Эдуард Резник, Александр Трапезников

Подари мне жизнь

Глава первая

«Архангел Константин» приходит на помощь

Санитары тоже люди. Как, впрочем, бомжи и олигархи, клоуны и депутаты, мошенники и прокуроры. Ничто человеческое не чуждо даже последней скотине на земле, если она имеет мысли и душу, где как в ядерном реакторе идут непрерывные цепные реакции самоуничтожения или самоочищения. Рано или поздно происходит взрыв, способный либо погубить вокруг все живое, либо, напротив, подарить жизнь. А подарить жизнь гораздо труднее, чем отнять ее. Сделать это может далеко не каждый…

В больничном закутке санитары пили пиво. Было их трое да еще смазливая медсестра с длинными ногами, которые неизменно поднимали давление у больных гипертоников. Часы показывали полночь. За окном шел снег. Один из санитаров лениво перебирал струны гитары и монотонно бубнил напевчик из «Фабрики звезд»:

— …круто ты попал на Ти-Ви… ты звезда… ты звезда… давай народ удиви…

И так без конца, других слов он просто не помнил.

— Костя, кончай нудеть! — сказал санитар-толстяк и громко зевнул: — Ты не на Ти-Ви попал, а к негру в попу в виде клизмы. Зарплату нам и в этом месяце задержат. Нет, уйду работать в другое место.

Костя отложил гитару.

— Куда, Митенька? — спросил он. — Всюду ты будешь той же самой клизмой, поскольку ни образования, ни богатого дядюшки во Флориде. Вон, Катька хоть может на панель пойти, у нее ноги сто восемьдесят сантиметров, прямо из шеи растут, а ты? Впрочем, ежели тебе в гей-клуб податься…

Толстяк бросил в него жестяную пробку. Третий санитар, длинный и тощий, открыл последнюю бутылку пива. Медсестра пересела на колени к Косте, обвила рукой его шею.

— А ты мои ноги измерял? — воркуя, спросила она.

— У меня глазомер хороший, — отозвался тот.

— А что еще у тебя хорошенького имеется? Печень, почки в порядке? Давай я тебя обследую.

— Ага, в реанимационном кабинете, — усмехнулся Митя. — Он сейчас как раз пустует.

— Кать, отстань! — сказал Костя. — У тебя ведь муж есть.

— Муж… объелся груш с макаронами, — ответила Катя, теребя и лохматя его волосы. — Я, Костик, тебя люблю. Ты у нас такой умный, красивый, целеустремленный. Врачом хочешь стать, в медицинский готовишься, не то что эти олухи! Так и будут жмуриков таскать, пока сами на носилки не улягутся. А в тебе есть нечто… сумасшедшее!

— Сказанула! — произнес третий санитар. — К психу на колени села.

— Вы не понимаете, — откликнулась медсестра. — Мужчина должен быть немножечко безумен, только тогда он способен достичь высот. Он должен совершать самые невероятные поступки… Поражать. А трезвый, холодный, расчетливый ум — это лишь заливное к рыбе. Да еще без соли. И перца.

— Какой-то гастрономический подход к мужскому полу, — пожал плечами Митя. — Ты еще корицы с базиликом добавь, тогда идеальный портрет выйдет.

— Мужчина двадцать первого века, весь в петрушке, лавре и других специях! Эх, Катя, многих ты, видно, за свою короткую жизнь съела. Вот только Костю не трожь.

— Я не вкусный, — согласился тот. — А насчет трезвости ты права: пиво закончилось катастрофически быстро. Не пора ли сходить?

Он легко приподнял Катю и пересадил ее со своих коленей на потертый кожаный диванчик. Медсестра обиженно надула губки.

— Метнем жребий? — предложил Митя.

— Да ладно, я сам слетаю, проветрюсь, — ответил Костя и сладко потянулся. — А то засыпать начинаю.

Он собрал со стола деньги, сунул их в карман белого халата и перешагнул через длинные ноги медсестры, загораживающие проход.

— Отрезать их тебе, что ли? — пробормотал он. — Запнуться можно и сломать голову.

— А ты запнись, запнись! — подразнила его медсестра. — А голову тебе мы починим. Вправим вывих.

— Не сомневаюсь, — сказал Костя и вышел из закутка.

Он прошел пустынными коридорами в зал приемного покоя, который был не слишком ярко освещен в ночное время, кивнул охраннику в черной форме с табличкой «секьюрити» на груди.

— За пивом? — оживился тот. — Купи мне сигарет.

— Курить вредно, — ответил Костя. — Я тебе лучше чупа-чупс принесу. Или морковки.

Выскочив за широкую стеклянную дверь, он на мгновение замер, подставив лицо крупным хлопьям снега и раскинув руки, будто собирался охватить всю эту звездную ночь и лежащую перед ним площадь. Блестели в лунном свете стекла домов, трамвайные рельсы, верхушки деревьев. Искрилось вокруг все, словно пронизанное электрическими разрядами.

— Здорово-то как! — тихо проговорил Костя и, нисколько не ощущая холода, побежал через безлюдную площадь к одинокой палатке. Дремавшая продавщица открыла на торопливый стук окошко.

— Люся, дай мне шесть «Балтики» номер девять и пачку «JIM», — попросил Костя, а в это время позади него продребезжал и остановился, очевидно, последний трамвай. Судя по голосам, из него высыпала изрядно подвыпившая компания. Тотчас же загорланили песню. Но санитар даже не обернулся.

— Ишь, опять козлы эти приехали! — произнесла Люся, выглядывая из окошка.

— Крутые? — спросил Константин.

— Отморозки, — ответила продавщица, махнув рукой. — Надо палатку закрывать, а то разнесут вдребезги.

Она быстро выставила на прилавок пиво и заперла окошко. Санитар убрал бутылки в полиэтиленовую сумку, сунул сигареты в карман и посмотрел на площадь. Трамвай уже укатил дальше, а на остановке теперь куражилась компания из пяти человек. Были они лохматые, меховые, похожие на каких-то диких зверей. Один из них повалил урну и закатил ее на рельсы. Другой пытался вырвать из земли скамейку. Трое остальных орали на манер «Тату»:

— Нас не догонишь! Нас не догонишь! Нас не догонишь!

— Да на хрена вы кому сдались — догонять вас, — пробормотал себе под нос санитар. — К финишу все равно не доползете…

В это время на площадь выскочила машина «скорой помощи» с проблесковым маячком. Она затормозила перед проездом к больнице, поскольку пьяная компания оказалась как раз на пути. Отморозки загородили дорогу, один из них даже лег ничком на капот, раскинув руки. Его приятели стали дергать дверцы «скорой». Костя, подхватив сумку с бутылками, пошел к месту действия. Глаза его стали сужаться от злости. Он чувствовал, как в нем растет, зреет, наливается бешенство. Внутри было холодно и противно. Между тем шофер «скорой» пытался урезонить отморозков.

— Ребята, ну куда вы лезете? — говорил он, опустив ветровое стекло. — Дайте проехать-то, у меня больной в машине загинается!

— И я больной! И мне плохо! — орал самый главный из придурков, похожий на щетинистого хряка. — А ну вытряхивайся! Я сам твою колымагу поведу! Нам тут недалеко — два квартала!

— Не боись, потом на место пригоним! — хохотал другой, с мордой гиены. — Дай покататься-то!

— Не то хуже будет, — мрачно пригрозил третий, комодообразный. — Под колеса положим и газанем.

— Точно! Так и сделаем! — завизжали от восторга четвертый и пятый. — В блин раскатаем!

Шофер увидел приближающегося Константина. Пытался что-то сказать, но не смог — губы его тряслись.

— Дядя Федя, что тут у вас? — звонко спросил санитар, заходя за капот.

— А это еще что за Снегурочка? — уставился на него главарь. — Иди отсюда, пока фуфель не начистил! Чмо болотное.

— Ты пургу-то не гони, — спокойно отозвался Костя. — А за базар ответишь? Говноед сраный.

— Чего-о? — опешил хряк — Ну, братан, сейчас мы тебя мочить будем!

— Братья твои в крысятнике, — сказал Костя и, крутанув полиэтиленовым пакетом, обрушил все шесть пивных бутылок на голову хряка. Шесть — это много даже для такой крепкой тыквы. Отморозок рухнул на снег, как подкошенный. В то же мгновение левой рукой санитар нанес короткий удар снизу в нос стоявшей рядом «гиене». Что-то хрустнуло, и тот завизжал от боли. Константин, подхватив удобнее пакет с бутылочным стеклом, влепил им в лицо комодообразному. Тот остался на ногах, хотя и схватился за голову. Санитар носком ботинка ударил его по надкостнице. «Комод» вновь устоял. Очевидно, он был бесчувствен к боли. Двое оставшихся отморозков пытались поднять с земли «хряка». «Гиена» полз к скамейке.

— Да что ж ты за истукан такой? — подивился Константин и нанес удар туда, куда обычно бьют женщины, пытаясь избавиться от насильника. Но и это мало повлияло на комодообразного.

— Так, — произнес Костя, бросив бесполезный пакет с крошевом и пятясь к машине. — Дядя Федя, газуй, пора на процедуры!

Он на ходу запрыгнул через отрытую дверцу и «скорая» понеслась к больнице. В зеркальце Костя видел, как «комод» крутит головой, пытаясь, видимо, сообразить, в какой точке земного шара он находится?

— Ничего, — произнес санитар. — Кутузов тоже отступал, и не считал это зазорным. Пива вот только жаль. Что я ребятам скажу?

— Ловко ты их отделал, — сказал шофер. — Где научился?

— Нигде, — ответил Костя. — Я даже и спортом-то толком никогда не занимался. Просто иногда во мне проявляется страшная ярость, и я превращаюсь в зверя. Сам не пойму, как это происходит. Будто пелена перед глазами, а в сердце — лед.

— Они тебе этого не простят. Я таких знаю. Выслеживать будут. Ты теперь поосторожней ходи, оглядывайся.

— Пробьемся, дядя Федя. Где наша не пропадала?

— Наша-то везде «пропадала», сынок. Потому и живем под всякими подлецами. Но отпор давать надо. Хотя не всякий может. Иной в волки лезет, а хвост собачий. А у тебя зубы есть. Ты только кусай не всякого, разберись прежде.

— Хорошо, буду сначала принюхиваться, — кивнул Костя. — А кто у тебя в салоне?

— Старика везем. Сердце, — ответил шофер.

«Скорая» затормозила перед дежурным входом в приемный покой. Константин выскочил и открыл дверь в салон машины. Там на кушетке лежал ветхий старик, над которым «колдовал» врач «скорой» и медсестра. В уголке сидел еще один человек — лысоватый мужчина в очечках.

— Что у вас там за ор был? — бросил Косте врач и, не дожидаясь ответа, резко приказал: — Готовьте носилки, живо!

Через пару минут старичок уже лежал на подвижных носилках, его вкатили в приемный покой. Лысый мужчина в очках двинулся следом.

— Вы родственник? — спросил у него Костя.

— Сын, — как-то слишком уж горестно ответил тот.

Тем временем врач «скорой» вступил в перебранку с врачом приемного покоя.

— Оформляйте бумаги, — говорил первый.

— Не могу, — отвечал второй, — моя смена закончилась.

— А где дежурный?

— А хрен его знает. Ушел куда-то.

— Ждать некогда. Принимайте больного!

— Примем, не волнуйтесь, — и сдавший смену рассеянно посмотрел в сторону, словно его здесь и вовсе не было.

У врача «скорой» запищала рация, раздался трескучий голос:

— Пятнадцатая? Записывайте адрес, срочный вызов: улица Уральская…

— Подожди, — бросил тот в ответ. — Записывать нечем.

Он похлопал себя по карманам, посмотрел на Костю:

— Дай ручку!

— Нету.

— Б-бар-рдак! — с раздражением проговорил врач «скорой». — Гиппократ бы уже давно повесился!

Старик начал хрипеть на носилках, глаза его стали закатываться. Рация продолжала трещать, оба врача вновь принялись ругаться, мужчина в очках уныло глядел на падающий снег. Костя развернул носилки и стремительно покатил их по коридору. Но на него, кажется, никто даже не обратил внимания. Старик чуть приподнял голову, взгляд его стал немного осмысленным.

— Сынок, ты кто? — прохрипел он.

— Архангел Константин, — ответил тот. — Лежи, лежи, дедуля, сейчас мы тебя вытащим.

Проезжая мимо закутка, Костя пихнул ногой дверь и крикнул:

— Катька, давай за мной, быстро! Мне помощь нужна!

Через пару минут он подкатил носилки к палате реанимации. Включил свет. Следом за ним, запыхавшись, влетели Катя и Митя.

— Ну ты и носишься! — сказал толстый Митя. — Прямо гонки по Формуле-1 с носилками. А пиво взял?

— Какое к черту пиво! Тут дед загибается! Катя, подключай его к приборам. Митя, перекладываем его на стол. Давай, на счет: раз-два-три.

Взяв старика за плечи и ноги, они переложили его на операционный стол. Катерина стала включать укрепленные на стене приборы. Замигали световые линии и лампочки. Запиликала аппаратура. Медсестра быстро и уверенно ввела старику в вену капельницу.

— Ну вы просто оба с ума сошли, — тихо произнес Митя. — Американской «Скорой помощи» насмотрелись. Кто это хоть, Костя?

— Больной, — коротко отозвался тот. — Позови лучше реаниматора.

— А чего его звать? — хмыкнул Митя. — Петр Петрович уже второй час за стенкой возится, там двое с ножевыми ранами. Все равно не придет, занят.

В это время Петр Петрович сам появился в дверях, похожий на Дракулу: его зеленый халат, резиновые перчатки и марлевая повязка под подбородком были все в крови. На лбу блестели капли пота.

— Чего тут у вас? — спросил он.

— Со «скорой». Сердце, — пояснил Костя.

Петр Петрович подошел ближе, взглянул на приборы, на старика. Ему хватило несколько секунд, чтобы сделать вывод:

— Еще пятнадцать минут подождать сможет. А я не могу разорваться! У меня там уже полтора трупа! И вообще, какого хрена его сюда притащили? Других больниц, что ли, нету? Почему всех — к нам?

— В ближайшей больнице второй день света нет, там с подстанцией что-то, — проявил осведомленность Костя.

— Везите к Чубайсу, — усмехнулся врач.

— Петр Петрович, у него жуткая аритмия, что с ним делать-то?

— Не знаю! — выкрикнул тот и хлопнул дверью.

Митя тронул Костю за плечо:

— Подождем минут пятнадцать, сказал ведь. И вообще, это не наша забота. Мы всего лишь санитары. Ты и так сделал достаточно, сюда его прикатил. Вот Петр Петрович освободится, тогда…

— Тогда поздно будет! — резко оборвал его Костя. — Коньки отбросит.

Старик вновь стал хрипеть, голова его дернулась, вывернулась набок. Костя приложил два пальца к шейной артерии.

— А пульс-то уже не слышен. Вот дьявольщина! Кать, где здесь дефибриллятор?

— Вон, в углу на столике. Ты что, хочешь подключить его?

— Ничего другого не остается. Митька, делай ему пока массаж сердца!

Толстый санитар попятился в сторону двери. Да и Катя отступила от операционного стола в угол.

— Стоять! — прикрикнул на них Костя. — Делайте, что я вам говорю.

Он начал распутывать провода дефибриллятора, ведущие к электродам. Движения его были быстрые и точные.

— Я не могу, — сказала Катя испуганно. — Знаешь, сколько там вольт?

— Знаю, знаю. Помогай. А ты чего стоишь?! Я тебе, кажется, массаж приказал делать!

— Костя, я ведь ему ребра поломаю, — растерянно ответил Митя. — Ты погляди на него — к нему прикоснуться страшно, того и гляди в прах рассыпется.

— Прах будет, если ты сию же секунду не начнешь делать массаж. Причем твой прах, это я тебе обещаю.

— А ребра? Мне за сломанные ребра — тюрьма. И тебе, кстати, тоже. И Катьке.

— Заткнись. Все беру на себя. Скажете потом на суде, что выполняли мои приказания под дулом скальпеля.

— А… ладно! Черт с тобой, псих ты этакий, — Митя засучил рукава халата и склонился над стариком, стал интенсивно массировать его грудную клетку. Он вошел в раж и навалился на деда всей массой.

— Сердце не заводится, — сказала Катя, глядя на приборы.

— Подключай дефибриллятор, — произнес Костя, смазывая электроды. — Сейчас шарахнем.

— Убьем ведь, — жалобно ответила медсестра, готовая расплакаться.

— Ни хрена, это последний шанс. Митька, отойди!

Константин положил электроды на желтую цыплячью грудь деда. Не слишком умело перекрестился.

— Ты вообще-то хоть раз в жизни это делал? — тихо спросил Митя.

— Всегда что-то делается в жизни в первый раз. Так, Катя? Сначала больно, потом приятно.

— Он еще шутит! — откликнулась медсестра.

— Поехали! — сказал Костя, с лица которого стал катиться пот, и дал первый разряд.

Старика подбросило со стола, словно он захотел немедленно вскочить и убежать. Но глаза его при этом были неподвижны. На пиликающем кардиографе шла прямая линия. Митя тяжело дышал, Катя выглядела белее своего халата.

— Еще раз, — пробормотал Костя, не отнимая электродов от груди деда и давая второй разряд, более сильный.

И вновь старик подпрыгнул на столе, еще выше прежнего. Но должного эффекта не было.

— Ты у меня заведешься, ты у меня летать научишься, — со злостью проговорил Константин.

— Хватит, Костя, хватит! — схватил его за руку Митя. — Он уже умер. Ты больше не в силах ничего сделать.

— В силах, Митя, в силах! — оттолкнул его Константин. — Надо лишь очень сильно хотеть. Сейчас, сейчас, ну же!

Он дал третий разряд, и вместе с прыжком деда кардиограф изменил свой унылый писк. Экран начал показывать равномерные пики.

— Ф-фу ты!.. — выдохнула Катя.

Костя вытер рукавом халата капли пота со лба. В другой руке он сжимал ненужные теперь электроды.

— Завелся-таки, — сказал он. — Как женщина, если ее приласкать как следует…

— Хотел бы я посмотреть на ту женщину, которую ты в постели дефибриллятором заводишь, — пробормотал Митя. Он сам был весь в поту и красный от напряжения.

Катя облегченно рассмеялась. Костя пытался положить на столик электроды, но не смог — пальцы его не разгибались, не слушались. Провода будто приросли к его руке. Дед теперь дышал ровно, хотя лицо его оставалось неподвижным. Но сердце работало нормально.

— Отдай электроды-то! — сказала медсестра, пытаясь вырвать их из руки Кости.

Константин посмотрел на электроды, на старика, на Катю. И растерянно произнес:

— Эх, жалко, пиво-то разбилось…

Глава вторая

Победителей не судят, но… любят

Вот уж чего никто не ожидал, так это нагоняя, который получил Константин через два часа от дежурного врача больницы. Тот орал так, будто его резали без наркоза да еще лили раствор соли на открытую рану. Перед ним в приемном покое стояли оба санитара и медсестра. Реаниматор Петр Петрович, уже сменивший окровавленный зеленый халат на свежий белый, сидел в кресле, вытянув ноги и закрыв глаза. В уголке на стульчике пристроился лысоочковый сын дедули и живо наблюдал за происходящим.

— Вы хоть понимаете, что могли убить больного?! — кричал дежурный врач.

— Понимаю, — спокойно отвечал Костя. — Но ведь не убил же?

— Там пять тысяч вольт!

— А он бы быстрее скончался здесь, прямо у вас на глазах, пока вы волынили с оформлением.

— Я действовал по инструкции. Я вторую смену на ногах, а замены нет. И потом, что это вы мне выговариваете? Мальчишка! Поработай с мое. Ты на каком курсе учишься? На втором, на третьем?

— Ни на каком, — пожал плечами Константин. — Только готовлюсь поступать.

— Он столько медицинских книг прочитал, что можно сразу на четвертый принимать, — вставила Катя.

— Ты, Катенька, помолчи, с тобой будет разговор особый, — сказал дежурный врач, окинув взглядом ее длинные ноги и сглотнув слюну.

Сын дедули поднялся со стула и трагически воздел руки:

— О, горе мне, боже мой! — произнес он, как плохой актер. — Подумать только: мой папа находился в руках у неуча! О, горе, горе…

Реаниматор впервые открыл глаза и посмотрел на сынулю.

— Послушайте, — сказал он, — не пилите руками воздух. Горе было бы тогда, если бы этот парень не вмешался, не проявил инициативу. А победителей не судят. Он все делал правильно. Сейчас ваш отец жив и находится под наблюдением. Вам бы радоваться, а не стенать. И ты, Коля, зря завелся. Действительно, почему ты вовремя не оформил больного?

— Сменщик не пришел, — ответил дежурный врач. — А я не обязан по двадцать четыре часа вкалывать. Да еще за такую мизерную зарплату.

Он начал вдруг кружить вокруг Кости и принюхиваться, словно большая рыжая собака. Реаниматор смотрел на него с недоумением.

— Эге! — выдал тот наконец. — А ведь санитар-то пьян! В доску. Водки нажрался, еле на ногах стоит.

— Только пива выпил, — сказал Костя. — А шатает меня от усталости и нервного напряжения.

— Врешь, врешь ведь! — обрадовался чему-то дежурный врач. — Я отстраняю тебя от работы. Пиши объяснительную записку и вали отсюда. Завтра же подам докладную главному. Ты у меня на улице с волчьим билетом окажешься.

Константин молча снял белый халат и шапочку, скомкал их, швырнул к ногам дежурного врача.

— И я подам докладную, — произнес Петр Петрович. — Только предложу в ней вынести санитару благодарность. И наградить денежной премией. А заодно напишу, как ты занимаешься оформлением больных.

— А он просто очень давно ревнует меня к Косте, — сказала вдруг Катя. — Так ведь, Коленька?

— Молчи! — вновь заорал дежурный врач и затряс над головой кулаками.

— И этот начал воздух пилить, — усмехнулся Петр Петрович. — Не больница, а театр прямо. Балаган бродячий. Пошли отсюда, ребята! Я вас кое-чем угощу.

Оба санитара и медсестра пошли вслед за реаниматором, а дежурный врач со злостью пнул ногой скомканный халат, который отлетел к очковому сынуле. Тот почему-то хихикнул, но тотчас придал лицу скорбное выражение.

Петр Петрович привел всех в ту же палату реанимации. Все приборы были отключены, экраны и мониторы лишь тускло отражали свет огромной лампы под потолком. Константин поглядел на операционный стол, где совсем недавно умирал старик. Почему же он не скончался? «Неужели это я, — подумал Костя, — набравшись наглости, вмешался в решение Бога? Или Господь моими руками сотворил то, что было предопределено им?» Странные чувства сейчас переполняли его душу: и радость, и запоздалый страх, и ожидание чего-то нового, что должно непременно перевернуть всю его жизнь. Такую, в принципе, пустую, обычную, даже нелепую, как и у большинства миллионов его соотечественников.

Реаниматор тем временем сходил в соседнюю комнату и вернулся с колбой и мензурками. Митя облизнулся. Катерина налила из-под крана воды в графин.

— Спирт надо пить чистым, — заметил ей врач.

— Я так не умею, — ответила она. — С вами тут вообще сопьешься. Цирроз печени заработаешь.

— Заработаешь — вылечим, — сказал Петр Петрович, разливая из колбы спирт по мензуркам. — Я тебе сам операцию сделаю по пересадке печени.

— А пол изменить можете? — спросил Митя.

— Тебе, что ли? Могу.

— Зачем мне? Я вообще спрашиваю. А если даже и мне? Интересно побывать в шкуре женщины. А потом обратно.

— Но-но! — погрозила ему пальчиком Катя. — Это у вас, мужиков, шкура, а у нас — кожица. Поджаренная и хрустящая.

— Ладно, ребята, давайте выпьем за день рождения, — сказал реаниматор.

— У вас, да? — спросил Митя.

— У него! — кивнул в сторону Кости Петр Петрович. — Сегодня врач родился. Так-то вот. У меня нынче один парень на столе скончался, а у него — старик выжил. За тебя… коллега!

Они чокнулись мензурками и выпили. Катя сразу закашлялась, а Митя благодушно погладил рукой свой толстый живот. Константин ощутил легкий туманец в голове, ему стало весело.

— А я в детстве хотел матросом стать, — сказал он и сам же засмеялся, словно произнес нечто предельно остроумное.

— Тоже неплохо, — откликнулся Петр Петрович. — Но тебе надо действительно в медицинский поступать. С направлением из больницы проблем не будет. А Николая этого Семеновича ты не бойся, никакой докладной он не напишет, у самого рыло в пуху. Он у нас на курсе самой последней сволочью был. Я ему, помню, лично пару зубов вышиб. И вообще, никакой он не врач, а просто администратор. Такие типы, как паразиты, к медицине присосались и живут. Есть такие жучки в муравейнике, забыл, как они называются, ламехузы, что ли? Сами ничего не делают, не производят, а всеми запасами муравьев пользуются. Жируют.

— Почему же муравьи их не трогают? — спросил Костя.

— А хрен его знает почему. Может, привыкли или уже внимания не обращают. Или жалеют убогих. Или воли нет выгнать этих ламехуз к чертовой бабушке. Ты спроси что-нибудь полегче, — усмехнулся врач.

Митя, завладев колбой, вновь разлил спирт по мензуркам. Катя разбавила свою дозу водой и произнесла:

— А вот мне Костя посоветовал на панель идти.

— Иди, — кивнул реаниматор. — Дело стоящее. Тут я с ним полностью согласен. Раз в сто будешь больше меня зарабатывать. А то и в тысячу.

— А как же мораль? — спросил Костя.

— Мораль? — усмехнулся Петр Петрович. — Немецкий философ Кант как-то сказал: есть две вещи, заслуживающие внимания, — нравственный закон внутри меня и звездное небо над головой. Так что исходи только из этих двух постулатов.

Митя громко икнул. Затем еще раз.

— Недопив, — сказал он, поспешно разливая остатки спирта. — Кант — это, конечно, хорошо, но пожил бы он в России, в наши дни. Небо бы ему показалось с овчинку, а нравственный закон внутри превратился бы в обыкновенную изжогу.

— О! А ты тоже философ, толстячок, — рассмеялся реаниматор.

— Я вам так скажу, — отозвался Митя. — Медицина меня мало интересует, и никаким врачом я, конечно же, не буду. Меня влечет литература. Да, да, я хочу стать писателем. Сегодня же начну писать роман, где главным героем будет… Угадайте — кто?

— Ну конечно же, Костя, — сказала Катя.

— Точно! — воскликнул Митя. — Стану его биографом. Тебе больше нельзя пить, — улыбнулся Константин.

— А я все равно буду писать роман, — упрямо продолжил его друг. — И назову его как-нибудь… так: «Подари мне жизнь». Неплохо?

— Ладно, Петр Петрович, мы, пожалуй, пойдем, — сказал Костя, пожимая протянутую руку. — А то он еще не только романы, а кино снимать захочет! Всего доброго.

В коридоре Катя придержала Костю за локоть. Митя, пошатываясь, ушел вперед.

— У меня сегодня дома никого, — сказала медсестра. — Поехали после смены ко мне? Я тебя завтраком накормлю. Насчет мужа не беспокойся, он в командировке.

— Нет, не поедем, — улыбаясь, ответил Костя. — Во-первых, я же отстранен от работы, поэтому прямо сейчас отправляюсь к себе. Хочу выспаться.

— А во-вторых? — спросила Катя, почти прижав его к стенке.

— У меня ведь девушка есть, — сказал он. — И я ее очень люблю. Так что завтрак наедине отменяется. А также обеды и ужины.

— Ну и дурак! Одно другому не мешает. И почему меня любят только те, кого не люблю я?

Константин погладил ее по волосам и неожиданно поцеловал.

— Не обижайся, Катя, ты очень славная, — сказал он. — Только бестолковая немного. Все еще у тебя будет. Ну хочешь, сходим завтра в театр?

— Не хочу. Мне одолжения не нужны. Я, Костик, не подбираю в чужих тарелках.

Они некоторое время шли по коридору молча, а потом Катя вдруг произнесла, вытащив из кармана бумажку:

— Не об этой ли девушке ты говорил? Она тебе весь день названивала, я записала номер телефона. Ольга.

Костя взял бумажку, порвал ее, бросил в урну.

— Не эта, — коротко сказал он.

Катерина достала еще один клочок и вновь протянула Косте:

— Она сказала, чтобы я записала номер дважды, потому что первую бумажку ты непременно порвешь. Как в воду глядела.

Константин отправил в урну и этот листок.

— Надо же! — усмехнулась Катя. — Какие у вас высокие отношения! Чем же она тебе так насолила?

Костя не отвечал, настроение у него сразу ухудшилось. Он не хотел даже думать о том, что было ему неприятно.

— Старая любовь, да? — продолжала допытываться Катя. — Бывшая жена, сбежавшая невеста? Коварная любовница, мать твоих детей, брачная шантажистка?

— Все сразу, — резко отозвался он. — Отстань!

Костя ускорил шаг, свернул в гардеробную, надел свою старую дубленку и лыжную шапочку. Затем пошел к выходу, через зал приемного покоя. Там сидел все тот же дежурный врач, Николай Семенович Климакович, и сын привезенного дедули. Они оборвали разговор, завидев Константина. Он прошел в холл и уже у самых дверей его догнал сынуля, которому на вид было не меньше полтинника.

— Погодите… э-э… как вас? — поспешно спросил тот.

— Костя, — ответил санитар. — А в чем дело?

— А меня зовут Лаврентий, можно — Лавр. Видите ли, я вам очень признателен. Очень, — мужчина доверительно взял Костю за локоть, а говорить стал, почему-то понизив голос: — Только теперь понял, какую трудную миссию вы выполнили. Это похвально.

— Миссию? — переспросил Константин. — Просто завел сердце.

— Ну да, да. Это не важно. Нет, я другое хотел сказать. Замечательно. Впрочем, извините, я немного путаюсь. Я ведь думал, что отец уже не выживет. Такой возраст, знаете ли… Ему восемьдесят два года. Мы с ним, если честно, изрядно намучились.

— Старость — не радость, — согласился Костя.

— Вот-вот. Вы меня понимаете?

— Нет.

— Скажите откровенно: сколько он еще протянет?

— Откуда же мне знать? Я, вообще, не доктор. Некоторые люди после десяти лет комы оживают. А у вашего старика вроде бы все еще на уровне. Спросите у Господа Бога. Телефона только у меня нет, попробуйте через Интернет.

— Ха-ха! Остроумно. Ладно, зайдем с другого конца. Можно ли как-то облегчить его мучения?

— Облегчить? — вновь переспросил Костя, все еще не понимая, куда тот клонит.

— Ну, облегчить, прекратить, — шепотом заговорил Лаврентий. — Я слышал, на Западе… Там к этому относятся более свободно. Разумный подход к старости. Прогрессивный взгляд на вещи.

— Ему прежде всего нужны хорошие лекарства, — произнес Костя, так и не дослушав сынулю. — А они дороги. В больнице медикаментов почти нет. Нет средств ни на что. Ни на новую аппаратуру, ни на ремонт, ни на обслуживающий персонал. Денег катастрофически не хватает.

— A-а!.. Понял. Деньги, — сказал Лаврентий. — И вы меня понимаете, да?

Он быстро достал из кошелька стодолларовую купюру и протянул Косте. Тот, чуть помедлив, взял ее и сунул в карман. В конце концов, он этого заслужил.

— Значит, договорились? — зашептал ему в лицо Лавр.

— Насчет чего?

— Опять понимаю. Этого мало. Сейчас.

Сынуля достал из кошелька еще одну купюру в пятьдесят долларов и сунул Косте.

— Так мы поняли друг друга? — бросил ему вслед Лавр.

— Отлично поняли, заходите еще! — отозвался Костя.

Он выскочил на морозный воздух, в темную ночь. Стрелки часов показывали половину пятого. Никакой транспорт еще, конечно же, не работал. Но до снимаемой им квартиры, где он жил, было сорок минут хода. Подняв воротник дубленки и натянув лыжную шапочку до самых глаз, Константин торопливо и приплясывая от холода пошел по улице. На душе было спокойно и радостно. Он молод, здоров, полон сил и радужных планов, а дома ждет любимая девушка да еще нежданно-негаданно свалились на него огромные деньги! Жизнь стоит того, чтобы жить дальше. Об Ольге он старался не думать, хотя ему порою казалось, что она стоит на перекрестке, или выглядывает из подворотни, или идет следом. Тогда он вздрагивал, ускоряя шаг. Нет, с Ольгой давно покончено. Хватит того, что она едва не загубила его жизнь. Теперь их пути больше никогда не должны пересечься. И все-таки: почему она названивает ему? Очередная блажь, хандра, спьяну или там действительно что-то случилось? Да пусть хоть комета Галлея рухнет ей на голову, он пальцем больше не пошевелит!

Неожиданно перед ним выросла громадная фигура, отделившаяся от стены. За ней маячила еще одна, поменьше. Константин тотчас узнал их. Это был «комод» с площади и «гиена», нос которого напоминал сейчас рыхлую сливу.

— Мужик, дай закурить! — сказал «комод».

— А то в ухо получишь, — добавил «гиена».

Они не признали в нем санитара, а Костя еще глубже втянул голову в воротник дубленки. Ситуация все равно складывалась хуже некуда. Очевидно, они тут промышляли с запоздалыми прохожими. Не дашь закурить — получишь в ухо, дашь — схлопочешь в глаз. И так, и так плохо. Константин принял единственно верное решение.

— Сейчас, — сказал он. — Я вам не только закурить, еще и часы дам вместе с кошельком. Все равно они мне не нужны. Я новые собрался покупать. А дубленкой не побрезгуете?

— Чего он? — спросил «комод» у «гиены».

В ту же секунду Костя тремя пальцами ударил его в горло, прямо в кадык. Но поскольку он уже знал по прошлому опыту, что «комода» вырубить трудно, то свой второй удар обрушил на «гиену», опять в нос. По традиции.

— Нос, нос! — заорал «гиена», отлетев к стенке. — Это он, он, падла. С площади, санитар сучий!

— Чего! — выдавил из себя «комод», схватившись все же за горло и пуская слюну.

— Чего-чего, ухо-горло-нос я! — отозвался Костя и стремглав бросился бежать. Ноги у него были легкие, а тело поджарое. Да и снимаемая квартира находилась всего в полутора кварталах отсюда. Через десять минут он уже отпирал ключом дверь квартиры.

— Рита! — крикнул он в темноту комнаты. — Это я! Это мы: ухи, горлы и носы, трое нас, встречай братцев!

Веселый и возбужденный, он как-то подзабыл, что еще ранее утро и все нормальные люди спят. Сбросив верхнюю одежду, Костя влетел в комнату, зажег свет и прыгнул на кровать, где лежала милая девушка. Она открыла глаза и недовольно поморщилась, отталкивая его руки и уворачивая лицо от поцелуев.

— Ну хватит, хватит! — сказала она сонно. — Что за манера лезть в брюках в кровать?

— Так и снять не долго! Ты ждала меня?

— Нет. У тебя что, смена раньше времени закончилась?

— Я решил пораньше прийти, чтобы застукать тебя с любовником. Где он, признавайся? В шкафу, под кушеткой? В сливном бачке? Висит на балконе?

Он вновь принялся целовать ее, и она наконец очнулась.

— Глупый, кроме тебя мне никого не нужно, — сказала Рита. Она обвила его шею руками и притянула к себе: — Брюки действительно надо снять. Цигель!

— Айн момент, битте! — подхватил Костя, мгновенно разоблачаясь. — За ними не заржавеет. Аппаратура работает нормально, полет проходит на высоте…

— Молчи, — закрыла ему рот ладошкой Рита. — Высота космическая, я уже чувствую.

Слова порой и впрямь не нужны. Они всегда будут в какой-то степени лживы и неискренны, потому что призваны лишь скрывать мысли. Подлинные чувства проверяются молчанием. Есть минуты и мгновения, когда душа человеческая устремляется к вершинам, и одна из этих вершин называется любовью…

Рита и Константин, счастливые и усталые, лежали обнявшись, глядя на занимающийся рассвет.

— Я сегодня принес кучу денег, — произнес Костя. — Мне что-то вроде взятки дали. Впрочем, в нашей больнице все держится исключительно на взятках.

— Молодец! — похвалила его Рита. — Спрячь в ящик, на учебу пригодится. Наверняка тебе там придется тоже давать взятки преподавателям.

— Уж это точно. Где в одном месте убудет — в другом прибудет. Круговорот взяток в природе.

— А мне в одном журнале предложили на обложку сняться. Правда, на последней странице. На первой будет Бритни Спирс. В голом виде.

— Ты или Бритни?

— Я. Но Бритни тоже не слишком одетая.

Костя приподнялся на локте.

— Мне это не нравится, — сказал он.

— А почему? Красивое тело должны видеть многие, не один ты.

— Пусть на других смотрят, а не на тебя. Есть ведь и такие, которые мысленно будут тобой обладать да еще и мастурбировать при этом. А если ты от этого забеременеешь?

— Дурень! — рассмеялась Рита. — Я стану мысленно предохраняться. Почему мне с тобой так хорошо?

— Потому что — мы славная пара и подходим друг другу по всем статьям. Особенно сексуальным. А кто фотограф, где будет проходить съемка?

— В студии. А к фотографу ты не ревнуй, он по части мальчиков.

— Уже лучше, — сказал Костя. — Мне звонил кто-нибудь?

— Звонили, — с нажимом ответила Рита, а ему вдруг вновь показалось, что где-то за шторой прячется Ольга.

Глава третья

Почти семейные разборки

Штора колыхнулась от сквознячка, и смутное видение исчезло. Константин плюнул с досады на пол.

— Не плюйся, — насмешливо сказала Рита. — Видно, ты уже знаешь, кто звонил?

— Ну, кто?

— Мамочка твоя родная. Галоша эта старая. Мы с ней опять поцапались.

— Не смей так говорить о моей матери! — Костя отодвинулся от Риты, обиженно фыркнул.

— А чего она сама цепляется? — Рита тоже отодвинулась к стенке. И также фыркнула. Будто сейчас в кровати лежали два ежа, навострив иголки.

— Ты не умеешь с ней разговаривать. Ты ее нарочно провоцируешь на скандалы. Она после тебя валокордин суповыми половниками глотает.

— Это я-то ее провоцирую? — Рита села на постели по-турецки, скрестив ноги. — Да я ей ни одного грубого слова не сказала за все пять месяцев, что живу с тобой!

— А кто назвал ее сквалыгой?

Насчет сквалыги почитай у Даля, просто в русских деревнях так называют вздорных крикливых женщин. Она ведь действительно и вздорная, и крикливая.

— Ну вот, снова! — Костя свесил ноги с кровати. — Кричит она потому, что сама плохо слышит.

— И обзывает меня при этом стервой и шлюхой.

— Не шлюхой — путаной. Это гораздо мягче. Кроме того, ты ведь действительно занималась этим делом, пока не перешла в манекенщицы, чего ж обижаться?

— И ты туда же, укорять меня вздумал? — Рита соскочила на пол. — Да если хочешь знать, все женщины — шлюхи, только одни берут за это деньги, а другие тянут душу из мужика. Вот и вся разница. Еще неизвестно, что хуже! Мать твоя такая же, мужа своего в полную тряпку превратила.

— Отца не тронь! — заорал Костя и тоже выскочил из кровати, начал поспешно одеваться. Рита продолжала ходить по комнате голой. Впрочем, с такой фигурой можно было бы пойти голой и в театр, аншлаг обеспечен.

— Твой отец, между прочим, когда ты нас познакомил, с моих коленок глаз не отрывал! — громко засмеялась Рита. — Даже ущипнул меня в дверях за попу. Да если бы я захотела, он бы у моих ног валялся. Тогда бы я и тебя, и твою матушку с носом оставила. Развела бы его в два счета и на себе женила. И ты был бы мой пасынок. Вот так-то, сынуля!

— Сейчас я тебе врежу! — заскрежетал зубами Константин.

— А я тебя сковородой по балде, — ответствовала Рита. — Я тебе не какая-нибудь рафинированная москвичка, я девушка из Сызрани, у нас там своя национальная борьба — сковородная. Попробуй только! Интеллигент несчастный.

— Ты меня достала! Ну что у тебя за характер…

Костя сел на стул и опустил руки. За окном стало уже совсем светло. Так хорошо все начиналось, и вот — снова ссора. И подобное случалось всегда. Они ссорились по пять-шесть раз на день. Из-за родителей, из-за того, кто будет убирать квартиру или готовить еду, из-за телевизионных программ и музыки, а чаще всего — из ревности. Но и мирились быстро. Вот и сейчас Рита подтолкнула его на стуле и примостилась рядом. Закинула ногу на ногу и закурила.

— Ты бы хоть белье надела, — скосил глаза Костя.

— А мне и так хорошо, — ответила Рита. — Готовлюсь к фотосъемке.

— Я тебе запрещаю сниматься в голом виде. А фотографу все равно обрезание сделаю.

— А он и так еврей.

Рита выпустила в его сторону клубок дыма. Улыбнулась. Костя засмеялся. Она бросила сигарету в пепельницу, прижалась к нему. Он поцеловал ее, подхватил на руки и стремительно понес в кровать… О, молодость!

Спустя какое-то время, когда мир вновь вернулся в свои привычные рамки, Рита произнесла:

— Чуть не забыла, тебе ведь еще какая-то Ольга звонила.

Константин откинулся на подушку и что-то недовольно проворчал.

— Что-что? — наклонилась к нему Рита. — Говори яснее.

— Ну ее в болото!

— А кто это такая?

— Женщина одна. С ребенком.

— Понятно. Просто женщина с ребенком. Которая названивает тебе уже второй день. А ребенок, конечно, от ангела небесного. Ты что-то не договариваешь, Костик. Тайны мадридского двора?

— Никаких тайн. Ну, встречались мы с ней лет пять назад. Ну, даже любили друг друга. Кажется. Может быть, и нет. Сейчас все в прошлом.

— Ну, она забеременела и родила ребенка, — подсказала Рита.

— Так точно, гражданин следователь. — Костя повернулся на другой бок и закрыл глаза. Рита принялась тормошить его.

— Сказал «А», говори и «Б», — потребовала она.

— Я не уверен, что ребенок вообще мой, — отозвался Костя. — Вот тебе и «Б». Но деньги ей, между прочим, я все равно посылаю переводом каждый месяц.

— О, как это благородно! Просто князь Нехлюдов. Обрюхатил Катюшу Маслову и убег.

— Слушай, заткнись, ладно? — сказал Костя. — Я спать хочу.

— Я тебе не дам спать! — Рита вновь начала толкать и тормошить его. — Значит, у тебя есть ребенок. Кто он — мальчик или девочка?

— Мальчик, — неохотно ответил Костя.

— А зовут как?

— Не знаю. Ну ей-богу, не знаю! — он соскочил с кровати. — Мне, если честно, плевать с высокой колокольни и на него, и на его мать! Я не хотел этого ребенка, понимаешь? Она мне всю жизнь хотела сломать, задумав рожать. Я был против. Трудно, что ли, аборт сделать? А теперь достаточно и того, что я плачу деньги.

— Какая же ты все-таки скотина, — сказала Рита, отбрасывая одеяло, снова представ во всей наготе.

— Закройся, — посоветовал Костя. — А то наша любовная гимнастика никогда не кончится.

— Вот-вот, только на это вы, мужики, и способны. Детей делать. А воспитывают пусть другие. Мой отец в Сызрани такой же. Бросил нас с матерью, когда мне было полтора годика. Я вас ненавижу!

— Брось. — Костя уселся рядом с ней на кровати. — Я ведь даже не обещал ей жениться. Пойми ты, у меня совершенно другие планы, я не хочу быть отцом-недоучкой. Я мечтаю поступить в медицинский и стать кардиохирургом. Они моего отца с того света вытащили, они — сильнее смерти! И я буду врачом, буду кардиохирургом! Как бы вы мне все не мешали! И ты, и Ольга, и все прочие!

— Чего ты орешь? Лечи нервы. Значит, и на мне ты не женишься?

— И ты, Ритка, туда же? Может быть, уже и ты тоже беременна?

— А что, это идея.

— Ну не могу я сейчас жениться, рано! — застонал Костя. — Кровососы вы все, вот кто.

— Ладно, не стони, — сказала Рита. — Я тебя в загс тащить силой не собираюсь. Мне с тобой и так хорошо.

Она вновь отбросила одеяло и потянула Костю к себе. В это время раздался противный телефонный звонок.

— Гори оно все синим пламенем! — произнес Константин, зарываясь вместе с Ритой с головой под одеяло.

…В неприбранной комнатке, где на полу валялись детские игрушки, возле телефонного аппарата сидела взлохмаченная, непричесанная женщина лет двадцати трех, с синими болезненными кругами под глазами, бесцветными губами, и крутила диск.

— Ну ответь же, ответь, — шептала она, как заклинание, — сними трубку… Почему ты не подходишь?

Но в ответ раздавались лишь длинные гудки. Ольга набрала другой номер, больницы.

— Константин Щеглов уже давно ушел, — пояснили ей. — Он сегодня ночью был отстранен от работы за самоуправство. Звоните ему домой.

— Этим я только и занимаюсь, — проговорила она уже отключившемуся дежурному. Подумав немного, она набрала номер родителей Кости. К телефону подошла мать, Елизавета Сергеевна.

— Опять вы? — закричала она в трубку. — Ну сколько же можно звонить, мешать людям спать! Как вам не совестно! Мало того, что вы сыну жизнь покалечили, хотите его вовсе добить? Так наймите киллера и застрелите! Чего вам надо?

— Костя мне нужен, — жалобно произнесла Ольга. — По важному делу, поверьте, Елизавета Сергеевна. Я звоню ему домой, а там никто не подходит. Один раз сняла трубку какая-то девушка и все. Кто она?

— Невеста его. Замечательный, кстати, человек, в отличие от вас! — мать Кости заслонила трубку рукой и выругалась. — Она из высшего общества, единственная дочь одного губернатора, учится в Гарварде. Оставьте его в покое. Он вместе с ней в Англию уезжает.

— Да пусть хоть на Соломоновы острова, но мне с ним поговорить нужно. До отъезда.

— Не выйдет, голубушка. Я этого не позволю.

— Всего один раз, — сказала Ольга. — Он от этого не растает.

К Елизавете Сергеевне, неслышно ступая в мягких тапочках, подошел ее муж, Петр Давидович. Был он значительно меньше ростом и тщедушнее своей супруги.

— Ну что ты несешь, Лиза? — тихо проговорил он. — Какой Гарвард? Сама же называла Риту «девкой с помойки».

— Эта «девка» еще почище той «девки» будет, — громко ответила жена. — Это я не вам. Впрочем, нет, как раз вам! Словом, не ищите встречи с Костей. Иначе милицию вызову.

— И какое же обвинение вы мне предъявите? — спросила Ольга.

— Найду какое. Хоть бы и шантаж.

— Как же я его шантажирую?

— Ребенком своим.

— Это не только мой ребенок, но и его.

— А вот это еще доказать надо! Мы генетическую экспертизу проведем.

— И охота вам деньги тратить? Все равно будет ясно, что он — отец. Но я ведь не поэтому поводу звоню. Вопрос жизни и смерти.

Елизавета Сергеевна рассмеялась и швырнула трубку на рычаг.

Петр Давидович чуть приобнял ее за плечи.

— Успокойся, Лиза, — сказал он. — Нельзя все так близко принимать к сердцу. Они сами разберутся. Сколько тебе капель валокордина?

— Стакан! — прокричала ему в лицо супруга, не в силах совладать со своими нервами.

Бросила трубку и Ольга, сжав ладонями виски. Перед глазами плыли красные круги. Она готова была заплакать, но сдержалась. Из коридора выбежал мальчик лет пяти, в пижамке, бросился к матери, но остановился, пораженный ее изменившимся лицом.

— Мам, ты плачешь? — тревожно спросил он.

— Нет, Антошка, смеюсь, — ответила Ольга. И действительно засмеялась: — Иди ко мне, солнышко! Плакать нельзя, это глупо. Надо радоваться жизни. Все пройдет, все горести и печали, если очень сильно желать и верить в свою звезду. Твоя звезда — счастливая, сыночек. Ну-ка, улыбнись!

Антон рассмеялся, уткнулся лицом в колени матери.

— А ты мне купишь полицейскую машину? — спросил он.

— Обязательно, — ответила Ольга. — Только вот с одним делом тут разберусь.

Она вновь начала накручивать диск телефона. В это время в комнату вошел тщательно выбритый, красивый молодой человек восточной наружности. Повязывая на белоснежную рубашку дорогой галстук, он спросил:

— Все звонишь своему Константину? Я так и не пойму, зачем он тебе нужен?

— Это не то, о чем ты думаешь, — ответила Ольга, кладя трубку. — Тут ничего личного, Ренат.

— Бизнес?

— Ну… можно сказать и так. В какой-то степени.

— Тогда объясни толком.

Ренат пододвинул себе стул и уселся, поигрывая ключами от автомобиля. Взгляд был холодный и проницательный.

— Ренатик, купи мне полицейскую машину! — вмешался вдруг Антон.

— Погоди, малыш. Нам надо поговорить с мамой. Непременно кулю. Поиграй пока в солдатиков.

— Ты же знаешь, я с ним несколько лет не виделась, — начала рассказ Ольга, провожая взглядом выбежавшего в коридор сына. — Но я от тебя и не скрывала, что жила с ним, что это его ребенок. И мы с тобой договорились, что не будем копаться в нашем прошлом. Я же не спрашиваю у тебя, чем ты занимался на Кавказе, откуда у тебя деньги, как ты стал бизнесменом? Не хочу об этом даже слышать.

— Могу сказать, — промолвил Ренат. — Но тебе будет немного не по себе. Это мужские дела, вам, женщинам, лучше держаться от них подальше.

— Вот и не говори, — согласилась Ольга. — Мне достаточно того, что ты есть. Что ты сильный, мужественный… добрый к нам. Что я люблю тебя…

— Я тебя тоже, Оля, — сказал Ренат. — Тебя и Антошку. Он мне как сын стал.

— Год назад, когда мы с тобой встретились, ты сказал, что не хочешь, чтобы я стала наркоманкой или заболела, что свои проблемы я могу перевалить на твои плечи. Это разумно, хотя и не по-русски. Русский человек последнему прокаженному нищему поможет, а уж любимой жене…

— Но ты мне пока не жена, — хладнокровно парировал Ренат. — Возможно, станешь ею со временем.

— Вот видишь! Возможно, если, когда-то, потом, со временем. Но я не рвусь за тебя замуж. Жила четыре года с Антоном одна, проживу и дальше. Я сильная.

— Этим ты мне и нравишься.

— И я не хочу, не желаю перекладывать на тебя свои проблемы. Ведь мы именно так и договаривались?

— А все-таки? — Ренат пододвинулся ближе, взял Ольгу за руку: — Что у тебя за проблема с этим Костей? Ну хочешь, мы с ним разберемся по-своему, по-мужски?

— Не надо, — Оля выдернула свою руку. — Знаю я ваши разборки, без стрельбы не обходится. Кроме того, он ни в чем не виноват. Он сам, по-моему, сильно запутался в жизни.

— Так в чем же дело? — Ренат вновь откинулся на спинку стула. Взгляд опять стал ледяным.

— Иногда я тебя боюсь, — сказала Ольга, поежившись. — Ч-черт, не смотри на меня так. Ты не на Кавказе, в Москве.

— Бояться меня не надо, — отозвался Ренат, закуривая дорогую сигарету. — Я зла просто так никому не делаю. Мы, горцы, народ справедливый. У нас законы чести чтят свято.

— Знаю. Ты не похож на тех, кто головы отрезает.

— Так, может, я смогу чем-то помочь?

Ольга задумалась, глядя в окно. За стеклом продолжал валить снег, не прекращавшийся с ночи. Из соседней комнаты доносился веселый голос Антошки. Ренат тронул Ольгу за плечо.

— Что? — очнулась она. — Нет, ты мне помочь не можешь. Нужен он. Костя.

— Да зачем же он тебе сдался? — выкрикнул Ренат, впервые, пожалуй, за все время, потеряв выдержку. Он сжал Ольгину руку.

— Пусти, ты мне больно делаешь, — сказала она, вырываясь.

— Почему не я, а он? — лицо Рената побелело от злости. — Почему тебе может помочь только этот недоносок, неудачник, а не настоящий мужчина?

— Он не неудачник! — закричала Ольга. На ее крик из коридора выскочил Антон, но сейчас они оба уже не обращали на него внимания. — Он не неудачник! Это просто время такое подлое! Наверх лезут одни сволочи и подонки, подлецы и мерзавцы! А человеку честному, талантливому путь заказан. В стране слепых и кривых все должны быть без глаз. Если ты зрячий — ступай вон! И все решают деньги! Деньги, деньги, деньги…

— Значит, и я — подонок? — глухо спросил Ренат.

— Я этого не говорила. Извини. У меня нервы на пределе.

— Мама? — позвал Антон. — Вы ссоритесь?

— Нет-нет, сынок, просто выясняем отношения.

Ольга притянула сына к себе, гладя его по головке.

— Я ухожу, — произнес Ренат, поднимаясь со стула. — Возможно, я уже не вернусь. Квартира оплачена на год вперед, так что не волнуйся.

Он пошел к двери, но его остановил голос Ольги:

— Останься, Ренат. Мне без тебя совсем плохо будет.

— Тогда объяснись, — он повернулся к ней. Вновь стал наигрывать ключами от «мерседеса», — и без лжи, пожалуйста.

— Хорошо, скажу тебе правду.

Ольга некоторое время молчала, словно преодолевая какой-то внутренний барьер, а потом вдруг начала тихо смеяться. Сперва слегка, а затем все сильнее и громче. Ренат смотрел на нее с недоумением. А Антон сразу же поддержал мать. Он тоже стал хохотать и даже повалился на пол, дрыгая в воздухе ножками. Сейчас они как бы соревновались друг с другом в смехе.

— Что это с вами? — спросил Ренат, но так же не устоял и улыбнулся.

Прошло несколько секунд — и вот уже и он присоединился к смеющимся. Теперь уже все трое, будто больные в психиатрической лечебнице, весело хохотали неизвестно над чем.

— Ой… не могу!.. — говорила Ольга, давясь от смеха. — Это ж надо… это же не выдумаешь… умора!..

— Умора!.. — повторял за матерью Антошка. И продолжал дрыгать ногами.

— Нет… надо остановиться… — говорил Ренат, но не мог, зараженный общим весельем. — Что… хоть… происходит?..

— А я тебе… скажу… правду… — Ольга вытирала рукой слезы, появившиеся на глазах. — Ты ведь… хотел знать… Я должна встретиться с Константином… чтобы… чтобы… переспать с ним!..

Смех мгновенно смолк у двоих из трех. Антошка продолжал кататься по полу.

— Скверная шутка! — сказал Ренат, поправляя галстук.

— А это и не шутка вовсе, — ответила Ольга. Лицо ее стало серьезным: — Я действительно должна с ним переспать. Всего один раз. Но ты не ревнуй. Это нужно для дела.

— С вами, русскими, голова кругом пойдет. Вы все — психи! — произнес Ренат. — Если ты в самом деле серьезно, то… то…

Он даже запнулся, не зная, что сказать дальше. Резко повернулся и пошел к двери.

— Ренат! — крикнула вслед Ольга. Но его было уже не остановить. В коридоре хлопнула входная дверь.

Антон вскочил с пола, подбежал к матери.

— Он не забудет купить мне полицейскую машину? — спросил он.

— Боюсь, полицейская машина отменяется, — тихо сказала Ольга. — По крайней мере, от Рената ее не жди. Катайся пока на самосвале, который у тебя есть.

Она тяжело вздохнула и подтянула к себе телефонный аппарат.

— Ну где же ты, где? — повторяла она шепотом. — Отзовись же, откликнись!.. Где ты прячешься? Я все равно достану тебя, даже из-под земли… Будь же ты проклят, если не ответишь!

И тут, словно услышав ее мольбы, на другом конце наконец-то сняли телефонную трубку.

— Костя? — произнесла Ольга, замирая в надежде.

Антон стоял возле матери и держал ее за руку.

Глава четвертая

Дела медицинские…

Поначалу Константин решил не отвечать и просто положить трубку, но какая-то отчаянная беспомощность в голосе Ольги насторожила его, вывела из полусонного состояния, и он ограничился всего одним коротким словцом:

— Ну?

— Нам необходимо встретиться, — сказала Ольга.

— Тебе не надоело меня преследовать?

— Это очень важно. Поверь, без особой нужды я бы тебе не звонила.

Константин помедлил, прислушиваясь, как Рита что-то напевает на кухне, готовя завтрак.

— Если ты насчет денег… — начал он.

— Нет, — отрезала она. — Можешь успокоиться.

— Ну, а что же еще-то ты хочешь от меня взять?

— Я… потом скажу. Это не телефонный разговор.

— Странно. Вроде бы у меня больше ничего нет, что могло бы тебе пригодиться. Ты, наверное, обратилась не по адресу.

— По адресу, по адресу. Так где и когда?

Рита встала в дверях, держа в руке сковородку с оладьями. Костя ее не видел, прижимая трубку к уху.

— Ладно. Давай встретимся в кафешке возле моей больницы, — сказал он. — Вечером, часов в семь.

— Хорошо, — согласилась Ольга и, не удержавшись, насмешливо добавила: — Целую, милый.

Костя усмехнулся, но «включился» в игру:

— И я тебя целую. Страстно. Ненаглядная ты моя.

Он положил трубку и лишь сейчас обратил внимание на Риту, которая выразительно покачивала сковородкой.

— Это… совсем не то, что ты думаешь, — поспешно произнес он. — Это шутка. Положи сковороду, ты не в Сызрани. Здесь принято драться чайниками.

— Не успела я уйти, а ты уже договариваешься с любовницами? — спросила Рита.

— Да не любовница это вовсе, а Ольга. Ну та, с ребенком.

— Ты же ее ненавидишь. Почему «ненаглядная»?

— Вот потому что и не могу глядеть.

— А страстный поцелуй в трубку? Ты лжешь. Ты совсем заврался, Костя. Какая же я дура!

— Ты не дура, ты просто все неправильно понимаешь. — Костя пошел к ней, но Рита подняла сковородку над головой, а оладьи полетели на пол.

— Не подходи ко мне! — предупредила она. — Негодяй. Следующий твой шаг станет последним.

— Пусть последним, но я его сделаю.

Костя придвинулся чуть ближе и замер, поскольку Рита действительно взмахнула сковородой. Сейчас она походила на амазонку.

— Я ухожу, — сказала она. — Больше ты меня, лжец подлый, не увидишь. Можешь собрать с пола оладьи и сожрать. Пусть у тебя брюхо лопнет.

— Рита! — выкрикнул Костя, но в это время над его головой пролетела сковорода, врезавшись в стенку.

Рита быстро повернулась и побежала по коридору. Хлопнула дверь. Костя с огорчением выругался.

Он прошелся по комнате, поглядел в окно на падающий снег, посвистел какую-то модную мелодию и стал одеваться. Через час он уже сидел в квартире своих родителей на кухне и поглощал нормальные блины со сметаной. Елизавета Сергеевна и Петр Давидович с умилением смотрели на него.

— Чертовски вкусно, — сказал Костя, облизываясь. — А Ритка совершенно не умеет готовить.

— Я это знала, — ответила мама. — И Ольга твоя тоже. Тебе, сыночек, не везет с девушками. А вот у нас в библиотеке работает одна студентка-заочница, и из приличной семьи, и миленькая…

— Мама! — остановил ее Костя. — Не надо меня ни с кем знакомить. Тем более с архивными крысками. У меня на книжную пыль аллергия.

— А на этих шалав аллергии нет? — спросила Елизавета Сергеевна. — От них вообще желтуху и прободную язву заработаешь.

— Он уже взрослый мальчик, пусть сам разбирается, — вставил Петр Давидович.

— А ты помолчал бы, коли не понимаешь, — обрубила его супруга. — Ребенок под откос катится из-за этих мегер. Ну скажите мне, за что ему такое наказание? Одной он алименты платит непонятно на каком основании, другая также наверняка готовит какую-нибудь пакость. Наверное, тройню родить хочет. От соседа. А Костик будет за всех чужих детей платить. Он ведь у нас миллионер! Ходорковский! Нефтью промышляет. Вот только в медицинский никак не поступит, потому что денег не соберет. Все к этой Ольге и Ритке утекают, сквозь пальцы. Зла не хватает!

— Мама, Рита сама неплохо зарабатывает, — сказал Костя. — К тому же, кажется, мы с ней расстались. А у Ольги, между прочим, мой сын. И твой внук.

— Это еще доказать надо! — возмутилась Елизавета Сергеевна. — Необходимо пока не поздно сделать генетическую экспертизу.

— Ага, экспертиза эта под две тысячи баксов стоит. У тебя есть?

— А мне кажется, Костя поступает очень благородно, как настоящий мужчина, — вновь вставил Петр Давидович. — Одинокой женщине с ребенком надо помогать.

— Одиноких женщин с детьми в России по статистике семнадцать миллионов, — усмехнулась Елизавета Сергеевна. — На всех нашего Константина не хватит.

— А я им все равно горжусь, — упрямо сказал муж. — Вот увидишь, он пробьется в жизни и все будет хорошо. Главное ведь не деньги, а состояние души. Есть некоторые ценности, которые остаются незыблемыми всегда: любовь, например, доброта, справедливость, порядочность…

— Эх, Петя, Петя, — покачала головой Елизавета Сергеевна. — Ты так и не выбрался из прошлого века, продолжаешь спать. Сейчас иная эпоха.

— Времена, может быть, и другие, а люди те же. Человек не может измениться и стать зверем. Вернее, одни становятся, а другие нет. И последних всегда будет больше. Иначе мир бы уже давно рухнул.

— Папа прав, — сказал Костя, отодвигая тарелку. — А теперь я бы хотел у вас немного вздремнуть на моем любимом диване. Нет ничего лучшего, чем возвращение в детство. Хотя бы во сне.

Ольга отвезла Антошку к своей матери, а сейчас просто бесцельно шла по улицам города, безучастная ко всему, думая о своем и порой натыкаясь на прохожих. Она слегка подкрасила губы, наложила тени и выглядела гораздо привлекательнее, чем утром. Красила ее и белая шубка «под песца». Но ей, собственно, было все равно, что думают о ее внешности посторонние. Все мысли были поглощены иным. Антон, его хрупкая жизнь, — вот что тяготило ее душу. Поэтому она даже не заметила, что переходит дорогу на красный свет и едва не угодила под автомобиль. «Опель» резко затормозил, все же толкнув ее бампером, Ольга упала на мокрый асфальт. Из машины выскочил взбудораженный водитель.

— Ну куда ты, разиня, под самые колеса лезешь?! — закричал он.

Ольга поднялась на ноги и только сейчас испугалась.

— Из-звините, — заикаясь, сказала она.

Шофер, средних лет блондин, несколько смягчил тон, внимательно глядя на девушку:

— Нельзя же так — прямо самоубийство какое-то! У вас все цело, не зашиблись?

— Вроде нет. Я пойду.

— Садитесь в машину, — твердо сказал он. — Я вас отвезу куда надо.

— А куда мне надо? — растерянно спросила Ольга. До встречи с Костей оставалось еще часа три.

— Я не знаю. Куда угодно.

— Мне надо в больницу. Вернее, в кафе.

— Очень хорошо. Так в кафе или в больницу?

— Домой.

— Вот что. Вижу, вы сами не знаете, куда ехать. Я отвезу вас в свою клинику, я врач. Выпьете там кофе, соберетесь с мыслями, успокоитесь. Вы, по-моему, немного не в себе. Я помогу вам.

— А вы какой врач, детский? — с надеждой спросила Ольга.

— Нет, я психотерапевт. Зовут Леонид Максимович. А вас?

— Оля.

— Вот и отлично. Похоже, что вы именно мой клиент.

— Почему?

— По лицу видно. На вас его просто нет.

Ольга испуганно потрогала себя за лоб, щеки. Улыбнулась.

— На месте, — сказала она.

Леонид Максимович рассмеялся.

— Конечно, на месте. И очень даже симпатичное. Но чем-то сильно расстроенное. Поехали, по дороге вы мне расскажете то, что сочтете нужным. Не забывайте, что моя профессия — выводить человека из тупиков и лабиринтов.

Что ж, — произнесла Ольга, как-то сразу доверившись этому спокойному доброжелательному мужчине, чей взгляд как бы проникал в ее сознание. — Поехали.

Через полчаса они были в медицинском центре, где Леонид Максимович занимал отдельный кабинет. По дороге Ольга уже кое-что рассказала ему из своей прошлой и нынешней жизни, а теперь «досказывала»:

— Я не хочу быть ручной болонкой, но получается так, что меня вся время кто-то водит на поводке. И поэтому порой мне просто жить не хочется. Если бы не Антон… Но если не будет его — не станет и меня. А вы уже знаете, что с ним может стрястись.

— Да, ситуация сложная, — произнес Леонид Максимович. — Но прежде всего, Оля, вам нужно укрепить свои собственные силы, только так на духовном уровне вы поможете сыну и себе, кстати. Вам надо не бороться с собой и со своими проблемами, не гипертрофировать их, не раздувать и тем более не возиться с ними, как с любимыми болячками. Проблемы есть и будут всегда. Главное, ясно видеть причину и корень своего душевного заболевания, постараться изменить свой внутренний уклад, образ жизни, а то и смысл самого своего существования.

Секретарша Леонида Максимовича принесла две чашечки кофе и орешки. Из магнитофона лилась легкая тихая музыка. Ольге было тут хорошо и спокойно. Она даже не представляла, что можно так расслабиться и хотя бы на время позабыть о грядущих бедах. А Леонид Максимович продолжал:

— Это нормально, что вы решились встретиться с отцом вашего ребенка. Другого выхода, пожалуй, нет. Но вы должны отдавать себе отчет в том, что вас может захлестнуть другая опасная волна — из прошлого. Вы говорили о ненависти к нему. Судя по всему, у него к вам такие же чувства. Столкновение отрицательных зарядов опасно. Это уже законы физики, но они действуют и в психиатрии. Не дайте вашим эмоциям овладеть вами. Вы поставили себе цель — ее и придерживайтесь. И сразу возвращайтесь «в себя». Не то опять окажетесь на столь ненавистном вам «поводке». И в любое время звоните мне или приезжайте. Я смогу корректировать ваши действия. А учитывая то, что я вас чуть не сбил, — бесплатно.

— Хорошо, — откликнулась Ольга.

Они проговорили еще минут сорок, потом Оля взглянула на часы и стала торопливо прощаться. Леонид Максимович проводил ее до самого выхода и бросил вслед:

— Главное, помните — не увлекайтесь собственным отчаянием!

Про себя же, постояв минуту-другую в коридоре, он добавил: «Кажется, мы еще непременно встретимся. И не раз…»

Перед тем как отправиться в кафе, Константин решил заглянуть в свою больницу, навестить дедулю. Он купил на рынке бананов и, помахивая сеткой, вошел в приемный покой. Дежурный врач, теперь уже другой, не Климакович, при виде его сурово произнес:

— А тебя, Костя, главврач вызывает!

Прозвучало это, как вызов на прием к Борману. Хорошего не жди. Делать нечего, Костя поспешил в соседний корпус, где располагалась администрация больницы. «Интересно, — подумал он, сидя на кожаном диване в приемной, — меня сразу уволят или дадут отгулять отпуск? В любом случае направление в медицинский институт я теперь вряд ли получу». Секретарша с любопытством поглядывала на него, виртуозно играя на клавишах компьютера.

— Ну чего смотришь? — проворчал он. — На мне узоров нет, ты с ритма не сбейся, Галя.

— А мы уже все наслышаны, как ты старика спас, — откликнулась она. — Только об этом и говорят. Как только решился!

— Ну, и что говорят-то? Осуждают?

— Кто как. Но видимо, добром это для тебя не кончится. Ты, Костя, не в свою сферу влез. А у нас этого не любят. Каждый сверчок должен знать свой толчок. Теперь все будет зависеть от Геннадия Васильевича, — и она кивнула головой в сторону кабинета главного врача, где на двери висела золоченая табличка «Г.В. Красноперов». — Старик своего мнения еще не высказал.

— Может, пронесет?

— Вряд ли. Или наградят, или вышибут.

Константин с равнодушным видом стал насвистывать привязавшуюся с утра мелодию. Галя продолжала бесшумно печатать.

— Не свисти, денег не будет, — бросила она.

— Они меня и так не слишком-то любят, — отозвался Костя. — Ненавидят просто. Готовы убить. Но я придумал план, как ограбить нашего кассира. Деньги привезут завтра. Я гримируюсь и притворяюсь паралитиком. Ты везешь меня на каталке. Навстречу кассир с мешком денег. Он, конечно же, интересуется: «Галочка, что за идиота ты везешь и куда?» Ты отвечаешь: «В морг. А может быть, он еще не умер? Поглядите…» Кассир наклоняется, тут я его…

Костя не успел договорить, из кабинета быстро вышел главный врач больницы. Метнув взгляд в сторону санитара, он коротко произнес:

— Зайдешь ко мне завтра, сегодня некогда.

— Геннадий Васильевич! — остановил его Костя, встав на пути в коридор. — До завтра я не доживу. Неопределенность хуже китайской пытки. Скажите честно: вы меня увольняете?

— О, вот ты, оказывается, какой! — с некоторым изумлением уставился на него главврач. — А ну прочь с дороги.

— Нет, Геннадий Васильевич, мне знать надо. Я не хочу бессонницей мучиться. Если — да, так я пойду вещички собирать. У меня там горшок старый, личный, я его из дома принес, и обувь сменная, галоши.

Галя прыснула от смеха, а Красноперов сурово посмотрел на нее.

— Галочка, он всегда такой забавный? — спросил главврач.

— Почти всегда, Геннадий Васильевич, — ответила секретарша.

— Ну что ж, такие люди нам нужны. Смех и оптимизм — лучшее лекарство от всех болезней. Это еще Авиценна сказал. Нет, Щеглов увольнять мы тебя не будем, не надейся. Выговор, конечно, за превышение полномочий я тебе влеплю. Но и направление в мед вместе с характеристикой дам самое отменное. Заодно поговорю с ректором, чтобы тебя без экзаменов взяли. Достоин, чую. И кстати, со следующей недели перевожу тебя на должность старшего санитара. Будешь бригадой командовать. Доволен?

— Вообще-то, я бы хотел, чтобы вы меня сразу кардиохирургом назначили, — состроил гримасу Костя. — Но пока спасибо и на этом. На безрыбье, как говорится…

— Наглец! — развел руками Красноперов. — Ну почти как я сам в молодости. А теперь брысь с дороги!..

— Спасибо! — еще раз крикнул вслед широко шагающему главврачу Костя и победно посмотрел на секретаршу: — А ты знаешь, жизнь, оказывается, чертовски интересная штука! И мир в принципе прекрасен.

— А ты сомневался? — улыбнулась Галя. — Так ты не дорассказал свой план. Значит, кассир наклоняется над каталкой и тут ты…

— Тут я ему и говорю: «Хочешь, тебя Галя на каталке с горки покатает, а я пока твой мешочек с деньгами посторожу?» Отказаться он, разумеется, будет не в силах. Перед твоей красотой даже мертвый зачешется и встанет. И деньги наши.

— Вали отсюда, — кокетливо засмеялась секретарша, продолжая свой сольный концерт на клавишах.

Константин послал ей воздушный поцелуй и «свалил» в отделение сердечников, где в одной из палат разыскал деда. Там на стульчике возле постели больного сидел его сын Лавр, а у капельницы стояла медсестра Катя, меняя физраствор. На соседних койках лежало еще трое мужчин.

— A-а, архангел Константин! — улыбнулся старик, увидев санитара. — Привет, милый.

— Запомнил, значит, как меня зовут? — сказал Костя, пожимая его свободную руку. Лавр поднялся, уступая ему свой стул. При этом как-то многозначительно посмотрел и даже слегка подмигнул правым глазом. — Ну, как наши дела?

— Непривычно что-то, — ответил старик. — Я ведь никогда в жизни в больницах не валялся. Все на ногах. А если простужусь когда, то лечение у нас одно — стакан водки с перцем и медом, и потей всю ночь под тремя одеялами. К утру простуду как рукой снимет.

— Вот и допотелся, — вставил Лавр.

— А здесь холодно чего-то, — продолжил дед. — Мерзну.

— Ну, это дело поправимое, — сказал Костя. — Катя, принеси фельдмаршалу еще одно одеяло.

— Ладно, — кивнула медсестра. — Твоему крестнику я могу и вторую «утку» поставить. Не жалко.

— Говорят, это ты меня с того света вытащил? — спросил дед.

