Татьяна Мудрая

Меч и его Эсквайр

– За греховную любовь брата к сестре – костёр,

– угрожающе сказала Стемма.

Вульфрин рассмеялся.

– И ты хочешь стоять перед народом опозоренный?

– Я буду стоять таким, каков я есть.

К.Ф. Мейер. Новелла «Судья».

Знак I. Филипп Родаков. Рутения

Будильник, до упора набитый звоном, едва трыкнул и замолк навсегда, но меня уже содрало с моей узкой кушетной лежанки и резко поставило на ноги. Мой драндулет, который стоял прямо под моим окном двумя балконами ниже, гукнул охранной сигнализацией и тотчас же смолк – очевидно, сосед, торопясь на работу, как всегда, задел плечом зеркало заднего вида. Люблю старинные механические устройства и архаические однократные глаголы – с ними хоть как-то совладать можно. Что пришпилишь к словарной коллекции, а что и само заткнётся. Особенно это зацениваешь, когда близится нашествие твоего бледнолицего дружка, обещавшего заглянуть сюда аккурат между ночной сменой и дневной. Днем он отсыпается, ночью… Ночью, скажем так, работает. Хотя его дневные сны – тоже вроде как полезная деятельность: по супружеской части.

Грохнув лейкой душа о раковину, я взбодрился и умылся. Плюхнув точную меру фильтрованной воды в электрочайник, полученный кипяток – в порцию кускуса с куркумой и шафраном, звякнув ложкой о тарелку и грюкнув тарелку в мойку, покончил с завтраком. Провел по двухдневной щетине одноразовым бритвенным станком. Сунул ноги в тапки, голову в майку с лозунгом на испано-перуанском: «La hoja de cola no es droga», то бишь «Лист колы не есть наркотик». Получилось оперативно, как заседание Чрезвычайной Тройки.

Дело в том, что Хельмут никогда не бывает расположен к ожиданию. С какой-то стороны наш одинокий охотник вообще целые сутки бодрствует, хотя с другой – прилежно спит то по ту, то по эту сторону мироздания. Это как еще посмотреть. Вчера вечером, проснувшись из Верта в Рутен, он специально связался со мной, чтобы сказать, что после дежурства по охране окружающей городской среды забежит ко мне и передаст очень важный мемуар с той стороны .

А я, понимаете, чувствую ответственность за то, что сотворил. Автора, который оставил своих героев на произвол судьбы, следовало бы предать самой жуткой из тех казней, что они понапридумывали в безнадзорном и беспризорном состоянии.

Нет, в самом деле, – за что мне такое? Лет этак двадцать пять – тридцать назад, в разгар перестройки, вдруг стало возможно издаваться без литования и за свои деньги, а под боком у меня кстати появилась знакомая типография – служебная, но, представьте себе, со вполне высокой печатью. И очень желающая моих денег. Не таких больших.

Вот я и выгреб кое-что из письменного стола, чтобы отнести им. Любимую поделку времен моей юности, до отказа начиненную именами, событиями и героями из тех, что валяются у литератора прямо под левой ногой, когда он встает с нее из постели. Пастиш с примесью печворка…

Mediterranea, Средиземье – это общее название моей выдумки я спер у Средиземного моря и тоже приспособил к делу. (Правда, сами насельники это имя отмели куда как быстро). Четыре условно средневековых страны с лёгкой примесью германского предвозрождения и исламского Ренессанса, которые покоятся в сердцевине таинственных океанских вод, точно консервированный персик в сиропе.

Готия: гибрид Испании с ее инквизицией, Супремой и гарротой, жгучими красавицами и пьянящим хересом – и Франции, чью Жакерию я успешно поменял на Великую Санкюлотскую Революцию, имевшую место быть куда позже.

Франзония: Германия, Чехия и вроде как самую малость снова Франция.

Скондия, или Сконд: нечто мусульманское, исмаилитское и так далее, но с большим плюсовым знаком. Блаженная страна Ал-Андалус. Население страны отчего-то сильно смахивает на моих дорогих рутенцев: слегка смуглы, широкоглазы и русоволосы. За редким исключением в лице жутко темнокожего Сейфи, пожалуй.

И в самой сердцевине этих толстых загнутых лепестков – Вестфольдия. Вестфольд, как они сокращают себя повсеместно. Мир исландских саг и германской Песни о Нибелунгах. По крайней мере, в смысле закалки характеров. Как ни удивительно, жители этого края довольно быстро отказались от самоуправства при исполнении судебных решений. Когда сильно разветвлённому семейству предлагают исполнять решение альтинга силой своих собственных рук, это чревато большой и кровавой потасовкой между родами и множеством незалеченных обид. Самоуправство в деле казней – штука еще более неприятная. Вот оттого и появились на свет особи, подобные моему Хельму Торригу, – или, вернее, его духовному отцу. Живущие на отшибе, презренные и почитаемые в одно и то же время, независимые и нелюдимые. Исполнители суровых судебных приговоров. Палачи.

А уж люди-то какие в этих государствах!

Завиш из Фалькенберга, пылкий любовник и принц-консорт при Кунгуте, королеве чешской. Королева Мария-Антуанетта и граф Аксель Ферзен. Монах-генетик Грегор Мендель. Кардинал Арман дю Плесси де Ришелье, куртизанка Марион Делорм. Возведенный в дворянское звание палач Шельм фон Берген. Святая мусульманка Рабиа. Святая христианка Жанна Орлеанская. Такие дела.

Но вот что забавно. Книжка, сляпанная по той причине, по какой собака чешется, и изданная на сходных основаниях, поимела хорошую раскрутку. У меня появились не только читатели, но и единомышленники. Не так много, но один из них сделался богат и влиятелен настолько, что вскладчину с коллегами купил для меня новехонький малый истребитель класса «корабль – корабль», списанный из воздушного флота по причине капризности. Я же его и испытывал, кстати. В серию эти летуны не пошли, но именно мой экземпляр я взнуздал, обротал и объездил на славу. (Как понимаете из моей лексики, всё свободное от полетов время я проводил на центральном ипподроме столицы. Не ради одних ставок на бегах, ясен пенни.)

Хорошо, что я все-таки не из больших талантов и моему разудалому творчеству не грозит судьба стать общераспространенным чтением. Ибо каждый из моих избранных и понимающих читателей ходит в Верт и обратно как два пальца облизать. Стоит ему открыть мою книгу и хорошенько в нее вчитаться. Проникнуться ритмом и красотами слога. Глядя прямо в текст или вспоминая его в уме. Привычно, как любое хождение в народ.

Ну да, сами коренные жители иногда называют свою землю Вирт, но это словцо в рутенской стороне уж очень замызгано. Виртуальность, Вирту господина Желязны, Вирт господина Джеффа Куна – без комментариев, в общем.

Вот другая весть, более свежая, потревожила меня куда больше. Тамошние народы – особенно после того, как их, так сказать, «выкупили», – наловчились подбираться к нам, тутошним, используя методику известного научно-фантастического рассказа. Через барьер между обеими реальностями – в полумертвом клиническом состоянии. Изредка такой гонец умеет кое-как оклематься, но чаще попадает в Эреб, или Лимб, или Элизий, или Шеол, или даже Хеоли – как там его зовут в разных культурах. Он у нас с ними общий, причем с разницей в пользу… как их? Вертцев. Вертдомцев. Нехилый блат у них там. Сторожевым трехглавым животным для них работает кот. Как сплетничают, прямой потомок того, Чеширского, по женской части… тьфу, линии. Самый первый выходец из Оборотной Земли (попавший, как и хотел, в Верт, но при большой надобности мог бы и назад в Рутен) сего котяру хорошо подмазал, но чем – никак не признаётся, зараза. И, держу пари, сегодня тоже не призна́ется.

Потому что он как раз сейчас ко мне прибудет.

За сим и за этим я поскреб закольцованным в пламенный агат мизинцем левой руки седую щетину на подбородке – запустил себя, однако! И поперся отворять входную дверь: из домофона уже вовсю раздавался голос моего стального рыцаря.

Вот Хельм, судя по голосу, пребывал в отличной форме, как и всегда. Стройный – тогда как я был всего-навсего поджарым. Его быстрота и гибкость приятно контрастировали с моей стариковской суетливостью. Что отметим дальше? Серебристые с голубоватым оттенком кудри против моей волосяной серости типа «перец с солью». Ровная и белая, как у юнца, кожа против моей морщинистой и загорелой обезьяньей хари. Неизменные сорок лет против моих все нарастающих и усугубляющихся шестидесяти.

Потому что у Торригаля совершенно особые счеты со временем. Мы оба носимся туда – обратно: из Рутена в Верт и из Верта в Рутению. Только мое личное время носит биологический характер, а его… минералогический, наверное. Или вообще парадоксальный.

Когда он впервые приобрел человеческий облик, его тотчас отбросило либо в исторический, либо в мифологический тринадцатый век – по-моему, а эпоху Предвозрождения. А потом он просуществовал, меняя не облики, а имена и документы, до начала моего двадцать первого столетия, где я его – или он меня – крепко ухватил за жабры.

Случилось это как-то невзначай: вскоре после того, как нашего Торри сманили из ихних Елисейских полей, но ещё до того, как он сам выманил своего упрямого мейстера из каменной городской удавки.

Хм. Вы внимательно прочли первую часть? Ну, тогда должны были помнить, что молодая чета проникла во Вробург с помощью кстати подвернувшегося секретного донесения. А кто его вез?

Вот то-то. Обо всем объективно не напишешь. Поводья моего боевого конька я сам им передал, живому клинку и ведьмочке-эриннии. Что меня во время боевой операции ранило… нет, вообще прикончило вместе с незадачливыми франзонскими робингудами – это лыко не в строку. Робин-Бобинов мои дружки честно всосали вместе с пуговицами, зато я… Поворот кругом и вдоль по ленте Мебиуса, рывок через пасть Цербера-котоглавца – и вот я уже дома, в моей любимой пятиэтажной конуре, предназначенной на снос в связи с затянувшимся мировым кризисом. Соседи мы с Хельмом, домами дружим, как говорится; оттого он ко мне что ни вечер шляется. Без особого дела, просто в виде разминки перед очередным ритуальным кровопролитием. Изредка – чтобы развлечь меня свежими вестями из подмандатной мне уютной вселенной.

Но на сей раз, представьте, дело шло вовсе не о развлечении. Мой дружок выглядел хмурым. Нет, словно его кто-то как следует охмурил.

– Ты прости, Фил, что я так рано… то есть поздно. Надо было вечером, – пробормотал он, едва взлетев на мой этаж и распахнув мою дверь, которую я заранее поставил на мягкую защелку. – Питался от расстройства нервов.

То есть снова ввязался в мафиозные разборки на ничьей стороне.

– Кофе будешь? С коньяком и имбирно-кунжутным печеньем, – ответил я стандартным приветствием.

– Да никогда в жизни!

Гм. Только тут я заметил у него подмышкой солидный сверток формата ин кварто.

– Я только вчера ночью из Верта, – продолжал он. – Места родом из твоей книжки. Там мне вручили один встречный подарок. Для меня самого. Ну и для тебя, если согласишься.

– Встречный?

– Разумеется. Потому как ты есть демиург всей этой благородной хренотени. Твоя книжка для Верта, эта… Не уверен, что специально для здешнего нехилого поселочка на семи холмах, хотя мне вроде как попытались вдолбить именно это. Постой. Руки прочь.

И он неторопливо развернул передо мной… нечто с обложки похожее на знаменитое Евангелие из Келлса, но покрупнее форматом и с огромными цветными арабесками внутри. Создавалось такое ощущение, что текст каждой страницы был завязан в один прихотливый узел, свернут наподобие большой арабской каллиграммы и окаймлен нешироким полем живописных клейм.

Нет, уточняю: некое сходство с великим памятником ирландского христианства появилось лишь когда Тор отворил верхнюю обложку – и в ту же секунду рухнуло под тяжестью иных ассоциаций.

– Ты оплошно подарил им один из самых магических мифов о Тысячеликом Герое, – ответил Хельмут на мой немой вопрос. – Вот что они из него сотворили. В жизни и на пергамене. Вернее, наоборот: на пергамене и… тьфу. В общем, распутывать это надобно, как гордиев узел.

– Орнамент, – пробормотал я, – на каждой странице асимметричный орнамент. Такой, какими вертдомцы украшают изнутри все вещи, чтобы не ломались. Обновлялись постоянно, типа того. Ну и что, по их предположению, мы будем делать вот с этим самым?

– Читать, по-моему, – пожал плечами Торригаль. – Читать, находясь внутри самой Рутении. В отличие от твоей многотиражной бумажной поделки, это не копия с компьютерного оригинала, а сам оригинал. Слава богу, книгопечатание у них находится в зачаточном состоянии.

– Читать каллиграфию? Ты, похоже, меня за ученого хакима держишь.

– Ну, тогда искать для этого странноватого жесткого диска подходящую программу.

– И вообще – это не… не опасно для окружающей среды? Эта книга Пандоры…

– Шкатулка Пандоры, – хмыкнул мой приятель. – Ну, положим, опасно. Как любая бесконтрольная магия. Допустим, это вообще месть твари создателю. Тебя оно разве остановит?

Я помотал головой.

– Ну, тогда вот что. Ты пока приглядывайся, включай своё подсознательное, бессознательное и вообще правополушарную интуицию, а я вечером возвращусь и кое-что дополню своим логическим знанием. Черт с ней, охотой, – здесь дела поинтереснее творятся.

И он отбыл восвояси – отсыпаться в объятиях своих котов, кошек и ведьм.

Я же начал принюхиваться: сначала к обложке, потом к ее затейливому содержимому. Не понял, разумеется, ни фига, – только полюбовался. Как розоватые узоры на белом снегу, переливались перед глазами, мерцали на обратной стороне век линии удивительной графики, сокровенного скондского письма. Узлы и переплетения такой насыщенности, что становилось понятным, отчего Бог предостерегал ханифов по поводу изображений живых существ. Исполненные того же накала, они могли бы разорвать на части не только своего творца, но и ближнюю вселенную. И вот постепенно, вместе с Торригалем распутывая знаки наяву и в одиночку видя про них сны, я кое-как начал понимать содержание Книги Златых Легенд.

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Забавно, что так озабочена

эпоха печатных клише

наличием личного почерка

в моей рукописной душе.

И. Губерман. Московский дневник

Время летит так быстро, что остается уповать лишь на вечность. Оно уносит с собой людей, точно ворох сухих осенних листов, – обычное дело и заурядный поэтический штамп в Скондии. Впрочем, местная поэзия не любит новых сравнений, достигая вершин виртуозности в перекомбинации старых. Здесь еще более, чем в моем родном Фрейбурге, убеждены, что нет ничего нового под вертдомским солнцем, даже само это название: Вертдом, Виртдом, – которое впервые употребила моя покойная сестра для всей нашей большой земли, упоминалось в неких старинных предсказаниях.

И вот я снова пишу. Снова переплетаю буквенные знаки между собой, чтобы они значили более слов, фразы – по законам скондийской грамматики – умещаю в одно лаконичное начертание, а сочетания фраз обращаю в плотный рисунок, что повторяет в себе значение фраз. Ибо моя душа сама есть подобие рукописи, как говорил по-ханифийски насмешливый рутенский мудрец.

И кладу свои рукописи на людей, как разукрашенный могильный камень. Один из таких – опять же принятых в Скондии повсеместно, – на которых даты и события жизни по обычаю зашифрованы изысканнейшим стихом.

Так было с моим соотечественником Олафом, герцогом Фалькенбергским. Все его деяния, все хитроумия, достойные фра Николо Макиавелли (о ком поведал узкому кругу моих собратьев-рыцарей съер Филипп), все его любовные победы описаны мною – кроме той, последней, которую я не одержал над ним самим. Ибо дважды был прав милый наш брат-ассизец Грегор Менделиус: когда помышлял, что мы с ним оба согрешили, и когда с облегчением понял, что оказались безгрешны. Потому что я был искушен во всех искусствах, которые могли бы быть преподаны моей матери в юности, до встречи с моим пурпуроносным отцом. В том числе, я знал от ее шальных подруг, каким образом можно легко и без малейшего ущерба для печати сбить масло с невинной девицей, как разложить и ублажить к обоюдному удовольствию хорошо пожившую с мужем, но мало изощренную в получении земных радостей даму зрелых лет, как изумить и повергнуть навзничь ту, коя мнит себя полностью искушенной. И как-то обочь всей этой сладчайшей науки шла совершенно другая: о том, как доставить радость существу, совершенно во всем тебе подобному. Последнее я и хотел применить к принцу Олафу – отнюдь не из похоти, а во искупление вины смертного приговора, что я – в числе прочих – на него навлек. (Ибо не перестаю я с отчаянием думать, что мы все – Хельмут, монах, двое асасинов и я грешный – могли бы спасти жизнь моего рыцаря.) Я также доподлинно знал, что в преддверии смерти похоть жалит с особенной силой – оттого и предоставляют смертнику если не годную для дракона девственницу, то умелую и непривередливую площадную девку…

Спасло нас обоих тогда лишь то, что я не сумел изобразить нужный накал страстей, а он – он был из той породы, что не приемлет от других жалости. Семя его легко ушло туда, откуда готово было излиться, как у монахов удивительного ордена именем Ша-Ли, который обретается в Скондийских горах. Говорят, что от сего действия прибывает их духовная мощь. Что до меня – то единственным беспокоящим меня предметом была моя, казалось бы, неизбежная телесная нечистота. Олаф тогда меня спас, вобрав в себя в единый раз и мое семя, и мою мужскую доблесть, и – вместе с ними – всю силу моего духа.

– Как тебе это показалось? – осмелился спросить я, когда мы чуть поостыли от наших усилий.

– Солёно и горько на вкус, будто морская вода, – усмехнулся он, гладя свободной рукой мои кудри. – Не пойму, что за радость поглощать сию микстуру – хотя знавал я женщин, которые от этой мужской слизи были в сплошном и непритворном восторге. Но они – не я… Все равно – спасибо тебе, малыш. Утешил.

Потом мы заснули – отнюдь не в разоблаченном и изобличающем виде, но как отец с сыном…

Оттого-то я и не каялся в сем грехе перед добрейшим Грегором, что не было его, греха. Даже наше тайное тайных было от того свободно.

Но оттого я и тяготился своей ношей всю жизнь.

Далее. Так было с сестрой моей… или братом… Нет, с этим погожу. Слишком больно и слишком смыкается с моей недавней потерей. Пока – лишь вот это.

Стихи, которые пошли на махр моей милой Турайе.

Вольные, как всё в Скондии, где существуют два независимых мира: Внешний Круг, сильных мужчин и гибких юношей, и Внутренний – Оберегаемых: женщин и юниц с малыми детьми. Так становится боевой порядок дикого стада: по внешнему обводу матерые рогатые самцы, внутри живой изгороди – самки с пестунами и малыми детенышами. Так в бою с мощным врагом строятся кочевники бедави: если в их кольце находится женщина на верблюде – значит, пощады ни просить, ни давать не намерены, будут биться во имя самого ценного, что у них есть, и со всей яростью.

В каждой страте, как называют здесь эти вписанные один в другой круги, – свои нравы. Своя любовь и свои особенные способы ее выражения. Как мой любимый Потрясатель Копьем, я был попеременно то мужем среди мужей, то женой в окружении жен, а иногда отдавал дань обеим половинам Мира Людей. Как Смуглый Южанин, я воспевал любовь внутри мужской походной палатки, как Рябиновая Ведьма, – внутри женского дома церемоний. И всё это в Скондии сочли прекрасным. Если и находились те, кто считал порочными подобные отношения, – мягкость и изящество, с которыми была подана тема, яркие миниатюры, изображенные тонкой и как бы бесплотной кистью, арабески и завитки узорчатого обвода примиряли с моими стихами любого и каждого.

И это также было мое личное бремя.

Теперь только я готов рассказать о сестре…

Грегор единственный из нас её понял – и ещё при жизни принял такой, как есть.

– Арман, вот меня самого за что в Супрему сослали? Знаешь ты, да не всё. Чтобы от нее самой хоть как-то, но защитить, – признался он мне дня за два до своего упокоения. – Инквизиторы имеют право кощунствовать для пользы дела. В разумных пределах, разумеется. А я из-за нашей милой Юханны на такое наткнулся – иначе как жутким кощунством не назовешь.

Тут надо заметить, что нашу иноземную покровительницу хотя и считали в Скондии девой-воином, однако перетолмачили ее имя на мужской манер. И не просто. Святой Иоанн именуется на скондском языке двояко: если это Иоанн-Креститель, то Яхья́, ибо сказано было Аллахом Закарии, что имя его сына должно быть несравненно и неповторимо. А вот Иоанн, любимец Христов, – тот был Юха́нна. Простое имечко без затей. Так как наша Святая Странников никогда никого не крестила, ей, натурально, подарили второе имя, не заморачиваясь окончанием.

– Оно ей пристало, здешнее мужское прозвище, – продолжил Грегор. – Ты только не думай, что у старика нынче разжижение мозгов. Юханна и в самом деле была мужем битвы, а не женой сражений. Юноша, залитый по чистой видимости в девичью форму. Да-да, Арман, я не спятил. У нее не было месячных, оттого что внутри отсутствовал тот орган, в коем мать вынашивает плод. Но и мужское снаряжение было подавлено особыми женскими соками, которые отчего-то выделялись в преизбытке. Одна великая и сильная духом королева, ее сестра по знаку судьбы, говорила о себе так: «У меня внешность женщины, но плоть мужчины».

Я не знал, что сказать, и старый монах понял это по моему виду.

– Так она… он… была уродом? – промямлил я наконец.

– Что ты! Просто иной. Ксенией. Пришелицей издалека. Странником. Да, вот это слово. Странником. Одним и тем же с нами всеми, понимаешь, Арман?

И вот я почти каждый божий день молюсь то ли своей сестре, то ли брату…

Часовня для сердца Юханны сделана в наипрекраснейшем стиле Вард-ад-Дунья. Благодаря густой резьбе это как бы ажурная беседка, с невысоких небес которой спускаются гроздья рукотворных сталактитов. На самом деле стены часовни плотны и крепки, свет исходит из небольших круглых окон на самом верху и в центре купола и дробится на всех поверхностях, обращая внутренность в подобие алмазной розы. Одна роза внутри другой. Тайна скрыта в тайне.

Ибо само сердце, будто вырезанное из черного янтаря, заточено в изысканный ковчежец или крошечную раку, укрытую внутри алтарного возвышения. И не желает показываться тем, кто молит его о ниспослании милостей. Даже единокровному брату, что одновременно и брат по молоку.

Юханна – тоже моя извечная кара.

И, под самый конец, Хельмут. Нет, не то, что он принес себя в жертву и соединился со светлой госпожой Марджан. Это был его выбор, его награда и его искупление. Я почтил его душу и успокоился – тем более что наш Тор с течением времени всё более становился на него похож.

То, что случилось у меня с его вдовой.

Когда обе женщины из дома Хельмута окончательно поняли, что он не вернется, и не смогли дальше убеждать себя в обратном, они изо всех сил ринулись во вселенский плач и причитания. Ничего, в общем, страшного – когда нутро замерзает, это куда более разрушительно. Однако это стало для нас с Турайей удобным предлогом, чтобы исполнить над ними двумя обещанное Хельмуту – забрать их в мой харам. Там уже были приготовлены на первый случай небольшая каморка для Инайи – рядом с помещением для детей, чтобы ей не слишком тосковать, – и комнатка с отдельным входом для Захиры. Скондские приличия требовали, чтобы женщине цветущего брачного возраста была предоставлена полнейшая укромность. Даже – и тем более – если она не жена хозяину.

Останавливал слезы и уламывал я их, по счастью, недолго. Захира вообще не старалась и не умела горевать напоказ: мимика не позволяла. Когда человек, можно сказать, всю жизнь носит маску на месте лица – это связывает и обязывает.

Итак, я оставил обеих сирот на попечение умницы Турайи, а сам пошел по делам. Надо сказать, что возиться с переписыванием моих пергаментных творений, толковать с книгопродавцами и арендаторами лавок было куда более трудоемко, чем, следуя порыву вдохновения, торопливо закреплять слова на тонкой бумаге и даже чем неспешно переводить свои замыслы на прекрасно выделанную кожу. А к тому же мое Чистое Братство не отступало от меня ни на день – мы учились так, будто непрестанное совершенствование тела и наполняющего тело духа было нашей судьбой и сокровенным смыслом существования. Хотя это вот именно так и было.

Так что легко представить, каким я возвращался ввечеру под родной кров.

И вот в таком утомленном и как бы разжиженном состоянии я приступил в тот день к моим мужским обязанностям. К облизыванию меня, как хозяина, всяким домашним зверьем. К немому обожанию верной жены и детишек. И к обряду ритуального поглощения пищи, в которой супруг участвует как главное действующее лицо, а прочие – в качестве сценических статистов.

– Муж, с нею по-прежнему скверно, – вдруг сказала Турайа, убирая от меня огромную чашу с пловом, который надлежало скатывать в комочки и отправлять в рот обеими руками.

– С кем из двух? – поинтересовался я, ополаскивая пальцы в теплой розоватой воде и обтирая тонким рушником.

