— В чем же их оригинальность? — спросила Лара, и я не нашла, что ответить. — И у вас так шумно! — продолжала она. — У меня здесь все время болит голова!

— Шумно в смысле децибел?

— Не только. Здесь так много суеты, а вместе с тем чувствуешь, что ты никому не нужен, что путаешься под ногами, мешая чему-то огромному, не зависящему от тебя.

— Но может быть, это говорит о деловой активности нашего города?

— Может быть, — пожала Лара плечами. — Но посмотри на лица пожилых женщин. Многим лет не больше, чем мне, но они старушки. Они просто доживают свой век. Они никому не нужны, и общество терпит их в лучшем случае как бабушек, призванных выращивать внуков, в худшем — они обуза для работающего населения.

— Но вы, Лара, еще так молоды!

— Это пока я живу там.

Я осторожно предположила, что ее Виктор, должно быть, небогат.

— Нет, у Виктора приличная квартира, хороший деревянный дом на даче, но все равно… — Она помолчала. — Здесь все не так, как в Италии. У мужа там была вилла, а здесь на участке теплица для огурцов…

— Вы хотите сказать, что здесь надо работать больше?

— О нет! И там семья, имеющая участок земли, если нуждается, обрабатывает каждую пядь. Но… я не могу это выразить более точно… Здесь у меня ощущение, будто и я, и Витька — мы все из каменного века, тормоз для всех. Мы всем мешаем, и все ждут, пока мы расчистим путь. Здесь мир принадлежит молодым. В Италии не так. Там пожилые такие же люди, как все.

Она замолчала. Мой кофе остыл. Я думала о ней и не очень ее понимала. Мне казалось, она рисуется, ставит себя выше нас.

— Лара! А вы здесь ходили в церковь? Видели храм Христа Спасителя?

— Зачем мне? — удивилась она. — Когда я жила в Москве, то была атеисткой, как и большинство молодых людей того времени. По церквям мы ходили из любопытства. Я лично пару раз захаживала в Елоховскую, но не молилась. Во-первых, я тогда не знала ни одной молитвы, а во-вторых, мне не нравилось, что наша религия больше грозит, чем обещает, и совсем не стимулирует к действию. А я натура деятельная, не созерцательная.

Я вспомнила, как Лара что-то шептала за день до моего отъезда в той нашей церкви возле Термини с Христом на макушке.

— И вы приняли католичество?

Она засмеялась:

— Тогда я молилась чуть ли не первый раз в жизни, по-детски, без молитвы. И тут же все исполнилось! Чудеса!

— Как же это? — спросила я, исполненная искреннего интереса.

— Да что рассказывать! — Она вынула из мундштука докуренную сигарету и тут же вставила другую. — Итальянцы — как дети. Искренне верят во всех святых, вешают в домах обереги. У них в семьях если пятеро детей, то у каждого свой святой-покровитель, у каждого свое изображение и чуть ли не свой ритуальный культ поклонения. Просто язычество какое-то, — засмеялась она. — Особенно умиляет меня их венецианский Марк, появляющийся всюду с сердито-очаровательным львом, будто с домашним животным на веревочке. Ну вот и я, чтобы скоротать тогда время до отъезда, зашла послушать службу. А поскольку мысли о моем Витьке всю жизнь были со мной, они непроизвольно вылились в простую молитву. «О великий Боже, — шептала я, — если ты и вправду такой милосердный, как о тебе говорят, сделай так, чтобы я еще хоть разок увиделась со своим Витькой!» Ну, и месяца не прошло, раздался звонок. — Лара со значением посмотрела на меня, проверяя, верю ли я ей. Я верила.

— Почему же тогда вы не выходите замуж? — воскликнула я.

Она снова выпустила изо рта прозрачный дым.

— Я не смогу с ним жить. Я пробыла в Москве меньше недели, а уже соскучилась. По работе, по новой группе туристов, по Петро с его автобусом и по своему кафе около дома.

— А Виктор не может поехать в Италию?

Лара посмотрела на меня так, будто я сказала какую-то невероятную глупость.

— Витька? — И повернула голову к входной двери. Между столиками по неширокому проходу по направлению к нам двигался пожилой господин. Собственно, господами я теперь называла всех, по Лариной привычке. Он был довольно высокого роста и очень приличного веса, в добротном костюме, рубашке и модном галстуке. Я догадалась, что галстук подарен Ларой. С виду это был вполне достойный человек, но у него было красное, широкое, старое лицо, нос кабачком, кустистые брови и плохо сделанный зубной протез. Он выглядел как обкомовский работник на пенсии. Лара рядом с ним казалась его внучкой. Я поняла, почему она не захотела с ним остаться. Лара хотела умереть молодой.

Я думаю, она правильно сделала, что не вышла за Витьку замуж.

Неторопливо Лара сложила мундштук в красивую коробочку и взяла со спинки стула пальто-пиджак.

— Счастливо, Лара! — сказала я ей.

Она нагнулась ко мне и три раза по-русски поцеловала. Из окна я наблюдала, как Витька по-хозяйски уселся на место водителя в фиолетовые «Жигули» и, уже изнутри протянув руку, открыл Ларе дверь. Я вспомнила маленького элегантного Петро. Лара усмехнулась и села в машину, положив на колени свой кашемир. Я вспомнила, как аккуратно и мило вела она свой маленький «фиат», когда мы ездили с ней в Помпеи. Потом я еще долго думала о ней, когда возвращалась пешком домой по улице, давно не метенной, но увешанной пестрыми рекламами о красивой жизни. Вспоминала и когда жарила картошку на ужин. И мне показалось, что я поняла, почему Лару так не любили наши туристы. Вовсе не за ее забывчивость на даты и исторические имена и не за ее маленький бизнес. Я подумала, что наши люди еще не поняли, что когда она по утрам, приветствуя всех, произносила своим хриплым голосом слово «господа!», то говорила это искренне. А нам всем чудилась в этом слове насмешка. И наши не могли не чувствовать, что Лара — как они говорили, «сзади — пионерка, спереди — пенсионерка», — с виду одинокая и пожилая, на самом деле переплюнула многих из нас в своем жизнелюбии, стойкости, энергии и молодости.

И на следующее утро, когда Лара, я знала, должна была садиться в самолет, я, не будучи верующей, представляя, как она поднимается по трапу в расклешенных джинсиках и темненьком свитерке, тоже обратила к ней свою языческую молитву любви:

— Ариведерчи, Лара! Пусть боги принесут тебе счастье!

Сентябрь-декабрь 2004 г.

Content

Ирина Степановская
Прогулки по Риму

Глава 1 Наша Лара

Глава 2 Отель

Глава 3 Цезарь Август

Глава 4 Поездка в Помпеи

Глава 5 Форум

Глава 6 Ужин в ресторане

Глава 7 Фонтан Треви

Глава 8 Камеи

Глава 9 Капитолий

Глава 10 Firenze

Глава 11 Ватиканский лев

Глава 12 Страшные Уста Истины

Глава 13 Великий собор

Глава 14 Прогулка последняя

Глава 15 Возвращение

Глава 16 Пир

Глава 17 Последнее возвращение