— Ты сам, дедушка, крепким орешком оказался, почти как Брюс Уиллис. Молодым еще сто очков вперед дашь. Такие так просто не ломаются.

— Куда там! В крематорий пора. Вот уж где точно согреюсь.

— Брось, дед. А почему же в крематорий-то? Ты что, из Индии родом? Это там сжигать принято. И пепел над Гангом.

— Да так уж Лаврик мой порешил, — ответил старик, поглядев на сына. — Место, говорит, на кладбище очень дорого стоит.

— Да-да, — кивнул сын. — Это огромные расходы.

— Глупости! — сказал Костя. — Хоронить надо по-христиански, на кладбище. А что такое крематорий? Огонь, ад! Ты, Катя, хотела бы, чтобы тебя сожгли?

— Я бы хотела, чтобы меня в крутом кипятке сварили, — отозвалась она, укрывая деда вторым одеялом. — Какая разница? Мне в общем-то будет уже все равно.

— Вот! — поднял вверх указательный палец Лавр. — Слова не девочки, но… жены!

— Да, девочкой Катю, конечно, не назовешь, — согласился Костя. — Но и она иногда ерунду мелет. В качестве жены. А вам что, денег на нормальные похороны жалко?

— Да оставьте вы эту погостную тему, — бодро сказал дед. — Я ведь, если честно-то, еще лет двадцать пять пожить собираюсь. Чего-то мне умирать расхотелось. Вот слышал, что в МГУ один старик студентом стал, на философском учится, а я его на два года моложе. Так, может, и мне поступить? А что?

— Папа, я тебя умоляю! — всплеснул руками Лавр.

— Ну, если не в МГУ, то в загс, — продолжил дед. — Вон, Катеньке предложение сделаю.

— А сколько вам? — усмехнулась та.

— За восемьдесят с гаком.

— Правда? Никогда бы не дала.

— Не дала бы… Да мне у тебя и попросить-то совестно!

— Шалун, — сказала Катя, поправляя ему подушку. — Веселый у нас больной появился.

— Вы еще не знаете, что он у нас дома вытворяет, — произнес Лавр. Он украдкой постучал себя по лбу и вновь подмигнул Косте, на сей раз левым глазом: — Мало того, что свет в туалете забывает гасить, так как-то раз баллончиком с краской все обои разрисовал. Граффити, говорит. У молодежи насмотрелся. Он, знаете ли, с подростками дружбу водит.

— Так это же хорошо, — сказал Костя. — Может быть, в нем просыпается Марк Шагал? Или Казимир Малевич?

— Нет, пусть уж спит лучше, — ответил Лавр. — Шагал пусть шагает из нашего дома, а Малевич малюет в другом месте, не на австрийских обоях. Можно вас на минутку?

Он взял Костю под руку и вывел в коридор.

— Так когда же? — заговорщески проговорил он, опять мигнув глазом.

— Что — когда? — переспросил Костя.

— Ну… вы меня понимаете? — Лавр подмигивал уже обоими глазами поочередно.

— Сходите к невропатологу, — посоветовал Константин. — У вас с глазами что-то. То один дергается, то другой.

— А как же с нашим… уговором? Понимаете?

Костя взглянул на часы. Он уже опаздывал на встречу с Ольгой.

— Простите, спешу! — сказал он и побежал к выходу.

Глава пятая

Сделай мне ребенка!

Войдя в кафе, которое, находясь рядом с больницей, не могло носить иного названия, кроме как «Доктор Дизель», Костя не сразу признал в сидящей за дальним столиком девушке «свою» Ольгу. Она рассеянно поглядывала в окно и курила сигарету. Заметив Константина, сделала попытку улыбнуться, но вышла лишь какая-то кривая гримаса.

— Хорошо выглядишь, — сказал он, усаживаясь за столик. — Но давай сразу расставим точки над «i». Все, что между нами было, теперь уже не имеет никакого значения. Мы летаем по разным орбитам, и они больше не пересекаются.

— Конечно, — кивнула Ольга. — Только у одной из этих планет на орбите есть маленький спутник. Ребенок.

— Старая песня, — ответил Константин. — Так и знал. Но ребенком ты меня не прижмешь. Зачем вызывала?

— Сделай сначала заказ.

К столику подошла официантка.

— Кофе, две рюмки ликера «Бенедиктин», шоколадное мороженое, — сказал Костя.

— Помнишь, что я люблю, — усмехнулась Ольга.

— Мне и самому этот ликер нравится.

— А у тебя усталый вид. Много работаешь?

— Приходится крутиться. Я ведь еще иногда на товарной станции вагоны разгружаю. Мне деньги нужны на учебу. Образование сейчас платное.

— Намек поняла. Но ты можешь больше не пересылать мне деньги. У меня появился богатый друг, бизнесмен. Возможно, мы с ним скоро поженимся. Он и Антона любит.

— Антон — это кто? Твой друг — бисексуал, что ли?

— Дурак, Антон — это твой ребенок. Даже имени не помнишь…

— Прости, а ты мне и не говорила.

— А тебе это и не нужно.

Они поглядели друг на друга, оба начали закипать.

— Я тоже скоро женюсь, — с вызовом сказал Костя.

— На дочке губернатора? Из Гарварда? — язвительно спросила Ольга. — И отправитесь в Англию. В туманный Альбион. Не заблудитесь там.

Официантка принесла заказ, и Константин сразу же с ней рассчитался. Тут только он подумал о том, что Рита от него ушла и, может быть, больше не вернется. Но точно так же в эту минуту подумала о Ренате и Ольга. Обоим стало несколько грустновато, и они потянулись к рюмкам.

— Твое здоровье! — сказал Костя, чокаясь.

— Да и твое тоже! — ответила Ольга, делая маленький глоток.

— Ликер надо немного подержать во рту, прокатать языком по небу, чтобы он впитался, почувствовать аромат…

— Я помню.

— Все помнишь? — зачем Костя об этом спросил — он не знал, но что-то вдруг на него нахлынуло. Не хотел ведь, намеренно шел сюда, чтобы поставить окончательную точку, даже разругаться, если потребуется, но вот… Тех дней из жизни не вычеркнешь. Но видно, и Ольга порой возвращалась к тому времени, поскольку отвела взгляд, а губы ее чуть дрогнули.

Они оба вновь поспешно сделали по глотку ликера.

— Мороженое тает. Ешь, — сказал Костя. — Учти, у нас мало времени. Мне скоро уходить.

— Костя, поехали ко мне? — произнесла Ольга, глядя ему в глаза. Щеки ее слегка покраснели.

— Я не ослышался? — спросил он. — Зачем?

— А чтобы сделать мне еще одного ребенка.

Константин откинулся на спинку стула. Залпом допил свою рюмку, даже не подержав ликер во рту.

— Это у вас теперь шутки такие? У молодых мам?

— Не шутки, я серьезно.

Костя щелкнул пальцем, подзывая официантку.

— Еще две рюмки ликера, — сказал он. — Хотя нет, тащите уж всю бутылку. Тут без нее не обойтись.

Подождав немного, он спросил:

— Тебе, Оля, трахаться не с кем? Твой друг импотент? Так мы его пролечим.

— Лечить никого не надо. Он, может быть, еще тебе фору даст.

— Я не возьму.

— Мне просто нужен еще один ребенок. Не важно, мальчик или девочка. Но у Антошки должен появиться брат или сестра. И как можно скорее.

Официантка принесла бутылку, Костя разлил ликер в рюмки.

— Ты все-таки сумасшедшая, — сказал он. — Но у меня есть один знакомый психотерапевт.

— У меня тоже. И перед тем как сюда прийти, я с ним посоветовалась. Он мои действия одобрил.

— Значит, твоему психотерапевту надо сходить к моему. А нам самое время сейчас разбежаться. Ты — на юг, я — на север.

— Костя, если ребенок растет один, он становится эгоистом, — сказала Ольга, теперь уже сама разливая ликер в рюмки.

Они вновь выпили, на сей раз не чокаясь. Константин тут же снова налил. Оба они разволновались, разнервничались, заговорили громко. На них даже стали обращать внимание за соседними столиками.

— Ешь мороженое и выброси свою глупую идею из головы, — сказал Костя. — Оно тает.

— Тает жизнь, но тебе этого не понять, — горячилась Ольга. — Ты сам вырос эгоистом и бесчувственным бревном.

— Спасибо за комплимент, но ты тоже не подарок. Ты — кот в мешке. Точнее, кошка.

— Мне нужен еще один ребенок, — повторила Ольга.

— Попроси об этом вон того парня в очках с лошадиной мордой, — посоветовал Костя и повернулся, ткнув рукой в сторону соседнего столика. Парень в очках посмотрел на него с недоумением и даже приподнялся со стула.

— Вы ко мне? — вежливо спросил он.

— Сиди уж где сидел, — ответил ему Костя. — Мы еще не решили. Тебя вызовут.

— Хватит хамить, — сказала Ольга. — Ребенок нужен именно от тебя. Только от тебя и ни от кого другого.

— Но что за прихоть! — Костя воздел руки.

— Ладно, скажу правду, — Ольга налила ликер и выпила. То же самое сделал и Константин.

— Только не ври, — попросил он.

— Слушай. У Антошки обнаружен лейкоз. Ему сделали первый курс химиотерапии, но это не помогло. Ему нужна пересадка костного мозга. А донором может быть брат или сестра. Теперь понял, кретин ты этакий?

Некоторое время Константин молчал, пораженный услышанным. Он отхлебнул кофе, потом — ликер, прямо из бутылки.

— Ты мне не нужен, — продолжила Ольга. — В смысле, как человек. Только как производитель.

— Бык-производитель, — кивнул Костя. — Понимаю. Но выходит, первый ребенок все-таки от меня?

— Вот ведь болван, — с сочувствием произнесла Ольга. — Ну конечно! Стала бы я к тебе обращаться!

— А разве родители в качестве донора не подходят?

— Как правило, нет. Не всегда. Я уже проверилась — не подхожу.

— Значит, надо и мне провериться. Где это делают?

— В медицинской лаборатории. Я свожу тебя. Но вряд ли выйдет какой-то толк. А мы не должны терять времени. Пока ты будешь проверяться, я уже должна забеременеть.

Ольга усмехнулась, Константин тихо выругался. Потом разлил по рюмкам ликер.

— На счету каждый день, — медленно проговорила Ольга. — Беременность длится девять месяцев, а Антон может не дотянуть.

— Неужели все так серьезно?

— Серьезней не бывает.

— Но ты меня окончательно прижмешь этим вторым ребенком.

— Ты, Костя, кусок дерьма. Речь идет о жизни Антона. А ты о своей шкуре думаешь. Я же тебе сказала, что мне от тебя алименты больше не нужны. А если ты после экспертизы подойдешь как донор, я вообще аборт сделаю. И обещаю в твоей жизни больше никогда не появляться.

— Ты мне мат поставила, — растерянно произнес Костя. — Шах и мат. Цугцванг.

— Это мне мат, мне! — прошептала Ольга, наклоняясь к его лицу. — И если ты мне не сделаешь ребенка, я тебя просто убью. Столовым ножом зарежу.

— Да, в таком случае это предложение, от которого нельзя отказываться, — ответил он. — Выхода нет. Но сначала мы все-таки сделаем мою экспертизу. Поехали в лабораторию!

Тут в кафе ввалилась новая пьяная компания. Пятеро человек. Среди них Константин тотчас признал своих добрых, старых знакомых — «хряка», «комода» и «гиену». Они с шумом уселись за центральный столик.

— Ты быстро бегаешь? — спросил он у Ольги.

— Кандидат в мастера, а что?

— Похоже, нам сейчас предстоит уносить ноги. Прикрой меня.

Они встали и бочком пошли к выходу. По дороге Костя остановил официантку.

— Бутылку водки вон за тот центровой столик, — сказал он, расплачиваясь. — Скажите: от друга.

В дверях Костя и Ольга задержались. У «хряка» была марлевая повязка на голове, у «гиены» залеплен пластырем нос. «Комод» еле ворочал шеей. Официантка поставила на их столик бутылку водки и показала в сторону Константина. Отморозки повернулись. С их морд стали сползать улыбки. Костя помахал им рукой и толкнул Ольгу.

— Теперь — бежим! — сказал он, и они помчались к остановке, успев вскочить на подножку отъезжающего трамвая.

Экспертиза была готова через несколько дней. Они пролетели в томительном ожидании, в гнетущей тревоге и надежде. У Ольги за это время все валилось из рук, Ренат так и не возвращался, а Антошка был по-прежнему весел и неудержим в своих играх, не понимая, что решается его судьба. Константин также не находил себе места, на работе был скучен и вял, чем вызывал немалое удивление у своих коллег, а в свободное время безучастно лежал на кровати, глядя в потолок. Рита не появлялась. Ольге он позвонил всего один раз, когда пришло время узнать результаты экспертизы.

Сейчас оба они сидели в кабинете врача, рассматривая длинную бумагу с цифрами. От них рябило в глазах.

— Ну и что означает вся эта китайская грамота? — спросил Костя, отбрасывая бумагу на стол.

— Это значит, что вы не можете быть донором своему ребенку, — ответил тот.

— Но почему, если я отец?

— Это не важно. Родители почти никогда не подходят. Так что и вы, и она исключаетесь. Донором может быть брат или сестра.

— А у него нет ни сестры, ни брата.

— Заведите, — посоветовал врач.

— Ну конечно, — кивнул Костя уныло. — Вещь в хозяйстве полезная. Сказать-то легко.

— А сделать трудно? — усмехнулся врач. — Но учтите, вероятность того, что новорожденный подойдет — всего четверть. Двадцать пять процентов.

— Может, тогда и стараться незачем? — Костя вновь взглянул на бумагу.

Ольга все это время молчала, вслушиваясь в их разговор.

— Шансы один к четырем — это достаточно много, — спокойно пояснил врач. — Это значит, что из четырех посланных к вашему сыну смертей, три пройдут мимо.

Костя задумался, посмотрев на Ольгу. Та выглядела очень бледной.

— Ну а если все-таки новорожденный не подойдет? — спросил он. — Что тогда?

— Тогда надо искать аллогенного донора. Неродственного.

— Что это такое?

— Это любой другой человек.

— И где же нам его искать? С фонарем или со свечкой? Дать объявление в газету «Из рук в руки»?

— Это уже совсем другая история, — сказал врач. — Боюсь, что она вообще не для вас.

— Почему? Мы рылом, что ли, не вышли?

— Да вы не кипятитесь. Поиски аллогенного донора стоят огромных денег. В мире существует банк данных. Это зарубежные регистры — примерно семь миллионов человек. Услуги стоят около двадцати тысяч долларов.

Костя даже присвистнул от неожиданности.

— Ни хрена себе, — сказал он. — Я таких денег даже во сне не видел.

— Я в принципе тоже, — отозвался врач. — Так что вы не одиноки.

Константин нагнал Ольгу уже на улице. Поднял воротник дубленки, натянул до глаз лыжную шапочку и молча зашагал рядом.

— Ну, когда приступим? — грубовато спросил он, когда прошли с полквартала.

— Мне все равно, — ответила она, пожимая плечами.

— Вопрос — где? Вспоминаю юные годы, когда лазил с девчонками по чердакам и подвалам. Славное было время! Все делалось быстро и без проблем. Заводились с полуоборота.

— Перестань. Ко мне нельзя, может Ренат вернуться.

— Да и у меня тоже неудобно, вдруг Рита заявится. А я не хочу ее больше огорчать. Ты и так нашу с ней совместную жизнь почти что разбила.

— Ничего, склеишь.

Они остановились под фонарем.

— Хочешь посмотреть на Антона? — предложила Ольга. — Он сейчас у мамы.

— Не хотел бы с твоей мамой встречаться.

— Я же тебя не на нее зову смотреть, а на сына.

— Все равно, что-то не хочется. Знаешь что? Поехали завтра утром ко мне на дачу?

— Ладно, — равнодушно ответила Ольга. — Встретимся на вокзале.

Она махнула Косте рукой и торопливо пошла прочь, а он еще некоторое время провожал ее взглядом, пока она не затерялась в толпе прохожих. Потом медленно зашагал в противоположном направлении.

Константин ждал Ольгу возле электронного табло, покуривал и поглядывал на часы. Времени оставалось в обрез. В движении электричек наступал перерыв. Наконец она появилась. Но не одна, а почти волоча за собой маленького мальчика, который держал в руках игрушечную саблю и упирался.

— Быстрее! — сказал Костя, подхватив у нее сумку. — Опаздываем!

Они побежали по платформе, влетели в последний вагон и тут двери захлопнулись. Электричка тронулась, а вся «семейка» уселась на двух свободных скамьях. Костя снял свой рюкзак с провизией.

— Насколько я понимаю, это и есть Антон? — произнес Костя, вглядываясь в лицо мальчика.

— Тебе не откажешь в догадливости, — сказала Ольга. — Извини, не с кем было его оставить, мама на работе.

— Да ладно! — махнул он рукой. — Но можно было бы и маму взять. И бабушку.

— Антоша — это дядя Костя, — сказала Ольга сыну, который и так не сводил глаз с незнакомого человека в лыжной шапочке.

— Костя, — повторил он. — Это тот, про которого бабушка сказала, что он — подонок?

Константин поперхнулся, а Ольга погрозила сыну пальцем.

— Не говори так, — сказала она. — Он хороший дядя.

— Хороший? А почему без конфет?

— Виноват, исправлюсь, — усмехнулся Костя. — Могу предложить бутерброд с сыром. Или банку шпрот.

— Он уже завтракал. Оставь продукты до дачи. Я с собой тоже кое-что захватила. Котлеты и маринованные огурцы.

— Отлично. А у меня и вино есть.

— Ну, тогда попируем! — Ольга произнесла это весело, но чувствовалось, что она находится в напряжении. Да и Костя ощущал себя не в своей тарелке, намеренно пытаясь шутить.

— Зачем тебе сабля? — спросил он у мальчика. — Ты что — милитарист?

— Мили… кто? — озадаченно спросил Антошка. Он взмахнул сабелькой: — Я тебя заколю!

— Не надо, — сказала Ольга, — Он нам еще понадобится. На обратном пути заколешь.

— Вот так, — обиженно произнес Костя. — Мавр сделал свое дело — мавр может уходить. В небытие.

— А ты как думал? — спросила Ольга. — У нас одноразовая встреча.

— Кто такой мавр? — подал голос Антон.

— Отец Мавроди, — ответил Костя. — Но тебе пока не понять.

— Не пудри ему мозги, — сказала Ольга. — А ты сиди спокойно, не вертись!

— Хочу вертеться и буду! — отозвался сын.

— Правильно, — поддержал Костя. — У тебя ведь шило в одном месте, так? Значит, надо вертеться, прыгать, стоять на голове и даже летать.

— А ты умеешь летать?

— Умею. И нырять, и перемещаться в пространстве, и проходить сквозь стены.

— Ого! — удивился малыш. — А меня научишь?

— Конечно.

— А полицейскую машину мне купишь?

— Куплю.

— Не порти мне ребенка, — вмешалась Ольга. — И не ври ему.

— Я вру? — удивился Костя. — Да я самый правдивый человек на свете! Вот, между нами была каменная стена, а я взял и прошел через нее.

— Это совсем другое. И вообще, помолчите немного, оба. У меня от вас голова болит.

Антошка вдруг сорвался с места и начал бегать по проходу, размахивая саблей.

— Забавный мальчуган, — сказал Костя, следя за ним. — А почему ты назвала меня «дядей», а не папой?

— Потому что ты ему не отец. Вернее, плохой отец. Но все равно я рада, что вы наконец-то встретились.

— А уж я-то как рад!

— Не юродствуй. Если хочешь, сам скажи ему, что ты его папа.

— Нет уж, — подумав немного, ответил Константин. — Отца ему ты рано или поздно все равно найдешь. Тогда действительно зачем пудрить ему мозги? А тебя не пугает, что надо родить одного человека только для того, чтобы спасти другого?

— Нет, не пугает. Я спасаю то, что у меня есть, а о том, чего пока нет, стараюсь не думать.

— Чисто женская логика. Задуматься все равно придется. Хочешь анекдот? Ветеринар собирается уезжать после искусственного осеменения. Складывает шприц, перчатки. Его окружают коровы: «А поцеловать?»

— Не смешно, — ответила Ольга, закрывая глаза и прислоняя голову к стеклу.

Глава шестая

Прошлое возвращается

Это происходило пять лет назад. Константин, носивший тогда лихие гусарские усы, и Ольга, с супермодной прической, стояли на балконе студенческого общежития и смотрели вдаль, на темный массив Лосиного острова. Летний вечер был пьян и весел. Позади них гудела компания из полутора десятков парней и девушек. Гремели динамики, граненые стаканы переходили из рук в руки. Но настроение у Кости было не слишком-то радостным. Только что Оля сказала ему, что ждет ребенка.

— Вообще-то, это удар ниже пояса, — вырвалось у него.

— Как в боксе? — попробовала пошутить она.

— Именно. Запрещенный прием. Я совсем не готов к этому. Меня даже пугает то, что ты сейчас сказала. Черт, бред какой-то! Я — и вдруг папа!.. Мне всего восемнадцать лет. Нет, это невозможно. Я хочу жить, пить, гулять и веселиться. А не нянчить ребенка.

— Но веселиться всю жизнь нельзя, — произнесла Оля.

— Учиться я тоже хочу. И работать. Но не взваливать на себя лишнюю обузу.

— Ты откровенен. А я для тебя тоже обуза?

Константин привлек ее к себе и поцеловал.

— Мы еще слишком молоды, — сказал он. — Ты вот в институт поступила, а я еще нет. Теперь ждать до следующего года. Зачем нам вешать на ноги гири?

— То обуза, то гири… Скажи еще: сети, капкан, ловушка… А я хочу, чтобы у нас был ребенок.

— Но у нас ничего нет, ни жилья, ни денег! Мои родители тебя не слишком-то жалуют. Твоя мать терпеть не может меня. Мы с тобой, как Ромео и Джульетта, между двух родительских огней, а закончится у нас так же трагично, как и в Вероне: я приму яд, а ты заколешь себя кинжалом. Нет повести печальнее на свете… Но те хоть на время склеп сняли, наскребли деньжат, а у нас и на шалаш в Разливе не хватит.

— Ты меня просто не любишь, — промолвила Ольга, отворачиваясь. Только что ее переполняли светлая радость и надежда, и вдруг все сразу куда-то исчезло, подступила черная пустота. Лосиный остров стал выглядеть огромным погостом с верхушками деревьев в виде покосившихся крестов.

— Ну чего ты? — мягко сказал Костя, обнимая ее.

— Это ты мастер запрещенных приемов, — ответила она, отталкивая его руки.

На балкон выскочил с двумя стаканами в руках их друг с кудрявыми волосами, похожий на маленького верткого пса. Его даже звали как-то по-собачьи — Джойстик.

— Дети мои, я вам портвейн принес! — заголосил он. — Чего вы здесь прячетесь? Пошли в комнату, все ждут, когда Костя нам на гитаре сбацает.

— Не сбацаю, — сказал Костя. — Охоты нет.

Он взял один из стаканов и осушил залпом. Настроение было именно таким — под портвейн. Он думал, как же быть дальше и что делать с этой возникшей некстати проблемой?

— Оля, а ты? — протянул ей стакан Джойстик.

— А мне нельзя, — коротко ответила она и ушла в комнату.

Джойстик и Константин остались на балконе одни. И у Костика вдруг начал возникать некий план.

— Вы что, поссорились? — спросил Джойстик. — Я сейчас схожу за ней и приведу обратно.

— Не надо. Дай-ка лучше портвейн.

Он взял второй стакан и стал на сей раз пить медленно, по глотку. Промолвил:

— Она ждет ребенка.

— Ничего себе! — присвистнул Джойстик. — Ну а ты как?

— А я против.

— Ну и дурак! Она же тебя любит. У нас в еврейских семьях дети почитаются за счастье. A y нас, в русских, как внезапный смерч. Никто его не ждет, а он налетает и все ломает. Всю жизнь.

— Ерунда. Женись и рожайте. Все образуется.

— Ты сам, Джойстик, дурак. Надо делать аборт.

— Я бы на это не пошел.

— Тебе и незачем. Или ты тоже забеременел?

— Иди ты к черту! Ты ее сам-то любишь?

Константин допивал портвейн, глядя на океан леса, который волновался от порывов ветра. Серебристый диск луны закрыли грязные тучи.

— Будет гроза, — сказал Костя. — Я не знаю: люблю я ее или нет? Теперь уже не знаю. Теперь мне хочется просто куда-то бежать. Сломя голову. Или прыгнуть с балкона.

— Трус ты, Константин Петрович, — произнес Джойстик. — Обыкновенный трус. И бабник. Обрюхатил девушку — и в кусты. Беги в лес — там спрячешься. А я сейчас пойду к Ольге.

— Погоди, — остановил его Костя. — Мы же с тобой друзья. Скажи мне прямо: как ты к ней относишься?

— Ну… очень хорошо.

— Это не ответ. Ты любишь ее, так ведь? Я давно подметил.

— Ну… — Джойстик сначала замялся, а затем выпалил: — Да! Люблю. Да, да, да! И давно люблю, как только увидел, как только ты привел ее к нам! Ну что, скушал?

— Не ори, — усмехнулся Костя, похлопав его по плечу. — Любишь — и люби себе на здоровье. Я не против. Более того, я даже готов помочь тебе.

— Как это?

— Молча. Просто удалюсь. Исчезну. Освобожу место. Мы с тобой заключим соглашение, конкордат. Я вам мешать не стану.

Джойстик молчал, глядя себе под ноги. Константин ждал, насмешливо посматривая на него. В комнате продолжали веселиться. Ольга сидела там, в уголке, одна, как-то сжавшись и не отрывая взгляда от балконной двери, за которой маячили две фигуры. Она будто чувствовала, что решается ее судьба.

— Это как-то все… не по-русски, — сказал наконец Джойстик.

— Но ты же еврей.

— Я хочу сказать, что это вообще не по-человечески. Ты словно продаешь ее мне.

— И заметь, даже не торгуюсь. Ну как?

Джойстик обернулся, посмотрел через балконное стекло на Ольгу, губы его стали дрожать. Она встала и начала пробираться мимо танцующих пар к выходу.

— Она уходит, — сказал Джойстик. — Мне догнать ее?

— Далеко не уйдет, — ответил Костя.

Костя прошел через «пьяную» комнату, выбрался в коридор, а затем стал подниматься по лестнице. На верхнем этаже он открыл дверь, ведущую на чердак. Через некоторое время он очутился на крыше общежития. Здесь было гораздо прохладнее, дышалось легко. Ольга в лунном свете, словно в серебристом подвенечном одеянии, стояла возле карниза и смотрела вниз. Константин подошел к ней и обнял за плечи. Она повернулась, лицо ее было мокро от слез.

— Как… ты меня нашел? — спросила она.

— Сюда все плакать приходят, — ответил он.

— А меня земля внизу так притягивала, что я чуть не полетела к ней.

— Ты это из головы выброси. Еще чего выдумала!

— Что же с нами будет, Костя?

— Ничего не будет. Ничего, кроме всего хорошего.

— Звучит глупо. «Всего хорошего» — это означает «до свиданья». Ты решил расстаться со мной?

Костя не ответил. Было на душе гадко и противно. Кошки скребли. А где-то за трубой настоящие коты и кошки начали свой зазывной концерт.

— Слышишь? — спросил он. — Всюду жизнь, как на картине Ярошенко. Мы с тобой в принципе от них ничем не отличаемся.

— Мы с тобой люди, — сказала она. — И должны жить по-человечески, а не по-кошачьи. Иметь семью, детей.

— Детей? Значит, ты ждешь уже не одного ребенка, а несколько?

— И охота тебе все время шутить! Когда же ты повзрослеешь?

— Лет через пять, — наобум ответил Костя. — Вот тогда, может быть, и поженимся. Тогда можно и рожать.

— Я все поняла. Тебе незачем меня утешать или стоять рядом. Лучше всего тебе вообще уйти.

— А вот не уйду! — сказал он, подкручивая свои гусарские усы. Ночь, предгрозовое затишье, лунный свет, кошачий концерт и эта хрупкая девушка перед ним сыграли с ним злую шутку: он стал терять голову от внезапной страсти и возбуждения.

— Оля… — прошептал он. — Ты меня действительно так сильно любишь?

— Да… — ответила она чуть слышно.

— И я… я тебя тоже…

Он вновь обнял ее, еще сильнее и крепче. Начал целовать.

— Пусти! — проговорила она, слабо сопротивляясь. — Не надо… не здесь…

— Здесь и сейчас, — ответил он, влекомый безумной страстью. Его чувства передались и ей. Она сама целовала его и более не противилась. Еще мгновение — и они исступленно повалились на уже разбросанную одежду…

Прошло какое-то время. Ольга вскрикнула от охватившего ее блаженства, Константин тяжело дышал, а в ту же секунду над головами у них сверкнула яркая молния, раздался оглушительный удар грома. Гроза разразилась яростно и внезапно, словно стараясь наброситься на этот грешный город, залить его потоками воды, утопить в ней погрязших во лжи людей.

— Ого! — крикнул Костя, поспешно одеваясь. — Будет Великий Потоп! Одни только мы с тобой и спасемся!

— А я не против! — отозвалась Ольга. — Но нам надо ковчег строить.

— Возьмем только с собой Джойстика, кроме всяких там овец и верблюдов и прочих тварей по паре.

Они перебежали под чердачную крышу, но все равно успели промокнуть до нитки. Костя продолжал «держать в уме» свой план.

— А почему Джойстика? — спросила Ольга, отжимая волосы. — Тогда и ему нужно кого-то в пару.

— А он моим дублером будет, — в наглую ответил он.

— Что ты хочешь этим сказать? — Ольга выпрямилась.

— То, что он тебя очень сильно любит. Он вообще — классный парень. В компьютерах сечет так, что мне и не снилось. Родичи богатые, половина из них в Израиле. Далеко пойдет, я тебе гарантирую.

— Ну и что? Мне-то какое дело? — спросила она настороженно.

— Самое прямое. С ним, как за каменной стекой, не пропадешь. — Костя отвернулся в сторону, не решаясь встретиться с ней взглядом. Степень гадкости достигла предела.

— Так. Ясно, — сказала Ольга. — Хочешь сбагрить меня Джойстику? Я что, вещь твоя? Болонка? Поиграл и бросил? А сейчас в последний раз позабавился? С-скотина!

Она с размаху ударила его по щеке. Влепила такую оплеуху, что он даже пошатнулся, едва устояв на ногах.

— Ну зачем ты так? — проговорил он, а в голове у него звенело.

— Не подходи ко мне больше! — закричала она и побежала к лестнице.

Константин бросился за ней. Сейчас он совсем не отдавал себе отчета в том, что делает и что будет дальше? Они мчались по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек. Ольга ворвалась в комнату, где недавно гуляла веселая компания. Теперь здесь было пусто. Лишь Джойстик сидел в углу и отрешенно смотрел прямо перед собой. Завидев Ольгу, у которой были искусаны губы, смята и растрепана модная прическа, расстегнуты пуговицы на блузке, он вздрогнул. Тут в комнату влетел и Костя, вид которого был ничуть не лучше. У него даже рубашка была надета наизнанку. Джойстик все понял. Его веснушчатое лицо побледнело еще больше.

Ольга схватила свою сумочку и, оттолкнув Костю, бросилась из комнаты вон. Джойстик вскочил, наткнулся на стул, отшвырнул его в сторону и метнулся следом за ней. Константин развел от огорчения руками:

— Ну мы что, так и будем друг за другом гоняться без перерыва? Надо, по крайней мере, хоть выпить.

Он налил себе остатки вина из какой-то бутылки, осушил стакан и отправился на поиски, по следам бежавших «оленей».

Джойстика он обнаружил в полуподвальном этаже, возле грузового лифта. Ольга, очевидно, уже убежала домой. Костя опустился на корточки рядом с другом. Только сейчас он заметил, что тот беззвучно плачет.

— Ну что ты? — мягко спросил Константин, трогая его за плечо. — Брось! Не стоит она того. Мы тебе другую девушку найдем.

— Уйди! — глухо проговорил Джойстик.

— Да я тебе помочь хочу, глупенький.

— Уйди, — повторил друг. — Ты все это нарочно подстроил. Чтобы посмеяться надо мной. Над моими чувствами. Вы оба надо мной смеялись. Сами пошли на крышу, заниматься любовью, а меня… а я… а мы…

Он не договорил и вновь зарыдал, изо всех сил, размазывая по лицу слезы.

— Там поток, здесь течет, всюду вода, — произнес Костя.

Джойстик вскочил на ноги. Поднялся и Костя. Теперь они стояли друг перед другом, как враги. Но первым образумился Костя.

— Наш договор остается в силе, — произнес он. — Я верну ее тебе.

В ту же секунду Джойстик ударил его в лицо. Костя отлетел к стенке. Потрогал языком зашатавшийся зуб. Из разбитых губ стала сочиться кровь.

— И что меня сегодня все время бьют? — произнес он, вынимая платок. — Неужели я такая сволочь?

— Еще какая! — отозвался Джойстик и побежал вверх по лестнице.

Электричка подъезжала к нужной станции. Оля дремала, склонив голову на плечо Кости. Тот, стараясь не тревожить ее, тихо рассказывал Антошке сказку про Волка и Семерых Козлят.

— …Потом он стал гоняться за ними по всему лесу и сожрал всех до одного, с рогами и копытами. Козу тоже. Но пришли охотники, вскрыли брюхо и вытащили оттуда бабушку и Красную Шапочку. Нет, постой, это, кажется, из другой сказки. Словом, Колобок укатился, а нам пора. Приехали!

Он слегка подтолкнул Ольгу, та открыла глаза и потянулась.

— Все? — спросила она. — Так быстро?

— Что ты имеешь в виду? — усмехнулся он. — Еще ничего и не начиналось. Просто мы приехали на станцию. Выходим.

— Не можешь без пошлостей, — сказала она, беря Антона за руку и идя вслед за Костей.

Они очутились на платформе. Затем спустились по шатким металлическим ступенькам и пошли по проторенной тропинке к дачному поселку. С обеих сторон лежали огромные сугробы снега. Утро было свежим, солнечным. Над некоторыми крышами домиков из труб вился дым.

— Мы тоже печку затопим, — сказал Костя, идя впереди и не оборачиваясь.

— А твои родители не приедут? — спросила Ольга. Она замыкала шествие.

— Не должны. Что им тут зимой делать?

— Ну, мало ли. Может быть, то же, что и нам.

— А зачем мы сюда приехали, играть? — спросил Антошка.

— Играть, играть, — отозвался Костя. — Всю жизнь играем и не наиграемся.

— Уж это точно, — согласилась Ольга, вздохнув.

Преодолевая сугробы, они подошли к неказистому домику. Костя открыл ключом калитку, затем стал возиться с замком во входной двери. Наконец отпер и ее. Внутри было сыро и затхло. Он включил свет.

— Да, не хоромы, — сказала Ольга, оглядываясь.

— Что есть, выбирать не приходится, — отозвался Костя. — Ставни открывать не буду, возиться с ними! Если хочешь, можно посидеть при свечах?

— Я хочу, — сказал Антошка.

— Тебе слова не давали, — заметил Константин. — Слушай, а он нам не помешает?

— Я вам не помешаю, — сказал Антошка.

— Да, он нам не помешает, — подтвердила Ольга. — Потому что мы с тобой и так помешанные. Я только сейчас понимаю, какую глупость мы затеваем. Ребенок должен рождаться от любви. А не по соглашению.

— Но ведь другого выхода нет? — растерянно спросил Костя. — А если хочешь, давай на два часа сделаем вид, что любим друг друга? Пофантазируем.

— У меня не получится, — Ольга опустилась на стул.

— А ты постарайся.

Костя начал доставать из рюкзака продукты. Появилась бутылка вина. Потом он сходил за дровами и стал растапливать печку. Ольга как-то безучастно следила за его действиями. Антошка уже освоился в доме, старался всюду, в каждую щель сунуть свой нос.

— А он, кажется, похож на меня, — бросил Костя, чиркая спичками. Растопить остывшую за зиму печь было не просто.

— А на какого же ему еще быть похожим? — усмехнулась Ольга. — На Черномырдина, что ли?

— Ну… я так просто. Забавно видеть в маленьком человечке свое собственное лицо.

— Только забавно? И ничего больше?

— Оля, не заводись, — предупредил Костя. — А то я тоже начну нервничать, и все полетит к черту.

— Ладно, не буду. Кстати, а где сейчас Джойстик, что с ним?

— Не знаю. Кто-то мне говорил, что он на какой-то радиостанции ведущим работает. Впрочем, мне это не интересно.

Ему было действительно неприятно вспоминать о прошлом, о том вечере в общежитии. Чтобы выбросить все из головы, он стал торопливо открывать штопором бутылку. Тут как раз загудела и печка. Начали приятно потрескивать поленья. Ольга гипнотически смотрела на огонь, держа в руке бокал с красным вином. Перед глазами плыли далекие картинки из прошедших дней.

— Ну, вздрогнем? — вывел ее из оцепенения голос Кости.

— А лучше тоста не будет? — спросила она, чокаясь.

— Тогда за нас! — сказал Костя, выпрямляясь. — Чтобы все было хорошо. У тебя, и Антона, и у меня.

— Главное — у Антона.

Они вновь чокнулись, выпили. Антон продолжал носиться по комнате, тыкая саблей в мебель.

— Не скажешь, что он больной, — произнес Костя.

— Это ремиссия, перед обострением болезни, — шепотом ответила Ольга. — Так мне пояснил врач. Резвость сменяется полной апатией. А где?..

Она оглянулась, ища что-то глазами.

— Кровать? — спросил Костя. — В соседней комнате. Белье я с собой взял. Чистое.

— Не кровать. Ложе любви, — усмехнулась Ольга.

Глава седьмая

Крутые парни

Они лежали на старинной громоздкой кровати, укрывшись шерстяным пледом, а за стеной слышался звонкий голос Антошки. Он пел какую-то детскую песенку. Печь обогревала обе комнаты, а за окном завывал ветер.

— Тебе было хорошо? — спросил Костя.

— Не надо заруливать в опасную сторону, — ответила Ольга. — У нас с тобой такое же соглашение, как было когда-то у тебя с Джойстиком. Он мне сам рассказал. Зачем ты тогда так поступил?

— Теперь ты вышла на крутой поворот. Молод был, глуп. Неужели между нами всегда будет наше прошлое?

— Некоторых людей прошлое объединяет, а других разделяет.

— Ясно. Ну и плевать.

Костя соскочил с кровати и стал поспешно одеваться. Потом вновь сел и тревожно спросил:

— Послушай, а вдруг ты не забеременела? Может быть, повторим процедуру осеменения?

— Нет. Не волнуйтесь, господин бык. От вас я легко беременею.

Она встала и также стала торопливо одеваться. Недолгое уютное счастье в загородном домике кончилось. Между ними вновь выросла стена.

— Ты прямо сейчас поедешь? — спросил Костя.

— Да. Чего тут еще делать?

— Ну… пообедаем.

— Не хочу.

— А я останусь. Снег разгребу. Дорогу до электрички сами найдете.

— Я и не сомневалась, что ты нас не станешь провожать. Не в твоих это правилах. Ты инвалид на чувства, Костик.

— Тогда и не звони больше этому инвалиду. Надеюсь, это была наша последняя встреча.

— Я тоже надеюсь, — сказала Ольга. Потом добавила, стоя в дверях: — А тебя совсем не волнует, что будет дальше с Антошкой? И со вторым ребенком?

Константин не ответил, просто прошел мимо нее в другую комнату, поставил на место перевернутый малышом стул, а затем выбрался на крыльцо, под падающий мокрый снег. Обхватил себя руками за плечи, поеживаясь от холода. Где-то в поселке залаяли собаки. Рядом вдруг оказался Антошка.

— Ты купишь мне полицейскую машину? — спросил он.

— Почему полицейскую, а не пожарную? Или санитарную?

— Потому что хочу быть полицейским.

— Санитаром тоже не плохо. Впрочем, куплю.

На крыльцо вышла и Ольга, услышав их разговор.

— Не приставай к дяде, — сказала она. — Не купит он тебе никакой машины, ни полицейской, ни гоночной, даже колесо от них не купит. Давай собирайся, нам пора ехать.

— Я остаться хочу! Мне здесь нравится! — запричитал малыш.

— Здесь волки бродят, — нагнулась к нему Ольга. — Слышишь, как воют?

Она увела Антона в комнату, где стала «упаковывать» его в теплый комбинезон и меховые сапожки. Костя также накинул на себя телогрейку и натянул валенки.

— Ты-то куда собираешься? — насмешливо спросила Ольга.

— В магазин, — буркнул он. — Нам по пути будет.

Они проделали обратный путь до электрички молча, по той же занесенной снегом тропинке, мимо больших сугробов. Но на сей раз Ольга шла впереди, а Константин замыкал шествие. На платформе пришлось подождать некоторое время.

— Вы… это… берегите себя… ладно? — неуклюже сказал Костя, когда подошла электричка.

— Уж постараемся, — ответила Ольга, впихивая Антошку в тамбур. Она больше не обернулась.

Константин стоял на платформе, провожая отходящую электричку взглядом. На лицо его падал снег и тотчас же таял. Затем он повернулся и пошел назад. Ни в какой магазин он, разумеется, заходить не собирался.

С вокзала Ольга повезла Антошку на квартиру своей матери. Наталья Викторовна еще не вернулась с работы, на кухне находилась только бабушка Оли, полуглухая старушка, которая варила щи. Антон ткнулся ей в колени, а та от неожиданности чуть не выронила половник.

— Ты бы ложилась, — сказала Ольга, — Я сама приготовлю.

— А? — спросила бабушка.

— Ложись, говорю! — прокричала внучка. — С утра ведь на ногах!

— Что?

— Нечего тебе на кухне возиться, болеешь же!

— Как?

— Отдыхай, бабушка! Я со щами и без тебя справлюсь! — закричала ей в самое ухо Ольга. Антон рядом покатывался от смеха.

— Нравлюсь? — услышала старушка лишь последнее слово, да и то неправильно. — Да, я в молодости многим мужчинам нравилась, за меня даже один генерал сватался, правда, он железнодорожником оказался, но я-то в погонах не разбиралась, в лампасах всяких, а как сели мы с ним в поезд и понеслись на восток…

Бабушку саму понесло, и теперь она могла говорить без передыху хоть два часа. Ольга знала об этом, потому просто махнула рукой и ушла в комнату. Ей было немного грустно.

— Люди не понимают друг друга не потому, что глухи, — прошептала она, — а потому, что слепы.

В коридоре хлопнула дверь, это вернулась Наталья Викторовна. Она сразу прошла в комнату к дочери. Долгим испытывающим взглядом посмотрела на нее. Ольга молчала.

— Встречалась все-таки со своим Костиком? — сурово спросила мать.

— Да, — коротко ответила Оля.

— Ну и?..

— То, что должно было произойти — случилось.

Наталья Викторовна была в курсе всех свалившихся на дочь проблем. Она тяжело опустилась на стул, расстегнув пальто.

— Идиотка, — односложно констатировала она. — Ну зачем тебе сдался второй ребенок? Да еще от того же самого негодяя, который заделал первого?

— Ты же сама знаешь, мама!

— Ну знаю. А по-другому как-то никак нельзя?

— Нет, нельзя. Донором может быть лишь брат или сестра.

— С ума с вами сойдешь. На работе неприятности, склад сгорел, ты вот тоже… Антошка. Бабка глухая. Я не выдержу.

Наталья Викторовна вдруг скривила лицо и заплакала.

— Хватит, мама, — сказала Ольга, подходя к ней и обнимая. — Пусть богатые плачут, а для нас это непозволительная роскошь. Слезы надо беречь. Как деньги. Пригодятся в самом критическом случае.

— Ладно! — махнула рукой мать. Она вытерла платком лицо. — Ты, как всегда, права, дочка. Но я просто не хочу, чтобы ты стала двойной матерью-одиночкой. В этом смысле ты меня даже переплюнула. Не представляешь ведь, как я намучилась, воспитывая тебя без отца!

— Что же ты снова замуж не вышла, когда нас папа бросил?

— Хотела, да не получилось. Кто возьмет женщину с ребенком?

— Смотря какая женщина. Ты вообще рано на себе крест ставишь. Ты еще и сейчас — ого-го! Знаешь что? Вот разберусь со своими проблемами и замуж тебя выдам. За железнодорожного генерала. С лампасами и в кокарде.

Она засмеялась, а следом за ней, немного спустя, и Наталья Викторовна. Теперь они обе сидели рядышком и смеялись, вытирая слезы, которые появились непонятно от чего — то ли от горестей прошлой жизни, то ли от радостной надежды.

Придя на работу, Костя первым делом направился в палату к дедуле, принес ему замороженные красные гроздья рябины, которые нашел на даче. Они сумели уцелеть под шапкой снега. И даже сохранили горько-сладковатый вкус.

— Глядите, какое чудо! — сказал он, одаривая всех больных в палате сердечников. — В лютый мороз не погибли. А вкусные-е!.. Сразу на поправку пойдете.

Дедуля скушал одну ягодку, затем пожевал вторую.

— Да, прелесть, — согласился он. — А я и так уже себя чувствую как юный пионер. Пора выписывать. Ты бы похлопотал там. Я ведь на старости лет рисовать стал, да тебе, наверное, об этом мой Лаврик рассказывал? Теперь жду не дождусь снова за карандаш взяться. Или за баллончик с краской. Сноха, правда, ругается. Подумаешь, стены в квартире расписал! А если это шедевр?

— Не сомневаюсь, поди не хуже, чем фрески Микеланджело в соборе Святого Петра. А карандаши я тебе, дедушка, принесу. И бумагу.

— У меня тут есть один огрызок, — подмигнул старик. — Смотри, что я намалевал. Похож?

Он вытащил из тумбочки лист бумаги. На Константина смотрело лицо… Кости. Его портрет, причем выполненный очень точно, с четкими линиями, уверенными штрихами. Старик сумел даже ухватить взгляд Кости — ироничный, но и чуть грустноватый.

— Ни хрена себе! — вырвалось у него. — Да ты, дедушка, мастер! Ван-Гог просто. Только ухо себе не режь. Тебе действительно надо в Академию Глазунова поступать. Что же ты свой талант в землю зарыл?

— А так вот получилось, — весело откликнулся старик. — То война, понимаешь, то стройки эти гребаные. Заводы построили, горбатились из последних сил, а они теперь спокойненько к олигархам этим и проходимцам всяким отошли. Будто так и надо. Словно они сидели в кустах и ждали, когда мы все обустроим, а потом — раз! — выскочили из-за пенька и заграбастали. А нам фигу кажут. И хохочут еще. До чего же русский народ дурак! Нет чтобы этим прохиндеям рыло набок свернуть. И чего терпят? Видно, привык под ярмом ходить… Вот и Лаврик мой туда же. Все норовит в крутые бизнесмены выбиться. Чтобы, значит, других оседлать и ехать. Для этого я его, что ли, воспитывал, не жалел ни сил, ни денег? Квартиру ему купил, мебель. Все сбережения отдал. Мне-то уже ничего не нужно. Только карандаш, краски и бумага.

Старик разволновался, повернул лицо к стенке, а Костя успокаивающе положил ладонь ему на грудь.

— Отдыхай, дедушка, — сказал он. — И рисуй. У тебя здорово получается. Я тебя навещу завтра.

— Ты портретик-то забери, — отозвался старик. — Пусть подарком моим тебе будет.

— Спасибо.

Константин свернул лист бумаги в трубочку и пошел к выходу. В коридоре он увидел Лавра. Тот вновь поджидал его, нетерпеливо барабаня по стеклу пальцами. Костя хотел пройти мимо, но лысый очкарик ловко ухватил его за рукав.

— Ну и как? — произнес Лавр, подмигивая.

— Отвали, — грубо ответил Константин, поскольку сам вид сыночка вызывал у него отвращение.

Погодите, постойте, — сказал тот. — Так дела не делаются.

— Какие еще дела?

— Ну… эти, наши.

— У нас с вами дел нет. И не будет.

Костя вырвал рукав, но Лавр тотчас же схватил его за полу халата. И зашептал в лицо:

— Нет, дружок, нельзя так. Бизнес есть бизнес. Вы деньги взяли? Тогда исполняйте то, о чем мы с вами договаривались?

— А о чем это мы с вами договаривались? — спросил Костя, не понимая. Лавр поднес палец к губам.

По коридору прошли две медсестры, оглянулись на них. Санитар провез на каталке больного.

— Ну как же, как же? — снова зашептал Лавр. — Я вам заплатил, надо делать.

— Да что делать-то?

— Ну… это… эвтаназию.

Костя смотрел на Лавра широко раскрытыми глазами. Тут наконец-то до него дошло.

— Эвтаназию? — переспросил он. — Ах вон оно что!..

— Да-да, именно, — торопливо проговорил Лавр. — Это гуманно, это теперь принято. В конце концов, это справедливо и безболезненно.

— Ясно. Сейчас тебе будет безболезненно. Ничего не почувствуешь.

Глаза Кости стали сужаться от злости, внутри него вырос ядерный гриб бешенства. Удар кулаком, который он нанес Лавру, был такой оглушительной силы, что сынуля, стоявший спиной к окну, разбил стекло, сломал раму и вылетел в больничный двор.

— Жалко, что первый этаж, — сказал Константин, опираясь на подоконник. Внизу в сугробе копошился Лавр.

В коридоре захлопали двери. К Константину стали сбегаться врачи, санитары и ходячие больные.

— Случайно выпал, — бросил он коротко и пошел прочь.

Ольга, вернувшись домой, сразу заметила на вешалке дорогое английское пальто Рената. И ондатровую шапку. Значит, вернулся все-таки. Она разделась и поспешила в комнату.

— Я прощаю тебя! — тотчас же произнес Ренат, столь важно и гордо, словно он был Бухарским эмиром, милуя приговоренного к казни. Эта фраза оттолкнула Ольгу.

— А мне оно нужно, твое прощение? — спросила она.

Ренат немного смутился. Перед ним на столе лежали медицинские заключения из больницы, где состоял под наблюдением Антон. Ольга молча собрала их и положила на полку.

— Ты меня даже не поцелуешь? — спросил Ренат.

— Как хочешь, — сказала Ольга и едва прикоснулась к его щеке губами.

— Почему ты не сказала мне, что Антон болен лейкозом?

— Потому что не хотела перекладывать на тебя мои проблемы. Я начинала говорить, но ты никогда не выслушиваешь меня до конца. Всегда перебиваешь.

— Теперь я готов выслушать.

— А теперь и говорить-то особенно не о чем. Лейкоз — это заболевание крови. Анализы у него плохие. Донором может быть или брат, или сестра. Поэтому я сегодня и встречалась с Костей, чтобы забеременеть. Извини. Вот тебе вся правда.

Ренат порывисто вскочил, побелел от злости, потом вновь сел. Опять поднялся и прошелся по комнате. Стукнул кулаком в стену.

— Убью его! — проговорил он, добавив несколько слов на своем родном языке. — Ты моя женщина.

— Я не твоя и ничья женщина, — ответила Ольга. — Я сама по себе, как моя мама. Как моя бабушка. У нас в семье все женщины одиноки, традиция такая. Я не могу ее нарушать.

— Все равно убью, — упрямо повторил Ренат. — Выслежу, как лисицу, и убью.

— Никого ты не убьешь, — произнесла Ольга. — Ты не сделаешь ему ничего плохого, понял? Или будешь иметь дело со мной. Я сама умею стрелять, в стендовом кружке занималась.

Ренат посмотрел на нее с некоторым изумлением.

— Ты так горячо за него вступаешься, что можно подумать — любишь его.

— Может быть, и люблю.

— Оля, перестань! — Ренат решил сменить тон. — Это я тебя люблю. А ты — меня. Разве не так?

— Может быть, и так, — вновь, как-то равнодушно сказала Ольга. Она устала, ей было все равно и хотелось спать. — Давай отложим наш разговор до другого раза? У меня просто сил нет, я совсем измучилась.

— Он, что ли, тебя так измучил? В постели? — опять сурово заговорил Ренат.

— О, Господи! — почти простонала Ольга. — Когда же меня вы все оставите в покое? Я начинаю всех вас просто ненавидеть! Уходи, Ренат. Мне надо отдохнуть.

Она прямо в одежде упала на диван и закрыла глаза. Ренат прошелся из одного угла комнаты в другой. Задумчиво постоял около Ольги. Хотел присесть рядом, но не решился.

— Ладно, я уйду, — сказал он тихо. — Но не потому, что ты меня гонишь. Я бы остался, несмотря ни на что, расквасил бы твоему Косте нос, но… Меня и самого прижали. Я попал в скверную историю, Оля. Словом, меня обложили, как зверя.

— Что случилось? — спросила она, открывая глаза.

— Бизнес, — коротко ответил он. — Там свои законы, не человеческие. Офис моей авиакомпании арестован. Два самолета задержаны в аэропорту. Квартира опечатана. Счет в банке закрыт. Сестра и брат прячутся за границей. Мне и самому придется некоторое время скрываться, пока я не разберусь с ситуацией. Не разведу проблему. Я боюсь, как бы они не вышли на тебя. Поэтому я ухожу. Но ты жди. Собственно, только за этим я и приходил — чтобы сказать тебе. И прости за все, если сможешь.

Ольга вскочила с дивана и бросилась к Ренату. Инстинктивно обняла его, поцеловала, не так, как в прошлый раз, — нежно.

— Я не знала, — произнесла она. — Если хочешь — оставайся.

— Нет, это слишком опасно, — ответил он, посмотрев в окно. — Машина ждет. Я ведь теперь с телохранителем езжу. На всякий случай. Хотя, если захотят убить — убьют. Но думаю, до этого пока не дошло.

— Что за время такое подлое! — вырвалось у Ольги. — Вот и у тебя проблемы. У всех. В нашей стране нет, наверное, ни одного человека, у которого не было бы никаких проблем. Нет, жить надо на Таити, ходить там голой и лопать апельсины. Я могу тебе чем-то помочь?

— Только одним, — ответил Ренат. — Если больше не станешь встречаться с Костей, а будешь ждать лишь меня.

— Обещаю, — твердо сказала Ольга.

Ренат вынул из кармана кошелек, выложил на стол пачку банкнот.

— Здесь тысяча долларов, — сказал он. — Больше я пока оставить тебе не могу. Прощай. Береги себя… и Антона.

Он быстро поцеловал ее и торопливо вышел из комнаты.

— Где-то я сегодня уже слышала эту фразу, — прошептала Ольга, услышав, как хлопнула дверь.

Костя сидел в своем больничном закутке и лихорадочно пил кофе. Возбуждение после стычки с Лавром не проходило. История эта мгновенно облетела всю больницу, но никто толком ничего не мог понять. Единственный человек, которому Константин рассказал всю правду, был Митя. Сейчас он сидел рядом и твердил:

— Я непременно опишу этот эпизод в своем романе, непременно. Вы думали, я шучу? А я уже начал его писать. И ты там главный герой. Замечательная получится сцена. Но я ее еще несколько усилю, Лавр упадет у меня не с первого, а с шестнадцатого этажа.

— Тогда он сдохнет, а меня посадят в тюрьму, — заметил Костя.

— Да, правда. В таком случае ограничимся этажом пятым. Пусть он только переломает себе ноги и руки. А ты молоток! Я бы так не смог. Кстати, тебе тут Рита звонила.

— Кто?! — вскричал Костя. — Что же ты молчал-то? Я ее звонка уже вторую неделю жду!

Он снял трубку и стал быстро набирать номер телефона снимаемой им квартиры. Почему-то он решил, что Рита находится именно там. И не ошибся.

— Алло? — произнесла она томным голосом. Видимо, спала.

— Ритуля, это я, Костик! — заговорил он. — Ты все-таки вернулась? Ну и правильно. Я без тебя жить не могу.

Митя деликатно отошел в сторону, но все равно прислушивался, вынув записную книжку. Кажется, он готовился писать роман всерьез.

— Я вернулась, потому что ты без меня пропадешь, — ответила в трубку Рита. — Ты бесшабашный человек и не знаешь жизни. И, кроме того, я все-таки люблю этого обормота, который сейчас со мной разговаривает. Приезжай скорей. Я вся горю.

— Не могу, на работе, — откликнулся Костя. — Я и сам начинаю гореть, едва твой голос слышу. Еле вытерплю до окончания смены.

— Наверное, вы самая горячая пара во всем свете, — подсказал Митя. — Самая сексуально совместимая в кроватке.

— Заткнись! — огрызнулся Костя. — Это я не тебе, Рита. Одному идиоту писателю в санитарном халате.

— А где ты с утра был? — спросила она. — Я рано приехала — тебя нет. Только говори правду.

— Скажу! — радостно отозвался Костя. — Я тебе больше никогда лгать не буду, только чистую правду, как в суде. Я на дачу ездил, с Ольгой трахался.

В трубке наступило долгое и зловещее молчание. Лишь сейчас Константин понял, что он такое сморозил. Даже Митя отшатнулся, еле сдерживая смех. Записная книжка выпала из рук.

— Вот как? — холодно произнесла Рита. — Ну что же, спасибо за откровенность. Я вам вот что скажу, Константин Петрович: продолжайте трахаться и дальше, а меня вы больше вообще никогда и нигде не увидите… Урод чертов! — добавила она и швырнула трубку так, что она наверняка разбилась вдребезги.

Митя повалился на кушетку, булькая от смеха.

— Чего-то я не то ляпнул! — произнес Константин, почесывая затылок. — А вы говорите — правда, правда… Нет, мир строится исключительно на лжи… Голова кругом идет! — добавил он, прижимаясь лбом к холодной бетонной стенке.

Глава восьмая

В поисках выхода

Пролетели недели, незаметно прошла весна, наступил первый день лета. Синоптики предсказывали частые дожди, астрологи — страшную жару, а политологи из фонда общественного мнения — сонный штиль. В мире продолжали происходить какие-то важные события, экономические кризисы, войны, смены режимов, но существовала и другая жизнь, простая человеческая, со своими, конечно же, штормами и страстями, ненавистью и любовью… А лето действительно обещало быть исключительно бурным.

Ольга была беременна, уже на четвертом месяце, чувствовала себя хорошо, если бы не Антошка, состояние которого стало резко ухудшаться. Он уже гораздо меньше прыгал и веселился, чаще сидел вялый, понурый, скучный. Анализы показывали обострение болезни, со дня на день его должны были положить в больницу. Из-за границы вернулась родная тетка Ольги — Светлана Викторовна, которая была замужем за «публичным человеком», депутатом Государственной Думы и бизнесменом, страшным бабником и политическим скандалистом Каргополовым. Тетка сразу же приняла самое деятельное участие в судьбе своей племянницы. Что же касается матери Ольги, Натальи Викторовны, то она в эту весну едва не выскочила замуж, правда, не за железнодорожного генерала, но все равно за человека, связанного со шпалами, — он был путевым обходчиком. Звали его Вольдемар, и он теперь то и дело появлялся в ее квартире, надеясь все же найти там тепло и приют. Глухая бабушка продолжала варить щи и никого не слышать, а сама Оля порой ездила к «своему» психотерапевту Леониду Максимовичу, ставшему ей не только лечащим врачом, но и другом. У него, впрочем, были и несколько иные виды на свою пациентку. Ренат пропал. После покушения на него (стрелял его же телохранитель), он где-то скрывался, а Ольге не звонил. Не было звонков и от Кости…

Константин все так же работал старшим санитаром в своей больнице. Скандал с Лавром замяли, да сынуля и сам не собирался его раздувать. Завидев Костю, он теперь перебегал на безопасное расстояние шагов в сто. Дедуля окреп, поправился, его выписали из больницы. Сейчас он усиленно занимался художественным творчеством, писал портреты, пейзажи и даже «ню» в стиле «народного примитивизма». О нем появилось несколько статей в центральных газетах, один меценат готовил его персональную выставку в модной галерее. Лавр смекнул, что живой папа, стремительно пошедший в гору, ему гораздо ценнее мертвого, и теперь тщательно оберегал его здоровье, оставив мысли об эвтаназии. Не терял с дедулей связи и Костя, но просто по той причине, что привязался к нему. Он посещал подготовительный курс в медицинском институте, где слушал лекции своего главного врача Геннадия Васильевича Красноперова. А также брал частные уроки у реаниматора Петра Петровича, правда, чаще всего они заканчивались совместным распитием спирта и разговорами не о медицине, а о всемирных проблемах человечества. Но Константин не сомневался, что в этот год он непременно сдаст экзамены и поступит. Надеялись на это и его родители, Елизавета Сергеевна и Петр Давидович, ведя жизнь тихую и относительно спокойную. Фотопортреты Риты часто появлялись на обложках и внутри глянцевых журналов, то в обнаженном виде, то в еле прикрытом — и там было на что посмотреть! Смотрел порой и Костя, покусывая от досады губы, поскольку сама Рита так больше и не появлялась, а он не хотел звонить ей из гордости. Половину из отморозков посадили в тюрьму. На свободе остались лишь «хряк», «комод» и «гиена». Санитара они не забыли, отложив расправу над обидчиком до удобного случая. Но более всех той весной удивили Катя и Митя. Длинноногая медсестра неожиданно развелась со своим мужем и тотчас же, почти скоропостижно вышла за толстяка. Костя гулял на их свадьбе, кричал им вместе со всеми «Горько!», а молодожены выглядели очень счастливо. После брачной ночи Митя с утроенной энергией бросился писать свой великий роман о превратностях любви в России…

Первого июня в деревенском домике Натальи Викторовны ждали гостей. Должен был приехать сам Каргополов! Его супруга, Света, прибыла раньше, чтобы помочь своей сестре-имениннице накрыть стол и вообще подготовиться к празднику. Особых разносолов не было, обычная, простая, домашняя пища, все ранние овощи — со своего огорода.

Он и так брюхо такое нажрал — еле в «мерседес» втискивается! — жаловалась Светлана Викторовна. — А ведь раньше тощим был, как кленовая ветка. Это его Государственная Дума испортила. Постоянно банкеты, встречи, ужины. Лопает все подряд. Да ведь, паскудник, наверняка с собой жратвы привезет импортной. И охраны человек сто!

— Где же я их всех размещу? — испугалась Наталья Викторовна.

— Ну не сто, а с десяток, включая помощничков, — успокоила ее сестра. — Не боись, места хватит. Или пусть в машинах сидят. Лучше скажи, как Ольга?

— Лежит в мансарде, отдыхает. Была вчера у врача, тот говорит, что беременность протекает нормально, рецидивов нет, давление в норме. Но мне что-то тревожно. Она столько сил потратила, чтобы уговорить этого… подонка! От него одни неприятности. А вдруг и этот ребенок больным родится?

— Так его еще и уговаривать пришлось? Ну жизнь! Удушила бы этого гада своими собственными руками.

— И я бы тоже.

Сестры мыли в тазу парниковые огурцы и помидоры. Сейчас они обе, не сговариваясь, «задушили» в руках по паре помидор, окрасив воду алым соком. От этого «злодейства» им немного полегчало на душе.

— У нас сейчас каждая неделя на счету, каждый день, — продолжила Наталья Викторовна. — Лучше бы, конечно, если бы она была уже на шестом или седьмом месяце. Антошку в больницу кладут. Пока под наблюдение, но вдруг операция потребуется немедленно? А донора-то нет. Когда она еще родит!

— Надо Каргополова подключить, — сказала сестра. — Он, гнида, если захочет, что-нибудь придумает.

— А ты с ним все лаешься?

— Да потому что у него в каждом городе, на каждой улице, и в каждой подворотне — знакомая юбка! Хоть бы он СПИДом заболел, что ли! Сил с ним уже нет. Если бы у нас хоть свои дети были… Но я же бесплодная, знаешь. Потому Олечку нашу и люблю, как родную дочь.

— А разводиться с Каргополовым не думаешь? — спросила Наталья Викторовна.

— Может быть. Вот дождусь, когда его посадят за взятки, тогда… Все равно он уже никому не будет нужен. О таких, как он, рано или поздно вытирают ноги и выбрасывают.

Бабушка раскатывала на столе тесто и что-то напевала про себя. Рядом с ней сидел Антошка и, молча, внимательно следил за ее движениями. Взгляд у него теперь был совсем не детский, а какой-то… слишком уж умудренный. Словно он уже знал, что его ждет. В саду рубил березовые чурбаки для шашлыка Вольдемар, путевой обходчик.

— А с ним у тебя как? — кивнула в сторону Света.

— Да никак! — ответила сестра. — Что он есть, что его нету. Мужик справный и не пьет почти, но… Простой, как валенок.

— А может, такой-то для счастья и нужен? Сравни его с Каргополовым. Того власть и деньги так испортили, что уже и на человека-то перестал походить. А этот вроде симпатичный даже. Сколько тебе одной куковать? Выходи, Наташка, за него замуж!

— Я пока тоже подожду, — ответила та. — Сначала надо с Олей и Антошкой все уладить. Какие сейчас свадьбы!

— И то верно, — вздохнула Светлана Викторовна. — Ну, вот, кажется, и мой приехал.

К деревенскому домику, обнесенному покосившимся, давно некрашенным забором, подкатили несколько иномарок: «мерседес», «джип», «тойота». Из машин высыпали охранники, помощники Каргополова, заняли «круговую оборону», чем нимало потешили сбежавшихся соседских мальчишек. Наконец вылез и сам депутат.

— Не может без эффектных сцен! — плюнула с веранды Светлана Викторовна. — Еще салют в его честь надо устроить. Вот боров!..

Каргополов уже шел разлаписто по дорожке к дому. Небрежно чмокнув жену, бабушку и Наташу, он поглядел на прибежавшего с топором Вольдемара. Охранник грудью встал впереди своего шефа. Другой телохранитель начал вырывать у Вольдемара топор.

— Свои, свои! — крикнула Наталья Викторовна. — Отстаньте.

Охрана ретировалась, а Каргополов, подумав немного, все же пожал протянутую путевым обходчиком руку. И тотчас же перестал обращать на него внимание.

— Имениннице — подарок, — сказал он, протягивая Наташе футляр. — Учти, эти серьги почти двести долларов стоят. Носи на здоровье.

— Спасибо, будет что в ломбард закладывать, когда совсем прижмет, — ответила, усмехнувшись, Наталья Викторовна. Светлана тоже фыркнула.

— Обязательно надо было цену сказать? — спросила она. — Ты, Каргополов, как был парвеню, выскочкой, сельским механизатором, таким и остался.

— Но-но! — обиженно изрек тот. — Поговори у меня, женщина! — он повернулся к помощнику и распорядился: — Продукты и вино — в дом, сам будь на связи, а охранники пусть по поселку погуляют, искупаются там в речке, что ли? Но одного здесь оставь, у калитки. На всякий случай.

— И чего ты все так за свою жизнь трясешься, Каргополов? — вновь спросила супруга.

— Я — человек государственный, — ответил он. — Но тебе этого не понять, женщина.

— Смотри, как бы тебя эта «женщина» ночью подушкой не придушила, — сказала Света. — За все твое «государственное» блядство.

— Да хватит вам! — вмешалась Наташа. — Будет уже, сегодня ведь мой праздник. Сейчас слегка перекусим, а потом будут и пельмени готовы, и за шашлычок примемся.

— Но я ненадолго, — сразу предупредил Каргополов. — У меня вечером еще прием в австрийском посольстве. Ты, Светка, кстати, тоже должна быть. — Вход с супругой.

— Значит, тебя не пустят. Потому что я не поеду. Мне с сестрой охота побыть.

— Поедешь как миленькая! — заявил грозно Каргополов.

Они вновь начали ссориться и спорить, а Наташа стала накрывать на стол. Через некоторое время все уже расселись на двух дощатых скамьях и закусывали. Антошка пил молоко.

— Олька! — крикнула в потолок Светлана Викторовна. — Спустись хоть на минутку! Каргополов приехал, уважь депутата!

Ответа не последовало.

— Пусть спит, — сказала Наталья Викторовна. — У нее сейчас аллергия на всех людей.

— Ну а что врачи говорят? — спросил Каргополов, хрумкая огурцом. — Как идет процесс? Есть у них плюрализм мнений?

— Ты, Каргополов, в своей Думе совсем сдвинулся, — ответила ему Света. — Это у вас там — полный консенсус в штанах, больше ничего не колышет, а у нас тут земная жизнь со своими бедами.

— Будет ждать родов, — сказала Наташа. — Как младенец появится, сразу Антошке операцию станут делать, — она покосилась на внука, который внимательно их слушал. И добавила: — Ты бы погулял пока в садике.

— Я с вами хочу, — ответил он и посмотрел на Каргополова: — Дядя, купи мне полицейскую машину!

Тот поперхнулся куском бельгийской ветчины.

— Настоящую или игрушечную? — спросил он.

— Любую.

— Ладно, слетаю вот на днях в Лондон и куплю там… Но я чего-то не понимаю, — он повернулся к Наташе, — а младенец-то от этого не умрет?

— Нет, — ответила она. — Маленького эта операция не касается, они его вообще не трогают. Просто из его плаценты пуповинную кровь берут. Отделяют стволовые клетки, и из них новый костный мозг получается. Я теперь грамотная стала, все знаю.

— Чего только не придумают! — хмыкнул путевой обходчик.

— Помолчи-ка! — осадил его Каргополов. — А ежели и младенец не подойдет в качестве донора?

— Тогда — все, — сказала Света. — Как говорится: звиздец, а его-то мы и не лечим.

В это время с лестницы из мансарды стала спускаться Ольга. Она шла тихо, а потом присела на ступеньку и начала прислушиваться к разговору. Заметила ее только бабушка, но Ольга подала ей знак, приложив палец к губам.

— На всякий случай надо уже сейчас искать запасного донора, — продолжила Света. — А все донорские регистры за границей и стоят порядка двадцати тысяч долларов. Это только на одни поиски. И еще столько же на послеоперационный период. Или молиться святому Пантелеймону.

Каргополов крякнул, залпом осушил рюмку водки.

— Молиться… — повторил он. — Что же, святой тебе эти деньги одолжит, что ли? А в России уже и кровь сдать некому? Надо поднять этот вопрос на Государственной Думе.

— Подними, подними, — насмешливо сказала супруга. — Но ты в последнее время ничего тяжелее рюмки поднять не можешь.

— Зачем же ты так… при народе? — Каргополов покосился на Вольдемара. — Мне всегда казалось, что в России донорская кровь самая дешевая.

— Да дело даже не в крови, а в организации самих регистров, — проговорила Наташа. — У них ведь как? У них больше шести миллионов доноров, на все случаи жизни. Генетический анализ, компьютерный учет, все, что хочешь! И кровь хранится в таких идеальных условиях, что позавидуешь. А у нас картошка на корню гниет, урожай пшеницы собрать не можем. Свет в больницах во время операции отключают.

— Зато Каргополов в Думе заседает, — добавила Света. — И летает лечиться за границу.

— Чего ты ко мне привязалась? — огрызнулся муж. — Лахудра. Да без меня бы ты так и торчала завучем в школе. А я тебя в фирму устроил, женщина.

Светлана Викторовна только собралась разразиться тирадой, как неожиданно подал голос путевой обходчик:

— А я вот слышал, что в Израиле такие операции делают бесплатно.

Все за столом молча уставились на него, словно это вдруг заговорил кувшин с квасом.

— Ну и что? — буркнул Каргополов.

— Ольга ведь не еврейка, — добавила его супруга.

— Погодите, — вмешалась Наташа. — В этом есть доля смысла. Константин-то не совсем русский. То есть мать у него русская, а дедушка — еврей. Он сам Ольге рассказывал. Смеялся даже. Шутил, что до пояса он — еврей, а выше — русский.

— Он что, обрезанный? — спросил Каргополов.

— А я проверяла? — вспыхнула Наталья Сергеевна.

За столом вновь наступило некоторое молчание.

— А ведь это выход, — произнесла наконец Светлана. — Если все пойдет наперекосяк, его надо заставить жениться на Ольге, принять израильское гражданство, и всей семьей отправляться в землю обетованную. А уж там делать операцию.

Ольга разыскала Джойстика на одной из популярных молодежных радиостудий. Он вел хитовую музыкальную программу как профессиональный диск-жокей, тараторя в микрофон без остановки. Порой и сам не отдавал себе отчета в том, что говорит. Шутил, каламбурил, смешил слушателей, извергая потоки слов, затем в эфир несся модный рэп или попса, а сам Джойстик устало откидывался к спинке вращающегося кресла, вытирал платком взмокший лоб и закрывал глаза. Когда музыка заканчивалась, он вновь начинал тараторить. За словесную лаву платили неплохие деньги. За пять лет Джойстик почти не изменился. Был все таким же вертким и кудрявым. Однажды он вот так же закрыл глаза, делая себе небольшую передышку, а когда открыл их, увидел за стеклом Ольгу. И… остолбенел. Музыка уже кончилась, а в эфире наступила тишина.