– Думаю, тебе легко догадаться.

В этом она была права, только передо мной уже стояло плоское блюдо с варенными в меду фигами, запивать которые полагалось холодным зеленым чаем. А Турайа первая обижалась, когда я не воздавал должного ее стряпне.

Чуть позже ввечеру я подвергся омовению, куда более основательному, чем перед едой, и улегся отдыхать на толстенных циновках спальной комнаты. Хоть и говорится в свадебных напутствиях, что жены – покрывало для мужей, а мужья для их жен, но поверх меня тотчас же наползли совсем иные личности: сынки и дочки, племяшки с племянниками и даже кошка, которая с месяц назад разродилась шестью мягонькими когтистыми детками. Благодарение богу, что здешние иллами побаиваются собак – разрешается держать их только во дворе, чтобы свое место знали. А то и щенки бы поверх меня наползли.

В общем, при таком раскладе исполнять супружеские обязанности показалось мне затруднительным, да и Турайа не настаивала. Сказала, что еще чуть повозится с посудой, приготовит кое-что к завтраку, просмотрит свежие счета, что поступили от наших книжных агентов – и потом ляжет на крыше, а то под нею душновато.

Среди ночи я внезапно проснулся с отчетливым ощущением, что дома у меня не всё ладно. Хотя, как я убедил себя, неладно скорее было у меня внутри – фиги иногда оказывают на человека подобное действие, особенно если запивать их бодрящим отваром из двух верхних листиков.

Отхожее место у нас во дворе, так что я расшевелил мое потомство всякого рода и заковылял туда в одной длинной исподней рубахе, чуть пошатываясь спросонья. Сделал всё, что положено, хорошенько ополоснулся над фаянсовым тазом из такого же кувшина (никак не могу привыкнуть к здешней чистоплотности) и отправился назад. Мимо окон нашей гостьи.

Что я услышал такого, чего не уловил никто? То ли тихий вой на одной ноте, превосходящий по ощущениям все пять чувств обычного человека. Или, может быть, ритмичное поскрипывание деревянной рамы, на которую этой ночью поместили матрас.

Словом, я не удосужился ни зайти внутрь дома, ни стукнуть во внешнюю дверь. Некая сила сама подняла меня на подоконник и обрушила внутрь через опущенную тростниковую штору. Та всколыхнулась, но не порвалась.

Первое, что я увидел, было широким веером черных, буквально смоляных волос, что окутывал приклонившееся к коленям стройное тело сидящей женщины. Затем, когда лицо поднялось, – глаза на абсолютно, как мне показалось, белом лице. Зеленовато-голубые и прозрачные, как морская вода.

– Ты… ты простишь, что я тебя вижу? – пробормотал я. – Без хиджаба этого.

Платье на ней все-таки оставалось – нижнее, траурное, почти такого же цвета, как лицо.

– Зачем ты здесь? – отвечает Хафиза вопросом на вопрос. – Боялся, что согрешу над своей жизнью от великого горя?

Ее лицо-маска снова спокойно. Мертвая зыбь лица. Горе выжгло себе путь внутрь и там затаилось – или затеяло новую, невидимую бурю. Только стоят в глазах стеклянистые аквамариновые слезы.

– Не знаю. Послышалось, – ответил я. – Мне уйти?

– Ты еще спрашиваешь.

– Окно ведь. Туда вгорячах, оттуда…

Мне показалось, что ее губы чуть дрогнули в подобии усмешки. Она выпрямилась – тонкая, похожая на бессмертную сиду в своем светлом полупрозрачном одеянии и блестящем покрывале волос. Потянулась к внутреннему засову двери.

– Да, конечно, – Хафиза дернула его раз, другой. – Ох, вот что значит в сердцах. Забила наглухо. Войти – не выйти, знаешь. А внешний ход вообще известкой по шву замазан.

– Помочь? – Я подошел к двери и взялся за железку поверх ее руки.

Кой чёрт я спрашивал о таком. Какого Иблиса делал. И без того намек прозвучал двусмысленно, а к тому же эта вторая, внутренняя дверь открывается прямо в коридор между женской и мужской половинами. Хороша будет при случае из меня картинка!

И может быть, оттого, что я хотел уйти с гордо поднятой головой, а, может быть, оттого, что желал вышибить клин клином, – я сделал самое простое, что можно было сотворить в нашем положении. Поцеловал ее в наилучшей фрейбургской манере, не размыкая губ и рук, довел до отменно широкого и низкого ложа и, странно покорную, опрокинул на него, высвобождая нас обоих из широкой одежды. Поистине, в такие моменты действуешь на одном наитии, сам не зная, куда заведет тебя смесь твоих глубинных привычек наравне с необузданным твоим сердцем, полным жалости.

И поныне спрашиваю я себя: был ли то грех плоти – или некая предначертанность?

… Теперь я непременно должен взять тебя женой, – сказал я, чуть погодя. – Даже если не сделал тебе нынче ребенка.

Снова подобие горькой улыбки. В самом деле, подумал я, покойный Хельмут за все годы брака не сумел того сотворить, так с какой это стати я напрашиваюсь.

Но если не супружеством, то как мог я иначе оправдать себя?

Это звучит пошло и подло, однако у мужчины есть лишь один – достаточно категорический – способ вывести женщину из состояния духовного паралича и безразличия к себе. Тот, что невольно применил я. Говоря метафорой: когда ты хочешь утешить женщину и пьёшь слезы с ее неподвижных щек, ты никогда не можешь быть уверен, что именно тебе удалось разбудить внутри нее глубинный источник плача. И никогда ты не сумеешь узнать, хотел ли целительного соития ты сам, или она, или вы оба. Или вовсе никто.

Наутро я пошел к кади нашего округа и как можно деликатней с ним объяснился. Чего мне уж точно не хотелось – подставлять нас обоих под прелюбодейное обвинение. Как ни странно, ей могло грозить худшее наказание, чем мне, – по причине того, что я, так сказать, пал бы жертвой своего безрассудного, но добродеяния. Поднес солому к факелу, как говорят в Вестфольде.

– В Скон-Дархане остерегаются брать в супруги вдов, пока они не выждут наедине с собой год, – возразил судья в ответ на мои настояния.

– Сделать это у меня в доме будет куда как непросто, – отрезал я. – А Бог не хочет для человека затруднений.

– Если у нее будет ребенок от погибшего…

– В любом случае он не останется сиротой, – ответил я. – Как все дети вокруг моего очага.

– Она согласна с твоим решением?

– Не возражала пока.

Ну конечно, только наисильнейшее влечение к смерти могло бы заставить ее противиться такому решению.

– А первая ваша жена дала согласие на сей поспешный брак?

Я едва не ляпнул, что, по моему скудному разумению, именно Турайа нарочито меня подставила. Но разве я не рыцарь вдвойне – на франкский образец и на скондийский – и неужели наши прекрасные дамы не заслуживают того, чтобы их мужья были снисходительны к тем благородным ухищрениям, в которых они не так уж многим уступают Всевышнему? Даже если это иной раз подводит нас, мужей, под монастырь – точнее, под тюремное заключение, которое отличается от франзонского не менее, чем Телемская Обитель досточтимого мэтра Франсуа Рабле от готского клостера?

Так что я просто кивнул в надежде, что подтверждение моих слов последует само.

Остались пустяки. Договориться о махре (по всей видимости, еще одна моя книга, а впрочем, это уж как сама Захира решит в своей душевной неуспокоенности) и – ох, даже в Вард ад-Дунья имеются ведь некие ограничения на брак нохри и иллами! А у меня намечаются аж две женщины противоположной мне веры…

– Но ты же рыцарь-марабут, – возразил кади в ответ на мои сомнения. – Значит, из истинных ханифов. Это всё покрывает.

Оного мы с ним не учли в то время: малым грехом не удается покрыть большого. Я боялся плодов нашего прелюбодеяния – да и продолжения его самого, по правде говоря. Не хотел дальнейшего соблазна. И беспечно пренебрег древней мудростью.

Сразу после заключения брака и необычайно скромной свадьбы обнаружилось, что Захира понесла почти что в нашу первую ночь. Удивительно, подумал я про себя, как быстро мне удалось разбудить сию дремлющую плоть и завязать внутри нее свой узел – или виной нежданно разверзстых ложесн было именно горе Китаны по Хельмуту?

Вот это ее прозвище – Китана – я не смел повторять вслух. Оно безраздельно принадлежало мертвому.

Когда мы поняли, что брак наш принес плод, Турайа ликовала куда больше нас обоих. Ибо это венчало ее хитрость. Это означало жизнь.

Я молился в ажурной часовне Юханны каждое утро перед тем, как уйти по разнообразным своим делам. Так же делал свое время Хельмут. Не знаю, что за слова там мною проговаривались, какие мысли могло уловить дивное дитя простой горожанки и знатного церковного сановника, но беды наши постепенно уходили прочь.

Когда пришла пора шить Захире свободные платья, мы с моей первой женой уговорили ее отложить в сторону мертвенные оттенки. Как раз начало холодать, и я принес из лавки суконщика тонкие сукна буро-голубого, охристого и янтарного цветов, чтобы подчеркнуть цвет волос и глаз Захиры. Нет нужды, что из дому она выходила в теплой накидке с глубоким капюшоном. Я хотел, чтобы подруги, портнихи, советчицы и знахарки из числа ее знакомых – все на свете могли восхищаться ею так, как восхищался я. Водил я ее и к ученым монахам – воспитанникам Грегора, которых он отчасти сманил от франзонских ассизцев, отчасти воспитал на месте. Что было ей от них нужно, раз уж она не собиралась переходить в мою (и Хельмутову) веру, – я не интересовался. Однако она всякий раз собирала вокруг себя стайку опрятных голодранцев в серых рясах, подпоясанных вервием, и в любое время года босоногих. Ну, на худой конец, в сандалиях на босу ногу. Их никто в Скондии не считал за мужчин – просто за умных и добрых людей. Причем высшей пробы.

Так прокатилось над нами чуть меньше девяти месяцев…

Зрелой женщине куда как тяжко рожать впервые – но все равно я удивился тому скоплению народа, которое создалось у меня доме сразу же, как у Захиры начались пока еще слабые схватки. Эти бабки, монашки, знахарки и лекарки вытеснили меня из дома, и я, хотя и беспокоился за судьбу роженицы и младенца, снова был вынужден укрыться в часовне, где провел ночь в непрестанных мольбах.

А утром, чуть свет, появилась на свет она. Моя девочка. Атласный расшитый сверток, перепоясанный золотым кушаком, – своего рода хиджаб, защиту от пагубного и нескромного взгляда, – принесли ко мне на мужскую половину с нескрываемым торжеством, как отменно исполненный шедевр на звание мастера.

Я чуть приоткрыл батистовую занавеску, что прятала личико. Белокурые завитки волос, голубые, мутноватые, с едва заметной прозеленью глаза. Волосы, подумал я, должны будут опасть, а выросши – слегка потемнеть и со временем приобрести оттенок бледного червонного золота. Глаза же станут как у матери: холодный изумруд, аквамарин, чистейшая вода морская.

– Бахр. Море в очах, – невольно произнес я. – Скажите моей супруге, что я благодарю ее от всего сердца за этот дар. Пусть имя девочке будет Бахира, «Морская». Или, с легким изменением звучания, – «Весна». Ибо родилась она в разгар весны.

А потом я снова провел всю ночь перед сердцем Юханны, благодаря ее за тот оживший знак прощения, что мне, казалось, был вручен.

Знак II. Филипп Родаков. Рутения

Заявился наш Тор, натурально, аж на следующие сутки, хотя и верно – поближе к ночному времени дня. Я прямо весь истосковался. А уж как по нем изнылись те крутые мафиози и активные радикалы, которыми он давеча после двадцати трех ноль-ноль пренебрег и пренебрегать собирался и далее, я просто не представляю. Не хватило фантазии.

Почему это я, кстати, решил, что Хельмут пребывает в относительном благодушии, несмотря на вельми голодное состояние? А потому, что он имел подмышкой шикарный баварский пирог со свежей лесной ягодой и с твердым намерением разделить его на две неравные половины. Когда нашему долгожителю в самом деле худо, он не делится сладким ни с кем из смертных. Причем принципиально.

А еще он притаранил полый бамбуковый стебель с красным китайским чаем марки «Гневный Дракон» и специально для меня – бутылку кисленького венгерского вина «Бикавер», то есть «Бычья Кровь». Как символ моей ностальгии по советскому строю. Так что выпьем, поворотим и в донышко поколотим, как говорят в рутенском народе…

Когда мы выдули для затравки по фарфоровому бокальчику чая и приступили к дележу торта, я спросил:

– Давно хотел спросить. В аналоги своих собственных земель вы проникаете просто. Умер – перешел в Рутен – там книжку почитал, так сказать. Ну а чем мои подшефные считают древнюю Японию, Китай, Аравию и прочие экзотические страны, куда никто из них не попадал и попасть не умеет?

– Прикрепленными файлами, – хмыкнул Тор. – Частью Верта, а не Рутена. Вот притянет тебя к Туманной Грани, и откроется путь, нарисованный в облаках, вроде как цифирки и загогулины такие. А почему ты так говоришь – не умеем? Как раз кой-чего начинает получаться…

– И еще одного не пойму. Они же все прямо на детишках сдвинутые, эти твои скондские приятели, охапками их подбирают, а в книге даже имена Армановых главных сыновей не названы. Счел недостойным своего переплетения смысловых узоров? Или просто распространил свои чувства на бо́льшую детную массу?

– Ни то, ни другое. На тебя, я думаю, повлиял бородатый анекдот о султане, который полюбил другой гарем. Детей мои скондцы любят поштучно.

– Шпинельских погодков, как ты говорил, зовут Джалал и Икрам. Впечатляюще.

(Есть, между прочим, такое «прекрасное имя» Аллаха – Зу-л-Джалал Зу-л-Икрам, «Полный гневного великолепия». Вот оттуда и назвали сих буйных деток.)

– Так вот, только они и есть от Турайи, а всех прочих усыновили, удочерили и так далее. Деток очень любят.

– Какие сложности, однако. Нет чтобы самим поработать.

– Фил, вот от кого не ожидал, так от тебя. Ты вообще-то представляешь механику скондийского деторождения? Чистая евгеника, как ты и хотел. Старухи и матерые вдовы четко знают, какое дитя будет желанным для Сконда, а какое нет. Оттого женщины зачинают деток взвешенно и неторопливо.

Так как Тор взвешенно и неторопливо облизывал запачканное лезвие фруктового ножа, стараясь не порезать язык, эти его словоизлияния прозвучали полной невнятицей.

– Тогда с чего они кого попало через бугор тащат? Обходились бы собственными высокопрофессиональными силами.

– Не кого попало, милый, но самых многообещающих из числа бродяжек и сирот.

– Воруют у бедных франзонцев и готиков самых красивых и талантливых ребятишек, так, что ли?

– Только тех, чья красота и талант уж точно не придутся к своему двору.

– Искусственный отбор, значит. Хельм, а благотворительность как же?

– Фил, да куда ж она денется? – ответил он вопросом на вопрос. – Ее скондцы к нужному месту прилагают. Такие врачи без границ, как Сейфулла, многое могут сотворить на одном голом авторитете, лишь слегка приправив его деньгами. И странноприимные дома организовать, и сиротские приюты, и лечебницы для скудоумных.

К этой точке нашей беседы пирожная цитадель была покорена и уже сильно поразрушилась. Бой с ежевикой и малиной продолжался на улицах города, основную массу драгоценного чая и «Бычью Кровушку» я предусмотрительно затырил на верхнюю полку шкафа и теперь раздумывал, не стоит ли бросить в бой испытанного триария в лице хорошей бутылочки мятного ликера. Хорошо, что эти бокальчики-армуды и с алкоголем неплохо смотрятся.

Так что мы пустили одну сладость вдогонку за другой, придавили обе хорошим чайником цейлонского пойла, смоляного по вкусу, цвету и крепости, и, вполне удовлетворенные, откинулись на спинки сидений.

– И всё равно – не понял я, отчего Шпинель так с девчонкой носится. Будь его жена второй Скарлетт О`Хара – куда ни шло. Но ты уверял меня, что она вовсе не строптива, так?

– Фил, – терпеливо ответил Торригаль, – всё так, ты прав. Девочки – это чисто материнское достояние. Вот сыновей мать держит при себе до десяти, от силы до одиннадцати лет, а потом со всеми потрохами отдает на мужскую половину. Держит – от слова «держава». Плюс скипетр, понятное дело. Армановы мальки находились в ту пору как раз в пограничном состоянии, чадолюбие в нем играло уже на пределе, как и стремление учить, так что – сам понимаешь. Дорвался до главной радости.

– А спать на одной циновке всем скотным двором не в счет, верно? – съязвил я. – Где моя рука, где твоя нога…

– Бахиру он ни с кем смешивать не собирался, – отрезал Торригаль. – И ни с кем делить. Фил, ты чего – перебрал по части градуса?

После такой отповеди я обиженно смолк. Немного погодя мы помирились на мытье посуды, выбросе в мусоропровод бренных останков торта и распитии того, что еще осталось от ликера, пополам с крепким скондским кофе. Как мне кстати объяснил Хельм, его в Верте открыли и культивировали Братья Чистоты, а выращивали на скудных высокогорьях. Первыми попробовали его зерна на своей шкуре не козы, как в Аравии, а чистокровные лошади-аламутийя, отчего их потомство и стало таким неутомимым.

И уже совсем поздно мы взялись разбирать по завиткам Арманову рукопись.

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

После родов моя Захира долго не могла оправиться – по правде говоря, она так и не стала прежней до самого конца, – и оттого все столичные лекари единодушно запретили ей кормить дитя грудью.

Впрочем, материнского молока вокруг было столько, что хоть купайся в нем, а доброхотных кормилиц приходилось выстраивать в очередь. Поистине, Бахира с самого рождения была прелестной малышкой, и красота ее всё со временем всё возрастала. Морские глаза ее, казалось, с самого с самого начала умели не только смотреть, но и видеть – и в отличие от обыкновенных младенцев, она следила за окружающими ее людьми и вещами с явным интересом. А поскольку те же лекари настаивали на том, чтобы дитя побольше общалось с родильницей, дабы лучше заживали причиненные им раны, я ежедневно носил дочку к Захире, клал рядом – чистенькую, перепеленутую, благоухающую травяными смесями и цветочными отдушками, – и присовокуплял бутылочку согретой молочной смеси, чтобы дитяти было чем заняться. Скондийки, в отличие от моих вестфольдских (да и франзонских) соотечественниц, сцеживать свое молоко не любят, да и к чему это им? Уж если мать кормит, то именно это считается основным ее занятием. Поэтому и Рабиа, будучи уже в летах и без особенных дел, взялась приучать Бахиру к кобыльему молоку, слегка разбавленному и подслащенному, говоря, что это куда как полезней коровьего и даже козьего, что свертываются в нежном желудочке грубыми комками. Тоже дар одной из матерей.

Все первые дочкины месяцы, почти до года, я несколько пренебрегал своими многообразными занятиями, препоручив почти все их Турайе и верным приказчикам. Единственно, кто от меня не отступался, – это, разумеется, мои братья по оружию. Тут уж приходилось выкладываться до кровавого пота и алого мерцания в глазах.

Но и после года, когда моя младшая супруга поднялась с ложа скорби и понемногу стала выходить в сад, на улицу, а потом и в лавки за товаром, мы с Бахирой неизменно сопровождали её. Сначала я носил девочку в подобии широкой перевязи или шарфа, потом на руках, прислонив в телу, а ровно в год она как-то очень сразу и резво пошла ножками.

Я отчетливо помню, как это произошло. До того мы с Захирой немало сокрушались оттого, что наша дочка не умеет ползать, как прочие груднички, и оттого капризничает и чуть что просится на ручки. А в этот день я решил показать жене ее готовый махр – книгу под названием «Изречения достославного вали Хельмута ал-Вестфи», написанную отнюдь не как житие нохрийского святого постника, коим он никогда и не был, но скорее как похождения острого на ум и быстрого на язык ханифитского мудреца. Кстати, против истины я тем не погрешил нимало – бывают люди, которые умеют шутить в облегчение другим, смеяться над своей бедой и даже над самой своей смертью, и мой мейстер был одним из них. Манускрипт получился, как и хотела моя супруга, тщательно исполненный и в то же время небольшой, форматом в ладонь зрелого мужчины, каждая страница на вестфольдский манер обведена широкой каймой, как бы затейливо сотканной из рисунков, перетекающих один в другой и по временам расплескивающихся на всё поле. Я начал эту поистине бессонную работу сразу после свадьбы, и картинки заняли у меня больше времени, чем вся прочая каллиграфия. Так вот, на одной из таких цветных миниатюр был изображен во всей красе двуручный и двуличный Гаокерен – не Торстенгаль, нет, потому что я тщился изобразить именно Древо Трех Миров. Золотой Ясень, прорастающий сквозь Небо Древних Богов, Землю Людей и Обитель Бессмертных.

Когда я раскрыл книгу прямо на изображении Священного Ясеня и установил на низкую подставку, наша малютка которая играла тут же на ковре своими тряпочками и погремушками, издала странный, мелодичный звук и вдруг встала на дыбки без опоры. Покачалась на мягких, непривычных ножках – и резво засеменила вперед, чтоб не упасть. Остановилась Бахира только тогда, когда ручки ее уперлись в книжную страницу, слегка ее примяв. Но нам с женой ничуть не было жаль моего труда – он послужил наилучшему. Разумеется, я тут же подхватил мою девочку на руки и стал покрывать всё ее нежное тельце горячечными поцелуями.

– Праздник Первого Шага, – произнесла моя жена негромко и почти без оттенков.

– Ох, да конечно! Отметим, непременно отметим, радость моя.

– Кто твоя радость? – продолжила она в том же по виду безразличном тоне.

– Вы обе – мои ненаглядные девочки. У вас даже имена созвучны: Захира и Бахира. Звезда и Море. Ты цветом золотая Осень, она – зеленая Весна.

В своем неприкрытом счастье я как-то позабыл про обычай, связанный с этим древним празднеством: отец, становясь лицом к лицу с ним, протягивает ребенку – вне зависимости от пола – яркий кожаный кошель для монет или бумаг и кинжальчик в простых ножнах. И то, и другое в Скондии носят как мужчины, так и женщины, ибо самое для тебя драгоценное надлежит защищать оружием. Что малыш выберет, то и будет его судьбой…

Ну разумеется, мы отпраздновали прямохождение младенца ровно через месяц и очень шумно, Бахира на глазах у всего честного народа выбрала прелестную, сплошь расшитую золотой нитью сумочку для рукоделий, которую домочадцы смастерили ей подарок, и всё вновь оказалось на своих местах.

А немного позже – ибо время, как я уже говорил, летит неотвратимо, и каждый год подобен краткому мановению ресницы – я стал повсюду водить мою девочку с собой.

Был ли в том прямая нужда, как я убеждал себя в те дни? Разумеется, Турайе и без нее хватало забот: приходилось пестовать, помимо вечной нашей малышни, еще и тетушку Инайю, которая стала опухать от не очень понятной лекарям болезни, и Захиру, которая принималась, что ни зима, худеть, покашливать и отхаркивать вязкую мокроту, и даже моих мальчишек, что, естественно, отбились от моих рук, но пока не прибились к настоящему делу. Ну, грамматический тривиум, а также ал-Джабр и аль-Мукаббала – это было неизбежно, в бездельниках моих сыновей никто не числил и в плохой компании никто не видел. Однако и в чём-то особенно добром они не были замечены также.

И вот после умывания и завтрака я забирал свою красавицу, уже наряженную для выхода: короткое шёлковое платьице вразлет и такие же шаровары, тончайшая газовая косынка поверх светлых кудрей, крепкие тупоносые башмачки из лучшей кожи. Все пестрое, тисненое, узорчатое – как будто солнце глядит на нас обоих сквозь прорехи в листве, что проделал ветер. Мы шли рядом, старательно выверяя шаг, чтобы ей не приходилось частить вприпрыжку, а мне – семенить.

Сначала мы заходили в новомодную печатню, где делали доски для набора моих «Достославных изречений».

– Смотри, дочка, – говорил я, поднимая со стола чистую доску, уже отшлифованную и приготовленную под резец. – Вот это продольная доска, на ней делают рисунок или пышную надпись, а потом вынимают древесину вокруг каждого штриха, чтобы он стал как бы горной цепью посреди низины, и смазывают штрихи краской. Дерево должно быть таким мягким и податливым для ножа, чтобы его легко было резать, и достаточно твердым и прочным, чтобы держать натиск, когда им бьют о бумагу сотни, а то и целую тысячу раз. Это неплохое сырье для букв, но если хочешь сделать тонкий и многообразный рисунок, надо распилить ствол поперек и очень хорошо отполировать.

– Дэди Арм, – говорила моя умница, – помнишь, как ты мне показал разделение языка? На первые элемены?

Картавит она почти незаметно.

– А, ты запомнила? Первоэлементы, такие малые частицы всего на свете, ну, как анималькули болезней и прокисшего молока, есть и среди звуков нашей речи. Их почти всегда немного: три десятка, четыре… Как называются наши, скондийские?