Звукооператор показал Джойстику кулак. Тот очнулся, инстинктивно бросил в микрофон несколько глупых фраз, затем сдвинул наушники и «сделал» руками крест. Звукооператор понял. Он вновь врубил музыку, а Джойстик пошел к выходу из студии.

— Подмени меня, — сказал он своей ассистентке. — Я ненадолго отлучусь.

Ольга поджидала его в коридоре, приготовив одну из самых своих обворожительных улыбок. Но в глазах ее таились тоска и страх.

— Как ты меня нашла? — спросил Джойстик, неловко целуя ее в щеку; при этом ему весьма забавно мешал нос.

— А вот захотела и нашла, — ответила Ольга. — Но мне кто-то рассказывал, что ты в Израиль уехал.

— Был там, но долго не выдержал. Жара, апельсины… Арабы то и дело взрываются вместе с автобусами. Нет, я к России привык. Наверное, я какой-то неправильный еврей. И потом… потом, есть еще одна причина.

— Какая?

— Ну… наверное, ты и сама знаешь.

— Даже не догадываюсь.

Джойстик помолчал, набрался сил и, наконец, бросил куда-то в сторону:

— Я тебя люблю. По-прежнему. Пытался забыть, но не получилось. Даже женился там сдуру. А все без толку. Не могу вытравить тебя из сердца.

— И не надо, — сказала Ольга.

Тут только Джойстик заметил ее округлившийся живот. Он вовсе сник. Лишь теребил пуговицу на рубашке.

— Не слишком-то ты разговорчив, — улыбнулась Ольга. — А в микрофон тараторишь без продыха.

— То — другое дело, это работа. Те слова — мираж, фикция для молодых идиотов. А тебе я даже не знаю, что сказать. Опять ждешь ребенка? Надеюсь, теперь-то хоть от нормального человека?

— Увы, все от того же, — вздохнула Ольга.

— Ну ты, мать, даешь! Я думал, ты с ним окончательно порвала.

— Все никак не получается. Вот этого рожу и порву.

— Сомневаюсь. Вы с ним еще и третьего сделаете.

— Не накаркай. Я, Джойстик, перед тобой сильно виновата. Но… прости, что ты меня любишь, а я тебя нет. Но ты всегда был мне другом.

— Когда женщина говорит мужчине о дружбе — сливай воду и гаси печь, — сказал он уныло. — А зачем пришла?

— Мне… я хотела спросить у тебя: как там, в Израиле, с медициной?

— На инопланетном уровне! И абсолютно бесплатно, как при советской власти. Евреи там коммунизм строят, который в России не получился. А что?

— Но это ведь только для граждан Израиля?

— Конечно.

— А если я приеду? — продолжала допытываться Ольга.

— Тебя могут и не пустить. Особенно с животом. Ты же не еврейка. Хотя некоторые, которые хотят рожать именно в Израиле, пробираются туда нелегально, через египетскую границу. В принципе это не сложно. Но потом тебя могут отдать под суд. А почему ты об этом спрашиваешь?

— Джойстик, у тебя сохранилось израильское гражданство? — спросила Ольга, взяв его за плечи и смотря прямо в глаза.

— Да, сохранилось, — ответил он, начиная догадываться.

— Тогда, — сказала она торжественно, — выходи за меня замуж. Тьфу! Женись на мне. Словом, давай заключим фиктивный брак!

Глава девятая

Встреча бабушек без смертельного исхода

В кабинете психотерапевта перед Ольгой стояла чашечка кофе. Леонид Максимович внимательно слушал, то включая, то выключая вентилятор. Через открытое окно в комнату ползла июньская жара.

— …И когда я предложила ему заключить фиктивный брак, он почти закричал: «Да!» — продолжала Ольга. — Я думала, что Джойстик от счастья упадет в обморок. Он вообще очень впечатлительный мальчик. Мы поцеловались. И ты знаешь, что он потом сделал?

— Выкинул какой-то фокус, — улыбнулся Леонид Максимович. — Такие холерические натуры часто не отдают себе полный отчет в том, что делают. Это называется измененным состоянием сознания. Организм подобных людей не обладает буферными системами.

— Какой же ты, Леня, зануда. Так вот, он пошел в свою стеклянную будку, взял микрофон и объявил в эфир, на всю Россию, что женится на самой красивой девушке Москвы и Московской области. Потом добавил, что она лучше всех в стране и мире, включая Израиль. И закончил тем, что послал к черту тех, кто так не думает. В студии произошел маленький скандальчик, но Джойстик и звукооператора послал куда подальше. А затем мы поехали к нему домой, чтобы забрать документы и тотчас же отправиться в загс. И вот тут-то случилось самое интересное.

— Что же? — спросил Леонид Максимович.

— Не щелкай выключателем. Это меня нервирует. А произошло следующее. Джойстик отпирает ключом дверь, а на пороге вырастает тощая кудлатая фигура в длинной юбке и бигудях. Оказывается, это его жена! Ты представляешь, он совсем обалдел от счастья и у него вылетело из головы, что он сам женат!

— Такое возможно. Внезапный провал памяти вследствие неожиданного потрясения. И что же дальше?

— Дальше — тишина, как говорил Шекспир. Вернее, наоборот, ор. Кричит фигура в бигудях, кричит Джойстик, молчу лишь я. Но уже понимаю, что фиктивный брак не получится. Снова мимо. Правда, он уверял меня потом на улице, что тотчас же займется разводом, а я ответила, что об этом надо было думать раньше. Да и не так-то просто будет развестись с «бигудями», такие штучки вцепляются намертво. И я спросила: где он ее нашел? А Джойстик ответил: в Хайфе. Когда он приехал туда, то от отчаяния загадал: женюсь на тринадцатой девушке, которую встречу на улице. И встретил на свое горе. Вот тебе и суеверие. Но я, Леня, была убита.

— Может, тебе коньячку плеснуть? — спросил психотерапевт.

— Плесни, — кивнула Ольга. — Ай да Джойстик, ай да сукин сын!

Леонид Максимович достал две рюмки, пузатую бутылку и попросил секретаршу принести еще кофе.

— Не переживай так, — сказал он. — Даже если бы ты заключила фиктивный брак и уехала ради операции в Израиль, то после завершения у тебя бы появилась куча новых проблем. Ты же не собиралась жить там с Джойстиком и детьми?

— Нет, конечно, — ответила Ольга, пригубливая коньяк.

— Ну вот, а он бы тебя ни за что не отпустил. В своей слепой любви к тебе он пошел бы до конца. Китайский философ Гуань Инь-цзы сказал: когда люди доходят до крайней точки, они глупеют. Это характерно для Джойстика, который привел тебя как невесту к своей жене. Она бы не дала развода ему, а он не даст развода тебе. К тому же израильские законы таковы, что они будут на стороне мужа-еврея, а не жены-гойки. Он бы у тебя в Израиле еще и детей отобрал. Поэтому тебе лучше оставаться с Джойстиком просто друзьями. В этом качестве он принесет тебе гораздо больше пользы.

— Какой же ты все-таки умный! — с неподдельным восхищением сказала Ольга. — Мне с тобой так хорошо и просто. Просто Юм, Фромм и Фрейд в одном флаконе.

— Спасибо! — отозвался Леонид Максимович и не совсем логично добавил: — Тогда… выходи замуж за меня.

От неожиданности Ольга выпила свою рюмку залпом и даже поперхнулась.

— Я не шучу, — продолжил Леонид Максимович. — Я тебя люблю с тех пор, когда чуть не задавил машиной. Но обещаю, что больше тебя никогда в жизни давить не буду.

— Уже радует, — сказала Ольга. — Но ты ведь не еврей. А мне нужно в Израиль.

— Дался тебе этот Израиль!

— А операция? Здесь мне столько денег не собрать. А если ты действительно такой умный, то придумай что-нибудь.

— Увы! — Леонид Максимович развел руками. — У меня тоже нет такой суммы. Если бы я жил на Западе, то уже давно был бы миллионером. Психоаналитик там, как Господь Бог. А здесь… не поймешь что. Но… у меня есть один очень богатый клиент. Известная личность.

— Еврей? — с надеждой спросила Ольга.

— Да угомонись ты со своими евреями, — улыбнулся Леонид. — Нет, он русский. Я не собираюсь его сватать тебе. Просто хочу постараться раскрутить его на бабки, как теперь принято говорить. Он посещает меня инкогнито, боится, что о его проблемах узнают в определенных сферах. И тогда его политической карьере придет конец. На этом можно сыграть.

— Что ж, попробуй, — сказала Ольга. — Но времени остается мало.

— Если я достану деньги на операцию, ты выйдешь за меня замуж? — прямо спросил психотерапевт.

— Сначала достань, — уклончиво ответила она.

Ночью у Антошки пошла горлом кровь. Он проснулся, стал кашлять, испуганно закричал. Ольга бросилась к телефону… «Скорая» приехала через тридцать минут, и за это время она чуть не сошла с ума; казалось, на нее рушатся потолок и стены. Врач сделал малышу укол, а заодно дал успокоительное и Ольге. Потом Антошку увезли в больницу. Ольга также поехала туда на «скорой» и до утра просидела в приемном покое. В десятом часу лечащий врач Антона, сказав, что опасность миновала, почти силой вытолкал ее на улицу. Теперь мальчику требовался больничный уход и постоянное наблюдение врачей. Болезнь переходила в новую стадию. Ольга растерянно стояла перед больницей, но понимала, что сейчас от нее уже ничто не зависит. И поехала к матери.

Наталья Викторовна взяла бразды правления в свои руки. Сперва позвонила сестре, и та немедленно примчалась. Потом начался семейный совет.

— Я с самого начала говорила, что надо женить Ольгу на Косте и отправлять их в Израиль, — сказала Светлана. — Иного выхода сейчас нет.

— А если он не захочет принимать израильское гражданство? — спросила Наталья.

— Как это не захочет? Его ребенок умирает! — закричала сестра. — Тут не только евреем, папуасом заделаешься! Чукчей в десятом поколении. Лысым лемуром станешь. Гражданином Луны. А не захочет — заставим. Прижмем, так сказать, яйца, прости, Господи!

— Ему на ребенка плевать, — подала голос Ольга. — Что на первого, что на второго. И он из России не уедет, я его знаю.

— Не уедет? Пинками погоним! — решительно сказала тетка. — И не таких, как он, в эмиграцию отправляли. Солженицына, Войновича. Ничего, не опухнет там, в Тель-Авиве.

— Правильно, — поддержала ее Наталья. И посмотрела на Вольдемара: — А ты что молчишь? Ты тут единственный мужчина, может, чего умного выдашь.

— Надо действовать через его родителей, — «выдал» путевой обходчик. — Привлечь их на свою сторону. Тогда он сломается.

— А ведь это верно! — воскликнула Светлана. — Ну и мужик у тебя, Наташка! Сначала он идею с Израилем подсказал, теперь — это. Нет, быть ему железнодорожным генералом, министром путей сообщения. Бери телефон, звони!

Наталья стала набирать номер. Вольдемар скромно улыбался. Ольга покусывала губы. Светлана барабанила по столу пальцами. Бабушка мешала ложкой в кастрюле со щами. За окном чирикали воробьи. Наконец, в трубке раздался голос Елизаветы Сергеевны.

— Слушаю вас, — сказала она.

— Нет, это я вас слушаю! — гневно прокричала Наталья Викторовна. — Вы хоть знаете, что ваш внук при смерти?

— У меня нет внука. Вы ошиблись номером.

— Это вы ошиблись со своим Костиком, если думаете увильнуть от ответственности!

— Да кто вы, черт возьми, такая?

— Я — мать Ольги.

— А-а… понятно. Значит, шантаж? Я знала, что вы до этого докатитесь. Придется звонить в прокуратуру.

— Но-но! Перестаньте дурить. Давайте поговорим как интеллигентные люди, — Наталья Викторовна несколько сбавила свой резкий тон. — Тет на тет.

— А мне с вами не о чем разговаривать. Вы меня еще укусите.

— Не укушу, я даже намордник надену, если хотите. Но вопрос действительно очень серьезный. Касается наших детей.

Елизавета Сергеевна колебалась. Ей хотелось положить трубку, но в то же время разбирало и любопытство. В конце концов, от одной встречи ничего не изменится.

— Хорошо, — сказала она. — Подъезжайте на Старый Арбат. К памятнику принцессе Турандот.

— Лучше места и не найти, — согласилась Наталья Викторовна, кладя трубку.

— Я еду с тобой, — твердо сказала сестра. — Вдвоем мы ее быстро обработаем.

По пути в кафе-бар сестры хлопнули по большой рюмке анисовой водки. Потом, уже подходя к Старому Арбату, выпили еще по банке баварского пива. Для решимости в словах и действиях.

— Давай так, — сказала Света. — Я буду прогуливаться рядом, а когда ты подашь знак — приду к тебе на помощь.

— Идет! — согласилась Наташа и икнула.

— Не икай, а то она подумает, что ты алкоголичка.

— Пусть думает, что хочет, мне плевать.

Наташа заняла позицию возле золоченой фигурки, а Света стала примериваться к армейским кителям и фуражкам, которыми торговал грузин. Словно сразу со Старого Арбата намеревалась отправиться в военкомат, а оттуда — куда-нибудь в Чечню. Вид у нее был действительно грозный. Минут через десять к Турандот подошла Елизавета Сергеевна.

— Это вы звонили? — спросила она Наталью Викторовну, смерив ее презрительным взглядом с головы до ног.

— Я, — ответила та, вновь икнув.

— Ну, и о чем вы хотели со мной поговорить? Только покороче. И не дышите в мою сторону.

— Это почему же?

— Потому. Вы пьяны.

— Ничего подобного, — обиженно ответила Наташа. — Ни в одном глазу. Но сейчас не об этом. Наши дети, как вы, наверное, знаете, были когда-то… дружны.

— Давайте обойдемся без библейского вступления. Переходите сразу к сути. Если способны.

— Ладно, — Наташа икнула. — Вот вы, оказывается, какая! Сразу же на дыбы. А ваш Костик, между прочим, моей дочери жизнь сломал.

— Еще неизвестно — кто кому! — Елизавета Сергеевна посмотрела в сторону, на женщину, которая примеряла офицерскую фуражку.

— Но ребенка-то родила моя дочь, а не ваш сын! И воспитывает его она, а не Костик.

— Короче, у меня мало времени.

— Вы даже своего внука ни разу не видели! Бабушка называется, — Наташа опять икнула. Потом еще. И снова, подряд три раза. — Ох!

— Это вы — бабушка. А я еще вполне молодая женщина сорока семи лет.

— Значит, я вас моложе на два года. Это, знаете ли, в нашем возрасте существенно.

— Мы что, сюда возрастом мериться пришли? И перестаньте икать. Выпейте воды.

— Откуда, из фонтана?

Елизавета Сергеевна достала из сумки бутылку «Аква вита».

— Пейте уж. Что с вами поделаешь. Не переношу, когда в моем присутствии икают или чешутся.

— Я еще не чешусь, — огрызнулась Наташа, но бутылочку взяла, свернула пробку и стала пить.

— Какой пример вы подаете своей дочери и внуку? — сказала Елизавета Сергеевна. — Не удивительно, что она родила от кого попало.

— Вот именно! От кого попало, — поймала ее на слове Наташа. — Вы тоже не Макаренко, раз воспитали своего сына бабником и пройдохой.

— Я не то хотела сказать. Наши дети — не пара друг другу.

— Да это я и сама знаю.

Наташа протянула пустую бутылочку Елизавете.

— Что вы мне ее суете? Бросьте в урну. С вас десять рублей за воду.

— Какая же вы мелочная!

Наташа полезла в кошелек, а Света стала примеривать полковничью папаху, бросая в их сторону нетерпеливые взгляды.

— Будешь тут мелочной, когда Костя почти все деньги отдает вашей дочери.

— А вы хоть знаете, что их сын болен?

— Еще не легче! — ответила Елизавета. — Чем? Не говорите загадками, вы не Турандот.

— Нате! — протянула ей десятку Наташа. — Пользуйтесь моей добротой. А вода ваша фальсифицированная. Я даже не удивлюсь, если вы сами нарочно туда стрихнин подсыпали, — и она снова икнула.

— Ну знаете ли! — от возмущения у Елизаветы больше не было слов, она развела в стороны руки.

Светлана подумала, что та собралась бить ее сестру и бросилась на выручку. Прямо в полковничьей папахе. Продавец-грузин, полагая что покупательница решила сбежать, рванул следом.

— Дэнги, дэнги давай! — закричал он.

Светлана грудью встала между Наташей и Елизаветой.

— Вот только попробуй ее ударить! — грозно предупредила она. И от волнения тоже икнула. Очевидно, баварское пиво с анисовой водкой стимулируют этот физиологический процесс.

— Это еще что за генерал Шаманов? — удивленно спросила Елизавета.

— Сестра моя, — ответила Наташа. — Она тут случайно. Папаху мужу выбирает.

— Будыш брат шапка или нэт? — спросил грузин, цепко взяв Светлану за руку.

— Отвали, — отозвалась она. — Не до тебя. Буду.

— Палтары тыщ, — сказал грузин и отцепился от руки.

— Так, ясно, — произнесла Елизавета. — Я знала, что попаду в засаду. Вас тут трое. Устроили мне ловушку? Но и я не такая дура, подготовилась.

Она достала из сумочки свисток и поднесла к губам.

— Сейчас вы у меня в милиции окажетесь, — добавила она, но, перед тем как свистнуть, неожиданно тоже икнула. Болезнь оказалась заразительной.

— Дэнги давай! — повторил грузин, ничего не понимая.

— Да отвали ты! — выкрикнула ему Света.

— Не надо свистеть, — сказала Наташа. — Пошли лучше где-нибудь в кафе посидим, нормально потолкуем. А то мы тут все от икоты сдохнем. Это на нас Турандот порчу навела.

— Правильно, — поддержала ее сестра.

Елизавета, поколебавшись несколько секунд, убрала свисток в сумочку.

— Ладно, я согласна, — сказала она.

Светлана сняла с головы папаху и сунула ее грузину.

— Моль поела, — высказалась она, и женщины пошли в ближайшее заведение.

Грузин недоуменно поглядел им вслед, потом стал вертеть и рассматривать папаху.

— Слушай, кака моль? — спросил он самого себя. — Только что со склада. Нэ понымаю, — и тоже икнул.

Ажурные стены кафе утопали в зелени, над столиками были раскрыты разноцветные зонтики от палящего солнца. Три женщины сидели в уголке и пили апельсиновый сок.

— …Антошка болен лейкозом, — говорила Наташа. — Ну, наверное, объяснять не надо. И вот именно для того, чтобы его спасти, они затеяли второго ребенка.

— То есть вы хотите сказать, что ваша Ольга и мой Костя… — Елизавета не хотела верить. — Что они… снова?

— Да, будет еще один человечек. Донор.

— Спокойно, Лиза! — сказала Светлана. — Не падать.

Но Елизавета, сначала побледнев и схватившись за сердце, уже взяла себя в руки. Мимо проходил официант с подносом.

— Водки, — бросила она ему. — Три больших рюмки.

— Это разумно, — кивнула Наташа. — Я и сама, когда об этом узнала, выпила почти бутылку. Но ничего не поделаешь, факт остается фактом. Теперь у наших деток будет уже двое своих деток.

— Если, конечно, не случится самого страшного, — добавила Светлана. — Но есть еще один выход. Запасной аэродром.

Официант принес три рюмки и удалился. Женщины сдвинули их над столом и выпили.

— Какой аэродром? — спросила Елизавета.

— В Израиле, — пояснила Наташа. — Косте и Ольге надо там приземлиться.

— Зачем это? Ему и тут хорошо.

— Там операции бесплатные. Медицина лучше. Регистр доноров. Словом, все условия для пересадки костного мозга, — сказала Света.

— Поэтому Константину надо принять израильское гражданство, — добавила Наташа. — Можно временно.

— Это невозможно, — твердо сказала Елизавета. — Во-первых, он не еврей. А во-вторых…

— Остановимся пока на первом пункте, — перебила ее Наташа. — Вернее, на пятом, как в советские времена. По пятому пункту он как раз-то и еврей. Дедушка у него кто?

— Ах, вот вы о чем! — усмехнулась Елизавета. — Но вам, Наташа, надо бы знать, коли вы уж так хорошо подготовились и провели разведку, что я — чистокровная русская. А дедушка у него действительно еврей, но по отцовской линии. В Израиле же евреи считаются лишь по матери.

— Не обязательно, — вмешалась Света. — Я наводила справки. Он может доказать свою еврейскую национальность здесь, в израильском посольстве. И спокойно выехать. Вместе с Ольгой. И Антошкой.

— Мой Костя на это не пойдет, он воспитан и мыслит по-русски.

— Это все слова и глупость, — ответила Света. — По-русски, по-еврейски… Какая разница? У Бога нет ни эллина, ни иудея, как сказано в Библии. А тут речь идет о спасении ребенка. И время не ждет. Вы, Лиза, должны уговорить своего сына принять израильское гражданство.

— Погодите, — сказала Елизавета. — Но ведь он должен тогда еще и жениться на вашей Ольге?

— Разумеется, — кивнула Наташа. — Но вы не беспокойтесь, это будет фиктивный брак. Вернутся после операции в Россию — и разведутся.

Елизавета вновь побледнела и бросила проходившему официанту:

— Еще водки. Несите бутылку.

— Девочки, а вам не много будет? — улыбаясь, спросил он.

— Может быть, еще и мало, — ответила за всех Света. — Делай, что тебе говорят, и поживее.

— Это разумно, — снова повторила Наташа.

Глава десятая

Основной вопрос интеллигенции

Елизавета Сергеевна вернулась домой, слегка пошатываясь. Но больше от пережитого потрясения, нежели от выпитой с новыми подружками водки. Она плюхнулась в кресло и вытянула уставшие ноги.

— Эге, матушка! Да ты, кажется, пьяна-с! — снисходительно заметил Петр Давидович.

— Это детали, — ответила она. — Сейчас надо говорить о другом. Наш Костя ждет второго ребенка.

— Где… ждет? — не понял муж.

— На вокзале, — усмехнулась жена. — А оттуда должен отправляться на запасной аэродром.

— Ты перегрелась. — Петр Давидович дотронулся до ее лба. — Сегодня жарко. Прими прохладный душ. Или ложись отдыхать.

— Ты не понимаешь! — вскричала Елизавета Сергеевна и вскочила с кресла. — У них с Ольгой будет еще один мальчик. Или девочка. А может, и двойня. Тройня. Короче, он вновь с ней сошелся. Какой идиот!

— Тебе принести валокордин?

— Не надо. Лучше накапай водки. Ситуация хуже некуда. Ольга опять беременна, а Костя должен на ней жениться, чтобы ехать в Израиль. Может быть, навсегда. О Боже, за что мне такие наказания?

Петр Давидович все же принес валокордин и накапал в стакан. Сам же и выпил. Потом беспомощно опустился на стул.

— Объясни толком, — попросил он. — Меня все время держат в неведении.

— Потому что ты рохля, — сказала Елизавета Сергеевна. — Мямля и нюня. Что ты сделал для своего ребенка? Ничего. Сам сидишь на обочине и его никуда пропихнуть не смог. А ведь у тебя есть старые друзья по институту и даже на очень хороших постах! Почему ты им не позвонишь?

— Стыдно, — понуро ответил муж. Потом поднял голову, глаза его заблестели: — Да, жизнь моя не удалась, я не директор фабрики, не крупный чиновник в министерстве. Я простой учитель. Но я горжусь этим. Слышишь? Горжусь. Я не беру взяток, не играю в политическую рулетку, не подстерегаю кого-нибудь с топором в подворотне и не дурю людям голову. Я их учу! Добру и справедливости, честности и правде. Красоте. Красота спасет мир, ты же об этом знаешь. И любовь, и вера. А жизнь…

— …Надо прожить так, чтобы не было мучительно больно, — перебила его Елизавета Сергеевна. — Знаем, надоело уже. Времена изменились. Больно теперь от того, что нет денег на самое необходимое. На кефир, на лекарства. А скоро и на хлеб не станет. И это ты называешь справедливостью, правдой? Да в гробу я видела твою честность! Нет, видимо, в нашей стране надо лгать, воровать, мошенничать и даже убивать каждого, кто встанет у тебя на пути! Только так ты сам сможешь выжить и обрести счастье.

— Ну что ты несешь, Лиза? — произнес Петр Давидович. — Ты ведь так не думаешь. Это все временно. Миллионы людей в России живут так же, как мы. Даже еще хуже.

— А мне на них плевать! Я о своей семье забочусь. О тебе и Косте. Да вот еще и об Антоне сейчас.

— Кто это?

— Внук твой! — прокричала ему в лицо жена. — Давай валокордин, выпью.

Приняв лекарство, Елизавета Сергеевна поудобнее расположилась в кресле и закрыла глаза. Она думала о том, что же делать дальше? Петр Давидович сидел рядышком, не шелохнувшись. Он сейчас вспоминал своих старых приятелей и решал: кому же все-таки действительно позвонить насчет Кости? Хватит ему санитаром мыкаться. Может быть, Мамлюкову? У него солидная фирма, к тому же с медицинским профилем. Да, надо позвонить Славке Мамлюкову, самому позорному и тупому двоечнику в их классе, ставшему теперь миллионером. И не откладывать! Он тихонько встал и направился к телефону.

— Сидеть! — коротко бросила жена. — Мы еще не договорили.

— Да-да, конечно, — быстро согласился муж и покорно опустился на стул. Так уж повелось со времен свадьбы, что он всегда немного побаивался своей более решительной супруги и, уж конечно, во всем полагался только на нее. Приготовился слушать.

— Значится, так, — с интонацией Жеглова-Высоцкого произнесла Елизавета Сергеевна. — Вопрос стоит ребром: либо деньги, либо Израиль.

И она поведала мужу то, о чем рассказали ей в кафе сестры. На лице Петра Давидовича явно обозначилось уныние. Он тяжко вздохнул. Вновь потянулся к валокордину.

— Такую бешеную сумму ни им, ни нам не собрать, — произнес он. — Даже если мы все вместе попытаемся ограбить сберкассу.

— Это, конечно, неплохая идея. Но отпадает. Ты со своими гуманистическими принципами завалишь все дело. А то и раздашь потом все деньги бомжам и нищим. А вот со Светой и Наташей я бы на гоп-стоп пошла. Они девки решительные, им терять нечего. Но попробуем все же другой вариант. Израиль.

— Попробуем, — согласился муж.

— Тогда вытаскивай из сундука свои еврейские корни, — улыбнулась жена. — Вот и ты, Петя, сгодился хоть на что-то. Будем делать из Кости ортодоксального хасида.

— Как скажешь, — кивнул муж. — Главное, не волнуйся.

Возле детской больницы на Юго-Западе прохаживался сосредоточенный молодой человек в футболке, джинсах и кроссовках. В руке держал автомат. Игрушечный. То и дело поглядывал на часы. Хмурился, куря сигарету. Это был Константин, коротко стриженный, загорелый. Ольгу он не видел уже пять месяцев, с того февральского дня, который они провели на даче. Но вот к больнице подкатил автобус, и она соскочила с подножки. Живот был у нее уже достаточно округлый.

— Девушка, эй! Вы бы не прыгали так из автобуса, коли беременны! — громко сказал Костя, идя сзади. — Спортсменка, что ли?

— Отвяжитесь, — ответила она, но, узнав голос, повернулась. — Ты?!

— Да, я, — улыбнулся он, пробуя ее поцеловать. Мешала выставленная ею ладонь. — Ладно, чмокаться не будем. Не очень-то и охота. У нас, советских, особенная гордость.

— Что ты здесь делаешь?

— Перевели работать в эту больницу.

— О, Господи!..

— Нет, шучу. Просто звонил тебе домой, а Наталья Викторовна сказала, что ты к пяти часам будешь здесь. Я и не знал, что Антошка в больнице. Извини, приехал бы гораздо раньше.

— А зачем вообще звонил-то?

Они остановились возле металлических ворот. Ольга была настроена явно враждебно. Константин смутился еще больше, стал вертеть в руках игрушечный автомат. Наставил его на охранника, а тот, видимо, был подслеповатым, тотчас же поднял вверх обе руки.

— Только не убивайте, п-пожалуйста! — заикаясь, сказал он.

— Пропустите нас! — потребовал Костя, входя «в роль».

Охранник столь поспешно посторонился, что даже споткнулся о стул и полетел на землю.

— Так и лежать! — сурово произнес Костя, а сам подхватил Ольгу за руку; они торопливо пересекли больничный дворик и обогнули административный корпус. Здесь и остановились. Ольга больше не могла сдерживаться, рассмеялась.

— Ты — как дите малое, — сказала она. — Не можешь без фокусов!

— Знаю я этих охранников, — ответил он. — Еще бы права стал качать, документы требовать, а у меня с собой нет. А вот террористам у нас везде — зеленая улица.

— Ладно, но ты зачем вообще-то сюда приперся? Пять месяцев не звонил, а тут — на тебе! Соскучился по Антошке, что ли?

— И по тебе тоже. Ты хоть в курсе, что наши матери столковались? Заключили сепаратный мир?

— В курсе.

— И хотят отправить нас в Израиль?

— И это я тоже знаю.

— Ну и что думаешь?

— Думаю, что из этого ничего не выйдет. Ты же не поедешь? — Ольга спросила об этом с какой-то долей надежды, но Костя не уловил интонацию. Он вновь занялся автоматом. Прицелился в нее.

— Нет, не поеду, — отозвался он наконец. — У меня здесь работа, экзамены на носу. Если не поступлю в этом году — значит, не поступлю больше никогда. Я так загадал. Тогда вся жизнь прахом, выше санитара уже никогда не прыгну, — и он повторил, опуская автомат: — Нет, ни за что не поеду.

— Вот и весь разговор, — произнесла Ольга и зашагала к корпусу, где лежал Антон.

— Девушка, эй, постойте! — крикнул Костя. — Я с вами!

Он нагнал ее и пошел рядом. Пытался заглянуть ей в глаза, но она отворачивала лицо.

— Я ведь сделал тебе второго ребенка, чего же еще? — спросил Костя. — На кого ты теперь-то злишься?

— На себя. На весь мир, — отрезала она. Потом добавила: — У него очень плохие анализы. Сейчас он снова на химиотерапии. Донор может понадобиться в любой день. А рожать мне еще через четыре месяца. Усек? Бык-производитель.

— Ну будет тебе! — сконфуженно сказал Костя. — А ведь можно же и стимулировать роды, я знаю. Тогда родишь не на девятом, а на седьмом месяце.

— Да ну тебя! — махнула рукой Ольга. Они подошли к входной двери. — Неужели хочешь посмотреть на своего любимого сына?

— А как же? Зря я, что ли, автомат покупал? А ты все-таки язва.

— Тогда ты — аппендикс.

Обменявшись любезностями, они вошли в корпус. Дежурная медсестра, узнав Ольгу, вопросительно посмотрела на Константина.

— Я муж, — сказал он.

— Муженек, — ехидно поправила Ольга. — Пока, увы, такой, другого не завелось.

— Ваши проблемы, — ответила медсестра, пропуская.

Они пошли по коридору к нужной палате.

— Только смотри, в обморок не упади, — предупредила Ольга. — Там очень невесело. Как в Освенциме.

Она оказалась совершенно права. Константин в своей больнице привык ко многому. Но то, что он увидел здесь, поразило даже его, мужчину хладнокровного, крепкого, видавшего всякие виды. Палата действительно напоминала какую-то камеру концлагеря. И даже не потому, что на окнах были решетки, а по той причине, что все детишки здесь были абсолютно лысые, неестественно тихие и молчаливые, с огромными глазами, полными взрослой тоски и тревоги. И явственно ощущалось, что над ними витает тень смерти. Костя совсем сник, идя вслед за Ольгой мимо кроваток. Возле некоторых из них сидели родители и бабушки. Но и те были слишком откровенно удручены, не в силах скрыть свою печаль даже за наигранным оживлением. Все тумбочки у детей были завалены всевозможными игрушками, словно железные машинки и тряпичные клоуны, деревянные лошадки и плюшевые мишки, гуттаперчевые солдатики и целлулоидные куклы могли заменить лекарства, спасти хрупкую жизнь.

— О, Боже… — прошептал Костя, чувствуя, как у него сжимается сердце, а к горлу подступает ком.

Ольга остановилась возле мальчика, в котором он не сразу узнал Антошку. Малыш лежал под капельницей. Слабо улыбнулся матери. Тревожно посмотрел на Костю. Тоже узнал. Ольга присела к нему на кроватку, стала доставать из сумки всякие сладости и подарки.

— Это тебе, — сказал Костя, протягивая Антошке автомат. — Только во врачей не стреляй.

— А ты обещал купить полицейскую машину, — тихо проговорил мальчик. — Обманул, да?

— Вот черт! — вырвалось у Кости. — Выходит, обманул. Но обязательно куплю ее, в другой раз. Просто из головы вылетело.

— А почему так долго не приходил? Я ждал.

— Он не мог, сыночек, — ответила за Константина Ольга. — У него работы много.

Автомат лежал на кровати, рядом с Антошкой. Свободной от капельницы рукой он ощупывал его. Смотрел на них обоих так, словно проникал в самую душу. Лицо было неподвижным, серьезным. Константин почувствовал, как его душат слезы. Он прерывисто спросил:

— Надоело тебе тут, наверное?.. Ничего, скоро выпишут… Снова на дачу поедем. Понравилось там? Помнишь, как гудела печка? Как дикий зверь в берлоге.

Мальчик не ответил, показал пальчиком на капельницу:

— Знаешь, что это такое? Космический корабль. Там по трубкам бегают маленькие зеленые человечки. Готовятся к полету на Солнце. И я с ними полечу. Командиром.

— Только командиром, — поддержал Костя. — А кем же еще? Ты — прирожденный космонавт и командир, Антоша.

Мальчик наконец-то впервые за все это время улыбнулся ему и закрыл глаза.

— Спать хочу… — прошептал он.

Ольга и Константин не двигались, прислушиваясь к его ровному дыханию. Дуло автомата Антошка сжимал в руке. Словно собирался забрать его вместе с собой в космос. Отстреливаться от инопланетян. Ольга тихо поднялась с кровати.

— Пошли, — шепнула она Косте. — Нужно еще с лечащим врачом побеседовать.

Врача, немолодого уже мужчину, с твердыми проницательными глазами, звали очень уж заковыристо — Вильгельм Мордехаевич Попондопулос, видно, намешано в нем было много кровей, но дело свое он знал справно. Едва окинув Константина взглядом, он небрежно кинул:

— Этот, что ли, папаша? — затем, потеряв к стоявшему навытяжку Косте всякий интерес, обратился к Ольге: — Ну, а вы, мама, достали лекарства?

— Вот! — ответила та, протягивая упаковку. — Нейпоген.

— Еще понадобится дифлюкан, — сказал врач. — Запишите. Но стоит он очень дорого. Зато и польза ощутимая.

— Сколько? — спросила с тревогой Ольга. — Я триста еле на нейпоген набрала.

— А дифлюкан на тысячу четыреста тянет, — усмехнулся Вильгельм Мордехаевич. — Да еще его поискать надо.

— Рублей? — поинтересовался Костя и полез в кошелек. — Я тут как раз зарплату получил. Наскребем.

— Долларов, молодой человек, долларов! — оборвал его Попондопулос. — Спрячьте ваши деревянные и ищите зеленые.

Костя почувствовал, что краснеет. Чтобы скрыть досаду, он выпалил:

— А в вашем заведении своих лекарств нету разве? Одни клизмы остались?

— Каков молодец! — вновь окинул его взглядом врач. — Он у вас, матушка, часом, не с обратной стороны Луны прилетел? Или вчера родился?

— Нет, он сам в больнице работает, санитаром, — ответила Ольга.

— Чего же тогда спрашивает? Везде одни и те же порядки и бардак полный. С тех пор, как советскую власть угробили. Теперь вся медицина — платная, за что боролись — на то и напоролись. Так-то вот, коллега! — он похлопал Константина по плечу и снисходительно улыбнулся. Затем торопливо пошел по коридору.

— Да-а, дела-а… — протянул Костя, растерянно взглянув на Ольгу.

— А ты думал! Но особенно-то не волнуйся. Тебя это не касается. Мы с мамой и квартиру продать можем, если особенно прижмет.

Ольга смотрела куда-то в сторону. Покусывала губы.

— Это не выход, — покачал головой Костя. — Сами-то где жить будете?

— Какая тебе разница? В дупле. Пойдем в лес и найдем какой-нибудь симпатичный дуб с дуплом. Заранее приглашаю в гости, потеснимся. Угощаю мухоморами и улитками.

— Погоди, у тебя же был какой-то богатый друг-бизнесмен, Ренат, кажется?

— А он теперь сам в бегах, — ответила Ольга.

Они уже подходили к металлическим воротам. Охранник стоял спиной к ним и что-то возбужденно говорил милиционеру, размахивая руками.

— Кажется, у меня сейчас опять будут неприятности, — произнес Костя. — Но хорошо, что у меня быстрые ноги. А сколько мне еще бегать? Всю жизнь?

— Пока сам не остановишься, — ответила ему Ольга.

Константин собрался, деловито прошел мимо охранника и милиционера, отворачивая лицо. Но страж больничных ворот все же узнал его и тотчас же заорал:

— Это он! Он! Держите его!

— Только не стреляйте влет! — крикнул им Константин и с предельной скоростью помчался по улице. А затем все дворами и дворами…

Приближался август — пора экзаменов. Но в маленьком больничном закутке писались не шпаргалки, а лилось вино. Все трое за круглым столиком были отчего-то растроганны и умиленны, клянясь друг другу в вечной любви и дружбе. Катя обнимала Митю, Митя обнимал Костю, Костя обнимал Катю. Так и сидели, раскачиваясь.

— И сдался тебе этот Израиль? — говорил Митя. — Как же я свой роман напишу, если тебя здесь не будет? Мне нужен живой образ перед глазами.

— Я тебе фотокарточку оставлю.

— Это не пойдет.

— А кто тебе сказал, что я вообще еду? Я пока еще сам не решил.

— А я по глазам вижу, что уже созрел. Готов продать родину за шекели. Изменник ты, власовец. Отечество тебе сопли в детском саду утирало, холило и растило, а ты ему — ручкой!

— Да говорю же тебе, что никуда я не собираюсь. Это просто один из вариантов. Наливай лучше.

— Мальчики! — сказала Катя. — А ведь в Израиле Костю сразу в армию загребут. Да-да, там у них такие правила, и мужчины и женщины обязательно должны послужить могендовену. А у него возраст подходит. Дадут ему в руки «узи», пошлют арабов стрелять. Не отвертится. И вообще, там сейчас страшнее, чем у нас ночью в Марьиной Роще.

— И потом, — добавил Митя, — ну, останется он там на жительство. И что? Посуду будет мыть в ресторанах? Апельсины собирать на плантациях? Снова санитаром работать? Еще и иврит учи! А у них все справа налево, сам черт голову сломит.

— Там все по-русски разговаривают, — сказал Костя.

— А ты себя все-таки кем считаешь: евреем или русским? — задал провокационный вопрос Митя.

— Не знаю, — честно признался Константин. — Теперь я совсем запутался.

— А ты вот послушай меня. Был такой писатель у нас, довольно удачливый, но посредственный, звали — Юрий Маркович Нагибин. Когда он только родился, его мать, дворянка, развелась со своим русским мужем и вышла замуж за еврея. И сыночку дала отчество нового супруга. Так-то он не Маркович, а Кириллович. Короче, более половины своей жизни он считал себя евреем. А когда стукнуло под пятьдесят, узнал, что все-таки русский. Представляешь, каково ему было? Все равно, если бы китаец под старость узнал, что он чистокровный негр.

— Это ты, Митя, у нас писатель, я всего лишь санитар.

— Но надо же ассоциировать себя с каким-то одним народом.

— А мне кажется, что важна не кровь, которая в тебе течет, а почва, которая у тебя под ногами, на которой ты вырос.

— Ему жениться надо, — произнесла Катя. — Тогда и почва под ногами будет. Твердая.

Они сдвинули бокалы и выпили.

— Кстати, как там твоя Рита? — спросил санитарный писатель.

Костя задумался, не отвечая. Только сейчас он мучительно осознал, как ему не хватает этой милой, красивой, пусть даже вздорной и глупенькой, но ненасытной в любви девушки, с которой они ссорились по сто раз в день и тут же мирились, разумеется, в постели. Более пяти месяцев он ее не видел. Теперь страстно захотелось обнять ее, поцеловать, прижаться к ней всем телом.

— Эй, Костя? — вывела его из оцепенения Катя. — Ты чего-то взгрустнул!

— Никто меня не любит, никто не жалеет, пойду я на болото, наемся жабонят, — откликнулся он. И действительно встал, допивая свой стакан.

— Куда это ты собрался? — спросил Митя.

— К Ритуле. Я знаю, где она может быть.

— А работа?

— Скажите, что я… умер!

— Не шути так! — крикнула ему вслед Катя.

Глава одиннадцатая

Пути и перепутья

Когда-то Константин выспросил у Риты адрес ее постоянного фотографа, снимавшего красотку для глянцевых журналов. И сейчас он брел по ночной пустынной улице как раз к этой фотостудии. Надежды обнаружить там Риту было мало, но рискнуть стоило. По крайней мере, могут подсказать, где ее искать. Ночь была теплая, ярко светили луна и звезды, в душе звучали грустные скрипки. О свалившихся на него проблемах Костя старался больше не думать. Ему вдруг почему-то казалось, что вот вернет он Риту — и тотчас все как-то само собой образуется. Все будут счастливы и довольны. А все потому, что он сейчас чувствовал себя очень одиноким…

В заборе отыскалась железная дверь. Звонка не было. Костя постучал. Потом снова — все громче и громче. Через минуту он уже барабанил в противную железяку руками и ногами. Наконец щелкнул засов и дверь отворилась. Перед Константином предстал полусонный молодой человек, обритый наголо, в длинном драповом пальто, ковбойских сапогах со шпорами и с серьгой в ухе.

— Манекен? — спросил он, зевая. — На съемки? Чего-то я тебя раньше не видел.

— Я к Рите, — ответил Костя. — Она не у вас?

Странный человек с минуту разглядывал его, изучая, затем коротко сказал:

— Топай за мной.

Костя пошел следом за ним по каким-то полутемным переходам и очутился в большом павильоне фотостудии. Горело несколько ламп. Помещение было уставлено декорациями, мебелью различных эпох, аппаратурой. Пахло духами, фотопленкой, пивом. В углу стояла огромная кровать с балдахином, под которым могло бы поместиться сразу человек десять, если их положить штабелем. Наверное, так тут и поступали, когда оставались на ночь. Но сейчас здесь лежала одна Рита и крепко спала. Фотограф подошел к кровати, ткнул в девушку пальцем, сам сбросил пальто, оказавшись совершенно голым и завалился в постель, натянув на себя одеяло.

— Сапоги бы тоже снял, — посоветовал ему Костя.

— Я сапоги никогда не снимаю, — откликнулся фотограф. — Я в них родился и умру. Не мешай спать.

— Тады ладно, приятных сновидений.

Он сел на кровать, рядом с Ритой и потряс ее легонько за плечо. Затем подозрительно приподнял одеяло, словно ожидая и ее увидеть голой и в туфельках, но на девушке было белое ажурное белье. Он вспомнил, что фотограф предпочитает мальчиков и успокоился.

— Проснись, голубка, — прошептал он в ее ушко.

Рита дрыгнула ногой и повернулась на другой бок.

Костя пощекотал ей спинку.

— Отстань, Вадик! — недовольно проворчала Рита.

— Я тебе не Вадик, а Костик, — сказал он, приподнимая ее голову. — Вадика я зарезал и изжарил. Вставай, Рита!

Она наконец-то открыла глаза и уставилась на него, словно увидела привидение. Потом зевнула и улыбнулась.

— Ты мне рада? — спросил он тревожно.

— Знаешь, если бы ты не пришел, я бы, наверное, через пару дней сама к тебе заявилась, — ответила она. — Не могу больше терпеть, не могу без тебя жить. У нас, должно быть, мысли в одном направлении движутся. Ты мне даже сейчас снился.

— То-то ты меня каким-то Вадиком обозвала! Это он, что ли? — Костя указал на похрапывающего фотографа.

— Нет, это Миша. Я тебе о нем говорила. Он гей. Но мне все равно никто не нужен, кроме тебя. И мне никогда не было ни с кем так хорошо, как с тобой. Мы с тобой — идеальная пара, и какие мы дураки, что расстались!

— Дураки и есть, — пробубнил во сне фотограф. — Ложитесь лучше и спите. Все поместимся. Втроем даже веселее.

— Нет уж! — усмехнулся Костя. — Я в этом отношении девственник.

А Рита уже соскочила с кровати и стала одеваться.

— Выпьем на дорожку кофе? — предложила она. — Сейчас я поставлю чайник. Ты на Мишку не обращай внимания, он хороший. Классный фотограф!

— Не сомневаюсь. А он и под душем в сапогах моется?

— Это у него бзик такой. Все талантливые люди с каким-либо приветом.

— Ясно. Хорошо, что я простой, обычный, нормальный человек.

— За это я тебя и люблю! — Рита подошла, крепко поцеловала его и добавила: — Оставайся таким всегда. Ты не представляешь, как мне надоели все эти звездные юноши, богатые дяденьки и крутые братки!

— А много их у тебя было за последние пять месяцев?

— А у тебя? — с вызовом спросила она. Кажется, вновь назревала ссора. — Что там у тебя с твоей Ольгой? Все трахаетесь?

— Перестань, — сказал Костя. — Там речь идет о жизни ребенка. Я тебе по дороге все расскажу.

— А мне кажется, она тебя за нос водит. Или за хобот. Сучка.

— Ну ты и дура! — вырвалось у него.

— Ах, так?!

Рита влепила ему пощечину. Костя сгреб ее в охапку и швырнул на кровать, прямо на фотографа. Тот проснулся и заорал:

— Уроды! Выясняйте свои отношения дома! Я вторые сутки не сплю!

— Покорнейше просим извинения, — сказал Константин. — Но тут у нас одно маленькое недоразумение возникло. Продолжайте дрыхнуть, больше мешать не будем.

— Спи, Миша, спи, — добавила и Рита. — Мы сами разберемся.

Она встала, сердито и обиженно посмотрела на Костю.

— Ты кофе будешь делать? — спросил он. — Нам еще такси ловить. И поживее, пожалуйста.

— Ну как же мне вытравить тебя из моего сердца? — улыбнулась она.

Пока Рита заваривала кофе, Костя рассматривал фотографии на стенах. Тут были и модные эстрадные певцы, и артисты, и спортсмены, и даже политики. Некоторые в весьма фривольном виде. На одном из снимков он обнаружил почти обнаженную Риту с представительным пузатым дядечкой в смокинге. Но без штанов. Они страстно обнимались.

— С кем это ты тут? — ревниво спросил Костя.

— A-а, это… — Рита мельком взглянула на фото. — Забавный снимок. Это и есть Вадик. Вадик Каргополов, депутат Думы, мой богатенький Буратино и спонсор.

— Так теперь ты с ним?

— Теперь я с тобой, глупенький, — она щелкнула его по носу. — Скажи лучше, ты по-прежнему меня любишь?

— Любовь… — Костя растерянно пожал плечами. — Конечно, люблю. Но что все же такое — любовь? Стендаль писал, что есть разные виды любви — страсть, влечение, тщеславие, физическая потребность… А я не знаю, что такое любовь. Вот чашка кофе — это мне понятно. Кровать с балдахином — ясно. Железная дверь в вашу фотостудию — ее я уже знаю. А любовь — не дверь.

— Нет, — не согласилась Рита. — Любовь — это именно дверь, дверь в чудесный, загадочный и неведомый мир. Мир подлинных и высоких чувств.

— Выходит, — усмехнулся Костя, — любовь и дверь — синонимы. Ну, тогда я тебя, конечно, «дверь». Я тебя очень «дверь». Я тебя железно «дверь».

— Я тебя тоже изо всех сил «дверь», — сказала Рита. — Сейчас и всегда, — и они, обнявшись, прижались друг к другу.

— Обормоты! — заорал фотограф. — Захлопнете вы наконец свои двери?! И окна, кстати, на всякий случай тоже!

— Все, все улетаем! — весело откликнулась Рита.

Фармацевтическая империя Мамлюкова занимала территорию в несколько гектаров на севере столицы. В начале перестройки, а точнее — растащиловки СССР, Славка Мамлюков был одним из многих мелких дельцов, имея за плечами два курса в геолого-разведочном и три судимости за мошенничество. В школе он постоянно списывал у своего приятеля Петра Щеглова, ни к каким наукам призвания не имел, но уже с тринадцати лет любил фарцевать и надувать своих сверстников. В этом отношении у него была действительно умная голова, похожая на круглый гуттаперчевый шарик, покрытая сверху пучком блеклой соломы. В конце восьмидесятых пришло «его время».

Мамлюков быстро поднялся на торговле аптечными товарами. Гнал дорогие, но просроченные лекарства из стран третьего мира, а здесь продавал по еще более баснословным ценам. Затем занялся собственным производством пилюль, порошков и таблеток. Выкупил у правительства Москвы здания и взял в аренду землю. Создал свою карликовую политическую партию. Заимел связи в Кремле и Думе. Пролоббировал несколько выгодных для своего бизнеса законов. Стал в принципе вполне респектабельным господином, имея за границей счета в банках и виллы, царскую усадьбу под Петербургом, целый парк роскошных лимузинов и все прочее, без чего не мыслит своей жизни «новый русский». Но главную свою аферу Вячеслав Миронович Мамлюков начал разрабатывать лишь полгода назад. Она должна была принести ему баснословные прибыли, не сравнимые ни с чем тем, что он имел сейчас. Это был широкомасштабный проект, который требовал значительных финансовых вливаний и многих сил, но зато и открывал перед ним такие перспективы, от которых захватывало дух. В результате он мог войти в круг самых главных олигархов России, а в конечном счете и вовсе оказаться на вершине экономической и политической пирамиды. При грамотном раскладе карт маячила даже должность вице-премьера, а то и… (тут Мамлюков закатывал от вожделения глаза)… главы правительства или… (здесь Вячеслав Миронович попросту слизывал с губ слюнку)… президента «этой страны».

Но ему требовались верные, сноровистые, оборотистые, не отягощенные моральными заповедями помощники. Вот почему, когда до него наконец дозвонился Петр Давидович Щеглов, его старый школьный дружок, с просьбой порадеть в трудоустройстве своего сына Кости, Мамлюков сразу же согласился, желая взглянуть на отпрыска. Сейчас Константин сидел в громадном кабинете флагмана отечественной фармакалогии и слегка ежился под колючим взглядом хозяина. Голова у Вячеслава Мироновича была все такой же круглой, а пучки соломы на ней — такие же блеклые. Они разговаривали уже минут пятнадцать, за это время Мамлюков определил степень пригодности «отпрыска» для своих нужд.

— Я с твоим папашкой не одну собаку съел, — бросил он Косте, принимая для себя окончательное решение.

— Как это? — не сразу сообразил тот. — Голодали, что ли?

— Ну, и это тоже, — усмехнулся Мамлюков, подумав: «Парень прост и, кажется, глуповат; тем охотнее служить будет». А вслух продолжил: — На работу я тебя возьму. Исключительно из-за заслуг твоего папашки, он ни разу не дал мне на второй год остаться. Потому что сам ты пока ничего из себя не представляешь, ты — ноль. Без палочки. Палка, может быть, у тебя и есть, но в штанах, а голова дырявая. Двадцать три года — и все санитаром работает. Да я бы со стыда умер! У меня в твоем возрасте уже подпольный цех по шитью джинсов из узбекского хлопка стопроцентную прибыль приносил. А папашка твой в эти годы над учебниками в институте все корпел. Но мы сделаем из тебя человека, ты не волнуйся!

Константина коробил самоуверенный тон Мамлюкова. Он уже жалел, что внял настоянию родителей и приехал к этому пучеглазому монстру. Он чувствовал себя неуютно, словно видел перед собой огромного блекло-ржавого паука, опутывающего его своей липкой паутиной. И терпел лишь через силу, вместо того, чтобы встать и распрощаться.

— Я бы не хотел, чтобы вы моего отца называли «папашкой», — произнес он все же, скрипнув зубами.

Это не ускользнуло от внимания хозяина. Мамлюков усмехнулся. Он подумал: «Зубки показывает, так мы их враз выбьем. Но характер есть, это хорошо. Бесхребетники мне тоже ни к чему».

— Ладно, для начала поработаешь у меня одним из менеджеров, — сказал он. — Пройдешь краткий курс обучения. Займешься рекламой. Потом, если дело пойдет, попробую тебя на другом месте. Мне нужны представители и за рубежом. Словом, все будет зависеть только от тебя самого.

— Хорошо, — против своей воли кивнул Константин.

— Что — «хорошо»? — опять усмехнулся Мамлюков. — Чего же ты про зарплату не спрашиваешь? Фамильная стыдливость? Ох уж мне эта интеллигенция. Прав был товарищ Ленин, когда сказал: интеллигенция — это не мозг нации, а ее говно.

— Ну… сколько? — совсем смешался Костя.

— Пока тысячу.

— Как? Всего? Я в своей больнице три получаю.

— Тысячу баксов, парень. Понял теперь?

От неожиданности Константин даже не знал, что ответить. Он готов был подпрыгнуть до потолка, вместе со своим стулом. Это же в десять раз больше, чем на нынешней службе! И работа, судя по всему, не сложная. Не жмуриков таскать из больницы в морг. Нет, наверное, первое впечатление было обманчивым; этот Мамлюков совсем не так плох. Даже симпатичен. Несомненно умен и талантлив. Человек, как говорят в Америке, сделавший сам себя.

— Чего же молчишь? — спросил Вячеслав Миронович. — В отпуск наши сотрудники выезжают на Канары. Бесплатно. За счет фирмы.

— А в Израиль? — зачем-то спросил Костя. — Не ездят?

— А тебе в Израиль хочется? Можно и туда. У меня там завязки с бизнесом. Но на Канарах свой отель для отдыха. Короче, это дело десятое. Так ты согласен? Приступать через две недели.

— Да! — вырвалось у Константина столь поспешно и громко, что Мамлюков опять не смог сдержать усмешки. «Мой будет!» — подумал он с некоторой долей брезгливого презрения. Впрочем, так он относился почти ко всем людям.

Костя вновь прогуливался возле детской больницы, поджидая Ольгу. Они договорились встретиться вчера вечером, а Рите ему пришлось наврать, что едет на дачу полоть грядки. На работе же он сказал, что дача вообще сгорела и он отправляется на пепелище, чтобы забрать из уцелевшего погреба банки с огурцами, пока их не уволокли соседи. Взяв отгул, Костя заготовил и заявление об уходе, но пока попридержал его, намереваясь получить от главного врача направление в медицинский. Его он тоже собирался обмануть. Совсем завравшись, Константин чувствовал себя плохо.

«Так жить нельзя, — думал он, меряя шагами пространство. — Вот и Антошку опять подвел, забыл купить эту проклятую полицейскую машину! Далась она ему, как собаке пятая нога и второй хвост. Где ее искать? И некогда. К экзаменам совсем не готовлюсь… Так и завалить недолго». Выглядел Константин очень странно. Он был одет в плащ и шляпу, несмотря на жару. На носу — темные очки. А главное, всего за один день у него выросли рыжие усы и борода эспаньолкой. Поэтому Ольга и не узнала его, проходя мимо.

— Девушка, погодите! — засеменил он рядом. — Беременным здесь ходить не положено, здесь особая зона, указ мэра, штраф — сто рублей или тюремное заключение сроком до трех месяцев, выбирайте, но мы можем договориться, я очень страстный…

— Чего вы мелете? — с возмущением повернулась к нему Ольга. — Сейчас как дам сумкой!

— А в сумке у нас что? Гантели? Тогда бейте! — Костя снял шляпу и склонил голову.

Тут только Ольга почувствовала что-то знакомое. Константин снял и очки, подмигнув ей.

— Ты совсем с ума спятил? — засмеялась она. — Чего это ты так вырядился? Когда борода выросла?

— Это грим, фальшивка, — сказал он. — Знакомый парень из театрального института одолжил. На всякий случай, а то охранник меня признает и вновь вцепится. Ну, пошли, что ли?

— Клоун! — покачала головой Ольга. — Был клоуном и остался. Ты только перед Антошкой в таком виде не предстань. Испугается.

— Я сниму усы и бороду в туалете, — пообещал Костя.

Они благополучно прошли па территорию больницы, миновав знакомого охранника, затем очутились в корпусе Антона. Ольга сразу же отправилась к лечащему врачу, Вильгельму Мордехаевичу, а Костя поспешил «в гримерную». В коридоре они вновь встретились.

— Он пока занят, я подожду, — сказала Ольга. — А ты ступай к Антошке.

Выглядела она очень бледно и напуганно. В коридоре, кроме них, возле окна стояла еще одна молодая женщина, с каким-то отрешенным и безучастным лицом. Покосившись на нее, Костя спросил:

— Что случилось? Ты как-то странно изменилась за эти несколько минут.

— Просто мне сказали, что тут один мальчик умер. Он лежал в одной палате с Антоном. Тоже лейкоз. И тоже пять лет. Я вдруг подумала… подумала… что и Антошка…

Константину пришлось обнять ее и прижать к себе.

— Успокойся, — сказал он. — Погоди, не реви раньше времени. Возьми себя в руки. Мы не дадим ему умереть.

— Правда? — с надеждой спросила она, заглядывая ему в глаза.

— Правда, — ответил он. — Когда я лгал?

— Всегда, — улыбнулась она сквозь силу. — Но сейчас я тебе верю.

Женщина у окна вдруг повернула к ним свое лицо.

— Это мой мальчик умер, — глухо произнесла она. — Его Ванечкой звали. Он очень любил рисовать пароходы. И волны, и желтое солнце над ними. Но теперь это уже не имеет никакого значения.

Открылась одна из дверей, к женщине подошел врач, сказав привычную фразу:

— Пойдемте, свидетельство и вещи вам выдадут внизу.

Женщина сомнамбулически пошла за ним, а Константин и Ольга проводили их долгим взглядом. Затем ему понадобилось вновь схватить ее, потому что она начала биться в истерике.

— О, Господи!.. За что?.. За что?.. — повторяла она всего одну фразу. — За что… Господи…

— Прекрати! — сказал Костя, с силой встряхнув ее. — Немедленно перестань! Я же рядом, мы вместе, мы справимся с этой чертовой болезнью… — но у него и самого не было уверенности в том, что он сейчас говорит.

С лестницы спускался Вильгельм Мордехаевич. Заметив Ольгу и Костю, он тотчас же пошел к ним.

— Ну-с, дело обстоит так, — без всякого предисловия начал он. — У Антона развивается аспергиллез легких, начинается токсическое поражение печени.

— Что все это означает? — спросил Костя.

— В легких поселяются грибки, — пояснил врач. — Потому что химиотерапия убила иммунную систему. Ну, не совсем убила, а вот слизистая может быть сожжена и печень разрушена. Нужно делать операцию. Теперь его жизнь находится в ваших руках.

— А в ваших? — закричал Костя. — В ваших руках уже ничего не находится?!

— Молодой человек, не надо так кричать, тут же больные, — спокойно и хладнокровно заметил Попондопулос. — Мы делаем все, что можем. Но мы не боги. Необходима замена костного мозга. Нужен донор.

Ольга была не в силах больше сдерживаться. Зарыдала, прижимаясь к Костиной груди лицом. Ей хотелось спрятаться куда-то, зарыться в землю, исчезнуть, чтобы не видеть больше никого — ни людей, бессильных что-либо изменить в этом мире, ни сам мир, жестокий и нелепый.

— Ну будет, будет, все… — говорил Костя, утешая ее. — Мы его увезем в Израиль. В Америку, на Луну, к черту на рога. Но спасем Антошку. Теперь я тебе не лгу.

Глава двенадцатая

Еще раз об основном вопросе…

Елизавета Сергеевна подошла к запертой двери в кабинет, за которой укрылись ее муж и сын, прислушалась, затем постучала.

— Мужчины, отоприте! — громко сказала она. — Чем это вы там занимаетесь? Водку трескаете?

— Иди, иди, Лиза! — откликнулся Петр Давидович. — У нас серьезный мужской разговор. Без женщин. Не мешай!

Супруга недоуменно пожала плечами. Впервые за все годы совместного проживания муж позволил себе говорить с ней в такой неуважительной форме. «Неужели взялся наконец за воспитание Кости? — подумала она. — Интересно, чему он может его научить? Сам ничего не умеет». Она ушла в другую комнату смотреть телевизор. Там как раз показывали про взрыв кафе в Израиле. Елизавета Сергеевна выключила телек и призадумалась, глядя в окно. Здесь вид был более привычный: мусорные ящики и копошащиеся в них бомжи. Она задернула штору и, уставившись на стену, стала изучать узоры на обоях.

Между тем Петр Давидович продолжал свою «лекцию».

— Ты должен знать, сынок, что есть не только антисемиты, но и филосемиты — это те, кто фанатически верят в еврейскую исключительность и превосходство над всеми другими нациями, а они, может быть, еще и пострашнее будут. Они одно талдычат: «Перед нами все вокруг кругом виноваты». В Израиле тебе непременно придется с ними столкнуться. Ты — еврей всего на четверть. В глазах филосемитов это неисправимый изъян. Таких, как ты, там даже хоронят за пределами кладбища.

— Но медицинские операции делают? — спросил сын.

— Делают, — кивнул отец.

— А это самое главное.

— Конечно. Но перед тобой все равно встанет выбор: или быть «неполноценным евреем», или обычным русским. С небольшой особинкой, но не больше, чем у потомков татар, мордвы или остзейских немцев. Жуковский был наполовину турком, в Суворове текла армянская кровь, Пушкин имел предков эфиопов. Это все неважно, если ты умен и талантлив. Нет «еврейских генов», плохих или хороших, есть лишь национализм с той и другой стороны. Русские евреи в Израиле по-прежнему едят гречневую кашу, пьют водку и поют русские песни, даже украдкой почитывают «Лимонку» и газету «Завтра». Между прочим, самые крупные поэты еврейского происхождения — Гейне, Тувим, Пастернак и Мандельштам — крестились и «евреями» себя не считали. А Троцкий? Он крайне негативно относился к евреям и любил русских. Он с восторгом писал в своих мемуарах, что простые солдаты считали его русским, а Ленина — евреем. То же самое и Свердлов, выросший в русской среде. Конечно, в мире немало антисемитов, и даже среди великих людей, — Вольтер, Кант, Гоголь, Достоевский, Блок, Честертон. Но тот же Достоевский сказал, что русский человек — это всечеловек, он всех любит, потому что во всех — образ Божий.

— К чему ты мне все это говоришь, папа? — задал вопрос Константин. — Прежде я от тебя таких речей не слышал. Я даже не знал, что ты так глубоко копаешь в этой теме.

— Потому что меня это всегда занимало, — ответил Петр Давидович. — Потому что в России «еврейский вопрос» — один из ключевых, главных. Здесь завязаны и политика, и экономика, и культура. Три главных кита любой нации. Перед самым крушением Российская империя случайно наткнулась на спящую еврейскую общину Польши, растормошила, постаралась оживить, а евреи проснулись и рванули империю эту завоевывать. Они форсировали революцию, перебили всю русскую элиту и заняли командные посты в стране. В 37-м году Сталин оттеснил евреев от власти и вновь русифицировал власть. Тогда, через несколько десятков лет, евреи разочаровались и в России, и в коммунизме, стали уезжать в Израиль или Америку. Но в 1991 году они со своими союзниками вновь пришли к власти и опять вытеснили русскую элиту на обочину. Так будет продолжаться еще очень долго. Это и есть почти неразрешимый «еврейский вопрос». Чтобы было еще понятнее, приведу пример. Потомственный князь Пожарский жил в роскошной квартире на Арбате. В1919 году она перешла в руки наркома Натанзона. Князя, разумеется, расстреляли. В1937 году расстреляли уже Натанзона, и квартира досталась члену ЦК Петрову. А в 1992 году в нее вселился олигарх Абрамович. Вот так происходит круговорот воды в природе. Кому перепадет эта квартира через какой-то промежуток времени, через пять, десять, сорок лет? Ответ ясен. Иванову.

— Что же, вечное противостояние, борьба? — спросил Костя.

Елизавета Сергеевна опять заколотила в дверь.

— Немедленно отоприте! — прокричала она.

— Лиза, не лезь! — отозвался муж. Затем продолжил: — Выход тут, на мой взгляд, есть. Например, олигарх Абрамович женит сына на внучке князя Пожарского, а дочь выдаст замуж за Петрова и сыграет свадьбу в храме Вознесения у Никитских ворот. Так произойдет слияние. А теперь отпирай дверь, пойдем есть украинский борщ с галушками.

— Я бы предпочел еврейскую фаршированную щуку, — произнес Костя. — Надо же привыкать к тому, что буду вкушать в земле обетованной.

— Твоя обетованная земля — Россия, — поправил его отец.

Елизавета Сергеевна поджидала их на кухне с половником в руке, раздумывая, пустить ли его в ход сразу или немного подождать? У нее имелись свои методы разрешения злополучного «еврейского вопроса»…

Психотерапевтом Леонид Максимович был уже достаточно известным и даже модным. На прием к нему записывались за несколько недель вперед. Его кабинет посещали бизнесмены, артисты, писатели, политики, богатые дамочки и просто бандиты, у которых тоже имелись «свои проблемы», например муки совести после очередных заказных отстрелов. Медицинский центр, где работал Леонид Максимович, был предприятием акционерным, свою долю имел здесь и фармакологический магнат Мамлюков. И он также пользовался услугами опытного психотерапевта. Сегодня он приехал на полчаса раньше оговоренного срока и вынужден был нетерпеливо ожидать в приемной. В кабинете врача в это время сидел другой пузатый клиент, вытирая платком пот со лба.

— Понимаете, — жалобно говорил он, — иногда мне кажется, что я просто схожу с ума — мне всюду мерещатся одни женщины — то тут, то там, то в ванной, то под кроватью, а то и за окном, а живу я на четырнадцатом этаже. Сижу в Думе — и там вокруг одни женщины, в бородах, с усами. Выступает Жириновский — женщина! Зюганов — баба! Явлинский — дамочка! Немцов — курсистка! Селезнев — Слизка! Я так больше не выдержу.

— Во сне тоже? — мягко спросил Леонид Максимович.

— Это уж непременно, просто кошмар какой-то… Сплошные эротические сны, в цвете, с полифоническим звучанием и с Николь Кидман в главной роли. Или с еще какой-нибудь фифочкой. Бесконечный сериал.

— Жене об этом вы не рассказываете?

— Разумеется, нет! Она тотчас же растрезвонит об этом по всему свету. Пойдут слухи, сплетни, меня сочтут за сексуального маньяка — и все! Прощай, избиратели. Впрочем, мы с ней вообще скоро разведемся. Я, доктор, влюбился тут в одну красотку… И тоже не знаю, как мне быть дальше? Потому что женюсь снова, а все равно буду о миллионах женщин думать. О миллиардах. Всех хочу поиметь. Вот вы сидите передо мной, а мне мерещится женщина-блондинка.

— Гм-м! — произнес Леонид Максимович, невольно отодвинувшись подальше. — Вам, господин Каргополов, необходимо пройти курс лечения. Я выпишу вам лекарства и постарайтесь съездить куда-нибудь к морю, отдохнуть.

— И Риту с собой взять? Или без нее?

— Это ваша жена?

— Нет, та красотка, в которую я втюрился. Жена — Света.

— Возьмите обеих, — принял соломоново решение Леонид Максимович. — Поселите их в разных отелях. Так вы частично облегчите проблему и семейной жизни, и сексуальной. Как говорят мудрецы, природа столь тонко связала концы с концами, что одно неразличимо переходит в другое; любовница становится женой, а жена — любовницей.

— Гениально! — с восхищением сказал Каргополов. — Я бы записал, да все равно забуду. Кроме того, на любой бумаге, даже на проекте закона о бюджете, вижу лишь голых баб.

«И эти люди управляют государством! — с горечью подумал Леонид Максимович, прощаясь с клиентом. — Но погоди, мы тебя растрясем как следует!»

Мамлюкову надоело ждать в приемной, и он шагнул к двери, несмотря на протестующий жест секретарши. Но дверь сама открылась, а на пороге возник Каргополов. Депутат и магнат были завязаны на общих делишках и давно знали друг друга, но оба смутились. Кому охота признаться в том, что он ходит к психотерапевту? Первым очухался Мамлюков.

— Привет, Каргополов! — сказал он. — А я тут по делу. Хочу акций подкупить. А ну-ка, поговорим в коридоре, — магнат душевно приобнял политика за плечи и повел к выходу.

Там они остановились, и Вячеслав Миронович прошептал:

— Закон о легких наркотиках пройдет в Думе?

— Я делаю все, что в моих силах, — так же шепотом ответил Вадим Арсеньевич. — Это должно решиться на осенней сессии.

— Учти, обратно хода нет. Все средства я вложил в новый препарат. Зимой он уже должен продаваться во всех московских и российских аптеках. Рекламу запускаем на днях. По всем телепрограммам.

— Понимаю. Я тоже не сижу без дела. Обзваниваю и встречаюсь со своими коллегами каждый день. Говорю, что этот препарат — даже не столько легкий наркотик, сколько, напротив, лечебное средство от наркотической зависимости. А как в Минздраве?

— Там я все уладил. Разрешение на изготовление и продажу уже выдано. В некоторых аптеках уже приторговывают. Пока в виде эксперимента. Но эффект есть. Люди берут мой методон от кашля, простуды и астмы, а привыкают к нему за два дня. И уже не могут без него обходиться.

Мамлюков радостно потер руками. Каргополов посмотрел на него с некоторой завистью. Он представил себе, какие грандиозные барыши ожидают магната.

— Не бойся, ты тоже в накладе не останешься, — понимающе кивнул Вячеслав Миронович. — Главное сейчас — пробить этот чертов закон. Чтобы было, как в Голландии. Ежели нет — я банкрот. Но и тебе тоже крышка.

— Не волнуйся! — похлопал его по плечу Каргополов. И, засмеявшись, добавил: — Посадим матушку-Россию на иглу, посадим!

Распрощавшись, они разошлись в разные стороны. Каргополов поехал искать Риту, которая неожиданно куда-то запропала и уже целую неделю от нее не было ни слуху ни духу, а Мамлюков вальяжно прошествовал в кабинет Леонида Максимовича.

— Доктор, — сказал он, усаживаясь в кресло. — Люди все больше и больше представляются мне какими-то мелкими насекомыми, то мошками, то гусеницами, а то и червячками на рыболовном крючке. Вот и вы видитесь мне неким майским жуком с крылышками. И я все сильнее и сильнее, мучительно жажду власти над всем этим человеческим муравейником… Может быть, мне стоит попринимать какое-то другое лекарство? Или я схожу с ума?

— У вас в роду были случаи психических расстройств? — мягко спросил Леонид Максимович.

— Нет.

«Будут, — подумал психотерапевт, скрывая за улыбкой брезгливый взгляд. — Тебя, жирная гадина, мы тоже растрясем, как грушу».

После возвращения из больницы, ни с кем не разговаривая, Ольга заперлась в своей комнате и больше не хотела выходить. Наталья Викторовна не тревожила ее, чувствуя, что ей лучше побыть одной. Ходила на цыпочках по квартире и сама переживала. Бабушка ушла молиться в церковь. Попробовала то же самое проделать и Наташа, стоя перед домашней иконой Святого Николая Угодника, но… получилось не слишком-то складно. Она выросла атеисткой, канонических молитв не знала, а из своих собственных слов сложилось нечто такое: «Не знаю, что и сказать, но сделай, родной праведник, чтобы прошла болезнь у Антона, а Ольга отправилась в страну иудейскую, где Христа распяли… ну… ради спасения сына… помоги!»

Зазвонил телефон, будто ее слова были кем-то услышаны, а сейчас должен был последовать и ответ. Наталья Викторовна поспешно сняла трубку. Незнакомый мужской голос спросил Ольгу.

— Нету ее, — разочарованно ответила она. — И не будет… Не до вас всех ей сейчас! Как — где — где? В Караганде! Есть такой городок в Израиле. Вот туда и уехала. Хорошо, передам, если встречу.

Она повесила трубку, взглянула на притихшего Вольдемара, который пытался разгадывать кроссворд. Он покусывал карандаш и молчал.

— Какой-то Ренат звонил, — сказала Наталья Викторовна в недоумении. — Что за Ренат? Ольга мне никогда о нем не говорила. Яблоки ранет знаю, Ренат… Ну, ты-то чего молчишь?

— Ты же ни о чем не спрашиваешь, — ответил путевой обходчик.