– Харф. Жесткий звук с пением трех видов.

– Правильно. А-И-У. Иногда еще О и Э.

– И каждый харф можно записать одним значком. Рисунком.

– Верно. Так мы и пишем.

– А нельзя и резать так? По штучке на харф?

– Франги так и делают.

– А ты не франг?

– Когда говорю по-вестфольдски или по-франзонски, то да.

– А когда режешь вместо разделенных малых смыслов хитрые и сложные узоры – ты кто? Скондиец, как я и мама?

Из этого такого сложного для девочки ее лет рассуждения я понял лишь одно.

Она сделала нас с Захирой своими в Вард-ад-Дунья, даже не задумываясь над этим. Просто смахнула проблему ручкой, как пыль с гладкой поверхности…

И я даже позабыл, что мне задали вопрос.

– Дэди, – говорила дальше моя дочка, – меня уже научили, как писать Нун, который похож на чернильницу, Алиф, который похож на перо, и Мим, который сворачивается, точно сытая кошка или ее клубок, а, может быть, как губка для стирания ошибок. Нани Рабиа говорит, что теперь мне легко будет научиться грамоте. Они, эти писательные закорючки, в своей основе совсем простые. Почему нельзя дать каждому харфу единственный знак, а потом вырезать его на куске дерева и набрать страничку из них?

– Можно, конечно. Самые простые надписи так и делают. Но только не стихи, не священные книги и не рассуждения мудрецов. Догадайся, почему?

И тут она меня снова удивила:

– Потому что извилистая красота дает больше знания, чем прямой и отчетливый ум. Так же как стихи сильнее простой речи. И еще потому, что если размножить чудо, чтобы досталось всем понемногу, каждый получит с него только бледный оттиск.

– Кто тебя научил так говорить, – тоже наша Рабиа? Или ее муж?

– Само как-то в воздухе выткалось и на меня упало… Ай!

И Бахира рассмеялась совсем по-девчачьи.

Потом мы с нею прошлись до книготорговой лавочки, где я иногда проверял счета, записанные почти теми же харфами. Филипп, помнится, называл их арабскими сифрами или просто цифрами. И снова моя девочка ползала тонким пальчиком по столбцам, пытаясь и в этом разобраться. Когда я пробовал научить ее – не игре на ребеке и худе , для которых ее ручки были еще слабы, но лишь умению читать нотные знаки, зу муфассал, до, ми, фа и соль, то оказалось, что и в них она способна легко увидеть все те же извилистые знаки универсального скондийского письма. Так вся сотворенная людьми вселенная красоты воплощалась в ее глазах в нечто цельное, соединённое одной тайнописью, единым шифром.

Удивительно ли, что с самого нежного возраста моя дочка легко переходила от одной дисциплины к другой, что ей легко давались и языки, и математика, и музицирование?

И еще одна наука также мимоходом коснулась ее – та, что один рутенский мудрец назвал веселой…

Разумеется, проходя по утренним улицам, мы уже могли видеть стройные позлащенные фигуры, почти сплошь закутанные в батист и виссон, – от затылка до пят. Тяжелые сверкающие браслеты, кольца и серьги, сияние огромных глаз на чистом смуглом лице, ниспадающие до пят волосы, обыкновенно тёмные, – девы-жрицы Энунны.

– Дэди Арм, они из храма?

– Угу.

– Что они делают так рано?

– Служат богине.

– А чем?

– Собирают деньги и пожертвования. Ищут себе и своей Великой Матери новых почитателей.

– Ты их тоже читал?

Я с возмущением потряс головой, что, мне кажется, слегка огорчило Бахиру.

– Ни одной строчки.

– Может быть, зря, дэди?

Вот так я учил мою девочку и сам незаметно для себя учился у нее. Самое главное, что у меня начало получаться – быть скондийцем. Правы были все те чужеземцы, которые говорили, что лишь тот становится здешней порослью, кто сам даст этой земле поросль – своих кровных детей. Сабров – так зовут местную колючую и непривередливую траву.

А Бахира была, что называется, из своих своя. И как своя – легко узнавала прихотливую здешнюю грамоту, где лишь в самом начале было можно наблюдать четкие прорисовки, а потом знаки то смыкались, то размыкались в своем начертании, обрастая усиками и гроздьями, надписи самым невероятным образом меняли форму: от курчавой виноградной лозы до жестких черт и прорезей в камне, – а тексты то тянулись смирной чередой барашков с правой стороны листа на левую, то скручивались улиткой, рогом изобилия, колесом Фортуны. Как посвященная в тайны, навскидку училась кой-чему из мастерства моих боевых братьев – я пробовал оставлять ее одну в садике или тенистой прихожей тренировочных зал, но она без помех проникала за мной внутрь, и самым строгим стражам Тайны не приходило в голову ее остановить.

А однажды я застал на женской половине моего собственного дома совсем уж неожиданную компанию.

Трёх самых знаменитых жриц Великой Матери, обладавших наследственными именами Билкис, Бастис и Билитис. Когда высокая жрица умирает для службы в храме, то бишь попросту стареет, ее тронное имя принимает одна из молодых. Хотя кое-кто из них, и в самом деле, я думаю, умирает, так сказать, в непрестанном служении.

Так вот, эта троица в довольно скромных нарядах сидела вокруг Захиры, которая держала на коленях нашу с ней девочку, необычно серьезную, и что-то с ними обсуждала.

– Муж, прекрасные сестры пришли говорить веские слова Бахире, – ответила супруга на мой недоуменный взгляд.

– Я так понял, это снова извечная женская тайна?

– Они хотят меня учить, – вмешалась дочка. – А мама отвечает, что рано, хотя и придется, наверное.

– Думаю, мама права, как всегда, – отозвался я жестко.

Дамы тотчас хором поднялись и стали нудно и церемонно раскланиваться. И случай был бы исчерпан, если бы Билкис, самая старшая, не ответила мне, внезапно перестав отмерять по дозам свою ритуальную вежливость:

– Ваша светлая супруга родила нагой кинжал, и теперь, может быть, упущено время приискать ему ножны.

Я понял эту распространенную и смутительную метафору так, как ее и полагалось понимать большинству, совершенно не поняв, что она перевернута. Точнее, вывернута наизнанку…

А тут еще и Билитис выступила, тихо проговорив нечто скрытое от обеих моих женщин:

– Позвольте подарить вам, почтенный хозяин, притчу, что касается совсем иных материй, чем те, которые обсуждались. Говорят, что некогда одна старуха приютила у себя монаха отшельника – дала ему хижину и кормила его. Лет через пять она решила проверить его святость. У нее была молодая родственница, от природы исполненная страсти, с пышной и отзывчивой плотью – вот ее-то старуха и послала к хижине. Девица подошла совсем близко, без помех прижалась к плечу отшельника и поцеловала его в губы, а затем спросила:

– Ну и что теперь?

Монах спокойно ответил известным стихом:

– Старая ель одиноко растет зимой на холодной скале. Иней в ветвях, лед на земле – нет здесь нигде тепла.

Девушка удалилась и рассказала старухе, какую получила отповедь.

– Вот наглец, не имеющий ни души, ни сердца! – возмутилась та. – Он, пожалуй, не обязан был отвечать на твою страсть, но по крайней мере мог бы проявить сочувствие. А я столько времени на него потратила!

С этими словами старая женщина отправилась к хижине и сожгла ее дотла.

Правда, говорят, что она отстроила ее заново, когда монах уделил ее родственнице толику своего внимания и сочувствия. И говорят еще, что их с девой сын впоследствии сделался великим патриархом под стать шестому – Хуйнэну.

Я недоумевал, к чему это рассказано, но тут подступила ко мне третья жрица, Бастис, и проговорила с легкой и доброй улыбкой, в которой отчего-то проступало нечто от кошки:

– Мы никогда не говорим людям плохого. Мы никогда не учим плохому. Мы просто учим мужей смотреть на их женщин. И видеть обоюдную любовь там, где оба супруга давно замечают лишь тягостную привычку.

Это было сказано про меня и… нет, неужели Захиру? Меня, который сам не догадывался, что за сила повлекла его в ту знаменательную и скорбную ночь – соблазнить вдову друга и отвлечь ее тем самым от наложения на себя рук. Про Захиру, которую привязал к Хельмуту некий не вполне для меня понятный долг, а потом и сердечное тепло – но никак и никогда не любовь, которую она издавна питала к одному мне.

И лишь теперь – и лишь священными блудницами – были произнесены истинные слова о нас самих.

Отчего эта удивительная – и удивительно же безнравственная притча – сподобила меня совершенно иначе взглянуть на мою… мою Китану?

Я тотчас же направился в ту светлицу, куда она от нас скрылась, – и не нужны были более никакие слова. Только глаза – первый счастливый взгляд новобрачного на открытую перед ним невесту. Только мои ладони, что создают заново шелковистое касание кожи, тяжесть и полноту грудей, стройность бедер, влажность открытого лона. Ее руки, ее губы, ее страшная и сладостная пещера, что поочередно берут и вбирают в себя мой жизненный корень.

И огонь неутолимого желания, что с небывалой мощью вспыхнул меж нас и дотла сжег нашу обоюдную неправду.

Ибо, как говорит наш хаким и вали Аллаха по имени Сейфулла Туфейлиус, нет страшнее греха перед Всевышним, чем лицемерие, особенно такое, в котором лицемер, мунафик , боится признаться самому себе. Именно оттого зовутся такие обманщики неверными – кафирами , от слова куфр , доспех, скрывающий телесную и душевную порочность и уязвимость, – что всуе прячут себя от тех взоров, которые проникают сквозь любую броню невозбранно, и что стыдятся самих себя перед Тем, кто искупает любой стыд.

Пришло ли к нам с Захирой счастье или какая-нибудь особенная удача в жизни? Нет – уже само понимание было достаточной и всё превосходящей и превозмогающей наградой обоим. Добавилось ей хотя бы немного телесного здоровья от того, что было удовлетворено ее телесное тяготение, временами почти невыносимое? Тоже нет. Нам осталось, как я понял вскоре, лет десять счастья, смешанного с горечью. Но ни мне, ни Китане (да, я стал называть ее так, и хоть по-прежнему лишь про себя, но она догадывалась) не нужно было ничего сверх того, что уже произошло и происходило.

Знак III. Филипп Родаков. Рутения

Первое, с чем выступил наш Хельмут по прибытии, было:

– Опять на твоей лестничной площадке кто-то своё пиво пролил. Или мочу – по мне всё едино. Кодовый замок на входе выкорчеван с корнем, бомжики всякие уж, кажется, не только ночуют, но и днюют, лодыри. А ты и ухом не ведешь, хоть за ним и жуть как чешется. Когда только тебя снесут в связи с продовольственным кризисом! А пока послать, что ли, тебе одну из моих могучих тетушек – или хотя бы ведьминского кота покруче нравом.

Я отказался. Только спросил: он что – завязал со своим еженощным добродеянием по поводу того, что мы с ним на пару расшифровываем эту скондийскую тайнопись?

Ответа не получил. Тогда я еще раз заговорил с ним:

– Арман только и говорит, что о себе. Однако из твоих прошлых излияний я понял, что ваш любимый франзонский Медведь уже к тому времени года четыре как числился королем при живых родителях?

– Ну да. Искусственное оплодотворение франзонцы числят по разряду элементарных дьявольских козней, тут ему кой-чего стоило отмыться. И родители ради того самого подались в Собачьи Братья – обет молчания, как у траппистов, и еще остроконечный клобук на голову. Но это вовсе не означало, что он не сын своей матери, а после Священного Суда – что он дьявольский бастард. Всё путем. Эх, посмотрел бы ты, какой перформанс мы устроили с моей милой Стеллочкой! Прямо по Мэллори плюс Мэри Стюарт.

– Вы? Я так думал, между вами и ним большая ведьминская киса пробежала.

– Это ты с Арманом спутал и прочими скондийцами.

– А им чего? Ах да…

– Ну, после того, как в меня вмонтировали отломок покойного Горма, я стал невероятно крепок телесно, благодаря Марджан и Стелле обрел душу, почти равную человеческой, а то, что произошло у нас с Хельмом, окончательно запечатало меня в его обличии. Думаешь, легко было Шпинелю и всяким прочим это перенести?

– Зуб даю, что не слишком.

Мы помолчали, он – отхлебывая из рюмки донельзя насыщенный приторными калориями ликер.

– А как насчет того королевского достояния, что было упрятано под самую яркую лампу? – спросил я.

– В том смысле, что нет места темнее, чем под светильником? Ну конечно, Ортос помнил. Наш христианнейший владыка прекрасно соображал, что на нем висит никах, причем со всеми вытекающими оттуда последствиями. Он ведь в Вард-ад-Дунья в долг женился, а если бы он первый сказал жене «Ты свободна», то пришлось бы выплатить ей все до последнего дуката или там гривны. Или самому Сконду в лице его тогдашнего владыки… А если жена проявляет инициативу, то деньги остаются или отдаются мужу.

Ситуация разрядилась, однако, тем, что лет в семнадцать Розамунде страх как надоело быть соломенной вдовушкой. У старины Лойто все сыновья были статные и собой хороши, но особенно первенец – Аксель его звали. Ну а женщины в палаческих семействах – самая великая ценность, так что Лойто немедля послал королю прошение о дворянстве для… скажем, его, Ортовой, подруги детства. И по какой причине это ей надобно, отписал. И – совсем уж обиняком – какую наш Ортос получит от сего прибыль. Дворянство ведь непременно покупают – а ты не знал? Хотя бы за номинальную сумму. Чтобы не плодить нищих гордецов.

– Ты откуда все эти перипетии знаешь? Рядом околачивался?

– Не я – Стелла моя, что там в няньках подвизалась и в душевных советчицах. Я, и правда, был не совсем далеко – обратно в Сконд нам обоим ходу не было, сам понимаешь.

Ну вот. Розамунда-Издихар вскорости после воцарения Орта на троне отцов получила дворянство за особые услуги. Не смейся, кстати: дело переросло впоследствии в нечто донельзя серьезное и ни в ком из окружающих не вызвало желания посплетничать. Кстати, это дворянство мало того, что было наследственным, – могло передаваться и далее по женской линии. С помощью брака и рождения в нем детей. И касалось ранее появившегося на свет потомства. Понял?

– Что-то вовсю туплю. Король этак дочку наградил – левой рукой за правым ухом?

– Вот именно.

– А еще тут наслоились местные франзонские проблемы. Вестфольд наш королек получил в прикуп, эта гордая земля была по сути вассалом сильных франгов. А вот насчет Готии… Понимаешь, они там вышили по твоей канве. За кровавой революцией по пятам следует реставрация, а за реставрацией – Наполеон.

– Ипостась Короля Артура, который берет под себя все земли.

– Угу. Вот именно – Артура. Всё имеет тенденцию повторяться.

– Я что – их всех в войну втравил? – воскликнул я в ужасе.

– Нимало. Разве что – в модную. Про термидорианские «балы жертв» помнишь? Оно самое. Уцелевшие после урагана, не попавшие ни под топор, ни под меч, ни в гарроту особи затеяли ходить по улицам и являться на приемы новой знати весьма оригинально одетыми. Женщины туго заплетали волосы в косу или перехватывали кольцами или лентами, носили на шее тонкое колье из рубинов или альмандинов – как бы след острого лезвия, а на теле – тончайший батистовый саван с рюшечками, просвечивающий насквозь. Иногда его еще смачивали клюквенным морсом для-ради пущей экстравагантности… Мужчины, напротив, стриглись очень коротко, пуская вдоль по шее такую извилистую волосяную прядку или косицу, крашенную багрянцем. Иные косицы не плели, но по самые уши повязывались белейшим платком, будто боялись, что от любого кивка голова отвалится. Костюм их, в отличие от дамского, был чёрен, изящен и невероятно прост. Как в гроб кладут, понимаешь. Да, еще вот что: в особую моду вошло мыться не реже раза в сутки, носить чистую исподнюю одежду по прозвищу дезабилье и обильно прыскаться туалетной водой. Будто бы чистота тела переходит в чистоту души. Этика и этикет женихов гильотины. Хорошо ещё, что эстетика повешенья показалась им несколько чрезмерной.

– Хм, – только и смог я произнести. – Новая революция начинается с костюма?

– Нет, просто им исчерпывается. Модники или стильники – первые птички готской свободы. Я имею в виду – ласточки во фраках с пластроном: белая грудь, раздвоенный черный хвост. И голуби-дутыши с огроменным жабо во всю грудь и шею. Большего, чем это противостояние, Готии не было дано: в ней сначала наряду со злокозненной Супремой порубили всех мало-мальски ученых монахов, а потом и вообще – из поистине образованных людей практически никто не остался при личном мозговом вместилище. Где тут новорожденной республике на месте удержаться! Я тут однажды по старой памяти на наши с тобой Поля Блаженных заходил – сильно увеличилось тамошнее население за счет безголовых готцев, ой как сильно! Недаром тамошний губернатор Осман, сам родом из Сконда, ради всех них заново скопировал истанбульский Шахи-Майдан и вновь наложил его на окрестности города Парижа.

– И кого в Готию королевским послом выбрали?

– Нашего общего знакомца, главного кардинальского бастарда. А чего? С годами он сделался порядком сухощав, но был еще очень в форме. Скондцы ведь по жизни считались из модников самыми модниками, и из щеголей самыми щеголеватыми. Умеют щапить и басить, как сказали бы в древней Рутении.

– Ну да, в точности как у Пратчетта. Гильдия элегантных дворян – асассинов.

– Не шути так, мой милый. Разве ты сочинял нечто подобное? И разве ты хотя бы помышлял задать убойный алгоритм этому Братству Изящных Дипломатов?

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Мое сердце горит огнем, но в глазах моих – хладный пепел. Лишь одно они видят – те двенадцать самых прекрасных моих лет, когда каждый мой день был наполнен словами и музыкой, красками и звуками не меньше, чем иной месяц. Время, когда я держал обеими руками хрупкую чашу свинцового стекла и пил багряное игристое вино, что выплескивалось из нее через край…

Верная Турайа родила мне двух девочек и еще одного наследника имени.

Захира – никого. Я боялся за ее здоровье. За сердце, что слишком было переполнено любовью, чтобы выдержать еще и родовые муки. За легкие, которые дышали бы одной кровью, если бы кислое кобылье молоко от могучих дочерей покойного Черныша не убивало в них заразы. За нежность нашей любви, такой для всех очевидной и в то же время такой стыдливой, такой потаенной.

А Бахира тем временем расцветала как весна, тайным образом заключенная в ее имени. Тело ее в десять лет казалось уже девичьим: нет, скорее отроческим. Ибо то, что ей не дали – из-за моих опасений – священные блудницы, она с лихвой брала от моих юных учеников из Братства Чистоты: и их телесные упражнения, обращающие мышцы в струнные жилы, и краткие притчи, выворачивающие мир – или хотя бы наши мысли – наизнанку.

И при всем своем мальчишестве моя средняя дочка была хороша необычайно. Как говорят франзонские гальярды, рот ее был точно лук, нос – как стрела на его тетиве, глаза – два горных озера с глубокой чистой водой, щеки – яблоки, исцелованные солнцем. Вестфольдские скальды назвали бы ее стан гибким древом янтарных браслетов, светлую пену кудрей – одеянием слуг могучей Ран, богини моря, походку – прекраснейшей висой лучшего из них самих.

Бахира, едва удерживая равновесие, стояла на грани начала жизни, Захира – на грани ее конца.

И в этот год позвали меня мои старшие мастера. Сейфулла, изрядно одряхлевший, но еще бодрый, был среди них.

– Мы посылаем тебя, Арман Шпинель Фрайбуржец, на родину, – сказал он. – Не совсем туда, но навестить родителей тебе будет дозволено и даже рекомендовано.

Я кивнул:

– Что – же – я присягал. Однако понимает ли Братство, что здесь я оставляю неразвязанные узлы?

– Узлы подождут, пока ты не сумеешь разрубить их, – ответил другой мой Учитель.

– Разве не понимаешь ты, – примирительно добавил Сейфи, – что преходящая печаль твоей младшей супруги может быть для нее даже целительнее вечной радости?

– Тем более, что ты будешь отсутствовать недолго, – продолжил третий Учитель. – Мы посылаем тебя с визитом чести в Готию, а затем – с визитом вежливости к молодому королю Франзонии, который со скорбью глядит на уничижение венца готских царей.

– Какова будет моя задача там?

– Внешняя – очаровывать. То, что будет скрытым, батин , ты поймешь сам.

Разумеется, Скондия всегда имела свои интересы в Готии, а более того – в своем любимом вскормленнике Ортосе, который несколько лет назад был провозглашен королем, но пока еще не принимал короны, ибо это было чревато недюжинным испытанием – наподобие Суда Божия.

Итак, я попрощался с домашними, был облизан всеми малыми детишками, крепко обнял Турайю, Захире лишь осмелился с некоторой робостью пожать руки – она понимала в моих делах куда более меня самого, могу поклясться! Бахира показалась мне еще более невозмутимой, чем ее мать: такая юная, такая напряженно-тонкая! И вот что она мне сказала:

– Лелу Захира боится тебя не дождаться, дэди Арм. Но она дождется, я знаю. Мне о том сказали сестры.

Вот даже как? Это признание вошло в мою мысль далеко не сразу, а дойдя – почти ужаснуло. Да, безусловно, моя дочь ходит к Энунне – по крайней мере, за предсказаниями судьбы. И ходит не как обычная просительница.

С такими мыслями я отправился в Готию. Путь мой лежал через знакомые места, ибо в точности повторял наш с Хельмом и Грегором исход из Вробурга. Утверждать короля Рацибора в самой сильной из его крепостей мы шли большой каменной дорогой, прямой, точно клинок, а эта, ставшая почти провинциальной, вилась вьюном, расправляла кольца, как аркан любимой моей игры, тонула в переливчатой зеленой тени. Сияла светом нашей молодости.

Разумеется, я свиделся во Вробурге с батюшкой, который сильно сдал, однако по-прежнему вел почти все дела своего диоцеза и к тому же принимал наиболее рискованные исповеди членов королевской семьи, которые из-за одного этого навещали его в уютном крепостном уединении. Ибо Вробург, побывав попеременно молотом и наковальней, ключом и замочной скважиной, стал под его рукой небольшим городком из тех, где на улицах встретишь одних клириков, торговцев, менял и учеников всей этой братии. Мне было чуть его жаль, но я надеялся, что Орт сумеет вернуть ему былую славу.

Отец постарел, Зато матушка в ее семьдесят (или меньше? Или больше?) показалась мне только самую малость постаревшей – седые волосы лишь подчеркивали гладкую кожу лба и щек, яркость насмешливых глаз. Они оба грустили по моей молочной сестре и дочери, как я не так давно понял, маминой подруги и камеристки. Но, как родители поведали мне, Юханна с легкостью отвечала на их призывы, особенно если в них не содержалось никаких просьб.

Покинув милую пожилую чету, я направился прямиком к готской границе, заплатил немалую пошлину за сундуки с тканой и меховой начинкой, которые еле избежали таможенного досмотра (я не выставлял себя посланником, и верительными грамотами мне служили полновесные скондийские дирхамы) и воровского снятия злободневных фасонов.

А потом я как бы шел по стопам Олафа – так же, как и он, выполнял миссию, так же торил дорогу к чьей-то давней любви – или моей нынешней… Не знаю до сих пор.

В главный город преблагословенной Готии, Лутению, средоточие бывшей Государственной Бритвы, преждебывшей Супремы и нынешней Царственной Моды, мой обоз прибыл на третьи сутки полнейшего бездорожья и совершенно безбожной тряски, которая очень кстати выбивала пыль их моих нарядов и порох из меня самого. Я, впрочем, восседал на великолепном скондийском жеребце, таком же сухом, нервном и смугло-золотистом, как и я сам, но явно помоложе годами, и оттого пострадал незначительно. Разве что кудри слегка поразвились.

По прибытии в самую лучшую и дорогую из лутенских гостиниц я, не медля ни мгновения, стал лицедействовать. Заказал лучший номер с ванной (почтенных лет дубовое корыто), в номер – бутыль готского хереса (от иллами, вырвавшегося на вольный выпас, в особенности ждут сугубого винопития), а в прикуп к бутыли и тонким хрустальным бокалам – адреса самых разгульных местных салунов, или салонов, которые находятся здесь под управлением прелестных готских дам. Причем дам самого высокого ранга, не полусветских метресс каких-нибудь и даже не церковных куртизанок – но записанных в здешние готские альманахи. Иначе им не разрешат властвовать над умами здешней драгоценной молодежи.

Короче, приглашен я был уже на следующий за моим прибытием вечер и стал нарасхват – благодаря не столько умным речам, сколько моему необычному наряду. Надеюсь, мой казакин из лазурной камки, отороченный собольим мехом, атласные шальвары цвета старого хереса (дань национальным вкусам), мягкие, до половины икры, коричневые сапожки, а в особенности белый шелковый тюрбо с горделивым страусовым эгретом, из-под изумрудов которого до самого парчового кушака с до эфеса заткнутой за него кривой скондской сабли ниспадали мои золотые от природы и посеребренные временем кудри, – все эти прекрасные вещи до сих пор кочуют по страницам модных журналов как пример напыщенной павлиньей экзотики. Или – образа той легендарной птицы Симург, что составлена изо всей летящей в небесах стаи. А поскольку пребывал я не в той стороне, но как раз в противоположной, благодарные готийцы присвоили мне титул «графа Феникса».