— Придумай опять что-нибудь! Я вся на нервах.

— Надо куда-нибудь сходить, развеяться. Из стрессовых состояний лучше всего выводит музыка или живопись. Успокаивает.

— И откуда ты такой умный?

— Скажу откуда, — усмехнулся Вольдемар. — Вот идет поезд, в нем едут пассажиры на юг. Едут отдыхать. С собой берут лишь веселые мысли, а все серьезные выбрасывают в окно. Зачем тащить с собой лишний груз? Конечно, едут ведь загорать и купаться, пить сухое вино и флиртовать с такими же отдыхающими. А я иду по шпалам и подбираю. Все просто.

— Ну… ты даешь! — только и нашлась что ответить Наташа.

— Я тут в газете вычитал, что в галерее Гельманда открылась выставка одного народного примитивиста, — продолжил путевой обходчик, подбирающий мысли. — Некто Жаков. Старику 82 года, а он лишь недавно начал всерьез рисовать и сразу же прогремел. На него народ валит. Пойдем сходим? И Ольгу возьмем.

— Это мысль хорошая, сейчас ее позову.

Но Ольга еще раньше открыла дверь и стояла, прислушиваясь.

— Мама, кто звонил? — спросила Ольга.

— Ренат какой-то, — ответила Наталья Викторовна. — Ты сама просила ни к кому тебя не подзывать.

— Но это было вчера, а не сегодня! — почти прокричала дочь. — Ну что ты опять наделала? Он был мне очень, очень, очень нужен! Может быть, это был мой последний шанс…

Ольга готова была заплакать от огорчения.

— Я же не знала, — попыталась оправдаться мать. — Ну, перезвонит еще. Эка печаль! Давай лучше в картинную галерею сходим? Вот, Вольдемар предлагает. Пошли, доченька…

— Ладно, — равнодушно ответила та, взяв себя в руки.

Каргополов разыскивал Риту по всему городу. В редакциях глянцевых журналов, в любимом ею солярии, в ресторанах, где они часто бывали, в фотостудии. Нигде ее не оказалось, и никто не знал, где она сейчас пребывает. Словно сквозь землю провалилась. А Рита в это время лежала в постели с Костей — в его снятой квартире — и безуспешно пыталась растормошить своего любимого, который был как-то непонятно холоден и молчалив.

— Ну ты просто совсем сегодня какой-то осколок айсберга, — обиженно сказала она, прекращая свои попытки. — Бревно в лесу и то выглядит живее.

— Извини, — произнес он сумрачно. — Ты же знаешь почему? Я все время думаю об операции.

— Значит, решил все-таки ехать в Израиль?

— Это необходимо.

— А я как же?

— Рита, вот сделаем там все дела, вернусь обратно, и мы вновь будем вместе.

— А вернешься ли?

Костя поцеловал ее и улыбнулся. Потом вновь нахмурился. Видимо, сердечная боль никак не отпускала его.

— Я все понимаю, — сказала Рита. — Ты меня тоже прости, тебе сейчас, конечно, не до меня. Я часто бываю вздорной идиоткой, но когда речь идет о спасении ребенка, то… я на твоей стороне. Поезжай. Ты ведь ее не любишь?

— Кого? — спросил Костя.

— Ольгу.

— Нет. Но мне кажется, что я очень сильно стал любить сына. Черт! А ведь он даже не знает еще — кто его отец? А это я, я!

Костя вскочил с кровати, стал бегать по комнате. Сгреб со стола учебники и швырнул их на пол. Пнул ногой стул. Запустил пепельницей в стенку.

— Так почему же ты ему не скажешь? — спокойно произнесла Рита. — Это ведь так просто. И угомонись, пожалуйста.

— Просто, но не легко, — отозвался Костя, вновь прыгнув в кровать и тотчас «угомонившись». — Мне, если честно тебе сказать, очень стыдно перед малышом. Я не могу вот так просто взять и выпалить: я твой папа!

— А мне кажется, подобные вещи только и нужно «выпаливать». Как из пушки, чтобы оглушить.

— Он и так оглушен болезнью. Нет, надо подождать, пока он выздоровеет. Так ты меня отпускаешь?

— В Израиль? Да. Но не далее.

— Куда уж дальше! А сама чем будешь тут заниматься?

— Найду чем, — уклончиво ответила Рита. — Опять пойду сниматься для глянцевых журналов.

— А к этому… как его… Каргополову? Не переедешь на жительство?

— Если только ты не слишком долго засидишься в Иерусалиме. Полгода ждать обещаю.

— Всего-то? Пенелопа своего Одиссея лет двадцать ждала.

— Пойми, мне тоже надо свою жизнь как-то устраивать. Я не Пенелопа, полотно ткать не стану.

Рита отвернулась к стене. Константин опять соскочил с кровати. Был он то почти мертвым от неподвижности, то живее всех живых, как ртуть или господин Ульянов-Ленин.

— Собирайся! — сказал он, и сам начал быстро напяливать одежду, не попадая ногой в штанину.

— Зачем? Куда? — опешила она. — Что ты опять выдумал?

— Не выдумал, а обещал одному знакомому старику прийти на его выставку. Сегодня последний день. Я его от смерти спас. Еще успеем до закрытия.

— А поехали! — весело откликнулась Рита.

Глава тринадцатая

Художники, врачи и шпионы

Народу в картинной галерее прохиндейского околобогемного дельца толпилось действительно много. Сам хозяин этого заведения всегда чутко держал нос по ветру, делал ставку лишь на то, что можно продать быстро, выгодно, шумно и заработать при этом не только баксы, но и очки в художественной и политической среде. Он ни на шаг не отходил от Данилы Маркеловича Жакова, дедули, словно боясь, что часть денег и славы поплывут мимо него. Крутился тут же и Лаврик, вытирая потную от возбуждения лысинку платком. Сам живописец-примитивист, обретя вторую жизнь не только в физическом, но в духовном смысле был по-прежнему по-стариковски ехидно весел, подвижен и очень общителен. Его сухонькая фигурка мелькнула в длинном зале, за ним поспешали девушка-журналист с микрофоном, оператор с камерой. Старик обожал давать интервью.

На картинах Жакова были изображены люди и звери, лешие и домовые, леса и реки, погосты и избы, а также какие-то неведомые существа и неземные пейзажи. Все это смешивалось, переплеталось в картину загадочного, странного, но теплого и узнаваемого мира. Посетители галереи, среди которых были и известные деятели культуры, восхищенно и одобрительно кивали своими учеными головами. Простой люд, забредший сюда отчасти случайно, не отставал от них. Но в художественных опусах Жакова было действительно НЕЧТО. Возможно, та жизнь, которая снится нам всем в детстве…

— …Первые восемьдесят лет моей жизни прошли не слишком толково, — говорил Данила Маркелович журналистке, — но обещаю, что следующие восемьдесят станут значительно лучше. — Говорят, что хорошие люди долго не живут, но я постараюсь опровергнуть это заблуждение.

— Продали ли вы уже что-нибудь из своих удивительных картин? — спросила девушка, тыча микрофон в лицо деда.

— Этим мой сын занимается, спросите его. Кажется, несколько сделок состоялось.

Журналистка повернулась к Лавру, тот снял очки, глядя на нее замаслевавшимися глазами. Оператор перевел камеру на него.

— Картины моего отца идут нарасхват, — начал он заученно. — В этом большая заслуга и моего друга — Гельманда, хозяина галереи, очень тонкого знатока искусств.

Гельманд выскочил из-за его спины, как чертик, влез в кадр и перехватил инициативу:

— Я устроил эту выставку не ради финансовой прибыли, а исключительно из любви к живописи и молодым талантам, а наш герой торжества, господин Жаков, конечно же, юн душой и, несомненно, одарен природой. Можно сказать, что это наш русский Гойя. Да, не скрою, жаждущих приобрести его картины сейчас очень много. И мы в этом направлении работаем. Есть даже клиенты из-за рубежа. Но мы бы не хотели, чтобы бесценные работы Жакова уплыли за границу. Если только в какие-нибудь широко известные галереи.

— А каковы приблизительные суммы? — спросила журналистка.

— Ну, это, как вы сами понимаете, коммерческая тайна, — скромно улыбнулся Гельманд, обнажив желтые зубки.

Данила Маркелович в это время узрел поднимавшихся по лестнице Костю и Риту и поспешил к ним. Журналистка и оператор пошли следом. За ними рванули и Гельманд с Лавриком, а также и все окружающие зеваки.

— А вот мой архангел Константин! — сказал дедуля, обнимая своего молодого друга. — Со своей, как я полагаю, невестой. Или уже жена?

Костя от такого обилия людей возле своего «крестника» и нацеленной на него кинокамеры смутился; зато Рита, привыкшая к фотовспышкам, почувствовала себя «в своей тарелке». Она приняла эффектную позу и заулыбалась по-голливудски.

— Просто Рита, — представил ее Костя.

— Не «просто», а одна-единственная, — поправила его девушка. — Мне Костик о вас рассказывал. Вы знаете, — она повернулась к журналистке, — он ему жизнь спас. А дело было так… Вы снимайте, снимайте! — это уже относилось к оператору.

Пока Рита рассказывала в микрофон о той давней истории, причем «строя глазки» всем присутствующим, Костя с дедулей отошли в сторону, Гельманд и Лавр продолжали крутиться рядом.

— Ну, здоровье-то как? — спросил Костя.

— Отменно! — улыбнулся старик. — Видишь, как мы тут размахнулись? А главное, лишь теперь чувствую себя по-настоящему счастливым. Знаешь, сынок, самое основное в жизни — это даже не любовь, как о том талдычат на каждом шагу, и не богатство, конечно же, не власть и не слава. Важнее всего — любимая работа, то дело, которое приносит тебе подлинное счастье. Эх, если бы я начал рисовать раньше, лет этак на шестьдесят! Сколько времени пропало даром…

— Ну, теперь-то у тебя, Данила Маркелович, все путем пойдет, — сказал Костя. — Не болей только.

— Да меня теперь вон те цепные псы, как сокровище, охраняют, — ухмыльнулся дед, кивнув в сторону Лавра и Гельманда. — Думают, миллионы на мне заработать. А я все равно все государству завещаю. России. В моей родной Вятке музей есть — вот туда все и пойдет: и картины, и деньги.

— Картины? — услыхал ключевое слово Гельманд и прытко очутился рядом, пытливо заглянув Косте в глаза. — Если вы насчет покупки понравившихся вам картин, то обращайтесь исключительно ко мне или к Лавру Даниловичу. Мы — представители господина Жакова.

— Да-да! — подтвердил Лаврик, держась все же на безопасном расстоянии от Кости. — Вы это… не того… Знаю вас!

— Конечно, знаешь, — кивнул Костя. — Тут оконные рамы покрепче будут или проверим?

Лаврик поспешно ретировался еще дальше, а Гельманд недоуменно спросил:

— При чем тут рамы? С решетками и сигнализацией.

— А иди ты! — грубовато осадил его дедуля. — Не мешай мне с моим юным другом разговаривать.

Он взял Костю под руку и потащил к одной из картин. Там был изображен небесный ангел с лебедиными крыльями, в белом врачебном халате и колпаке, с фонендоскопом на груди, везущий на медицинской каталке куда-то к горизонту новорожденного младенца, орущего и дрыгающего ножками. У младенца было лицо самого Данилы Маркеловича, а у врача-ангела — Костино. И подпись внизу: «Архангел Константин, дарующий жизнь».

— Да это же я! — не удержался от восклицания Костя. — И ты, дедушка. А почему в облике новорожденного?

— Старость и младенчество — суть одно, — отозвался Данила Маркерович. — Оба эти естества к Богу ближе всего. Один выходит от него в мир, другой — возвращается. Посередине же — борьба, боль, страх, страсти. Счастье же и подлинная мудрость — лишь в начале и конце жизни. Так-то вот!

— Повторите еще раз эти фразы в микрофон! — сказала подскочившая к ним журналистка. Она уже «закончила» с Ритой, а теперь велела оператору заснять Жакова на фоне его картины с ангелом и каталкой. Втолкнула сюда же и Константина.

— Меня-то зачем? — попробовал он сопротивляться.

— Но ведь это вы изображены на картине? Вот и стойте. И молчите. Лева, снимай!

Застрекотала камера, а журналистка продолжила свое интервью с новой московской знаменитостью. Звезды в столице порой загораются столь внезапно, особенно в лишенные сенсаций летние дни, что только успевай налаживать свой телескоп. Возле них собралась уже довольно плотная толпа зевак, каждому хотелось попасть в кадр. Вскоре появились еще какие-то репортеры и фотокорреспонденты. Жаков очутился в тройном кольце, а Костю и Риту оттеснили. Данила Маркелович лишь что-то прокричал им издали, но они не услышали.

— Пошли отсюда, — сказал Костя. — Мы с тобой, в общем-то, чужие на этом празднике жизни.

— А надо сделать так, чтобы этот «праздник» был всегда с тобой. С нами, — ответила Рита. — Попроси дедушку, чтобы он тебя усыновил.

— Скажешь тоже! У меня есть отец. А у дедули — сын, Лаврик. Я не хочу быть братом этого подонка. Мне кажется, он обдерет папу, как липку.

— Тогда… пусть удочерит меня, — с чисто женской логикой заявила Рита.

Тут они столкнулись с завершающими осмотр галереи Ольгой, Натальей Викторовной и Вольдемаром. Константин замер, продолжая держать Риту под руку. Несколько оцепенела и Ольга, разглядывая свою «соперницу». Та сразу обо всем догадалась, скользнув взглядом по животу беременной женщины.

— Ну, познакомь же нас, — сказала она и, не удержавшись, фыркнула. Конечно, сейчас Рита выглядела гораздо привлекательнее Ольги: к ее услугам были лучшая зарубежная косметика, салон красоты, свой парикмахер, спортивный корт, сауна, массажист, маникюрша, солярий и прочие прибамбасы, способные превратить даже дурнушку в принцессу. Ольга же в последнее время почти и не следила за своей внешностью, лишь переживала и плакала по ночам в подушку. Но теперь они внимательно изучали друг друга.

— Ольга — Рита, — недовольно буркнул Константин.

Наталья Викторовна возмущенно сверкнула глазами, взяла Вольдемара за руку и демонстративно отошла прочь. Но тут в картиной галерее неожиданно появились еще два персонажа этой трагикомедии. Они тоже шли под руку, представляя на публике вполне счастливую семейную пару. Это были Каргополов и Света. Итак, пока под прицелом фото- и кинокамер Данила Маркович раздавал налево и направо интервью и автографы, а народ вокруг него возбужденно гудел, в отдалении от основного центра притяжения стояли три пары и одинокая в своей беременности Ольга. Впрочем, ничуть не одинокая, ведь в ней уже жил маленький человечек.

Каргополов смотрел на Риту, та — на него; Костя — на Ольгу, она — мимо; Вольдемар — на всех сразу. Лишь сестры бросились друг к другу обниматься, хотя с их последней встречи прошло всего несколько дней.

— Вот вытащила своего депутата на выставку, пусть хоть немного на искусство посмотрит, — сказала Светлана. — А то все бюджет да законы, девки да водка! Привет, Олечка!

— А меня мой путевой обходчик вытащил, — созналась Наташа. — Вот его бы на место Каргополова — в Думу. Ей-ей, сгодится!

— Не надо, жаль парня, испортится, как осетрина в жару, — ответила сестра.

Сам Каргополов тем временем подавал какие-то немые знаки Рите. Она незаметно покачала головой. Костя перевел взгляд на депутата, узнал его по снимку в фотостудии. Ольга стала смотреть на картину «Архангел Константин, дарующий жизнь». И, обнаружив знакомое лицо в облике врача-ангела, вдруг засмеялась.

— Вот и славно, — сказал Вольдемар. — Я же говорил, что живопись выводит из стресса.

— Пошли отсюда, — вновь повторил Костя, на сей раз почти силой увлекая за собой Риту.

Слух о том, что санитар Константин Щеглов выиграл в лотерею Джек-пот двести сорок два миллиона рублей, а потому увольняется из больницы и уезжает в Израиль, как масляное нефтяное пятно расползался по коридорам этого медицинского заведения. Утечка «информации» произошла от Мити, который еще и «пошалил» в духе писателя-фантаста. Но сотрудники и коллеги восприняли это известие по-разному. Одни искренно радовались, другие завидовали, третьи огорчались. К числу последних принадлежал и реаниматор Петр Петрович.

— А институт как же? — спросил он Костю, встретив того на этаже. — Ты прирожденный врач, тебе надо образование получать.

— А я готовлюсь, — ответил Костя, еще «не врубаясь» в причину столь странного тона, с которого начал разговор Петр Петрович. Реаниматор смотрел на него как-то презрительно, даже гневно.

— «Капусты», говорят, много срубил, — продолжил тот. — Теперь поедешь задницу на Красном море греть и мацу лопать?

— Чего-то я вас не понимаю, Петр Петрович? — пожал плечами Костя. — У нас на даче нынче с капустой неурожай.

— A-а… ну тебя! — махнул рукой реаниматор и пошел прочь.

Зато другой врач, тот самый, дежуривший февральской ночью в приемном покое, Николай Семенович Климакович, воспылал к санитару запоздалой симпатией. Он задержал Костю в коридоре и зашептал:

— Все знаю, молодой человек. Горжусь. Верю. Поздравляю и советую поспешить с отъездом. В этой стране вам, да и мне тоже, всем бла-ародным людям ничего не светит. Провались она пропадом! Страна рабов, подлецов и казнокрадов. Еще дураков, махровых черносотенцев и бандитов. Недобитых красно-коричневых и сталинистов. Жить здесь нельзя, только прозябать. У меня тетка в Хайфе, скоро и я вслед за вами рвану. У меня есть идея: открыть там геммороидальную клинику, я ведь проктолог. Если мы объединим ваши капиталы и мои идеи — то протрубим иерихонской трубой. От клиентов отбоя не будет. Как, а? По глазам вижу, что согласны.

Константин отшатнулся от него, как от чумного, и поспешил в административный корпус. Нес он туда заявление об уходе. В приемной Красноперова секретарша передала ему направление в мединститут.

— Геннадий Васильевич подписал, — сказала она. — Хотя зачем тебе теперь учиться? Ты же миллионер. Сколько, интересно, это будет в баксах? А почему именно в Израиль, места лучше не нашел? Отправлялся бы сразу во Флориду.

— Ты, Галина, тоже башней накренилась? — совсем опешил Константин. — Или вирус какой по больнице бродит? Геннадий Васильевич у себя?

— Проходи, он с тобой сам поговорить хочет, — ответила секретарша и заиграла на клавиатуре компьютера.

Главный врач поглядел на Костю со стариковской суровостью, заявление прочитал, но подписывать покуда не спешил.

— Почему? — коротко спросил он.

— Так складываются обстоятельства, — уклончиво ответил санитар.

— А мне говорили, ты в Израиль лыжи навострил. Деньги какие-то большие выиграл. Чуть ли не целое состояние. Так пожертвуй на старый корпус, там крыша течет.

— Насчет денег — брехня! — сказал Костя, уже начиная догадываться, откуда ветер дует. — Это вам, наверное, Галочка на хвосте принесла? Есть тут у нас один шутник-выдумщик, романы по ночам пишет. А вот что касается Израиля — правда. Но у меня сын лейкозом болен. Нужна операция. Пересадка костного мозга. А там бесплатно.

— Понимаю. Причина уважительная, — Красноперов побарабанил по столу пальцами, задумался. — Не знаю даже, чем тебе и помочь. Попробую связаться со своими друзьями. Один из них подобные операции здесь делает, другой — там, в Тель-Авиве. Что-нибудь придумаем. Если не получится тут, тогда, конечно, поезжай. А пока оформляй документы на выезд, дело это хлопотное. И вот еще что. Поступай-ка ты, братец, не в медицинский, а в менделеевский, на химию. На заочное отделение. Если уедешь в Израиль, то, когда вернешься, переведем тебя в мед. Так-то оно лучше будет.

— А если — не вернусь? — спросил вдруг Костя.

Главврач посмотрел на него в упор и усмехнулся.

— Вернешься, куда ты денешься? Такие, как ты, — всегда возвращаются. Им на чужбине плохо.

Константин решил быть с Красноперовым откровенным до конца.

— Геннадий Васильевич! — произнес он, набравшись духа. — Мне предложили работу в одном денежном месте. А бабки позарез нужны! Один дифлюкан для сына полторы тысячи баксов стоит. Я еще и поэтому решил уволиться.

— Что за место? — поинтересовался главврач.

— У Мамлюкова.

— У этого прохиндея? — Красноперов даже поморщился от досады. — Имени его слышать не могу. Всю нашу фармацевтику развалил, а на обломках свою империю создал. Да только фасад-то у нее фальшивый, картонный. Это — страшный человек, я тебе честно говорю. По нему не только тюрьма, гильотина плачет. Сколько уже людей от его липовых лекарств погибло! А теперь вот пытается протащить на рынок методон.

— Что это? — спросил Костя.

— Отрава. Уверяют, что он снимает наркотическую зависимость от героина. Прекращает ломку. А на деле — все наоборот. Человек привыкает к методону за два-три приема. И уже не может без него жить, бежит в аптеку и отдает за него последнее. Такой же наркотик, как и все прочие.

— Почему же его не запретят?

— У Мамлюкова большие связи и в Минздраве, и в Госдуме. Пока вопрос о методоне открыт, но, боюсь, вскоре он появится на всех аптечных прилавках. Да мы в медицинской академии уже несколько открытых писем подписали — и в газеты, и в Кремль, и в Думу — все без толку! Сильное лобби. Тут крутятся огромные деньги, бешеные, несравнимые даже с оборотом простых наркотиков и торговлей оружия. Кому-то очень хочется заработать миллиарды долларов и посадить всю молодежь России на иглу. Сказано же: не надо воевать со страной, такой, как Россия, достаточно лишь развратить и оглупить ее молодое поколение. Тогда приходи — и забирай все голыми руками.

Константин, выслушав Геннадия Васильевича, даже крякнул от изумления.

— Прямо какой-то заговор! — вырвалось у него.

— Дело тут не в масонах, а в элементарном отсутствии совести, — усмехнулся главврач. — Когда на кону стоят огромные барыши такие, как Мамлюков, и мать родную в землю закопают и спляшут на ней. Хоть «барыню», хоть «гопак», хоть «семь сорок». Что прикажут.

— Хорошо, что вы мне об этом рассказали. Тогда я, конечно же, к Мамлюкову работать не пойду.

Красноперов посмотрел на него очень внимательно и неожиданно произнес:

— Нет, напротив, иди. Даже отлично, что тебе поступило такое предложение. Иди и внедряйся. Ты мне можешь там очень понадобиться. Мне и всей нашей медицине.

— Понимаю, — сказал Костя. — Мне с детства нравился Штирлиц.

Он даже потер руками от удовольствия.

— Только не переусердствуй там, — усмехнулся главврач. — Дело это серьезное и весьма опасное. Мамлюков шуток не любит. А то наделают из тебя таблеток и расфасуют по коробочкам. Держи связь со мной и самостоятельных действий не предпринимай. Тебе предстоит очень трудная работа — среди стаи волков казаться таким же волком. А ты парень честный, это у тебя на морде написано. Извини, на лице. Я тут огрубел несколько. Представляешь, поставщик «утки» прислал, а они с дырками, срать нельзя! Наверное, такой же мамлюков, только масштабом помельче! Передушил бы их всех, гадов!

Он взглянул на заявление и отодвинул его.

— Подписывать пока не буду. Я тебя в бессрочный отпуск отправлю. Считай, что выполняешь особое спецзадание на благо Родины.

— Есть, мон дженераль! — козырнул Костя и встал.

— Вольно! — махнул рукой Геннадий Васильевич. — А теперь ступай, мне с этими чертовыми «утками» разбираться надо.

Константин гнался за Митей по больничному дворику и кричал:

— Я тебе покажу джек-пот! Я тебе засуну кое-куда двести сорок два миллиона!

Наконец он догнал приятеля и повалил его на траву. Митя запросил пощады. Костя тоже упал навзничь и раскинул руки. Он смотрел в светлое ясное небо, по которому плыли маленькие курчавые тучки, похожие на заблудившихся в бесконечной высоте барашков. «Вот и я также заблудился, — думал Костя, — только здесь, на земле… Что теперь делать? Впереди — полная неопределенность, Антошка, Ольга, Рита… Институт, Израиль, Россия, Мамлюков этот. Совесть, честь, деньги, баксы, любовь, жизнь, смерть… Все смешалось, как в том дурацком доме Облонских, и до сих пор никак не размешается!»

— Знаешь, Митя, — произнес он. — Ты мой настоящий друг. Поэтому я тебе открою одну страшную тайну.

— Какую? — спросил тот, доставая тут же блокнотик и карандаш.

— Запиши, запиши, — улыбнулся Костя. — В романе пригодится. Жизнь, Митя, прекрасна и удивительна, потому что в ней есть место подвигам и приключениям. Но даже если бы в ней и не было места ни тому, ни другому, она все равно бы оставалась прекрасней и удивительней смерти.

Он пружинисто поднялся и пошел к воротам.

— Куда ты теперь? — крикнул ему вслед Митя.

— К одному старому приятелю на радиостудию! — отозвался Константин. И добавил: — Надеюсь, он меня еще помнит и на этот раз бить по морде не станет.

Глава четырнадцатая

Стремление в обетованную землю

Бить «по морде» Константина радио-шоу-мен Джойстик, разумеется, не стал; за него это едва не сделали другие — давние и теплые знакомцы экс-санитара в облике зверей и мебели — «хряк», «комод» и «гиена». Они пили пиво возле палатки — напротив больницы, а когда увидели Костю, то крадучись пошли следом.

— Ну, теперь-то, братва, мы его уроем! — прошептал «хряк».

— Замочим как миленького, — радостно потер руки гиенообразный.

— На куски порвем, — мрачно добавил «комод».

Костя шел быстро, посвистывая, по сторонам не глядел. На улице было много прохожих.

— Здесь нельзя, — сказал «хряк». — К метро он пойдет через пустырь. Там и кончим.

— К помойке оттащим и забросаем мусором, никто не найдет, — рационализаторски предложил «гиена».

— Мне бы только до его горла добраться, — булькнул «комод».

До пустыря оставалось еще метров сто. Костя присел на одно колено, чтобы завязать шнурок. Отморозки тоже остановились.

— Может, сначала помучаем? — предложил «хряк».

— Опустим козла? — захихикал «гиена».

— Перо в бок — и крышка, — процедил сквозь зубы «комод».

Костя тем временем стал рассматривать в витрине магазина товары. Начав с этого дня играть роль Штирлица, он стал приобретать и навыки секретного агента. В витрине отражались совещающиеся между собой отморозки. Константин усмехнулся, перевернул свою бейсбольную шапочку козырьком назад. Из магазина вышла золотоволосая девушка с сумкой. Видно было, что с тяжелой.

— Позвольте, я вам помогу? — шагнул к ней Костя.

— Не надо, я на машине, — ответила девушка, едва взглянув на него. Она была очень мила, но серьезна. И в очках, которые весьма шли к ее курносому личику.

Девушка поставила сумку на землю, достала кошелек и стала пересчитывать деньги. Видимо, забыла в магазине сдачу. Вздохнув, она вновь подхватила сумку и вернулась в магазин. Константин поднял с тротуара выпавшую из кошелька визитную карточку. Прочитал: «Маркова Людмила Максимовна. Банк «Инвест-сталь». Старший экономист». И телефон.

— То что доктор прописал, — произнес Костя, оставаясь ждать у входа.

Топтались на месте и отморозки. На перекрестке помахивал палочкой гаишник. Наконец, девушка вновь вышла из магазина.

— Теперь-то все в порядке? — спросил у нее Константин.

— Ну а вам-то какое дело? — резко ответила она. — Отвяжитесь.

— Увы, Людмила Максимовна, это не в моей воле. Спокойно.

Девушка от неожиданности дернулась, но он взял ее под руку. Отобрал тяжелую сумку с продуктами.

— Медленно идем к машине, — произнес он твердо. — В ваших интересах вести себя тихо и не привлекать внимания. За нами наблюдают, я не один. Видите вон тех троих? Сейчас они пойдут следом, это наши сотрудники. Группа прикрытия. Не хотел бы я, чтобы вы оказались на допросе в их руках.

— К-какой доп-п-прос? — пролепетала девушка. — Вы к-кто?

— Отдел экономических преступлений, — шепнул Костя. — Все руководство вашего банка «Инвест-сталь» уже арестовано, сейчас с них снимают показания в Лефортово. Остались только вы. Значит, решили рвануть за границу? Запасаетесь продуктами? Конечно, там у них, в Швейцарии голод, все саранча поела.

— Да я вообще в отпуске! — пискнула девушка. — А в банке работаю всего год. Ничего не знаю и ни при чем.

— А вот это вы расскажете следователю по особо важным делам. В прокуратуре. Я всего лишь опер.

Они подошли к синему «опелю». От волнения девушка долго возилась с ключами, не попадая в замочную скважину. Костя мягко сказал:

— Да не трепещите вы так, госпожа Маркова. Может быть, все еще и образуется. Не виноваты — отпустят. Замешаны в чем — будете сидеть. Но, учитывая вашу красоту и молодость, дадут немного. Годиков пять-шесть. А там и амнистия поспеет.

— Но я ни в чем, ни в чем не виновата! — чуть не заплакала девушка. — Можно хоть я позвоню своей маме?

— Позже, — ответил Костя. — Генерал-майор ждет.

Отморозки, видя что их «олень» уводит куда-то молодую «антилопу», тронулись было вслед за ними, но вскоре остановились в нерешительности.

— Что это за телка выросла? — пробормотал «хряк». — И мент торчит, не подкатишь.

— А козочка ладная, — хихикнул «гиена». — В кусты завалим?

— На пустыре обоих кончим, — изрек «комод». — Разом.

Между тем Константин и Людмила уже садились в «опель». Машина тронулась. Отморозки стали ругаться матом и размахивать от злости руками. Проезжая мимо них, Костя приоткрыл дверцу и крикнул:

— На сегодня, олухи, свободны, можете отдыхать! Работать не умеете как следует, бездельники!

«Опель» помчался по улице, девушка покосилась на Костю.

— Строго вы с ними, — сказала она. — А покажите-ка ваши документы?

Константин похлопал себя по карманам:

— Вот черт! Кажется, в Управлении забыл. И пистолет тоже. Ладно, придется совершить должностное преступление, но я не в силах такую красавицу бросить в казематы Лубянки. Пусть меня расстреляют, но я вас, кажется, отпущу. Если вы меня поцелуете.

Девушка уже поняла, что ее водят за нос.

— А я вот вас сейчас сама в милицию отвезу, — сказала она.

— Не надо, лучше к радиостудии. Должен выступить перед народом и объявить на всю Москву, чтобы сегодня вечером меня никто не беспокоил, поскольку я иду в японский ресторан с обворожительной Людмилой Марковой. В семь часов вас устроит? — Костя уже давно заметил, что у нее нет обручального кольца.

Девушка улыбнулась. Ей понравился этот напористый, симпатичный и веселый молодой человек. К тому же после угрозы тюрьмы дышалось как-то легче. Будет что рассказать маме. А вечер все равно свободен.

— Вы этого не заслужили, — сказала тем не менее она, все еще колеблясь. Поправила на носу очечки. — Так куда вас подбросить?

— Да тут уже рядом, остановитесь. Пешком дойду.

«Опель» затормозил у тротуара. Девушка ждала, когда Костя вылезет. Но тот не спешил. Его почему-то вновь, в который уже раз в жизни охватило мгновенное чувство влюбленности. Так повелось с самого детства, в такой момент все его насущные проблемы забывались и отодвигались на второй план.

— Ну почему я уродился таким несчастным? — произнес он. — Почему я постоянно влюбляюсь?

Он повернулся к девушке, деловито снял с ее курносого носика очки, привлек к себе и крепко поцеловал в губы.

— А теперь — заслужил? — спросил он.

— Д-да… — растерянно ответила она.

— Тогда ровно в семь. Я позвоню, — сказал Костя, выбрался из машины и торопливо пошел в сторону молодежной радиостудии.

Джойстик, сидя в наушниках за стеклом, трещал в микрофон, как бестолковая сорока, пока не увидел Константина, вошедшего в студию. Прервав фразу на полуслове, он приподнялся, затем вновь сел и раздраженно бросил в эфир:

— А теперь слушайте рэп от Децла и дергайтесь в экстазе, кретины и кретинки, пока не свалитесь. Шутка!

Джойстик снял наушники и вышел в микшерскую, где спросил у звукооператора:

— Почему в студии посторонние? — он ткнул пальцем в сторону Кости.

— Говорит, друг твой, — ответил тот.

— У меня здесь друзей нет. Подмени меня кем-нибудь, я пойду перекусить.

— Тогда и я тоже, с утра ничего не жрал, — сказал Костя.

Они вышли в коридор. Джойстик пошел в буфет и взял себе чашку кофе с булочкой. Константин заказал чай и бутерброд с сыром. Сели за столик. Джойстик недовольно скривился.

— А за другой стол не хочешь? — спросил он. — Тебе места мало?

— Моей большой душе мало места вообще в этом мире, — отозвался Костя. — Ну что, все дуешься на меня?

— Зачем пришел?

— Повидать старого приятеля.

— Врешь! — сказал Джойстик. — Ты лгун и мерзавец. Ты Ольгу с ребенком бросил. Даже с двумя.

— Ого! Она что — приходила сюда?

— Приходила.

Джойстик поморщился, а Костя почесал лоб. Этого он от Ольги не ожидал. Значит, она решила навести мосты в Израиль через Джойстика? Вот женщины!

— Небось, предлагала тебе заключить фиктивный брак? — поехидствовал он. — А ты, конечно же, согласился. А потом, наверное, вспомнил, что у тебя есть уже одна жена в Хайфе, а вторая — в Москве. Не считая еще двух: в Америке и на Мадагаскаре.

— Отстань от меня, урод! — со злостью произнес Джойстик. — Ольгу и тот вечер в общежитии я тебе никогда не прощу!

— И не прощай. Подумаешь! Меня уже столько людей не могут простить, что одним больше, одним меньше — без разницы. Но ради нашей былой дружбы окажи мне одну услугу.

— Никогда! Ни-ког-да! — твердо повторил Джойстик. Прозвучало это столь торжественно и красиво, что радиоведущему самому понравилось, поэтому он повторил и в третий раз: — Ни-ког-да, слышишь? — но тут же, обуреваемый любопытством, спросил: — А какую?

Константин усмехнулся.

— Так и знал, что ты согласишься, — произнес он. — Тогда скажи мне, как еврей еврею, что надо сделать для организации лечения в Израиле?

— А ты разве еврей? — удивился Джойстик. — Вроде всегда русским был.

— Теперь вот сменил ориентацию.

— А кто болен? Ольга? Она тоже в Израиль намылилась, все меня про медицину ихнюю расспрашивала. А если болен ты, то я палец о палец не ударю. Подыхай здесь, в России.

— Тоже мне — друг старинный! Я вот, может быть, хочу жить и умереть на своей исторической родине.

— Не гони гониво. Костя — ты никакой не еврей, а я не хочу брать на себя ответственность за твой въезд в Израиль. Лучше обратись-ка ты в консульство.

— Да за такой совет даже спасибо не говорят! — Костя рассердился и встал. Даже плюнул с досады в свой недопитый стакан чая. Но, сделав пару шагов к выходу, все же вернулся и сел опять. Джойстик придвинул на всякий случай к себе поближе свою чашку кофе. А то еще и в нее плюнет. От этого Константина можно всего ожидать. Но он где-то все же был рад, что его старый друг вновь объявился. Просто хотелось помучить его подольше.

— Болен ребенок, — мрачно произнес Костя. — Наш с Ольгой сын. Понял теперь, балда еврейская?

— Сам еврей, не кричи.

Джойстик задумался. Это меняло все дело. Конечно, в таком случае надо помочь.

— Что у него за болезнь? — спросил он.

— Лейкоз. Острый и лимфобластный, если по-научному.

Костя потянулся к чашке Джойстика, но тот вцепился в нее обеими руками.

— Да дай, я выпить хочу, — сказал Костя.

— А… я думал… ладно.

Джойстик отпустил чашку, а Костя глотнул кофейку. И совсем хмуро промолвил:

— Может в любой день умереть.

— Скверно. Так что ж мы здесь сидим? — разволновался Джойстик.

— А что надо делать? Хватать мешки и бежать на Казанский вокзал? С него поезд на Тель-Авив?

Костя с некоторой беспомощностью развел руками. Добавил:

— Нет, брат, тут надо заранее связываться с детскими медицинскими центрами в Израиле. Через Интернет. Ты в этом дока, а я профан. Кроме того, ты там свой человек, а я никого не знаю. Ты можешь представляться моим родственником, деверем, внучатым племянником, кем угодно. Ты нужен мне, Джойстик. Но… если я уж тебе настолько противен, то считай, что это просит тебя сама Ольга.

Джойстик некоторое время помолчал, глядя на Костю.

— Ты мне не противен, — сказал наконец он. — Ты мне был и останешься другом. И конечно, я сделаю все, что в моих силах.

Из радиостудии Константин прямиком отправился в посольство Израиля. Погода неожиданно ухудшилась. Только что светило яркое солнце, а тут вдруг пошел проливной дождь. Природа будто взбунтовалась, по тротуарам понеслись потоки воды, ветер набрасывался на редких прохожих, вырывал у них из рук зонтики, срывал кепки и шляпы. Костя стоял в очереди перед зданием посольства и ежился под проливными струями дождя. Зонтика у него не было. Он с детства не любил этот глупый предмет, которого все равно никогда не оказывается под рукой, но который всегда рядом, когда и не нужен вовсе. А теперь зонтики были у всех в очереди, кроме него. И никто не собирался его пускать к себе под матерчатую крышу. Очередь будто знала, что этот долговязый парень, косящий под еврея, совсем-то и не еврей, а так, прикидывается… Пусть мокнет. Такие нам в Израиле не нужны.

Более всего Константина огорчало то, что ему нужно было сразу после посольства звонить Людмиле Марковой, новой золотоволосой знакомой, и ехать с ней в ресторан. Ну куда он попрется в таком мокром и жалком виде? Только в баню, сохнуть. А очередь двигалась еле-еле, приближаясь к обетованной земле по два метра в час.

— Если так пойдет и дальше, — пробормотал себе под нос Костя, — то до Иерусалима я доберусь, когда у меня вырастет седая борода, и привезу туда уже правнуков.

Наконец, став совершенно мокрым и скользким, как морской тюлень, он шагнул за открывшуюся вожделенную дверь. Охранник проверил у него документы и велел пройти сквозь индуктивную рамку. Но перед тем Костя выгреб у себя из карманов всю мелочь, ключи, снял часы и цепочку с крестом.

Охранник пренебрежительно покосился на символ христианской веры, хмыкнул и сказал:

— Ремень.

— Что — «ремень»? — не понял Костя.

— Тоже вынуть.

Константин расстегнул брючный ремень с пряжкой, положил на полку.

— Туфли, — бросил охранник.

— А трусы? — обозлился Костя, но сдержался. Снял и туфли, оставшись в одних носках. «Ладно, — подумал он. — В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Их тоже можно понять — спят и сидят на бомбах».

Наконец, обшмонанный с ног до головы, Константин был препровожден в комнату, где за стеклом сидела черноволосая сотрудница. Стекло это перегораживало пополам все помещение. По ту и другую сторону стояло два телефонных аппарата.

Сотрудница показала, что не слышит его и постучала по телефону. Костя снял трубку.

— Алло? — сказал он. — Я туда звоню, это посольство Израиля?

— Говорите по существу, — ответила сотрудница, внимательно разглядывая его. — В чем ваши проблемы?

— Мои проблемы в том, что я хочу выехать к вам, на постоянное место жительство. Ну, то есть не к вам, за стекло, а в Израиль.

— Я понимаю, — слегка улыбнулась сотрудница. Затем углубилась в лежащие перед ней паспорта Кости и Ольги.

— Могла бы и раньше просмотреть, — буркнул в сторону Константин. Прошло еще несколько долгих минут.

— Но вы же оба русские, — сказала, наконец, сотрудница. Говорила она без акцента. Наверное, школу здесь заканчивала, институт, подумал он, — на дискотеки ходила, с парнями встречалась, а теперь сидит там в аквариуме и корчит из себя золотую рыбку.

— Я внук еврея, — возразил он. — Шолом вам.

— Шолом обратно, — игриво откликнулась она. — А где это написано, что вы — внук? Принесите те документы, где это подтверждается, где это будет написано черным по белому. А мы уж, со своей стороны, проверим ваши бумажки.

— Вот-те раз! — воскликнул Костя. — Дедушка еще до моего рождения умер.

— Тем более. А где ваше свидетельство о браке?

— А мы не муж и жена, — ляпнул Костя.

Сотрудница совсем развеселилась. Наверное, она еще никогда не видела столь бестолкового эмигранта.

— Константин Петрович, чего же вы мне тогда вообще мозги пудрите? — сказала она.

— Но у нас общий ребенок!

— Ну и что? Это не аргумент. Может быть, у вас в каждом крупном городе, областном центре, районной управе и поселковом совете по ребенку? Россия велика, всех ваших детей мы в Израиль вывезти не можем.

— А всех и не надо, — сказал Костя. — Нужно здесь кого-то на рассаду оставить.

— А кстати, какова действительно реальная цель вашей просьбы о выезде? — подозрительно спросила сотрудница.

— Прильнуть к Стене Плача, — угрюмо отозвался Костя, поднялся со стула. — Ладно, зайду в другой раз. Когда найду справку, что моему дедушке делал обрезание сам Лев Давидович Троцкий.

— Ищите, — улыбнулась сотрудница и повесила трубку.

Константин был зол на себя, на нее, на очередь, продолжавшую мокнуть под дождем, на погоду и на сырые сигареты в руке. Он встряхнулся, как большой пес, и побежал к телефонному аппарату. Набрал номер Людмилы Марковой. Стрелки часов показывали половину седьмого.

— Весь день тут проторчал и все без толку! — сердито пробормотал Костя. — Легче в космос слетать.

После долгих гудков, когда он уже почти потерял надежду услышать ее голос, трубку наконец-то сняли. Это была она.

— Людмила Максимовна, — быстро заговорил Костя, — я — тот, кого вы везли сегодня на своем «опеле». Помните?

— Можно ли забыть? — ответила она и, кажется, даже засмеялась. — Так мы идем в японский ресторан? Я готова. Кстати, как вас зовут?

— Костя. Слушайте меня внимательно. Ресторан отменяется. Я тут промок до последней нитки. Просто бери, скручивай и выжимай.

— И вы хотите, чтобы этим занялась я? Забавно, конечно, но я не стиральная машина.

— Нет, хотя в принципе я не против. Но у меня сейчас другое предложение. Можно к вам приехать и посушиться?

— Что-что? — не расслышала старший экономист.

— Ну, обсохнуть, посидеть под феном или вентилятором, просушить где-нибудь на печке брюки?

В трубке наступило молчание.

— Однако… — промолвила наконец Людмила. — Я еще никогда не встречала в своей жизни таких типов.

— И уверяю вас, больше не встретите, — подсказал Костя. — Можете ли вы напоить меня хотя бы горячим чаем с лимоном? А то я действительно простыну.

И вновь в трубке возникла пауза.

— Я вас очень прошу, — добавил Костя. — Мне идти некуда.

— Записывайте адрес, — сказала Людмила. — Чувствую, вы все равно не отстанете.

— Вот уж это точно! — обрадовался он.

Глава пятнадцатая

Скоротечный брак

Вот и прошел еще один месяц, принесший новые тревоги и заботы, надежды и свершения. Облетели на московских газонах желтые одуванчики, отшелестела на деревьях яркая зеленая листва, покрылась увядающими трещинками и осенними акварельными красками. Но не отшумели бушующие в сердцах людей страсти и порывы, желания и помыслы. Что же изменилось за это время в судьбе милых душе автора героев? И тех, кто даже совсем не мил, а, напротив, противен, но все же совершенно необходим в дальнейшем повествовании?.. А вот что.

Антошка, слава Богу, неожиданно для всех стал поправляться. Конечно, речи о том, чтобы его выписать из больницы, не было. Но он стал более весел, подвижен, ел с аппетитом. Вполне возможно, что произошло это не от дорогих лекарств и не стараниями врачей, а от ежедневных молитв глухой бабушки, которая постоянно ходила в церковь и ставила свечки святым целителям Пантелеймону, Косьме и Дамиану, Параскеве и Матроне. Так или иначе, но доктор Папондопулос Вильгельм Мордехаевич недоуменно разводил руками и шептал себе под нос: «Странно, очень странно… как бы это не явилось вспышкой перед новым кризисным обострением!» Ольга же была счастлива. Беременность ее протекала нормально, лицо оставалось свежим и красивым, душа спокойной. Главное, думала она, чтобы так все шло и дальше, без лишних эксцессов. А когда подойдет время родов, Антошке сделают пересадку костного мозга от его братика или сестрички. Надеялась на благополучный исход и мать, Наталья Викторовна. Она уже тайком закупала всякие там распашонки и чепчики, показывая их только Вольдемару, путевому обходчику, за которого все же решила выйти замуж в конце зимы. По ее настоянию он отпустил бороду лопатой и стал очень похож на Льва Толстого перед уходом из Ясной Поляной. Когда ему впрямую говорили об этом, Вольдемар скромно отвечал: «Ну, бороду-то можно сбрить, а вот ум куда денешь?»

Константин тем временем все же «проворачивал» запасной вариант, собирал необходимые документы для оформления выезда в Израиль. Он рылся в семейных архивах, письмах, фотографиях, торчал даже в библиотеках, прослеживая свою родословную. И обнаружил то, что повергло его в очередной шок. Беда, когда начнешь копать слишком глубоко, обнаружишь такие залежи, что мало не покажется. Но о своем генеалогическом открытии Костя решил пока промолчать. В конце концов, сначала надо определиться с выездом, иметь возможность бесплатно прооперировать малыша. Работал в этом направлении и Джойстик, связываясь с израильскими клиниками и детскими медицинскими центрами через Интернет. Они теперь часто виделись и обменивались информацией. Джойстик даже порой оставался ночевать в квартире Елизаветы Сергеевны, споря с ней на острую тему, кто же все-таки губит Россию — сами русские, евреи или негры? — и решая за шахматами с Петром Давидовичем все тот же пресловутый «еврейский вопрос»… Пожалуй, самым приятным в этом месяце было то, что Константин, к своему удивлению, неожиданно блестяще сдал вступительные экзамены на заочное отделение в менделеевский. Он отпраздновал это событие на снимаемой им квартире вместе с Ритой. Больше никого не было. Ночь прошла бурно и страстно. А утром Константин вдруг сорвался, что-то наплел и отправился к золотоволосой Людмиле Марковой, старшему экономисту банка «Инвест-сталь», с которой складывались пока отношения странные и запутанные, но магнетически привлекательные.

Надо еще сказать, что Константин уже вторую неделю работал у фармакологического магната Вячеслава Мироновича Мамлюкова, в должности стажера-менеджера. Проходил курс обучения, вникал в дело, учился рекламным трюкам, а больше присматривался, помятуя о наказе главврача Геннадия Васильевича Красноперова. Он был осторожен и внимателен, вежлив и простодушен, но все замечал и фиксировал, а свои аналитические выкладки передавал Красноперову. Но правда, пока он лишь блуждал в потемках этой огромной фармацевтической империи. Сам же Мамлюков через своих осведомителей проверял Константина, степень его преданности, определяя для себя его дальнейшую судьбу.

На прежнем месте работы произошли некоторые подвижки. Реаниматор Петр Петрович стал заместителем главного врача; Митя (не прекращая писать роман) — старшим санитаром; Климакович уволился и также подал документы на выезд в Израиль: Катя забеременела, но сделала аборт… Для Каргополова приближался депутатский сезон, он активно лоббировал интересы Мамлюкова и в то же время страшно тосковал по пропавшей Рите, не забывая при этом потеть в бане с девушками и видеть сексуальные сны. Светлана Викторовна твердо намеревалась с ним разводиться — лишь только грозные государственные органы крепкой рукой возьмут его за жабры. Но то ли жабры были слишком скользкие, то ли органы эти ослабели и подобрели, то ли руки их брались не за то, что нужно, но только процветание Каргополова продолжалось.

Психотерапевт Леонид Максимович по-прежнему звонил и встречался с Ольгой, лечил Каргополова и Мамлюкова, разрабатывал свои многоуровневые планы, касающиеся их всех. Данила Маркелович Жаков после триумфальной выставки, репортажа по телевидению и статей в прессе стал еще более знаменит; его теперь называли не иначе как «наш русский самородок». Он даже смотался на пару недель в Нью-Йорк и Лондон, где также произвел весьма шумный фурор. При этом его, разумеется, с обоих боков охраняли два цепных пса — Лаврик и Гельманд… Получил какой-то венецианский приз и Ритин фотограф в ковбойских сапогах: за несколько шокирующий европейскую публику фотоэтюд под эпатажным названием: «Голубая Луна. Любовь тел после конца света». На вручении приза он изменил своим правилам и впервые снял сапоги. Чем привел публику в еще больший шок, и она поспешила из зала, затыкая платками утонченные европейские носы… На горизонте, словно багряное зарево, в конце месяца стал появляться Ренат. Его видели в некоторых публичных местах, в банке, ночном клубе, в «Президент-отеле». Он постепенно возвращал свои позиции в авиабизнесе. Но с Ольгой пока не связывался. Осталось лишь добавить, что все это время несчастные по своей сути отморозки, коим и имени-то нет, а просто клички — «хряк», «комод» и «гиена», — продолжали безуспешно искать и караулить Константина…

А мудрый Вильгельм Мордехаевич Попондопулос оказался все-таки прав: временное оживление Антона сменилось обострением болезни, долгим затяжным кризисом. Еще в начале августа Константин и Ольга, тайком от всех, подали заявление в загс. На всякий случай, чтобы при оформлении выезда в Израиль было меньше препятствий. Конечно, между собой они договорились считать брак фиктивным. А теперь, когда над Антошкой нависла реальная угроза, они созвонились, быстро встретились, наспех перекусили и поторопились к своему гражданскому «алтарю».

Костя и Ольга так спешили, застигнутые врасплох новым витком болезни сына, что никому не успели ничего сказать. Даже забыли позвать на процедуру бракосочетания свидетелей.

— Ничего, и так распишут! — махнул рукой Костя. — Дело-то пустяшное. Штамп в паспорте поставят — и точка!

— Так не выйдет, — сказала Ольга. — Тут строго, не в заготконторе. Нужны свидетели.

— Может, еще и понятые? Тогда уж и следаки, медэксперты и мертвое тело. Им буду я.

— Будь ты кем хочешь, но ищи свидетелей.

— Где же тебе я их сейчас найду? На рынке? Двух лиц кавказской национальности, которые сами без регистрации? У нас очередь подходит.

Очередь женихов в черном и невест в белом действительно быстро таяла. Работники загса работали сноровисто, без заминок. Дверь в «святилище» то открывалась, впуская новую пару, то захлопывалась за очередной. А прежние куда-то исчезали.

— Слушай, а куда новобрачные пропадают? — с тревогой спросил Костя. — Входят, но не выходят. У них там что, заодно и крематорий работает?

— Второй выход, — пояснила Ольга. — Зал для торжеств. Ищи свидетелей. Без них не возвращайся.

— Ты еще не жена, а уже командуешь! И вообще, вижу, у тебя какой-то подозрительный опыт прохождения этой церемонии. Все знаешь, где какой выход… Ты, часом, не второй раз брачуешься? Или третий?

— А ты?

— Я первый спросил.

Они начали легкую перебранку, а в это время другая пара, стоящая вслед за ними, также повела какой-то приглушенный спор. Костя замолчал, приглядываясь к ним. Они имели очень колоритный вид. Невеста — чрезвычайно длинная, как шпиль Останкинской телебашни, а жених — словно низкий корявый пень. На них, так же как на Ольге и Косте, была простая, повседневная одежда — джинсы, свитера, кроссовки. В отличие от всех других черно-белых новобрачных.

— Ребята, — обратился к ним Константин. — Вам, случаем, не нужны свидетели? Не дорого продам.

— Еще как нужны! — крякнул с восторгом «пень». — Понимаешь, прямо с репетиции потащил Милу в загс, а про самое главное-то мы и забыли! Совсем из головы вылетело! Кого же мы потом всю жизнь проклинать будем, как не свидетелей? А их нет.

— Есть, — сказал Костя. — Будете проклинать нас. Только и у меня к вам та же просьба.

— Заметано! — понимающе ухмыльнулся жених, которому было уже под пятьдесят, и представился: — Валера.

Ждать оставалось совсем немного. Наконец все четверо вошли в просторную комнату, где возле стола уже стояла крупная мадам с алой лентой через плечо. Еще одна служащая, меньших габаритов, держала в руке документы.

— Здесь будем проводить церемонию или там, в зале? — спросила мадам.

— А в чем отличие? — поинтересовался Костя.

— Там — цветы, музыка, фотограф, шампанское, можно и видеосъемку, — пояснила она. — А здесь — проще, штамп — и гуляйте.

— Тогда здесь, со штампом, и мы гулять пойдем, — сказал Костя и посмотрел на Валеру.

— Да-да, — кивнул тот, — пожените нас всех вместе, и поскорее.

— Это как же понимать? — возмутилась мадам. — У нас тут шведские семьи не регистрируются. Вот уже до чего дошли! Еще беременные.

— Совсем стыд потеряли, — шмыгнула носом вторая служащая загса и добавила: — А у них тут еще поданы документы на принятие отцовства и усыновление мальчика.

— Вот как? — насмешливо спросила мадам. — Ну, и чей же мальчик в вашей большой семье?

— Мой, — сказал Костя, взглянув на Ольгу. — Мое заявление. И слушайте, хватит валять дурака! Делайте свое дело, а мы как-нибудь сами разберемся, кто тут у нас муж, жена, теща и сват.

— Расписывайте сначала их, а потом нас, — добавил Валера.

— Ну, как вам будет угодно, — поджала губы мадам. — Только не плачьте потом, что без цветов, свадебных фотографий и музыки Мендельсона.

— Мендельсон нас уже в ресторане ждет, — сказал Костя. — Водку пьет, а мы все волыним.

— Так можно и трезвым остаться, — подхватил Валера. Они как-то сразу очень хорошо стали понимать друг друга.

Обиженная мадам принялась за регистрацию. Теперь она сама стала спешить, чтобы поскорее избавиться от «дешевых» клиентов.

— Кольцами обменяйтесь, — буркнула она.

— А у нас их и нет, — сказала Ольга.

— Да и мы купить не успели, — добавила Мила, возвышаясь над всеми присутствующими.

— Ладно, и так сойдет! — сказала мадам. — Объявляю вас всех мужем и женой. А вас, — она слишком уж сурово посмотрела на Константина, — еще и отцом Антона Шарова, родившегося 5 августа 1997 года у гражданки Шаровой Ольги Сергеевны.

Костя повернулся к Ольге, спросил:

— Так у него совсем недавно был день рождения? Что ж ты мне ничего не сказала? Не пригласила? Даже позвонить не удосужилась!

— Да какая теперь разница! — отмахнулась она. — Ты бы все равно не пришел. Впрочем, я звонила, а твоя Рита сказала, что тебя нет. И не будет.

— Могла бы позвонить еще раз!

— И опять нарваться на твою стерву?

Сейчас они уже кричали друг на друга, не обращая внимания на окружающих. Мадам с алой лентой ехидно засмеялась, подтолкнув в бок служащую.

— Видишь, что творится? — сказала она. — Вот тебе новое поколение, выбравшее пепси. Какое падение нравов! Чего же вы с собой еще Риту не привели?

— Дома будете ругаться, дома! — прикрикнула на новобрачных служащая загса. — Расписывайтесь давайте, вот тут, тут и тут.

Костя и Ольга замолчали, стали увековечивать свои фамилии в документах. То же самое проделали и Валера с Милой.

— Все, что ли? — спросил Константин.

— А чего же вам еще надо? — ухмыльнулась мадам. — Выход вон через ту маленькую дверцу. Прямо на улицу. В большую семейную жизнь.

— Спасибо, — сказал Костя. — Все было очень вкусно.

— А на здоровье! — откликнулась она.

Солнце на улице светило ярко и дружелюбно, гораздо теплее, чем неоновая лампа в загсе. Мчались машины, сновали прохожие, не догадываясь, что четыре несколько растерянных человека на тротуаре — две семейный пары. Длинная Мила держала низенького Валеру за руку, как своего малыша. Костя и Ольга не смотрели друг на друга. Говорить не хотелось, слов не было. Пробегавший мимо бездомный пес повернул в их сторону морду и почему-то облаял. Может быть, просто в такой форме он выразил свои поздравления.

— Спасибо, — сказал ему вдогонку Константин. — Ну что, разбежались?

— А выпить? — возразил Валера.

— А репетиция? — напомнила Мила.

— А вы что — артисты? — спросила Ольга.

— Да вроде того, — вместе отозвались «жердь и колобок».

— Так какой же артист не пьет? Нет таких, не было и не будет, — промолвил Костя. — Наше место — в буфете! Пошли, я знаю тут одно заведение…

— Он все знает! — кивнула в его сторону Ольга. — Только тащить тебя потом домой я не собираюсь.

— Отныне мой дом — тюрьма, — ответил он. — Как же по такому поводу не напиться?

— А вот Махатма Ганди говорил, — произнес Валера, — что умный человек должен пройти три испытания в жизни: семьей, тюрьмой и войной. Я решил следовать его совету.

Костя поразмышлял над его словами, потом изрек:

— Или Махатма Ганди был сам не слишком умным индусом, или ты, Валера, что-то напутал. А как же самое главное больничное заведение — вытрезвитель? Его-то обойти уж никак нельзя! Поэтому не будем терять времени. Нас ждут великие дела, господа мужья и жены! За мной.

И все четверо направились в ресторан.

Солнце клонилось к закату, машины по улицам Москвы продолжали мчаться неведомо куда, а настоящая свадьба все-таки состоялась, причем не одна, а две сразу, и какие! Были цветы, и шампанское, и заказанная в ресторане музыка, нашелся и какой-то приблудный фотограф, заломивший за снимок бешеные деньги, собрались и непонятно откуда «гости» — с соседних столиков, а может быть, вообще с улицы. Откуда они взялись — Костя и Ольга уже не знали. Валера с Милой тоже, поскольку все четверо новобрачных были уже пьяны. Вполне вероятно, что они были пьяны не столько от выпитого вина, сколько от… счастья. Это счастье подкралось к ним незаметно; шло следом по улице, выскользнув из дверей загса, проникло в ресторан, тихо присело к ним за столик. А потом они вдруг увидели его, почувствовали, осознали. По крайней мере, Ольга и Константин. Он так и сказал ей шепотом, сквозь хор кричавших «Го-о-рь-ко-о!»:

— Ты знаешь, милая, а кажется, я ощущаю себя счастливым человеком. Вот что странно.

— И я тоже, — ответила она, выполняя пожелание незваных гостей. Поцеловавшись, Ольга спросила: — А семейным?

— И семейным тоже. Никогда не был семейным человеком, а теперь вдруг на тебе! Стал!

— Ты жалеешь об этом?

— Да нисколько. Подумаешь — семейный! Ведь это же не навсегда?

Ольга отвела взгляд и на секунду ей опять стало грустно.

— Конечно, — сказала она. — Когда сделаем операцию Антошке — разведемся. Я тебе обещаю. А ты уже все деньги потратил? Откуда у тебя столько?

— Увольнительные получил. И еще аванс на новой работе. Я, вообще-то, на лекарства Антошке отложил. Но… тут такое дело, сама понимаешь. Женюсь-то впервые в жизни, можно и шикануть. Да и Валера тратит не меньше моего!

Второй жених в это время как раз швырял на блюдо, которое держала перед ним цыганка, смятые деньги. Откуда появились цыгане — тоже никто не знал. В пляс, казалось, пустился весь ресторан.

— Вот это здорово! Вот это по-нашему! — орал Валера, выделывая какие-то невероятные для своей комплекции кульбиты. Он шел гоголем и рысью, пускался вприсядку и на руках, выполнял сальто и чуть ли не зависал в воздухе…

— Молодец какой! — похвалила его Ольга.

Мила ответила:

— Да, сборы делает. И еще какие! Вы не глядите, что он толстый, а я — долговязая. У нас роли такие, нам другими-то и быть нельзя.

Ольга посмотрела на Костю:

— А у нас — какие с тобой роли? В этой жизни?

— Не знаю, — пожал тот плечами. — Я пока что не определился. Впрочем, роль будущего врача — это конечно. А сейчас — мужа. А потом? Один Господь ведает.

— А мне, очевидно, выпадает роль матери-одиночки, — усмехнувшись, произнесла Ольга. — Как и всем женщинам в нашем роду. Это судьба. Пошли танцевать! Я тоже хочу веселиться!

Вечер в ресторане продолжался. Бравурная музыка сменилась легкой и медленной, закуска и вино на столе пополнялись расторопными официантами, Валера целовался с Милой, встав на стул, Костя и Ольга кружились и плыли в тихом вальсе. Они нежно и бережно обнимали друг друга и молчали.

— А я уже совсем пьяная, — сказала вдруг она.

— Это не страшно, — отозвался он. — Хочешь, я отвезу тебя домой на лошади?

— Где ты ее возьмешь? Конечно, хочу.

— Это мои заботы.

Потом он все же признался:

— Тут рядом конно-спортивный комплекс. У меня там знакомый конюх.

— Всюду у тебя свои люди. Тогда уйдем незаметно. Прямо сейчас.

— А как же Валера с Милой? Даже не попрощаемся?

— Они очень славные, — ответила Ольга. — Но пусть этот вечер и для них, и для нас останется единственным, когда мы виделись друг с другом. Когда были друг у друга свидетелями на свадьбах. Будем вспоминать и радоваться, что где-то на земле есть люди — такие близкие и… далекие. Были в нашей жизни всего один раз и исчезли навсегда.

— Что ж, — подумав, согласился Костя. — Пусть так и будет. А если земля действительно круглая, как уверял любитель пиротехники Джордано Бруно, но чему я лично не верю, то мы с нашими свидетелями еще непременно где-нибудь да встретимся.

Ольга и Костя, прячась за танцующими парами, незаметно покинули зал ресторана. Они побежали по улице, держась за руки. Вечерняя прохлада освежала лица, веселилась в небе круглая глупая луна, шарахались от счастливой пары редкие прохожие, а с крыш домов вслед им мяукали кошки.

— А помнишь… — начал было Костя, охваченный вдруг воспоминаниями, но Ольга остановилась, прижав свою ладонь к его губам.

— Не надо о прошлом, — попросила она. — Оно было не слишком радостным. Я хочу жить сейчас.

— Хорошо, — кивнул он и подхватил ее неожиданно на руки. — Я тебя понесу. Сначала я, потом лошадь.

— Лучше только ты, — сказала она. — А почему ты не веришь, что земля круглая?

— Ну как же, — улыбнулся он. — Иначе бы я не устоял с такой бесценной ношей на руках…

Глава шестнадцатая

История рода

Две лошади гарцевали по переулку в ночной Москве. На одной из лих лихо сидел Константин, часто вырываясь вперед, другую попридерживал за узду инструктор, шагая рядом; здесь наездницей была Ольга. Она не могла скрыть своего восторга и часто смеялась. На лошадь она вообще села впервые в жизни. А Костя когда-то занимался конным спортом. Если бы ему сейчас еще те юношеские усы, гусарский ментик да шашку сбоку… И можно в бой. Он резвился вместе со своей лошадкой, налетая на фонарный столб, как на французского гренадера, пускал скакуна то галопом, то рысью. Инструктор давал Ольге советы.

— Не натягивайте повод, спокойнее… Сидите прямее, не заваливайтесь вперед. Вон, смотрите, как ваш муж держится. Лошадь все чувствует. Если вы ее боитесь или неуверены, то она и сама со страха понесет…

— Муж! — со смехом повторила Ольга. — Надо мне еще привыкнуть к этому странному слову.

— Костя! — крикнул инструктор. — Сворачивай налево, куда ты на магистраль прешься? Нарвемся на неприятности.

Но на перекрестке уже засвистел постовой милиционер. Пришлось давать объяснения. Константин спешился, а Ольга оставалась в седле. Страж порядка изучал документы.

— У нас разрешение на ночной прогон лошадей, — сказал инструктор. — Просто мы немного отклонились от курса.

— Это вы своей бабушке будете рассказывать, — ответил милиционер, подозрительно принюхиваясь. — А кроме того, управление транспортным средством в пьяном виде.

— Да я и выпил-то всего бутылку пива! — возмутился Костя.

— А еще, — продолжил неумолимый страж закона, глядя на Ольгу, — вы подвергали жизнь беременного пассажира опасности.

— Беременных пассажиров не бывает, — возразил Костя. — Бывают беременные пассажирки. А мы, между прочим, только что оженились. Вот и свидетельство о браке.

— Понимаю. Только поженились и сразу рожать собрались? Придется заплатить штраф.

Константин вытащил деньги и сунул милиционеру.

— Этого хватит? Больше нет. Ей-Богу, лошади всю «зелень» съели, а деревянные не хотят.

Постовой усмехнулся, вернул деньги обратно Косте.

— Ладно, проезжайте, — сказал он. И уже вдогонку крикнул: — Поздравляю с законным браком!

Две лошадки продолжили путь рядом, бок о бок.

— Бывают и менты честными, — изрек инструктор. — Не все же у них там «оборотни в погонах»?

— Конечно, не все, — согласился Костя. — Встречаются и Соловьи-Разбойники, которые новобрачных не грабят.

— А вот и мой дом, — произнесла Ольга. — Спасибо, Василий, за полученное удовольствие.

— Звучит несколько двусмысленно, — не удержался от шутки Константин. — Особенно в брачную ночь. И кому же это говорится, жена моя? Не законному мужу, а конюху, пусть даже и моему другу.

— Дать вам хлыст? — предложил инструктор, помогая Ольге слезть на землю. — Вы его почаще им бейте, умнее будет. А вообще-то, я рад, что Костик наконец-то женился. Может, еще и образумится к старости.

Они тепло попрощались. Ольга протянула своей лошадке кусок сахара. Та вежливо взяла с ладони и схрумкнула. Коротко заржала.

— Прощайте, леди, — сказала ей Ольга. — Извините, что я ездила на вас верхом.

— Не забудьте пригласить на крестины! — произнес инструктор. Он ловко вскочил в седло, взял другую лошадь за поводья и через некоторое время лишь отдаленный цокот копыт напоминал им о ночной прогулке верхом.

— Как в сказке… — прошептала Ольга. Она стояла так, погруженная в свои мечты, не замечая, что взгляд Кости сделался несколько иным, трезвым, возвращающим его к земным реалиям. Он неловко взял ее под руку, чмокнул в щеку.

— Мне тоже пора, — произнес он.

— Разве ты не зайдешь? — спросила она.

— Там твоя мать… И вообще. Сказка кончилась. Начинается быль.

— A-а… понимаю. Тебя Рита ждет.

— Может быть, уже и не ждет. Потому что, когда в моей жизни появляешься ты, она уходит. А иногда вы исчезаете обе.

— Тогда найди себе какую-нибудь третью.

— Возможно, уже нашел.

Вечер, так хорошо проведенный, вновь грозил обострениями. Они оба поняли это и замолчали.

— Ну, ладно, — чуть виновато произнес он. — Мне действительно пора. На днях двинем с родителями в израильское посольство. Теперь, думаю, препятствий не будет.

Он не стал открывать Ольге свое генеалогическое открытие. Иначе бы она совсем расстроилась. Потоптался, подняв воротник куртки. Ему не хотелось ни уходить, ни оставаться. А Ольга не желала ни отпускать его, ни стоять рядом. Сложная, неразрешимая ситуация, но так происходит в жизни, когда волшебство свадебной ночи идет на убыль. И лишь смешливая луна знает разрешение этого вопроса, но она столь далеко, что не услышишь.

— Иди, — проговорила наконец Ольга.

— Иду, — отозвался он.

И, подняв воротник куртки, двинулся все же прочь, помахав, не оборачиваясь, рукой.

Константин добрался до дома лишь в четвертом часу утра. Он тихонько открыл дверь, на цыпочках вошел в коридор, думая, что Рита спит, но тут вдруг под потолком ярко вспыхнула люстра. Девушка стояла у выключателя, скрестив на груди руки. Она была полностью экипирована, даже в туфлях и кожаной куртке, а ее взгляд, полный презрительной ненависти, не предвещал ничего хорошего.

— Чего это ты не спишь, ласточка? — спросил Костя, занимая оборонительную позицию.

— А ты не догадываешься? — ответила она. — С головой плохо стало? Взгляни на часы.

— С головой у нас все в порядке. У нас с часами плохо. Я их где-то посеял. Кажется, в ресторане.

— Так ты еще и гулял? И конечно же, с девками! — возмущение Риты стало стремительно возрастать.

Константин решил выбрать другую тактику и притвориться пьяным. С пьяных — спрос меньше.

— А че?.. Нельзя, что ли?.. Ты… это, не бузи!.. Отмечали там… похороны одного, покойника… Он так, скажу тебе, нажрался, что еле… в гроб уложили…

— Чего ты буровишь, мелешь что? Не прикидывайся идиотом! Я знаю, когда ты пьян, а когда нет. Где был, котик?

Константин вновь решил сменить метод защиты. Перешел в нападение. Футбольный матч обещал быть бурным. Нужно забивать.

— А ты почему ничего не сказала мне про тот звонок? — спросил он, делая свирепый вид.

— Какой звонок?

— Еще и спрашивает! В начале августа звонила Ольга — у сына был день рождения. А ты ей там чего-то наговорила! А я не могу к ребенку поехать, поздравить?

— Да езжай ты куда хочешь и поздравляй!

— Ага. Поздно уже. Придется ждать до следующего года. Но ты опять меня не подзовешь к телефону.

— На следующий год здесь будет уже совсем другая девушка, — отрезала она. — А я ухожу. Ты ведь был сейчас у нее, правда?

Рита ждала ответа, постукивая каблучком по полу. Под ее пристальным взглядом Константин совсем смутился. И решил не лгать. Все равно узнает, правда откроется. Такая уж она дама, правда эта, любит ходить голой и всех смущать.

— Я был… в загсе, — сказал он. — Мы… это… зашли туда с Ольгой и, видишь ли, расписались. Ну, так получилось.

Рита, выслушав этот корявый ответ, не проронила ни слова, но молчание ее было страшнее заведенной мины. Часовой механизм отсчитывал последние секунды.

— Ты же понимаешь, что все это делается только ради ребенка, — произнес Костя, отступая и натыкаясь спиной на трюмо. — Не смотри на меня так, я начинаю потеть.

— Мертвые не потеют, — бесстрастно отреагировала Рита. — А ты для меня теперь хуже трупа. Такой же скользкий и гадкий.

— Трупы бывают вполне милыми и аккуратными, — пробормотал он. — Что ж делать, если так вышло? Не бежать же мне сейчас обратно в загс и разводиться?

— На мне он жениться не захотел, а на этой… Видеть тебя не могу! Прочь с дороги!

Она решительно двинулась на него, и Костя поспешил отскочить в сторону. С разъяренной пантерой лучше не связываться. Он успел лишь крикнуть вдогонку:

— А котлеты в холодильнике?

Но ответа Константин уже не услышал.

Утром Костя проснулся хмурым и злым, как никогда. Он не стал бриться, лишь сварил себе чашку кофе. Долго ходил по квартире, из угла в угол, обдумывая свое решение. Затем подошел к стене и сорвал с нее все фотографии, на которых была изображена Рита. То одна, то с кем-то из знаменитостей, то с ним — Костей. Бросил их на пол, но ему этого показалось мало. Он стал рвать их на мелкие кусочки, повторяя при этом:

— Сын для меня теперь дороже вас всех, ясно? Понятно вам? И молчите, раз ответить нечего!

Удовлетворившись содеянным, он закурил и позвонил хозяйке квартиры.

— Все, Марья Никитична, съезжаю от вас, — сказал он. — Деньги на тумбочке оставлю. Если вдруг появится Рита, передайте ей… Нет, ничего не передавайте.

Повесив трубку, он стал собирать вещи. Набив книгами и одеждой рюкзак, Костя в последний раз окинул взглядом свое уютное «гнездышко», где они с Ритой провели столько времени вместе, любили друг друга, ненавидели, но были все-таки по-своему счастливы.

— Се ля ви! — громко произнес он. — И шерше ля фам!