Не следует полагать, что я на самом деле занимался одними пустяками. Здешняя «жертвенная» молодежь, которую политика не трогала лишь по видимости, обладала остротой ума, свежестью взгляда и отвагой души тем бо́льшими, что именно эти качества изо всех них упорно пытались вытравить. А еще оба пола в равной мере тянулись к неканонической образованности. Ну и к великолепным узорным шалям из козьей шерсти, так хорошо защищавшим неглиже дам от пронизывающего ветра Сьерры-Мораны, коварной цепи гор, откуда в сей грешный мир спускались погибельные близнецы – лихорадка с лихоманкой. К моему тюрбану, который присвоили себе ученые дамы средних лет в качестве знака своей особой власти над мужчиной – власти изысканного разума. К восточным и западным, «заревым» и «закатным» ароматам в крепких хрустальных сосудах с притертой пробкой: отдельно для дам, отдельно для их кавалеров.(Про Скондию тут говорили, что в ней заключены даже не две, а три стороны света: север, восток и запад. Быть неукротимым Югом, как ни странно, – прерогатива Вестфольда.) К моей музыке и стихам, притчам и просто саркастическим репликам. К самой моей персоне – муж и жена в одном флаконе.

А что я в этих модных салонах, между прочим, встречал и привечал всех здешних потайных и глубоко закопавших себя скондийцев родом из нашего Братства – и уж какие это были интересные люди! – это почти всем было невдомек.

И что готские красавицы гибкостью ума, силой характера и мягкой властностью были куда более сходны с моими любимыми скондийками, чем думали мы все, я тоже убеждался на собственном опыте всё больше и больше.

Это благодаря их умиротворяющему влиянию обладатели длинных штанов пресытились игрой в смерть и захотели приложить усилия к чему-то куда более жизнеутверждающему. Поиграть уже с самим бытием, так сказать.

Словом, когда я, наконец, с почетом и караулом убрался из столицы, дабы нанести приватный визит королю франзонскому и конунгу вестфольдскому Ортосу Первому в его собственной резиденции – заново укрепленном городе Ромалин, – это выглядело как длинный праздничный ковер, что колеса моего экипажа разворачивали по мере продвижения вглубь страны моего любимого Великого Медвежонка. Иначе говоря, я всерьез собирался преподнести моему питомцу Готию, причитающуюся ему по наследству, как давно созревший плод.

Молодой король, как я знал, за годы не вполне самостоятельного правления успел крепко прославиться среди своих верных подданных тем, что почти неосознанно впадал в искреннее восхищение каждой особью женского пола от двенадцати до примерно пятидесяти – лишь бы на ней была юбчонка, а под юбчонкой огонек, как говорится, – и устраивал вокруг этой не столь уж неприступной крепости правильную осаду. Что, разумеется, давало в итоге невиданный прирост франзонского населения. С моими фрайбургцами и прочими вестфольдерами дело обстояло не так радужно, хотя королевское достоинство и в этих его владениях было на высоте. Просто девушки тут водились посерьёзнее и ни на что меньшее, чем конкубинат, не соглашались.

Однако Ортосов дар в нынешней обстановке пропадал втуне, ибо назревало некое всефранзонское сакральное действо. Именно – короля как раз собрались проверять и короновать при помощи некоей допотопной церемонии. Оттого я так и не смог подступиться к своему королю, хотя получил заверения в его непреходящей ко мне симпатии и именной билет на сакральное представление, которое долженствовало произойти буквально на следующее утро после вручения мною верительных грамот. (На самом деле, я передал не посольские пергамены, но надушенную, недвусмысленно дамского вида записочку – прямо в руки камердинеру, что числился у нас в сочувствующих. Духи были, естественно, не только симпатичные, но и симпатические.)

Итак, с самого раннего утра я поспешил на главную площадь Ромалина, где уже с ночи были установлены кольцеобразные трибуны для знатных зрителей, а на них вразброс положены мягкие кожаные подушки. Это напомнило мне нечто из вробуржского быта, но мимолетно. А когда король вышел из врат собора, такой юный, в одной рубахе белого полотна… Тогда я вспомнил себя и тот поединок, что резко переломил мою судьбу надвое. Те же семнадцать… нет, постой, Орту идет уже тридцатый год, хотя вот сейчас этого совершенно не видать. И это испытание зрелости.

Потому что происходящее на глазах многочисленных сановитых и простых зрителей и в самом деле более всего походило на Суд Божий, который должен был доказать собравшимся естественное и прирожденное право королевской крови властвовать над ними. Коронационный клинок, древний меч франзонских королей под названием «Кларент» должен был признать нового владельца.

И дело было не в той ущербности рождения Орта, которую еле помнили. Не в его юности. Но в том, что он многие годы пребывал в скондийских аманатах, и это подленькое, подспудное стремление уязвить чужака…

Но к делу. Вот что мы увидели.

Посередине огороженной трибунами площади наподобие алтаря возвышалась базальтовая глыба. На нее был водружен плашмя огромный двуручный клинок. И клянусь всем святым: его лезвие имело отчетливо малиновый оттенок, рукоять – тускло-бурый, а вокруг дрожало прозрачное на ярком свету голубоватое пламя.

Орт подошел и бестрепетно принял меч в обе протянутых руки…

Что это для него значило? Я лихорадочно перебирал варианты. Разумеется, нас всех учили побеждать, казалось бы, непреложную боль силой воли. Нам показывали, как от одной силы внушения у человека, которому объявили, что к его руке прикладывают раскаленную монету, появлялся круглый ожог – и тут же учили, как можно вывернуть ситуацию наизнанку. Если о холодный металл можно ожечься, значит, можно невредимо перенести раскаленный – вот что говорили нам и показывали на примере.

Но если всё, что мы тут видели, – лишь священный обман, ритуальное зрелище, своего рода метафора, как такой же обнаженный меч, в легенде подвешенный над головой властителя…

Я не додумал. Король торжественно поднял Кларент перед собой, как бы протягивая всем жаждущим. Опустил на ложе – пламя погасло, будто поглощенное его руками, – и с торжеством показал всем чистые, по-мужски чуть загрубелые ладони.

Однако тотчас же пажи накинули на его плечи широкую бархатную мантию, сплошь расшитую золотом по пурпуру оттенка голубиной крови. И король торжественно – то бишь с торжеством – отправился восвояси.

Я спустился с возвышения и уже вышел за пределы площади, когда ко мне подошел, наверное, самый юный из Ортовых дворянских мальчишек.

– Сьёр Арман Шпинель де Лорм?

Я с важностью и легким недоумением кивнул. Давно меня не называли так – очень давно!

– Его Величество срочно просит вас пожаловать к нему. Он всенепременно желает видеть вас до подготовки к коронации…

Мальчишка, как видно, растратил весь запас воздуха на длинные словеса – и теперь судорожно вдохнул новую порцию, не такую официозную.

– Ох, мейсьёр, ему плохо. Только не подавайте вида, это сейчас нельзя. Он сказал – вы с полуслова во всё въедете.

Хм. Я зашагал шире, стараясь, однако, чтобы это холеное дитя не запыхалось, поспевая за мной. Оно, по правде говоря, и не думало.

Когда мы достигли дворца, малыш властно и торопливо переговорил с гвардейцами, а дальше уж было куда как просто.

– Ты что, глава пажей? – спросил я, пока ожившие статуи в кирасах на теле и морионах на голове отдавали нам честь, вздымая алебарды и грохая древками о пол.

– Нет, всего строчка, – ухмыльнулся юнец. – В королевском указе. Косая голубая лента на новехоньком гербе, называется кордон блю, и мама из старого дворянского рода, которой пожаловали кой-какую девственную землицу на окраинах.

Ясно.

– Можно твое имя узнать?

– Фрейр из Фрайбурга, земляк. Простенько и со вкусом.

Н-да. Видно наш царственный медведь знает, кого послать и куда. Волосы, правда, больше похожи на северное имя, чем на скондскую паклю Орта. Белокурые и легкие.

– Он тебя сыном зовет?

– Ну, сынком – это точно. Когда в хорошем настрое.

Снова ухмылка.

– Я так думаю, дурь из тебя при дворе уже повыбили.

– А как же. Только вот кое-кто шибко надеется, что у вас, мейсьёр, в карманцах шальвар кое-что похожее завалялось.

Я так и замер. Вернее, врылся в пол по колени.

– Ты что сказал?

Но оба мы поняли один другого как нельзя лучше.

В малом зальце неподалеку от королевской опочивальни, куда мы ворвались без доклада, я обнаружил троих: самого Ортоса (выглядящего на свой возраст и даже более) в довольно удобных с виду креслах, уже без плаща и снова в одной рубахе, и двоих доброхотов, которые над ним склонились. Седой моложавый мужчина и рыжекудрая женщина средних лет…

Нет, тысячелетий.

Торригаль и его супруга Стелламарис.

– Дэди Арман, – невнятно проговорил Орт. – Ты чего ко мне сразу не пробился? Идти по людям не захотелось?

Я молчал.

– Дэди, ты раньше с собой всегда орвьетан носил.

То бишь чистый опиум в таких смолистых на вид шариках. Рутенский городок Орвьето сюда замешался по чистой случайности и оплошности нашего книготворца.

– Только не сегодня, мой король, – вежливо поклонился я.

– Тогда, Арман, тебе срочно требуется пробежаться к себе в нумер и найти попрошенное. Или на худой конец применить вашу асассинскую пальцевую технику, – сурово заявил Тор.

– Мне больно, дэди, – ответил Орт. – Руки.

И показал мне.

Ох. На самом деле. Никто не заметил или это проявилось позже? Бурые полосы ожогов поперек обоих ладоней.

– Так, – процедил я. – Что вы тут, собственно, оба сотворили? Какой жонглерский фокус? Что вместо меча был ты, железное отродье, – это я понял.

– Арман, – рыжая ламия тряхнула шевелюрой. – Обряд нужно было сготовить на чистом сливочном масле. Раскаленную сталь нельзя на все сто имитировать – жар ведь все первые ряды чувствуют, на то и близко поставлены. Некоторую защиту от боли и там иллюзию полной невредимости я сделала, но ты учти: Орт – выученик Братства Чистоты, воин, ему стыд и позор – не преодолеть . Тут главное – не обойтись вовсе без ран, а живенько их залечить, как при обычной ордалии.

– То есть Орт мог и стигматы предъявить с тем же успехом, – пробормотал я. – Чего ж тогда…

– Коронацию нельзя отложить ни на час – вот чего! – вспылил Торригаль. – Иначе снова начнется трёп, что он сам бастард и своими ублюдками весь дворец и всю страну наводнил. Или что ведуний и ворожей при себе пригрел вместо обычных целителей.

– Когда начало? – отрывисто спросил я.

– Менее чем через сутки, – процедил Орт. – Дэди, ты помочь сумеешь?

– Только если ты не забыл нашей прошлой науки, – ответил я, – не хватало еще тебя к дурману приучать. Знаешь, сколько его сейчас потребуется? Я такого и в самом деле с собой не вожу.

Во время этой интимной беседы я вплотную подошел к королевскому лежбищу и начал нащупывать искомые точки кончиками пальцев.

– Что тебе надо, медвежонок? Чтоб зажило или чтобы не болело?

– Почему ты спрашиваешь? – сухо ответил Торригаль. – Ты не можешь обеспечить и то, и другое сразу?

– Полно, Хельм, – ответила вместо меня его жена. – Чинить поврежденные поверхности – не Братское дело и не мгновенное. А морок я и сама какой угодно наведу, если понадобится.

– Я так понял, в королевский дворянский комплект входят перчатки, – пояснил я. – Из лайки или лосиной кожи, свободные или нет – в зависимости от надобностей.

– Но ведь Орта будут облачать со всей торжественностью, – возразила Стелла. – Начиная с сорочки. Другие люди на глазах иных людей.

Я понял.

– Ну, тогда держись крепче, мальчик, – произнес я. – Снимать боль так же неприятно, как ее зарабатывать. Это потом будет ничто-ничего.

С этими словами я крепко зажал запястья Орта левой рукой, а ноготь правой вонзил в еле заметное розовое пятнышко. Не буду говорить, где – это один из наших небольших секретов. Королек едва скрипнул зубами, но в остальном не позволил себе и легкой гримасы. Характер!

– Как, получше стало? – спросил я. – Стоило бы попозже это проделать, но на полтора-два дня этого хватит.

– Как и не было печали, – легко рассмеялся Ортос. – Однако ваше Братство берет свою цену.

– Еще нет, – ответил я.

– А что потом – боль, что ли, обратно вернется?

– Похоже на то. Не эта – другая. Совсем другая. Я сам не так уж много в этом смыслю, уж поверь.

Пока они трое меня благодарили, а Ортос, уже пребывая со мной наедине, выслушивал мой краткий победоносный доклад, я всё думал: что же я предсказал моему любимому питомцу, назвав его моим королем? И почему я, подданный Амира Амиров Готлиба, ныне мыслю о произошедшем в таких удивительных выражениях?

Знак IV. Филипп Родаков. Рутения

– Не понимаю: твой королёк что, принцпиально не въезжал в суть своего личного дела? – спросил я.

– Да нет, – ответил Торригаль, неторопливо и со смаком обгладывая большущий леденец на палочке: фруктовый лед домашнего приготовления. – Через эту… инаугурацию он успешно проволокся, а значит, ни у кого – и прежде всех у него самого – нет никаких сомнений, что его папа Рацибор, а мама – фея Розабельверде… тьфу, Розальба. Что дорого куплено, то хорошо и заценено. Раз как следует пострадал – так и получи венец на торжествующую главу. Следствие автоматически подстраивается к причине. И у царственных родителей тоже – ни морщинки, ни тени на гладком челе.

– И отставная жена Розамунда… Ох, Тори, это же четкая копия с названия скондийской столицы: там Роза Мира – и здесь то же самое.

– Специально устроено, чтоб кому-то век про нее помнить. Ну, старую жену наш Ортик пристроил к почетному званию, так что дети у нее по умолчанию пошли уже от Акселя и ни от кого иного. Я вам пишу – чего же боле. Это я, стало быть, про жалованные грамоты и тому подобное.

– А они сами что – тоже не догадывались? Это после того, как их старший, Лойто, с самим мейстером Хельмутом на прощанье потолковал?

– Ну, знаешь, бывает, что детальки от одного разобранного агрегата в разные ящички кладут. Вот тут, ручаюсь, это и произошло. Кто Издихар в Сконде – один разговор, кто Розамунда в «Вольном Доме» – совсем другой. А еще прими во внимание: Ортос был уверен, что его семя прицельно досталось Сконду – ради этого ведь его так рано и окрутили, прикинь. Что написано на лбу Пером, то, как говорится, не вырубишь топором. То есть рукой не сотрешь.

– А ведь прав был Арман, что на тебя сердился. Если бы не ваша со Стеллой травматическая инсценировка – вряд ли бы Орт страдал от этакой временной злокачественной амнезии… Но вот ты сам: ты разве не понимал, где собака зарыта? Ведь Стелла как нянька семейства факт присутствовала при всех позднейших родах и…

– Ха. Знать-то я знал, и преотлично, однако ради одной мертвой собаки не стоило будить всех спящих. И вообще мне долгонько не до того было. Знаешь, как это – когда тебя распаляют до цвета спелой вишни, а закалить по всем правилам, в воде или крови, не умеют? Это отпуск называется – а какой, к черту, отпуск, когда срочно пришлось восстанавливать кристаллическую решетку? Вот и попал я в переплет.

– Да уж, переплет у Армановой истории и вправду знатный, – заключил я. – Шагреневый.

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Нет смысла описывать красоту, пышность и пестроцветность праздника, что начинал собой и венчал церемонию коронации. Разумеется, облачение, иначе – величание Ортоса Первого, Короля По Праву, происходило за кулисами, но результат, поражающий воображение, предстал перед нами воочию. Не буду описывать и его – нет мне в том ныне радости. Отмечу только, что королевские перчатки были из тончайшей кожи, втугую облегающей кисть, которую именуют лайкой. Такие же носили оба стильных посланника из Готии – как и я не так давно, оба они явились в качестве частных лиц. Молодой кавалер в длиннополом черном сюрту с белейшей манишкой , черных же панталонах и таких же сапогах из кожи такой тонкой, что она вполне годилась бы ему самому на перчатки, если бы последние не были изготовлены из совершенного абсолюта – ни складочки, ни морщинки. Разумеется, галстух был вздет под самые уши, а на умнейшие и язвительнейшие глаза падала небрежная челка. Его дама в шелковом батисте, подпоясанном под самой грудью, и в тюрбане наподобие мужского поверх крупно завитых черных кудрей смотрела весело и горделиво. Кавалер Бо Браммел и Дама Катарина Стейл, награжденные высшими готскими знаками отличия.

Как помню, во время королевского обхода знатных гостей дама слегка надерзила: в ответ на несколько вялое, хотя и в общем-то любезное замечание короля спросила его:

– Вы так придирчивы… Какая женщина могла бы понравиться вам больше всех прочих?

– Та, которая родила больше всего детей, – ответил он, нимало не стесняясь. Я понял, что думал он о тех скондийских матронах, рядом с коими прошло его детство, – а вовсе не о жене или возлюбленной.

И еще одна малая группа выделялась на фоне толпы – из-за того, что куда бы не направились эти трое, где бы ни стали и на что бы ни сели, вокруг них образовывалось некоторое свободное пространство, довольно заметное. Что их, между прочим, отнюдь не обескураживало.

Все они, с головы до кончиков пальцев, были одеты в неяркое буро-красное: ткань весьма дорогая, покрой самый незатейливый – камзол и бриджи с чулками у главы семейства, юбка и долгополый казакин у его оберегаемых. Украшений почти нет: серебряная нагрудная цепь у мужчины, тонкие золотые браслеты у женщин. Но держатся, как я подумал, на редкость благопристойно. Мужчина, высокий и широкий в плечах, светлый волосом и взглядом: типичный вестфольдец. Русоволосая, статная его жена. Молодая девушка ростом почти со своего старшего: о том, что она не замужем, свидетельствует только головной убор – своеобразный венчик, не покрывающий волос. Свояченица? Неясно. Волосы темные и распущены по плечам, темны и соболиные брови, и глаза, и ресницы. Изящна, быстра и гибка в движениях, смела в повадке и держится с неким особым достоинством: будто не то что боится, но ждет покушения на это свое достоинство и готова немедля отразить. Общее впечатление силы . Это, как и наш король Орт, одновременно и своя, и чужеземка, отчего-то решил я.

– Кто эти дворяне? – спросил я, отловив одного из распорядителей.

– Новопожалованный барон и его семейство, – ответил он едва ли не сквозь зубы. – Вестфольдские наследные господа. Господин из Вестфольда, молодая госпожа из Вестфольда…

Тут его то ли прервали, поманив издали, то ли он сам счел за благо прерваться.

Странное титулование, размышлял я на протяжении всего празднества вплоть до его конца, и непонятные люди. Хоть и дворяне, однако скорей горожане повадкой, да и глядят на них соответственно.

Тут прервали и меня – наш пажик Фрейр пробежал через самую предотъездную суматоху и только сказал:

– Его Величество. Зовут.

Настало то, о чем я предупредил его, подумал я. Расплата за мою помощь.

Тут я оказался прав, но, как оказалось, немало ошибся насчет очертаний грядущей беды.

Возле ложа собрались все совиновники: Торригаль, Стелламарис, я. Но отчего-то не придворный врач.

У короля, как я сразу догадался, развилась так называемая молниеносная лихорадка, которая свалила его точно обухом по голове – без сознания, с жаром, который почти уподобился жару от клинка, которым его испытывали. Кое-как и еще до меня его раздели, стянули злополучные перчатки, и теперь я отчетливо видел ожоги: такие же, как вначале, и даже хуже видом.

Это вполне объясняло отсутствие медиков.

– Поили чем? – спросил я в пространство между стальными супругами.

– Нет. Зеленым вином подмышками протерли и кое-где еще, – ответила Стелламарис. – Чтобы жар сбить.

– За мейсти Эстрельей я уже послал, – пискнул из-за моей спины паж. – Если они не уехали в своей повозке, то беспеременно придет. Местные гренадеры в курсе, я велел мигом пропустить.

Юный хам был в своей роли и наслаждался ею.

Тут, ни слова сказать, как говорят в народе, растворилась дверь, и вошла – нет, ринулась в проем – та самая девица: в прежнем красно-буром, только еще с ковровой сумкой через плечо. Сбросила поклажу на пол и тотчас наклонилась на поверженным Ортом, щупая пульс. А руки у нее еще красивее лица, подумал я. Крупные, с длинными холеными пальцами, безупречных очертаний, они и двигались с таким же отточенным совершенством.

– Фебрис? – осведомился я, отчасти желая проверить новоявленную лекарку на самозванство.

– Нет. При заразительных перемежающихся лихорадках пульс совсем иного характера – или характеров. Это от душевного напряжения. Сплошные голые нервы. Слишком много в себе его величество схоронить захотел.

– Почем ты знаешь?

– Читаю по биению крови. Хороший лекарь должен различать не менее ста видов пульса в не менее чем десяти местах, – мимоходом доложила юная дева.

– Значит, ты мнишь себя хорошим?

– Я вообще не медик, – отрезала она. – Не приняли в их чертову гильдию: всяк сверчок знай свой шесток. А ведь тамошние члены в большинстве низкого рода. Хотя и родовитых немало – все они бритые монахи, разумеется. Младшие сыновья.

– А ты дочь.

– Не только поэтому, – девушка выпрямилась. – Сьёр Торригаль, кипятку мне сделайте, травы заварить. Напоим его успокоительным, а там посмотрим. Боль, по крайней мере, снимет и сердце успокоит.

– Что там, – спросил я, когда он отошел в сторону, – мак или конопля?

– Дурмана я не держу, хотя и имею. Иным свой хлеб отрабатываю.

– Как заправский лекарь, – отчего-то съязвил я.

– Снова за старое? У заправских дипломированных лекарей два обезболивающих – липовой киянкой по башке или палку в зубы, – скривила она неподражаемую гримасу. – Или еще вусмерть крепкой водкой подпоить. Так что ни в чем я не прогадала.

На этой загадочной фразе она отошла в сторону и без приглашения уселась в одно из кресел.

– Так кто ты – знахарка?

– Ворожеи в гильдиях не состоят, – рассмеялась Эстрелья.

– А ты?

– Я мейсти, или не слыхали, сьёр Шпинель из Фрайбурга?

Да. Отчего-то она знала не только первое мое имя. Мейсти? Чтоб так звали баронского отпрыска?

– Не тупи, дядюшка Арман, – донеслось от Ортовой кровати. Как ни странно, король отошел от своей болести вроде как сам по себе и теперь сидел облокотившись на подушку. – Мейстер – это мужчина, а женщина, соответственно…

– Она из рода палачей, – до меня дошло, наконец.

– Да и сама такая, – Эстрелья вздернула голову. – Принята в гильдию невзирая на женский пол. По всей форме, с исполнением шедевра. Я так думаю, нашим захотелось лекарской кодле доброго ерша в задницу вставить. Как основной конкурирующей фирме.

– Но девица… Невозможно! – сказал я.

– Отчего же? Меч – это пять, от силы шесть фунтов. Тут главное не сила, а чёткость и быстрота движений. Хорошо обученный главорез не добавляет клиенту беспокойств, если не считать смерти, которая, между прочим, сама есть полное от них избавление. Петлю применять – сплошные хлопоты и грязь: это разве что для простых воришек, а возишься, как с первенцами рода, чтобы побыстрее и без хлопот спровадить. Гаррота новомодная, с шипом на уровне пятого позвонка – порядочное дрянцо, конечно, но сил почти не требует. Эта смерть с изрядной болью, однако быстрая. А что они там хотели? Овечек невинных к нам не приводят. Квалифицированных казней в стране не практикуется – еще до моего рождения с ними завязали. Живем по заветам предков. Если отменят один запрет и применят другой – мы издавна умеем убавлять всякое чувство, хоть касанием, хоть напитком. Пыток на деле не используем – имеется секретный циркуляр вашего величества, если помните, – последовал учтивый кивок в сторону. – Секретный – чтобы осталась мера необходимого воздействия на клиентов, больных словесным запором.

– Учти последнее, дружище Арман, – добавил Тор, что как раз принес кружку и согретый чайник для ведовской травы. – Не проболтайся, а то в знакомые ручки попадёшь.

– А вот она? – указал я на девушку, что поила короля из рук, легонько придерживая его больные ладони своими аристократическими пальцами. – Не проговорится?

Разумеется, шрамы эта непонятная дворянка меча и топора видела воочию, ибо не далее как сейчас перевязывала их бинтами, смоченными какой-то приятной на вид желтоватой мазью.

– Фрейр терпел и мне велел, – рассмеялась она. – Я что, дурнее мальчугана буду? Мы присягу на книге даем, ровно как попы. О неразглашении услышанного на допросах, в бреду и прочее. Это профессиональное. Наш долг, честь, гордость и всякое такое.