Затем запер за собой дверь, бросил ключи в почтовый ящик и вышел из подъезда. Кончился один период его жизни, начинался другой. Он вновь возвращался к своим родителям…

А Елизавета Сергеевна и Петр Давидович были бесконечно рады тому, что их блудный сын вновь вселился в свою комнату. Они и не знали, чем его еще попотчевать и угостить. На столе лежала хрустящая индейка, розовые лепестки семги, сочные мясистые помидоры, жареные шампиньоны, зелень, персики; стояла бутылка вина. Но Константин к пище не притрагивался, молча ковырялся вилкой в тарелке, думал о чем-то своем. Отец рассказывал еврейские анекдоты, видимо готовясь к походу в израильское посольство, но ни мать, ни Константин не смеялись. Наконец умолк и Петр Давидович.

— Да, совсем забыл сказать, я ведь женился, — произнес вдруг Костя. — Вчера.

Родители его переглянулись. Петр Давидович кашлянул. Елизавета Сергеевна громко высморкалась.

— Этого следовало ожидать, — несколько обиженно сказала она. — А на ком, позвольте узнать? На Рите?

— Нет, конечно. Риты для меня больше нет. Мы расстались. На Ольге. Но, мама, ты не волнуйся, это брак фиктивный. Чтобы только выехать вместе с Антоном в Израиль.

— Все фикции рано или поздно обретают реальные очертания, — ответила она. — Не совершил ли ты роковую ошибку, сынок? Смотри, как бы не пришлось потом кусать локти.

— Это было необходимо. А локоть не укушу, не достану. Если потребуется — попрошу Ольгу, она укусит, — вяло отшутился он.

— А как Антон? — спросил папа. — Ты был в больнице?

— Был. Лежит уже без волос. Выпали.

— Вот ведь дьявольщина! — вырвалось у Елизаветы Сергеевны. — И за что детям такие наказания? Куда Господь смотрит?

— Наказание детям — за грехи отцов, — произнес Константин. — Наверное, это я во всем виноват. Теперь будем исправлять ошибки.

— Тогда, часть вины лежит и на мне, — сказал Петр Давидович.

— Ну, вы еще начните оба каяться, — замахала руками Елизавета Сергеевна. — Идите вы… в синагогу! Евреи ненормальные.

— А вот тут, мама, ты глубоко ошибаешься, — усмехнулся Костя. — Я не зря так долго изучал нашу семейную хронику и лазил по архивам. Дело в том, что папа наш — не еврей, а… грек. Эллин. И это абсолютно точно.

— Ты что, сынуля? — спросил озадаченный Петр Давидович.

— Как это понимать? — задалась вопросом и Елизавета Сергеевна.

— Сейчас увидите.

Константин сходил в свою комнату и принес какие-то пожелтевшие бумаги, фотографии и газетные вырезки. Разложил их на столе, сдвинув в сторону тарелки и фужеры.

— Моего дедушку, твоего отца, звали Давид, — начал он. — И родился старичок в 1916 году.

— Это мы знаем, — сказал папа. — Ты его не застал в живых, а жаль. Впрочем, и мне было всего пять лет, когда он умер. Но мама мне всегда говорила, что он — еврей.

— Бабушка ошибалась, — отозвался Костя. — Он был не Давид, а Давыд. Имя, довольно распространенное на Руси, с греческими корнями. Вспомните Дениса Давыдова. То-то и меня всегда в гусары тянуло. Но это к делу не относится. Просто при рождении дедушку записали в церковной метрике с ошибкой. Вместо «ы» поставили букву «и». Наверное, кто-то из дьячков был пьян. Отсюда и пошло. Его отец и мать были, как ты знаешь, Федор и Матрена. Уж они-то точно не евреи. Я проследил родословную и дальше. Отцом Федора был Константин — уже ближе к Греции, а у того — держитесь за стулья! — Никос Шиголопулос, чистокровный грек, явившийся в Россию на службу в 1818 году. Он был сподвижником и секретарем министра иностранных дел при Александре I графа Иоанниса Каподистрия. Тот, очевидно, и захватил его с собой с Ионических островов, когда перешел на службу к русскому царю.

— Абсолютно ничего об этом не знал! — воскликнул Петр Давидович. — Чудеса какие-то. — Идем дальше, — продолжил Костя. — Вот, кстати, копии метрических записей о рождении Давыда, а вот и упоминания о Никосе Шиголопулосе в старых, еще дореволюционных газетах. Так шел сложный процесс ассимиляции. Каподистрия в 1823 году покинул Россию, потом он стал первым президентом независимой Греции, а Шиголопулос остался. Он настолько обрусел, что, уже выйдя в отставку в генеральском чине, завел себе в поместье чисто русские забавы: псовую охоту на медведей, чаепитие из самоваров до седьмого пота, цыганок и крепостных актрис, а в конце концов и сыну своему Константину, по разрешению Синода, сменил фамилию на Щеглов. Лучше, наверное, спьяна не придумал. Об этом тоже есть крохотное упоминание в светских хрониках тех лет. Константин пошел еще дальше, назвал своего первенца Федором. А тот… Но вы уже знаете.

— Погоди, — сказала Елизавета Сергеевна. — Но бабушка и меня уверяла, что ее муж, Давид то есть, еврей, показывала какие-то документы, его паспорт. А там записано — еврей.

— Фикция, — ухмыльнулся Костя. — А дедушка, насколько я понимаю, был очень умен и хитер. Раз его записали при рождении Давидом, а в письмах к нему из эмиграции родители называли его исключительно Давыдом, то он решил и не рисковать. Во-первых, весьма неправильные с точки зрения большевиков предки; а во-вторых, вспомните, какой был год, когда он получил свой первый документ, удостоверяющий его личность? Примерно 1932-й. У него что, глаз не было? Он же видел, что элиту общества во всех сферах составляют одни евреи. Зачем же ему считать себя русским? А тем более греком? Он и записался в документах как еврей. И поступил на рабфак. Приняли в партию. Начался карьерный рост. Я только удивляюсь, до этого не докопалось НКВД? Наверное, дедушка был действительно исключительно мудр. Но я-то, видимо, еще мудрее. Я обнаружил то, что оказалось не под силу чекистам. А когда сталинское время кончилось — дедушка пережил его ненадолго, — он просто уже не захотел ничего менять. Ну, еврей и еврей, какая разница? У Бога действительно нет ни эллина, ни иудея. Вот так-то, дорогие мои! — торжествующе закончил Константин и откинулся к спинке стула. Потом потянулся к индейке и налил себе бокал вина. — Что-то я проголодался.

— Потрясающе! — только промолвила Елизавета Сергеевна и толкнула своего мужа в бок. — А я-то тебя всегда пархатым дразнила!

Тот растерянно ответил:

— А мне приходилось всю жизнь еврейские анекдоты рассказывать! Хотя я никогда не находил в них ничего смешного.

— Ничего, родители, не сходите с ума, все в порядке, — сказал Костя. — Мы еще с вами в Грецию съездим, на родину Шиголопулоса.

Он вдруг задумался, поглядев на отца.

— Скажите, а почему вы меня назвали Константином?

— Да почему-то именно так захотелось, — невразумительно ответил Петр Давидович.

— Наверное, тебе накануне прадед Константин приснился, — сказала Елизавета Сергеевна. — Это ведь ты настоял на таком имени, я другое хотела.

— Да, — кивнул Петр Давидович. — Настоял. Впервые в жизни. И теперь нисколько не жалею. Давайте за это и выпьем!

Они все подняли фужеры, чокнулись.

— За Никоса Шиголопулоса, — сказал Костя. — И его род.

— А особенно за грека в еврейском обличье Давыда Федоровича Щеглова, — добавила Елизавета Сергеевна. — Ну и задал же он нам задачку!

— За нашего сына! — подытожил Петр Давидович. — И внука Антошку…

Они выпили, и Костя через некоторое время спохватился:

— Да, но теперь перед нами встает другая задача: как обмануть израильское посольство и провести меня по еврейскому списку? Там тоже не дураки сидят, копают глубоко.

— Попробуем! — озорно подмигнула им Елизавета Сергеевна. — Это уж я беру на себя.

Рита вернулась в этот же день, к вечеру. Открыла дверь своим ключом, прошла в коридор. Навстречу ей из комнаты вышла немолодая женщина. Она держала в руке совок и веник. На полу стояло ведро, в котором лежал мусор и много порванных на мелкие куски фотографий.

— Марья Никитична? — удивленно спросила Рита. — А где Костя?

— Так он же сказал, что съезжает, — ответила женщина. — Все, говорит, абзац. Я думала, ты в курсе.

— Да, я в курсе, — подумав, произнесла Рита. — Я очень даже в курсе. Надеюсь, он хоть заплатил за квартиру?

— Да, деньги лежали на тумбочке. А что случилось? Опять с ним поссорились?

— Нет, просто я выхожу замуж.

Она повернулась, чтобы уйти, но Марья Никитична задержала:

— Он ведь что-то просил тебе передать… Погоди. Вот ведь память, ничего уже не помню!

Рита увидела в ведре обрывки фотографий, присела на корточки. Достала несколько фрагментов, повертела в руках, разглядывая, усмехнулась.

— Вот ведь поросенок! — произнесла она незлобно. — И почему я в него такая влюбленная? Ну что же, сыграем и мы свою свадьбу в Малиновке…

Она швырнула обрывки фотоснимков обратно в мусорное ведро.

— Погоди, — вновь сказала Марья Никитична. — А ему-то что передать, если вдруг заявится или позвонит?

— А передайте… — Рита, стоя уже в дверях, задумалась. — Нет, ничего не передавайте. Ведь и он же мне ничего не захотел передать, я знаю. Я его хорошо знаю!

— Ладно, — кивнула Марья Никитична, берясь за веник. — Вот и передам ему это «ничего».

— Только не забудьте его где-нибудь в ведре, — добавила девушка и прикрыла за собой дверь.

Глава семнадцатая

Муки любви и ревности

Костя сидел в палате возле Антошки и читал ему какую-то детскую книжку, но сам не понимал то, что произносит. Слова казались глупыми и искусственными. Хотя продавщица в книжном магазине сказала ему, что это сейчас самые любимые среди детей и взрослых приключения волшебного мальчика по имени Гарри Поттер. «Чушь несусветная!» — подумал Костя с первой же страницы. Но Антону нравилось. Он слушал внимательно и даже улыбался. У Константина же сжималось горло, когда он бросал взгляд на его головку, сейчас совершенно лысую. Они выпали в течение недели, просто оставались в руках, если дотронешься. Еще малыш сказал ему только что, что Мишу перевели в другое отделение. Миша — это был мальчик с соседней кроватки. Сейчас кроватка была пуста и аккуратно застелена. Но Костя знал, что Миша на днях умер. А ведь выглядел даже здоровее, чем Антошка. Он старался не думать об этом, но мысли его все равно упрямо возвращались к смерти. А тут еще Антошка вдруг произнес, прервав его чтение:

— Я не хочу, чтобы меня переводили в другое отделение.

— Почему? — затаив дыхание, спросил Костя.

— Потому что, я знаю, оттуда не возвращаются.

Это было сказано так отчетливо и так по-взрослому, что Константин даже вздрогнул. Перевернул еще одну страницу.

— Глупости! — произнес он, продолжив чтение: — «…и тут Гарри взмахнул рукавом, а черная птица…».

— Не надо, — вновь прервал его малыш. — Ну его, этого Поттера! Все это сказки. Потом дочитаешь. Не хочу.

— Чего же ты хочешь?

На тумбочке стояла маленькая полицейская машина, которую Костя наконец-то купил в «Детском мире». Из нее выглядывал американский коп в шляпе.

— А какая она — смерть? — спросил вдруг Антон. — Как она приходит, когда?

— Когда?.. — смущенно переспросил Костя. Он не знал, что ответить. Да и не хотел отвечать на этот не детский вопрос.

— Она страшная? Добрая? Глупая? Красивая? — продолжал допытываться малыш. — У нее пистолет или нож? Она ждет в «другом отделении»?

— Нет, Антон, нет, — Костя через силу разомкнул свои губы. — Ты не думай об этом. И не спрашивай. Эти вопросы для взрослых. Но и они не знают на них ответов. Лучше послушай еще про Поттера.

— Поттер — дурак! — твердо заявил Антон. — Все это не по-настоящему. И Красная Шапочка — дура. Колобок — просто тесто. А Кощей нисколечко не бессмертный, он, наверное, сейчас лежит в «другом» отделении и умирает.

— Вот тебе на! — воскликнул Константин, захлопнув книжку. Он был поражен и словами, и серьезным взглядом мальчика.

— Костя, а где мой папа? — снова задал вопрос Антон. — Он тоже умер? Или убежал? Или его и не было?

Тут уж Константин больше не мог выдержать. Его даже как-то трясти стало. Он повернулся к окну и увидел небольшую трещинку на стекле. Как бы ему сейчас хотелось спрятаться в ней, скрыться. Но для этого надо быть Гарри Поттером. А он всего лишь Константин Щеглов, не обладающий волшебным даром и не имеющий даже сил признаться мальчику, что он его отец.

— А все люди умирают? — опять спросил Антон. — Или кто-то остается? Это не честно. Одни еще будут играть, а другие уже не смогут. Как же так?

— Ну мы-то с тобой умирать не собираемся? — только и нашел что сказать Костя.

— Нет. Я не хочу. А почему сегодня мама не пришла?

— Потому что плохо себя чувствует. У нее ведь в животе твой маленький братик сидит. Спит. А когда он проснется, вы будете играть вместе.

— Долго он еще будет спать? — спросил Антон недовольным тоном.

— Еще месяца два-три.

— А пораньше разбудить нельзя? Растолкать его, что ли? Я хочу на него посмотреть.

— Нельзя. Может быть, это и не братик вовсе, а сестричка. Спящая Красавица. Царевна-Смеяна. И Василиса Премудрая. В одном флаконе.

«Господи, что я несу?» — подумал он. Трещинка на стекле все сильнее и сильнее манила его. Более всего ему сейчас хотелось встать и убежать.

— А я в цирк хочу! — капризно произнес Антон.

— В цирк? — переспросил Костя. Он задумался. — Хорошо. Если ты не можешь туда пойти, то цирк приедет сюда. Обещаю.

В открытом кафе на Тверской за отдельным столиком сидели два молодых человека — парень и девушка, но выглядели они сейчас куда как старше своих двадцати трех лет. Общие тревоги и надвигающаяся беда сблизили их. Они не обращали внимания на окружающее, не смотрели по сторонам на спешащих по улице прохожих, даже не чувствовали вкуса мороженого и вина.

— Ты знаешь, — рассказывал Костя, — когда-то давно в детстве я смотрел один японский фильм. Там маленький мальчик был болен то ли лейкемией, то ли тоже лейкозом. Или девочка? Сейчас уж не помню. Так вот, чтобы его излечить, нужно было изготовить из бумаги сто тысяч белых журавликов. Или миллион? Или не журавликов, а лебедей?

— И не из бумаги, а из баксов, — насмешливо добавила Ольга. — А к чему ты это?

— К тому, что тот мальчик, кажется, поправился. Или девочка. Но не важно. Главное, чтобы было исполнено самое заветное желание. Это, конечно, почти сказка, но порой организм сам перебарывает болезнь, говорю это тебе как будущий врач. Потому что все наши основные болезни — вот тут и тут! — Костя постучал себя пальцем по лбу, а затем — по сердцу. — Нужно верить в чудеса. Надо вообще верить.

— И что же ты предлагаешь? — спросила Ольга. — Делать бумажных журавликов?

— Нет. Я был вчера у Антона, он хочет в цирк. Почему бы и нет? Я звонил тут по разным частным объявлениям и наткнулся на подрабатывающего клоуна-артиста. По телефону он мне показался вполне убедительным. Конечно, запросил кучу денег — сто долларов в час, но я согласился. Так что доканчивай свое мороженое и собирайся. Через полтора часа начнется представление.

— Это ты здорово придумал! — обрадовалась Ольга. Но тут взгляд ее стал каким-то стеклянным. Она застыла с ложечкой в руке. Из подкатившего к тротуару «мерседеса» выбирался Ренат.

Он был одет в черный кожаный плащ и такого же цвета шляпу, на шее болтался белый шелковый шарфик. Выглядел Ренат классно, наверное, разобрался со своими «проблемами» и опять «встал на ноги». Заметив Ольгу с каким-то молодым человеком за столиком, он также от неожиданности замер возле своей иномарки.

— Куда ты смотришь? — спросил Костя.

— Никуда! — поспешно отозвалась она. — Сходи еще за мороженым. И немного вина.

— Да мы и так уже третью порцию…

— Поскорее! — поторопила Ольга. — Капризы беременных женщин выполняются беспрекословно.

Ренат продолжал смотреть на Ольгу, а она лишь еле заметно покачивала головой. Затем даже сделала отрицательный знак рукой. Костя поднялся из-за столика. Ренат сел обратно в «мерседес». Когда Константин вернулся от буфетной стойки, иномарка уже отъехала. Ольга очень разволновалась.

— Мне расхотелось мороженого, — сказала она. — И вина тоже. Поехали отсюда.

— А кто это был? — спросил Костя. Видя ее недоуменный взгляд, добавил: — Ну тот, в «мерсе»? Я ведь немного разведчик, почти Штирлиц. Затылком вижу.

— Не важно, — ответила Ольга. — Один друг. Просто не хочу, чтобы вы общались.

— Понятно. Значит, твой Ренат.

— Ну и что?

Тут Ольга увидела, что на этот раз остолбенел Костя. Из остановившегося возле кафе «опеля» вышла Люда Маркова.

— Чего ты испугался? — спросила Ольга.

Константин еще ниже опустил свою голову, но старший экономист банка «Инвест-сталь» прошла мимо, не заметив его.

— Ничего я не испугался, — сказал наконец он. — Просто действительно пора ехать. Однако надо доесть мороженое и допить вино. Деньги уплочены…

Жизнь полна неожиданностей и сюрпризов. Если бы это было не так, то она была бы скучна и неинтересна. А смерть в таком случае — не страшна и желанна. Еще один сюрприз в эту минуту явился в лице Риты и сопровождавшего ее спутника с толстым животом. Это был Каргополов. Они шли по бульвару и ворковали, как голубки. За ними медленно ехал джип с охраной депутата. Когда Костя с Ольгой выходили из кафе, две пары встретились.

Каргополов посмотрел на Ольгу и приложил палец к губам. Рита взглянула на Костю и ядовито усмехнулась. Костя вообще отвернулся. Ольга взяла мужа под руку. Две пары молча разошлись в разные стороны.

Вильгельм Мордехаевич Попондопулос, взглянув на лекарства, которые ему передала Ольга, от досады крякнул и вернул их обратно.

— Эти не годятся, — коротко сказал он. — Дешевка. И скорее всего подделка. Фармацевтика Мамлюкова только здоровых губить годится. А вы больному ребенку хотите дать. Нет, матушка, нужно было покупать заграничные, как я вам и говорил.

— Но у меня уже нет денег, — растерянно ответила Ольга. — Мы и так мебель продали…

Врач, разведя руками, остался неумолим.

— Советую выбросить вашу имитацию лекарств, — сказал он. — И ищите настоящие таблетки.

Константин, стоя рядом, решил вмешаться в разговор.

— Скажите мне, как грек греку, — произнес он. — Вы нарочно из нее деньги тянете?

— Молодой человек, — невозмутимо отозвался тот. — Как греку, я вам конечно скажу, что деньги я в свой карман не складываю, вы все равно покупаете лекарства в аптеке, а не у меня. Как еврей, замечу, что бедных лечить гораздо труднее, чем богатых, и почти невозможно. А как немец, добавлю, что такое уж у нас государство — Россией называется, если знаете, так что не обессудьте.

— Ладно! — вздохнул Костя. — Мы купим то, что требуется.

— А вот это уже другой разговор, — похвалил врач. — Спокойнее надо быть и разумнее. Вы, мужчина, зарабатывайте деньги. Разбейтесь в лепешку, а достаньте.

— Как? — покачала головой Ольга.

— Ограбьте, в конце концов, банк, — пошутил Попондопулос. — У вашего мужа это должно получиться.

— Вообще-то, у меня есть на примете один банчок, «Инвест-сталь» называется, даже завязки в нем, — подумав, сказал Костя, начиная воспринимать слова доктора всерьез.

Тот ласково похлопал его по плечу.

— А лучше всего, если бы ваша жена была уже на девятом месяце, — сказал он. — Тогда бы проблема с донором отпала сама собой.

— Но я всего лишь на седьмом, — Ольга готова была заплакать.

— Стоп! — остановил ее врач. — А вот этого делать нельзя. Антон должен видеть вас всегда здоровой и радостной. Так что улыбайтесь. Улыбайтесь через силу, даже когда вам хочется плакать. Ясно вам? — и он погрозил ей пальцем.

— Ясно, — ответила Ольга и улыбнулась.

Вильгельм Мордехаевич посмотрел на часы.

— А где же ваш клоун? — спросил он Костю.

— Сейчас должен появиться, — отозвался тот, продолжая думать о своем и уже вынашивая планы ограбления банка. — В конце концов, за клоуна могу сойти и я сам. Мне не привыкать…

Вильгельм Мордехаевич ушел, а Костя и Ольга остались ждать клоуна в больничном коридоре. Разговаривать ни о чем не хотелось. У обоих было подавленное настроение. Прошло томительных пять минут и тут вдруг перед ними появился… нет, не клоун, а целая оживленная процессия: Елизавета Сергеевна с Петром Давидовичем, Наталья Викторовна и Вольдемар, а замыкала шествие Светлана с бабушкой. Все они были обвешаны игрушками, как елочными украшениями. Тут были и паровозики, и машинки, и солдатики, и лесные зверьки, и куклы, и целые гирлянды живых цветов. Бабушка несла испеченный ею медовый торт.

— А мы вот подумали, созвонились, посовещались — и решили приехать сюда все вместе, — пояснила Елизавета Сергеевна.

— Надо же навестить нашего общего внука! — добавил Петр Давидович.

— И знали, что встретим вас здесь, — сказала Наталья Викторовна. — Ну, привет, зять мой ненаглядный.

— Здравствуйте, — растерянно отозвался Костя, не ожидая такого наплыва. Ольга также пребывала в некотором трансе. Она тоже никак не могла поверить, что их родители, «Монтекки и Капулетти», сойдутся столь дружественно.

— 3-здравствуйте, Елизавета Давидовна и Петр Сергеевич, — проговорила и она, чуть заикаясь и перепутав их отчества.

— А чего это на вас обоих лица нет? — спросила Светлана. — Это не вы случайно позировали Илье Репину для его картины «Не ждали»? Очень похоже. Ведите нас к Антону. То-то он порадуется, что сразу столько бабушек и дедушек в гости!

— Подождите, — сказала Ольга. — Антон еще не знает, что Костя — его отец. Мы решили объяснить ему это потом, после операции.

— Почему? — спросил Вольдемар.

— Потому что так лучше, — ответил Костя. — Мы были в церкви и загадали: если скажем — то операция… словом, операция кончится плохо. А если нет, то… ну ясно.

— Какая ерунда! — возмутилась Светлана. — Но ладно, пусть так и будет.

— А я вот не согласна, — заявила Елизавета Сергеевна. — Я-то могу прямо сейчас сказать, что я — его бабушка. И Петя тоже.

— Тоже «бабушка»? — улыбнулась Наталья Викторовна. — А тогда откуда вы взялись, если у мальчика нет отца?

— С неба свалились, — сказал Петр Давидович. — А чего мы сейчас ждем?

— Должен подойти еще один человек, — ответил Костя, поглядывая на часы. — Клоун. Запустим уж его первым. Чтобы сначала — представление, а уж затем — родственные объятия. А вы что, игрушек на всю палату закупили?

— Конечно, — сказал Вольдемар. — Ваш клоун ведь не для одного Антона кувыркаться будет? Для всех.

— Как-то я об этом не подумал, — почесал в затылке Костя. — А ведь радость-то действительно бывает на всех только одна.

Они, сгрудившись, стояли в коридоре, мешая врачам и медсестрам. И вообще производили странное и смешное впечатление. Обвешанные игрушками, возбужденные, порой говорящие все вместе и перебивающие друг друга. Наталья Викторовна достала шапочку, связанную для лысой головки Антона и стала хвастаться ею перед Елизаветой Сергеевной. Та вытащила из сумочки точно такую же «тюбетейку», над которой корпела в ночные часы, укрывшись от глаз мужа и сына. Петр Давидович завел с Вольдемаром какой-то интересный ученый разговор. Светлана что-то объясняла бабушке и громко кричала ей в ухо. Ольга и Костя переглянулись.

— Никогда бы не поверила, что такое возможно, — тихо сказала она. — Вся семья в сборе.

— В жизни встречаются еще и не такие чудеса, — так же тихо отозвался он. — Я думаю, что сегодня нас поджидает еще какой-нибудь сюрприз.

— Только пусть он будет таким же хорошим, — добавила Ольга.

По коридору торопливо шел Вильгельм Мордехаевич. Он усмехнулся, увидев Ольгу и Константина в окружении галдящей толпы.

— Это ваши клоуны? — в шутку спросил он. — Что-то их много.

— Нет, это наши близкие, — ответил Костя. — А клоун… да вот он!

С другого конца коридора появился низенький круглый человек, одетый в костюм Арлекина — в золоченом камзоле, остроносых туфлях, конусообразной шапке с бубенчиками и большой красной нашлепкой на носу. Он на ходу жонглировал разноцветными мячиками. За ним вышагивала длинная, как жердь, дама в звездном платье с блестками, широкополой шляпе и с большим слоем пудры и грима. Она испускала изо рта красное пламя.

— Эге-ге-е-й! — приветственно закричал Арлекин. — Это не нас ли тут ждут маленькие детки?

— Да это уже взрослые детки, а где маленькие? — прокричала его подруга, прекратив извергать огонь.

Оба клоуна своими характерными фигурами кого-то подозрительно напоминали. Костя и Ольга вновь переглянулись. Они поняли друг друга без слов. И засмеялись. Клоуны тоже сразу узнали своих свидетелей на свадьбе. Они также не смогли удержаться от смеха, на сей раз не искусственного, а искреннего, как и полагается при встрече добрых друзей. Заулыбались и все вокруг, даже суровый и серьезный доктор Попондопулос.

Рита была уверена в том, что уж на этот раз окончательно порвала с Костей, изгнала его из своего сердца навсегда, захлопнула за ним крепостные ворота замка, но не тут-то было… Коварный враг вновь сделал подкоп и проник в башню красавицы принцессы. Но она сама, увидев его с Ольгой, внезапно загорелась дикой яростью, ненавистью, мыслями о мщении, но и — безумной страстью, желанием любви и чувственным стремлением к Константину. А рядом вместо молодого красивого любовника шел толстый старый боров, с тяжелой отдышкой и слюнявым ртом. Ей стало так противно, что она даже толкнула его рукой, когда он вдруг полез обниматься.

— Ты чего это? — рассерженно спросил Каргополов.

— Извини, котик, — опомнилась она. Все-таки «старый боров» обещал ей жениться. А это — прямой путь в высшие сферы общества, в самую элиту. Она не такая дура, как его нынешняя жена Светка. Она своего шанса не упустит, а толстяка можно потом и на мясо пустить.

— Поехали в наше гнездышко? — предложил депутат. — Я туда новую мебель завез. Из ливанского кедра. А знаешь какая кровать? Тебе такая и не снилась.

— Попозже, сомик, — сказала она. — Мне тут еще надо в одно местечко заскочить. Для журнала сняться. Встретимся через пару часов.

— Хорошо, — согласился Каргополов. — Тогда в Мариотте.

— Йес-с, трясогузочка ты моя жирная! — кивнула Рита, перебирая в эпитетах своему спутнику весь пернатый, плавающий и животный мир природы. Но ему это даже нравилось. А в отношении Константина и Ольги у Риты начинал зреть некий план, который она решила претворить в действие. Уходить так просто, побежденной, она не желала.

Примчавшись на съемки в фотостудию, Рита дала выход своей накопившейся энергии, устроила скандал, как уссурийская тигрица, от которой сбежал лось. Она обругала гримера, разорвала непонравившееся платье, опрокинула пару осветительных приборов и разбила декоративную вазу с цветами. Затем упала лицом в подушку на огромной кровати и зарыдала. Фотограф в ковбойских сапогах, привыкший к ее выходкам, спокойно ждал рядом.

— Пока все свободны, — сказал он обслуживающему персоналу. — Я позову, когда пройдет истерика.

Потом он присел на край постели и погладил Риту по голове.

— Да будет тебе! — произнес он ласково. — И чего ты все дергаешься? Из-за своего Кости? Или депутат этот чем обидел?

— Отвали в жопу! — глухо, не поднимая головы от подушки, отозвалась Рита.

— Это завсегда, — охотно откликнулся фотограф. — А все-таки объясни толком. Не те это мужики, поверь мне, как специалисту. Уж я-то в мужиках разбираюсь.

Рита вдруг словно очнулась и села на кровати.

— Ты, Миша, хороший парень, — сказала она, вытирая слезы. — Но объясни мне, почему я такая сука? Почему я не могу ему ничего простить? Я же знаю, что он вынужден все это делать — и жениться на ней, и трахнуться, чтобы завести второго ребенка-донора, и даже поехать в Израиль. А я все равно продолжаю сходить от этого с ума! Почему я никак не могу его отпустить?

— Хочешь, скажу? — произнес фотограф. — Потому что это любовь. И от нее нет спасения.

Рита понуро опустила голову. Теперь она уже напоминала не тигрицу, а какого-то тихого обиженного зверька с пушистой шерстью, может быть, морскую свинку.

— Люблю, — прошептала она. — Ты прав, Миша. Люблю, люблю… Я так чувствую его тело, сильное, мускулистое, так хочу слышать его веселый голос, видеть его глаза… что не могу жить дальше. Я, наверное, действительно просто сучка. Я могу трахаться с ним день и ночь, не переставая. Как крольчиха. И он тоже. Мы в этом отношении просто созданы друг для друга. Мы с ним кончаем по несколько раз, без перерыва. Я тебе говорю об этом потому, что ты, извини, по другой ориентации проходишь, так что не стыдно. Я тебе, как подруге, рассказываю. Сестре.

— Ну и говори дальше, подружка, — усмехнулся фотограф. — Изливай душу, легче станет.

— Ты знаешь, — вновь перешла на шепот Рита. — Я хочу, чтобы она умерла от родов… Тогда уж он избавится он нее навсегда. Вот чего я сейчас хочу больше всего — убить ее! Теперь я это поняла. И я это сделаю.

— Тебя в тюрьму посадят, — покачал головой Миша.

— Пусть! Пусть! — опять стала приходить в ярость она. Настроение у нее в этом состоянии менялось, как роза ветров у мыса Горн.

Рита вскочила, забегала по фотостудии, пиная ногой подвернувшиеся декорации. Михаил взял фотоаппарат и стал щелкать, радуясь, как профессионал, ее эффектным позам. Вот она с занесенным над головой табуретом, который через минуту полетит в стенку, а вот рвет на себе волосы и лицо искажено гримасой гнева. Рита заметила, что он снимает ее и еще больше вошла в роль. Теперь уже и сама «заработала» на публику, как актриса. Из подсобного помещения высунулись осветители, гример и статисты. Рита продолжала крушить мебель, Миша щелкал фотокамерой, озаряя студию яркими блиц вспышками. Помещение стало напоминать действо во время какого-то сатанинского шабаша, тем более что Рита при этом еще и кричала, будто заклиная кого-то:

— Я убью ее! И его убью! Вырву ему сердце! Съем печень! И себе сделаю харакири! Дайте мне самурайский меч, быстро!

Один из осветителей, думая, что так нужно по «сценарию», достал откуда-то из хлама с декорациями картонный японский меч, протянул его Рите, за что и получил им же по голове. Не зная, на кого наброситься и что еще вытворить, Рита занесла над своей прелестной головой телефонный аппарат.

— Все, Ритуля, пленка кончилась, — сказал фотограф. — Отдохни пока. Потом продолжим.

— Да? Так быстро? — уже спокойным тоном произнесла девушка. Дай мне телефон, я должна позвонить Косте.

— А он у тебя в руках, — усмехнулся Михаил. — И очень хорошо, что пленка кончилась во время, раздолбать не успела.

Глава восемнадцатая

Превратности судьбы

— Здравствуйте, дети! Меня зовут — Большой Мыльный Пузырь! — прокричал в палате клоун Валера, а там уже стоял радостный визг.

— А я — Длинная Макаронина! — громко представилась Мила. И вновь детская волна восторга.

Представление началось. Посмотреть на веселых клоунов пришли и ребята более старшего возраста, из соседних палат, и медсестры, и свободные от занятий врачи. Стояли возле стен и в дверях, сидели на кроватях, а кто-то даже заглядывал в окна. Поначалу сами клоуны немножко подрастерялись. Они, конечно, ожидали увидеть больных детей, но не таких, совсем уж измученных тяжким недугом безволосых, с синими кругами под глазами. Однако дети есть дети, а цирк — всегда остается цирком, даже если и состоит всего из двух человек. Контакт между артистами и зрителями установился очень быстро. Клоун и клоунесса бегали друг за другом по палате, спотыкались и падали, кувыркались, жонглировали мячиками и игрушками, показывали фокусы, чудили и смешили всех вокруг. Детский визг не прекращался ни на минуту. Это было феерическое зрелище. Из-под потолка сыпалось конфетти, из кармана Вильгельма Мордехаевича клоун неожиданно вытаскивал живого голубя и пускал его по палате, Мила несколько раз выпускала изо рта огонь, но пожарник, стоя в дверях, строго погрозил ей; тогда она стала плакать, и слезы из глаз текли двумя длинными ручьями. Словом, смеха было столько, что дети и взрослые отсмеялись, наверное, на несколько недель вперед. Потом началась раздача привезенных игрушек и угощение медовым тортом.

В конце представления у Кости зазвонил мобильный телефон. Он вышел в коридор, едва протиснувшись сквозь зрителей.

— Рита? — недоверчиво спросил он, узнав знакомый голос.

— Нам надо встретиться, — сказала она. — И немедленно. Приезжай в лобби Марриотт на Тверской.

— Шикарное место, — смутился он. — А что случилось?

— Там все узнаешь. Это очень важно.

Она отключилась, а Костя посмотрел на оказавшегося вдруг рядом клоуна, вышедшего передохнуть, пока Большая Макаронина продолжала забавлять детей.

— Чего вы тогда из ресторана сбежали? — спросил Валера. — А мы, знаешь, где потом оказались?

— В вытрезвителе? — предположил Костя.

— А вот и нет! В Борисовских прудах. Купались голыми при луне.

— Наверное, это было еще то зрелище! — посочувствовал Константин, доставая деньги. — Вот, кстати, плата за представление.

— Очумел? — рассердился Валера. — А в морду не хошь?

— Ладно, тогда как-нибудь сочтемся. Как только Ольга родит, а Антошка поправится, закатим такую пьянку… На Борисовских прудах, если хочешь. Место уже опробовано.

— Вот это — другое дело.

Валера в порыве чувств обнял Костю и побежал заканчивать представление. Визг и смех продолжали нестись из палаты. Константин постоял еще некоторое время, прислушиваясь, затем улыбка сошла с его губ, и он решительно двинулся к выходу.

Бывают даже у самого твердого человека минуты слабости. Причиной тому, возможно, является просто душевная усталость и поселившийся в сердце страх неизвестности, когда не знаешь, что ждет тебя впереди, и хочется как-то избежать грядущих бед, скрыться от них, спасовать и вернуться к прежней, веселой, беззаботной и легкой жизни. Нечто подобное произошло в тот час и с Константином. Он ехал на встречу с Ритой вначале с неохотой, затем, по мере приближения к месту встречи, со все большим воодушевлением, а когда уже подходил к шикарному заведению, посещаемому самыми известными людьми столицы, и вовсе с разгоревшимися вновь любовными чувствами. Странно, но в эти минуты он уже не думал ни об Ольге, ни об Антоне. Вообще ни о чем не думал, только бы вновь увидеть «свою Риту». И она тоже поджидала его с нетерпением, но на свое прелестное личико водрузила холодновато-равнодушную маску.

Костя заметил девушку за одним из свободных столиков, поспешил к ней.

— Значит — мир? — в порыве вспыхнувшей страсти быстро проговорил он. И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Как я рад, что ты одумалась, что простила меня. Пойми, я ведь так ждал этой минуты! Я места себе не находил. Я люблю тебя и, наверное, умру, если ты исчезнешь из моей жизни! — понимая, что он говорит, как плохой артист в скверной пьесе, Костя вообще забормотал какую-то несусветную чушь, да еще и размахивая при этом руками: — Вернись ко мне немедленно, я всех прогоню, мне больше никто не нужен, ну их всех к черту! Они меня на дно тянут, как балласт, как вцепившиеся в ноги утопленники, Рита, пойдем куда-нибудь, забудемся в объятиях, прямо сейчас, здесь можно снять номер?

— Ты с ума сошел! — засмеялась Рита; маска слетела с ее лица.

— Да, я сошел с ума, — проговорил он, ощупывая пальцами свой лоб. — Пошли в номера!

— Не прикидывайся купцом первой гильдии. Здесь номер стоит двести долларов в ночь.

— Ну и что? Деньги у меня есть! Эй! — крикнул он проходившему мимо официанту. — Па-апрашу вас!

— Чего угодно? — подлетел расторопный служитель ресторана.

— Заверните эту девушку в золотую упаковку и пришлите вместе с дюжиной шампанского в лучший люкс, куда я сейчас отправлюсь, — сказал Костя. — Только номер не перепутайте.

— Свободен! — сказала официанту Рита. — Мальчик просто перегрелся и шутит.

Официант понимающе кивнул и исчез. Костя закурил сигарету, продолжая глядеть на Риту влюбленными глазами.

— Я хочу тебе сказать, что дала согласие жить с другим человеком, — сказала она серьезно. — И это надо принять, как факт. А ты должен вернуться к Ольге. Там у тебя семья. Я сама не знаю, зачем тебя вызвала. Прости. Просто хотела еще раз взглянуть, в последний. И… попытаться помочь. Ведь тебе нужны деньги?

— При чем здесь деньги? — взорвался Костя, ударив кулаком по столу. Задребезжали бокалы, на них стали обращать внимание с соседних столиков.

— Ну, на операцию, — пояснила Рита. — На лечение. Сам же говорил, что это бешеные суммы.

— Говорил, — кивнул он. — Но у меня сейчас такое ощущение, что ты хочешь просто откупиться от меня!

— Нет, Костик, — произнесла Рита еще более серьезно. — Я, может быть, себя хочу продать, ради спасения твоего сына. Собой пожертвовать для тебя, вот что!

Тут и она сама тоже почувствовала, что их диалог все более и более напоминает какой-то мексикано-бразильский сериал, а оба они как бы соревнуются в пустом благородстве. «Переигрывать тоже не надо, — подумала Рита, — а то весь мой план рухнет».

— Сейчас сюда придет один человек, — торопливо сказала она, взглянув на часики. — Это мой жених. И мы все уладим.

— Я ему морду набью, — угрюмо отозвался Костя, раздавливая сигарету в пепельнице с такой злостью, словно эти табачные изделия были исключительно одни во всем виноваты.

— А вот и он, — произнесла Рита, положив свою ладонь на его руку.

По ресторану, в окружении трех охранников, шел Каргополов. Его влюбленный вид сменился на недовольную гримасу, когда он подошел к их столику. Колючий взгляд забегал по лицу Константина. Тот смотрел также презрительно и недоброжелательно. Выглядело это как молчаливый поединок двух самцов-оленей. Только не хватало им еще воинственно протрубить на весь зал и сцепиться рогами.

— Этот кто? — Каргополов ткнул пальцем в сторону Кости. — Тот, что ли, с выставки?

— А это никак твой депутат? — в тон ему произнес Константин. — Который без штанов, но в смокинге?

Он встал, и они теперь стали буквально сверлить друг друга глазами. Того и гляди дырок наделают.

— Ладно, мальчики, садитесь, оба, — миролюбиво сказала Рита. — У нас будет разговор серьезный.

Костя послушно опустился на стул; то же самое, развалившись, сделал и Каргополов. Охрана замерла в некотором отдалении, не спуская глаз с Константина.

— Убери своих нукеров, — приказала Рита. — А то они еще бросятся и покусают.

Депутат подал небрежный знак, и охранники отошли к стойке бара.

— Ну? — грубо произнес он. — Мы с тобой как договаривались? Встретиться здесь, поужинать, а потом поехать на нашу виллу. А третий нам не нужен. Я в постели и один с тобой справлюсь.

— Хам ты все-таки, Каргополов, — отозвалась Рита. — Как тебя только в партии держат. Костя — мой друг.

— А я кто же?

— А ты — мой жених.

— Если ты будешь такие штучки выкидывать, то свадьба может вообще не состояться.

— Состоится, Каргополов, ведь ты же сам этого хочешь, — уверенно сказала девушка. — Спишь и видишь. А вот я могу действительно передумать. Женихов у меня, между прочим, навалом. Вот хотя бы Костя. Или этот, из Думы твоей засранной, который вечно скандалит. Он мне, между прочим, пятьдесят тысяч баксов предлагал, лишь бы я только с ним на Канары отдыхать полетела.

— Ха-ха-ха! — нарочито громко засмеялся Каргополов. — Этот тебе и пятьсот долларов не даст. Жмот и сволочь. Вечно хочет за чужой счет проехаться.

Он вновь подал знак и к нему подскочил официант.

— Мне виски! — буркнул Каргополов. — Даме — мартини. А этому… пусть сам заказывает.

— Мне двойное виски, — с вызовом бросил Костя. — А даме еще и паюсной икры с ананасами.

Каргополов с некоторым удивлением уставился на него. Потом произнес:

— А мне Рита говорила, что вы какой-то санитар нищий. Врала?

— А какая вам разница? — ответил Костя. — Вы что, действительно хотите жениться на Рите?

— А вот не твое это дело.

— Мое. Потому что, и я, может быть, того же хочу.

Рита засмеялась. Закурила тонкую сигарету.

— Теперь будет у меня два мужа, — весело сказала она. — Косяками пошли. Нерест начался, что ли?

— Ты… ты!.. — начал захлебываться в словах Каргополов. — Да ты знаешь, что я могу с тобой сделать?

— Ну что, что? — точно так же заговорил и Костя, перебивая сам себя: — Да я… рога-то поотшибаю!..

Они одновременно вскочили. Потом схватились друг другу за грудки. Видя такое дело, охрана бросилась на помощь Каргополову. Но Рита уже урезонила своих «женихов».

— Сядьте! — резко прикрикнула она. — А вы, — брысь отсюда! — обратилась она к телохранителям. — Ишь, засуетились! Того и гляди стрельбу устроят. Давайте говорить спокойно.

— Давайте, — сказал Костя, первым опускаясь на стул.

— Ладно, — проворчал Каргополов, следуя его примеру.

За столом воцарилось некоторое молчание. Напряжение нарушил официант, принося заказ. Все выпили.

— Итак, — произнесла Рита. — Рассмотрим ситуацию трезво. У Кости тяжело болен сын. Нужны деньги на операцию. Деньги есть у Каргополова. Каргополов хочет жениться на мне. Я хочу помочь Косте. Костя получает деньги и делает операцию сыну. Всем все ясно?

Она посмотрела на них обоих и стала намазывать дольку ананаса черной икрой.

— И много ему нужно? — буркнул депутат.

— Двадцать.

— Двадцать долларов? — кисло усмехнулся Каргополов.

— Двадцать тысяч, — сказала Рита. — И это лишь на операцию. Затем потребуется еще столько же на восстановление здоровья.

— Черт! — вырвалось у Каргополова. — А ведь я где-то уже нечто подобное слышал. Кажется, у сестры моей жены с дочкой та же проблема. Уж не тот ли это самый Кент?..

— Что ты там бормочешь? — спросила Рита. — Может, калькулятор принести?

Константин пока сидел молча, но сейчас вскочил с места.

— Не нужны мне ваши деньги! — сердито проговорил он. — Ты меня, Ритка, спросила — хочу я этого или нет? Дура ты все-таки, прости Господи! Да меня от этих баксов изжога замучает.

— Вот это, молодой человек, правильно, — тотчас же отозвался Каргополов. — И не берите ни в коем случае, это стыдно. А вы, оказывается, молодец! У нас, русских, особая гордость.

— Да пошел ты!.. — огрызнулся Костя и, наклонившись к депутатскому уху, пояснил — куда именно он его посылает.

— Не понял? — удивился Каргополов, глядя ему вслед. И добавил: — А ведь начинал мне нравиться.

— Костя! — прокричала Рита.

Но тот уже торопливо шел к выходу, почти бежал.

С окончательно испорченным настроением Константин поехал на свое старое место работы, в больницу. Ему хотелось повидать прежних друзей — Митю, Катю, поболтать с ними, может быть, пивка выпить в любимом им закутке, который казался ему сейчас в сто раз милее, чем сверкающий хрустальными люстрами зал «Марриотта», где вершились большие дела в бизнесе и политике, но где сидели мелкие в основном-то души. Но санитара-писателя и его ветреной молодой жены-медсестры на работе не оказалось. Сегодня у них был выходной. Жили они неподалеку от больницы, и Костя решил отправиться к ним домой. Он шел пешком и не замечал, что за ним на некотором расстоянии по улице медленно движется «мерседес» с тонированными стеклами. Эта иномарка давно уже стояла возле больницы, кого-то поджидая. В ней сидело четыре человека кавказской национальности.

— Да, это он, — произнес один из них, одетый в черный кожаный плащ и белый шарфик на шее. — Брать будем попозже.

Константин купил в ларьке бутылку пива и стал пить из горлышка, продолжая двигаться к пустырю. Прямо за ним был тот дом, в котором жили его друзья. Но за деревьями, возле помойной свалки сидело три человека. Они жгли костерок, курили «дурь» и глотали из одного стакана дешевую водку. Когда Костя поравнялся с ними, все трое вскочили на ноги.

— Смотрите, кто идет? — радостно удивился «хряк». — Сам к нам в гости пожаловал! А мы-то его ищем-ищем…

— На ловца и зверь бежит, — хмыкнул «гиена».

— Был «живец» — станет «мертвец», — подытожил «комод», возвышаясь над всеми на целую антресоль.

«Мерседес» остановился неподалеку, с выключенными фарами. Константин ничуть не испугался отморозков. Сейчас у него как раз было такое настроение, чтобы заварить с кем-нибудь свару. Силы были, конечно, явно неравны, но Костя лишь плюнул под ноги.

— Ребятки, — произнес он. — А я вас и сам искал. Как мне вас в этой жизни не хватало!

И он первым нанес удар «хряку» прямо в нос. Что-то там хрустнуло, но в то же время и сам Костя согнулся пополам от сокрушительного пинка ногой в живот, который произвел «комод». «Гиена» добавил сзади, по спине. Константин успел лягнуть его каблуком в лицо, а тут очухался и «хряк», метя в голову. Пошла такая молотиловка, что только искры из глаз сыпались. Костя из последних сил держался на ногах, зная, что если он упадет — его забьют ногами насмерть. Он отбивал сыпящиеся на него удары, но сил уже явно не хватало. Но вдруг произошло нечто неожиданное…

«Хряк», достав нож, выбирал момент, чтобы всадить его в Костю, но кто-то перехватил его руку и заломил. Плечевая кость треснула. Отморозок взвыл от жуткой боли. «Комод» после серии искусных борцовских и боксерских приемов очутился на земле и тяжело ворочался. «Гиена», выронив из рук дубину, которой он хотел размозжить голову Косте, сам бросился бежать по пустырю, петляя, как заяц, и жалостно скуля. Все это произошло очень быстро, и Константин даже не успел ничего сообразить. Впрочем, голова его так гудела, что ему было не до того.

Кавказцы подхватили его под руки и повели к «мерседесу». Там он немного очухался, начиная приходить в себя. Из носа его капала кровь. Ренат сунул ему белоснежный носовой платок.

— Вытри, — сказал он. — Обшивку закапаешь.

— Спасибо, — отозвался Костя. — А вы кто будете?

— Не важно, — Ренат внимательно разглядывал его. Потом коротко бросил своим спутникам: — Выйдете, нам надо наедине поговорить.

Молчаливые кавказцы покинули салон иномарки.

— Где-то я вас уже видел, — произнес Костя, вглядываясь в лицо Рената. — A-а… вспомнил! Сегодня днем, у кафе.

Он усмехнулся, продолжая держать платок у носа. Теперь он понял — кто этот человек и куда он попал. Из огня, как говорится, да в полымя.

— Я могу тебя убить, — хладнокровно сказал Ренат.

— Ну и чего ждешь? — спросил Костя. — А стоило тогда вообще спасать? Нечего было вмешиваться, отдал бы на растерзание тем отморозкам.

— Они — шакалы, — пояснил Ренат. — А воин не должен умереть от рук собак-шакалов. Ты — воин. Я убью тебя сам.

— Ну хорошо, — Костя откинулся на спинку сиденья. — А за что?

— За то, что ты не должен стоять между мной и Ольгой.

— Понимаю. Но между прочим, она сейчас моя жена. У нас сын, а скоро будет второй.

— Я все знаю, — ответил Ренат. — Я в курсе всех ее дел. И за тобой следил. Ты ее не достоин. И ты не будешь с ней вместе. Ваш брак все равно фиктивный. Она все сделала только для того, чтобы спасти Антона. Он мне, как сын. И будет настоящим сыном. Я воспитаю его по нашим законам. Он станет таким же воином, как все мы.

— И второго сына тоже заберешь? — спросил Костя.

— Да, потому что он тебе так же не нужен. Ты поедешь в Израиль, и вы сделаете там операцию. Но потом ты исчезнешь. Из ее жизни. Навсегда. Иначе ты умрешь. Я сам убью тебя, своею рукой. А теперь иди.

Ренат открыл дверцу «мерседеса». Кавказцы стояли неподалеку и терпеливо ожидали. Константин выбрался из иномарки.

— Платок верну позже, — произнес он. — Приятно было познакомиться.

Он пошел напрямик через пустырь, к дому своих друзей. Потрогал рукой глаз, который начал заплывать. Губы тоже были разбиты. Болели и ребра. Это лишь в кино дерутся так, что потом все свежие, как младенцы. В жизни иначе. О разговоре с Ренатом Константину не хотелось вспоминать. Но он даже почувствовал в этом человеке какое-то горское благородство.

— А ведь действительно убьет… — прошептал он про себя. — Такие слов на ветер не бросают.

Подойдя к магазину возле Митиного дома, Костя зашел туда и купил пару бутылок водки и пива. «Водка без пива — деньги на ветер!» — подумал он.

И точно то же самое сказал сам Митя, когда отворил дверь, принимая из рук Константина бутылки. Они обнялись, а потом из комнаты вышла и Катенька, также ставшая его целовать. Костя поморщился, поскольку ему было больно от этих дружеских объятий и поцелуев, которые ложились на свежие раны.

— Кто это тебя так измудохал? — вопросил Митя, открывая бутылки. — Катя! Немедленно займись пациентом.

Но молодая супруга уже тащила аптечку со всем необходимым. Она стала умело обрабатывать перекисью кровоподтеки и ушибы.

— Снимай рубашку и майку, — сказала Катя. — И брюки тоже. Мне надо тебя всего осмотреть, где еще ушибы?

— Да и трусы тоже снимай, все свои, — хмыкнул Митя. Он уже разлил водку в рюмки. — Давай пей! И рассказывай. Когда ты уволился, мой роман застрял. На середине. Так что мне надо знать, что там еще происходит в жизни моего главного героя.

Константин отодвинул рюмку и налил себе водку прямо в стакан.

— Так-то оно получше будет! — произнес он. — Ну, за вас, друзья мои! — Затем залпом выпил.

— Все такой же, — покачала головой Катя, ощупывая его ребра. — Кажется, целы.

— Его ломом не убьешь, — добавил Митя, тотчас же разливая по новой. Константин начал свое повествование….

В конце вечера он так напился, что уже совсем ничего не помнил и не соображал. Катю называл то Ольгой, то Ритой, а то и Людмилой, Митю — Ренатом или Каргополовым, а себя — доном Хуаном из Сааведры. На столе появился коньяк, потом портвейн, затем снова водка, но уже со змеей внутри. Митя спал, положив голову в тарелку с маринованными огурцами. Катя повела Костю в постель.

Очнулся Константин ранним утром с тяжелейшей головной болью. На его груди лежала чья-то рука. Еле ворочая глазами, он посмотрел налево. Рядом спала Катенька. Костя приподнял одеяло. Оба они были совершенно голые. Из соседней комнаты доносился мощный храп.

— Эй! — тихонько толкнул Костя свою соседку. Катенька открыла один глаз. — А-а… между нами….

— Было, миленький, было, — сладко ответила она. — Ты такой мощный парень, я и не догадывалась, — и Катенька вновь потянулась к Косте.

— Погоди, — остановил он ее. — Так не годится.

Он поспешно выбрался из постели и стал одеваться, разыскивая свои вещи по всей комнате. Катенька насмешливо наблюдала за ним.

— Мы с тобой дурака сваляли, — сказал Костя.

— Меня не убудет, — ответила она. — А Митя все равно весь день и всю ночь романы пишет. Писатель!

— Он на вечность работает, а я дурак! — сказал Костя.

— Тогда заходи почаще, дуракам мы всегда рады, — Катенька потянулась и опять закрыла глаза.

Константин тихонько заглянул в соседнюю комнату, где прямо на полу, раскинув руки, лежал Митя, громко храпя. В кулаке у него был зажат надкушенный огурец.

— Спите спокойно, соколы русской литературы, — пробормотал Костя и, испытывая чувство стыда, торопливо пошел к двери.

Глава девятнадцатая

У кошек коготки острые…

Рита и не думала отступать от своего плана. Лишь внесла в него некоторую корректировку. Раз деньги не хочет взять Константин, тогда она заставит взять их Ольгу. А заодно войдет к ней в доверие и станет ее лучшей подругой. А там… как поют девушки из группы «Виа Гра»: «Убей свою подругу!..». Раз они так поют, то дают указание к действию. Конечно, Рита не собиралась замочить Ольгу в женском сортире. Но какую-нибудь вредную пакость обещала придумать. Правда, проведя с Каргополовым на загородной вилле всю ночь и часть утра, она пока сумела растормошить его всего на пять тысяч долларов. Деньги депутат вытащил из своего сейфа, словно отпирал собственное сердце, кряхтя и тяжело дыша, с пульсирующими на лбу венками, но все же дал, проговорив при этом:

— Пиши, Ритулька, расписку. Взяла в долг и так далее. На всякий случай, а то ты потом хвостом опять вильнешь, а я с носом останусь.

— У тебя не нос, а пятачок, свин ты этакий! — ответила Рита, но расписку все-таки написала. — Хороша у нас семейная жизнь будет, — добавила она. — На каждую шпильку станешь с меня долговую брать?

— Тут случай особый, — сказал он. — У тебя в этом деле тоже какие-то свои интересы, как я погляжу. Так что считай, что я просто инвестирую эти деньги в твое предприятие. Но ты мне их сполна отработаешь, так и знай!

— Ладно, слоник, держи хобот выше, — откликнулась Рита и поехала по уже выясненному адресу.

Она села на лавочку и стала поджидать Ольгу у ее подъезда. Та вскоре вышла, собираясь сделать кое-какие закупки. Хотя девушки виделись всего два раза, и то мельком, но тотчас узнали друг друга. Ольга от неожиданности растерялась, а Рита изобразила на лице нечто скромно-смиренное.

— Ни слова не говорите! — произнесла она, шагнув навстречу. — Я все знаю. У вас болен ребенок и нужны деньги на лечение. Вот, возьмите!

Рита протянула пакет с долларами, но Ольга, еще более изумившись, отступила назад.

— Берите, берите! — повторила Рита. — Не бойтесь, они не кусаются. Это из Фонда помощи беременным матерям. Я там председательствую. Здесь пять тысяч баксов. Только напишите расписку, для отчетности.

— Но я… не могу… такая сумма, — Ольга вконец растерялась, покраснела, опустилась на лавочку.

Рита присела рядом. Деловито достала из сумочки авторучку и заготовленные бланки.

— Расписывайтесь, — сказала она. — Поверьте, я искренне желаю вам добра. Хочу, чтобы у вас все было хорошо. Только не задерживайте, меня еще другие беременные матери ждут.

Под ее энергичным напором Ольга взяла бланк и расписалась. Даже не взглянув на бумагу.

— Пересчитывать будете? — спросила Рита.

Ольга отрицательно покачала головой, держа пакет с деньгами в руке.

— Тогда я пошла, прощевайте покудова, — улыбнулась Рита и, «вильнув хвостиком», быстро побежала к поджидавшему ее «такси».

— Погодите, а где ваш Фонд находится? — крикнула ей вслед Ольга. — Где вас найти?

— Там! — куда-то неопределенно махнула рукой Рита.

Ольга осталась сидеть на лавочке, зажимая в руке пакет с деньгами. Потом, словно очнувшись, поторопилась обратно в свою квартиру. Дома она впопыхах рассказала матери об этом необыкновенном происшествии. И добавила:

— Это была та девушка, которую мы видели на выставке с Костей. Кажется, Рита. Его любовница.

— Ну и что? — сказала Наталья Викторовна. — Какая нам разница — кто она? Работает в этом Фонде или нет? Главное, нам позарез нужны деньги на лекарства, а тут — вот они. С неба свалились! Давай-ка, пересчитаем.

Она разорвала пакет и разложила доллары на столе.

— Не фальшивые ли? — засомневалась Ольга. — Я ведь и бланк какой-то подписала в получении. А вдруг меня как-то обманули? Да нет! У нее такое милое, доброе лицо… Она мне даже понравилась.

— Что? — переспросила Наталья Викторовна, пересчитывая деньги.

— Я говорю: наверное, у нее искренняя и благородная душа. Я рада за Костика.

Но у самой-то Ольги в душе кольнули иголки ревности. Чтобы уверить самое себя в собственном, не меньшем благородстве, она сказала:

— Я их примирю, пусть они поженятся и будут счастливы.

Наталья Викторовна оторвалась от пересчета:

— Выдашь своего мужа за чужую жену? Это круто. Это только у нас в России возможно, — и вновь начала считать. Остановившись, сказала: — Ровно пять тысяч зеленью. Пойдем покупать лекарства.

— Мне надо позвонить Костику, — все-таки с некоторой тревогой ответила Ольга.

Вместе с другими рекламными администраторами Костя прослушивал лекцию по менеджменту в учебном классе фармакологического корпуса Мамлюкова, когда у него в кармане зазвонила мобильная трубка. Выслушав сбивчивый рассказ Ольги, он пришел в сильную ярость.

— Зачем ты взяла у нее деньги? — прокричал Костя. — Ты еще не представляешь, какую ловушку она нам всем готовит!

— А мне кажется, что ты просто злишься на нее за то, что она тебе помахала ручкой, — отвечала жена. — Но ты не бесись, я вас соединю навеки. Она — замечательная девушка. Вот только в такие руки я и могу тебя передать.

— Какая же ты, Олька, дуреха! — отрезал он, давая отбой.

Ему теперь надо было ехать на занятия в химико-технологический университет, но он помчался в фотостудию, весь клокоча от негодования. Голова после вчерашнего продолжала трещать. Внутри у него так все накипело, что он готов был разорвать Риту на куски. А она в это время принимала эффектные позы на подиуме, щеголяя в платье XVII века. Все осветительные приборы в студии были направлены на нее. Фотограф Михаил выбирал нужный ракурс. Завидев влетевшего в помещение Константина, он крякнул с досады.

— Почему посторонние на площадке? — холодно произнесла Рита.

— Все пока свободны, — разумно ответил фотограф и дальновидно добавил: — Уберите от них все бьющиеся предметы.

Костя ухватил Риту за кружевной рукав и стащил с подиума.

— Ты чего это спектакли устраиваешь? — прошипел он, заталкивая ее в уголок.

— Пусти, платье порвешь! — огрызнулась она. Но шелковая материя уже треснула и поползла.

— Зачем ты дала ей деньги? — в бешенстве спросил Костя.

— Потому что ты, дурак, их заработать не можешь! Я что, не могу помочь твоей супружке?

— Не можешь, — сказал он, пытаясь приладить оторванный рукав на место.

— Отвали, — толкнула его она. — Лучше спасибо скажи. Деньги-то все равно не мои, а Каргополова.

— Это ничего не меняет. Ты хочешь просто купить нас.

— Да! Купить! — прокричала она ему в лицо. И опрокинула один из осветительных приборов.

— Мегера ты, — сказал Костя и толкнул ногой другой прибор.

Двое рабочих, по указанию фотографа, стали поспешно отодвигать от них все декорации и лампы. Но Костя и Рита уже ни на кого не обращали внимания. Они были готовы вцепиться друг в друга.

— А ты под забором сдохнешь, — со злостью проговорила «мадам Помпадур», поправляя пышный парик. Костя сорвал его с ее головы и швырнул на пол. Рита заехала ему туфлей по коленке.

Прыгая на одной ноге, Костя спросил:

— Сколько ты ей дала? Я верну эти деньги.

— Вряд ли! — усмехнулась она и вытащила откуда-то из корсета бланк. — Погляди сюда. Тебе столько за всю жизнь не заработать!

Константин уставился на бумагу. Глаза у него полезли на лоб.

— Пятьсот тысяч долларов?! — почти в шоке произнес он.

— Да, миленький, — радостно сказала Рита. — Надо знать, что подписываешь. Вы оба в моих руках.

Костя изловчился и вырвал бумагу у нее из рук. Стал рвать на кусочки.

— Ты еще съешь, — насмешливо произнесла она. — Это все равно копия.

Тогда Костя молча швырнул обрывки на пол, повернулся и побрел к выходу.

Настроение у Константина стало совсем поганым. Сейчас ему хотелось лишь одного — плюнуть на все, пойти на Крымский мост и сигануть вниз. До того тошно было смотреть на озабоченные лица прохожих, на ужимки молодых девиц, почти школьниц, на стариков и старух, которые копошились у помойного бака. «Всюду предательство, измена, обман, ложь, глупость и подлость», — сказал он самому себе. Зачем жить, когда нет в том особого смысла? Плодить нищету, самому не вылезать из постоянных финансовых проблем, копошиться, как те старики, в своих мелких делах и мыслях? Ожидать чего-то, надеяться… А впереди — мрак. Голым пришел человек в этот мир, голым и уйдет. С собой ничего не захватишь: ни любимую жену или собаку, ни купленный на зависть друзьям «мерседес», ни заначку долларов, чтобы сунуть привратнику у небесных врат, ни даже мобильную трубку, чтобы позвонить оттуда и похвастаться приятелям, что устроился «там» хорошо, не дует. У гроба карманов нет. Так не лучше ли кончить разом?

Он действительно доехал до Крымского моста и застыл у перил, глядя вниз. «А ведь так хочется искренней женской любви и ласки! — с горечью подумал он. — А выходит, что, кроме матери, меня никто и не любит по-настоящему. Ни Ольга, ни Рита, ни Катя, ни…» Тут он хлопнул себя по лбу. Ну конечно же! Как он мог забыть! И, швырнув вниз смятую пачку из-под сигарет, он побежал по мосту. Ноги сами вели его к дому золотоволосой красавицы Людмилы. Мысли о смерти испарились сами собой, зато в мозгу все отчетливее зрел некий план. «Заодно и все денежные проблемы решатся», — подумал Костя, вбегая в подъезд дома старшего экономиста банка «Инвест-сталь» мадемуазель Марковой.

Однако девушка пребывала в своей трехкомнатной квартире не одна. Дверь открыл высокий блондин с серьезным внимательным взглядом.

— А мне бы… Людмилу Максимовну, — смутившись, произнес Костя.

— Да мне бы тоже, — с некоторой долей иронии ответил мужчина. — Только она сейчас ванну принимает. Придется подождать.

Константин, все поняв, повернулся, чтобы уйти. Рушилась последняя надежда.

— Да вы подождите, — мягко остановил блондин, взяв даже за руку. — Проходите в комнату. Это не долго. Она уже второй час плещется.

«Интересно, — подумал Костя. — А ты-то кто? И почему разгуливаешь тут в домашних тапочках? Люда не говорила мне, что замужем».

Они оба уселись в кресла возле небольшого столика, на котором стояла бутылка коньяка, шоколадное печенье, виноград. И два круглых фужера. Мужчина поднялся и вытащил из серванта третий. «Знает, где что стоит», — вновь с некоторой неприязнью подумал Костя. Хотя сам блондин производил довольно неплохое впечатление. Не был хмур, но и не скалился, как некоторые обезьяны в людском обличье, тот же Каргополов. А улыбался просто и мило. «Старый любовник», — решил Костя и залпом выпил предложенную рюмку.

— Коньяк надо бы вначале погреть в руке, — заметил мужчина. — Но можно и так. Кто как хочет.

— Вот именно! — с вызовом отозвался Константин. — Мы — псковские, нам не до политесов.

— Значит, сами вы не местные? — вновь улыбнулся блондин. — И нас обокрали? Или обманули как-то?

— С чего это вы так решили? — удивился Костя.

— А это у вас на лице написано. И по глазам видно. Наверняка какие-то финансовые неурядицы.

— А может быть, у меня просто грыжа вывалилась? — сказал Костя. — И потому вид такой. Страдальческий.

— Грыжи у вас нет, — ответил тот. — Со здоровьем у вас все в порядке. Еще сто лет протянете. Но гложут вас запутанные любовные отношения с двумя, нет, пожалуй, с тремя женщинами и острая нужда в деньгах. Которые, возможно, кто-то из ваших близких взял в долг.

— Да вы колдун, что ли? — поперхнулся печеньем Костя.

— Почти, — скромно отозвался мужчина, чей взгляд как бы скользил и проникал внутрь. — Так я угадал?

— Не буду отвечать на ваши вопросы, — нахмурился Костя. — Вы опасный человек.

— Да уж не опаснее вас, — наполнил фужеры коньяком собеседник. — Пейте.

— А вот не буду, — отодвинул свой фужер Костя. — Кто такой?

— Кто знает? — глубокомысленно изрек тот. — Это ведь никому не известно, пока не произведут вскрытие. А может быть, я — это ваше второе «я»? Альтер-эго. Тот человек, кто стоит по другую сторону зеркала. Образ из амальгамы. Который иногда меняется местами со своим двойником.

— Да бросьте вы молоть чепуху! — стал закипать Костя. — Мистика какая-то. Скоро там Людмила Максимовна выплывет? Или она утонула?

— А вы сходите и поглядите.

— Вам сподручнее. Вы ближе к двери.

Разозлившись, Константин вновь залпом выпил свой фужер. Коньяк приятно растекся по кровеносным сосудам. Ему стало уже все равно — кто перед ним сидит — друг ли Людмилин, колдун-экстрасенс или сам черт. Не таких видали! Но коньяк вдруг подействовал как-то одурманивающе. Наверно, сказывались «старые дрожжи» — вчерашняя выпивка. Или так действовал магнетический взгляд незнакомца? И тут Костя подумал, что глаза у него такие же, как и у Людмилы. Выразительно-гипнотические. Вот почему его всегда тянуло к ней. «Уж не в тайную ли секту какую-нибудь они оба входят? — мелькнула у него шальная мысль. — Сейчас Люда выйдет из ванны, они еще больше опоят его, свяжут, завернут в ковер, вывезут куда-нибудь за город и приступят вместе с другими сектантами к черной мессе. Вырежут печень и все такое прочее. Мало не покажется». Он попытался пошевелить рукой, но это удалось с трудом.

— Вам, наверное, не надо больше пить, — заботливо сказал мужчина. — Вы как-то побледнели. Печень в порядке? Надо бы за город…

— А вы и магией занимаетесь? — вяло поинтересовался Костя.

— Только если попросят, — ответил тот. И в голосе его, как показалось Константину, прозвучали зловещие нотки.

В эту минуту в комнату вошла Людмила. Она была в белом махровом халате, босиком, с зачесанными назад волосами. Увидев Костю, она обрадовалась.

— Уже познакомились? — весело спросила она. — Это мой брат, Леня. Психотерапевт. А это — Костя, я тебе о нем рассказывала.

— Так я и думал, — улыбнулся Леонид Максимович. — Тот самый, который тебя разыграл на улице? Я тоже решил немного пошутить, уж извините, Константин Батькович, хотелось, чтобы счет сравнялся.

— Оставь свои гипнотические шуточки для других, — погрозила ему Люда. — Сходи лучше за продуктами. У меня пустой холодильник.

— Непременно! — весело откликнулся брат. — А отец был прав: ты никогда не сможешь правильно вести хозяйство. Я же видел, у тебя в морозильной камере мышь повесилась.

Через пару минут Леонид Максимович ушел, а Люда присела на подлокотник кресла, к Косте. Взъерошила ему волосы.

— Какой-то ты сегодня не такой, — сказала она, заглядывая ему в глаза. — Что с нами случилось? Какие думы обуревают?

— Знаешь, Люда, — произнес он, все еще пребывая словно в какой-то густой вате или плотном тумане. — Я хочу ограбить твой банк. Тогда все проблемы будут решены, а мы уедем в Австралию.

Людмила почему-то нисколько не удивилась его словам. Она лишь почесала мизинцем кончик носа и промолвила:

— Странно. А ведь всего пару часов назад то же самое предлагал мне сделать и мой брат.

— Тогда… мы возьмем его третьим, — решил Костя.

Глава двадцатая

Две подруги

Купленные Ольгой на все пять тысяч долларов лекарства подействовали самым благоприятным образом — здоровье Антона вновь улучшилось, болезнь на некоторое время сделала полшага назад.

— Ну вот видите, матушка, — философски изрекал Вильгельм Мордехаевич. — Деньги, конечно, грязь, но в этой грязи можно принимать лечебные ванны.

Антошка через день носил то шапочку бабушки Наташи, то «тюбетейку» бабушки Лизы. Обе женщины посещали его также по очереди, в те же дни. А все дети в палате, запомнившие феерическое представление клоунов, вновь ждали в гости Мыльного Пузыря и Длинную Макаронину. Да Валера и Мила сами втихаря готовили для своих полюбившихся маленьких пациентов нечто новенькое…

Однажды Ольга вышла из больницы и увидела Риту.

— Привет! — радостно сказала она. Ей вдруг подумалось, что сейчас вдруг вновь будут предложены деньги. Но получилось иначе.

— Здасьте, — суховато ответила Рита. — Я тебя жду. Прогуляемся? Ничего, что я — на «ты»?

— Нормально. Даже хорошо.

Девушки пошли по дорожке в парк, где сухие желтые листья приятно шуршали под ногами. Воздух был чист и свеж, казалось даже, что пахнет морским бризом, а покачивающиеся верхушки деревьев напоминали подгоняемые ветром буравчики волн.

— О Косте будем говорить? — спросила Ольга.

— Нет, это для меня отрезанный ломоть, — почти искренно призналась Рита. По крайней мере, сделала такой вид. — Он целиком твой. Я выхожу замуж за другого.

— Погоди, — тронула ее за рукав Ольга. — Если это из-за меня — то напрасно. Я знаю, что мы с ним счастливы никогда не будем. Мы совсем разные. Лед и пламень. А вы с ним как бы друг для друга созданы.

— Ну уж!

— Точно! Ты, честно, такая красивая, что… будь я сама мужчиной, я бы, наверное, в тебя влюбилась.

— Это что-то новенькое, — усмехнулась Рита, поддев туфелькой кучу листьев. — Любовь на острове Лесбос.

— Я не о том, — смутилась Ольга. — Я отдаю его тебе с радостью и со всеми потрохами.

— А я уступаю его тебе, до последней нитки, — ответила та, словно соревнуясь с Олей в великодушии. Или перекидываясь мячиком. Но мяч-Костя опять вернулся к ней, с обратной подачи.

— Нет уж, — твердо сказала Оля. — Забери его и не спорь. Мы сделаем операцию и тотчас же разведемся.

— Ладно, — вздохнула Рита. — Но я его тоже не возьму. Пусть валяется на дороге, — и она опять поддела ногой горку листьев, будто это и был тот самый мячик, но на сей раз в опавшей листве был спрятан кем-то увесистый булыжник. Рита вскрикнула от боли и запрыгала на одной ножке. Ольга поддержала ее за руку. Рядом оказалась скамейка, и они присели на нее.

— Вот сволочь! — с досадой сказала Рита.

— Он не такая уж сволочь, — поправила Оля. — Просто шарахается из стороны в сторону. Пройдет время и образумится.

— Я не о Косте, о булыжнике. Хотя по твердолобости они похожи. Теперь о другом. Денег у меня пока для тебя нет, но я их достану. Зато есть выгодное предложение. Может быть, тогда и доллары не понадобятся.

— Слушаю. И кстати, заранее хочу сказать, что я тебе верю. Всего несколько минут говорим, а словно давно тебя знаю.

— И я тоже. — Рита чуть усмехнулась и продолжала: — Так вот. Ты со мной откровенна, и я буду так же. У меня есть один знакомый немец. Приятель моего жениха. Человек солидный, богатый, с положением. Да и на вид симпатичный, только малость староват. Но это ведь не существенно? — и она слегка подтолкнула Олю в бок.