– Приятное питье, – вступил тут сам король. Он уже справился с лекарством и с блаженным видом откинулся назад на подушки. – С луговым медом, что ли? Спасибо, мейсти Эстрелья. Я так думаю, тех, кого ты излечила, куда больше, чем тех… скажем, кто был твоим пациентом совсем иного рода. Ну, им тоже никакая хворь больше не грозит, я думаю. Как, кстати, надрыва по последнему поводу не испытываешь? В смысле мышцы по всему стройному телу потом не болят?

– Короля делает свита, ваше величество, а палача – его подмастерья. Здоровенные парни, но в общем кроткие и послушные. И чего не полагается, себе не воображают.

– Это истинное благо, моя милая, что тебе удается всеми твоими мужчинами вертеть как ты хочешь. Только вот не они тебя делают, а ты сама. Как и я – сам себя. Нас ровно двое таких в этом мире – тебе не кажется?

Говоря так, он не отрывал глаз от лица юной палачихи. Он… он вульгарно делает стойку , вдруг понял я. Как охотничья собака на дичь.

– Король не смущён? Король не боится? – улыбнулась она.

– Я не скажу, что не знаю страха, девушка, – ответил он ей такой же улыбкой, но еще и пошире. – Хотя боязнь не к лицу воину. Просто я, пожалуй, единственный в государстве человек, кому не грозит опасность сделаться твоим клиентом всерьёз. За исключением самих лекарей.

Эстрелья поняла, о чем он, однако не подала виду. Я уже знал, что поскольку смертность у самых лучших врачей была где-то половина на половину, причем операции и в самом деле были крайне мучительны для тех, кто рискнул им подвергнуться, специальным эдиктом была резко ослаблена ответственность франзонских гиппократов за человеческие жизни.

– Вот они-то и есть самые главные мои пациенты, – ответила она с легкостью. – Я же конкурент, мне запрещено врачевать, а это уже значит, что ко мне валят целыми толпами. Причем именно те, кто и добивался запрета. За редкостными снадобьями, за подробными анатомическими картами, за талисманами… Ну, последнее, пожалуй, к батюшке относится. Веревки всякие, платки, омоченные в красной жидкости… Я и без того богатая невеста.

– Невеста. А что, и жених уже имеется?

– Да нет. Среди своих, правда, любой холостяк легко за меня пойдет, а не то и какого-нибудь грешного красавчика прямо с высокого помоста сниму: и мне польза, и богоугодное дело совершится. Только вот торопиться мне некуда: молода я больно.

– Неужто и впрямь?

– Шестнадцать на днях будет.

– О, тогда с меня подарок на круглую дату. А прямо сейчас…

Эстрелья предостерегающе подняла руку и покачала перед лицом короля раскрытой ладонью:

– Никакой платы мне не нужно. Я уже получила своё: за горсть травы увидела первую голову… о, первое лицо в государстве.

– Ты оставишь нам свои мази и свои лечебные сборы мне или это врачебная тайна?

Орт слегка подчеркнул интонацией предпоследнее слово.

– Тебе, господин мой король, теперь другие травки понадобятся, – ответила она суховато. – А то как бы придворные медики не представили дело так, что я тебя любистком потчую. И как бы в мешок с ним не подсунули сушеной лягушачьей лапки или подвисельной мандрагоры. Для вящей убедительности, знаешь.

И величаво удалилась.

Только я уже видел, какими глазами они посмотрели друг на друга оба .

Солнце на небе, король на троне, Бог на престоле – всё хорошо. Вот как.

– Разумеется, я найду, чем отдариться, – говорил между тем Ортос, и скотина Тор в ответ кивал серебряной своей головой. – Патент, именное оружие, земли окрест их Вольного и Широкого Двора и иные, достойные баронского звания. Давно было надо это сделать, да предлога не находил. Гордые они, эти господа, – скорее сами королю услугу окажут, чем ее примут.

– Так теперь предлог нашелся, – спросил я со значением.

– Дэди Арман… – начал Орт.

– Забудь, – отрезал я. – Ей шестнадцать, тебе двадцать восемь.

– Хороший возраст даже для заключения почетного конкубината, – ответил он. – С чего это ты так привередлив… скондийский милорд экселенц?

Я почти не обратил внимания на явный вызов, прозвучавший в его тоне.

– Ваше величество Ортос Первый, – проговорил я как мог медленнее. – Разница почти в тринадцать лет. Эта девушка – не одеяние для тебя. По срокам Эстрелья – не родная, а привенчанная дочь мейстера Акселя.

– Что вернее верного. Ты сломал мне радость, Арман Шпинель, – ответил он как-то уж очень ровно. – За это любой мой вассал был бы достоин смерти.

– Я ее приму, если скажешь, – сказал я. – И если она сможет остановить недостойное тебя развитие дел.

Он, наконец, понял всё до самого конца.

– Хорошо, – он. – Ты прав. Я никогда больше не стану тянуться с дурными помыслами к своей… к своей дочери-первенцу. Никогда в жизни.

Отчего Торригаль чуть прихмурился, а Стелла покачала головой?

В своей суровости я не понял одного: то, что намеревалось соединить этих двоих, было куда больше похоти, гораздо больше даже и любви, в этом чувстве не было восходящей и нисходящей линии. Никакое непристойное желание короля не коснулось и подола Эстрельи. Если бы я не возбудил в Орте желание выкорчевать сам корень греха, из этого корня произросло бы благое. И не произошло бы впоследствии событий, гораздо более тяжких и для меня позорных.

Ибо кто проложил границу между хаосом и порядком, говорю я сейчас, через много лет, и установил разделение на должное и недолжное? Неужели Он, Всемогущий и Всеведущий? Ибо мы влагаем Ему в уста свои слова и объявляем их богодухновенными, забыв, что таковыми бывают не звуки, не картины, не веяния земного ветра, а нечто невыразимое ничем.

Знак V. Филипп Родаков. Рутения

– Хорошая гаванская сигара – это, похоже, единственное, что оставил компанейро Фиделио Холостяк на память о прелестных мулатках, – философски заметил Торригаль, ловко отрезая кончик своей табачной скрутки миниатюрным подобием гильотины. С поглощением вечерней пищи мы покончили так быстро, будто шли на мировой рекорд, и теперь занялись активно-пассивным куревом.

Ибо после десерта и перед камином (он у меня хоть и вульгарно электрический, но не очень иллюзорный, жечь в нем любовные письма и прочую ненужную бумагу вполне можно) Торригаль повадился дополнять нехватку своих микроэлементов за счет никотина и табачных смол. Я же, находясь радом, портил себе здоровье и лечил нервы безвозмездно.

– Говорят, все мулаточки подались в таксисты, – ответил я. – Изысканный частный извоз – хорошая альтернатива киплинговским рабыням из коробки.

– Что, никак снова твоя литературная шуточка?

– Ага. Не помнишь разве?

Я процитировал:

«Что выбрать лучше – рабство, жены обрыдшей ласки

Или гарем смуглянок по пять десятков в связке?

И каждая – тихоня, и каждая – скромна,

И на своих соперниц не злится ни одна».

– В Скондии гаремов нет, – ответствовал Тор. – Есть только места, где властвует женщина, и другие – где мужчина от нее отдыхает и отрывается по-всякому.

– Как, например, ваш король Ортос с его прописанным на челе лозунгом: «Истинный мужчина должен быть всегда готов к примерному и нелицемерному совокуплению».

– Не язви. Он, разумеется, блядун и потаскун, как все порядочные мужики, но вовсе не скондиец.

– Однако к ним тянется, верно? Этот его наполеоновский разговорчик с готской мадам де Сталь о щедром детском приплоде…

– К ним – то есть к скондийским дамам? Пожалуй. Готиек он любить приучился, тако же и франзонок, но по сути в грош их не ставил. Зато со всем уважением относился к тем, кто его воспитал и по-всякому вскормил. Иначе он вообще бы не попал в ту самую историю.

– Хорошее отношение к франзонкам. Хм… Ты, Тор, чего-то Арманово рвение плохо заценил.

– Ну, он слишком резко гнул свою прямую линию. При дюжине лет разницы меж двумя симпатичными благими идиотами…

– Чертовой дюжине, милый.

– …стоило бы заточить эту страсть в более просторную клетку.

– А то он заточил ее как ножик, что вспарывает кишки изнутри.

– И превратил в вечную болячку. Не дал развиться во что-то благое. Подстрелил шикарного самца в полете.

– Либерал ты хренов. Ведь Хельмут там или не Хельмут, а уж отец и дочка они безусловные, Ортос и эта… Мария Марион Эстрелья. Ясно, между прочим, кто ее воспринимал и крестил – то есть был восприемницей и крестной матерью.

– Да? Не буду спорить, только вот сам Арман знал обо всём не прямо, а понаслышке. И это несмотря на свое очень неплохое положение у Братьев Чистоты.

– Иначе говоря, имеем налицо вранье? Сплетни?

– Милый мой, скондийцы, в отличие от твоего народа, сплетнями не промышляют. Хотя ноги у слуха растут явно оттуда.

– Тогда как ты оцениваешь ситуацию?

– Понимаешь, любовь между отцом и дочкой часто бывает иной по вкусу, чем дочерне-материнская. Более плотской. Куда более восторженной и полной всяких смыслов. Ну и что? Обыкновенно с нею можно совладать без проблем. Орту явно не откажешь в порядочности, верно? Я ведь слышал, как они говорили друг с другом…

– Надо же – этак по-королевски без страха и даже удивления шутить с палачихой. Точно-точно: тянуло его к ней и ее к нему, как лодку к берегу на канатной переправе. Предназначенность?

– Остерегись употреблять заумные слова, тебе не идет. Просто старые добрые природные феромоны.

– Не понял. Секс?

– Нимало. Отличное зачатие и хорошие дети. Секс, милейший, – это чисто человеческая игрушка, в природе все рационально. Зачатие во имя зачатия, баловство ради баловства… И если эта природность ложится поверх человеческих предрассудков…

– Но, Тор… Их ребенок был бы Ортосу сыном и внуком сразу.

– Можно подумать, инцест запретили, чтобы упорядочить родственную терминологию. Ну ты даешь!

– И дети от инцеста имеют скверную наследственность.

– Как мы все. Мы ж по слову господню дети Адама и Евы. Генетически, кстати, тоже от одного мужчины и одной женщины. Сие доказано.

– И вообще, что дает тебе право судить обо всех этих смутных делах?

– Кто-то ведь должен, верно? Я разве не говорил тебе, что в последний раз все-таки взял от Хельма очень много его вертской сути, Так много, что знаю то, о чем он лишь догадывался.

– Завидую. Теплый привет тебе от всех моих печенок.

– Дурень. Шастаешь по Рутену с опаловым колечком на руке – а оно тоже от Хельмута. С просьбой его расколдовать.

– Вот значит, как. Не врешь?

– Свернутый двуличневый плащ. Сам подумай. Красное и черное вперемежку. Знак Арлекина, паяца и таинственного сыщика у старушки Агаты Кристи.

– Вот как. Ты предлагаешь мне заочное расследование летейских и вертейских дел?

– Вертских. Но и местных рутенских.

(Черт. Мы ведь уперлись носом в проблему суррогатных матерей, подумал я внезапно. Блин… осеменение же – анонимное дело.)

– Ладно, кончай трёп, давай доставай эту его книгу – будем снова распутывать нарисованные этим писакой узлы.

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Форель разбивает лед. Река в половодье рвет запруду. И то, что должно произойти, происходит, но куда более грозным и сокрушительным образом. Меня и всех нас учили этому в замке Аламут, но я забыл.

Когда одним ранним утром я, сумрачно торжествующий, пересек франзонско-скондийскую границу с чувством возвращения домой, когда стражники махнули рукой на мое горячее желание порастрясти перед ними мой скудный и пестрый посольский багаж, состоящий из тряпок, что мне давно обрыдли, я понял, чего мне не хватало все эти месяцы. Этих розовых на закате садов, плавно изогнутых дорог и дальних горных вершин, пламенеющих на фоне бледного неба. Только в тот самый первый мой час это еще не выразилось в словах с удовлетворившей меня отчетливостью.

Стражи границы, видя, что я возвращаюсь в одиночестве, хотели было выделить мне сопровождение – пару смуглых мальчишек с саблями, что были заткнуты за пояс, обмотанный поверх тощих ребер и удерживающий на месте синие холщовые шальвары. На головах у них были круглые шапочки с павлиньим узором: знак принадлежности к хорошему роду. Я отказался, чем поверг юных воителей в неподдельную скорбь: им, похоже, было пора уже зарабатывать очки для поступления в школу моих Братьев.

Зря я это сделал – обманул их ожидания, думал я всю дорогу, пока не остановился на ночлег в одном из тех небольших селений, которые предлагают за приемлемую цену накормить тебя и твоего коня, поставить лошадь в уютный отдельный денник, а тебе предоставить толстый матрас, брошенный на пол в общей комнате. Насчет отсутствия других постояльцев, кроме человеческих, не стоит и осведомляться: это не франзонцы, твоей расхожей шуточки насчет блох и клопов не поймут.

Так вот – все, начиная с мальчишки-конюха и кончая разбитной хозяйкой, чью полноту скрывал добрый десяток объемных покрывал, пребывали в состоянии одновременно горькой тревоги и радостного беспокойства, а в огромной бочке, поставленной на огонь, вовсю вращалось, бурля мелкими морскими голышами, кипенно белое полотно. Значит, им скоро потребуется много материи сего цвета, вернее – бесцветья, подумал я мельком, причем за ценой стоять не намерены. Этакие камушки снашивают ткань покрепче любого щелока.

С тем я и отъехал в не столь дальние края. Дорога в Скон-Дархан изъезжена, утоптана и так чиста, что мысли не за что зацепиться, так что белая музыка завладела всеми моими чувствами. Даже всевечные и бессмертные горы вдали, казалось мне, печаловались под своими снежными шапками.

На самом подъезде в Вард-ад-Дунья вдруг понял я всё и до конца. Большой траур. Бальзамический запах дорогих смол. Полотнища драгоценных тканей, в какие Рутен рядит своих невест, чуть покачиваясь, свисают в их дыму с арок и балконов. Как бы воинские стяги с мертвенно белыми бантами у древка развеваются над официальными учреждениями, будто все Дворы Мудрецов, Дома Книги, лавки, склады и конторы без разбору сдались на милость Разрушительницы Собраний. Настоящие скондийские штандарты – как бы картины, туго вышитые золотом и самоцветами – склонены долу, легкие иноземные флаги у чужих посольств приспущены.

Отчего-то я неразумно подумал про мою Китану: матушка ее уже скончалась в одночасье, о чем мне пришло письмо еще во Вробург. Да, немного же времени выторговал Хельмут своим женщинам, подумал я тогда.

Только, безусловно, на ту сторону перешла не моя младшая супруга, а некто куда как более важный.

Амир Амиров, который по видимости не слишком тяжело перенес вечную разлуку с сыном, занемог от сего еще до моего отъезда, и страна, как мне сказали, всё это время готовилась к его похоронам. А также загодя и под его же неусыпным надзором проводила самые главные выборы.

Надо сказать, что специальные люди из Братства Чистоты постоянно прислушиваются к звонкому серебру людской молвы и чистому золоту невысказанного людского мнения, так что они уже давно составили список тех почтенных людей, которые пользуются особенным авторитетом в своем квартале. Естественно, в зачет идут не одни только добрые поучения и благие деяния, а и умение сподвигнуть на них других. Натурально, список проверяется, перепроверяется и дополняется при жизни нынешнего Амира буквально сотни раз. Те водители толп, чей достойный облик не вызывает никаких сомнений, подвергаются напоследок еще одному испытанию: их как бы шутя или обиняками спрашивают, что бы в жизни государства они хотели переделать, что добавить… словом, не хотели бы они управлять единолично. Выразивших особую любовь к властвованию отбраковывают без малейшей жалости, ибо считается, что лучше всех правит именно тот, кто к сему вовсе не стремится. Но и слишком яростный отказ от чести и связанного с нею бремени вызывает у Братьев подозрение: такой человек либо ненавидит власть всеми силами души, либо лицемерит и прикидывается. Оттого-то я, сам бывалый вопрошатель, заподозрив однажды, что друзья меня прощупывают, выразил умеренное желание посидеть на Большой Подушке и как мог шутливей возмутился своей тягой к денежным и торговым делам всякого рода, в которых был последнее время весьма успешен. Вдругорядь я на более прямой вопрос ответил вежливым отказом из тех, под которыми чувствуется явная склонность к верховной власти.

И самоуверенно полагал, что вопрос благополучно закрыт.

Надо еще сказать, как проходит заключительная процедура выборов, когда список предполагаемых Высоких Амиров уже утвержден окончательно. Как ни удивительно, в сем ритуале не больше величия, чем в уличном гадальщике с механической музыкальной шкатулкой и попугаем: один из членов прежнего Совета Семи пишет все имена на совершенно одинаковых клочках бумаги, другой укладывает их в особые футлярчики наподобие желудей, не так уж сильно похожие друг на друга, а потом Семеро специально договариваются меж собой, и один из них тянет жребий с именем. Считается, что все жребии и так равны меж собой и что тому, кого изберут в конечном счете, мало с того радости. Оттого и подсуживания не бывает никакого.

Ведя сам с собой такую беседу, я подошел к дому и узнал от одного из слуг, что меня ждут почти с самого утра. Выдержал натиск моих милых младших сыновей и дочек от Турайи (старшие были при деле, то есть в ученье, а, скорее всего, помогали в траурном снаряжении города и прочих необходимых ритуальных действах), получил от самой Турайи заверения, что с Китаной не то чтобы все хорошо, но неплохо, только вот…

Ее дочка с недавних пор при ней неотлучно.

При таких уклончивых новостях я поспешил на женскую половину и постучался к моей супруге.

Захира сидела, откинувшись, в глубоком франгском кресле, очень стройная, необыкновенно бледная, однако в изумрудных глазах ее сияла горделивая радость. А рядом стояло живое воплощение этой радости – юная девушка в расцвете красоты, в белых одеждах, которые никоим образом не казались трауром. Полупрозрачные струящиеся ткани, что окутывали ее с ног до кончиков пальцев, бледное золото широких браслетов, червонное золото кудрей, выглянувших из-под неплотно наброшенного покрывала, глаза цвета морской лазури. Обнаженный лик и на нем – спокойная улыбка с легким оттенком превосходства, что ударила меня в самое сердце.

Бахира, ученица Дочерей Энунны.

Сыновья, как говорят в Скондии, меньше похожи на отца, чем на свое время.

А дочери?

Дочь мечника и меча Мария Марион Эстрелья?

Дочь Писца и Великой Матери Бахира?

– Дочь Книги, дэди Арман, – проговорила она, едва заметно искривив алые губы. – Библис.

Библис – имя для послушницы их ордена… От этого имени из греческих, рутенских «Метаморфоз» меня перекосило еще больше. Нет, я что, сказал вслух или мою кровинку уже обучили ловить чужие мысли?

То, что произошло далее, утвердило меня в моих подозрениях.

Ибо она прочла на моем лице куда больше того, что можно было прочесть, и с небывалой для нас, ханифитов, ловкостью перехватила мою карающую десницу в полете.

– Дэди Арм. Я не более шлюха, чем твои Братья Чистоты – хладнокровные убийцы из-за угла.

– Мы не убиваем, – возразил я.

– Все вы – да. Но неужели не про себя самих рассказывали мне твои братья новеллу про Дауда и Сулаймана? Отца и сына?

«Царь-пастух Дауд никак не мог построить Храм, хотя убивал во имя Господне и по слову Его. Дом Господен рушился дважды, когда стены его еще не успевали достигнуть крыши и перекрытий. „Отчего ты не позволяешь мне восславить тебя? Я нещадно сражался с отступниками Твоими!“ – возмущенно говорил Давид своему возлюбленному Яхве. – „Да, но разве и они не были моими людьми? – отвечал Господь Всех Живущих. – Разве их собственная кровь и кровь, ими пролитая, не на твоих руках, коими ты хочешь воздвигнуть мне Дом, и разве их грехи не на твоей душе?“ Но всё же дал Господин обещание послушному рабу Своему, что сыну царя от прекрасной Беер-Шебы, Сулайману ибн-Дауду, хотя он и супруг многих жен, и потатчик многим верам, дозволено будет, наконец, возвести Храм, и не будет тому Дому Бога равных во всей Земле живущих».

Вот что Бахира, Дочь Книги, повторила для меня, хоть я хорошо помнил эту притчу. Нас учили на ее примере совсем юнцами.

– Что до моего личного храма плоти, – добавила Бахира, – то не беспокойся. Печать с моей потаенности еще не сорвана, посвящение в истые Дочери Энунны состоится еще не скоро. Сестры медлят – хотя нам как никогда нужны дети. О, ты думаешь, мы размножаемся сами из себя или только и ловим прикровенных юниц, которые не очень-то жаждут стать нашими? У нас куда строже, чем у прочих женщин, относятся к зачатию прекрасных сыновей и дочерей и к… прободению девства. Да и непристойно мне при слабом матушкином здоровье заниматься баловством.

– Муж мой, – тихо и веско добавила к этой язвительно витиеватой речи моя Захира. – Прости нас. Но без тебя настал час решения, которое мы, женщины Вард-ад-Дунья, до того откладывали столько, сколько могли. Кинжалу давно выкованы ножны, стрелу готовы вложить в колчан. И дай Всемилосердный, чтобы это решение не было принято слишком поздно для всех нас!

О чем жены моего дома намекали так расплывчато и вместе с тем так настоятельно? Кое-что я понял через неделю, когда слепой жребий неведомо и неожиданно для меня сделал меня Амиром Амиров. Я вспоминал весь этот день моего покойного мейстера Хельмута. Ибо теми, кто постучался ко мне в двери с этой новостью, предводительствовал оживший клинок, стальная копия моего молодого рыцаря-меченосца, и на его бледном лице сияло почти издевательское торжество.

Знак VI. Филипп Родаков. Рутения

– Что-то ты, брат, погрешил против правдоподобия, – сказал я Торригалю, что беззаботно ковырял в зубах многоразовой зубочисткой из слоновой кости: антикварная вещь, небось еще от его барской жизни осталась. Из рук Великого Фридриха попал прямо ко двору Великой и любвеобильной Екатерины, красавец вельможа в случае, чистых немецких кровей, еще и трубку, наверное, курил для пущего кайфа в процессе горячей постельной работы, подумал я.

– В чем это? Что после длительного правления бывшего палача и успешного хозяйственника эту престижную выборную должность занял блестящий воин, оборотистый торговец культурными ценностями, сам писец-каллиграф, поэт и музыкант? Да что ты. Наш Арман в те поры практически ничем не погрешил против себя, не то что некоторые Готлибы. Хотя это как раз не счет: Скондия такими вещами никогда не озадачивалась.

– Хочешь сказать, что они там все такие умные и передовые?

– Скорее, что не велик престиж – быть Амиром Амиров при таком Совете, как наш. Со стороны выглядит распрекрасно, а на самом деле ходи всю жизнь, как кобыла на привязи главного закона. Ты первый среди равных, самое заметное дерево в лесу, куда скорее всего ударит молния, – как, впрочем, все обыкновенные рутенские венценосцы. Только они сего не сознают.

– В самом деле?

– В самом-пресамом. Ты разве о том не думал? Вот и вылупилось из твоего подсознания, и воплотилось в конкретном человеке.

– И лозунг: «Вся власть…

– …Братьям Чистоты». Ага.

– Они – это, по моему личному замыслу, типичная мужская хижина. Стоит на обочине мирного поселения, бережет его покой и заодно отрывается по полной.

– Ай, Фил, там же и отдельные жены присутствуют. Даже прелестная Бахира отчасти этому мастерству причастилась…

– Для главного женского центра, я думаю, скорее храм Детей Энунны пригождается.

– Правильно думаешь, – Торригаль размял в длинных крепких пальцах культовую сигарету «Герцеговина Флор» чтобы легче добыть табак для своей трубки. Это курево с теплым и густым вишневым запахом, которое он называл «диктаторским», Тор использовал как знак того, что действие переносится в высшие сферы. Так-то он, оказывается, и не курил вовсе – больше меня дымом обдавал, хитрец. Прежняя сигара была чистой воды показухой, для затравки сюжета. А нынешняя вересковая трубка, кем-то как следует обкуренная… Аромат на аромате… Одним словом, вождь на вожде сидит и вождем погоняет.

Это вернуло меня к нынешней теме.

– Ты ведь знал в глубине душевной, что реальная власть – это воевода, военачальник, тот Роган, который не может быть королем и не соблаговолит стать герцогом. А калифы – они, по пословице, бывают на час. И эмиры…

– Амиром Амиров обычно становятся на всю жизнь – и бесповоротно. Вся проблема в длине этой самой жизни, – быстро перебил он мою многозначительную паузу.

– На день. На год. На всю жизнь, если удается приискать себе хорошего заменителя или заместителя. Все-таки это тебе не пожизненный президент компании, а нечто большее… Так ты признаешься, что на выборах малость подыграл куму, а? По доброте душевной – и тихонько в этой душе злорадствуя?