— Пока не совсем понимаю, — сказала та. — К чему ты клонишь?

— Ему нужна русская жена, — прямо ответила Рита. — Он давно уже ищет, но попадаются все какие-то профурсетки. Даже мне жаловался и просил помочь. А ты — симпатичная, хорошо воспитанная, добрая. Словом — то, что надо, в десятку.

— Но я же с ребенком! — удивилась Ольга. — Даже почти с двумя.

— Пока только полтора, — уточнила Рита. — Но это значения не имеет. У них, у бюргеров, ведь как: корова моя и приплод мой, а уж от какого быка не важно. Так что ты ему еще с десяток можешь настрогать, от кого захочешь, хоть от Гельмута Коля. Кстати, и этого тоже зовут Гельмут. Короче, выходи за него замуж и прямым ходом отправляйся в Германию. Там твоему сыну и операцию сделают, он заплатит. Ну, как?

Ошеломленная таким предложением Ольга, сидела на лавочке молча, не зная, что и сказать. Она была совершенно ошарашена. Перед ней вдруг за деревьями замаячил готический Кельнский собор, плывущие по Рейну яхты с парусами, баварские луга со стадами тучных коров и сам толстый Гельмут в тирольской шапочке и коротких штанах, распевающий во весь голос: «Ах, мой милый Августин, Августин, Августин!..»

— Ты что? — снова подтолкнула ее Рита. — Ошалела от счастья?

— Да нет, просто я не могу прийти в себя, — очнулась Ольга. — Это так неожиданно! А Костя?

— А что Костя? Сама же сказала, что он тебе не нужен.

— Но я ведь замужем.

— Разведешься! У меня свой человек в загсе. Костя даже ни о чем и не узнает. И думаешь, он будет возражать? Да до потолка от радости подпрыгнет, что тебя сбагрил! Еще и вместе с детьми.

— Это точно, — согласилась Оля. — Но если я не понравлюсь твоему бюргеру?

— Понравишься, — похлопала ее по плечу Рита. — Это уж ты предоставь мне. Я все сделаю, чтобы вас женить. Значит, по рукам? Согласна? Выйдешь замуж за моего недобитого фашиста?

— Хорошо, — кивнула Ольга решительно. — Давай попробуем провернуть этот вариант.

Девушки хлопнули друг другу в ладони, поднялись и пошли обратно по дорожке. Рита на радостях хотела пнуть еще одну кучку листьев, но вовремя передумала.

— Сегодня же вечером и встретимся, — произнесла она. — А пока займемся твоим внешним видом. Я — непревзойденный мастер в макияже и масках… Карнавальных, — добавила она тихо.

Но Ольга последнее слово не услышала, поглощенная своими мыслями.

Костя в одиночестве сидел в открытом пивном шатре и дул «Очаковское». Он был сосредоточен и покусывал спинку воблы. Перед ним стояло огромное блюдо с креветками, но он к ним пока не прикасался. Явно кого-то ждал. К столику были заранее придвинуты еще четыре стула. Первым подошел клоун Валера и буквально через пару минут конюх Вася. Константин познакомил их и заказал еще пива.

— Ребята, — сказал он, когда те выпили по первой, самой желанной кружке. — Вы много зарабатываете в месяц?

— Мало, — практически одновременно отозвались они.

— А я еще и алименты выплачиваю, — добавил Валера. — В трех городах России и в одной бывшей союзной республике. На добровольных началах. Когда я умру, обо мне скажут: «Он не мог поступить иначе, но с его смертью все успокоились».

— Ладно, оставим шутки, — продолжил Константин. — Есть возможность одним махом загрести огромную кучу денег.

— Криминал? — деловито спросил Василий.

— Большой кучи без криминала не бывает, если только это не говно, — ответил Костя.

В это время к ним подошел Джойстик.

— Классный компьютерщик, — представил его Константин. — Может работать и хакером.

— Я вышел на медицинские центры в шести городах Израиля, — начал было Джойстик, но хозяин стола остановил его мановением руки. Пододвинул ему кружку пива.

— Об этом после, — сказал он. — Сейчас другие темы. Ты ведь можешь вскрыть любую компьютерную систему или заблокировать ее?

— Ну, могу, — честно признался Джойстик. — А что?

— Это нам подходит, — хмыкнул Костя. — А вот и пятый. И какой-то злой.

К столику приблизился Митя, и он действительно был чем-то очень сильно озабочен или рассержен. Не говоря ни слова, но влепил Косте увесистую оплеуху. Тот едва устоял на ногах. Клоун и конюх вскочили со своих стульев. Джойстик отодвинулся подальше, чтобы его ненароком не зашибли.

— Ты знаешь, за что! — угрюмо произнес Митя.

— Спокойно, ребята! — сказал Костя, потирая ушибленную скулу. — Все в порядке. Это у нас с ним такой обмен любезностями. Когда долго не видимся, не можем сдержать радости от встречи. Садитесь, теперь можно говорить спокойно.

Все, в том числе и Митя, опять оказались за круглым столиком. Начали пить пиво и чистить креветки.

— Зачем звал? — буркнул Митя.

— Сейчас объясню, — Константин выдержал паузу, словно хороший театральный актер. — Итак, насколько я понимаю, нам всем требуются деньги на личную жизнь. Поскольку мы все по уши в дерьме. Не тонем, конечно, но барахтаемся. Без решительного, смелого, рискованного шага судьбу не изменишь. Валера так и умрет на арене цирка от инфаркта, забавляя богатых идиотов, которые, продолжая хохотать, подумают, что это очередное дурачество клоуна. Вася будет чистить и ухаживать за лошадьми до скончания нынешнего века. Джойстик никогда не станет владельцем собственной радиостудии, а ему этого позарез хочется. Митя напишет, конечно, свой роман, но судьба писателя вообще ужасна, полна нищеты и болезней, и об этом даже нет смысла говорить. Что касается меня, то я не смогу даже спасти своего сына от лейкоза. Перспектив ни у кого нет. В этом мире побеждают только действительно сильные. Но для этого надо переступить черту. Помните, как у Достоевского: «Тварь ли я дрожащая или право имею?»

— К чему ты клонишь? — спросил Василий.

— В Раскольниковы я не гожусь, — сказал Джойстик.

— А я начинаю догадываться, — произнес Валера.

— Расскажи сюжет, — добавил Митя.

— Спокойно, друзья! Всему свое время.

Константин сходил к стойке и принес еще один поднос с пивом. Затем продолжил:

— Вы все здесь мои друзья, старые или новые — не важно. Но проверенные, и я могу на вас положиться. А сами вы ни с кем из сидящих здесь за столом ранее не встречались. И это тоже хорошо. Исключаются личные взаимоотношения, которые могут помешать общему делу. Кроме того, каждый из вас является специалистом в своем ремесле. Компьютерное обеспечение, некоторая клоунада, скачки на лошадях, творческая фантазия писателя и мой скромный дар координатора всех действий. Еще будут приложены гипнотические усилия некоего психотерапевта и… одной девушки. Заметьте, это будет единственная женщина в нашей компании. Но о них — позже.

Константин прервал свою речь, чтобы сделать большой глоток пива. Приятели последовали его примеру. И все вновь накинулись на креветки.

— По-моему, он сошел с ума, — сказал наконец Митя. — Я, как пока еще действующий санитар, готов оказать первую необходимую помощь.

— Тогда иди за водкой, — согласился Костя. — Магазин за углом.

Все сбросились и стали ждать возвращения гонца. К основной теме Константин не подступал до тех пор, пока на столе не появились пластиковые стаканчики с «Гжелкой».

— Так что же ты предлагаешь? — выпив, спросил Валера.

— Захватить никарагуанское посольство и потребовать выкуп? — предположил Василий.

— Похитить из Третьяковской галереи «Явление Христа народу», — высказал свою версию Митя.

— Зная его размах, думаю, что не менее, чем сразу напасть на Алмазный фонд России, — усмехнулся Джойстик.

— Нет, друзья, никто из вас не угадал, — произнес Костя, вновь принимаясь за пиво.

— Не томи душу, язва! — промолвил за всех присутствующих конюх.

— Ни водка, ни пиво от твоих загадок в горло не лезут, — добавил Митя.

— Темнила чертов! — выругался Джойстик.

— Может, ему еще одну оплеуху закатить? — предложил клоун.

— Ладно, скажу, — отозвался Константин, довольный тем, что столь успешно разогрел и разворошил своих приятелей. — Но сначала и вы мне ответьте: согласны ли пойти со мной на одно очень серьезное дело? Сразу замечу — противозаконное. Если сорвется, быть нам очень битыми. И не избежать нар. Но в случае успеха, каждый получит не менее пяти миллионов долларов. И я уже почти все продумал. Тщательно разработал план. Нужна лишь некоторая корректировка и ваша помощь. Один я, конечно же, не справлюсь. Решайте.

За столом воцарилось молчание. Вокруг Кости даже образовался некий вакуум. Каждый из присутствующих сейчас определял свою дальнейшую судьбу. Либо относительное благополучие, либо… Выбор было сделать непросто.

— Ты говоришь — по пять миллионов? — спросил Василий. — Значит, всего будет двадцать пять?

— Нет, больше, — ответил Костя. — Минимум тридцать пять-сорок. Но ведь к нам присоединятся еще двое, ты забыл. Во многом это их план. Но делить будем все равно поровну. А если повезет, то там, куда мы пойдем, окажется вообще вдвое больше. Семьдесят или восемьдесят миллионов баксов. Как повезет.

— Контейнер нужен, — озабоченно сказал Василий. — На лошадях не увезти.

— Лошади понадобятся для другого. Так ты согласен?

— Я — да, — ответил конюх.

— Пожалуй, и я тоже, — кивнул клоун.

— А я просто не могу Константина одного бросить, — развел руками Митя. — Мы с ним неразлучны. Он даже третьим в нашей постели с женой спит.

— За это — прости, — сказал Костя и посмотрел на Джойстика: — Ну а ты?

— Я должен подумать, — отозвался тот. — Такие вопросы просто так не решаются.

— Думай, — кивнул Константин. — Но ответ ты мне должен дать сейчас и здесь. И у тебя пять минут.

Митя вновь разлил по стаканчикам водку, а Валера сходил за пивом. Василий стал рассказывать о последних скачках на ипподроме. Константин рассеянно слушал. Джойстик в это время шевелил губами, вращал глазами, что-то подсчитывал и загибал пальцы. Прошло четыре с половиной минуты. Потом еще двадцать пять секунд. Теперь все смотрели на Джойстика. Он словно очнулся и хитро улыбнулся.

— А чего это вы ждете? — спросил он. — Да я давно согласен, еще раньше вас всех. Просто решал, на что потратить первый миллион из моих пяти. А теперь говори, что мы будем делать?

— Мы ограбим банк, — тихо, но торжественно произнес Константин. И добавил: — Срок на подготовку — два месяца. Но об этом, как хорошо сказал партайгеноссе Борман, мы поговорим в следующий раз.

В секретариате израильского посольства вопрос о репатриации семьи Константина Щеглова рассматривался уже довольно долго. И все никак не мог решиться в положительную сторону. А Ольга была уже на седьмом месяце беременности. Та самая молодая черноволосая и темнобровая сотрудница, которая принимала документы у Кости за стеклянной стенкой, предлагала не торопиться с выводами.

— Он на днях принес свежее свидетельство о браке, — говорила она секретарю посольства, — и регистрацию об отцовстве. Но что это за супруги, если они живут по разным адресам да и в браке всего несколько дней?

— Но ребенок же его? — задал вопрос секретарь.

— Вы спрашиваете! — усмехнулась она. — Я свечку не держала. Вообще мне кажется, что это типичный фиктивный брак, устроенный лишь для того, чтобы выехать в Израиль!

— А как он сам объясняет цель своей эмиграции из России?

— Как и все они. Жить не могут без исторической родины. А потом все оказываются на Брайтон-Бич.

— Его жена русская?

— Да. Но судя по изворотливости и нахальству этого Константина Щеглова — он мне сразу не понравился, — и она тоже в ближайшее время может оказаться еврейкой. Предлагаю не мучиться с ними больше и отказать.

— Подождите, Мария, — ответил секретарь. — Так сразу нельзя. Вы же выясняли насчет его предков?

— Дедушка Константина был официально признан евреем, так записано в его паспорте. Но что-то меня настораживает, знаете ли. Звали его, как и вас, Давид, отчество — Федорович. Откуда в патриархальной еврейской семье может взяться Федор?

Мария даже с возмущением фыркнула.

— Наверное, тоже — тот еще хитрец, — добавила она.

— А вы пригласите дедушку к нам, на собеседование, — предложил секретарь, почесывая переносицу. — Вот и спросим.

— Тогда надо заказывать машину.

— Почему? Он парализован?

— Вот уже последние лет пятьдесят, если это можно назвать так, — ответила она. — Он покоится на Востряковском кладбище. Сам не доберется.

— Гм-м… — сказал секретарь. — Однако на Востряковском кладбище хоронили в основном евреев.

— Может быть, у этих Щегловых уже тогда были далеко идущие цели, и они хотели загодя к нам примазаться?

— Все возможно. Ладно, — решил наконец он. — Вызывайте его родителей и супругу, будем разговаривать.

— Слушаюсь! — по-военному четко ответила Мария.

После встречи возле больницы и разговора в парке, в тот же день ближе к вечеру Рита приехала к Ольге домой. С собой она привезла множество всяких кремов, красок, парфюмерных изделий и разных причиндалов, которыми орудуют визажисты и парикмахеры-стилисты в салонах красоты. Захватила она также и модное вечернее платье, которое оказалось Ольге как раз впору. Оно даже отчасти скрывало ее беременность. Затем Рита приступила к священнодействию…

Он усадила Ольгу перед зеркалом, набросила ей на плечи простыню, водрузила на ее волосы тюрбан из махрового полотенца. Стала разводить в миске какую-то однородную коричневую массу.

— До чего же я люблю это занятие — хлебом не корми, — говорила Рита, помешивая свое зелье деревянной палочкой. — Так и хочется, когда вижу какую-нибудь неряху на улице, схватить ее за волосы, притащить к себе и начать колдовать. Ведь все женщины красивы, просто не каждая знает об этом и умеет заботиться о себе. Надо уметь преображаться. Менять кожу, как делают это змеи. В принципе нас, женщин, именно этому и обучил первый Змей. Ну тот, в раю, помнишь?

— Я там не была, — ответила смущенно Ольга. Ей было немножко страшно.

— Я тоже, но особенно и не рвусь, — продолжала орудовать Рита, обмазывая лицо Ольги каким-то жирным кремом, а волосы — тягучей массой. — Сейчас мы из тебя Николь Кидман сделаем. Ты даже похожа на нее чем-то. Все вокруг, кто в штанах, попадают шпалами.

— Если тебе так нравится это занятие, шла бы в визажистки, — сказала Ольга.

— Молчи. Нельзя тебе сейчас губы растягивать. Может кожа треснуть. А у меня цель другая. Стать фотомоделью. Мирового уровня. И Каргополов мне в этом поможет.

— Кто-кто? — не удержалась от вопроса Ольга, услышав знакомую фамилию — мужа своей тетки. — Каргополов?

— Ну да, жених мой. А ты его знаешь, что ли?

На всякий случай Ольга отрицательно покачала головой. Правда, она уже видела Риту вместе с Каргополовым тогда, возле кафе на Тверской, но как-то не придала этому особого значения. А теперь все становилось ясным. Выходит, депутат решил все-таки разводиться со Светой. Интересно, а сама тетя знает об этом? В любом случае, это информация к размышлению, — подумала она, глядя на себя в зеркало и видя, как преображается ее внешность под быстрыми и ловкими движениями новой подруги. Рита была действительно очень искусным мастером. В эти мгновения она сама походила на художника-творца, скульптура, живописца, создающего свой лучший шедевр. Ее творческая мысль летала и парила над застывшей, словно манекен, Ольгой, а замысел постепенно воплощался в ту картину, которой будут любоваться и млеть от восторга все зрители. В особенности бюргер Гельмут. В этом отношении Рита все рассчитала очень четко и точно. Ольгу она женит и отправит в Германию. Та будет всю жизнь висеть у нее на долговом крючке. Может быть, она даже сдерет эти полмиллиона с Гельмута. А Костя… Или он вернется к ней, Рите, или она тоже что-нибудь придумает такое… Что ему не поздоровится до конца жизни. Рита даже засмеялась от удовольствия, не предполагая в себе столь изощренного коварства. А Ольга сидела на стуле с закрытыми глазами и думала о своем.

Через полтора часа работа была закончена. Рита, как профессиональный художник, отступила на пару шагов, потом вернулась к своему «мольберту» и сделала последний мазок кисточкой.

— Ну, как? — спросила она.

Ольга открыла глаза и ахнула. Действительно, в зеркале отражалась удивительно красивая женщина, просто чудо русской природы и обеих столиц. Хоть сейчас на конкурс, первое место обеспечено.

— Это я, что ли? — растерянно спросила она.

— Ты, ты! — усмехнулась Рита. — Кажется, я даже перестаралась. Теперь ты и меня затмишь. Надеюсь, сейчас-то ты понимаешь, что значит для женщины макияж и все остальное?

— Понимаю, — кивнула Ольга. — Надо позвать маму и бабушку.

Наталья Викторовна, зайдя в комнату, также не удержалась от восторженного возгласа. Бабушка же лишь осенила Ольгу крестным знамением, будто благословляя на подвиг. Как на борьбу Александра Невского на Чудском озере с немецкими псами-рыцарями, в лице добродушного и состоятельного бюргера Гельмута, измельчавшего потомка еще тех тевтонов…

— Вперед — на битву! — заявила Рита, женским чутьем уловив скрытый смысл бабушкиного жеста.

Глава двадцать первая

Немецкий жених

Встреча с Гельмутом Шрабером была назначена в том же ресторане «Марриотт». Для подстраховки Рита пригласила и Вадика Каргополова, правда не сказав ему, кто будет та девушка, которую она хочет сосватать немцу. Но депутат и так отнесся к ее идее несколько ревниво, поскольку он сам крутил с богатым бюргером кое-какие дела и не желал его делить с кем бы то ни было. Даже с женщиной. Пусть и с будущей супругой Гельмута. А когда он увидел, что к их столику идут Рита и… Ольга, то и вовсе затрясся от возмущения. Вначале он несколько обмяк, затем вновь надулся и пошел пятнами — от бледно-розовых до фиолетово-багровых. Того и гляди, хватит тот самый «кондратий», на которого он любил ссылаться, грозя в Думе правительству и изображая из себя народного заступника, предварительно обсудив в кулуарах с теми же представителями кабинета министров все нюансы и роли.

— О, я-я, зер гут! — шепнул Каргополову Гельмут, также глядя на приближающихся Риту и Ольгу. Впрочем, он неплохо говорил и по-русски, так как был немцем не западным, а восточным, и учился когда-то в нашем университете.

— Вот тебе и «зер гут», мутер твою рас-с-так!.. — прошипел в ответ Каргополов.

Рита представила Ольгу Гельмуту и депутату, все уселись за столик. Тотчас же засуетились официанты, которым уже был сделан заказ заранее.

— Цигель, цигель! — поторопил их Каргополов, отчего-то заговоривший на дурном немецком, который учил в школе. Возможно, от переполнявшего его гнева. На Ольгу он старался не смотреть. Зато во все глаза на нее пялился Гельмут.

— Ты на ней дырки протрешь, — сказала ему Рита. — А платье дорогое, потом не заштопаешь.

— Рюска красавица! — с восхищением отозвался тот, подняв вверх большой палец.

— Рюска, — согласилась Рита. — Но главная красавица здесь я, не забывайте.

— О, ти тоже. Но ти — женщин майн дрюг. А Олька — о!

— Не «Олька», а Оленька, — поправила Рита. — И вообще, подбери до поры до времени слюни, гузка моя. Давай сразу перейдем к делу.

— О, я, я. Оль-ень-ка. Карашо. К делу.

Гельмут сосредоточился, но на Ольгу продолжал посматривать с удовольствием. Очевидно, она действительно ему очень понравилась. Сама же Оля держалась скромно, тихо и несколько растерянно. К тому же немного побаивалась и Каргополова, который грозно вращал глазами.

— Надо сначала выпить, — сказал депутат, решив махнуть на все рукой. Все равно он со Светкой скоро разведется, а эта дуреха, Ольга, Гельмута у него не перехватит. Даже хорошо, что у немца будет жена из его бывших родственников. Легче управлять бюргером.

Все выпили шнапса, кроме Ольги.

— Не пьет и не курит, — заметила Рита, кивнув на подругу.

— Карашо, — сказал Гельмут, отметив что-то в своем блокнотике. Наверное, у него был целый список условий по выбору невесты в России.

— Морально устойчива, характер такой же нордический, как и у тебя, — продолжала Рита, вспоминая что-то из старого фильма. — В связях, порочащих ее, не замечена. Ну, и разумеется, отмечена наградами рейха.

— Как?

— То есть нашего рейха, отечественного. Красный диплом о высшем образовании. Медаль за спасение утопающих на пожаре. Мать-героиня. Нет, это потом. Здоровье отменное, последний раз к врачу обращалась еще в школе, по поводу насморка. И тот оказался гриппером.

— Что? — не расслышал Гельмут.

— Инфлюэнцей, — прокричала Рита, переходя к решительной атаке и беря быка за рога. — Она тебе нравится?

— Я, я! — тотчас же откликнулся Гельмут, вновь отмечая в блокнотике какие-то пункты.

— Но фройляйн, кажется, слегка беременна? — не удержался от издевки Каргополов. — И сдается мне, что роды не за горами.

— А ты вообще помолчи! — шикнула на него Рита. — Подумаешь беременна! А мы этого и не скрываем. Она и от тебя, Гельмут, быстро забеременеет, потому что природа такая, плодоносная, а тебе ведь хочется деток?

— О, я… — несколько уныло на этот раз отозвался немец. И опять что-то пометил в блокноте. На сей раз, кажется, поставил вопросительный знак.

— Закрой свой чертов кондуит, — грозно сказала ему Рита. — А не то я его в окно выброшу. Ишь, развел тут бухгалтерский учет: дебит-кредит! Тебе сватают такую девушку, а он баланс подводит. Чай, не голштинскую корову покупаешь! Смотреть на меня, штурмбанфюрер хренов!

От ее окрика Гельмут вздрогнул, захлопнул блокнотик и уставился на Риту. Даже Каргополов несколько растерялся. Он знал, что Ритуля — девушка решительная и хваткая. На себе проверил. А Ольга теперь и вовсе смутилась. Она опустила голову и сидела не шевелясь, глядя на жюльен перед собой. Ей было не только стыдно за этот торг, она ощущала себя совершенно голой, словно выставленной на невольничьем рынке напоказ. Ей хотелось уйти, но она и не смела двинуться с места. А Рита продолжила:

— Короче так, сокол ты мой фашистский из люфтваффе…

— Не надо фашизьмь, никс, ош-шень плехо, — перебил ее Гельмут.

— Ладно, — согласилась Рита. — Но ведь и не коммунист же ты, надеюсь? Словом, ты буржуин и твой аусвайс в порядке. С ее паспортом некоторая заминка, но мы ее через пару недель уладим. Получит новый. Если она тебе подходит как девушка… и мать, то берем ваши аусвайсы, соединяем их здесь, в загсе, а потом ваши тела и души отправляются в свободный полет. То есть в свадебное путешествие. Подходит?

— А сдается мне, — снова не удержался Каргополов, — что у девушки этот ребенок не первый. Я умею по глазам читать.

— Тогда закрой сам свои зенки, — отрезала Рита. — Да, вынуждены признать. У тебя, Гельмут, уже есть сын. И очень хорошенький мальчик, пяти лет.

— П-почему я не зналь? — удивился немец. — Откюда и когдя?

— Я имею в виду, что Ольга воспитывает ребенка от одного негодяя. Но ты его усыновишь, и дело с концом.

— Негодяя? — пошутил Каргополов.

— Ребенка! — рыкнула Рита. — Это была ошибка молодости, Гельмут. Но ты его воспитаешь в настоящем арийском духе, и он наследует твое дело. А в будущем станет канцлером Германии. Уф-ф! — Устала я с вами, — и Рита лихо выпила еще одну рюмку шнапса.

— А почьему Оль-ень-ка все время мольчит? — произнес Гельмут, не спуская с нее глаз. — Я такой страшьный?

Но тут у Ольги окончательно не выдержали нервы. Особенно, когда речь зашла об Антошке. Она вдруг сорвалась с места и, путаясь в длинном вечернем платье, побежала к выходу.

— Айн момент! — сказал Рита, пустившись следом за ней.

Когда Ольга стремглав бежала из ресторана «Марриотт», Константин с друзьями как раз заканчивал свой «пивной путч» в баре. Будущие грабители договорились встретиться через пару недель и вернуться к обсуждению плана. Стали прощаться и расходиться.

— А вас, Джойстик, я попрошу остаться, — зловеще сказал Костя, удержав старого приятеля за рукав. — Так что ты там говорил о медицинских центрах?

— Тогда поехали ко мне, — ответил тот. — Мне удалось кое-что нарыть.

Минут через тридцать они уже сидели в полностью компьютеризованной и заинтернеченной квартире Джойстика. На стенке, как божество, висел портрет Билла Гейтса. Всюду были мерцающие мониторы, провода, процессоры, сканеры, принтеры, полки с дискетами и книгами по программированию. Косте показалось, что он вообще попал в какой-то виртуальный мир, того и гляди, из-под тахты вынырнет универсальный злодей и скажет: «У вас осталось три жизни!», а чайник на плите закипит не водой, а машинным маслом для смазки роботов. Он даже подозрительно понюхал свой стакан с чаем, который ему предложил Джойстик.

— Цейлонский, — сказал хозяин квартиры. — Сахара клади сколько хочешь. А теперь слушай меня внимательно. У тебя остается совсем мало времени.

— Еще три жизни, — хмуро произнес Костя. — Это я так, нашло что-то. Продолжай.

Джойстик сел за один из компьютеров, начал поиск. Константин склонился над ним и стал следить за мельканием монитора.

Вот письма, которые пришли в ответ на то, что я рассылал, — сказал Джойстик. — Можешь прочесть, я их перевел на русский.

— Говори сразу суть, — отозвался Костя, уже чувствуя неладное.

— А суть такова. Ответили мне шесть медицинских центров в Израиле по пересадке костного мозга. Эти операции они делают детям со всего мира. Но есть одно «но».

— Какое? Жителей России ставят в конец очереди?

— Нет.

Джойстик нашел в компьютерной памяти нужное письмо, стал зачитывать:

«Вы сообщаете, что перед приездом сюда планируете получить Израильское гражданство. Вы должны иметь в виду, что если вы не получите его, то эта операция обойдется вам в большую сумму».

— Ответь им, что гражданство Израиля у нас будет, — сказал Костя.

— А ты в этом уверен? — спросил Джойстик.

— Хрен знает, — честно признался тот. — В посольстве что-то темнят, мурыжат. Пригласили вот на собеседование родителей и Ольгу. На днях пойдем. Слушай, а может быть, они на взятку намекают? Как думаешь, сколько им дать на лапу?

Джойстик засмеялся.

— Даже не заикайся об этом, — сказал он. — Они, знаешь, как там за свои места держатся? А ты им уже сказал, что у тебя больной ребенок?

— Нет, конечно, — ответил Костя. — Ты меня уж совсем за порченого держишь?

— Не говори, ни в коем случае. А то визы вам не видать. А ты, наверное, именно поэтому решил банк ограбить? — вдруг спросил он.

— И поэтому тоже, — кивнул Костя. — Ладно, не отвлекайся. Банк у нас еще впереди, а пока пошли им ответ, что виза у нас уже есть. Смухлюем немного. Поглядим, что ответят.

— Ладно, — сказал Джойстик. — Все равно я с тобой рано или поздно в тюрьму сяду. Так лучше раньше.

Он стал нажимать на клавиши и тут вдруг в компьютере неожиданно произошел сбой, изображение на мониторе вернулось к первоначальной заставке. Во всю ширину экрана появилась фотография Ольги. Еще пятилетней давности. Джойстик смутился, попытался убрать ее, щелкая клавишами, но изображение не исчезало. Девушка чуть улыбалась, загадочно, как Мона Лиза, а смотрела на них обоих задумчиво, слегка грустно, будто уже тогда знала, что должно произойти сейчас, в эти дни, пять лет спустя.

— Это… я так… не было ничего под рукой, вот и поместил Ольгу, — совсем растерявшись проговорил Джойстик. — Сейчас уберу… черт… заело что-то.

— Оставь, — произнес Константин, положив свою ладонь на его руку. — Не надо убирать. Я и не знал, что ты ее до сих пор так любишь.

Теперь они оба, погрузившись каждый в себя, молча и еще долго всматривались в фотопортрет Ольги. Но не имея сил возвратиться в прошлое…

Рита успела перехватить Олю, когда она уже садилась в такси.

— Совсем спятила?! — прошипела она, силой вытаскивая ее из машины. — Какая муха тебя укусила? Или припадок начался? Объясни толком.

— Рита, я не могу так, — ответила Ольга, бессильно опустив руки. — Это обман.

— Красотки, так мы едем или нет? — высунулся из машины таксист. — Могу даже со скидкой ради таких барышень. Отработаете.

— Проваливай, пока цел! — огрызнулась Рита и поволокла сопротивляющуюся подругу к ресторану. — Я в тебя уже столько сил вложила, а ты… Не умеешь отвечать благодарностью! Почему — обман? Кого ты обманываешь, Костю? Да ему чихать на твое знакомство с Гельмутом!

— Так я ведь и Гельмута, получается, обманываю, — сказала Ольга. — Выхожу замуж из-за его денег.

— Во-первых, ты еще никуда не выходишь. А… входишь в ресторан. Вот так, подними ножку и перешагни через ступеньку.

Поскольку Ольга продолжала упираться, Рита подтолкнула ее в спину, да так сильно, что девушка перемахнула сразу через несколько ступеней и очутилась перед стеклянной дверью. Швейцар услужливо распахнул ее еще шире.

— А во-вторых, — продолжала Рита, ведя ее через холл. — Запомни, родненькая, на Западе брак — это тоже бизнес. Гельмуту нужна добропорядочная, верная, домашняя бюргерша, своих-то фрау там уже, наверное, не осталось, моль съела, вот он и приперся в Россию. А ежели жена при этом окажется еще и красавицей — ну, тут уж плати премиальные! А тебе, естественно, выгодно себя продать. Это как переход ценного футболиста в зарубежный клуб. Ничего стыдного или позорного. Ну, поиграешь там, в Германии, в этот футбол, отработаешь в роли супруги, а не понравится — так и развестись можно. Вылечишь сына, и назад, в родную конюшню. Если тебе так нравится российское пепелище.

— Я понимаю, — шмыгнула носом Ольга. — Ты все правильно говоришь, Рита. Просто у меня нервы почему-то сдали.

— Ничего, — успокоила ее коварная соперница. — Только больше этого не повторяй. А теперь — улыбнись, нос выше — и пошли к нашим баранам!

Вернувшись за столик, Рита тотчас же накинулась на Гельмута и Каргополова, словно они и были главными виновниками внезапного бегства «Золушки».

— Зачем вы ее напугали? — сказала она гневно. — Вы же оба просто чудовища, монстры, с такими рожами лишь детей заиками делать!

— Но-но, полегче! — отозвался Каргополов. Гельмут как-то понуро глядел на Ольгу.

— Я фам совершен-но не нравлюсь? — пробормотал он. — Я — чудовище? У меня — роша?

— Ну что вы такое говорите? — засмеялась Ольга. Вид у Гельмута был очень жалкий и виноватый. — Рита просто шутит. Вы весьма милый и интересный мужчина.

— Вот это в точку! — одобрила ее Рита. — Тебя и учить не надо, продолжай дальше.

— О! — обрадовался Гельмут и порозовел. — Я так рат эт-то слышат. Ми с вами найдьем контакт. Я?

— Я-я! — ответила за Ольгу Рита. А та лишь скромно кивнула головой. Каргополов же фыркнул и выпил шнапса.

— Умора! — сказал он издевательски. — На моих глазах моего партнера по бизнесу женят на беременной женщине. Да еще моей племяннице.

— Как? — встрепенулась Рита. Она уставилась сначала на Каргополова, затем на Ольгу. Но быстро пришла в себя, Потому что была девушкой исключительно современной. — Вот так номер!

— Да, — подтвердила Оля. — Вадим Арсеньевич женат на моей тете.

— Но скоро разведусь, — добавил тот.

— Это на твоей Светке, что ли? — усмехнулась Рита. — Даже забавно. Мир, как говорится, тесен, особенно когда ты садишь в вокзальном сортире. Ну что же… в таком случае…

Она быстро сообразила, что из создавшейся ситуации можно даже извлечь выгоду.

— В таком случае, — обратилась она к Гельмуту, — тебе вообще нечего долго раздумывать. За Ольгу ручаюсь не только я, но и твой дружок Каргополов. Ты даже успеешь с ним породниться, пока он не перестал быть ее родственником.

— Я пока еще ни за кого не ручаюсь, — заявил депутат. — Это дело надо как следует обмозговать.

— У нас в России все решается очень быстро, — не замечая его слов, продолжила Рита. — Это после мы начинаем все ломать и делать заново. А пока надо построить. Так что строительство вашей семьи я считаю почти законченным. Соедините руки, дети мои, и поцелуйтесь.

Поскольку Ольга продолжала неподвижно сидеть и, того и гляди, готова была вновь сорваться с места, а Гельмут зачем-то встал, то Рита сама взяла их обоих за руки и вложила одна в другую.

— Вот так-то лучше, — удовлетворенно сказала она. — Приятно посмотреть. Какая пара! А, Каргополов? И мы с тобою ничуть не хуже будем смотреться.

— Ты — дикая кошка, — заявил Каргополов. — Но за это я тебя и люблю.

А Гельмут и Ольга продолжали стоять почти неподвижно, но держась за руки и смотря друг другу в глаза.

— Ви оч-чень карошая, — тихо произнес немец. — Я эт-то сразу понял, как увидель. С первый рас.

— А вы добрый, — ответила Ольга, чувствуя, что все ее страхи и волнения наконец-то отступают. — Я даже не могу поверить, что все это происходит наяву…

— На… ява? — не понял Гельмут. — Ми поедем на Яву, как фам будет укодно.

— Сначала заключите брачный контракт, — услыхала их Рита. — Чтобы все было официально учтено и запротоколировано. Я не могу рисковать судьбой своей лучшей подруги. Мы в ответе за тех, кого приручили, так кажется, Каргополов?

Депутат нагнулся и прошептал ей в самое ушко:

— А ты, милая, еще та стерва. Я ведь теперь понимаю, почему ты хочешь сплавить подальше эту Ольгу. Но у тебя, сучка, ничего не выйдет.

— Заглохни, — тихо ответила ему Рита. — Это и в твоих интересах. Немецкая корова от тебя никуда не уплывет, будешь доить ее еще сильнее… Вместе будем, — добавила она, обворожительно улыбнувшись.

Заиграла музыка. Пока еще не марш Мендельсона, но что-то тоже торжественное. Две пары — Каргополов с Ритой и Гельмут с Ольгой, не сговариваясь, пошли танцевать.

Глава двадцать вторая

Делаем третьего?

По окончании вечера Гельмут заказал лимузин, сам лично довез Ольгу до ее дома, сделав круг по ночной Москве. Прощаясь, он позволил себе лишь поцеловать руку своей даме.

— Значит, до завтра? — спросил он, как влюбленный школьник.

У Ольги даже не было слов, чтобы ответить, — она парила в небесах от счастья. Радостно кивнув головой, девушка побежала вверх по лестнице. Влетев в квартиру. Она бросилась к ожидавшей ее матери и принялась ее целовать. Та стала отбиваться, поскольку пребывала в весьма сердитом настроении.

— Ты что, очумела? — спросила Наталья Викторовна. — Знаешь, который час? Я тут места себе не нахожу, Вольдемар уже собрался больницы обзванивать, а она… Почему не позвонила?

— Некогда было! — весело ответила Ольга. — Весь вечер танцевала и пила шампанское. Гельмут, оказывается, такой классный танцор! И не скажешь, что толстый.

— Это тот, с которым тебя Рита обещала познакомить?

— Он самый. Теперь, мамочка, он мой жених.

Ольга упала в кресло и счастливо вздохнула.

— Час от часу не легче! — также вздохнула Наталья Викторовна, но с тревогой. — А он приличный человек?

— Очень. Я даже хотела пригласить его сейчас в гости, с тобой познакомить, но… всему свое время, каждому овощу свой фрукт, как говорит Рита.

— Она тебя многому научит, — кивнула мать. — А может быть, она и мне какого-нибудь немца подыщет? А что? Можно даже и завалявшегося, лишь бы уехать отсюда, куда глаза глядят.

— Можно, — кивнула Ольга. — Германия — страна озабоченных холостяков, теперь я это поняла. Туда нужно десантировать все наше Иваново со всеми ткачихами. И переименовать Мюнхен как-нибудь в Иванхен.

— Нет, ты это серьезно? — не поверила Наталья Викторовна. — Взаправду решила за него замуж выйти?

— А что? И помечтать нельзя? А вдруг получится? Да я с радостью! Не задумываясь.

— А как же Костя?

— Что — Костя? У него своя жизнь. А вот Антошке там операцию сделают. Я и тебя с собой заберу. И бабушку.

— А Вольдемара? — спросила Наталья Викторовна.

— Ну, если тебе так хочется, то и его пристроим. Садовником в замке Гельмута. Так что не переживай, мамочка, все будет отлично. Скажи лучше, я — красивая?

Ольга стала вертеться перед зеркалом, принимая соблазнительные позы, одна вызывающе другой. Выставляла из разреза платья ножку, кокетливо играла глазами, поводила плечиками.

— Ты у меня умница, — сказала мать. — Но дура. Не верю я этому Гельмуту. Да и Ритке твоей тоже. Тут что-то не так. Мне это сердце подсказывает.

— Мамочка, не дергайся, — ответила дочка. — Если я до сих пор не пропала, то уже и не пропаду. Мне даже кажется, что моя настоящая жизнь вот только сейчас-то и начинается… Все — впереди. У меня будет свой дом, загородная вилла, машины, яхта, путешествия по всему свету! И даже много-много любовников, если захочу.

— Совсем рехнулась, — покачала головой Наталья Викторовна.

Ольга вдруг перестала вертеться перед зеркалом и капризно произнесла:

— Нет, ну я так не могу!

— А что у тебя болит?

— Душа. Я сегодня такая красивая и эффектная, а меня никто не видит. Как на зло.

— Я вижу. И не узнаю свою дочь.

— Ты не в счет. А знаешь, что я сейчас сделаю?

— Пойдешь спать, — сказала мать.

— И не подумаю! — Ольга стала надевать туфельки. — Мне необходимо… я должна… я просто обязана немедленно показаться на глаза Косте! Вот прямо теперь и не откладывая.

— Три часа ночи! — всплеснула руками Наталья Викторовна. — Куда ты попрешься? — У тебя ведь жених импортный!

— А тот — муж законный, — резонно ответила дочь. — Есть разница? Кроме того, я должна заручиться согласием Кости на свой брак с Гельмутом. Как мой супруг, он просто обязан выдать меня замуж.

Наталья Викторовна бессильно опустилась на стул. И сумела лишь промолвить одну фразу:

— Нет, это не ты, и не мы с тобой сходим с ума, а весь мир!

— Полный абзац, — согласилась Ольга, выскальзывая за дверь.

Константин проснулся оттого, что в его оконное стекло ударился камешек. Он приподнял голову с подушки и прислушался. Только что ему снилось, как он скачет на лошади, минуя кордоны из милицейских машин, лихо перелетая через препятствия, над головой свистят пули, а за спиной у него рюкзак, набитый долларами. Второй пущенный камешек заставил зазвенеть стекло еще сильнее. Костя потянулся и включил лампу. Прошлепал к окну, открыл его и выглянул вниз. На тротуаре стояла Ольга, помахивая ему рукой.

— Сейчас! — сказал он. И добавил, уже натягивая брюки: — Такой сон прервала… Если бы знала, сколько мы могли заработать!

Спустившись вниз и выйдя из подъезда, он наконец-то протер глаза и… обомлел. Такой красивой Костя ее еще никогда не видел. Даже во времена юности. А Ольга будто нарочно приняла одну из самых своих эффектных поз, разученных перед зеркалом.

— Ты ли это, дитя мое? — вопросил Костя. — Впрочем, я всегда знал, что моя жена — самая прекрасная женщина на свете.

— Мерси за комплимент, — сделала книксен Ольга. — Может быть, пригласишь в квартиру?

— Угу, — отозвался он, поскольку других слов не было. От ее вида действительно перехватило дыхание.

Они поднялись по лестнице, тихо вошли в квартиру, стараясь не скрипеть половицами, чтобы не разбудить Костиных родителей. Но те и не спали, прислушиваясь к странным шорохам за дверью.

— Кого-то привел, — шепотом сказал Петр Давидович жене. — Наш сын — бабник.

Елизавета Сергеевна на цыпочках подкралась к двери и посмотрела в замочную скважину. Затем вернулась в постель.

— Кажется, это Ольга, — прошептала она. — Вот до чего дошло: жену в дом украдкой водит.

— Все-таки это лучше, чем любовницу, — ответил муж.

— В данных обстоятельствах не вижу никакой разницы, — оставила за собой последнее слово Елизавета Сергеевна. — Интересно, какие у них могут быть дела в четыре часа ночи?

— Супружеские, — вполне логично отозвался Петр Давидович.

Между тем в комнате Кости происходил следующий «деловой» разговор. Причем Костя и Ольга стояли очень близко, глядя друг другу в глаза.

— Скажи, я тебе сейчас нравлюсь? — допытывалась она.

— А я от тебя всегда был без ума, — не покривил душой он.

— Нет, ты честно ответь.

— Я правду говорю. Когда я тебя вижу, во мне всегда все переворачивается. И потом никак на место не установится.

— Ты любишь меня?

— Люблю. А почему от тебя… — Константин стал подозрительно принюхиваться. — Почему от тебя мужчинами пахнет?

— А я была с ними в ресторане, — ответила Ольга.

— Ах вот как! Коварная изменщица…

— Сам такой…

Как-то непроизвольно, инстинктивно, сумасбродно они поцеловались, а затем стали также поспешно и не думая ни о чем ином, раздеваться. Вечернее платье упало на пол. Костя что-то шептал, а Ольга отвечала, но слова таяли в ночной прохладе, не обретая смысла. Наконец, Константин бережно взял ее на руки и осторожно положил в кровать… Любовь, как постоянно случается в жизни, вновь затмила рассудок.

Однако родители Кости продолжали прислушиваться к доносящимся до них из соседней комнаты звукам. Они были весьма характерны.

— Лиза? — недоуменно спросил Петр Давидович. — Они там что, третьего ребенка делают?

— Молчи! — толкнула его в бок Елизавета Сергеевна. — Я сама возмущена до предела. Лучше бы он привел в дом любовницу.

— Так, может быть, их остановить? — высказал дурацкую идею муж.

— Уже поздно, — вздохнула жена, и ее слова совпали с финальными аккордами, проникшими сквозь «хрущевскую» стенку.

…А спустя некоторое время между Костей и Ольгой продолжился, прерванный любовной горячкой разговор.

— Мы как два сумасшедших, — прошептала она. — Но мне с тобой хорошо.

— И мне тоже, — отозвался он. — А все-таки зачем ты пришла?

Ольга немного задумалась, но потом призналась:

— Сказать тебе, что я, может быть, выйду замуж за одного немца.

— Вот как? — Костя обиженно отодвинулся от нее.

— Это шанс, — промолвила она. — Спасительный билет для нашего мальчика. Ведь с операцией в Израиле скорее всего ничего не выйдет. Так я понимаю.

— Я работаю в этом направлении, — хмуро сказал Костя. — Не торопись. Сегодня мы должны быть в посольстве.

— Я знаю, — вздохнула Ольга. — Мне уже звонили оттуда.

— Вот и подожди пока со своим нацистом.

— Он не нацист, он хороший. Разве его вина, что наши деды воевали?

— Все равно гауляйтер, коли хочет увезти тебя в Германию. На принудительные работы. Будешь ему свинину жарить к пиву. Сама растолстеешь, как бочка. Тебе это нужно?

— Еще ничего не решено, Костя. Давай немного поспим…

— Ну, спи, спи, — согласился он. — У меня такой интереснейший сон прерван. Вот любопытно, уйду я от погони или нет?

— Уйдешь, милый, — пробормотала, уже засыпая, Ольга. — Ты от всех уйдешь, ты же у нас Колобок…

— То есть дурак круглый? — успел спросить Костя, но его вопрос, словно повис в воздухе, оставшись без ответа.

В кабинете секретаря израильского посольства Давида Львовича Когана разместились все — родители Кости, он сам и Ольга. На столе были разложены документы, паспорта, фотографии из семейного архива. Секретарь переглянулся со своей сотрудницей Марией и сказал, обращаясь к Петру Давидовичу:

— Итак, вы утверждаете, что ваш отец — еврей?

— Чистокровный, — ответила за мужа Елизавета Сергеевна.

Петр Давидович лишь кашлянул, словно подтверждая сказанное.

— Это он на снимке? — спросила Мария, ткнув пальцем в одну из фотографий.

— Он, — вновь отозвалась Елизавета Сергеевна, сразу же взяв командование в свои руки. — Видите, пейсы висят?

— По-моему, это просто бакенбарды, — усмехнулся секретарь. — Но это к делу не относится. А кто рядом с ним, что это за женщина в шляпе?

— Не знаю, — пожал плечами Петр Давидович. — Фотография старая, отец умер, когда я был еще малышом. Может, кто-то из родственников?

— Я знаю, — опять вмешалась Елизавета Сергеевна. — Это твоя тетя Сара. А чуть дальше — его не видно — только плечо высовывается — это ее брат Исаак. Снимок сделан еще одним твоим дядей, Мойшей. Он, как вы понимаете, за кадром, вместе со своими детьми Фаней, Раей, Абрамом, Левой и Сонечкой. Сонечка была такая хорошенькая, мне Лазарь рассказывал, он сводный брат Бенечки, который женился потом на Ребекке, помнишь? — она обратилась к мужу и пнула его под столом ногой.

— A-а… да, припоминаю, — сконфуженно отозвался он.

— Ну и где же сейчас все эти ваши родственники? — слегка насмешливо спросила Мария.

— Да кто где! — ответила Елизавета Сергеевна и вновь понеслась на рысаках: — Одни в Польше, другие в Вильнюсе, третьи в Германии, четвертые в Америке, пятые в Австралии…

— Погодите, — прервал ее секретарь. — Не частите. А вы сами разве тоже имеете отношение к еврейской национальности?

— Кто, я? — выразила удивление Елизавета Сергеевна. — Разве не видно?

— Дело в том, что мы тоже проследили родословную вашего мужа…

— А при чем здесь мой муж? — оборвала его Елизавета Сергеевна, чувствуя запах керосина. — Вам мало того, что я — еврейка?

— Подождите, — вмешалась Мария. — О вас речь пока не идет. Мы рассматривали генеалогию Петра Давидовича. Поскольку и в первоначальном заявлении вашего сына Константина было сказано, что еврейские корни у него лишь от деда, а не от вас.

— От меня тоже, — не унималась Елизавета Сергеевна.

Остальные вокруг сидели, раскрыв рты, — и Ольга, и Костя, и Петр Давидович. В столь жаркий спор «славян» лучше было не вмешиваться.

— Да погодите же вы! — не выдержала Мария, прикрикнув. — Что у вас за характер такой несносный!

— Обычный еврейский характер, — ответила Елизавета Сергеевна. — Будто в Одессе никогда не были? Ну таки я вам скажу, шо вы многого мимо себя потеряли.

Мария выдержала паузу, взглянув на Давида Львовича. Потом задала каверзный вопрос:

— Вы крестили в детстве Константина?

— А как же? Конечно, — ответил Петр Давидович, за что тут же получил под столом еще один удар ногой.

— Он шутит, — мило улыбнулась Елизавета Сергеевна. — Он хочет сказать, что мы делали мальчику обрезание.

— Это легко проверить, — заметила Мария.

— Я готов, — лучезарно посмотрел на нее Костя. Но теперь уже ему перепал удар ногой под столом от Ольги.

В кабинете секретаря посольства становилось жарко. Хозяин помещения взял слово:

— Мы произвели некоторые исследования и у нас появились косвенные доказательства того, что ваш отец Давид Федорович первоначально прозывался Давыдом. Но каким-то образом произошло изменение одной буквы — «ы» на «и», а в паспортных данных он был записан как еврей по национальности.

— Однако, — подхватила Мария, — его дед Константин приходился сыном некоему государственному чиновнику третьего класса Никосу Шиголопулосу, обрусевшему греку, служившему по ведомству иностранных дел при министре Каподострия. Или не так? — она торжествующе посмотрела на всех.

— Ну точно! — не удержался от восторженного возгласа Петр Давидович.

Елизавета Сергеевна изо всей силы ударила его под столом по ноге.

— Шиголопулосы — это совсем другой род, отдельный от нас, — заявила Елизавета Сергеевна. — Нас часто путают, но они к нам не имеют никакого отношения. Но в конце концов, что мы тут все в бумажках копаемся, как крысы архивные? Давайте решать по существу, без отеческих гробов.

— Конечно, — усмехнулась Мария. — Тем более что есть и более сильные аргументы.

— Какие же? — с вызовом спросила Елизавета Сергеевна.

— Почему ваш сын и сноха живут по разным адресам? И поженились лишь недавно, всего пару недель назад?

— А почему, собственно, евреям обязательно жить вместе? Вспомните Элизабет Тейлор и Ричарда Бартона? Они жили врозь, — нашлась Елизавета Сергеевна. — Пять раз женились и столько же раз разводились. И ничего страшного не произошло, воды Иордана из берегов не вышли.

— Оставьте ваши неуместные сравнения, — рассердилась Мария. — У нас есть еще одно доказательство того, что вы хотите получить репатриацию незаконно. То есть вы преследуете личную выгоду. К нам поступила информация, что вашему сыну требуется операция по пересадке костного мозга, — она посмотрела на Костю и Олю, — и вы рассчитываете на бесплатное медицинское лечение в Израиле.

— От кого поступила эта информация? — спросил Костя.

— В кабинете наступила тишина.

— Не важно, — сказал секретарь. — Мы не обязаны вам отвечать на этот вопрос.

— Да, — тихо произнесла Ольга. Затем повторила громче: — Да, мой сын болен, — и почти прокричала в лицо сотрудникам посольства: — Да, я именно поэтому хочу уехать в Израиль, чтобы ему сделали там операцию! Неужели вы все этого не понимаете? Неужели Антон обречен на смерть здесь, в России?! Неужели он никому больше не нужен, кроме меня?!

Петр Давидович сидел, повесив голову. Молчала и Елизавета Сергеевна, тоже как-то вдруг разом сникнув. Костя обнял Ольгу за плечи, пытался успокоить.

— Да вы не кричите так, — сказала Мария. — Закон есть закон, а порядок есть порядок.

— Это так, — смущенно подтвердил секретарь. — Мы не можем открыть вам визу, — и он развел в сторону руками.

— К черту ваш закон и к черту ваш порядок, — сердито обронил Костя. — И к черту вас самих с вашими дотошными вопросами и придирками! Еврей не еврей, русский не русский, грек не грек… А еще называется — «Земля обетованная»! Да в гробу я ее видал! Пошли отсюда. В России тоже нормально лечат… Если есть деньги. А они у меня будут! Не дождетесь вы от меня обрезания…

— А жаль, — сказала ему вслед Мария, переглянувшись с секретарем. — Из него бы получился неплохой еврей.

Вся семья выбралась гуськом из посольства и остановилась на улице. К Константину неожиданно подлетел мужчина средних лет, стоявший до этого в очереди. Это был Климакович, врач с бывшего места службы. Сейчас он вел себя развязно и весело, словно уже был одной ногой в Тель-Авиве. По-панибратски хлопнул Костю по плечу.

— Ну как, получил визу? — спросил он, подмигнув одним глазом.

— Нет, — хмуро ответил Костя.

— Почему? — сменил тон Климакович. Да признали меня не то татарином, не то якутом. Придется переходить израильскую границу нелегально. Со стороны Новой Зеландии.

— Эге-ге! Вон оно что… — Климакович отодвинулся от Кости. — Наверное, ты в чем-то этаком замешан, — он сделал еще один шаг назад. — Или болен.

— Да вы не пужайтесь, Николай Семенович, — Костя напротив ринулся к нему и стал крепко обнимать. — Вы-то ведь уезжаете? Ну и счастливо добраться! А мне теперь в лепрозорий надо. Да еще люэс этот проклятый, четыре креста уже, до мозга добрался. И СПИД, и атипичная пневмония, и гепатит С, полный букет словом.

Климакович стал вырываться изо всех сил, но объятия Константина напоминали кольца удава, когда тот душит свою жертву. Наконец бывшему врачу удалось выскользнуть, и он, как бешенная мартышка, понесся по улице, наперерез машинам.

— Кто это? — спросила Ольга, встав рядом.

— Прохиндей один, — отозвался он.

— Что будем теперь делать? — задала новый вопрос она.

Елизавета Сергеевна и Петр Давидович стояли в сторонке, не мешали их разговору.

— Что-нибудь придумаем, — уверенно сказал Костя. — Я спущусь на самое дно ада, но спасу его.

Глава двадцать третья

Фантазии и реальность

Две пары уже целую неделю ежедневно встречались по вечерам: то в ресторане «Марриотт», то в загородном доме Каргополова, а то и в роскошном номере-люкс Гельмута Шрабера. Ольга во всем следовала инструкциям Риты, а та пока решила попридержать коней и не форсировать события. Она водила большого немецкого сома на крючке, но не давала ему сорваться. Но и сам Гельмут вел себя очень деликатно, не шел на абордаж. Лишь вздыхал рядом с Ольгой.

— Таких жирных налимов, — объясняла Ольге Рита, — как наши с тобой ухажеры, надо готовить к столу определенным способом. Умные повара предварительно отбивают на противне их печенку и сердце железными прутьями. Так они становятся намного вкуснее. И ты тоже бей своего чем попало, я имею в виду в моральном смысле. Пусть он все время чувствует перед тобой какую-то свою вину. Убеди его в том, что это именно он соблазнил тебя в детстве и лишил невинности.

— Меня соблазнил Костя, до него я была девственницей, — призналась Ольга.

— Ну ты даешь! — в восторге сказала Рита. — Значит, он — твой первый мужчина?

— Ну да.

— Это тяжелый случай. Первая любовь не ржавеет, — Рита задумалась о чем-то. — Ладно, выбрось Костю из головы. Тем более что с переездом в Израиль он уже облажался. Теперь надо думать только о Германии.

И вот настал тот вечер, когда Рита решила выложить перед Гельмутом скрываемые до сей поры карты. Они все вместе сидели в номере немца, а тот как раз жаловался, что сегодня утром у него украли бумажник с чековой книжкой и кредитной карточкой прямо в Президент-Отеле, на встрече с председателем Союза отечественных бизнесменов. Он и глазом не успел моргнуть.

— Может, этот председатель и спер, — меланхолически заметила Рита. — Ты будь внимательнее, Гельмушка. У нас еще тот народ, что бомж, что премьер-министр. Но я тебе хотела о другом сказать. Ты надумал сделать Ольге официальное предложение?

Каргополов при этом фыркнул, а сама Ольга сконфуженно покраснела. Гельмут поправил на носу роговые очки.

— О, я! — сказал он. — Надо только позвонить майн мутер.

— Ну, звони, звони. А без мутер ты никаких решений не принимаешь? — спросила Рита с издевкой. — Даже когда везешь к нам на рынки свою просроченную свинину и ветчину?

— Оль-ень-ка — не свиньина, — разумно ответил Гельмут.

— Это ты правильно подметил, — согласилась Рита. — Но тогда скажи маме, что у тебя есть еще одна проблема.

— Какая? — встрепенулся Каргополов.

Рита взглянула на Ольгу, поймала ее утвердительный взгляд.

— Дело в том, — сказала она, — что Ольге нужно сделать операцию… Чего ты так напрягся, Гельмут? Вот мужики пошли! Да не бойся ты, не ей, а ее ребенку.

— Эт-то правда? — спросил немец, обращаясь к своей «суженой».

— Да, — кивнула та. — У него лейкоз, нужна пересадка костного мозга.

— О! — издал единственный звук Гельмут. И повторил его в другой тональности, более растерянно: — О-о!..

— Что сие означает? — спросила Рита. — Сочувствие или боязнь ответственности? Ты раздумал жениться?

— О, найн, — помотал головой Гельмут. — Ми можьем сделать ту операцию в майн фатерлянд. Я!

— Это будет дорого стоить, — сразу предупредила Рита. — Порядка сорока тысяч марок. У тебя там, часом, не завалялась такая сумма в ботинке?

— Гм-м, — вмешался Каргополов. — Вообще-то, это похоже на вымогательство. Я, как российский депутат…

— Как российского депутата, я вас лишаю слова, — отмахнулась от него Рита. — Я с бундестагом разговариваю. Думай, Гельмут, и решай скорее. А то мы какого-нибудь богатого француза найдем. Есть и такие на примете.

— О… — понурился немец. — Разьве Оль-ень-ка встречьяеться со мной ради марок?

— Нет, конечно! — вступила в разговор и Ольга. — Но просто так складываются обстоятельства. Простите меня, Гельмут, но у меня нет сейчас другого выхода. А вы мне действительно очень нравитесь.

— Карашо, — кивнул Гельмут и сразу повеселел. — Не вольнюйся Оль-ень-ка, ми сделяем операцию в Герман.

— И ты дашь на это деньги? — спросила неутомимая Рита, ставя вопрос ребром.

— О, я. Я могью прямо сей секунд выписьять чек, — ответил Гельмут и полез в пиджак.

— Погоди пока, — остановил его Каргополов. — Сначала поженитесь. И обязательно возьми расписку в получении денег.

— Я, я, расписка, — кивнул немец. — Коньечно.

— Она тебе должна будет написать расписку, даже будучи твоей женой? — спросила Рита.

— Коньечно, — вновь кивнул Гельмут. — Так у нас приньято, в Европа.

— Вот ведь уроды! — откровенно выразилась фотомодель. — Одно слово — гнилой Запад. Никаких возвышенных чувств!

— Чуйвства у менья есть, — несколько обиженно отозвался Гельмут. — Я докьяжу. Прямо сейчас выпьишю чек на одна тысяча… нет, два тысяча марок. Вот! На карман расход Оль-ень-ке.

Он вновь полез в пиджак, а Рита сказала:

— Чувства у него оцениваются в две тысячи марок, ну а любовь будет, наверное, подороже, марок тысяч в три с половиной. Ладно, Оля, бери пока сколько дает, как у нас в России говорят: с паршивой овцы хоть шерсти клок… Пригодятся на лекарства.

— Овьца? — переспросил Гельмут, шаря по карманам. — Что есть парша? О! У меня нет чековьей книжка. Ее ведь спер предьседьятель!

— Ну вот, приехали! — разочарованно произнесла Рита. — Когда ты новую получишь?

— Немного дньей. Нужьно подождьять, — ответил Гельмут. — Оль-ень-ка, не вольнуся. Я дам тьебе деньга.

— А мне так нравится, когда вы это говорите: «Оленька», — произнесла она и не смогла сдержать смеха.

— Как карашо она смееться! — не удержался от восторженной улыбки и Гельмут. Усмехнулась также и Рита. Лишь один Каргополов в который уже раз недовольно фыркнул.

Примерно в это же время Константин звонил в дверь к Ольге. Открыла Наталья Викторовна.

— Ты? — удивилась она, не видев своего «зятька» со дня представления клоунов в больнице. — Ну, проходи…

Несмотря на всю свою неприязнь к Косте, Наталья Викторовна выставила все же на стол еще одну чашку. Он застал ее за чаепитием вместе с Вольдемаром и бабушкой. На тарелках лежали домашние пирожки и булочки. Костя механически взял одну из них и принялся жевать. Он с утра ничего не ел, бегая по турагентствам.

— А где Ольга? — спросил он.

— С Гельмутом, — нарочито подчеркнула Наталья Викторовна.

— A-а… с немцем этим… — Константин потянулся к еще одному пирожку. — Ну и как у них дела продвигаются?

— Лучше некуда, — Наталья Викторовна поджала губы. — От тебя же прока никакого. Ты даже не сумел стать евреем.

— Тоже мне горе какое, — отозвался Костя. — Можно подумать, что это кандидатская степень. Впрочем, при определенных обстоятельствах, пожалуй, что и степень. А у нас, в России, даже особое звание, титул. С ним ты теперь всюду пролезешь.

— Вот именно, — кивнул Вольдемар. — У нас на железной дороге, если ты не Шмульман, то выше проводника в поезде или путевого обходчика не поднимешься.

— Но я ведь тоже не сидел без дела, — продолжил о своем Костя. — Объезжал агентства, хочу поехать в Израиль по туристической визе. Мне нужен Ольгин паспорт. Главное — оказаться там, пусть даже не на ПМЖ. А потом — видно будет, — он съел еще одну булочку.

— Вряд ли получится, — сказала Наталья Викторовна. — В посольстве вас хорошо запомнили. Не дадут визы, даже туристической. Мне Ольга рассказывала, что вы там начудили со своей матушкой.

— А чего они сами? — огрызнулся Костя. — И от волнения он съел сразу две булочки.

Наталья Викторовна отодвинула от него тарелку подальше, но Костя, не заметив этого, продолжил:

— Туристическую визу должны дать. Может, я к Святым местам еду, к христианским реликвиям, ко Гробу Господню. Как они смеют мне в этом отказать? А то я новый крестовый поход начну! Я там разгоню всю эту шатию-братию! Они еще узнают Константина Шиголопулоса!

— Чего-то ты совсем разбушевался, — заметила Наталья Викторовна. — Раньше надо было православному Богу молиться. А то как прижмет как следует — тут он уже и христианин, поклоны начинает бить. А креститься, поди, и не умеешь.

Константин, чтобы доказать обратное, неумело осенил себя крестным знамением, причем слева направо. Бабушка от возмущения даже плюнула. Но Костя невозмутимо потянулся к тарелке с пирожками. Сжевал еще парочку. Оставался один, последний.

— Дочку хотела угостить, — жалеючи произнесла Наталья Викторовна. Раздумывая, дать ему по рукам, если он опять полезет в тарелку или нет?

— Это правильно, — раздумывая о своем, сказал Костя и с аппетитом скушал последний пирожок. — Уф-ф, устал я!.. Наталья Викторовна, а можно у вас на полчасика где-нибудь прилечь? Чего-то в сон клонит. Я могу и на коврике, у порога.

— Чего уж! — махнула рукой она. — Ложись в комнате, на диване. А мы опять тесто месить станем. К твоему пробуждению…

…И вот он наступил этот самый несчастный и позорный в жизни Константина день, когда жену и любимого сына увозил на чужбину какой-то толстобрюхий тевтонский рыцарь-завоеватель! Казалось, небо сейчас упадет на землю, на взлетную полосу аэродрома, по которой разгонялись лайнеры. В одном из них вскоре очутится и Ольга с Антошкой. Но пока они стояли в зале аэропорта вместе с Гельмутом и отчего-то радостно смеялись…

Костя смотрел на них из толпы других пассажиров и у него сжималось сердце. «Нет, нет, — твердил он себе сквозь сомкнутые губы. — Это не может быть. Ведь и Ольга, и Антошка — это моя семья! Моя! Почему же они так весело и беззаботно смеются?» В кармане он сжимал пистолет, купленный им накануне на Тишинском рынке. Он уже знал, что пойдет на все, лишь бы не допустить их отъезда. Гельмут что-то спросил у Ольги, та ответила, а потом поцеловала его. Немец подхватил Антошку на руки и стал подбрасывать его высоко вверх. Тот отчаянно визжал от смеха, страха и счастья.

«А вдруг он его не успеет поймать?» — подумалось Косте. Ему вдруг сильно захотелось броситься вперед, оттолкнуть Гельмута, схватить в охапку малыша помчаться по взлетной полосе вперед. Может быть, и он сумеет взлететь?

Пока он так рассуждал, Гельмут с Ольгой, а посередине Антошка, держась за руки, встали в очередь к таможенному досмотру. «Хоть бы у него героин обнаружили, — опять подумалось Косте. — Или пусть бы он находился в розыске в Интерполе». Но Гельмут был добропорядочный бюргер, Константин знал это, и даже в глубине души признавал его правоту. У немца есть все — положение, деньги, яхта, вилла… А у него? Только пистолет в кармане. Тогда ничего не остается, как только пристрелить немца. В другой раз будет искать невест в своем родном фатерлянде. А потом Костя застрелится сам. Так он решил. И его теперь ничто не остановит.

— Погоди, сынок, — сказала Елизавета Сергеевна, неожиданно очутившись рядом. Она все время стояла за его спиной, наверное выследив от самого дома. — Не надо его убивать. Ты же сам понимаешь, что это не выход. А Ольге и Антону в Германии будет гораздо лучше. Ему там операцию сделают. Да и Гельмут этот — такой симпатичный розовый поросеночек…

— Кабан старый, — угрюмо отозвался Костя. — Колоть пора. Но почему все так плохо, мама?

— Да все пройдет! — улыбнулась Елизавета Сергеевна. — Поехали домой. Я пирожки испекла.

— А знаешь, какие вкусные пироги и булки я ел недавно у Натальи Викторовны? Она мне дала рецепт, сейчас расскажу, а ты записывай.

Константин вынул пистолет и переложил его в другой карман. Елизавета Сергеевна приготовила карандаш и бумагу. Очередь у таможни продолжала двигаться.

— Погоди-ка! — опомнился вдруг Костя. — Какие пирожки? Тут судьба моя решается.

Он снова вытащил «ТТ» и снял его с предохранителя. Решительно шагнул в толпу, раздвигая ее руками.

— Костя! — прокричала позади него мать. Но его уже нельзя было остановить.

Он подбежал к Ольге и выхватил ее вместе с Антоном из очереди. Все люди вокруг шарахнулись в стороны. Гельмут поднял вверх руки.

— Гитлер капут! — почему-то произнес он и засмеялся.

— Всем отойти назад! — закричал Костя, размахивая пистолетом.

Другой рукой он прижимал к себе малыша и Ольгу.

— Никому не двигаться! Буду стрелять!

В зале аэропорта появилась милиция и почти тотчас же — отряд спецназа, с бронированными щитами и в полусферах. Они рассыпались по периметру, выставив короткоствольные автоматы. На верхних парапетах заняли позицию снайперы.

— Дайте нам уйти! — прокричал Костя. — Освободите проход!

В ответ ему раздался голос из мегафона:

— Бросай пистолет и сдавайся! Отпусти женщину и ребенка!

Это кричал генерал, стоя на безопасном расстоянии. Возле него находился и Каргополов с Ритой. Генерал вопросительно поглядел на депутата и сказал:

— Он не бросит. Ну что, будем валить?

— Валите, валите, — равнодушно ответил Каргополов.

— Нет! — прокричала Рита.

Ее голос слился с сухим щелчком, пуля попала прямо в сердце…

— Погодите! — успел прокричать Костя. — Дайте же мне напоследок еще один пирожок с луком!

Он очнулся, открыв глаза, потому что его сильно тормошила Наталья Викторовна.

— Вот тебе пирожок, не ори только, — сказала она, держа в руках целую тарелку. — Если ты все время во сне так кричишь, то теперь понятно, почему Ольга хочет удрать в Германию.

— А?.. Что?.. — пробормотал Костя. — Ффу-у… А она уже пришла?

— На кухне сидит.

Костя взял пирожок и принялся его жевать, проговорив при этом:

— Если бы вы, Наталья Викторовна, только знали, как сильно у меня болит сердце…

— Нет, не знаю, — сурово отозвалась она. — Болит — значит, за дело. Просто так щемить не станет.

Светлана Викторовна была в курсе многих любовных похождений своего мужа. Вначале она ревновала и даже швыряла в Каргополова все, что попадало ей в доме под руку, вплоть до ножей и вилок. Затем успокоилась и махнула рукой. О связи неверного супруга с фотомоделью Ритой она покуда еще не догадывалась. Однако Светлана Викторовна готовилась к активным боевым действиям, к решающему штурму, чтобы покончить с противником, то есть с Каргополовым, одним разом. Стереть его в порошок. Уничтожить как мужа и даже положить конец его политической карьере. Она очень многое знала о его тайных махинациях. В свое время Каргополов охотно делился с ней своими секретами, рассказывал то, о чем не следует говорить женщине. Была она знакома и с его партнерами по бизнесу, в частности с Мамлюковым и Гельмутом Шрабером. А также, будучи далеко не дурой и предусмотрительной особой, записывала кое-что из услышанного в тетрадь и загодя составляла досье на своего благоверного.

К осени набралась довольно пухлая папка. Хранила она ее у своей сестры. В ней были не только важные документы или их копии, слямзенные порой у Каргополова, когда он бывал пьян (а это случалось почти каждый день), но также фотоматериалы и диктофонные записи его переговоров. Светлана Викторовна всегда включала высокочувствительный диктофон, когда к мужу приходили его гости и запирались с ним в кабинете. Более того, в последние четыре месяца она получала еще и очень интересную информацию от нанятого ею частного сыщика, бывшего работника органов госбезопасности. Этот незаметный, среднего роста и возраста человек, с невзрачным незапоминающимся лицом, которого звали просто Павел, каждые две недели докладывал Светлане Викторовне о «похождениях» Каргополова. За что получал щедрое вознаграждение из денег самого депутата, выделенных на семью. Вообще-то, Вадим Арсеньевич был крайне жаден и скуп. Но побаивался своей супруги, старался ей не отказывать в требуемых суммах.

Однако Светлане Викторовне этого было, конечно же, мало. Она хотела обеспечить себя всерьез и надолго, желательно до конца жизни. И остаться свободной женщиной, без опостылевшего Каргополова. В тюрьму его она, разумеется, сажать не собиралась — да в России теперь и не сажают политиков или миллионеров, им просто дают двадцать лет условно или приговаривают к пожизненному заключению с немедленной амнистией. Хотя Павел и намекал ей, что деяния Каргополова тянут даже на государственную измену, по крайней мере, вред, нанесенный им России, лишь в масштабах будет поменьше разрушительных работ Ельцина, Гайдара, Чубайса и иже с ними. Нет, Светлана Викторовна хотела лишь содрать с Каргополова семь шкур и пустить его голым в огород. Пусть живет и стоит там чучелом, пугая ворон.

Теперь она выбирала момент для наступления, чтобы отпраздновать свой Аустерлиц. Но каково же было ее изумление, когда Павел положил перед ней последние фотографии, снятые скрытой камерой в ресторане «Марриотт», на вилле Каргополова и в номере Гельмута Шрабера.

— Что это за новая проблядушка со смазливой мордочкой? — спросила она. — А главное, каким образом тут замешана моя племянница Ольга?

— Племянница собирается замуж за немца, а «проблядушка» — Рита Гонцова, известная фотомодель, — ответил бывший гэбэшник.

— Ну, насчет ее нового замужества я кое-что слышала от сестры, но не думала, что это тот самый Гельмут. Выходит, Каргополов и тут ищет какую-то выгоду?

— Со Шрабером он ведет переговоры о новых поставках просроченного мяса в Россию, в провинцию, через украинскую границу. Канал ими уже был испробован еще прошлым летом. В таможенном коридоре работают люди Мамлюкова, а тот к тому же пропускает через него и негодное сырье для своей фармацевтики, — Павел докладывал четко, как и привык всю жизнь. Он был прекрасно осведомлен обо всех фигурантах, которых ему поручалось «вести». — Их переговоры близки к завершению. Что же касается Риты Гонцовой, то она вместе с Каргополовым разрабатывает какую-то свою комбинацию уже против Шрабера, стремясь выдать вашу племянницу замуж. Или действует самостоятельно.

— Выясните, пожалуйста, какие цели она преследует, — сказала Светлана Викторовна. — Боюсь, что и тут дело далеко не чистое. Мне будет жаль, если Ольга попадет в ловушку.

— Вообще-то, не хочу вас огорчать, но один из их общих знакомых, я имею в виду Шрабера и Каргополова, занимается системным бизнесом по отправке русских девушек за рубеж — в арабские страны, для богатых шейхов. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Понимаю, — задумчиво произнесла Светлана Викторовна. — Но не могу поверить, чтобы они на это пошли. Конечно, Оленька очень красивая девушка, но она же беременна!

— Это не играет роли, — ответил Павел. — Тот человек, который вывозит «живой товар» за границу, связан еще и с трансплантацией детских органов.