– Фил, не ошарашивай меня своим оригинальным юмором, все одно ничего не выпытаешь и не докажешь. Разумеется, коли уж для бедной Стеллы все были жребии равны, ей легко было и подтолкнуть собравшихся к выбору того, кто равнее прочих. Для них – выбору практически интуитивному: каждое имя на бумажке ведь пахнет по-своему, хотя снаружи этого не учуешь.

– Мужчина не учует, но хорошо обученная женщина…. Верно?

Он кивнул.

– Я хотел слегка пошутить на гендерную тематику, а вот что получилось. Тор, неужели твой Хельмут, да и многоопытный Арман не понимали всего значения жриц Великой Матери?

– Стоящие на перекрестках бросаются в глаза, а то, что это нижняя ступень женского посвящения, – в голову не приходит. Ты вспомни: тогда как раз из печати вышла книжка о Руми, как его, признанного хакима, в суфийской общине заставили выгребные ямы чистить и милостыньку выпрашивать. Это потом он стал главой всего святого заведения.

– Имеешь в виду, что я этого Руми собезьянил?

– Ничего я не имею, – буркнул он, пристально обнюхивая трубку. – Оно бы неплохо, конечно, и с Армановой девчонкой начать со смирения, как и предполагали три сестры.

– Секс?

– Снова здоро́во. Мемуары гейш тобой, что ли, наряду с прочим овладели? Хотя да, что-то вроде тантры. Плюс кусочек айкидо, что бойкая детка урвала у Армана еще в детстве. Она больше в мужских науках преуспевала, чем в дамских ухищрениях, хотя не скажешь… Нет, никак не скажешь с первого взгляда.

– Ты еще и мстителен. Не вышло с прекрасной исполнительницей суровых приговоров, так выйдет с королевской дочкой, рыжеволосой ведьмочкой, да? Точно-точно, для этого ты и с высшей скондийской властью Арману подкузьмил.

– Признаюсь в своем коварстве. Что против тебя сделаешь!

– Своевольничаешь, однако.

Не все же, батенька, нам под тобой ходить. Тем более мне, земляку твоему суковскому и перделкинскому.

Мы призадумались.

– Что-то у него, Армана твоего, больно кратенько выходит: по узору на главу.

– Манера такая – сугубо поэтическая, с недомолвками и недорисовками, – отмахнулся Тор.

– А я не так учен, чтобы одному плетения эти распутывать и смысл к ним приплетать, – ответил я.

И мы принялись с трудом расшифровывать новую каллиграмму размером со страницу…

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

То, что претерпели мой покойный мейстер во время своей инаугурации и Ортос Первый в процессе своей интронизации, не идет в счет по сравнению с моими муками: кратко и захватывающе, малой кровью и по́том, зато с далеко идущими последствиями. Я понимал, разумеется, что это всё – влияние нашей колдовской и двуличной пары живых клинков. Радоваться или нет, что я отпугнул их от себя и, казалось, вообще из Скондии – я не представлял. Одно изрядно меня тогда утешило: все мои обрядовые терзания четко обозначили меня как своего.

Итак, я описываю. Перед принесением Амиру Амиров не разрешают семь дней пить и есть днем, чтобы снизошла на него благодать и он услышал вещий Голос. Ночью допустимо еще и не то – очевидно, чтобы заглушить иные, мрачные веяния и гласы. Тебя допускают к чаше с крепким и сладким вином, ты можешь не только молиться, но и читать. Впрочем, в отличие от обыкновенных календарных бдений, жены твои для тебя запретны, да и семьи́ как будто не существует в природе. Ей, кстати, и впоследствии мало что перепадет от твоего высочайшего положения – разве что немного славы. Вот жрицам Энунны, специально обученным извлекать из мужчины всё до капли и тем на длительное время уничтожать всяческое желание, доступ к моему телу был вполне разрешен. Тем более что их действия мало были похожи на радость плотских наслаждений…

Да, как мне второпях объяснили, неразумному, кроме Дочерей Энунны имеются также и мощные сыны ее мужа Баали: охранители Энунны и изредка – отцы свободного потомства, служащего ее храму в уплату за воспитание и прокормление. Некое подобие монахов, собратьев покойного Грегора, так же приносящих обет безбрачия, только куда более воинственных. Вот есть же Сестры Чистоты, хотя их гораздо меньше Братьев, говорил мне один из наставляющих в моем новом ремесле. Так и здесь – не всем же на перекрестках статуями возвышаться, как юным ученицам. Самые умудренные сидят внутри храма на возвышении…

Так что я возрадовался тихой радостью, что моя кровиночка не собирала милостыни и вообще не имела близких дел ни с подателями благ, ни с целомудренными стражами.

А пока я эдак радовался, прошла священная седмица, меня раздели донага и взялись обмывать в семи водах, настоянных на серебре: одной горячей, трех теплых и трех ледяных попеременно. Трудное дело, особенно когда тебя взялось шатать, как тростинку под ветром. Потом стали принудительно облачать в семь одежд – слава Всемилостивому, хотя бы дворянских перчаток не напялили. И вообще все эти обширные парчовые лоскуты того вида, с коим мне не приходилось никогда до и после того встречаться, были более всего похожи на покрывала и обмоты, так что обременяли мою плоть несильно.

Затем меня взяли под руки и повели, как куклу, вдоль шеренг, что окаймляли мой путь на всем его не таком уж малом протяжении. Торжественно возвели на помост. И привели меня, болезного, к присяге на нашей общей с Хельмутом Книге, а затем вручили три вещи. Росомаховую шапку, сплошь расшитую жемчугами и синими яхонтами – чтобы мои мысли были мощны, изворотливы и обладали изрядной долей благого коварства. Вороной клинок, извитой, как змея на траве, – уничтожать скверну в себе и других. И серебряное зеркало в простой оправе, над которым временами как бы повисало в воздухе изображение гигантского рогатого змея, вытисненное на обратной стороне. Дабы видеть незнаемое, как мне сказали.

Всё самое важное на свете происходит, чудилось мне, на возвышении – но и как бы вдали от обычных глаз. В этих благих землях слишком быстро горе сменятся радостью, а белый свет обращается в радужное многоцветье.

Так я стал государем всех трех вер. Ибо монахи нохри, ассизцы и Господни Псы, благословили меня, знатные иллами одели и вооружили, а стройные ряды Дочерей Энунны, полускрытых виссоном, на всем пути вздымали над моей покамест непокрытой головой опахала из перистых пальм, листья которых были широки и остры на конце, как ножи со сходным названием.

И что означала сия тройственность? Вовсе не черепки от прекрасного, некогда разбитого сосуда, а скорее три слоя красок – красной, синей, желтой, – кои требуется наносить на бумагу для получения новомодной цветной печати. Как говорят здесь, нохри – для души, иллами – для прекрасной обыденности, Дом Энунны же – ради того, что в мире есть мужчины и женщины, их обоюдное тяготение и обоюдная радость. И каждое из трех высоких деревьев может вырасти до неба. Как рыцарь-марабут, я знал от всего того, как я позже понял, не более десятой доли, восхищаясь лишь тем, что учение моих Братьев дает телу свободу от земной тяжести, духу – от желаний плоти. Можно пари держать: моя дочь знала и испытывала ту же радость и ту же легкость, однако с несколько иным оттенком.

Разумеется, моя дочь была среди тех Дочерей и Сестер Великой Матери, кто творил надо мной обряд. Пока не Библис, но и Бахирой язык не поворачивался ее назвать. Неужели именно она подала мне магическое драконье зеркало? Я старался не думать, но мысль проскользнула мимо, почти незаметная для меня: ведьма царского рода. Священная кошка. Книга в прекраснейшем переплете. Что будет с нею дальше?

Лично со мною дальше была лишь рутина дел, не менее обыденных, чем управление участком усадебной земли, лавкой и типографией. Бумаги и пергамены всех сортов и видов, донесения, отчеты, реляции – я не должен был принимать решения сам, для того были специальные люди: эксперты, знатоки, конфиденты. Однако лично знакомиться приходилось почти со всем, что решили другие. Ну и, разумеется, ставить печать, Известное разнообразие придавали моей жизни живо изложенные повременные записки из других земель, которые присылали такие же посланники, каким был я сам. Из них я узнал, что Готия с прямым восторгом пала к ногам короля Орта, чая в нем избавление от грызущих ее неурядиц. Как показал спешно устроенный плебисцит, простолюдины истосковались по кресту и скипетру, а особенно – по владыке, коего непросто будет укоротить на всю голову. Уцелевшие аристократы под деликатным руководством моих скондийских братьев заняли места в парламенте и как по сливочному маслу провели закон о совместном готско-франзонском престолонаследии. А поскольку своих не хватало, пригласили и кое-кого из владетелей порубежных и зарубежных марок . Франзония же как стояла за Ортоса, так и стоит. Некая заминка отчего-то с Вестфольдом, но у этих упрямцев всегда было на уме своё. Отчего-то я подумал – не напрасно ли я отвратил взоры короля от единственной вестфольдки, на которую он посмотрел с симпатией и таковую же вызвал у нее к себе самому?

Не для того ли, чтобы они пали на живую подставку под королевские регалии, на царскую добычу для царственного охотника – а, может быть, и саму охотницу не из последних? Ибо хотя Бахире не вышел испытательный срок, сестры уже успели над ней поработать.

И неужели я отвратил Орта от греха лишь для того, чтобы получить свою прибыль, думал я, склонившись над официальным – и таким изысканным и теплым по стилю посланием Ортоса Первого, в котором он приносил свои поздравления новому собрату, осведомлялся о здоровье членов его семьи (что было вопиющим нарушением бытового скондийского этикета), и особенно радел о дочери Издихар, которой даже не видел ни разу. А также осведомлялся, когда он сможет нанести вскормившим его землям визит признательности и вежливости.

Да уж, Готия легла под короля, как послушная жена. Что до настоящих женщин, то для Орта готийки и франзонки, при всем его ими восхищении, оставались подобием неограненных или плохо поставленных самоцветов, скондийки же, судя по мельком брошенной фразе, виделись ему скатными жемчужинами в темной раковине широких и бесформенных одежд. К тому же смутное желание найти себе невесту, неведомую деву из неведомых земель, преследовало его с юности. С той поры, когда такой землей сделался любимый им Скон-Дархан и его обширные окрестности.

Из другого официального письма с коронными печатями (писал первый королевский министр, преемник отошедшего от дел Хосефа) я прознал, что хотя о Супреме в Готии никто не тоскует, наблюдается известная нехватка священнослужителей, умеющих отправлять требы. Сию недостачу монахов и клириков намереваются покрыть за счет наших местных нохри, которых, по всей видимости, у нас уже успели пропустить, образно говоря, через частое решето. (Неверное умозаключение: это проделала сама почившая в бозе Супрема, от которой к нам бежали самые свободомыслящие и наиболее сведущие в травознатстве и ле́карстве, священных языках и истории. А также в образцовом ведении допросов – поневоле и ради, быть может, желания защитить себя от собратьев по службе.) Эти Божьи слуги, по всей вероятности, пойдут как бы в приданое невесте, кою Ортос Первый твердо намерен отыскать в стране своего детства и отрочества. Имя невесты упорно не называлось и было, как я понял, неведомо самому царственному жениху. Все эти разнообразнейшие обстоятельства лили воду на мельницу моих любимых бродячих факиров и рыцарей-марабутов, но окончательно разверзали пропасть между мною и моим теплым семейным очагом.

А еще кстати наступала мокрая и бесцветная скондийская зима. Малоснежная и дождливая, перемежающая морозы с оттепелью, она длится немногим более месяца и все равно трудна для тех, кто, как моя Китана, болеет грудью, нелегка и для совсем юных. Но, кажется, не для моей красавицы. Я редко видел Бахиру – меня одолевали дела, ее – ученье. Но видя мельком, поражался, как ярко мои краски отразились в ней. Золото не бледное, а червонное, синева глаз позаимствована не от неба – от моря. Даже в чертах лица, в мимике, в повороте головы, в пластике движений прорезалось нечто мне чуждое.

Погоди, успокойся, твердил я себе. Ты сам носишь не свои цвета – за годы зрелости они изрядно потускнели. И что ты знаешь о предках ее нежной матери, что сама пришла издалека? А истории о тех талантах ума, красоты и грациозности, что рождаются во вполне заурядных семьях – разве ты не читал их и не слышал?

«Но разве ты не знаешь и обратного – что природа отдыхает на детях гениев?» – говорил мне на ухо мрачный голос. Ибо никакие главные мои дары, в конце концов, не перешли к моей повзрослевшей дочери во всем их своеобразии и полноте – ни к пению и сложению стихов, ни к рисованию, ни к гимнастическим упражнениям. Она знала и совершенствовала свое чисто женское мастерство. Ну и что тут необыкновенного, отвечал я этому голосу. Мы разные – и это самое лучшее, что в нас есть.

Зимняя непогода прокатилась над нашими головами, мало что повредив, и настала весна – пока что мало от нее отличимая, хмурая и грязноватая, с набухшими тучами вверху и почками на ветвях.

Я весь погряз в делах, и когда мне удавалось улучить минуту для дома, заставал там лишь мою Китану, всё более слабеющую. Турайа крепкой рукой держала дом, для этого ей было нужно почти все время находиться за его пределами. Сыновья и дочери мелькали перед моими глазами часто и почти неразличимо – они взрослели, кончался период их чистого обучения, и одолевали моих детей уже вполне взрослые заботы. То же было и с моей золотой красавицей: ее внешнюю оболочку и внутреннюю суть отточили уже до невероятной силы, и мне говорили, что уже до посвящения, которое должно стать особо торжественным, она стала истинной провидицей. Есть, говорили мне, такой способ гадания – подбрасывать палочки с чертами и резами и смотреть, какими рунами кверху они упадут и в какую большую фигуру, созданную падением самих палочек, впишутся сии мелкие знаки. Вот это у нее получалось лучше всего.

И тут снова написал нам король Ортос – что едет, наконец, что намеревается поспеть к празднеству весеннего равноденствия, когда в Скондии, а особо в ее столице и так принимают гостей со всех сторон, и по этой причине надеется, ввиду нерушимого и неколебимого благополучия, царящего в скондийских пределах, на то, что не обременит нас излишне ни церемониалом, ни вручением нам, мужам закона и порядка, почетных даров, а нашим знатным женщинам – изысканных подарков.

Что же, он выбрал хорошее время, говорил я себе. Покойное и славное время для всех нас. И придаст ему еще более славы и блеска.

Однако вместо чаемой славы я мостил лестницу к своему позору…

Знак VII. Филипп Родаков. Рутения

– Чегой-то он у тебя слишком часто сокрушается, бия себя в грудь мозолистым кулаком, – заметил я Торригалю, как только мы прочли и распутали новый узор. – Больно уж по-христиански это у него выходит. В чем дело – ты его как-то однажды подставил уж совсем по-крупному?

– Я не так уже к нему плохо отнесся, хоть сам Арман на меня по жизни смотрит искоса и низко голову наклоня. Как в культовой песне про какие-то там вечера. Ох уж это мне воспитание в кардинальской семье – на всю жизнь отпечаток кладет и приучает ходить прямо по исконно кривым дорожкам. В Скондии это не проходит.

– Нигде это не проходит, Тор.

– Вот мой соратник Хельм ничем таким по жизни не озадачивался. Сам посуди: мамочку Китаны за прелюбодеяние следовало бы примерно наказать. Что по исламским, что по христианским законам – а последние были зверскими донельзя. На костре жгли вроде как. Но Хельмут как стал на свой путь, так до конца его и держал – и будь уверен, моральные проблемы его не колыхали. И так знал, что должен делать.

– А наш друг Арман…

– Всегда хотел как лучше, а получалось как всегда, по рутенской народной пословице.

– В первой части нашей истории он себя посвободнее вел. Более дерзкий был человек. Больше обещающий.

– Просто гораздо моложе и не закуклился еще в исполнении своего долга.

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Билкис как-то однажды – перед свадьбой своей лучшей воспитанницы – поведала мне притчу о столбовой и проселочной дорогах.

Грунтовые и щебеночные проселки вьются так, как уминает их неспешная нога путника, что вовсе не думает лететь во весь опор и напролом, но ищет подошвой твердого пути, чтобы глина не расползалась под босой ногой, песчаные ямы не затягивали мягкого кожаного поршня, камешки не летели в стороны под тяжелым сапогом всадника или некованым копытом его жеребца, что шел под ним рысью или за ним же в поводу. Трава избегала на них участи быть вытоптанной и перебиралась на самую обочину, свешивая зеленые пряди под ноги идущему. Кустарник окаймлял берега пыльной реки, маня отдыхом в своей прозрачной тени. Могучие деревья подступали к обоим краям – ягодники и грибные поляны выбегали вперед, слегка поддразнивая пешехода, непуганые звери выходили на опушку.

Но человек все более делался помешан на скорости. Изобретши повозку и карету, он начал спрямлять пути, отягощать их гладкими каменными плитами, посыпа́ть каменной крошкой и кусками плавких нефтяных смол. Грохот стал отпугивать лесных жителей, едкие испарения губили зелень, и в довершение всему лесные тени и тенета отступили в стороны и уже не задерживали жаркого солнца и губительных ветров.

Но самое удивительное – новые дороги, такие, казалось бы, прочные и неколебимые, гибли куда скорее прежних. Земля не держала их тяжести и проседала по краям, упрямые корни вырастали посередине, расширяя щели меж камнями и взламывая сам камень, и в глуби новых путей как бы проявлялись очертания старых.

– Дело обстояло просто, – говорила Билкис (или Билитис), прерывая сама себя. – Пешие люди невольно выбирали те места, где грунт был более жестким и где под ним не протекали подземные течения. У природы было время указать человеку на должное и отделить его от недолжного. Только вот он тороплив – услышит чужое, внешнее слово и думает, что оно сошло прямо с небес. Нет чтобы прислушаться к своему нутру!

Ибо, продолжала ее легенда или притча, нет ничего вернее тех законов, что скрыты внутри земли, как нет ничего правильнее чувств, что прорываются изнутри человека, стремясь воплотиться в его внешнем. Они не дурны и не пагубны – они есть. Добро и зло суть лишь отражения борьбы человека с ними.

Беседы, подобные этой и ей предшествующие, которые делались все более длительными и странными по содержанию, велись не прямо со мной – я лишь на них присутствовал; учили мою Бахиру. И не в моем домашнем убежище – его я поневоле посещал от случая к случаю. Но в моей теперешней резиденции – дворце Амира Амиров.

Здесь надобно отвлечься, чтобы пояснить тот смысл, какой в Скон-Дархане приобрело понятие «дворец».

Франги всех сортов и мастей обожают лезть вверх от тесноты, громоздить дом на дом, иногда говоря себе, что «чем шире – тем лучше» и нависая верхними этажами своих жилищ над тротуаром, закрывая себе и другим небо. Окна узки, как бойницы – тамошние жители стремятся отгородиться от внешнего мира с его сезонами изменчивости.

В Скондии роскошь и изящество заключаются в том, чтобы подчиниться ритмам этой изменчивости и для того – распространить себя вширь по ухоженному и лишь слегка отгороженному двору своей усадьбы или делянки, застраивать его или пристраивать к основному строению всевозможные беседки, киоски, веранды и галереи, холить и лелеять сады на крыше и целые парки там, куда только дотянутся их руки. Такие их творения пригодны для жизни в любое время года – зимой продуваемые любыми ветрами беседки защищают войлочными шторами и ставят на пол жаровню с углем, знойным летом те же войлоки развешивают по стенам дома и пускают по ним сверху воду, чтобы охладить воздух в комнате. Окна в таких домах широки почти до безрассудства – чтобы через них в человеческое жилище могли вступать изумрудная, как глаза Бахиры, весенняя листва, багряно – золотые навесы осенних шатров или отягощенные снегом ветви елей и болотных кипарисов. Полы застланы коврами – с толстым шерстяным ворсом или, если достаток и умение хозяев того не позволяют, – гладкими: ткаными или валяными из той же овечьей шерсти. По коврам раскиданы подушки для сидения. Но самое прелестное в наших домах, по-моему, – потолки из широких, наполовину прозрачных плит белого мрамора, сквозь которые просвечивают все времена года. Даже зима дает о себе знать матовым сиянием, что длится, пока снег держится на чуть наклонной и скользкой поверхности. В обычных домах так устроена одна комната, самая лучшая, для гостей, – потому что в теплынь семья отдыхает на плоской крыше, укрепленной снизу специальными подпорами и арками.

В моем дворце, что распластался по земле хорошо расчисленного и ухоженного парка, розовато-желтые мраморные потолки венчали мой малый кабинет и залу для Великого Совета – не только Семерых. На коврах самого благородного вида – не крашеных, а сотканных из шерсти натуральных цветов: смутно белого, коричневого и черного, – установлены кресла нарочито грубой вестфольдской работы. Сидеть на них я почти отвык, предпочитая, как и все в Скондии, жесткие толстые подушки и широкие, низкие суфы , но мое нынешнее положение обязывает. Эти сиденья – для гостей и для показухи, среди них имеется даже нечто вроде трона. Кроме того, именно здесь на узких настенных полках, за драгоценным свинцовым стеклом расположены дары нашему «королевскому дому». Эти вещи и вещицы – самое для меня непривычное. Раньше я обновлял свои западные привычки, ибо у франгов все дворцы, дома и хижины под завязку набиты хрупким, необходимым или драгоценным хламом, но в последнее время утвердился в неприятии этого. Ибо главное сокровище в Скондии – вольный и чистый воздух. Ну, еще и книги, которых не бывает – по их дороговизне – так много, чтобы они этот воздух съедали. Хотя по одной книге имеется даже у полуграмотных. А неграмотных же вовсе в Сконде, начиная лет с шести, не бывает вовсе.

Да, еще кое о чем я забыл. Камень для строительства зданий выламывают в горах и везут издалека на особых скользящих платформах, что оставляют не такой глубокий след, как колеса. После работы остаются своеобразные лабиринты, и внутри каменоломен и карстов охотно поселяются те, кому по сердцу неприхотливое и укромное житье. Среди них – и монахи нохри, и мои Братья.

Но не Дочери Энунны. Их храм посреди лесного парка – самое высокое, единственно высокое здание в столице, помимо разве колоколен и сигнальных башен. Даже шпиль часовенки моей Юханны, специально выстроенный в духе ее родных мест, не досягает уровня среднего из трех храмовых этажей. Самый нижний окружен балюстрадой, откуда вырастают невысокие колонны, подпирающие средний этаж; верхний этаж увенчан ажурными башенками. В полудиком широколиственном лесу, едва прореженном неширокими просеками, водятся олени и кабаны – священные животные Матери. Им тоже приносят жертвы – едой, питьем, глыбами каменной соли-лизунца, иногда украшениями-метками в виде ошейника или повязки над копытом. И растут эти живые существа – не домашние скоты, но и не дикие звери – в любви и неприкосновенности.

Дом Дочерей. Дом моей дочери. Нет, я более на нее не гневался. Поистине, мужчин надо еще учить быть мужчинами, а женщин – женщинами; это шаг к тому, чтобы каждый из них стал собой. Я понимал необходимость той суровой школы, которой ее здесь подвергли. Необузданная женственность, девство на грани волшебства и колдовства, отточенная, как прямой северный клинок, красота, сплав грациозного тела с гибким разумом, чарующий голос, источником и инструментом которого был не ребек, подобный моему, но сама плоть – вот плоды воспитания, коими она с гордостью обладала. Ее глубинное предвидение питалось намеками и иносказаниями там и тогда, когда обычный рассудок должен был выстроить четкую цепочку причин и следствий; но оттого не оказывалось менее верным в своих суждениях.

И я с нелёгкой душой, однако же позволил ей быть тем, кем она быть стремилась.

А жизнь шла своим чередом. В конце зимнего противостояния холода и влаги король Франзонский, конунг Вестфольдский и Первый Консул Готский, Ортос Первый и Благословенный, передал мне через своих послов, чья постоянная резиденция находилась в одном из самых цветущих пригородов, свои слегка запоздалые поздравления с воцарением на престоле. Вместе с горчайшими сожалениями по поводу того, что он не мог лично присутствовать при моем узаконении (это при всем при том, что иноземных гостей на сей интимной церемонии вообще не предусмотрено), наш Орт выражал горячее желание присутствовать на ближайшем празднестве, коим Скондия пожелала бы почтить его старинного друга, и принести богатые дары. Как ему, так и его… хм… Приближенным к нему лицам.

Больно уж хитро составлено, подумал я. Кое-какие проныры из числа заграничных соглядатаев, разумеется, проникли за цепи охраны – не секретная же церемония, да и телесную сохранность мою никогда не блюли так дотошно, как оную всяких там императоров и принцепсов.