— Неужели… — начала было потрясенная Светлана Викторовна.

— Да, — твердо сказал Павел. — Это бизнес, и не маленький. Теперь вы представляете, какие комбинации тут возможны? Причем саму Гонцову могут наверняка использовать «втемную», необязательно она догадывается о реальных планах Каргополова или Шрабера. Я не намерен вас пугать, но дело, которое вы мне поручили, представляется очень серьезным. Я аналитик и привык распутывать сложные клубки до конца. Поэтому считаю нужным продолжать работу в этом направлении.

— А я-то собиралась уже покончить с этой «игрой», прижать наконец-то Каргополова к стенке! — нерешительно сказала Светлана Викторовна.

— Сделать это вы всегда успеете, — ответил Павел. — Но советую вам подождать.

— Что ж, — согласилась она. — Тогда продолжайте действовать. Мы свернем им всем шею чуть попозже.

Глава двадцать четвертая

Игры с компьютером и в жизни

Стояла ночь, глухая и темная. И опять пущенный меткой рукой камешек полетел в окно. Но теперь зазвенело стекло в комнате Ольги. Впрочем, она и не спала, переживая состоявшийся накануне бурный разговор с Костей. Он отчего-то впал в немотивированную агрессию, кричал, что не позволит им — ей и Антону — уехать в Германию, в конце концов сказал, что полетит с ними. Ольга ответила ему, что вряд ли Гельмут согласится оплачивать еще и его расходы, тогда он вообще заявил, что «порвет его, как Тузик шапку». Кончилось тем, что Наталье Викторовне пришлось выставить Костю из квартиры, сунув в карман его плаща кулек с пирожками.

Сейчас Ольга решила, что Константин вернулся среди ночи, и выглянула из окна. Но внизу стояла Рита, в шикарном серебристом платье, и, задрав вверх голову, посвистывала, сзывая вокруг всех бродячих собак. Сразу было видно, что она пьяна, поскольку едва стояла на ногах. А в руке держала увесистый булыжник, очевидно, более мелкого камешка уже не нашлось.

— Погоди! — сказала Ольга, боясь, что следующим броском Рита разобьет чье-нибудь чужое окно. — Не стреляй, я сейчас спущусь.

У подъезда Рита буквально упала в ее объятия. Пришлось транспортировать подвыпившую фотомодель наверх волоком.

— Ну и где это ты так наклюкалась? — спросила Ольга, установив Риту в коридоре, возле стенки.

— Там же… в «Мар… «Марриотте»… когда ты ушла, — еле проговорила та. — Скучно мне стало… с козлами этими… старыми. Вот и решила… нап-питься! У тебя есть виски?

— Нет, откуда? — улыбнулась Ольга.

— А у меня с собой… — и Рита вытащила из своей дамской сумочки почти целую бутылку. — Из горла будешь?

— Мне же нельзя. Ни из горла, ни из донышка. Даже из середины.

— А мне… можно!

И Рита забулькала. Пришлось отобрать у нее бутылку и уволочь в комнату. Ольга положила ее на свою кровать, сняв туфельки, один из каблучков которых был уже отломан. Но Рита, пролежав пару минут, вновь вскочила.

— Я тебе принесла еще пятьсот долларов, — сказала она. Вытащила из кошелька купюры и бросила их на стол. — Содрала с Каргополова. За безопасный секс. Учись, Олька, как надо зарабатывать бабки. Это тебе на лекарства.

— Спасибо! — искренно обрадовалась Ольга. — А мы с матерью как раз последнее наскребли. Антону ведь каждый день таблетки требуются. Какая ты, Ритка, молодец! Дай я тебя поцелую.

— Отвали, — сказала Рита, оттолкнув ее. — Хватит мне слюней от Каргополова.

— Я же дружески.

— В гробу я видала все ваши дружбы и любви. Запомни, Оля. В жизни есть только секс и бизнес. Что у мужчин, что у женщин.

— Ну, это ты… загнула, — смущенно ответила Ольга. — А хочешь, я тебе опять расписку напишу, как в прошлый раз? Чтобы все было по-честному. Я отдам.

Рита засмеялась. Потом замолкла и стала искать свою бутылку.

— Мне твоей прошлой расписки хватит, — сказала она. — Хотя и надо бы с тебя взять новую, но… Считай, что эти деньги — мой личный вклад в здоровье Антона. Я его заочно люблю. Потому что он сын Кости.

Тут она от чего-то загрустила и тихо добавила:

— А мог бы быть от меня.

— У тебя еще свои дети будут, — утешила ее Ольга.

— Нет, — покачала Рита головой. — Врачи говорят — нет. Когда я там, в Сызрани, свой первый аборт сделала, а было мне шестнадцать лет, то… все. Больше рожать не могу.

Ольга не знала, что сказать, поэтому просто сидела молча рядом с подругой. Та опять выпила немного виски из горлышка.

— Думаешь, я сейчас заплачу? — покосилась на нее Рита. — Не надейтесь. Я не знаю, что такое слезы. У меня вместо них — соляная кислота капает. Вот так. Но ты меня не слушай, а то я могу наговорить… всяких гадостей. Особенно тебе. Я часто такой злой бываю, что и укусить могу. Я же эфа, у меня самый смертельный яд в зубах.

— Все-то ты на себя наговариваешь.

Ольга все же обняла ее за плечи, стала убаюкивать. В это время отворилась дверь, и в комнату вошла заспанная Наталья Викторовна в ночной рубашке.

— Чего это вы тут? — спросила она.

— В лесбос перешли, — нахально ответила Рита и засмеялась. — Меняем сексуальную ориентацию, по законам военного времени.

— Ну вы даете! — развела руками Наталья Викторовна, увидев в ее руках бутылку. — Еще и пьете ночью. То Костя какой-то чумной сегодня был, то ты, Рита. Вирус в воздухе бродит, что ли?

— Наш Костя? — спросила Рита.

— Наш, общий — подтвердила Ольга. — Он приходил за моим паспортом. Хочет теперь туристическую визу пробить. Все носится со своей идеей о бесплатной операции в Израиле. Мама, возьми деньги, Рита принесла.

— Ой! — сказала Наталья Викторовна, схватив протянутые купюры, сразу загоревшись улыбкой. — Девочки, так я вам сейчас чайку согрею? Пирожки еще остались… Хотите?

— Я спать хочу, — устало отозвалась Рита и откинулась на кровать. — Не надо мне ничего. Ни пирожков ваших, ни…

Но что она хотела сказать — ни Ольга, ни Наталья Викторовна уже не услышали. Фотомодель начисто отключилась.

В комнате Джойстика нескончаемо мерцали мониторы, жужжал вентилятор, не спасая от густого сигаретного дыма. На полу валялись пустые банки из-под пива, обрывки бумаг. Квартира у него всегда напоминала помойку, хотя это и не умаляло достоинств хозяина. Сам Джойстик сидел сейчас за компьютером, а рядом стоял Костя и диктовал:

«Мы рады вам сообщить, что виза наконец получена и мы готовы выехать в Израиль…»

— Постой, — замер над клавиатурой Джойстик. — Как получена? Когда? Почему я ничего не знаю?

— Потому что тебе не положено по статусу. Нет, ни хрена мы, конечно, не получили, — отозвался Костя, прикуривая новую сигарету. — Получишь у них, жди, как же! Я думаю, что все лучшие советские бюрократы переселились в Израильское посольство. Им не понравился наш скоротечный брак. А также то, что ребенку требуется операция. Кто-то стукнул. Достать бы этого гада! Давай шлепай дальше, не отвлекайся. Я такой умопомрачительный текст сварганил — комар носа не подточит.

Костя не обратил внимания на то, что Джойстик как-то переменился в лице, сник. Пальцы его застыли над клавиатурой.

— Пиши. «Однако мы узнали, что документы о нашем статусе, дающем бесплатную медицинскую страховку, выдают не в посольстве, а только в аэропорту по прибытии в Израиль. В связи с этим у меня возникает к вам вопрос. Моя жена на восьмом месяце беременности. Врачи сообщили нам, что сам авиаперелет может спровоцировать роды…»

— Ты что, чартерным рейсом полетишь, что ли? — вновь оторвался от компьютера Джойстик. — Самолет зафрахтуешь?

— Угоню, если потребуется, — решительно ответил Костя и взял новую банку пива. — Дальше: «…Если жена начнет рожать в самолете или в аэропорту прибытия, мы окажемся в ситуации, когда надо сразу же готовиться к операции по пересадке костного мозга от новорожденного, но в это время, оформленных документов у нас на ту минуту еще не будет, и мы ничем не сможем доказать наш статус. Денег на операцию у нас тоже нет. Я мог бы остаться в аэропорту в качестве заложника…»

— Залога, — поправил Джойстик.

— Залога, — повторил Костя. — «Для оформления документов, а жену отправить к вам в клинику, и приехать к вам чуть позже с уже оформленными документами. Напишите, примете ли вы ее на этом условии?»

— Лихо закрутил, — похвалил Джойстик.

— «Мне также не ясно, — продолжал диктовать Костя, — как именно моя жена будет доставлена от самолета в клинику, ибо ей может потребоваться специальный медтранспорт, который мне организовать заблаговременно из России чрезвычайно трудно. Заранее благодарю. Жду ответа». Это все, точка.

Джойстик вновь замер над клавиатурой, словно оцепенев.

— Ну все, отправляй по адресу в медицинский центр, — поторопил его Константин. — Чего на экран уставился?

Джойстик закрыл приложение, в котором они работали, а на мониторе появился «рабочий стол» с изображением Ольги. И опять они надолго замолчали.

— Не могу больше, — произнес вдруг Джойстик.

— Не можешь? Иди в клозет, — обозлился почему-то Костя. — И убери это фото. Нечего мою жену рассматривать по ночам.

— Я… я… должен тебе сказать. Признаться.

— Что ты ее любишь? Это ты мне уже говорил.

— Нет, не то. Ведь это я сообщил в посольство, что вашему ребенку требуется операция по пересадке костного мозга.

Джойстик выпалил эту фразу одним духом. Но на Костю не взглянул, сидел, не шелохнувшись, будто ожидая удара.

— Ты? — удивился тот. — Но зачем?

— Ну… сдуру. Спьяна. Сгоряча. Я думал, что они там поймут и войдут в ваше положение.

— Врешь! — резко сказал Костя. — Ты просто хотел насолить мне. Отомстить. А ударил не по мне, а по… Ольге. И нашему сыну.

— И это тоже, — тихо признался Джойстик. — Думал, что так вы скорее разведетесь. Но я был действительно вне себя от помешательства. Ты же знаешь, как я ее люблю. Я не подумал о вас. Помрачение нашло. Прости, если можешь. Или ударь.

Джойстик вытянулся в струнку перед Костей и закрыл глаза.

— Ну, бей, — потребовал он. — Прямо в челюсть. Мне все равно завтра к стоматологу идти, коронки делать.

— А вот не буду! — отозвался Константин. И вдруг засмеялся. — Ну что мне тебя бить, осла этакого? Ты же от этого Ольгу любить не перестанешь?

— Нет, — сознался Джойстик.

— А другом мне все равно останешься, — подытожил Костя. — Так что расслабься и доставай пиво. Запустим наше письмо еще в несколько медицинских центров. Авось проскочим!

— Я… я все для вас сделаю! — обрадовался прощенный Джойстик.

И им обоим вдруг показалось, что Ольга на экране монитора чуть улыбнулась.

В больницу к Антошке, где его с нетерпением ожидала Ольга, Константин примчался с хорошей новостью: в одном из турагентств ему гарантированно обещали «сделать» визу в Израиль. Правда, для этого пришлось дополнительно раскошелиться на двести баксов, но все равно он был на седьмом небе от радости. Хотя в агентстве могли и надуть, но Костя об этом старался не думать. Наконец-то у него хоть что-то стало получаться! Он даже чуточку гордился собой, ловя свое отражение в витринах магазинов, мимо которых пробегал.

Ольга ждала его не в палате, а в больничном коридоре. Потому что палата была вновь забита народом: детьми и взрослыми. Оттуда неслись веселые крики и повизгивания. Там опять давали представление полюбившиеся больным малышам и медперсоналу клоуны — Мыльный Пузырь и Длинная Макаронина.

— Валера и Мила теперь сюда чуть ли не каждый день приходят, — сказала Ольга. — Как только появляется свободное время — тут как тут, словно волшебники. И ты знаешь, мне кажется, что дети от этого даже стали поправляться.

— Очень хорошо, — потер руками Костя. — А нам нужно немедленно сфотографировать Антона на визу. Бери его прямо сейчас под мышку и летим к фотографу.

— Дай ему хоть досмотреть представление!

— Некогда, я уже договорился с одним дядечкой. Это суперпрофессионал. Он даже родился с «кодаком» и в ковбойских сапогах. Тем более пока все врачи здесь заняты клоунами. Не успеют спохватиться — а мы уже и вернемся.

— Ну… попробую его вытащить, — сказала Ольга. — Правда, сильно сомневаюсь, что он оторвется от этого цирка.

Однако сама судьба пошла им навстречу. Антон вдруг выскользнул из палаты, поманив мать пальчиком.

— Скорее, скорее иди сюда! — крикнул он. — Там та-а-а-кое показывают! Привет, Костя!

— Здравствуй, здравствуй, — ответил тот и сгреб его в охапку.

— А хочешь, прямо сейчас поедем фотографироваться?

— А как это? — тотчас же заинтересовался малыш.

— Тебя что — ни разу не снимали на пленку?

— Он еще маленький был, не помнит, — ответила за Антошку мама.

— Вот-те раз! — возмутился Костя. — Ты знаешь, как это здорово? В сто раз лучше, чем смотреть на клоунов. И гораздо вкуснее шоколада.

— Правда? — не поверил мальчик, раскрыв еще шире свои глазенки.

— Я когда-нибудь вру? — обиделся Костя. — Помчались!

Он закутал Антошку в свой плащ, подхватил на руки и побежал к выходу.

— Погоди ты! — крикнула совсем растерянно Ольга. — Его же как-то одеть, нарядить нужно? Не в пижамке же фотографировать?

— Там полно всякого барахла и костюмов! — отозвался Костя. — Что-нибудь выберем!

…Через пятнадцать минут такси остановилось возле уже хорошо знакомой железной двери в стене. В фотостудии Михаил критически осмотрел малыша и улыбнулся.

— Фотогеничен, — выразил он свое мнение. — Будем лепить из него фактуру. Готовьте мальчика к съемкам.

— А во что одеть? — озабоченно спросила Ольга.

— В костюм маленького Людовика XIV, — ответил фотограф и показал ей на шкафы, в которых висела самая разнообразная одежда всех времен и народов.

— Слушай, Миха, — встрял Константин. — Нам ведь совсем простой снимок нужен. Главное, чтобы он не выглядел больным, а очень даже радостным и здоровым.

— Отойди, — сурово отодвинул его в сторону фотограф. — Дилетантам тут не место. У меня глаз наметанный, я в твоем малыше сразу будущую модель вижу. Мы его пощелкаем, а потом я еще эти снимки в журналы предложу. Поверь, такую рекламу ему сделаем — супер!

— Но… — начал было Костя.

— И не мешайся мне тут под ногами! — закричал на него фотограф, проверяя осветительные приборы. — Сядь где-нибудь и заглохни.

Пришлось Константину сдаться. Он отодвинул свой стул к стене, в тень, и стал следить за магическими приготовлениями к чудодейственным съемкам. Главное, что все это нравилось Антошке. Особенно всевозможные декорации, ведь различные манекены, обряженные в костюмы рыцарей или пилигримов, монахов или инопланетян, расставленные в картонных интерьерах, казались ему настоящими или, по крайней мере, на время уснувшими, замороженными. Он стал бегать среди них, прятаться от матери. Ловили его уже все втроем: Ольга, Костя и фотограф. Потом еле усадили в кресло, напоминающее трон. Михаил напялил на него золотистую корону…

Съемки растянулись часа на полтора. Антошке так понравилось фотографироваться, что он никак не хотел уходить. Уже перепробовали все наряды, разные ракурсы, снимали его в матроске, цилиндре, в балахоне Арлекина, буденовке, плаще звездочета, висящим на трапеции, играющим на мандолине, пьющим апельсиновый сок, поющим, задумчивым, смеющимся, хитро подмаргивающим, спящим. Вот спящим у него получалось совсем здорово, потому что он действительно уснул, утомившись от этой «игры в фото».

— Наконец-то! — тяжело вздохнул Костя. — Я не знаю, что с нами сделает Попондопулос.

— Зайдешь за снимками завтра, — сказал фотограф. — У вас славный мальчуган, будет кинозвездой. Желаю ему поправиться.

— Спасибо! — поблагодарила Ольга. — Сколько мы вам должны?

— Да нисколько, — махнул тот рукой. — Я делал это из любви к искусству. Мне ведь Рита рассказывала, какая у вас беда. Что бы мы были за люди, если бы еще и наживались на этом?

Костя вновь завернул тихо посапывающего Антошку в свой плащ и понес к выходу. На улице поймали такси, поехали обратно в больницу. Шофер изредка посматривал в зеркало заднего обзора на счастливую, как ему казалось, семью. На руках у молодого отца спит малыш, мама положила голову на плечо к мужу.

— Редко сейчас такое встретишь, — произнес он наконец.

— О чем вы? — спросил Костя.

— Да все о том же, о делах наших скорбных, семейственных. Вот, я с женой, почитай, два десятка лет вместе, а дня не проходит, чтобы не поссорился и не переругался вдрызг. И откуда только такие сквалыги берутся? А у вас, я погляжу, мир и покой. Даже завидно.

— Просто надо верить друг другу, — произнес Костя.

Шофер усмехнулся и крутанул руль на повороте.

— Прости… — прошептала Ольга.

— За что? — тихо спросил Константин.

— За то, что я часто тебе не верила… — и она, потянувшись, поцеловала его.

В зеркальце отражались ее счастливые глаза.

Вильгельм Мордехаевич сурово пригласил их в свой кабинет, лишь только они вернули Антона в больницу. Костя думал, что сейчас начнется скандал в связи с «похищением» малыша, но Попондопулос лишь молча выслушал его объяснения и почесал нос.

— Что ж, — произнес он. — Раз так было нужно, то… ладно. Однако меня следовало предупредить. Впредь подобным образом не поступайте. В конце концов, у меня самого сын фотограф, притом профессионал. Могли бы спросить, а я бы его сюда вызвал. И нет проблем. Он даже приз на каком-то международном конкурсе отхватил. В модельном бизнесе работает, не чета вашему какому-то фотолюбителешке!

— Сын-фотограф? — с долей подозрения спросил Костя. — И снимает модели для журналов?

— Ну да! — похвастался врач. — На глянцевые обложки. Где-то у меня тут был один из этих журнальчиков…

Вильгельм Мордехаевич открыл ящик письменного стола и начал рыться в бумагах.

— Он случайно не обожает ковбойские сапоги? — вновь спросил Костя.

— Еще как! — буркнул врач. — Просто спятил с ними. Он вообще немножечко… ненормальный. Ну, как все талантливые люди. Осуждать за это нельзя.

— И зовут Михаилом? — почти утвердительно произнес Костя.

— Да, — ответил Попондопулос и вытащил наконец из ящика журнал мод. — А ты его знаешь, что ли?

Ольга прыснула от смеха. С обложки смотрела лукавая мордочка Риты в эффектной шляпке.

— Откуда? У меня в приятелях только фотохалтурщики, — отозвался Костя.

— Вот то-то, — сказал врач и снова посуровел. — Но хватит об этом. Я вас пригласил для того, чтобы сообщить…

— Не надо! — испугалась вдруг Ольга. Только что смеялась, а тут вдруг моментально побледнела и даже прижала ладонь к сердцу.

— Да что вы, матушка? — улыбнулся Попондопулос. — Успокойтесь вы, зачем так сразу нервничать? Все пока идет хорошо. У нас еще есть время. Я просто хотел сказать, чтобы вы ближайшие две-три недели о лекарствах для малыша не беспокоились. Знаю, как вам тяжело с деньгами. Я убедил главного врача выделить для этого средства из резервного фонда. Мы имеем право на это пойти при исключительных обстоятельствах. Правда, мне пришлось сгустить краски и даже наорать на него, к тому же второй корпус останется пока без ремонта, но… деньги нашлись. А это сейчас главное.

Ольга и Костя вскочили со своих стульев, но не успели даже ничего сказать в благодарность. Поскольку Вильгельм Мордехаевич еще более сурово изрек:

— А теперь ступайте отсюда, некогда мне тут с вами рассусоливать, совсем голову заморочили со своими клоунами и фотографами!

Глава двадцать пятая

Ловкачи всюду найдутся

Быстро промелькнула, как набитая людьми электричка, еще одна неделя… Кто же мчался неведомо куда среди этих пассажиров, очутившихся волею судьбы в одном вагоне? Одни, как Климакович, получив визу, стремились в землю обетованную, другие, как Костя, ехали вообще «зайцем», проносясь даже мимо тех станций, на которых вроде бы были должны сойти. Константин был озабочен лишь единственным стремлением найти требуемую сумму на операцию и в поисках ее буквально бился головой о пуленепробиваемое стекло банка, который намеревался ограбить. Так, однажды он посетил место службы Люды Марковой, поболтал с ней о том о сем, приглядываясь ко всему, что его интересовало, а на выходе даже не избежал искушения споткнуться и упасть, навалившись на стеклянную дверь; но она, естественно, не разбилась. Зато сам Костя заработал на лбу шишку. Леонид Максимович потом долго смеялся, услышав от самого пострадавшего эту историю.

— Грабить банки нужно не примитивным американским способом, в ковбойских шляпах и со стрельбой, — назидательно сказал он, также крайне заинтересованный в том, чтобы помочь Ольге (хотя до сих пор и не догадываясь о том, что Костя — ее муж и виновник всех бед), — а иначе, по-русски, как еще никогда и никто в мире не делал.

— Согласен, — кивнул Константин. — Поэтому я и собрал столь разных и замечательных людей для общего дела. И скоро проведем репетицию…

А один из этих «замечательных людей» в эти дни пил горькую. Санитар по службе и бумагомаратель по велению души, Митя Шишкин, изнуренный постоянными супружескими изменами Катеньки, доведенный ее природной нимфоманией до состояния жидкой ртути, пребывал в тяжелом запое. Однажды он очнулся и увидел на кровати свою молодую жену в обнимку с чертом.

— Брысь! — сказал он тоскливо. — Катенька, ну это уж совсем ни в какие ворота! Ладно с людьми, но с нечистой силой-то уж совсем негоже..

— Ложись спать, — сонно ответила проказница. — Третьим будешь.

— Третьим? — переспросил Митя, потянувшись за бутылкой. — А я и один выпью. Буду я с ним делиться!

Черт почему-то обиженно заблеял и растворился в ночной мгле. А утром, по настоянию Кати, Митя Шишкин лег в свою же больницу на «профилактическое обследование».

Другой человек из этого Костиного «списка Шиндлера», компьютерный гений Джойстик, неутомимо рассылал в израильские медицинские центры всевозможные запросы и вел все переговоры о будущей операции, словно Константин уже имел и визу, и новое гражданство. Это была сложная и опасная игра, грозящая немалыми неприятностями, если бы открылась правда. Приходилось врать и изворачиваться, давать пустые обещания и гарантии. Костя постоянно подстегивал Джойстика, а тот потел от напряжения за своими компьютерами, охлаждая себя баночным пивом и выкуривая одну сигарету за другой.

Валера — Мыльный Пузырь продолжал «лопаться» перед восторженными детишками в больничной палате, а его супруга Мила — Длинная Макаронина причудливо завязываться в узел. Клоунская терапия имела несомненный успех, о двух бескорыстных виртуозных циркачах даже появилась статья в вечерней газете. Их стали приглашать и в другие госпитали и больницы, хосписы и стационары. Они подумывали даже о том, чтобы вообще распрощаться со своей основной работой в цирке. Таким образом, сами не ведая того, Валера и Мила как бы реанимировали древнюю мысль Гиппократа, что смех — лучшее лекарство от всех болезней. Удивительно, но даже один сумасшедший, которого считали неизлечимым пациентом и который не мог вспомнить вот уже десять лет, как его зовут, неожиданно после представления клоунов вдруг встал и громко заявил, что он — Илларион Микаэлович Айвазян-Пронский. Проверили в соответствующем ведомстве, оказалось — точно! Этот факт привлек к веселым коверным еще большее внимание прессы, а также светил науки и медицинских академиков.

Школьный приятель Константина инструктор конного спорта Василий стал по его просьбе обучать верховой езде некую серьезную золотоволосую девушку в очках. Вскоре способная ученица выглядела уже настоящей амазонкой, уверенно брала препятствия и скакала рысью. Люде Марковой очень шел спортивный костюм и хлыст в руке, которым она отгоняла слишком ретивых «лошадников» во время занятий. Один из посетителей конного комплекса, смуглый и черноволосый, с выправкой джигита, приходивший сюда довольно часто и тоскуя по своему горному аулу, внимательно посматривал на нее издали, поглаживая своего личного ахалтекинца. Однажды лошадь амазонки неожиданно понесла, испугавшись чего-то, джигит храбро бросился наперерез и схватил ее за узду. Затем помог растерявшейся Людмиле слезть с седла и… скромно удалился, даже не представившись.

— Как зовут этого человека? — спросила после Маркова у Васи.

— Ренат, — коротко отозвался тот.

Наталья Викторовна решительно потребовала от дочери, чтобы та познакомила ее с будущим новым затем — Гельмутом Шрабером, но Ольга не решалась привести добропорядочного немецкого жениха в их невзрачную «хрущевку». Сам богатый бюргер вел себя по отношению к ней очень благородно, оказывал всевозможные знаки внимания, дарил цветы и духи и даже выписал наконец-то чек на две тысячи марок — на мелкие расходы — но при этом все-таки застенчиво попросил расписку в получении. Наталья Викторовна, узнав об этом, пришла в сильное негодование.

— Да, доченька, — сказала она. — Не сладкая жизнь тебя ждет в Германии. У него там, поди, каждый клочок туалетной бумаги будет на учете.

Ее же собственный жених, Вольдемар, чья борода по значительности уже стала превосходить бороду Льва Толстого, все больше и больше стал уходить в философски-религиозное общение с глухой бабушкой, изъясняясь чаще жестами и мычанием. Это было очень удобно для обоих: она не слышала его, он не понимал ее, и оба оставались при своем мнении. Свадьбу решили сыграть 31 декабря, обвенчавшись предварительно в церкви.

В этот же, последний, день года планировал сочетаться браком с Ритой и депутат Каргополов. Он даже заранее заказал зал в одном из престижных ресторанов, но все пока держал в тайне, поскольку еще не успел развестись со Светланой Викторовной. Он боялся ее и знал, что супруга готова преподнести ему любую «подлянку». И решил в этом вопросе посоветоваться со своим приятелем Мамлюковым, чтобы все прошло шито-крыто. Тем более что сам Мамлюков был неоднократно женат и всегда выходил из подобных передряг победителем.

— И ты еще думаешь? — удивленно спросил тот. — Закатать в цемент и в воду.

— Так просто? — опешил Вадим Арсеньевич.

— А какие тут могут быть проблемы? — засмеялся фармакологический паук. — Я тебе помогу. У меня есть люди. И один молодой парень на примете, сын школьного приятеля, который мечтает выдвинуться. Вот пусть и пройдет первое испытание…

Но и Светлана Викторовна не сидела сложа руки. Она внимательно следила за всеми «телодвижениями» своего мужа, получая подробную информацию от незаменимого в сыскном деле Павла. И хотя последний разговор между Каргополовым и Мамлюковым остался для нее неведом, но она готовила свой ответный удар. А чтобы как-то развеяться и привести нервы в порядок, так же стала посещать конно-спортивную школу и брать уроки верховой езды у инструктора-конюха Василия Жмыхова.

Елизавета Сергеевна и Петр Давидович неожиданно вновь… влюбились друг в друга, да так сильно, будто вернулись в свою молодость. Возможно, этот несомненно опасный для здоровья людей вирус принес в дом Костя, а все творящиеся вокруг него события лишь развили болезнь. Елизавета Сергеевна стала меньше кричать на своего мужа, больше ухаживать за ним, подливать горячий чай с молоком, подавать на ночь шерстяные носки. А Петр Давидович ранним утром уходил на прогулку в лес и рвал там в подарок супруге поздние осенние цветы. Вполне может быть, что виновато во всей этой истории было и наступившее «бабье лето».

Данила Маркелович Жаков, дедуля-самородок, рисовал картину за картиной, словно хотел отыграться за все прошедшие восемь с гаком десятков лет. У него нашлась группа последователей, причем все старики преклонного возраста, также занявшиеся малеванием в стиле «а ля Жаков» и ходившие за ним повсюду, как апостолы за Христом. Один из модных критиков остроумно назвал это стихийное движение: «старческим Ренессансом». Но явились и противники, даже злостные недоброжелатели, в лице поздних авангардистов. Одна из них совершила на очередной выставке акт вандализма: облила портрет Константина-архангела серной кислотой и порезала холст кухонным ножом. Дамочке оказалось девяносто два года, и она принадлежала к могучей кучке из школы реалистов-ивановцев. Однако происшествие это еще сильнее возбудило общественное мнение, а в прессе тотчас же появилось сравнение дедушки Данилы с Рембрандтом и его знаменитой Данаей, пострадавшей тоже от сумасшедшего. Интересно, что вместе с хулиганкой на выставке были также задержаны три звероподобные личности, один из которых напоминал внешним обликом хряка, второй — гиену, а третий — смесь бульдога и комода, под куртками у которых обнаружились ворованные подсвечники из соседнего зала…

А сам Константин получил наконец-то туристическую визу в Израиль! И произошло это следующим образом.

Многие выдающиеся умы прошлого задавались таким вопросом: что есть ложь во спасение? И считать ли изменой поступок, совершенный во благо близкому? И где та грань, которая отделяет хорошее деяние от дурного? Ответа здесь нет, поскольку слишком шаток тот мостик, по которому приходится идти человеку всю свою жизнь. Вот и Константину настало время задуматься над этим вопросом после одной безумной ночи.

Он приехал вместе с Людочкой Марковой в конноспортивный комплекс, чтобы покататься на лошадях. Затем обучением наездницы занялся инструктор Василий, а Костя, оставив их, пошел через поле к выходу. У автомата с освежающими напитками он неожиданно столкнулся с черноволосой девушкой, пившей пепси. Видимо, она тоже только что закончила выездку. У нее была красивая фигура и соблазнительные кольца густых волос на плечах. Лицо показалось знакомым.

— О, шолом! — поприветствовал он Марию из израильского посольства. Та окинула его сперва равнодушным взглядом, а потом улыбнулась.

— Добрый день, — сказала она игриво. — И вы тоже конным спортом увлекаетесь?

— Я просто родился на конюшне, — ответил Костя. — А вскормлен молоком верблюдицы, поскольку детство мое прошло в Палестине, в бескрайних просторах Аравийской пустыни. Я ведь бедуин, к вашему сведению.

— Хватит заливать! — весело сказала Мария. — Мы не на собеседовании в посольстве. А это не вы девять лет назад выступали на юношеском первенстве Москвы по конкуру?

— Я, — удивился Костя. — Откуда знаете?

— И заняли там третье место. А я была пятой. И была еще маленькой, поэтому вы меня и не помните. А я вот узнала, только сейчас. Когда увидела вас здесь.

— Да? Сколько же нам тогда было? — спросил Костя. — Лет по тринадцать?

— Примерно, — ответила девушка. — Я даже вспоминаю, что вы меня тогда зажали в раздевалке и стали тискать.

— Ну это я слишком погорячился, — сокрушенно развел руками Константин, и они оба засмеялись. — Конный спорт, знаете ли, пробуждает половую активность.

— Еще как! — согласилась Мария.

Тут Костя набрался храбрости и сказал:

— А не пойти ли нам по поводу нашей встречи куда-нибудь в кафе и выпить?

— А почему бы и нет? — кокетливо отозвалась девушка.

И они отправились в ближайший бар. Говорили о разном: о породах лошадей, состязаниях, сбруях, о школьных годах, любимых увлечениях, друзьях-приятелях, о книгах, фильмах, эстрадных певцах, о Репине и Шагале, Пастернаке и Есенине, на многие-многие другие темы, которые приходят на ум молодым людям при первой встрече. Вот только о политике и межнациональных отношениях не произнесли ни слова. Затем вечер плавно перетек из бара в ресторан, где Костя и Мария поужинали, перейдя на «ты».

— Не хочется вот так расставаться, — откровенно сказал Костя, когда они вышли на улицу.

— Ну а в чем дело? Поехали ко мне, выпьем кофе, — предложила Мария, — А заодно все-таки проверим, есть у тебя обрезание или нет? Меня давно этот вопрос мучает.

— А если не окажется?

— Без разницы.

Таксист уже услужливо распахивал перед ними дверь.

…Через несколько дней Константин позвонил Ольге и произнес сакраментальную фразу:

— Нам наконец-то дали туристическую визу! Но если бы ты только знала, с каким неустанным напряжением я ради этого работал, буквально до изнеможения… — и он повесил трубку.

Полежав под капельницей, пропитавшись глюкозой, глицином и диакарбом, Митя Шишкин был выведен из своего запойного состояния и приступил вновь к своим рабочим обязанностям и творчеству. Но первым делом он разыскал в регистрационной книге приемного покоя адрес Данилы Маркеловича Жакова и поехал в гости. Он ехал без приглашения, взяв на себя инициативу в одном деликатном и щекотливом деле. Касалось оно Кости. А вернее, его сына Антошки. А если еще точнее — операции по пересадке костного мозга. И денег на лечение. Митя рассуждал так: сам Костя никогда не попросит у спасенного им когда-то дедули необходимой суммы взаймы (и был в этом абсолютно прав!), а вот он, Шишкин, в этом вопросе может и намекнуть модному ныне и преуспевающему художнику-постпримитивисту. Или к какой он там школе передвижников относится… и надо сказать, что Митя едва успел к цели, поскольку Данила Маркелович чуть не «передвинулся» по новому адресу. Его заботливый сын Лавр и галерист Гельманд собирались переселять дедулю в загородный дом, спешно выстроенный за лето в Опалихе. Разумеется, на деньги Данилы Маркеловича, поступившие от проданных картин. Там Данилу-мастера ожидала роскошная мастерская, целый набор всевозможных красок, кистей, холстов и подрамников. Только пиши и зарабатывай бабки, а уж как ими распорядиться — мы сумеем!

Дверь Мите открыл лысый сынуля, горький Лавр в терновом венце своего отца. За его спиной маячил настороженный Гельманд, почему-то с акварельной кисточкой за оттопыренным ухом.

— Мне Данилу Маркеловича, — скромно сказал Шишкин.

— Всем Данилу Маркеловича! — сердито ответил Лаврик. — Вы из газеты? Из телевидения? С какой программы?

— Я сам по себе, — несколько смутился санитар. — Но имею некоторое отношение к творчеству.

— Тоже художник? Живописец? — вмешался Гельманд. — Пришли взять секреты мастерства у нашего уникума? Ваша фамилия случайно не Куинджи? Не Левитан? Или вы Айвазовский?

— Шишкин, — вконец растерялся Митя.

— Ах вот как?! Он еще над нами издевается! — завопил Гельманд. — Гони, Лаврушка, его в шею! Да с лестницы, с лестницы спусти!

Храбрый галерист тем не менее прятался за спиной Лавра, воинственно размахивая акварельной кисточкой. Сынуля попытался захлопнуть дверь, но Митя поставил ногу.

— Дайте мне деда! — рявкнул он. И озверел в миг. Его толстое лицо побагровело, а губы затряслись от злости.

— Пойду звонить в милицию, — сказал Гельманд и куда-то исчез, оставив своего подельника на растерзание вандала и благоразумно решив, что в случае худшего исхода не придется с ним делиться выручкой.

А в это время из комнаты на шум вышел сам Данила Маркелович Жаков в расписанном павлинами длинном шелковом халате с бахромой. Санитара Митю он узнал сразу. И по-стариковски засмеялся.

— Пропустить! — властно бросил он сыну, затем крепко обнял друга своего спасителя. — Ну, пошли в мою комнату, покалякаем…

С первых же минут разговора Митя понял, что Данила Маркелович обложен со всех сторон этими кровопийцами, подписал какое-то условие, что продажа его картин идет исключительно через фирму Гельманда, а Лавр вообще сейчас оформляет над ним опекунство.

— Как же вы это допустили? — возмущенно спросил Митя.

— А вот так! — развел руками дедуля. — В эйфории пребывал, купался в лучах славы, ничего не соображал. Так ведь всегда и происходит, творческий человек что баран, его все время и стригут под корень. Тут, Митя, одно из двух: либо ты художник, либо торгаш. Совмещать не выйдет. Да мне ведь много и не надо, а на жизнь, слава Богу, хватает. Переезжаю вот скоро в укромный уголок. Ты запиши адрес, Косте дашь.

— У него, кстати, большие проблемы, — произнес Митя и понизил голос. — За дверью послышалось шуршание. — Но раз вы сами в таком положении…

— А ты расскажи подробнее, может быть, и мы на что-нибудь сгодимся, — улыбнулся старик.

Реакция Натальи Викторовны на то, что Константин и Ольга получили туристическую визу была несколько неожиданной.

— Быть не может, чтобы этот олух мог чего-то добиться, — заявила она дочери. — Наверняка он что-то напутал и взял визу вместо Израиля в Иорданию.

— Все равно это рядом, — ответила Ольга. — Ты несправедлива к нему, мама. Он столько сил вложил в эту визу!

— Ну уж! — не поверила мать. — Я-то думаю, что он только хоботом работать умеет. Бабник и пьяница.

— Мама! Не смей так говорить о моем муже! — рассердилась Ольга. И добавила: — О моем единственном пока муже.

— Вот-вот, — кивнула Наталья Викторовна. — А что-то другой не звонит? Немец-перец-колбаса.

— Тебе, по-моему, никто не угодит, — заметила дочь. — Ни русский, ни еврей, ни грек, ни немец. Гельмут сейчас в Германии. Поехал с моей фотографией, показывать матушке.

— Сосиски с капустой он поехал лопать, соскучился. Или со своей законной женой повидаться. Знаю я их!

— Ничего ты, мама, не знаешь. Живешь старыми представлениями. Ты еще вся в прошлом веке, — сказала Ольга. — А сейчас уже четвертый год нового тысячелетия. Ты попросту не адаптировалась к этим временам. А все давно изменилось — и страна, и общество, и политика, и отношения между людьми, и весь мир.

— Нет, — покачала головой мать. — Люди остались прежними, такими же жалкими ничтожествами и себялюбцами, только иногда их разбавляют праведниками, как гнилую воду хлоркой, чтобы можно было пить. А иначе отравишься. Но и хлорка-то эта скоро закончится, последний мешок в небесном продмаге остался.

— А Костя, между прочим, из породы праведников, — назло матери сказала Ольга. — Просто еще не догадывается об этом. Спит.

Наталья Викторовна даже засмеялась, схватившись за бока:

— Ой, не смеши меня! Сейчас лопну. Да он-то первым разбойником и будет. Уж лучше держись Гельмута. Хотя и тот, по-видимому, свинья порядочная. Нет, дочка, не верь людям, а мужчинам в особенности. Мир идет к своему концу.

— А вот давай-ка спросим у нашего домашнего Льва Толстого, — предложила Ольга, кивнув в сторону комнаты, где Вольдемар и бабушка вели почти немой философский диспут. — Он нам скажет: к концу мир идет или к своему возрождению? Не зря же он бороду отпустил, в ней — кладезь премудрости!

Мать и дочка, посмеиваясь, явились к Вольдемару, как к царю Соломону, чтобы разрешить спор. Тот, выслушав обеих, закатил глаза и задумался.

— Не может человек найти суть того, что делается под солнцем, сколько б ни трудился искать, — изрек наконец он. — А что было — то и будет, и что творилось — то и творится, и начало в конце, а конец — в начале, все же остальное тщета и ловля ветра.

Сказав это, он замолчал, сам пораженный своими словами, будто за него говорил кто-то другой. Молча переглянулись и мама с дочкой, каждая довольная ответом по-своему. А бабушка лишь вздохнула.

Глава двадцать шестая

Выход на финишную прямую

И вновь Костя с Джойстиком взывали к виртуальному компьютерному миру в ожидании ответов на свои сигналы о помощи. И опять над ними клубился сигаретный дым, а под ногами хрустели алюминиевые банки из-под пива.

— …Визу-то мы получили, но она туристическая, — рассуждал Костя, отвечая на предыдущий вопрос друга. — И она не дает права на бесплатное лечение.

— Пошел ответ! — воскликнул Джойстик, толкнув Костю, и сам же начал зачитывать с экрана текст: «…из вашего письма мы поняли, что к моменту приземления самолета у вас на руках еще не будет документального подтверждения статуса репатрианта».

— Ну разумеется! — проворчал Костя. — Оформление происходит в самом аэропорту.

— Тихо, не мешай. «Однако, учитывая вашу форс-мажорную ситуацию, мы пошли вам навстречу и приняли решение, что ваше устное утверждение о том, что посольство присвоило вам этот статус, является для нас достаточным, чтобы принять вашу супругу прямо с борта самолета».

— Супер! — высказал Костя — Это то, что мне надо!

— А если они позвонят в посольство и узнают, что никакого гражданства вам не дали?

— «Это — вряд ли», как говорил товарищ Сухов. Во-первых, для них это лишние хлопоты, а люди есть люди, поверили — и точка. А во-вторых, я уверен, что у них есть какой-нибудь страховой фонд, который компенсирует им неоплаченные операции.

— Разумно, — кивнул Джойстик, открывая новую банку с пивом. — Будем считать, что «таможня дает добро», как отвечал господин Верещагин, коли уж мы заехали в Педжент к Абдулле.

— Я вот что сделаю, — продолжил Костя. — Если Ольгу и Антошку примут в больницу прямо с самолета, то я останусь в аэропорту и буду мурыжить их с оформлением документов до последних сил, пока малышу не сделают операцию. Прикинусь сердечником, поваляюсь пару часов без сознания, в конце концов, изображу из себя тихого сумасшедшего, — и Костя, скривив рожу, заблеял, дергая всеми конечностями и пуская изо рта слюну.

Джойстик засмеялся, бросил ему банку пива и вновь стал читать текст:

— «По приземлении вам не обязательно расставаться со своей супругой — вы можете поехать в клинику вместе с ней, а документы оформить в следующие дни».

— Вау! — закричал Костя и даже пустился в пляс. Но танцевал он не «Хаву нагила», а почему-то «Сиртаки», что было не совсем справедливо в данной ситуации.

Джойстик весело наблюдал за ним. Потом отрезвил его резонным вопросом:

— А ты подумал, что будет потом? Ведь рано или поздно наступит момент, когда они попросят тебя вернуться в аэропорт и привезти документы, подтверждающие ваше гражданство. И что тогда?

— Плевать! — отозвался Костя. — Главное — операция. Нет, какие же все-таки гуманисты эти ваши евреи! Даже не ожидал. Обязательно схожу к Стене Плача и помолюсь Иегове.

— Яхве, — поправил Джойстик. — Впрочем, не знаю. Ты лучше уясни себе, что за это мошенничество тебе грозит тюрьма. Здесь прямое нарушение закона, обман.

— Ну и пусть! — с вызовом сказал Костя. — Ладно, тюрьма так тюрьма. Посижу немного в израильской тюрьме, все-таки не зиндан у Туркмен-баши. Там, говорят, хорошо кормят и даже можно получить образование.

— Образование получишь, — согласился Джойстик. — Научишься из рукава тузов доставать. За пять-то лет!

— Почему пять? — удивился Костя.

— А сколько ты хочешь? Меньше вряд ли дадут. Может, и десять. С аферистами у них там строго.

— Ну… тогда… — Костя на несколько секунд призадумался. Затем все так же решительно сказал: — Тогда буду сидеть десять. Пятнадцать лет, сколько получу. Ничего, выйду еще в расцвете сил. Сколько мне будет? Ну тридцать, тридцать пять. Еще вся жизнь впереди. Я даже разрешаю тебе в это время жениться на Ольге.

— Вот черт! — стукнул кулаком по «мышке» Джойстик, отчего испуганный курсор запрыгал по монитору. — Опять ты со своими шуточками! А если я действительно в это время увезу Ольгу и детей куда-нибудь… в тундру. На Чукотку, где ты нас никогда не найдешь?

— Нет, Джойстик, ты Ольгу никуда не увезешь. Ты — парень честный. А вот помогать ей придется, пока я буду в тюрьме учиться подрезать козырей.

— Послушай, ты действительно способен сесть в тюрьму, пожертвовать своей свободой ради нее?

— Ради ребенка, — поправил его Костя. — Ради сына.

Джойстик помолчал, потом тихо сказал:

— А я бы, наверное, так не смог… Мне даже в тюрьму садиться не за кого.

— Никто не знает, на что он способен, а на что — нет, — философски изрек Костя. — До тех пор, пока тебя как следует не прижмет. Читай дальше, там что-то еще написано.

— «Что касается транспорта, — продолжил Джойстик, — то мы уже заказали специальный амбуланс, который будет ждать вашу жену на летном поле у трапа самолета. Кроме того, мы будем находиться на радиосвязи с экипажем, чтобы получать информацию о том, что происходит с вашей супругой на борту. Так как ребенок, которого вы родите, может не подойти, а поиски неродственного донора в международных регистрах занимают определенное время, мы хотели бы заблаговременно запустить для него международный поиск донора».

— Мы еще не прилетели, а они уже готовы тратить на нас свои деньги! — с восторгом сказал Костя.

— «В связи с этим как можно быстрее пришлите нам результаты его эйч-эл-эй-типирования», — закончил чтение Джойстик. — Это все.

— Нет, это высший пилотаж! — произнес Константин, разводя руками. И добавил с чувством: — Какие классные ребята! Даже жалею, что сам я не родился евреем. Однако будет о чем рассказать детям в старости.

Или расскажу я, если ты останешься в тюрьме до конца жизни, — усмехнулся Джойстик.

В последующие трое суток Константин проводил в постоянных бегах и заботах. Не оставалось времени даже на то, чтобы перекусить по-человечески. Ел на ходу, как собака, то что успевал схватить. Первым делом твердо настроил Ольгу на вылет в Израиль, и чтобы она больше не морочила голову ни Гельмуту, ни себе с этой Германией.

— После операции, — сказал он, — выходи замуж за кого угодно, хоть за Нельсона Манделу, он как раз свободен…

— А я, может быть, больше ни за кого и не выйду, — ответила она в некотором раздумье.

Костя принял это к сведению и намотал на несуществующий ус.

— Ладно, потом разберемся, — произнес он. — Но одного не могу понять: если наш новый ребенок подойдет Антошке как донор, то поиск в регистрах не понадобится. Тогда зачем же они уже сейчас начинают тратить эти двадцать тысяч долларов на ветер?

— Наверно, лучше нас с тобой понимают, что если не искать донора сейчас, то потом может не остаться времени, — ответила Ольга.

Константин хмыкнул. Почесал затылок.

— Странные они все-таки люди, — сказал он. — Уж точно не русские. Русский человек задним умом крепок. Когда рак на горе свистнет, а жаренный петух в жопу клюнет.

— Не русские, зато советские, — усмехнулась она. И добавила: — Впрочем, мама мне рассказывала, что раньше у нас медицина тоже была бесплатной и… человечной. Пройдет еще сто лет, прежде чем мы чему-нибудь научимся.

— Или вспомним хорошо забытое, — поставил точку в этом разговоре Костя и побежал в больницу к Антону. Ольга бы с удовольствием отправилась с ним, но сейчас врачи уже не рекомендовали ей далеко ездить.

Там, возле палаты, он столкнулся с Валерой; тот к этому времени закончил свое выступление и собирался уходить. На сей раз он был без Милы, которая слегка приболела.

— Ну как у тебя? — спросил он с тревогой.

— Порядок, — коротко ответил Костя. — Едем в Израиль. Операцию будем там делать.

— Ну поздравляю! А когда же банк грабить? — клоун заговорил шепотом.

— После, после! — Костя махнул рукой. — Банк никуда не денется, как стоял, так и стоит. Считай, что нам там даже проценты капают.

— Мне деньги позарез нужны, — признался Валера.

— Мне тоже.

Константин не понял, почему Валера выглядел каким-то подавленным и озабоченным.

— А в чем дело? — спросил Костя.

— Да. Видишь ли… — замялся Валера.

— Что-то серьезное с Милой?

— Нет. Тут один мальчик лежит, рядом с Антоном в палате…

— Ну знаю. Виталик, кажется.

— Точно. Шустрый такой. Вернее, был шустрым до вчерашнего дня. А теперь у него обострение болезни. Его даже перевели в реанимацию… Понимаешь, прихожу сегодня — а его нет. А мы с Милой уже так к нему привыкли, как к твоему Антошке. Словно родной. У него ведь тоже лейкоз. А родителей нет. Одна бабушка осталась.

— А где же родители? — спросил Костя.

Валера как-то неопределенно пожал плечами.

— То ли бросили, то ли разбежались в разные стороны. А может, и умерли. Сам Виталик, конечно же, говорит, что они на космическом корабле к Луне улетели, скоро вернутся… Да не вернутся они ни черта! Сволочи…

У него даже побелели костяшки пальцев на сжатых кулаках. Костя положил руку ему на плечо.

— Успокойся. Что же ты предлагаешь?

— Я? Это не я, Мила придумала. Я ведь только смешить могу и кривляться. Думать особенно не умею.

— Брось, все ты умеешь. Но выход-то какой?

— Помочь ему как-то, — вздохнул клоун. — Может быть, к себе забрать… После операции. А какая тут может быть операция? У бабушки этой денег ни копейки нет, у нас тоже не густо. А мальчик умирает… Вот поэтому мне твой банк позарез и нужен! — добавил он со злостью в голосе. — Я хочу вывернуть этих жирных котов наизнанку ради Виталика. Не для себя стараюсь…

— Я тоже, — ответил Костя. — Ладно, не дергайся пока особо, что-нибудь придумаем. В беде не брошу, как и ты меня.

Валера молча пожал ему руку и побрел к выходу. Прямо в своем клоунском наряде и колпаке. А Косте показалось, что на глазах у него блестели слезы.

Постояв немного в нерешительности и раздумывая, не догнать ли Валеру, Константин вдруг увидел мелькнувшего в коридоре Вильгельма Мордехаевича и поспешил к нему. Необходимо было срочно получить результаты эйч-эл-эй-типирования Антона. Врач молча пригласил его в свой кабинет. Выслушал его столь же безмолвно и сурово.

— Старые результаты, месячной давности, могу дать хоть сейчас, — сказал он. — А новые будут готовы через неделю.

— Мне надо как можно быстрее, — умоляюще произнес Костя. — Они готовы сделать операцию в Израиле.

— Все-таки добились своего? — усмехнулся Попондопулос. — Рад. Но раньше чем через пять суток не получится. Людей нет, компьютеры загружены. Медицинское оборудование устарело.

— Дорогой Мордехай Вильгельмович, я у вас задаром санитаром поработаю, сколько скажете, — попросил Костя, перепутав его имя с отчеством. — По ночам приходить буду. Только скостите срок.

— Хорошо, три дня, — подумав, ответил врач. — Больше не могу.

— Два, — сказал Костя, хитро блеснув глазами. — И я вам привезу кое-что со своей старой службы: нужны утки — будут, каталки — пожалуйста, халаты медицинские, полотенца, пижамы — все достану.

— Ну, это другой разговор, — согласился Попондопулос. — Тогда я дам списочек, а через два дня приходи за анализами. И неделю отработаешь у меня в ночную смену.

— Идет! — кивнул Костя, и они ударили по рукам.

Уже стоя в дверях, Константин вдруг обернулся, словно вспомнив о чем-то, вылетевшем из головы.

— Чего еще? — спросил врач, поднимая голову от бумаг.

— Спросить хотел: про этого мальчика, Виталика, который вместе с Антоном лежит. Он что — совсем безнадежен?

— А ты как думаешь? — Попондопулос вновь посуровел и даже рассердился: — Коли ни лекарств, ни родителей, чтобы хотя бы прийти проведать. Одна бабушка и навещает с костылем подмышкой. А ей тоже ходить не близко.

— Где же родители?

— Спились, — коротко ответил врач. — Типично российская история. Мать под забором, отец в тюрьме. Вот так-то, сынок.

— Что же с ним будет? — растерянно спросил Костя. Он вдруг представил на месте Виталика — Антошку, и сердце заныло от боли.

— Откуда я знаю? — развел руками врач, отвечая на вопрос Кости. И добавил печально: — А что с нами со всеми вообще будет?

Перед Константином встали еще два важных вопроса: как быть с учебой в Менделеевском университете и с работой у Мамлюкова? Ни то, ни другое бросать не хотелось, тем более что при благоприятном стечении обстоятельств можно было бы вернуться в Россию месяца через три-четыре. Или даже еще раньше, а лечение продолжить здесь. Деньги к тому времени, Костя был в этом уверен, найдутся. Сейчас он в фармакологическом центре неплохо зарабатывал, и еще был связан негласным договором с Красноперовым — вывести Мамлюкова на «чистую воду». Косте и самому смертельно хотелось проникнуть в «тайную канцелярию» олигарха, выведать секреты и далеко идущие планы. Конечно, Костя воображал себя этаким русским «Джеймсом Бондом», до конца не представляя всей опасности своей игры. Здесь играли не в карты или наперстки, ставки были столь велики, что слишком любопытные люди просто-напросто бесследно исчезали, как вода в раковине… А поступление в университет, пусть даже на заочное отделение, далось ему после стольких безуспешных попыток, что бросать учебу сейчас было бы крайне обидно. Но Константин придумал мудрый и вполне приемлемый вариант решения всех этих вопросов. Настала пора подключить родителей.

К ректору Менделеевского отправилась Елизавета Сергеевна и с присущим ей пылом объяснила химическому член-корру, сколь много потеряет отечественная наука, ежели оставит за пропуск сессии ее талантливого сына вне стен альма-матер.

— Почему же он сам ко мне не пришел? — устало спросил ректор, начиная сдаваться. — Или ноги не ходят?

— Потому и не пришел, что ноги не туда ходят, — не совсем вразумительно ответила Елизавета Сергеевна.

— Что же вы хотите? Академический отпуск мы на первом курсе не даем, — сказал он.

— А вы дайте! — с нажимом отозвалась она. И вновь принялась рассказывать о детских годиках Кости, когда он впервые начал соединять бертолетову соль с йодистым натрием и что в результате осталось от дачного домика.

— Ну хорошо! — взмолился член-корр. — Пускай сдает эту сессию весной… Я думаю, что с этим террористом мы еще все намаемся, — добавил он скорбно.

Елизавета Сергеевна вернулась домой победительницей, а к Мамлюкову был запущен Петр Давидович. Здесь также все прошло гладко. Встреча школьных приятелей была бурной и многословной, а сопровождалась обильным возлиянием горячительных напитков. Петр Давидович вспоминал позже (через два дня, когда память постепенно стала к нему возвращаться), что за всю жизнь не выпил столько, сколько в тот вечер. За воспоминаниями о чудесном пионерском детстве и юных увлечениях последовал вполне взрослый кутеж в цыганском ресторане и пребыванием в какой-то загородной вилле, где хозяйничал некий толстый депутат Думы. Но что там происходило — о том Петр Давидович стыдливо умалчивал, краснея при этом как маков цвет и ссылаясь на временную амнезию. Говорил лишь, что там было три упитанных немца и всех звали одинаково — Гельмут. Но главное, что Мамлюков без всяких проблем решил вопрос с бессрочным отпуском для Кости.

— Когда уладит свои дела — пусть тогда и возвращается на работу, — сказал тот. — И передай сыну, что я имею на него большие виды… Я его человеком-то сделаю!

Однако не все коту — масленица. Постный день наступил тогда, когда Константин, уже передав Джойстику генетическую карту Антона, явился в офис частной авиакомпании, чтобы взять три билета на чартерный рейс в Израиль.

Рита присутствовала на том выдающемся празднике плоти, который закатил Славка Мамлюков на вилле Каргополова, куда привез еще и старого школьного приятеля Петьку Щеглова. Вместе с ними приехали какие-то девочки с Тверского бульвара, коих насчитывалось с полдюжины. А также музыканты «живьем». Они ворвались заполночь, словно собравшиеся на шабаш бесы, и начался кутеж. А ведь Гельмут Шрабер уже собирался уезжать в свой номер-люкс, да и Рита с Каргополовым готовились ко сну. Но Мамлюков, очевидно, хотел пустить алмазную пыль в глаза неудачливому, с его точки зрения, однокласснику, и показать — кто чего стоит в этой жизни? Он швырял сотенные долларовые бумажки и в ресторане, где они гудели прежде, и по дороге сюда, закупая всякую снедь и выпивку, и здесь — прямо в полыхающий камин.

Сам Щеглов был уже настолько пьян, что Риту не узнал, правда, он и видел-то ее всего пару раз в жизни. Петр Давидович попытался было сразу, едва войдя на виллу, улечься на медвежьей шкуре и уснуть, но Мамлюков, как гоголевский Ноздрев, никому не собирался давать покоя. Растолкав Щеглова, он заставил его пить шампанское из туфельки Риты, сам же делал большие заглоты из какого-то инкрустированного черепа, заменявшего на столе Каргополова пресс-папье. Недовольному внезапным вторжением депутату и полусонному Гельмуту пришлось присоединиться к феерической попойке.

В глазах у Щеглова все уже давно троилось. И Мамлюков, и Гельмут, и Рита, и Каргополов, и шкура медведя, на которую он никак не мог улечься, потому что «они расползались», а его постоянно кто-то поднимал и усаживал за стол.

— Смотри, как жить надо! — бил его кулаком в плечо Мамлюков и, подобно загулявшему купцу с нижегородской ярмарки, требовал самовар с водкой и чтобы в бассейн немедленно привезли из зоопарка лебедей, павлинов и пингвинов. — Это тебе не задачки по арифметике решать на первой парте! Вот я в классе на последней сидел, на «камчатке», а всех вас переплюнул! Мое время пришло! Мое!..

— О, рюсски разьмах! — поднимал вверх большой палец Гельмут и подслеповато щурился на Щеглова, принимая его также за какого-нибудь «нового русского». — О, рюсски уряган!

— Ппслушьте, ппчему ввас т-трое? — попытался спросить Петр Давидович, но ответа ждать не стал, а уткнулся носом в осетрину.

— Я вообще скоро в исполнительную власть пойду! — заявил окончательно захмелевший Мамлюков. — Захочу — и премьер-министром стану. А то и президентом. Тогда, Гельмут, так и быть, отдам тебе Калининградскую область в обмен на тридцать процентов акций твоей свинофабрики. Договоримся!

— О, я, я! — кивал головой Шрабер. — Майн Кенигсберг, я!

— «Я, я!» Головка от… — передразнил его депутат Каргополов. — А меня об этом спросили? Я вам устрою распродажу земли Русской, не для того ее Иван Калита собирал. Я — патриот. Меньше чем за пятьдесят процентов от твоих тридцати, Слава, я не соглашусь!

— Договоримся, — вновь благодушно кивнул Мамлюков. — Земли много, всем хватит. И японцам, и немцам, и прочим шведам.

Пока они пили, спорили и делили территорию России, как праздничный пирог, а девицы с Тверской возле них исполняли стриптиз, Рита под шумок повела Петра Давидовича в спальню. Ей было жалко смотреть на столь беспомощного отца Кости.

— Лиза, я не пьян, — говорил он, обнимая Риту за плечи. — Я притворяюсь! Я люблю тебя…

— Я тоже, — отвечала девушка, пытаясь уложить его в постель. — А теперь баиньки.

— Только с тобой! — вцепился в нее Петр Давидович.

— Ну что же, — вздохнула Рита. — Тогда поглядим, такие же у вас достоинства, как у сына? Только, чур потом не жалеть!

И она погасила свет в комнате.

Глава двадцать седьмая

Запасная голова в тумбочке

В офисе авиакомпании Константин совершил одну значительную ошибку: он сказал служащей в малиновом костюмчике, что ему нужно знать точное время прилета в аэропорт назначения, потому что у трапа их будет ждать «скорая помощь».

— Как это? Почему? — тотчас же встрепенулась женщина и принялась дотошно расспрашивать клиента.

Косте пришлось признаться в том, что его жена беременна.

— Вот как? А на каком месяце?

— На девятом. Поэтому ее повезут сразу рожать в клинику, — сказал он, уже подозревая неладное.

— В таком случае я, к сожалению, не могу продать вам билеты, — заявила служащая.

— Но как же так? — возмутился Костя. — Почему? У нее такая же виза, как и у меня!

— Вот именно потому, что ваша супруга беременна на девятом месяце, — ответила женщина. — И очень хорошо, что вы сообщили об этом заранее. Иначе вас пришлось бы снять с рейса при посадке. Вы представляете, что может случиться, если роды начнутся на борту воздушного судна? Мы не можем гарантировать их благополучный исход. А иск пассажир потом предъявляет нашей компании.

— Да что это за порядки такие! Я пойду в другую фирму.

— Идите. Но вам там также не продадут билетов. Рожайте в Москве, а потом летите в Израиль.

— Оставьте ваши идиотские советы при себе! — вконец рассердился Константин. — Мы и отправляемся-то туда именно для того, чтобы рожать. Черт-те что творится! Хамство какое-то…

— Никакого хамства, — мягко ответила малиновая служащая. — Вы и нас поймите. Самолет — не роддом, необходимого для такого случая оборудования нет. Врача тоже. Вы лишь напрасно подвергаете жизнь своей жены и будущего ребенка опасности.

— Но ведь рожают же иногда в воздухе? — спросил Костя.

— И в воде тоже, — согласилась женщина. — Но это экстренные случаи, мы же стараемся заранее избегать их.

Костя задумался, сжав зубы. Потом сухо и деловито сообщил:

— Тогда продайте мне один билет. Я угоню ваш самолет, захвачу пассажиров в заложники и заставлю Кремль выполнить мои условия. В противном случае направлю лайнер в фасад вашего офиса.

Служащая пристально посмотрела в его побледневшее лицо и произнесла:

— Одну минуточку. Успокойтесь. Я сейчас поговорю с нашим управляющим. Может быть, он что-нибудь придумает.

Она поспешно выскользнула из-за столика и скрылась за внушительной дверью. Костя предположил, что она побежала звонить в охрану, но ему теперь было плевать на все. Он даже жаждал скандала и разбирательства в милиции. Неужели сорвется столь тонко продуманная операция по спасению Антошки? Беременным, видите ли, летать нельзя! А тех, у кого грыжа или геморрой? Им — можно? Или только в багажном отделении? Он даже решил драться, если его станут выводить из помещения офиса.

Но служащая вернулась одна. И по лицу ее блуждала примиряющая улыбка.

— Все в порядке, — сказала она. — Вы сможете улететь всей семьей.

— Кремль принял мои условия? — обрадовался Костя.

— Но вы должны принести нам справку из гинекологического отделения, где наблюдается ваша жена, — добавила женщина.

— Это еще зачем? — спросил он, ожидая нового подвоха.

— Для проформы. В ней должно быть написано, что беременность протекает без патологий.

Костя понял, поглядев в ее глаза, что дальнейший разговор бесполезен. Он повернулся и, не теряя больше лишнего времени, поехал в клинику, где наблюдалась Ольга. Он знал, где она находится, поскольку уже сопровождал туда как-то свою жену.

Выстояв в очереди, среди беременных женщин, он вошел в кабинет врача.

— Молодая мама? — спросил тот приветливо. — Это что-то новенькое. Ну, садитесь в кресло.

Покосившись на предложенное «седло», Костя пододвинул себе стул. И коротко объяснил сложившуюся ситуацию. Пожилой врач слегка нахмурился и забарабанил по столу пальцами.

— Нет, голубчик, — сказал он наконец. — Такую справку я вам выдать не могу. И даже не просите.

— Но почему? — взъярился Костя, чувствуя, как у него уплывает из-под ног почва. — Что это за бюрократизм такой? Как у Райкина прямо!

— А я и есть — Райкин, — сказал врач. — Семен Иосифович Райкин, к вашим услугам. А справку вам не дам не потому, что я бюрократ, а по той простой причине, что в наше время беременности без патологии не бывает. Даже у самых здоровых женщин. А у вашей супруги, между прочим, отеки.

Семен Иосифович достал с полки историю болезни и стал листать.

— Вот, смотрите, читайте сами: повышенное давление, аллергические симптомы, нарушение обмена веществ… Вам мало? О какой справке вообще может идти речь? Тут одна история болезни на ста страницах! Я вас умоляю.

— И я вас умоляю, — сказал Костя. — Поймите: решается судьба моего ребенка, первого мальчика. Если мы не улетим в Израиль — он умрет.

Врач развел руками.

— Не могу. На меня ляжет ответственность, если с ней что-нибудь случится в самолете. Я сорок лет занимаюсь гинекологией, и мой отец, и дед, все Райкины. Не могу подвести свой род.

— А мой род может прерваться! — почти прокричал Костя. Подумав немного, он достал из кармана деньги. Положил на стол, прямо на историю болезни Ольги.

— Этого хватит? — пробормотал он. — Дайте справку.

— Нет, молодой человек, — ответил врач. — Спрячьте ваши купюры. Я так и знал, что этим закончится.

— Тогда, — повторил он хладнокровно, — вы мне не оставляете иного выбора. Будем резать.

— Вот что, молодой человек, — усмехнулся Райкин, ничуть не испугавшись. — Я вас хорошо понимаю и могу дать совет. Езжайте-ка вы в министерство здравоохранения.

— А смысл? — спросил Костя, убирая нож.

— Там вам такую справку дадут.

— Они же мою жену в глаза не видели!

Пожилой врач кивнул на лежащие на столе купюры.

— Вот поэтому и дадут, — с намеком сказал он.

Люда Маркова давно украдкой наблюдала за Ренатом, гарцевавшем на своем ахалтекинце. Джигит привлекал взгляды своей гордой осанкой, выправкой, невозмутимым и мужественным лицом. «Такие умеют покорять не только лошадей, но и женщин», — подумала она.

— Любуешься этим горцем? — спросила ее новая подруга Светлана Викторовна, также лишь недавно начавшая заниматься конным спортом на этом комплексе. Она была значительно старше Люды, но выглядела моложаво и элегантно в своем жокейском костюме. Помахивала хлыстиком и улыбалась. Обе лошади шли рядом.

— Вот еще! — сконфузилась золотоволосая красавица, поправляя очки с тонированными стеклами, которые ничуть не портили ее миловидное лицо с персиковой кожей. Она вообще производила впечатление воздушной и чуть кукольной Мальвины, но за этой наивной внешностью скрывался характер твердый, упрямый, даже жесткий.

— А напрасно, — продолжила свою мысль Светлана. — Джигит этот, говорят, из крутых, с бабками, а главное — холост. Советую познакомиться с ним поближе.

— А почему бы тебе самой им не заняться? — спросила Люда.

— Ну-у… Во-первых, я его на десяток лет старше. А во-вторых, не мой вкус. И в-третьих, сейчас мне не до амуров. Кое-какие личные дела нужно уладить, — вспомнив о Каргополове, Света даже нахмурилась и подстегнула хлыстом лошадь. — Зато когда разберусь со всем — тогда уж оттянусь вволю, — добавила она.

— И у меня теперь кое-какие нерешенные проблемы, — ответила Люда, думая о своем. О Косте, о брате и об этой их затее с банком. Она поддержала их идею только потому, что и сама оказалась в безвыходном положении. Об этом мало кто знал, да почти что и никто, кроме крупье в загородном казино. Дело в том, что Людмила Максимовна Маркова, старший экономист банка «Инвест-сталь», была страстным, азартным, безумным игроком в рулетку. Началось это пару лет назад, когда она побывала в командировке в Лос-Анджелесе. Вернувшись в Москву, Люда вновь заглянула пару раз в казино, чтобы лишь сравнить отечественную рулетку с американской. Сразу выиграла крупную сумму и — заболела. С тех пор это стало наваждением ее жизни. В азарте Люда проводила иногда в казино всю ночь, но старалась выбирать игорные дома где-нибудь на отшибе, чтобы случайно не встретить знакомых. Не знал о ее пристрастии и брат. Иначе бы он, без сомнения, постарался бы как-то воздействовать на нее, вплоть до гипноза. Тем более что среди его клиентов были и азартные картежники.

Кончилось все тем, что Люда задолжала крупную сумму одним знакомым. Затем взяла кредит под квартиру в своем же банке. Но и он улетучился, словно дым, над рулеточным столом. Теперь оставались какие-то крохи, и реальная перспектива оказаться вообще без жилья, без работы и с кучей долгов. К моменту знакомства с Костей она отчаянно искала выход из создавшегося положения. А когда последовало неожиданное, вначале полушутливое предложение от брата, а потом тотчас же и от Константина, она согласилась, притворившись, как всегда, доверчивой и наивной девочкой, каковой ее с детства считал Леня, будучи на пять лет старше. Но теперь Людмила стала приглядываться еще и к Ренату, загадочному красавцу на полудиком ахалтекинце, тем более что прежний любовник и партнер по задуманному предприятию — Костя, куда-то вообще пропал.

— Смотри! — сказала Света, выводя Люду из раздумий. — Он глядит в нашу сторону.

Ренат издалека чуть поклонился двум амазонкам. Люда в ответ приветливо взмахнула хлыстиком. Света радужно улыбнулась. Наездник, подстегнув ахалтекинца, иноходью направился к ним.

Кабинет нужного чиновника, ведавшего выдачей разных справок, находился на втором этаже министерства здравоохранения. Рабочий день был уже на исходе. Константин оказался последним в очереди. Дождавшись своего срока, он, войдя в комнату, кратко изложил свою просьбу. Чиновник был среднею возраста, боек и сметлив. Степень кредитоспособности посетителя он оценивал сразу, на глаз, который у него был один. Второй оказался закрытым марлевой повязкой. Недавно на даче, стоившей порядка двух миллионов долларов, его ужалила оса.

— Нет, мы не можем вам выдать такую справку, — сказал он, выслушав Константина и поглядывая при этом на часы: у него была встреча в ресторане с одним из исполнительных директоров Мамлюкова по поводу широкого распространения в Москве и области методона.

— Но почему? — громко вопросил Костя, нащупывая в кармане перочинный ножик.

— А из принципа, — ответил чиновник. — Вот вы говорите, что собираетесь в Израиль на операцию. А наша отечественная медицина вас, значит, не устраивает? Вы не патриот. А не патриотам мы справок не выдаем.

— Что за чушь!

— Ну хорошо. Поймите сами: мы напишем, что патологии нет, а израильские медики ее обнаружат. И будут над нами смеяться. Вы хотите, чтобы над нами хохотал весь мир?

— Он над нами уже не столько смеется, сколько плачет, — возразил Костя. — И потом, справка нужна не еврейским медикам, а российской авиакомпании. Впрочем, может быть, она тоже еврейская, но это не важно. Важно то, что мне нужна эта справка сейчас, здесь и немедленно!

— А вы потише, не в пивной, чай, — строго произнес одноглазый чиновник. — Не то можно и охрану позвать. Ходят тут. Работать мешают. Голова от вас болит.

— Глаз, часом, не тут выбили? — хладнокровно осведомился Костя. — Можно и второго лишиться. Это мы быстро.

— Покиньте немедленно помещение! — взбеленился чиновник. — Я закрываюсь.

— У вас не частная лавочка, чтобы закрываться, когда хотите, — Костя тоже взглянул на часы. — Еще пять минут.

Он вытащил из кармана деньги и положил на стол. Чиновник насмешливо посмотрел на сотенные рублевые бумажки. Потом все же лениво потянулся к ним и стал пересчитывать. Костя ждал, сверля его взглядом.

— Вот умора! — сказал чиновник, вроде бы ни к кому не обращаясь и даже закатывая свой единственный здоровый глаз к потолку. — Принес сюда три тысячи деревянных. Совсем охамел народ. Думает, что все им позволено! Что мне ими собачью конуру обклеивать? Да у меня бульдог в день одной телятины на сто баксов сжирает. Нет уж, дружок, коли нужна справка, идите и возвращайтесь с настоящей валютой. Хоть завтра. Только приготовьте сумму на десятидневное пропитание моему кобелю. Излагаю ясно? А в порядке исключения можете даже пройти ко мне без очереди.

— Хорошо, — кивнул Костя и достал свой ножик. — А вот эта валюта вас устроит?

Чиновник заметно побледнел, а его глаз стал слегка дергаться.

— Вполне, — сказал он встревожено. — Ну и что дальше? Ведь не убьете же вы меня?

— Убью. Я псих, — ответил Костя. — Где бланки справок?

— Тут, — чиновник выдвинул ящик письменного стола.