Вот они и донесли, да с такой миной, будто Орт чувствует себя обделенным и обнесенным некой чашей на пиру. Но если с другой стороны посмотреть…

Писано не более десятидневия назад, прибыло с курьером, который менял лошадей, как изысканный готиец перчатки, и имеет в виду явно не мое запоздалое чествование. На пресмыкательство скондийцы уж никак не способны; они и плевую шутиху по моему поводу в ночные небеса не выпустили. Нет: Ортос претендовал быть гостем на великом празднике весеннего равноденствия, который долженствовал состояться на грани дня и ночи, последних тающих снегов и первой, еще не развернувшей всех почек листвы. Праздник всеобщей свободы и ритуального непослушания, когда не только с почек, но и с людей обоего пола слезает грубая зимняя скорлупа. Как ни удивительно, самый неудобный день для благоразумного цареубийцы: насилие любого рода считается роковым для самого насильника, а толпы народу никак не склонны прятать в своей сердцевине мужа, сотворившего сие. Жрицы Энунны уже вычислили день, час в час, и назначили особые церемонии по случаю. Чрезмерно тревожащие лично меня.

Так что я прямо и четко отписал королю, что весьма рад буду его видеть, весьма тронут буду его дарами (между строк: в чем бы они ни состояли) и склоняюсь к тому, чтобы поспешествовать ему в его благих начинаниях.

Последнее, если употребить не экивоки, а простые слова, означало, что Орт твердо решил отыскать себе у нас нареченную, лишь бы она была кротка, смазлива и более-менее знатного рода. Я так понял из донесений, что сыпались на меня, как новомодные пороховые снаряды, что его Первый Министр и Высокий Парламент крайне обеспокоились холостым и еще более – практически бездетным состоянием их владыки. (Бастарды во главе с юным Фрейром не в счет.) А он, когда пристали с кинжалом к его горлу, поставил условием, что женится лишь на скондийке. Естественно, из местных нохри – этого добра там не занимать, нетрудно будет также окрестить иноверку.

И вот в самый канун Зеленого Равноденствия, на двадцатый день первого месяца весны, король Ортос прибыл.

Мы встретили его, разодетого вдребезги, и его столь же великолепную свиту у самого моего королевского дома, торжественно раскланялись и проводили в резиденцию – под эти дела пришлось очистить наружное крыло Дома Амира Амиров, где никто, правда, не жил, но обретались провиантские склады на случай голода или военных действий. А значит, можно было опасаться мышей, крыс и тараканов особо крупного размера. И заодно их натуральных и естественных противников: полудиких котов тигровой масти и тигриной стати, столь нежно любимых всеми скондийцами.

По всем фасадам и фронтонам, надо всеми улицами развевались многоцветные полотнища: стяги четырех нам известных и множества неизвестных государств. Ну конечно, повоевать в своих трех епархиях Орту пришлось, куда уж от этого денешься, так что, как мы надеялись, сии декорации найдут отклик в его мужественной душе. Цветов, чтобы бросить под стройные ноги его коней и тяжкие колеса его обоза, все равно пока не народилось.

Итак, он воцарился в своих апартаментах (небольшие окна, по всем стенам душистые факелы от неистребимого животного духа и еще широкий очаг в каменном полу каждого из помещений) и на следующее же утро явился с дарами. Всего не перечислю, тем более что надзирать за каждым из моих подчиненных было как-то не с руки, но лично я получил удивительный инструмент, вроде мешка, облепленного дудочками, под названием «хорнпайп», что меня умеренно обрадовало. Как мне говорили, на основе него можно было сотворить малый воздушный варган для церковных служб и исполнения особо тягучей музыки, весьма почитаемой моими нохри. Второй подарок был уж совершенно великолепен: щедро украшенная книга древних вестфольдских саг и легенд о первооснователях. На картинках были в изобилии представлены северные рыцари обоего пола, кои с азартом крошили и крушили друг друга, а перерывах изощренно же любили друг друга. Также были тут прелестные беззащитные девы, что вышивали рыцарям гербы на нарамниках и перевязях, и мудрецы с крючковатыми пастырскими посохами, пригодными для того, чтобы тащить заблудшую овечку в стадо за шею, породистые кони и собаки. Словом, Орт преподнёс мне то, что весьма нравилось ему самому. Я почти огорчился бы этим, если бы в прикуп к сему фольклору не шел подробнейший экономический трактат с описанием дел в разоренной Готии и тех усилий, которые прилагал сам король и королевские эмиссары, дабы их поправить. Нет, голова у нашего мальчика была по-прежнему светлая, и мозги, что в ней обитали, отличались, как и раньше, редкой силой и проникновенностью в суть дела.

А на следующий день, едва стемнело, грянула Юханова Ночь, или, как теперь говорили, Ночь Святой Юханны, покровительницы всякого вида штурмов и огневого искусства. Мы все приобыкли, что во время главного поста самой многочисленной из наших религий начинают пировать и ликовать, когда черную нитку становится нельзя отличить от белой. Это и происходило ныне, хотя куда шире, громче и беззаконнее, чем если бы это были одни иллами. Огненная потеха крутилась в небе, костры вздымались к нему так высоко, что сливались с игрой свеч, ракет, шутих и колес – и совершенно затмевали робкие весенние звездочки, а внизу ползла по улицам и переулкам живая змея из людских тел. Она изображала то ли священного Дракона Матери Матерей, защитника Солнца, Луны и светил, то ли совокупную народную душу, что жаждет вознаградить себя за целый год послушания всяческим властям. В эту бесконечную вереницу вовлекались все, кто оказывался под рукой и не оказывал большого сопротивления; тут же составлялись пары из того, кто притянул, и того, кто был притянут, но тотчас же разбивались иными жаждущими веселой жертвы. Иногда двое таких членов, едва поплясав под звон рогов, трели свистелок и гудение сопелок, отделялись от туловища змея, чтобы укрыться под ближайшей аркой, в кустах или просто на только что просохшем берегу и довершить приношение богам своей разгоряченной плоти.

Венчала и возглавляла вереницу какая-нибудь из Дочерей Богини, видом помоложе и телом покрепче. Почти незаметно ее подменяла новая ее сестра, которая удалялась либо на окраину праздника, либо, напротив, в самую его гущу, – а музыка, что послушно следовала за веселым войском, казалось, еще немного провожала каждого и каждую.

И в самой сердцевине игривых завитков и плавных извивов, держа за руку одну из юных жриц Энунны, выделывал особо лихие коленца сам Верховный Владыка под руку с дамами всех трех вер… и под конец – с моей дочерью. Он вроде как и пытался вырваться из цепей (хотя, как я понял, вырывался таки прежде), но тотчас передумывал и продолжал танцевать с прежней неутомимостью.

Как я забыл – и, похоже, мы все забыли, – что стержнем и апофеозом весеннего празднества было Принесение Первой Крови и Снятие Печати, причем для сего избиралась самая юная и красивая из еще не посвященных Дочерей Энунны, что в эту ночь имела право на любого из мужей? И кто мог быть таковой девой, как не моя Бахира, воплощенная Весна, что жаждала стать, наконец, воплощенной Книгой?

Ночь была неожиданно сухой и жаркой, точно тела впитали в себя всю внешнюю влагу. Однако к утру – оно нагрянуло почти для меня нежданно – люди малость угомонились. И тогда моя дочь в развевающемся покрывале на огнистых кудрях, в тунике и шальварах на гибком и тонком теле остановилась так резко, что по всему телу великанской змеи прошла судорога, и звонко, четко произнесла:

– По праву Энунны. Я хочу его моим первым.

Кого – в том сомнений быть не могло. Так же как и в том, что Ортос не окажется кастратом – даже после ночного буйства, даже если учесть, что он еще до выбора Бахиры успел уволочь в сторону кой-кого помимо главной своей добычи. Для того и венчают главного человека трех западных царств короной с шипами, ветвями и отростками, чтобы он принес пышный плод.

Ортос победно завопил от радости – его главный персонаж чуть пошевелился и слегка насторожил ушки при этих ее словах – и попытался было вскинуть Бахиру на руки, но его учтиво схватили поперек талии и повлекли в сторону самого.

– Тебя, владыка, да и ее саму надобно еще подготовить, – сказала Билитис – или Балкис? В общем, одна из Трех Наиглавнейших.

Имелось в виду так любимое всеми скондийцами и скондийками омовение.

Разумеется, королю снова досталась лучшая доля: до того пары валились наземь кому куда и где пришлось, многие не дотягивали до тех садов, которые особенно нуждались в оплодотворении, и ложились прямо в стылую грязь.

Пока его с должным приговором омывали, ополаскивали и обряжали в расшитую, по колени, пунцовую рубаху, что должна была скрыть его нетерпеливую мужественность (не уверен, что делали это такие же, как он, мужи), женщины снаряжали и наряжали мою дочку.

Меня – Амира и Отца – с почетом проводили в подземный покой Храма Энунны. Мне не приходилось быть там ни разу, однако я знал, что стены его до самого верха изрыты как бы норами или балконами наподобие стрижиных или ласточкиных гнезд, проделанных в ноздреватой породе. Эти ложи с обратной стороны соединялись между собой коридорами и могли вместить в себя сотни зрителей, причем совершенно невидимых снизу. Так, несомненно, было и на сей раз – но кого провели этими рокадными дорогами, помимо меня, я мог только гадать. Оставалось также лишь предполагать, догадывается ли об этом наш высокородный гость; что моя Бахира знала точно, я не сомневался.

Также мне докладывали, что пол арены представляет собой спираль из черного и белого мрамора, состоящую из тринадцати белых и стольких же черных завитков или волн. Самая широкая часть этих волн составляет периметр круга или обод колеса, а узкие концы в сердцевине сходятся в точку.

Именно там и стояла Бахира – вернее, восседала на подобии высокого, узкого трона из дикого камня с углублением в центре. Спинка, во всяком случае, торчала кверху подобием зубца или скалы.

Тринадцать лет ей, почти тринадцать лет между нею и им и тринадцать волн узора – счастливое предзнаменование, говорили мне тихо, размещая поудобнее в моем высокогорном гнезде. Счастлива будет избранная, счастлив и ее избранник, если на то будет согласие Его. Я кивал в такт этим словам и их ритмическому дыханию, разглядывая тонкую светлую фигурку глубоко внизу – паука в центре паутины, стержень, на котором крутится веретено.

Ибо ее нарядили, и в самом деле, таким удивительнейшим образом, что мрамора совершенно не было видно – и в то же время орнамент на нем легко угадывался. Туника из драгоценного виссона, облегающая стан и отчасти скрывшая волосы и лицо, была туго охвачена кушаком того цвета, что преобладал в наряде Орта. Ниже она расходилась – даже не юбкой, а широким веером, складчатым кругом, что слегка закручивался по часовой стрелке, точно так же, как и мраморный узор, был приподнят у самых краев спирали примерно на высоту мужского колена и так закреплен. Орту предстояло вступить в эти волны, колышущиеся при малейшем движении женщины, рассечь их и успешно причалить к острову своих упований: дело с виду невозможное, ибо мужчина должен был бы запутаться в упругих пеленах, еще не достигнув середины пути.

Секрет был в том, что в складках одеяния таилась длинная прорезь или просто два несшитых полотна полупрозрачной материи, воистину «королевский путь». Считалось весьма счастливой приметой по какому-то особенному наитию угадать его и проследовать по нему к центру.

Ортос угадал.

Он медленно и осторожно, несмотря на плотское нетерпение, видимое даже с моего насеста, раздвигал полотнища тумана, струящиеся вдоль его бедер и грозящие все-таки запутать его в себе, перекрутиться вокруг его пояса при малейшем движении девушки. А она…

Арахна в гнезде. Охотница в засаде. Истинная жена в своей лукавой потаенности.

Она ждала, наблюдая, как Ортос разгребает складки руками и шагает уже наперерез, ждала, зная, что в ее воле – в любой миг остановить его, опрокинуть, возможно даже – удушить и погрести во вкрадчивой и ласковой пучине.

Он дошел – точно и без помех. Однако Бахира и не подумала приподняться навстречу ему; будто и не она прилюдно заявила о своем выборе. Ждала, что он преклонит колени, – или чего иного?

Все мы, затаившись в нишах, ждали, что предпримет наш собрат: любой его жест был символом, и нельзя было пропустить ни одного.

Внезапно Орт высвободился из хламиды, стянув через голову – яркость её канула на дно, оставив на нем расплывчатое пятно. На миг показались его смуглые плечи, торс и подъятый, как напряженный арбалет, мужской член. Но он сразу нырнул вниз и склонился там над коленями девушки, приникнув ртом к ее потаенным губам, втягивая ее влагу. В следующее мгновение они оба выпрямились – ее голова оказалась чуть выше его потемневших от пота кудрей – и раздался ее крик, нарочито звонкий и в то же время ликующий. Я понял так, что он принял девушку на колени, в единый миг обхватив своими бедрами шершавую скалу, на которой она восседала, и щедро смешав свою мужскую кровь с ее женской; ибо слишком много алых знаков испятнало ткань, которая тотчас же милосердно опустилась и укрыла обоих лежащих под нею.

Как наш Ортос догадался, что именно так надлежало поступить?

Как он догадывался о таком всякий раз?

… Меня увели оттуда под руки и едва ли не насильно, в утешение поведав, что молодые любовники еще получат награду своим трудам – но не раньше, чем заживут длинные царапины на внутренней стороне Ортовых ляжек, отчего он пока вынужден ходить враскоряку, и чем Библис, коя ныне окончательно утвердилась в своем новом имени, научат хорошенько раскрывать свой цветок навстречу мужскому пестику. Словом, пока оба они не пройдут через любовный тривиум, квадривиум и начатки университетских наук…

Пока все праздные и отпраздновавшие этак зубоскалили, я распорядился отправить в возрожденный Вробург (ныне снова одну из ключевых Ортовых крепостей) реляцию с извинениями по поводу его предполагаемой задержки, но без указания той ее причины, что недвусмысленно читалась меж изысканно выписанных строчек.

Однако комедия – или, скорее, трагикомедия – на том отнюдь не завершилась. Через две недели Орт, не особенно чинясь, явился ко мне в резиденцию, пройдя заросшими внутренними дворами и крытыми галереями, и со всей возможной серьезностью заявил, что пришлет ко мне сватов. Именно: одного из своих дворян видом посолиднее, четвероюродного дядюшку Турайи, что в те времена служил в Зверином Дворе Энунны кем-то вроде лесничего, и старенького, но еще бодрого Туфейлиуса. А высватывать они собираются сэнию Библис. Вернее, будущую игну Библис… Ибо во всей Вард-ад-Дунья не найти особы женского пола столь прекрасной лицом и станом, так высоко и разносторонне образованной. Ибо происхождение оной благородной девицы удовлетворяет самым высоким франзоно-вестфольд-готским требованиям. И потому что она в завершение всех тутошних дел уже сподобилась понести от своего первого избранного мужчины.

Я кротко ответствовал, что чинить препоны всем им не подумаю, хотя они получат явно не то, о чем мечтают, но что именно – трудно этак, с ходу, определить. Однако не знаю, можно ли это же сказать о матери высокой сэнии, которая перебивается из хвори в немочь (тут я несколько перегнул палку) – и вообще можно ли ей сообщить такую тревожащую весть. На что мне ответили, что согласие уважаемой Захиры, а также благословенной Турайи уже получено и я могу в том легко удостовериться.

– Тогда следует удостовериться лишь в том, что сама девица не будет противиться сватовству, – подвел я итог. – Как я знаю, она мыслила посвятить свои молодые годы совершенно иному служению.

А если без обиняков: священная проститутка – королю не пара, будь она хоть каких драгоценных кровей.

Но тут из-за крепких спин королевской охраны выступил сам предмет спора.

– Дочка, ты его любишь? – спросил я.

– Дэди Арм, он же отец моего сына, – получил я ответ. Чрезмерно уклончивый, слишком провидческий.

– Франзонский брак нерасторжим, – предупредил я. – И захочет Ортос, а отпустить тебя от себя не сможет.

– У благородных не так, как у низших, – ответила она. – Муж не даст мне махра, приданое я и сама от тебя не возьму. Денег между нами стоять не будет: захочу – и попы мне позволят отъезд от мужа. Или в монашки постригусь – это как талак местный. Ну и… – тут лицо ее озарила даже не девичья, а просто мальчишеская улыбка, – откуда ты взял, дэди, что Орт мне не подойдет?

На том дело и завершилось.

Знак VIII. Филипп Родаков. Рутения

– Ну вот, теперь кой-как начала прорисовываться суть дела. И взаправду сам себе, как говорится, петлю свил. Из царского виссона, – пробормотал я, слегка закашлявшись. Мало того, что Тор меня всего обкурил, будто пенковую трубку (а что это такое и чья была пенка, туристическая или с вишневого варенья?). Так теперь еще и за быстро темнеющим прямоугольником окна колыхался ядовитый торфяной туман шатурского происхождения, будто нами самими кто-то свой плановый косячок заправил.

– Откуда ты взял? – мрачновато пробормотал Торригаль, выбивая свою шикарную носогрейку о каблук. – У тебя тоже это… прови́дение или предвидение поспешило внезапно прорезаться?

– Именно так и никак иначе. Смотри: от его личной дочки наотрез отвадил, к своей собственной привадил – уж одно это не весьма хорошо. Я имею – Арман Ортоса.

– Имеешь нечто против? – засмеялся Тор.

– И еще эти ихние разговорчики… в смысле, что самое главное в браке – не сделаться одной ловушкой на двоих. Оборотной стороной Воннегутова карасса.

– А чего ты, Фил, хотел от натурализованного скондца? С двумя женщинами и кучей половозрелых детишек в кармане?

Я пожал плечами:

– Какой город – такой и норов. Только ведь сам Арман с себя никакой ответственности за свои супружеские деяния не снимал, верно? А Бахиру… тьфу, Библис предупредил и вроде как даже слегка подучил.

– Она сама вполне востра. И вообще – ты-то в какой стране жил и родился? – добавил Тор. – Браки нерушимы, а православная консистория так и крутится-вертится, словно шар голубой, все газетные подвалы совковой «Правды» забиты разводными объявлениями, прекращение брака по обоюдному согласию стоит ломаную копейку выпуска тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года…

– Только с чегой-то я сомневаюсь, что ты, друг, нашего Армана на таких сопливых пустячках подловил. Верно? – сказал я.

Он кивнул – и отворил передо мною новую расписную страницу.

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Не замечал я, по крайней мере поначалу, чтобы история с замужеством Бахиры сильно подкосила мою Китану, а моя ложь насчет хрупкости ее здоровья создала дурную примету, которой теперь ничего не оставалось, кроме как сбыться. Только всё больше забот оставляла моя жена лекарям, монахам-ассизцам, что начала постепенно склонять ее – нет, не в веру нохри, но скорее в веру странников по мирам, – мне самому и моей неутомимой вечнозеленой Турайе. Тем более что юная жена короля, естественно, была занята сама собой настолько, что и в краткие гости не могла явиться.

Мои конфиденты докладывали о ней, что церемония крещения, свадьбы и возложения малой королевской короны на голову признанной скондийской красавицы прошла как нельзя более пышно. А также что предыдущая карнавальная церемония по умолчанию считается обручением – дабы сплетникам не пришлось высчитывать дни, проверяя, в законе или нет зачат наследник престола. Кстати, все твердо ожидали от королевы рождения сына, а отчего – никто не знал в точности.

Так, ни шатко ни валко, шли дни и длились месяцы, пока, наконец, в урочное время не пришла весть, что королева благополучно разрешилась от бремени здоровеньким и вполне доношенным младенцем мужского пола. Апофеоз этого действа был, по закону, публичным: в обширный зал, где происходили королевские роды, пустили представителей всех франзонских сословий, а также иноземных послов и торговых гостей. Мои доверенные лица удостоились присутствовать на сем лично и засвидетельствовали, кстати, что родильница, как ни была крепка и вынослива от природы, под конец своих трудов упала в обморок – по всей видимости, от спертого воздуха, но, может быть, от нашей врожденной восточной тяги к приличиям и интимности. Так что было королем и Советом решено – в следующий раз вынести родильное ложе с балдахином на открытый всем ветрам помост и в необходимый момент всего лишь слегка раздвинуть для жаждущих взоров тяжелые занавеси.

Мой внук, наследный принц Вестфольдский, благополучно перенес первые дни и месяцы своей жизни, во время торжественного крещения и наречения получил имя Моргэйн, то бишь «Морской» (что знаменовало вполне определенные упования короля не только на саму Готию, но и на окаймляющие ее соленые воды) и в дальнейшем процветал в той же мере. На миниатюре, запечатлевшей его в годовалом возрасте, это был точнейший слепок с его матери: легкие золотисто-рыжие кудри, голубые с прозеленью, необыкновенно умные глаза, нежная, без веснушек, кожа. Последнее, как я понял, было либо фантазией живописца, коему лично я заказал работу, либо следствием того, что младенцу не слишком позволяли находиться на вольном воздухе.

Если малютка Моргэйн двигался вперед по линии своей жизни, то его бабка – назад.

И вот когда юному принцу исполнилось четыре года и пошел пятый, мне сообщили, что игна Захира уже не способна долее выносить пребывание на ближнем свете.

Монах, что вышел мне навстречу из ее покоев, не обинуясь пояснил мне суть дела:

– Я принял исповедь высокой госпожи, однако отпустить ее главный грех, о коем мы, впрочем, давно знали, – не в моей власти. Пусть хотя бы указательный палец поднимет и шахаду прочтет. Но вы непременно должны ее выслушать, иначе не будет ей на том свете покоя.

Что это было? Я всеконечно понимал, что моя жена, хотя и возлюбив меня куда более других, гораздо выше ценила покойного Хельмута. Моей любви это не мешало, хотя в последние годы к ней припуталась и напрочь ее вытеснила щемящая жалость. Но ничто – ни любовь, ни жалость, ни расчет – не помешало моей жене выносить и воплотить тот чужой план, который, как я обнаружил в тот приснопамятный день, изъязвил всю ее изнутри.

Ибо она лежала совершенным пластом, бледная и мало похожая на ту женщину, с коей я виделся не далее чем неделю назад. Кровохарканье затронуло, казалось, сами ее кости, постоянный жар, как бы ни был он легок, растопил плоть, точно воск, и дыхание ее стало прерывистым, так что ей удавались лишь короткие фразы. Но как она была невероятно красива, несмотря на все ее муки, – много прекрасней прежнего! Насквозь прозрачная свеча, которая состояла из чистого огня…

– Супруг мой, – произнесла она еле внятно. – У меня больше нет времени. Они, братья святого Франка из Ассизи и сестры Энунны, знали куда больше, чем я. Чем я скажу тебе сейчас. Я так устроена, что могла родить лишь однажды. Это должен был быть совершенный ребенок, дитя короля всех времен. У нас с ним… с Хельмом завязывались лишь простые, даже ущербные. Их не убивали, они сами обращались в пищу внутри утробы… как у диких зверей. Никто не прилагал к тому усилий, поверь мне. Такова была моя природа, почему меня и взяли сюда из приморской страны. Один плод, но наилучший. Только накануне его смерти… Прежде чем заточить себя в тюрьму и погубить, Хельм напоследок вошел ко мне и взял грубо, властно. Почти что силой.

И я не ведала, что наше заветное желание уже исполнилось во плоти, пока ты не накрыл меня, как ястреб куропатку, Арм. Не знала, что уже понесла и сохраню. Оттого и суетились вокруг меня перед родами все, кто знал и оберегал. Моя дочка похожа на тебя – это верно. Только это избирательное сродство, а не общая кровь. Сходство, что рождено вашей обоюдной любовью.

Бахира не твоя, но она чистее чистого, Арман. Поверь. Ей ничто не страшно. Я была как удачный бросок костей, она же – тончайший расчет игрока. Или не игрока даже. Оттого ее и стремились воспитать, и вскормили такой сильной, и вручили под конец истинному королю. Прости, что ты не знал раньше, – я была связана обетом. Тебе хотели сказать другие – ты не понял. Пускай и он тоже меня простит…

Кто, хотел я сказать, – Бог или Хельмут? Или оба?

Так отошла моя жена. Будто Моргэйн, придя в разум, перенял из рук ее эстафету. Будто она ждала, когда ее внук утвердится в мире, чтобы с миром самой его покинуть.

В моей душе мира не было.

Нет, разумеется, я не пытался передать свое знание и свою беду моей Бахире и ее мужу – зачем растравлять раны? Не мог думать о ней как о чужой дочери: невозможно. Не сердцем, не кровью из жил – лишь умом верил в слова моей дорогой покойницы.

Однако лишь спустя годы я до конца понял, что тогда случилось и на что я сам подвигнул Ортоса. Я запретил ему один грех, чтобы втолкнуть в другой, куда больший и безвыходный. Ради моей чести – и бесчестья, выгоды – и убытка.

Но пока я лишь думал, правду ли сказала мне моя Китана, вольно или невольно сделала она это и верно ли истолковала то, чему ее научили. Мы не склонны менять свои мнения, всосанные с младенчества, – а мое мнение на сей счет было вестфольдским. Кровосмешение – это грех, плод его греховен вдвойне и втройне. Поздно было говорить о том с моей прекрасной матерью и святейшим отцом, размышлял я: возможно, они и они были живы, но навряд снизошли бы до земных несчастий.

И вот я ждал и размышлял. Подстерегал случай.

Моего внука, пока единственного, любили и почитали за ум и красоту, да и просто за то, что он был мал. Прирожденный колдун, говорили о нем без тени осуждения: притягивает к себе мир и любовь так же просто, как дышит. Одни восторги и ликования попервоначалу влеклись за его именем. А над его младенческим челом незримо витали три короны: франзонская, вестфольдская и готийская.