Константин схватил целую стопку бланков и сунул в карман. Затем, подумав немного, прихватил и лежащую на столе печать.

— Вы не выйдете из министерства, — сказал чиновник. — Давайте лучше ваши «деревянные», я сам напишу вам справку. Так и быть, из чистой любви к искусству. Вам бы в кино сниматься.

— Вам бы тоже, — кивнул Костя. — В сцене из «Двенадцати стульев» в Васюках. Жаль, тут шахматной доски нет, а то бы я надел вам ее на уши! А деревянные мне и самому пригодятся.

Он подошел к окну, открыл створки и добавил:

— Значит, говорите не выйду из министерства? Ну, тогда, вылечу.

И Костя, посмотрев вниз, выпрыгнул прямо на цветочную клумбу.

— Охрана! Милиция! — громко заверещал чиновник.

Он также подбежал к окну и выглянул. Глаз его на мгновение остекленел. Наглый посетитель как ни в чем не бывало поднимался с земли, махая ему в прощальном привете рукой.

— Печать верни, гад! — завопил чиновник.

А к Косте уже торопливо поспешал дежуривший у подъезда милиционер, еще не разобравшийся — в чем дело и почему из окон министерства вдруг стали вылетать люди?

— Держи его! — закричал одноглазый. — Вон того, длинного! Хватай, вяжи!

Константин пустился наутек. Милиционер и двое выскочивших из подъезда охранников бросились в погоню. Вскоре к ним присоединилось еще несколько человек — из праздношатающихся. А еще через какое-то время, по переулкам и проходным дворам Москвы за Константином бежала уже целая вереница людей — в форме и в штатском, гражданских и военных, дворников и пострадавших от сбитых лотков продавцов. Но Костя не зря провел детство и возмужал в столице, все закоулки родного города он знал назубок. К тому же убегать от стражей порядка ему приходилось не впервой. Юность была бурной и наглой. Он на целый квартал оторвался от преследователей, заскочил в подворотню, но тут же наткнулся на распивающую водку и давящую «косяк» троицу. Это были «хряк», «комод» и «гиена». Поначалу они даже не разобрали, кто тут врезался в их тесную кучку. Но сразу приготовились бить.

— Братья мои и сестры! — поспешно проговорил Костя, опережая их намерения и нанося удар «хряку», как самому главному. Разумеется, в столь привычный ему нос. — Началась третья мировая война, разбегайтесь кто куда!

А сам бросился по проходному двору в сторону переулка. Минуты через две за ним мчались уже не только прежние преследователи, но и новые, слившись в едином мстительном порыве. Продолжая петлять, Костя уходил от погони в направлении Тишинского рынка. Там было легко затеряться в различных мелких улочках, причем на одной из них жил Джойстик. Сделав еще один, самый мощный спринтерский рывок, Константин намного оторвался от «гончих псов» и влетел в нужный ему подъезд. Взметнулся по лестнице и начал стучать в дверь. На пороге возник Джойстик.

— Ты чего это такой взмыленный? — спросил он, зевая.

— Участвовал в дерби на приз английской королевы, — отодвинул его Костя и проскочил в комнату. Затем он выложил на стол печать и бланки.

— Влепи сюда текст, который я продиктую, — сказал он. — И открой поскорей пива, жажда мучает.

— Когда-нибудь, ты сломишь свою непутевую голову, — отозвался Джойстик, разглядывая министерскую печать.

— А у меня есть про запас вторая, в тумбочке, — усмехнулся Константин. — Так что не переживай.

Глава двадцать восьмая

Страсти накаляются

От Джойстика Костя поехал в детскую больницу — отрабатывать данное врачу Попондополусу слово. Теперь он выполнял здесь обязанности ночного санитара. Но это нисколько не было ему в тягость. Напротив, будь его воля, оставался бы тут и дальше, хоть всю жизнь. Это представлялось ему вроде епитимьи, наложенной на него самим собою. Замаливанием грехов.

Теперь Костя осознавал, что возможно самый первый-то грех у него тот, что он пять лет не видел и не помогал своему сыну. Да собственно, убежал от него, в очередной раз удрал, выбрав свободу. А подлинная ли это свобода или мнимая? И от чего — свобода? От обязательств отца и мужа, от любви к сыну и жене? Это уже не свобода, это — дикая, пустая и стихийная воля, когда тебе все позволено, когда можно лгать, красть, убивать, когда один закон властвует — веселись до упаду. Но Константину уже давно было не смешно. Скорее хотелось плакать, когда он, отработав ночную смену, войдя под утро в палату, смотрел на спящих и посапывающих малышей, среди которых был его сын.

«Сын! — подумал он с гордостью, глядя на Антошку, который лежал в связанной Натальей Викторовной шапочке, а «тюбетейка» Елизаветы Сергеевны была тут же, возле подушки. — Проснется, оденет другую, — вновь подумал Костя. — Кто же сегодня к нему придет, мама или теща? А кроватка рядом с Антоном пустовала. Его маленький друг, Виталик, наверное, все еще находился в отделении реанимации. Или?.. — Но Костя прогнал тревожную мысль. — Сегодня, — решил он. — Именно сегодня я скажу ему — кто его отец». И тут малыш вдруг открыл глазки, словно почувствовав на своем лице взгляд Константина. И улыбнулся.

— А мне папа снился, — сказал мальчик шепотом. — Привет, Костя!

— Да? — растерянно отозвался тот. — И как же он выглядел?

— Ну-у… Большой такой.

— Как я?

— Нет, ты совсем другой, — малыш тихо засмеялся. — Он был в шлеме и доспехах. Как рыцарь. И с мечом.

— Я тоже могу одеть доспехи и шлем. И взять в руки меч. И буду выглядеть, как папа, — сказал Костя, шепотом.

— Нет, — вновь повторил малыш и хитро сощурился. — Ты все равно другой. Ты — Костя, а он — Папа.

— Чем же он от меня отличается? — спросив это, он затаил дыхание.

— Чем? Он маму любит.

— Я тоже ее люблю.

— Он — сильнее. Он вообще лучше и сильнее всех. И мама такая же. А теперь — уходи, я спать дальше буду. Он сейчас опять ко мне придет, только на минутку вышел, — и мальчик закрыл глаза.

Костя смотрел на него, сглатывая горький ком в горле. Но будить или говорить что-то больше не стал. «Позже, — подумал он. — После операции». Затем укрыл Антошку поплотнее одеялом и, пошатываясь, вышел из палаты.

— Спи, малыш, — прошептал он уже в коридоре. — Пусть тебе снится и мама, и папа в доспехах, и небесный свет жизни.

Служащая авиакомпании на этот раз оказалась не в малиновом, а в ультрафиолетовом костюмчике, но того же покроя, что и прежний. «Наверное, — подумал Костя, — она каждый день недели меняет свой цвет в зависимости от погодных условий. Сегодня день пасмурный. Что-то она мне сейчас скажет? Если признает справку липовой — то от этого костюмчика одни клочки останутся!»

А служащая продолжала внимательно рассматривать бланк министерства здравоохранения.

— Печать видите? — не выдержал Костя.

— Печать вижу, — согласилась она. — А подпись какая-то неразборчивая. Джо… джайдж…

— Джойстик, — пояснил махинатор. — Это главный специалист в министерстве по всем патологиям. Могу познакомить.

— Не надо. И текст заключения какой-то нестандартный. «Отклонений от заданных параметров нет, беременность проходит нормально, самочувствие пациента отличное. Ольга Шарова готова к вылету в Израиль». Что это? Характеристика космонавта для полета в космос?

— Ну, на вас не угодишь! — развел руками Костя, приготовившись рвать платье. Потом он решил, что если не получится тут, то бланков у него еще много, напишет другое медзаключение, проконсультировавшись предварительно с Семеном Иосифовичем Райкиным (что и надо было сделать заранее!), а потом отправится в какую-нибудь другую авиакомпанию.

— Погодите, — уловила его настроение служащая. — Я сейчас переговорю с нашим управляющим. Может быть, сгодится и эта справка.

Она вышла из-за стола и скрылась за дубовой дверью. Управляющий, фактически один из владельцев этой авиакомпании, сидел во вращающемся кресле, спиной к ней, а лицом — к окну. Когда он развернулся, то оказался мужчиной кавказской национальности, с красивым гордым профилем.

— Ренат Ибрагимович! — обратилась к нему служащая. — Пришел человек с явно липовой справкой. Кажется, это именно тот, о котором нам сообщали из милиции и из министерства здравоохранения. Да и приметы совпадают. Что будем делать? Вызывать охрану?

— Покажите справку, — произнес Ренат. Он внимательно прочитал ее, удивленно проговорив вслух: — Ольга Шарова?

Затем встал, направился мимо служащей к двери и, чуть приоткрыв ее, поглядел на Костю, который отрешенно сидел на стуле и смотрел в пол.

— Да, это он, — сказал Ренат, возвращаясь в свое кресло.

— Значит, вызывать охранников?

— Нет, как раз не надо, — он задумался, вновь развернувшись к окну.

— Но почему? — удивленно спросила служащая.

— Потому что этот инцидент отразится на репутации фирмы.

— Но фактически мы покрываем преступника, — попробовала возражать служащая. — И как раз репутация-то и пострадает, если…

— Не надо спорить, — резко сказал Ренат. — Здесь распоряжаюсь я, и вся ответственность лежит тоже на мне. Выписывайте ему три билета. Ему, жене и ребенку.

— А откуда… — еще больше удивилась служащая, — откуда вы знаете, что они летят с ребенком и нужно именно три билета? В справке об этом ничего не сказано.

— У меня своя информация, — уклончиво отозвался Ренат. — И вот что еще. Мы сделаем так. Поскольку супруга этого человека беременна, а положение критическое, то авиакомпания берет на себя расходы по их перелету в Израиль.

— Все три билета — бесплатно? — вконец растерялась ультрафиолетовая служащая.

— Не три, только ей и мальчику, — усмехнулся Ренат. — А он заплатит полную стоимость. И попросите его зайти ко мне.

— Понимаю, — закивала головой женщина. — Это тонкий рекламный ход. Умно придумано. Вижу даже броское объявление в газетах: «В наших самолетах вы беременеете бесплатно!», то есть: «Ваша беременность — наши авиалайнеры!» или что-то в этом духе…

— Идите, — оборвал ее фантазии Ренат.

— Слушаюсь.

Через пару минут в кабинет управляющего бочком вошел Костя. Ренат вновь смотрел в окно. Увидев лишь спину и бритый затылок сидящего, Константин как-то неловко потоптался и проговорил:

— Мне сказали, что все улажено? И даже два билета за счет компании? Честно говоря, не ожидал. Спасибо, конечно, этого я никогда не забуду. Если бы вы только знали, как нам необходимо вылететь в Израиль!

— Знаю, — повернулся в кресле Ренат. — Но и ты не забудь, о чем мы с тобой говорили там, на пустыре. Мои слова остаются в силе.

Константин от неожиданности издал какой-то неопределенный звук, моргнул пару раз глазами, но быстро пришел в себя.

— Встреча на Эльбе, — сказал он. — Или на Куликовском поле? Вот уж не ожидал. Впрочем, все равно — спасибо.

— Не для тебя ведь стараюсь, — сухо пояснил Ренат. — А Ольге об этом не говори, ни к чему. Не нужно, чтобы она нервничала.

— Поэтому ты ей и не звонишь? — спросил Костя.

— Да. Но все, что происходит, — знаю.

— Ладно. Когда-нибудь нам все зачтется. И хорошее, и плохое.

Константин протянул Ренату руку. Тот некоторое время молча смотрел на нее, словно раздумывая, потом пожал.

— Сделай все, чтобы спасти Антона, — произнес Ренат.

— Конечно.

Костя повернулся и пошел к двери. Уже открыв ее, услышал позади голос:

— А печать все-таки в министерство верни. Подбрось как-нибудь. Ты умный и везучий — сумеешь.

— Ладно! — махнул рукой Костя. И негромко добавил: — Хотел бы я, чтобы у меня были такие друзья, как ты.

Каргополов неуклюже сунул под нос Риты роскошный букет с хризантемами, из которых торчал авиаконверт.

— Поздравляю, — буркнул он с кислой улыбкой, тем самым выражая свои крайне нежные чувства. — Послезавтра улетаем. Загляни в конвертик.

Рита вытащила из него два билета, а букет небрежно бросила на стол. Они только что встретились в холле гостиницы «Марриотт». Здесь почти никого не было, кроме портье и невзрачного человека средних лет и среднего возраста, читавшего газету.

— Аэропорт прибытия — «Бен-Гурион», — прочитала Рита. — И что мы с тобой делать будем в Израиле, равинчик ты мой?

— Как же? — изумился он. — Средиземное море, Красное, Мертвое — большой выбор для отдыха. В Москве что-то стало холодать. Чувствую вокруг себя какие-то телодвижения, даже слежку. У меня нюх, как у добермана, — и он покосился на человека, продолжавшего читать газету. — Пошли в номер к Гельмуту. Надо еще кое-какие дела уладить.

— Мертвое море — это хорошо, — сказала Рита. — А не боишься с него в цинковом ящике вернуться? Или у тебя билеты только в один конец?

— Чур тебя! — замахал на нее руками Каргополов. — Накаркаешь еще, ведьма!

— Не забудь, что под Новый год ты обещал сыграть нашу свадьбу. Осталось всего два месяца.

— Погоди-таки спешить, — по-одесски заговорил Каргополов, видимо, уже готовясь к деловому общению с соотечественниками в Израиле. — Мы разве вам говорим «нет»? Перестаньте меня смешить.

— Но мы-таки не говорим и «да», — ответила в тон ему Рита. — Я не поеду с тобой в Тель-Авив, если ты не выпишешь мне немедленно сумму в двадцать пять тысяч долларов. Будем считать это твоим маленьким свадебным подарком. Не считая, разумеется, оформленной на меня квартиры из четырех комнат и «форда». Тогда договоримся. Я даже готова вытащить тебя из Мертвого моря, если станешь булькать.

— Там не тонут, соль держит, — сказал Каргополов, почесывая затылок. — Ну ладно, ладно, согласен. Все у тебя будет, злыдня. Только любви мне дай, крепкой. Знаешь, я уже совсем старый и не слишком здоровый человек. И нервы на пределе, и сплю плохо. Кругом — враги и сволочи, — он опять покосился на человека с газетой. — А ты — моя последняя лебединая песня. И мне так хочется настоящей любви и нежности, что… что…

Каргополов не находил слов, а Рита впервые, пожалуй, подумала, что он говорит сейчас искренне. Но секундная слабость прошла, и депутат вновь обрел прежнюю вальяжность и грубоватость в голосе.

— Потопали к Гельмуту, — сказал он, беря Риту под руку.

— Погоди, «нежность» твою захвачу, — ответила она, забирая со столика букет хризантем.

Они стали подниматься по лестнице, а человек в кресле сложил пополам газету, вытащил мобильный телефон и начал набирать номер.

— Он здесь, — произнес человек негромко. — Вместе с фотомоделью.

В номере Гельмута находился еще и Мамлюков, ведущий какой-то оживленный разговор с хозяином.

При виде Каргополова они замолчали, как-то странно переглянулись, из чего депутат вывел заключение, что речь шла именно о нем. «Сдать меня хотят, гады! — решил он. — Ничего, они еще не знают Каргополова! Я их всех первый кину, если запахнет жареным». Однако гостей встретили радушно. На столе появились фрукты, коньяк, шоколадные конфеты. Рита поставила хризантемы в вазу.

— А где Оль-ень-ка? — спросил Гельмут. — Почему ее нет? Где майн невест?

— Оленька уже рожать собралась, а ты спохватился, — ответила Рита. — Вот родит тебе мальчика, тогда и увидишься.

— Хочью дьевочку, — возразил Гельмут.

— Девочку тебе захотелось? — спросил непонятливый Каргополов. — Прямо сейчас? Так я позвоню портье.

— Ньет, дьевочку от Ольеньки, — сказал немец. — Ферштейне?

— Ну, я, пожалуй, пойду, — усмехнулся Мамлюков и поднялся. — Вы уж тут сами, без меня, с девочками и мальчиками разбирайтесь.

— Погоди, — остановил его Каргополов. — Почему-то задержали мой груз на русско-украинской таможне. Ты не в курсе? Это же твои люди.

— Не сейчас, — покосился на отошедшую к окну Риту Мамлюков. — Поговорим завтра. Я выясню. Или дня через два.

— А послезавтра я уже улетаю в Израиль, — сказал депутат. — Чартерным рейсом. На отдых.

— Вот и отдыхай на здоровье! — похлопал его по плечу Мамлюков. — А со всеми проблемами мы тут сами разберемся. Будь спок!

— Тревожно как-то, — пожаловался депутат. — Сердце ноет.

— Сексом займись, — посоветовал фармакологический магнат. — Могу дать кое-какие пилюли. Моего концерна. Стоит, как у утопленника.

— Чего вы мне все об утопленниках толкуете? — обиделся Каргополов. — То Рита, то ты. А от твоих пилюль и впрямь импотентом станешь! Гельмуту вон дай, — и он кивнул в сторону немца, который в это время говорил с кем-то по телефону. — Все равно Ольга не от него рожает, а ему до фонаря, лишь бы приплод был. Радуется еще! Христос.

— Ты коньячка выпей, а то и впрямь нервишки шалят. Жена-то как? В курсе, что ты от нее намерен ноги сделать?

— Пока нет. Нанесу ей этот удар завтра.

Мамлюков отвел его к двери, подальше ото всех и понизил голос:

— А наш разговор о ней не забыл? Смотри — Света женщина опасная. И много о тебе знает. Мне говорили, что у нее даже досье на тебя готово. Пленки какие-то, документы… Как бы не потянула тебя на дно. А с тобою и других. Вот тогда уж точно утопленником станешь.

— Ты опять? А разговор тот я помню, — у Каргополова начала дергаться щека. — А люди-то твои готовы на это дело? Ты о человечке каком-то говорил, мол, способный парень.

— Всегда готовы! — салютовал по-пионерски Мамлюков. — И человечек есть. Правда, сейчас он временно в отпуске, вроде бы тоже в Израиль собрался, но я его задержу. Сделает, что надо.

Каргополов задумался, держась за дверной косяк.

— Погоди пока, — проговорил он наконец. — Вот вернусь с Мертвого моря, тогда все разом и завершим.

— Ну-ну! — снисходительно отозвался Мамлюков. — Как хочешь. Но в таких вопросах медлить нельзя: Мертвое море — оно, конечно, хорошо, но мертвая жена — лучше.

Тут дверь распахнулась, и на пороге возникла сама Светлана Викторовна, собственной персоной, в ярости, с хлыстом в руке и в жокейской шапочке. Каргополов испуганно попятился. Мамлюков скривил рожу и отошел в сторону. Гельмут застыл с телефонной трубкой в руке. Рита неожиданно засмеялась от предвкушения битвы амазонки с кентаврами, и закрыла лицо букетом хризантем.

Но Светлана Викторовна в комнату не вошла. Она лишь плюнула в сторону мужа.

— Это мое тебе последнее «прощай»! — громко заявила она, дрожа от гнева. — Хотелось еще раз поглядеть в твои бесстыжие глаза! Между нами все кончено. Чтоб ты утоп в этом Мертвом море вместе со своей шлюшкой! А если выплывешь, то знай — я тебя раздавлю, как таракана!

Она резко ударила хлыстом по дверному косяку и, повернувшись, побежала прочь. Немая сцена в номере люкс длилась еще почти целую минуту.

Вернувшись домой, Константин, вне себя от радости и еще не веря в удачу, стал поспешно бросать в свою дорожную сумку разные вещи — одежду, книги, электробритву и прочую мелочь. Елизавета Сергеевна и Петр Давидович заглянули в комнату.

— Мальбрук в поход собрался! — сказала мама.

— Ты куда это, сынуля? — спросил отец.

Не удержавшись, Костя обнял их обоих.

— Все! — торжественно объявил он и показал три билета на авиарейс. — Послезавтра летим в Израиль. Прямо в аэропорту Бен-Гурион Ольгу посадят на «скорую» и повезут в больницу. Великая капиталистическая махинация, как говорил товарищ Ленин одураченному пролетариату, свершилась! А я, по-видимому, отправлюсь потом в тюрьму.

— Тогда не забудь положить в сумку и шерстяные носки, — посоветовала мама. — Ночью в казематах всегда сыро.

— Поздравляю! — сказал папа, целуя сына. — Я всегда знал, что мой сын — настоящий мужчина. Чего захочет — добьется. Нужно сделать операцию в Израиле — сделает. Захочет в тюрьму — сядет. Ты только там при аресте особенно не сопротивляйся, они ведь могут и огонь на поражение открыть, у них нервы на пределе у всех.

— Я сам сдамся, — ответил Костя. — Вы только тут не волнуйтесь. Оттуда позвоню или напишу. Все будет по-людски. Держите нос кверху!

Елизавета Сергеевна вдруг неожиданно для себя самой заплакала. Петр Давидович принялся ее утешать, но она лишь махнула рукой и пошла в свою комнату, бросив по дороге:

— Я сама тебе потом соберу все необходимое, а пока Ольге звони, чудо ты луковое!

Константин хлопнул себя ладонью по лбу.

— Совсем забыл! — проговорил он. — Ради нее же старался, а из головы вылетело. Голова совсем дырявая стала, как дуршлаг. Макароны в нее можно отбрасывать.

— Это от избытка чувства, — сказал папа и деликатно оставил его одного.

То, что голова у Константина стала действительно несколько рассеянной, свидетельствовал и тот факт, что он сунул зачем-то в сумку пепельницу, в которой только что потушил сигарету, а телефонный номер набрал не Ольги, а Риты. Фотомодель как раз в это время принимала участие в «немой сцене» на подмостках номера люкс Гельмута Шрабера. Звонок мобильного вывел всех из оцепенения.

— Алло? — произнесла Рита, вдыхая аромат хризантем.

— Милая, все удачно! Мы с тобой послезавтра летим в Израиль! — радостно объявил Костя.

Рита, разумеется, узнала его голос и весьма удивилась.

— Как? И мы с тобой тоже? — спросила она. — Уже второй предлагает. Да что у вас там, в Бен-Гурионе, медом намазано, что ли?

— А кто — первый? — не понял поначалу Константин. — Твой Гельмут? Когда это он только умудрился!

— Гельмут, — повернулась к немцу Рита. — Ты тоже со мной в Израиль намылился?

— Я? Я, я! Ноу, найн! — как-то невразумительно отозвался тот.

А Мамлюков тем временем схватил Каргополова за шкирку и зашипел в самое лицо:

— Мочить, понял теперь, что надо мочить, или всем крышка, понял, ослиная башка?

— Я понял, понял, — отозвался тот, поглядев на Риту.

Мамлюков тихо добавил, проследив за его взглядом:

— Ее, по-моему, тоже. Почище твоей Светки будет.

Константин же, на другом конце Москвы, наконец догадался, с кем разговаривает. И сразу развернулся на сто восемьдесят градусов.

— Рита, детка, — продолжил он как ни в чем не бывало, — ты меня еще любишь?

— А что? — с вызовом ответила она, перехватив ревнивый взгляд Каргополова.

— Вот и я тебя: «а что». Так что давай сегодня встретимся. И я тебе все объясню. Мы не летим в Израиль. Я имею в виду с тобой.

— А я — лечу. Без тебя.

— Вот и хорошо. Тогда там непременно встретимся.

— Скорее даже пораньше. Прямо в салоне лайнера. Я ведь уже догадалась, что ты взял билеты для себя и Ольги.

— А сегодня? — спросил Костя. — Сейчас? Сможешь?

— Позвони попозже, — ответила Рита, поскольку к ней уже направлялся Каргополов, сверкая глазами.

Он подошел к окну, открыл его, затем выхватил из вазы букет хризантем и вышвырнул его на улицу.

— О! Как это по-рюсски? — произнес Гельмут. — Досто-евщи-на! Иди-ет… Сумасшедь-ший хауз.

— Это он просто свою нежность выбросил, — поправила его Рита.

Почти сразу же Константин стал набирать номер Ольги. Подошла Наталья Викторовна.

— Костя, это ты? — спросила она. — Чего раньше не звонил?

— Да носился по разным делам, как угорелый! Дорогая теща, а я билеты достал в Израиль. Послезавтра летим.

— Ну вот, дождались! — голос у Натальи Викторовны прозвучал как-то невесело. — А не поздно ли?

— Да что случилось? — встревожился он. — Ольга где?

— Там, где ей теперь и положено быть, — в больнице. На сохранении она. Сегодня утром и положили.

— А можно ее оттуда вытащить?

— Не знаю, — ответила Наталья Викторовна. — Ты позвони завтра.

Костя услышал короткие гудки. «Неужели именно теперь все сорвется?» — подумал он в отчаянии. Потом бессильно повалился на кровать и от накопившейся за все эти дни усталости сомкнулись веки.

Глава двадцать девятая

Странные и чудесные столпотворения

После тревожного звонка из детской больницы, когда медлить было уже нельзя, Константин выскочил на улицу, схватил соседский мотоцикл — и помчался, не разбирая дороги. Он выжимал предельную скорость из «ямахи», выезжал на полосу встречного движения, проскакивал на красный сигнал светофора. От сумасшедшего полета по улицам и тротуарам Москвы у него рябило в глазах, дома и машины сливались в единое целое. Но он все-таки успел… Резко затормозил возле больничного пандуса, где уже стояла машина «скорой помощи». Бросив мотоцикл, Костя побежал к дверям, откуда вывозили каталку с малышом. Рядом шагал взволнованный, не похожий на себя Вильгельм Мордехаевич, за ним — Ольга, которую поддерживала за руку санитарка. А еще дальше — Валера в клоунском наряде.

— Ну как, что с ним? — сорвался первый вопрос с языка Кости. Он смотрел на Антошку, а тот держал в руках полицейскую машину, столь любимую им игрушку. Глаза у мальчика были закрыты.

— Плохо, — коротко бросил Попондопулос. — Сами видите.

— Я заканчивал представление, а тут с ним и начался приступ, — вставил подошедший Валера.

Антон тяжело задышал. Теперь он открыл глаза и стал смотреть на всех, переводя взгляд с одного на другого. Во всем его облике чувствовалось непереносимое страдание. Ольга склонилась над ним и что-то прошептала. Потом взглянула на Попондопулоса.

— Он хочет, чтобы Валера ехал с нами, — попросила она. — Он так привык к клоуну.

— Пусть едет! — махнул рукой врач. — Если только машину не раздавит своим весом.

— А я? — подал голос Костя.

— Ну и ты, разумеется, — сказал врач.

Пока перекладывали Антошку с каталки на носилки, Костя успел спросить у Ольги:

— Ты же на сохранение легла, как здесь очутилась?

— Вот потому и очутилась, что малышу плохо стало. Как чувствовала. Сказала там, что мне лучше, — и сразу сюда. Успела.

— Я тоже успел.

— Слушай, Костя. А может быть, мы опоздаем?

— Не думай так, — сказал он уверенно. — У меня билеты с собой. Наш рейс через час. Успеем.

Костя побежал к шоферу «скорой» и велел гнать в аэропорт изо всех сил.

— Если опоздаем, — добавил он угрожающе, — тебя первого уложу на каталку.

— Что мы, не понимаем, что ли? — ответил шофер и стал заводить мотор.

Костя забрался в салон машины, где уже сидели все остальные.

— «Ямаху» надо убрать с дороги, — сказал Вильгельм Мордехаевич.

Пришлось Косте вновь выскакивать из «скорой» и оттаскивать мотоцикл в сторону. Но тут случилось одно из тех недоразумений, которые обычно происходят в жизни в критических ситуациях. Шофер то ли по дурости, то ли решив, что Костя остается, дал газ, и машина рванулась с места.

— Стой! — заорал Константин, грозя вслед кулаком. Но было уже поздно. Памятуя о наказе, шофер выжал предельную скорость и «скорая» скрылась из глаз.

Ничего не оставалось, как вновь вскочить в седло и помчаться следом. Началась погоня, которая могла закончиться весьма плачевно. «Скорая помощь» неслась по улицам, подрезая весь транспорт, а за ней летел на мотоцикле всадник без шлема, при этом еще и не прекращая материться. Догнать их удалось лишь на втором кольцевом шоссе. Константин вырвался вперед на десяток метров и, махая рукой, затормозил перед «скорой». Та также остановилась.

— Идиот! — заорал он, выскакивая из седла и подбегая к машине. — Меня-то чего забыл?

— Я думал, ты остаешься, — сказал шофер, сконфузившись. — Прыгай в салон. Не робей, успеем!

Костя вновь забрался в машину, где Вильгельм Мордехаевич массировал Антошке грудную клетку.

— Костя? — спросил малыш. — Ты где был?

— За тобой гнался. И как видишь — догнал. Только я не «Костя». Я твой папа.

Почему это у него вырвалось? Он не знал. Но признание само рвалось из груди, из сердца.

— Папа? — удивленно спросил Антошка и еще шире раскрыл свои васильковые глаза. Они стали просто огромными на его бледном, исхудавшем лице.

— Папа, — подтвердила Ольга, гладя его ручку.

Антошка недоверчиво посмотрел на Вильгельма Мордехаевича, потом на Валеру. Оба они, не сговариваясь, кивнули головами.

— А почему же ты до сих пор молчал? — обратился теперь к Косте малыш.

— Потому что был непроходимым дураком, — сознался тот, глотая накопившиеся в горле слезы. — Теперь больше не буду.

— Он поумнеет, это точно, — согласно кивнул Попондопулос.

— Он обещает, — подсказала Ольга, почему-то держась теперь за свой живот. Лицо ее вдруг исказила боль.

— Иначе я из него оставшуюся дурь палкой выбью, — добавил помрачневший Валера.

— Папа, я тебя люблю, — улыбнулся вдруг Антошка. — Расскажи что-нибудь. Как ты жил… без нас?

— Плохо, — сказал Костя, не обращая внимания больше ни на кого — видел перед собой лишь лицо сына. — Много смеялся и мало плакал. А надо, чтобы того и другого было в меру. Перекосы в любую сторону не нужны. Нельзя постоянно рыдать над своей несчастной судьбой, но и хохотать над ней, как сумасшедший, тоже не нужно.

— Разумно излагаешь, — согласился Вильгельм Мордехаевич. — Это и мой принцип. У меня давным-давно был учитель в школе, так он нам говорил: «Дети, не смотрите на мир через розовые очки, но не смотрите на него и через черные. Глядите просто без очков». На что я всегда спрашивал: «А если у меня плохое зрение?» Тогда вообще закрывай глаза, отвечал учитель.

Все в салоне тихонько засмеялись, даже Антошка.

— Сейчас мы полетим с тобой на самолете, — продолжил говорить Костя. — Ты ведь никогда не летал, а теперь узнаешь, что это такое. Какие удивительные ощущения. Ты — в небе, а внизу — земля, и маленькие-маленькие дома, а людей и вовсе не видно. Когда-то они сами умели летать, без самолетов, а теперь разучились. Но это время вновь наступит. Они вспомнят. Они все вспомнят, и какими прежде были добрыми и справедливыми, и где скрыты их закопанные таланты, и как умели любить, и почему все это внезапно исчезло.

— Я хочу спать… — произнес вдруг очень отчетливо Антошка. И повторил, совсем уже слабым голосом: — Папа, я хочу спать…

— А ну-ка пусти! — сказал врач, отталкивая Костю в сторону. — Теперь уже моя очередь.

Он вновь начал энергично массировать грудную клетку ребенка. Потом стал присоединять какие-то проводки и включать приборы. В глазах Ольги застыл немой ужас. Костя сидел в углу салона неподвижно, будто одеревенев. Валера съежился, превратившись из большого клоуна в совсем маленького. И так неестественно и страшно смотрелось его измалеванное в гриме лицо, словно это была сама маска смерти. А бубенчики на его колпаке тихо позванивали.

Вильгельм Мордехаевич что-то сказал шоферу «скорой», но Костя не разобрал. Затем врач начал говорить в рацию. И опять непонятно, будто это был чужой, незнакомый язык. Единственное, что он отчетливо уловил, это: «Кровоизлияние в мозг» и «Высылайте вертолет». Костя низко наклонил и сжал голову обеими руками. А машина между тем начала тормозить и остановилась на обочине загородного шоссе. Ольга вдруг пронзительно вскрикнула, совсем побледнев от непереносимой боли.

Попондопулос продолжал манипулировать над телом Антошки. Но теперь он еще и поглядывал на Ольгу, которая сползла на пол салона.

— Да займись же ты женой! — прокричал врач Косте. — Вынесите ее на воздух!

Валера и Костя, поддерживая с двух сторон Ольгу, перенесли ее на траву. Солнце светило так ярко, что казалось, прожжет насквозь все живое на земле. «Ну и пусть!» — подумалось Косте. Он глядел на искривленное мукой лицо Ольги и ничем не мог помочь. Не мог он помочь и сыну, когда вернулся в салон.

— Уйди, — сказал ему врач, не оборачиваясь и продолжая «колдовать» над телом. Но, судя по всему, его манипуляции не помогали.

— В этой машине ничего нет, — с раздражением проговорил Попондопулос. — Даже простого фибриллятора.

Константин выглянул из машины. Валера и шофер хлопотали возле Ольги. Неподалеку от них остановилась машина ГАИ. Выскочивший из нее молоденький лейтенант с полосатым жезлом, тут же стал направлять движение машин ближе к обочине. Затем гаишная «Волга» выехала на середину шоссе и загородила всю дорогу. «Это они готовят площадку для вертолета, — подумалось вновь Косте. — Зря я сказал ему, что я — его отец. Не надо было говорить этого до операции. Мы же обещали с Ольгой…» Он сейчас наблюдал за всем происходящим не своими глазами, а со стороны, словно видел кадры кинохроники. «Плохое кино, — подумал он. — Скверное. Глупое и с несчастливым концом. Не хочу его больше видеть». Но он продолжал смотреть, бессильно опустив руки.

— Мы не можем его спасти, — услышал он глухой голос врача.

А в небе, как огромная желтая стрекоза с красным крестом на боку, появился и стал кружить вертолет. На некоторое время он завис в воздухе, прямо над ними, а затем рывками опустился на освободившуюся площадку. Некоторые машины на шоссе останавливались, другие замедляли ход, третьи проносились мимо. Из вертолета высыпали люди в белых халатах, с медицинскими чемоданчиками и складными носилками.

— Все, — произнес Попондопулос, не дожидаясь коллег. — Он умер.

Костя даже не стал оборачиваться. Он поднял валявшуюся на асфальте игрушечную полицейскую машину, механически сунул в карман. Услышал крик Ольги. Увидел суетящихся возле нее людей. Другие врачи заполнили салон «скорой». Константина отодвинули еще дальше. А у Попондопулоса вдруг запищала рация. Врач нажал на кнопку приема, выслушал, затем тронул Костю за плечо.

— Из авиакомпании спрашивают, — сказал он. — Они держат рейс. Вы полетите?

Костя равнодушно пожал плечами и медленно пошел в сторону леса. В небе над ним пролетал белоснежный лайнер. И вновь он услышал предродовой крик Ольги.

— Они не полетят, — произнес в рацию врач. — Кажется, у них родился сын.

Елизавета Сергеевна будила Костю уже пятую минуту, а он все никак не просыпался. Наконец, с трудом разомкнул веки и первым делом спросил:

— У меня сын родился?

— Рано еще, больно ты прыткий, — ответила мать. — Мне только что звонила Наталья Викторовна, сказала, что Ольга держится молодцом и, может быть, ей даже удастся выехать в Израиль. Врачи в принципе не возражают. Уж как-нибудь довезем до аэропорта, а там посадим в самолет и — всего-то пару часов лета! Лишь бы не начались преждевременные схватки…

Наталья Викторовна задумалась. Потом, видя усталое и измученное лицо сына, добавила:

— Ты спи, спи. Просто ты опять кричал во сне, уже третью ночь подряд. Надо бы и тебе сходить к доктору. Обследоваться.

— А который сейчас час? — спросил Костя.

— Шесть.

— Утра или вечера?

За окном висела темно-серая осенняя промозглая мгла — сразу и не разберешь, какое время суток?

— Вечер, — ответила мать, положив свою теплую ладонь на его лоб. — Я тебя разбужу, если случится что-то важное.

И Константин вновь провалился в бездонный сон. На этот раз он шел по какому-то бескрайнему зеленому полю, залитому солнечными лучами, среди сверкающих бусинками росы ромашек и васильков, а впереди выделывал петли на велосипеде Антошка. Он выкрикивал что-то веселое, указывая ручонкой на горизонт, где сливалось небо с землей, оставляя лишь узкую полоску света, до которой им всем надо было непременно дойти. Рядом шла Ольга и катила детскую коляску с ребенком. И тоже смеялась. Неожиданно впереди них откуда-то выскочил и помчался стремглав заяц. Антошка погнался за ним на своем велосипеде, но вскоре отстал.

— Осторожно! — крикнула ему Ольга. — Вернись назад! Здесь еще не разминировано.

— Как это? — удивился Костя.

— А так. Саперы сюда так и не доехали. Их под чью-то дачу фундамент копать отправили. Какого-то генерала.

— А мины?

— Да решили вместо саперов завести сюда кроликов и зайцев, вот они и подрываются, и все довольны. И мин меньше, и зайцев.

— А зачем же мы здесь идем?

— Так надо же дойти до горизонта. Тут — самый короткий путь. Смотри, что я тебе говорила?

Где-то далеко впереди, куда показывала рукой Ольга, поднялось облачко дыма, огня и пепла.

— Еще один кролик подорвался, — сказала Ольга. И снова закричала Антошке: — Быстро вернись обратно!

Антон помахал им рукой и помчался куда-то в другую сторону.

— Нет! — изо всех сил прокричал Костя: — Нет! Нет!!!

А в ответ ему громыхнул страшный, огненный взрыв…

Костя вскочил с кровати, ошалело смотря по сторонам. В комнате находились его родители и почему-то Галя — секретарша главврача больницы Геннадия Васильевича Красноперова. Но сейчас это его мало удивляло, он искал здесь еще и Антона. Мама протягивала ему стакан с резким запахом.

— На, выпей, — сказала она. — Пройдет.

— Что это? — поморщился Костя.

— Валокордин.

— Фу, гадость какая, — выпив, отреагировал он. — Уж лучше бы водки… А ты что тут делаешь? — обратился он к Гале.

— А я по поручению, — ответила она. — Наш старик организовал в больнице подписку на лечение твоего сына, вот мы и собрали, кто сколько мог.

— Надо же! — сказал Петр Давидович. — Почти как в старые добрые советские времена. Я уж думал такое и невозможно.

— А ты меньше телевизор смотри, — посоветовала ему Елизавета Сергеевна. — Людей этим ящиком Пандоры еще не до конца испортили.

Галя положила на стол конверт.

— Здесь около четырех тысяч долларов, — сказала она. — А Геннадий Васильевич просил тебе особенно передать, что он на тебя надеется и ждет обратно. В медицину. Так же и Петр Петрович сказал. Привет тебе от него и от всех остальных. Катя даже целует.

— А ты? — нахально спросил Костя.

— И я тоже, — ответила Галя и, немного смущаясь Костиных родителей, поцеловала его.

Поскольку поцелуй несколько затянулся, Петр Давидович кашлянул, а Елизавета Сергеевна поторопила:

— Пора, пора, Костику отдыхать надо.

— Ну, спи, малыш, баиньки, ложись в кроватку! — весело отозвалась Галя и пошла к двери.

— Спасибо! — крикнул вслед Костя. — Так всем и передай!

Затем он вновь растянулся на постели. Ушли и родители, тихо прикрыв за собой дверь. Но теперь сон почему-то не шел к нему. Костя думал о том, что непременно вернется в свою родную больницу, станет там со временем врачом, кардиохирургом. А у Мамлюкова долго не проработает. Хоть озолоти. Да эти деньги, которые собрали в складчину его бывшие сослуживцы, оторвав их от своих практически нищенских семейных бюджетов, — в сотню раз дороже всех наворованных богатств Мамлюкова и ему подобных! Их, конечно, не хватит на лечение Антошки, но в них — кровь и пот простых честных тружеников, врачей и санитаров, медсестер и нянечек, людей в белых халатах, который помогут, спасут его сына. Теперь Костя в этом не сомневался.

Вскоре он снова уснул и проспал до утра уже без сновидений.

А затем началось какое-то чудесное столпотворение и явление ходоков к Константину, будто отворились небесные врата, выпустив добрых и заботливых ангелов.

Первым в девятом часу утра заскочил инструктор-конюх Василий Жмыхов. Не отличающийся особым красноречием, он просто сунул Косте пакет и сказал:

— Двадцать три тысячи рублей. Мне сейчас не нужны, а отдашь, когда сможешь. И учти — жду, когда позовешь на крестины.

— Погоди, давай хоть чайку выпьем! — крикнул Костя, но школьный приятель уже скрылся за дверью.

Константин положил деньги рядом с теми, которые вечером принесла Галя. И где уже хранились небольшие сбережения всей семьи Щегловых. А вскоре к ним прибавилась и сумма, доставленная взбудораженным Джойстиком.

Первым делом он спросил:

— Когда ваш самолет прилетает в Бен-Гурион? Пришел повторный запрос из медцентра.

— Завтра в 19.00. Но еще ничего не ясно. Ольга легла в больницу, на сохранение, — ответил Костя. — И сможем ли мы ее оттуда вытащить, чтобы переправить в Израиль — не знаю.

— Сможем, — уверенно сказал друг. — Я тебе удивляюсь, ты ли это? Придумай какой-нибудь план, возьми подъемный кран, подгони его к окнам ее палаты и пересади в люльку. Или возьми больницу штурмом. Она должна улететь.

— Я понимаю, — несколько ободрился Константин. — Этот вопрос я как-нибудь разрешу, не сомневайся.

— А пока бери, — Джойстик положил на стол пачку долларов. — Тут полторы тысячи баксов.

— Откуда?

— Продал пару компьютеров.

— И не жалко? Они же у тебя все такие навороченные!

— Плевать. Один мудрый еврей сказал: не люди для вещей, а вещи для человека. Правда, после этого разорился. Но мы-то с тобой получим больше, когда возьмем банк.

— Ох! — осталось лишь вздохнуть Константину.

Следом за Джойстиком пришел клоун Валера. На сей раз он был в цивильном костюме, лопающемся по швам, а потому выглядел все так же смешно и забавно.

— Костюмчик-то у тебя, поди, на два размера меньше, — позлил его Костя.

— Зато башмаки на столько же больше, — отозвался тот. И это было истинной правдой. Они даже загибались кверху, как туфли у восточного звездочета.

— Ну что с Виталиком, с тем мальчиком из реанимации? — спросил Костя, сменив тон.

— Получше. Сейчас он снова в одной палате с Антошкой. Ты даже не представляешь, как мы с Милой рады.

— Все будет хорошо, — сказал Костя.

— И у тебя тоже, — ответил клоун. — А это вам на операцию. Пригодятся. Мила на новую мебель копила.

Он бросил на тумбочку конверт с деньгами.

— Спасибо, — растроганно сказал Костя. Он даже не знал, чем ему выразить свою благодарность, а потом добавил: — Я для вас гарнитур Екатерины Второй из Эрмитажа сопру.

— Вот и сочтемся, — усмехнулся Валера.

После ухода клоуна Константин стал названивать Наталье Викторовне. К телефону подошел Вольдемар и сообщил, что та уехала в больницу к Ольге. Дал адрес. Костя повесил трубку и начал сам собираться в роддом. Но в это время раздался еще один звонок в дверь.

— Папа, кто там? — крикнул Костя из комнаты.

А Петр Давидович застыл на пороге и слегка онемел, поскольку увидел Риту. В памяти замелькали кадры из бурного мамлюковского кутежа. Он стыдливо потупил взор и бочком пошел вдоль стенки.

— Доброе утро! — вежливо произнесла ему вслед Рита и усмехнулась.

— Угу! — отозвался «старый озорник». И скрылся в своем кабинете. Хорошо хоть, что Елизавета Сергеевна к этому времени уже ушла на рынок. Рита прошла в комнату к Косте.

— Ого! — произнес он.

— Чего это вы с отцом какими-то междометиями разговариваете? — насмешливо спросила она. — Вроде бы не шимпанзе, а мужчины, насколько мне известно. Впрочем, — добавила Рита, — во время любовного гона вы все в обезьян превращаетесь.

— На что это ты намекаешь? — спросил Костя, поглядев на стенку, за которой затаился отец. — Ладно, садись. Молодец, что пришла. Я сам тебе только что собирался звонить.

— Опять врешь. Ты к Ольге намылил лыжи. В больницу.

— Откуда знаешь?

— Звонила вчера Наталье Викторовне. Но сейчас не о том.

Она открыла сумочку и вытащила оттуда увесистый целлофановый пакет. Покачала его в руке, словно проверяя тяжесть или же намереваясь запустить им в маячившее перед ней лицо.

— Пять тысяч марок дал Гельмут, — раздельно произнесла она. — А двадцать пять тысяч долларов я выцарапала у Каргополова. В обмен на свободу. Но это все ерунда, я с него для самой себя еще в сто раз больше сдеру. Он у меня на коротком поводке ходит. Так что — бери на лечение.

— Рита! Ты в своем уме? — Костя даже не мог подняться со стула от изумления. Голова пошла кругом. Он все же вскочил и попытался заключить Риту в свои объятия. Но та холодно его отстранила.

— Ради вашего Антона, — сказала она. — А теперь мне пора. Каргополов ждет. Он ко мне шофера и телохранителя приставил, на лестнице торчат.

— Погоди! — вспомнил вдруг Костя. — Может быть, тебе расписку написать?

— Не надо, — усмехнулась она. — Мне и той достаточно. Которую я взяла с Ольги. На полмиллиона.

— А может быть, ты ее все же порвешь? — осторожно спросил он.

— Нет, — покачала она головой. — Я ведь пока не решила, как с вами обоими поступить. Это сегодня я добрая, а завтра злой буду. А тебя, Костя, запомни, не прощу.

Рита быстро повернулась и пошла к двери. Костя так ничего и не успел сказать.

Глава тридцатая

В ожидании невозможного

Константин так и не успел уехать в роддом. Поскольку раздался телефонный звонок, который сразу же показался ему очень тревожным. Он осторожно снял трубку, предчувствуя недоброе. Это был Вильгельм Мордехаевич.

— Срочно приезжайте в больницу, — коротко сказал врач. — Положение серьезное.

— A-а… что… — у Кости даже сперло от волнения дыхание.

— Здесь объясню, — и Попондопулос отключился.

Костя застыл у аппарата, глядя на фотографию Антона, которая теперь висела на стене. Это был один из тех снимков, которые сделал Михаил в своей фотостудии. Здесь малыш был запечатлен веселым и радостным, в гусарском мундирчике и кивере, на игрушечной лошадке и с сабелькой в руке. Что с ним теперь? Но времени на раздумья не было. Константин успел заскочить в кабинет к отцу, сказал ему, чтобы он дозвонился до Натальи Викторовны и чтобы она тоже ехала в детскую больницу. Потом выбежал на улицу, поймал такси и через тридцать минут был на месте.

На этаже явственно ощущалась какая-то суматоха. Сновали врачи и медсестры с медицинскими приборами. В палате Антона не было, а его кроватка оказалась в беспорядке — постельное белье скомкано, на нем виднелись пятна крови. Константину вновь вспомнился его минувший сон. Он побежал в кабинет врача, но Попондопулоса не было и тут. Какая-то нянечка сердобольно сказала ему, что надо идти в реанимацию. Костя бросился на второй этаж, но тут его остановил знакомый санитар, с которым они вместе работали в ночную смену.

— Погоди-ка! — сказал он. — Еще не все потеряно. Там над ним Вильгельм колдует.

— Когда случился приступ? — спросил Костя.

— Часа полтора назад. Из горла, из носа пошла кровь… Ну, как обычно, сам знаешь.

— Нет, не знаю, — ответил Костя. — Не хочу знать. Это «не обычно» и не должно быть «обычным»! Не должно!

— Успокойся, — санитар отвел его к балконной двери, открыл ее. — Покури лучше тут, на воздухе.

Сигарета дрожала в руках у Кости, он никак не мог зажечь спичку. Санитар щелкнул зажигалкой. А из реанимации в это время торопливо вышел Вильгельм Мордехаевич. Константин бросился к нему. Врач остановился, сумрачно взглянув куда-то в сторону.

— Ну что? — выдавил из себя Костя.

— А что ты хочешь? — в свою очередь спросил Попондопулос. — Его костный мозг почти что убит. Печень не функционирует. Остальные органы работают на пределе. Иммунной системы практически вообще нет! И ты меня еще спрашиваешь!

— Да, спрашиваю! — прокричал Костя. — Почему так получилось, почему?

— Потому что это последствия химиотерапии, — устало объяснил врач. — Ты же, как мне говорил, сам будущий медик, знать должен. Болезнь мы загнали глубоко внутрь, а она… вырвалась.

— Но…

— Я еще не все сказал, погоди. Теперь единственное, что может его спасти, — это донор. Иначе — все, конец. Теперь ты знаешь полную правду.

— Донор? — растерянно переспросил Костя.

— Да, донор, — повторил врач. — Ищи.

— Ольга должна родить, осталось совсем немного.

— Тогда, нужно стимулировать роды, — врач на минутку задумался. — Вот что, Костя, дай-ка мне телефон роддома, где она лежит, я сам позвоню. От тебя сейчас, как я погляжу, проку мало.

— А мне теперь — куда? — совсем растерялся он.

Вильгельм Мордехаевич отечески похлопал его по плечу и сказал:

— Ступай в мой кабинет, там в шкафчике стоит колба со спиртом. Выпьешь одну мензурку — не больше, я после проверю, — и мигом мчись в роддом. Сейчас ты там нужнее будешь. А мы уж тут сами разберемся.

Он даже подтолкнул его в спину, чтобы тот быстрее шевелился. Константин бросился выполнять указания «доктора Айболита».

Дальше стеклянных дверей бокса в родильном отделении Костю не пустили. Перед этим он уже выяснил в регистратуре, что Ольга находится именно здесь и у нее начались схватки. Но у дверей за столиком сидела женщина в белом халате и с каменным лицом, похожая на жену египетского фараона, охраняющего усыпальницу. Она уже успела дать понять Косте, чтобы он не рыпался в святая святых.

— Скажите хоть, она рожает или нет? — спросил он.

— Коли здесь, так непременно рожает, — ответила фараонша. — Тут просто так без дела не лежат.

— Но вроде бы рано еще… — начал Костя.

— А ей стимулируют роды, — пояснила та. — И не дышите на меня водкой. Ну что ты будешь делать! Как придет какой-нибудь отец, так непременно пьяный.

— Я не пьян, — жалостно отозвался он. — Мне к ней надо.

— А вот это забудьте, — сказала фурия. — Коли надо, то вначале было нужно непременно денежки заплатить. Тогда бы и рожали вместе.

«Все у нее — непременно!» — подумал Костя и достал из кармана мятые купюры. Протянул ей.

— Пропустите меня к ней, — сказал он. И добавил: — Всенепременно. Очен-но нужно.

— Не положено, — ответил каменный сфинкс. — Деньги надо в кассу платить. А кассир болен. Идите на первый этаж и договаривайтесь с администрацией.

Костя побежал вниз, но и окошечко администратора было закрыто. Постучав по нему пару раз, он вновь помчался наверх. Сейчас он и сам не смог бы себе ответить: зачем ему так уж «непременно» надо было видеть Ольгу? Может быть, лишь для того, что морально поддержать ее? Или сказать, что Антон… умирает? Нет, этого он бы делать не стал. Но нужен, нужен, нужен донор, и как можно скорее!.. Сейчас он думал о своем рождающемся ребенке не как о новом сыне или дочери, а всего лишь именно как о доноре…

Взбежав по лестнице, Костя увидел приоткрытую дверь в одну из комнат. Заглянув туда, схватил брошенный на стул белый халат и напялил на себя. Халат был, очевидно, женский, малого размера, и тут же лопнул по швам. «Ничего, — подумал он, — сойдет и так». Зачем он это сделал — также не смог бы объяснить. Действовал как бы сомнамбулически. Но ему хватило выдержки подойти к стеклянному боксу степенно, даже раскланяться по дороге с какой-то шустренькой медсестрой. Женщину-сфинкса у «врат ада» Костя решил связать прихваченным полотенцем, если она будет сопротивляться. Однако, на его счастье, ее и вовсе не оказалось на месте. Он проскочил бокс и остановился перед операционной. Затем тихонько открыл дверь, вошел внутрь и замер у стенки.

Саму Ольгу ему было видно плохо. Лишь голову, склоненную набок. Вокруг операционного стола толпился медперсонал. Мелькали марлевые повязки и блестящие инструменты. Костя немного сдвинулся в сторону, чтобы видеть глаза Ольги. И она теперь тоже смотрела на него, но как-то затуманенно, словно не узнавая. Потом — вспомнила и попыталась улыбнуться. Но ничего не вышло, из ее уст лишь донесся стон.

Одна из акушерок вдруг заметила Константина и недовольно спросила у врача:

— А у нас что же — отец будет присутствовать?

Доктор пожал плечами и ничего не ответил. Он был занят.

— Да, мне разрешили, — на всякий случай сказал Костя.

— Странно, мне не говорили, — также пожала плечами акушерка, вскоре, впрочем, потеряв к нему всякий интерес. Лишь мимоходом добавила: — В обморок только тут не падайте, возиться потом с вами…

Константин решил сознания не терять, поэтому со всей силой сжал зубы и кулаки. Хотя это было очень сложно — видеть то, как рожает его жена. Он беззвучно шептал про себя молитвы, те, которые когда-то знал и забыл, а теперь вот вспомнил. Они сами ложились на его ум и сердце, а затем превращались в тихие, неслышные никому слова.

— Не идет, — говорил тем временем врач. — Попробуем надсечь. Тужьтесь, голубушка, тужьтесь, кто же так плохо рожает?

Стоны Ольги начали переходить в приглушенные крики. Мимо Константина к двери пролетела одна из акушерок. Он успел перехватить ее за руку и спросил:

— Она умирает?

Акушерка лишь испуганно посмотрела на него, но ничего не ответила. Костя закрыл глаза. Он слышал крики Ольги и голос доктора:

— Будет больно, но ты не бойся, терпи!.. Давите, давите еще сильнее… Вместе… Раз!.. Раз!.. Терпи, голубушка, терпи!..

Крики Ольги достигли уже такой силы, что у Кости звенело в ушах. Из закушенной им губы потекла кровь. Но он не замечал ничего. И чувствовал, что вот-вот, еще немного, — и он потеряет сознание, сползет по стенке прямо на пол. А потом пусть ходят по нему ногами и топчут.

— Давай, давай! — громко говорил врач. — Ну еще немного… Идет!.. Идет, голубушка!.. Принимаю!.. Все!!!

И тут Костя вдруг услышал уже не голос доктора, не стоны Ольги, а новый неведомый и никем еще необъяснимый крик — это кричал новорожденный.

— О, Господи! — тихо проговорил Константин, все же сползая на пол. Так и сидел там, не в силах подняться. Он и отсюда видел измученное, но счастливое лицо Ольги, видел ее радостную улыбку.

А врач тем временем поднимал ребенка высоко вверх, словно это был победный кубок в выигранном им состязании.

— Видите, какой красавчик! — говорил он всем, но прежде всего Ольге. — Мальчик, воином будет!

— Страшненький… — слабо прошептала Ольга.

— Глупая ты, — снисходительно усмехнулся врач. — А ты хотела, чтобы он сразу на Ален Делона походил? Так не бывает.

— Не на Алена Делона, — вновь прошептала Ольга и кивнула в сторону сидящего на полу Кости: — Вон на него.

Врач только сейчас обратил внимание на отца.

— Ну так, — сказал он, вновь возвращаясь к своим обязанностям. — Ребенка — на взвешивание, роженицу — под капельницу, папаше — нашатырь.

Вторую половину дня Константину пришлось метаться из одной больницы — в другую, из детской — в роддом и обратно, так несколько раз. Он даже пожалел, что у него нет мотоцикла из того давешнего сна, а «ямаха» сейчас как раз бы пригодилась. Ничего, решил он, попозже обязательно куплю. «Буду возить на нем Антошку и… Никоса». Да, Никоса, именно так и назовем новорожденного. Костя задумал назвать ребенка еще тогда, когда копался в своей родословной. Если, конечно, родится мальчик. Во-первых, Никос — их предок, основатель рода. Во-вторых, можно будет звать и просто Ник, Николай, Коля. А в-третьих, и звучит как-то благородно, победительно, вроде богини Ники. И никаких возражений от Ольги не примет! Кто в доме хозяин?

Костя уже успел обзвонить всех друзей, родителей, тещу, а Вильгельму Мордехаевичу привез срочно сделанные результаты типирования новорожденного. Они подходили по всем параметрам.

— Значит, порядок? — облегченно вздохнул Костя. — Никос может быть донором?

— Какой еще Никос? — поморщился врач.

— Ну, мой второй сын, — поправился Костя. Он уже и мысленно и вслух называл его этим именем. Чтобы и другие привыкли.

— А-а!.. — улыбнулся Попондопулос. — Да. Начинаем готовить Антошку к операции. Значит, Никосом Константиновичем будет? — добавил он. — Что ж, славно-славно, нашему полку греков в России прибыло…

Костя помчался обратно в роддом. Хотелось повидать и поддержать Ольгу. Побыть с ней наедине, если получится. Но куда там! В приемном покое его поджидала целая толпа из друзей и родственников. Были тут и родители, и теща, и ее Вольдемар с бабушкой, и Джойстик с Васей Жмыховым, и Валера с Милой, и еще какие-то малознакомые и совсем уж неизвестные люди, должно быть, со стороны Натальи Викторовны. Все они бросились шумно поздравлять Костю. Еле отбиваясь от них, пытаясь вырваться из крепких объятий, он краем глаза увидел, как по коридору к выходу торопливо прошел Леонид Максимович, психотерапевт. Тот конспиративно не подал вида, что знаком с Костей. «А что он-то тут делает? — подумал счастливый отец. — Наверное, у рожениц тоже возникают проблемы с психикой». Но почти тотчас же он и забыл о нем, продолжая принимать поздравления и стремясь избавиться от свалившегося на него тяжкого бремени «славы».

Наконец, ему это удалось, и он выскочил из больницы на воздух. Достал мятую сигарету и стал чиркать спичкой. Опять предательски дрожали руки. Но на сей раз от радостного возбуждения, от предчувствия счастливого исхода всей этой долгой и драматической истории. Кто-то рядом щелкнул зажигалкой и поднес огонек.

— Спасибо, — сказал Костя и поглядел на человека в черном кожаном плаще. Это был Ренат.

— Я уже знаю, — сказал он. — И обойдемся без лишних предисловий. Теперь, поскольку вы уже не летите в Израиль, Ольге потребуются деньги на операцию здесь. Меня к ней сейчас не пустят, поэтому я и не могу передать. Другим людям тоже. А тебе доверяю. Вот, возьми! — Ренат достал из кармана плаща целлофановый пакет, перевязанный резинкой. — Здесь двадцать тысяч долларов.

— Нет, не надо, — возразил Константин. — У нас теперь есть.

— Бери, — иным тоном, более грозным, проговорил Ренат. — А на лечение Антона сколько уйдет, подумал?

И он почти силой вложил пакет в руку Кости. Потом, не прощаясь, повернулся и пошел к «мерседесу», где его поджидали два телохранителя.

— Кто это? — спросил Джойстик, оказавшийся рядом.

Костя повертел пакет в руках, поглядел в сторону отъезжающей иномарки.

— Человек один, — растерянно ответил он. — Прохожий.

— Хоть друг или враг?

— Еще не знаю. Может быть, ангел смерти.

Думать об этом не хотелось, а тут как раз Вася притащил из магазина сумку, в которой звенели бутылки. В тесный кружок встали и Валера с Милой, приготовив стопку бумажных стаканчиков. Присоединились также и Наталья Викторовна с Вольдемаром. Ну а следом за ними подошли, естественно, и Елизавета Сергеевна с Петром Давидовичем.

— Остальные лошади — за флагом, как говорится на ипподроме, — сказал Вася Жмыхов, открывая шампанское. — К финишу опоздали.

— Погоди, — задержал его Костя. — Вон и Митя с Катей бегут! Теперь все в сборе.

Запыхавшийся толстяк и легкая на ногу проказница уже вбежали на пандус, и им вручили стаканчики. Пробка отсалютировала вверх, в ясное небо, где проплывала всего одна, но грозно нахмуренная тучка, а пенная струя окатила всех присутствующих.

— Ну ты, Вася, прямо как автогонщик на «Формуле-1», — засмеялся Костя, вытирая платком мокрое от шампанского лицо.

— Но ты же у нас победитель, — отозвался тот.

— Вообще-то, рано нам еще праздновать, — сказал Костя. — А кто пока победил — так это Ольга и Никос. Потому что появился на свет.

— Ну, ты тоже не в командировке был, — похлопал его по плечу Валера.

— А почему Никос? — спросила Наталья Викторовна несколько недовольным тоном. — Мы с Олечкой еще подумаем.

— И думать тут нечего, — сразу же взяла сторону сына Елизавета Сергеевна. — Такое прекрасное русское имя. Даже древнерусское.

— А мне вот Володя нравится, Вольдемар! — заспорила та.

— Дамы, дамы, успокойтесь! — обнял их обеих Петр Давидович. — Потом договоримся. Сейчас это не так важно.

— За Ольгу! — предложил Джойстик, который выглядел немного грустно и одиноко.

— За то, чтобы с Антошкой все было хорошо! — сказали почти вместе Валера и Мила. — И с Виталиком тоже, со всеми детьми.

— За Никоса! — добавил Костя, продолжая приучать всех к этому имени.

Сдвинули стаканчики, выпили, а Вася тут же начал открывать вторую бутылку. Митя отвел Костю в сторонку. Зашептал на ухо.

— Был нынче у дедули. Ну, у нашего, Данилы Маркеловича Жакова, так он вот что сделал: подпоил Лаврика своего и галериста этого, Гельманда, вином, а туда клофелин добавил. Скажу откровенно — я достал, из нашей аптеки. А они только что очень выгодно одну из его картин продали. Деньги-то при них были.

— Ну и что? — не понял Костя.

— Как «что»? Операция была нами продумана тонко. Деньги-то его, дедули, а они с ним ни шиша не делятся. Вот он и забрал свое. То, что ему положено. И — передает их тебе.

Митя торжественно достал из кармана увесистый конверт, заклеенный скотчем.

— Да не могу я взять! — запротестовал Костя. — Что вы все, с ума посходили, со своими пакетами, конвертами, пачками? Второй день суют!

— А ну, бери, сукин ты сын! — грозно произнес Митя. — Это ведь от чистого сердца. Тут тысяч тридцать долларов, мы не считали. Дедуля сказал, что ты же ему жизнь спас, а если станешь отказываться, то чтобы я тебе в морду дал. И дам! — он даже занес руку.

— Ну, ладно, — скрепя сердце, согласился Костя. — Но я потом всем верну, так и знайте.

Он сунул конверт в карман и поглядел на небо. К первой туче уже присоединилась вторая, которая выглядела не менее сердито. Ясный день стремительно менялся на пасмурный. В воздухе запахло грозой.

— Не нравится мне все это, — произнес Костя.

— Что именно? — спросил друг.

— Все. И то, что веселимся преждевременно. И то, что к Ольге пока не пускают. И то, что Антошку готовят к операции.

— Брось, все теперь обойдется.

— А куда твоя Катя делась? Только что тут была.

— У нее здесь медсестра знакомая, пошла узнать.

Константина и Митю вновь за руки втащили в тесно сплоченный круг друзей и родственников. Очередной тост приготовился произнести Вольдемар. Предварительно он долго откашливался и оглаживал бороду.

— А кто это? — тихо спросил Митя.

— Лев Толстой, не видишь, что ли? Пешком, из Ясной Поляны притопал. Сейчас еще должен Мусоргский подтянуться, со своим стаканом.

А в это время с неба упали первые капли дождя. Затем где-то вдалеке над городом сверкнула молния и прогремел гром.

— Быть грозе, — произнес Вольдемар. И никто пока не понял: то ли это прогноз синоптика, то ли замысловатый тост.

Но тут из больничных дверей выбежала Катя. Ее испуганный вид не предвещал ничего хорошего.

— К Ольге сегодня никого не пустят, — произнесла она. — Вновь пошла кровь. Сейчас ее увезли в реанимацию.

И Антон также находился в реанимации, лежал под капельницей, а возле него равномерно попискивали и мерцали приборы. Константин смотрел на него через идеально чистое стекло. Рядом стоял Вильгельм Мордехаевич и объяснял:

— Сейчас он получает ударный блок химиотерапии. Она полностью подавит его иммунную систему, чтобы та была не в силах сопротивляться новому органу. Также будет начисто убит его собственный костный мозг. Это будет длиться около двух недель, в течение которых любое соприкосновение с внешним миром для него смертельно. Теперь он практически зарождается заново.

Врач говорил обыденным тоном, слегка устало, а Костя все равно ничего не понимал. Застряли в голове лишь эти слова: «подавляет, убит…».

— А что потом? — вяло спросил он.

— Потом анализы, — ответил Попондопулос. — И если все будет хорошо — станем вводить препарат из плаценты брата. Затем начнется постепенное развитие в организме нового костного мозга.

— Можно мне пройти к нему? — попросил Костя.

— Нет, — отрезал врач. — Это невозможно. Любой микроб может его убить. Там абсолютно стерильно.

— Но я должен, должен!.. — отчаянно вырвалось у него. — Я должен ему сказать… Он обязан знать, что я — его отец.

— Он тебя все равно не услышит. Скажешь потом.

— А если… если… Какие у него шансы?

— Пятьдесят на пятьдесят, — прямо ответил врач. — Видишь ли, химиотерапия — штука совсем не безобидная. Она разрушает практически все внутренние органы. Мы никогда не знаем, чем может закончиться…

Попондопулос посмотрел на Костю, который не сводил глаз с мальчика, лежавшего за стеклом. Он ободряюще приобнял его за плечи и добавил:

— Ступай-ка ты в мой кабинет и выпей еще одну мензурку спирта. Я разрешаю.

Но Константин продолжал стоять неподвижно и отрешенно. Он ничего не слышал и почти ничего не видел. Только белое пятно впереди, которое то исчезало, то обретало четкие очертания — это было лицо сына. И еще ему чудилась далекая, тихая, непонятно откуда проникающая сюда музыка, сливающаяся с собственным шепотом…

Эпилог

Прошло два с половиной месяца, приближался Новый год. Будет ли он хуже или лучше — кто ж знает? Но люди всегда надеются и чего-то ждут. Загадывают желания, веселятся, пьют шампанское, поздравляют друг друга, стараясь обхитрить судьбу. Но каждый в конечном итоге получает все, что заслуживает. Возможно, иному кажется, что с ним обошлись не слишком справедливо, чего-то недодали или, напротив, много отняли по высочайшему указу из небесной канцелярии, но это не так. Там не ошибаются. Взяток не принимают. И воздают по делам и помыслам…

— Ну, ты собираешься? — раздраженно спросила Елизавета Сергеевна мужа, который продолжал смотреть телевизор. — Нас ведь ждут!

— Лизонька, может быть, не пойдем? — отозвался тот. — Поехали к ним завтра, первого января.

— Вот еще новость! — сказала она резко и выдернула шнур из розетки. — Там досмотришь свой цирк!

— Так ведь это Валера был с Милой, — вздохнул муж и стал покорно одеваться, менять домашние тапочки на ботинки.

Через час они уже были на месте и звонили в дверь. Открыла Наталья Викторовна в фартуке.

— Проходите, проходите, — радушно сказала она. — Сейчас будем накрывать на стол.

Петр Давидович вручил торт и шампанское.

— А где — все? — спросил он, оглядываясь.

— Кто надо — подтянется, — ответила Наталья Викторовна и убежала на кухню. Елизавета Сергеевна сняла шубку и пошла ей помогать.

Из комнаты выглянул Вольдемар. Теперь он был без толстовской бороды, но с пышными бакенбардами и походил почему-то на Пушкина.

— Наташа велела сменить имидж, — сконфуженно произнес он. — Партию в шахматы?

— С удовольствием, — ответил Петр Давидович.

Пока они расставляли фигуры и делали первые ходы, на столе начали появляться различные блюда и закуски. До Нового года оставалось еще два с половиной часа.

— Что-то наши задерживаются… — пробормотал «Пушкин», выдвигая коня.

— А где они?

— А-а! — неопределенно махнул рукой Вольдемар и надолго задумался.

Тем временем зазвонил телефон. Петр Давидович испуганно встрепенулся. Этот резкий звонок неожиданно напомнил ему те тревожные и страшные дни в середине октября, когда они все пребывали в ожидании чуда. Трубку сняла Наталья Викторовна. Поговорив, она коротко бросила:

— Сестра звонила. Сказала, что не приедет. Хотела вас всех с ней познакомить. Но она теперь женщина свободная, у нее есть магниты попритягательней.

Елизавета Викторовна внесла в комнату блюдо с жареным гусем. Следом вошла бабушка с пирогами.

— Ну, к столу, что ли? — спросила Наталья Викторовна. — Ждать не будем? Это безобразие, что их до сих пор нет.

— Да, надо их наказать, — согласилась Елизавета Сергеевна.

Но тут как раз и раздался звонок в дверь. Петр Давидович первым бросился открывать. За ним в коридор высыпали и остальные. Замок как-то заело, но Наталья Викторовна сама, не очень-то деликатно отодвинув плечом чужого мужа, отворила дверь.

— Позд-рав-ля-ем!!! — весело прокричали те, кто ожидал у порога. Это были Костя, Ольга, а между ними Антошка. Но еще и из детской коляски к этим радостным возгласам добавился писк Никоса. Возможно, он тоже хотел поздравить своих бабушек и дедушек, но, вероятнее всего, просто хотел спать. Что ему до этих взрослых игр да и до самого Нового года?..

Однако на этом история наших героев нисколько не кончается. Продолжается она не только у них, но и у безответно влюбленного в Ольгу Джойстика, у клоунов Валеры и Милы, у толстяка-писателя Мити и его ветреной жены Кати, у обиженной на Константина Риты и депутата Каргополова, у немецкого претендента Гельмута Шрабера и фармакологического магната Мамлюкова, у психотерапевта Леонида Максимовича и его азартной сестры Люды Марковой, у конюха Васи и фотографа Миши, у врачей Попондопулоса и Красноперова, у дедули Жакова и его сына Лаврика, у крутого парня Рената и невзрачного бывшего гэбиста Павла, у воинственной амазонки Светланы Викторовны и почти глухой бабушки, у родителей Кости — Елизаветы Сергеевны и Петра Давидовича, у самой Натальи Викторовны и путевого обходчика Вольдемара, который и сам еще не знал, в каком имидже будет выступать в новом году; вполне возможно, что в образе Карла Маркса или Саддама Хусейна. История есть даже у таких малопривлекательных лиц, как одноглазый чиновник из министерства здравоохранения, а также у отморозков, «хряка», «комода» и «гиены», — причем история весьма любопытная. И надо даже добавить, поскольку это проверено веками, что История вообще никогда не кончается. По крайней мере, оснований для этого пока нет. Поэтому новая встреча с этими героями и персонажами непременно произойдет. В доказательство чего автор оставляет на последней странице многоточие…

Content

Эдуард Резник, Александр Трапезников
Подари мне жизнь

Глава первая «Архангел Константин» приходит на помощь

Глава вторая Победителей не судят, но… любят

Глава третья Почти семейные разборки

Глава четвертая Дела медицинские…

Глава пятая Сделай мне ребенка!

Глава шестая Прошлое возвращается

Глава седьмая Крутые парни

Глава восьмая В поисках выхода

Глава девятая Встреча бабушек без смертельного исхода

Глава десятая Основной вопрос интеллигенции

Глава одиннадцатая Пути и перепутья

Глава двенадцатая Еще раз об основном вопросе…

Глава тринадцатая Художники, врачи и шпионы

Глава четырнадцатая Стремление в обетованную землю

Глава пятнадцатая Скоротечный брак

Глава шестнадцатая История рода

Глава семнадцатая Муки любви и ревности

Глава восемнадцатая Превратности судьбы

Глава девятнадцатая У кошек коготки острые…

Глава двадцатая Две подруги

Глава двадцать первая Немецкий жених

Глава двадцать вторая Делаем третьего?

Глава двадцать третья Фантазии и реальность

Глава двадцать четвертая Игры с компьютером и в жизни

Глава двадцать пятая Ловкачи всюду найдутся

Глава двадцать шестая Выход на финишную прямую

Глава двадцать седьмая Запасная голова в тумбочке

Глава двадцать восьмая Страсти накаляются

Глава двадцать девятая Странные и чудесные столпотворения

Глава тридцатая В ожидании невозможного

Эпилог