Тем временем подросли, обучились и возмужали мои старшие сыновья, близнецы Джалал и Икрам. Назвали их не по обычаю, не «раб такого-то», а прямым Великим Именем, разделенным надвое, но так Турайа настояла. Были они куда смелее и решительнее меня, да и сестру свою единокровную любили без памяти. И характер их был сходен с именами: гнев и великолепие. Не было никаких сомнений, что уж они-то – истинно мои дети: голубоглазые, худощавые, крепкие в кости. Их длинные светло-русые косы указывали на высокую степень посвящения: новички отращивали волосы, не разделяя на пробор, и лишь много позже собирали в одну туго заплетенную боевую прядь.

Еще через два года мы трое поняли, что подросший Моргэйн оказался не вполне ко двору, как в свое время его отец: слишком хорош собой, слишком упрям и необуздан, слишком нерасчетливо добр.

И тогда мне пришло в голову, что у франзонской и вестфольдской мелкой знати давно бытовал обычай воспитывать отпрысков мужского (редко – женского) пола в чужих, более властных дворянских семьях в качестве пажей или отроков для услужения. Иногда старшего ребенка из богатой семьи отдавали в бедную, даже попросту крестьянскую или ремесленническую малую общину, чтобы он учился понимать тяготы будущих вассалов. Всё это перекликалось со скондийским обыкновением брать от покоренных или не вполне дружеских земель юных аманатов, заложников мира: не ради того, чтобы убить их в случае непокорности их родни (это был ожидаемый, однако самый крайний исход), но дабы вскормить в таком ребенке союзника и друга.

Я вступил в переговоры с его родителями. С королем Ортосом, что снова задействовал себя (жаргонное словцо) в некоем кардинальном и эпохальном сражении. Иначе говоря – ввязался в очередную благую глупость. С королевой Библис, что сетовала на обстоятельства, сделавшие ее, вторично брюхатую, соломенной вдовой. (Солома, впрочем, была золотая.) Она же через своих доверенных людей пояснила, в чем суть проблемы. На одном из морских островов горемычной Готии был небольшой храм некоего святого отшельника по имени Колумбан, который при жизни славился множеством чудес, да и по смерти продолжал исцелять всех без разбору. Многочисленные паломники привыкли путешествовать туда без особенных проблем, однако последнее время их малые кожаные кораксы повадились обирать и пленить какие-то непонятные им пираты. Хотя в благочестивое путешествие не полагается брать какие-либо ценности, этим кое-кто пренебрег. Помимо прочего, таковой ценностью могли быть сами благородные пилигримы, нередко – выходцы из богатых семейств – хотя пока, на счастье, разбойники о том не догадывались. Вот Король Вестфольдский и прочая, и прочая – и захотел как следует показать разбойникам свой норов. Влез в мелкую, но затяжную войну, откуда не собирался пока возвращаться: супругу же оставил регентшей при наследнике.

Нет, она не могла, конечно, решать за мужа. Не хотела она и расстаться с сыном и первенцем на несколько – один Бог знает, сколько – лет. Так и написала. Тем не менее, когда я появился на пороге ее загородной резиденции сам и тонко намекнул, что она… что ее регентские дела, очевидно, и помешали ей стать у одра матери и выслушать откровения последней, а позже – навестить хотя бы материнскую могилу…

Она восприняла всё сказанное мною, – приняла полно и верно. Не думаю, что нашу Библис хоть как-то взволновала история с предполагаемым отцовством Хельмута, но воспринять меня как эмиссара дорогой покойницы она смогла без больших трудов.

– Моргэйн бредит кровными лошадьми, – сказала она, – и оружием скондийского образца. И теми письменами и рисунками, которые ты, дэди, мне показывал и отдал в подарок. Отца он почти не видел, меня слушается, а о тебе говорит с упованием и восторгом. Тебе будет совсем легко его увезти, да и мне оправдаться перед Ортосом – немногим труднее. Мой супруг уже гневается и упрекает меня, что я-де не отлепляю сына от моих юбок.

В самом деле, только услышав, что за ним приехал его скондийский дед, почтенный Арми-баба, мальчик выбежал навстречу, разметав мамок, нянек и учителей, и полез поверх моего стремени, как шустрая обезьянка. Я подтянул его наверх и всадил перед собою в седло с широкой лукой. Так и отправились со двора: посередине я со внучком, по бокам мои сыновья, кругом моя почетная – и весьма умелая – охрана.

Тут надо кстати заметить, что сам двор был как раз моим. Я таки вручил – или всучил – свои аббатские владения в приданое Бахире, хоть она и заявляла, что их не примет. Ради сына, однако, приняла.

Обоз юного принца Моргэйна Вестфольдского, светского аббата Фрайбургского по совместительству, нагнал нас через день. Мне показалось, что кое-какие лица сопровождающих мне незнакомы или, напротив, напомнили кое-что давнее и хорошее. Но это сразу улетучилось из моей головы: к тому времени мы держали путь к восточной границе между Вестфольдом и Скондией. Далее, с некоторыми особенными хлопотами через границу – и прямиком в горы.

Наши хребты и вершины обладают свойством красть расстояние и сжимать время: это чуждо западному образу мыслей. Тебе кажется, что ты рядом с ними – а предстоит еще неделя трудного пути. Ты теряешь всякую надежду увидеть горы – и как раз в этот момент одна из них обрушивается на твой взор всею замшелой тяжестью.

Наши крепости так же непохожи на западные твердыни, как скондийские горы на холмистые равнины вокруг Фрайбурга и даже Вробурга, водруженного на мощное каменное основание. Тамошние замки горделиво попирают землю своими круглыми зубчатыми башнями и выложенными по ниточке стенами и до самого малого своего камешка не прячут своей рукотворности. У нас служат крепостями сами горы и горные перевалы. Полые внутри скалы и циклопические перемычки между ними, туннели, прорытые в граните и базальте гигантским земляным червем. Огромные массы перемещенной мягкой породы, туфа, мела или известняка, которые уж давно успели зарасти травой и кустарником, а то и деревьями, и принять свой естественный вид. Подземелья, созданные человеческим трудом, который лишь довершил и укрепил то, что создано глубинными потоками. Кровеносные жилы и грубая кожа нашей матери Геоны-Эрешкигаль. Самого матернего тела эта совместная деятельность не касалась, оттого люди еще более казались дерзкими букашками, которые точат свои ходы поверху. Но белые навершия крепостей, венцы гор, уподобившие себя вечному снегу и льду, превозмогали всю нашу робость и всё смирение. Они обладали именами, достойными своей мощи: Аламут, Эребус, Машиаф, Русафа, Кхаваби, Кайлат, Маникьа, Кракен, Шастельнуар. Именами горных пиков и кряжей.

Туда я и ёез мое милое дитя.

Знак IX. Филипп Родаков. Рутения

– Я так понимаю, Арман твой этого мальца похитил под удобным предлогом, – сказал я. – Чтобы тем самым создать проблему с престолонаследием.

И запил громоздкое словцо зеленым чаем из фарфорового бокала. Надо сказать, что мамочка моя, да и бабушка называли так не рюмки, а высокие чашки грамм этак на четыреста, с ручкой, блюдцем и позолотой по белому краю того и этого.

– Ты забываешь, что он ждал, пока Моргэйну не появится замена. Иллюзорное для него утешение – но всё-таки. Может быть, считал он, то будет девочка, которая разорвет своим браком замкнутый круг. Или мальчик, но не такой светоносный, как королевский первенец. Заурядный работник на троне. И потом, наш Амир нюхом чуял любовника около чуть потускневшей Библис. Вполне очевидного и даже своего доброго знакомца. Нет, тому, кого он забрал, никак не могло быть соперников.

– И все-таки знал он, чего конкретно добивался? В монахи, что ли, мальца обратить, чтобы вредоносного приплода не получилось? Или если не покрестить, то похерить? Колись, братец: ты ведь за тамошними кулисами стоял.

– Меньше всего, – сказал Тор не спеша, – хотел он сделать внуку что-то плохое. Может быть, ему вспомнились три почтенные грации, что хотели забрать Бахиру еще в детстве, и он решил не ошибаться вторично? Меня там не было, это позже…

– Они тебя взяли в охрану? Когда увозили Моргэйна?

– Не меня, а мою лучшую половину, – Тор ухмыльнулся. – И не они. И не совсем взяли, скорее – получили в придачу. Ты что думаешь, Билкис так просто оторвала бы сынковы лапы от своей королевской юбки? Да еще вместе с клочком гербовой парчи?

– И он полагал, что сумеет по ходу дела ваять из ребенка то, что хочется ему. В смысле – то, что нравственно, пристойно и отвечает законам добра и блага.

– Угм, – он кивнул и отставил бокал в сторону, к тому же перевернув его на блюдце днищем кверху. Мол, не хочу и не буду больше. – Вот все они таковы! Нет, чтобы наблюдать и чуть подправлять естественный ход вещей – так им непременно хочется на своем настоять. А понимают это свое они чисто по-человечески – снаружи, а не изнутри, как прочие теплокровные. Со стороны шкуры, а не плоти и сердца. Ладно, подступайся давай к нашему главному делу. Открывай обложку. А то еще много знаков осталось – куда больше, чем нам времени отпущено.

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Я не хотел везти моего внука в столицу даже на несколько дней, памятуя, что Вард-ад-Дунья, город его матери, раздольный, цветущий и нестрогий, налагает на любого и каждого свою несмываемую печать, подобную хвостовому оперенью павлина. Сколько радостей познал я там – и как жестоко они меня обманули впоследствии… И кроме того, там мой внук сразу бы собрал нелегкую дань восхищения и раболепства, ибо в нем бы увидели если не царского, то, по крайней мере, – высокородного младенца. Это было бы жестоко и впоследствии обернулось бы пущим разочарованием. Праведно ли было – так обмануть его, это дитя сокровенной лжи?

Также в прекрасной Вард-ад-Дунья мне и моим сыновьям преподали начатки телесного мастерства и особенной учености тех Братьев Чистоты, которые развивали Творящий Ум. Это перекрыло мне – возможно, и им – путь к Высшему Разуму, хотя высоко вознесло в людском мнении. Оттого я не хотел, чтобы Моргэйн попал в ту же ловушку, что и я. Ведь когда-то я мнил себя – после всех изматывающих уроков – достигшим высших степеней ханифитского совершенства! Однако опасения мои были напрасны: мальчик, едва завидев горы, буквально порывался к ним, и наша маленькая кавалькада прошивала знаменитые скондийские сады точно иглой.

Нет, Моргэйн видел сады и восхищался: попали мы в пору, когда только наливаются плоды, а это самое заманчивое зрелище для мальчишек всех возрастов. Мы рвали темно-красные яблоки и почти такой же величины лиловые сливы прямо с седла и ели, стараясь бросить косточку или кочерыжку подальше от пути. Работающие каторжники выпрямлялись и долго смотрели нам вслед – никто не понуждал их торопиться, уж такая была здесь земля. Моя земля…

На подступах к горам сады постепенно обращались в леса, но ухоженные, свободные от валежника и сухостоя и тоже плодоносные: лещина, куманика, под укрытием горных склонов – абрикосы, фисташки и цитрусы, а также огромные ореховые деревья двух видов: греческого и маньчжурского. Как говорили мне друзья, названия были отчего-то рутенскими, во всяком случае, напоминали о происхождении из недостижимых для нас земель.

– А где находится островная земля Ямато-Э и просторная желтая земля сунов? – непрестанно выяснял у меня Моргэйн.

– Когда выучишься – может быть, увидишь, – отвечал на это один из его дядьев. – Я вот был там – недолго. Для тебя, малец, пока и наша Скондия куда как широка и раздольна.

– И ведь еще ты Готию не видал. И Вестфольд, – подхватывал другой. – И по морю в дубленой коже не бултыхался, как я сам. Без руля и без ветрил, на паре коротких вёсел.

– А увижу – когда меня в скале запечатают? – спрашивал мальчик с некоторым унынием, но и со смехом. – Не раньше?

Ведь я не скрывал от него, что учение будет тяжким, хотя и весьма почетным. Спрашивал, переспрашивал и обсуждал с ним это всю дорогу – он обладал на редкость живым и сильным умом.

– Я хотел бы показать тебе прямую дорогу к силе. Не торную, но трудную. Стать Рыцарем Пустых Земель, Горным Львом, Господином Моря – ты хотел бы этого?

А какой юнец не захотел бы…

– Как ты, Арми-баба?

– Нет, куда лучше.

– А видеть тебя я смогу? И маму? И короля-отца?

Запомним очередность и оттенки голоса на будущее.

– Сможешь, я думаю. Меня – точно. И маму. Никто не захочет разлучать тебя с теми, к кому ты будешь возвращен.

– А я сумею стать Львом? И Пустынником? И Морским Кречетом?

Откуда он взял последнее? Не от меня и не от Джалала с Икрамом.

– Тебе будет дана такая возможность, а это немало.

Да, подумал я, и эта возможность помешает тебе занять престол. Но ладно, там еще будут дети: от разврата или от закона. И, возможно, куда лучше, если от разврата, да простит меня Всевышний, Всемилостивый и Всемилосердный!

Так разговаривая, мы прибыли в одно из селений, расположенных на подступах к перевалу. Сам перевал был проходим в сухую погоду постоянно, зимой три дня в сорокадневие, когда особые мастера вызовут на себя лавину и расчистят тропы от павшего вниз снега, а в период дождей – никогда.

Мы ехали не в Аламут, самую мощную и неприступную крепость нашего Братства, где были собраны весь цвет чалмоносного рыцарства и вся элита укрытой плащом учености. Нет, наш путь лежал, как мы сказали местным проводникам, в следующую за ним твердыню: Ас-Сагр. Куда более потаенную и, по слухам, еще более преисполненную святости. Проводники не стали нас разубеждать, но, как мне показалось, не начали отговаривать лишь по причине некоей боязни.

Путь наш был труден: лошади, кованные на все четыре копыта, оскальзывались на узких и крутых тропах, и добрую половину пути их пришлось вести в поводу. Вьюки и вообще пришлось бросить на попечение местных жителей – старший проводник пообещал, что они сумеют доставить в замок всё разрешенное немного позже. Однако мне показалось, что Моргэйн перенес лишения беззаботнее всех – и не по одному тому, что был так юн. Он проделал значительную часть пути пешком, а в седло или на руки и вообще не просился.

Наконец, Чертог Скалы показался перед нами во всем величии…

Или нет. Вначале мы увидели смутно белеющую вершину, снег на которой был покрыт пятнами, что слагались в некую непонятную надпись. Затем у самых наших ног открылась какая-то странная выемка в почве: здесь земля точно рухнула внутрь, открыв некое подобие древних, позабытых людьми ступеней. Нас освободили от лошадей и почти под руки завели внутрь. Оказалось, что наши опасения не имели под собой почвы (хотя следовало бы сказать наоборот): спуск оказался полностью расчищен, хотя в самом низу нас ждала утрамбованная глина немного деревенского вида. Коридор, по которому мы двинулись дальше, был ярко освещен пламенем, вздымающимся из полукруглых каменных чаш, что были вырублены прямо в скальных стенах и наполнены, судя по отсутствию копоти, чистейшим земляным маслом. Своды, как ни странно, были рассечены неким подобием нервюр.

Здесь дорогу нам заступили стражники и учтиво попросили назвать цель прибытия и чуть позже – просьбу, которой мы хотим обременить шайха Яхъю.

– Мы привели ученика, – ответил я. – Это наша цель и одновременно просьба.

Тотчас же они выразили готовность расступиться, но до того попросили отдать им всё наше острое железо. Я этого ожидал и понял правильно: если ты и твои спутники по своей сути – совершенное живое оружие, вся проблема лишь в ожидаемом знаке кротости и повиновения. Не слишком лестно, однако: наш Моргэйн скривил отчетливую гримасу, когда протягивал здешнему стражнику свой кинжальчик, обложенный серебром. Потом нас вывели наружу по такой же лестнице, что и та, которая вела внутрь. К моему удивлению, шахта открылась прямо в пологую стену обширного и глубокого рва, одетого базальтовыми глыбами, что были подогнаны стык в стык. Вода в нем, однако, пересохла, лишь зловонная темная полоска змеилась по дну, далеко внизу, и на ту сторону, кажется, легко было перебраться и без хилых мостков, которые при нашем появлении выдвинули с того склона.

Снова нефть, подумал я. Кольцо охранения. Если поджечь – и вода не ему будет помехой, огонь растянется тонкой пеленой. Такое я уже видел…

Нет, не видел вовсе.

Ибо то был поистине не замок, не крепость, а Чертог.

Поднявши взоры горе́, мы уловили его в наимельчайших подробностях: островерхие, шатром, башни, стрельчатые окна, вокруг которых вился растительный орнамент, арочные ворота, одетые как бы сверканием серебристой рыбьей чешуи. В следующий миг я решил, что передо мною мираж: в лощине меж двух высоких холмов – либо дальняя, чуть розовеющая нагая вершина, либо сгусток тумана или застывшее облако. Лишь отойдя от первого, ошеломляющего впечатления, мы, наконец, поняли, что это не гора и не рукотворное строение, а нечто третье. Не только внутри, но и в наполовину обнаженном склоне некогда проточили десятки жилых нор. Следующие столетия связали их внутри переходами, слили с лабиринтом каменоломен, подняли потолки и выпрямили стены, а снаружи между делом иссекли из камня бесподобное по красоте и изяществу убранство, которое подчеркивало и оттеняло то, что солнечный свет и прихоть воображения открывали в известковых выступах, наростах и изгибах земной коры.

– Ой, – пискнул Моргэйн. – Мясо каменное, а скелет из серого кирпича.

В само деле, теперь нас повели по широким проходам, в точности напоминающим неф христианского храма: однако это было не простой отделкой, но крепежными лесами, даже контрфорсы были заведены внутрь. И насчет кирпича мальчик ошибся, что было, в общем, простительно. То были великолепно обточенные гранитные блоки раза в четыре больше тех, что франзонцы обжигают из рыже-красной глины.

Разместили нас и наших слуг, однако, не в подобной храмине, а в небольших, сияющих чистотой и комфортом комнатках, где было все, кроме дневного света и шума. Точнее, здесь были призраки былых звучаний и тихий отблеск масляных светильников, зажженных днем от круглого стекла, наполненного водой. Тут мы поели, отдохнули и провели ночь.

Наутро сразу после предписанных омовений и горсти медовых фиников на завтрак за нами пришли: за мной, моими сыновьями и нашим мальчиком.

– Белый шайх Яхья ибн-Юсуф примет вас и выслушает, – произнес худощавый человек в широком темном одеянии. Бледное лицо его четко выделялось на этом фоне.

Мы четверо пошли за ним: снова циклопические своды и порталы дверей, жилы нервюр и почти скрытые от взгляда ходы и отверстия воздушных колодцев. Легкие сквозняки указывали на эти продухи почти с несомненностью. Для чего они служили еще? Для подслушивания? Для тайных передвижений под каменной кожей?

Зал, куда нас пропустили, казался не таким уж огромным – в отличие от прочих помещений, больших или малых, его создал свет, что струился из крошечного отверстия далеко верху, переливался по сталагмитам внутри купола и рушился наземь изобилием струнных колонн.

– Как наверху красиво, – шепнул мне внук, покрепче сжав мою нагую кисть своими пальчиками. – Точно роза с живыми и прозрачными лепестками. Ты ведь рассказывал, бабо, что под розой говорят всякие тайны?

– Тихо, малыш. Мы не одни.

Тут я увидел, что это и вправду так и что именно оттого – а не от зрелища красот – волнуется Моргэйн.

Точно посередине, под той самой розой, сотканной из камня и света, восседал человек. Ничего, кроме широкой подушки из кожаных лоскутов, не отделяло его от грубо отесанных плит пола. Удивительная одежда: широкий синий балахон, скрывающий под собой фигуру и отчасти изображенный внизу угловатый лабиринт, и чалма – не просто белая, ее цвет точно растворил в своем молоке радугу. Концы обмота плотно закрывали плечи, шею и лицо, оставив лишь малую щелку для глаз, как во время самого сурового и длительного траура. Подобные фигуры шествуют за погребальными носилками, укрытыми синим халатом или покровом; однако при виде именно этой мне не пришла в голову ни одна скорбная мысль. Благоговейный страх – да, его я поначалу испытал. И восторг от того, что этот человек заговорил.

Его мелодичный, ровный голос был мне явно знаком: ни мужской, ни женский, ни живого человека, ни мертвого. Хотя как именно должны говорить с нами те, кто ушел не до конца?

– Здоров ли ты и благополучен, Амир Амиров?

– Я здоров.

– И, я думаю, счастлив в чадах и домочадцах, успешен в делах и свершениях. Если ты счел мое любопытство недостойным – его не было.

– У меня всё благополучно, как, надеюсь, и у тебя, шайх Яхья ибн-Юсуф.

– Я тоже на это надеюсь. Что привело тебя в Ас-Сагр?

– Нужды моего родного внука, принца Моргэйна.

– О-о. Ты в самом деле привел своего мальчика мне , Амир Амиров?

– Я хотел отдать его нашим Братьям. Если он не передумает.

– Вот как? – Некий сдержанный смех, непостижимое озорство проре́зались в величавой интонации. – Моргэйн, какого ты мнения обо всех этих делах, что вершатся за твоей спиной?

– Я не знаю всего, твоя Белая Светлость. Хочу узнать.

– Отличный ответ, юный королек! Что же, как издавна говорится, нам вручают мягкую глину, чтобы мы поместили ее на гончарный круг и поставили в печь для обжига. Чьи будут руки и какой огонь – нас обыкновенно не спрашивают. И ты не спросишь, Амир Амиров?

– Я прошел три ступени той лестницы, которой не предвидится конца. Не знаю, остановился я или пережидаю. Но что хорошо для меня, то хорошо и для моего юного родича.

– Вот как. Тогда говори ты, Моргэйн… ибн-Орт. Никто из твоих близких не ведает, что тебе предстоит. Даже я не вполне это знаю. Как можешь ты согласиться на такие условия?

– Ты меня испытываешь или взаправду не хочешь, Белый?

– Я не испытываю – ты уже испытан. И я не хочу, я беру. Дай руку.

Фигура легко, одним движением поднялась с подушки и протянула навстречу мальчику длинные смуглые пальцы правой руки. Блеснуло кольцо – серебряное, едва позолоченное, с когтем на месте самоцвета. Старинный перстень лучника, такими натягивают тетиву.

И хрупкие пальчики моего внука легли поверх кольца.

– Ты не спросил, амир, но ни ты, ни твои близкие ему не запретны. Мы не хотим долгих разлук, хотя и слишком частых свиданий тоже. Мор, если твой Арми-баба захочет, недалеко от крепости может поселиться его доверенное лицо. Однако ни под землю, ни на склон ему не будет ходу. Только тебе – когда ты вырастешь и обучишься всему, что сможешь принять в себя. Поверь: мы не сотворим ни тебе, ни из тебя ничего дурного и непоправимого. Мы говорим так: путь каждого ученика устлан розами, однако у роз всегда есть шипы и не так часто – аромат. А теперь пойдем за мной. Ах да, и твой дед с сыновьями может за нами последовать, это поучительно.

Мы трое, повинуясь движению узкой руки, прошли сквозь колонны – мне так и казалось, что они текут и звенят, – и начали подниматься вверх. Ножки Моргэйна в новых подкованных башмаках по-хозяйски звонко отсчитывали ступени: похоже было, что он вовсе не устал и даже не потерял дыхания. Его проводник буквально скользил рядом, как длинная вечерняя тень. Мы изо всех сил старались от них не отделиться.

Свет факелов становился все бледнее. Наконец, одна из площадок лестницы открылась прямо в сияющий день – это был узкий проем со сдвинутой в сторону железной решеткой. И вел он на открытую галерею, что опоясывала то ли горный склон, то ли стену Чертога.

Шайх вместе с мальчиком стали совсем близко к краю, мы едва перешагнули порог.

Внизу обрывались вниз крутые склоны, образуя глубокие ущелья, заросшие поверху темным хвойным лесом. Что было внизу – неведомо: там клубился туман, такой же переливчатый, как обмот нашего хозяина, и такой же непроницаемый. Это облако казалось живым и дышащим – впечатление усиливалось тем, что временами оно утончалось, вздымалось стеной и тотчас опадало книзу. Дыхание чудовища, что уже с трудом выдерживает бремя сего мира… Занавес, коим скрыты завораживающие тайны бытия.

– Знаешь, что там, за Радужным Покровом?

– Рутен. Земля Рху-тин.

– Ты умный отрок. А как его достигнуть?

– Броситься вниз, да?

– Верно. Только ты и не думай, – смуглая рука покрепче перехватила малую ручонку и оттянула моего удальца от края. – Это для храбрых и знающих.

– Ты хочешь сказать – я не храбр?

– Ты безрассуден. Это значит – твой рассудок ещё не отточен, и знаний твоих еще не достает для того, чтобы они переместились из головы в твои кости и мышцы. Там, на этой призрачной земле, ты найдешь свой конец – и ничего более. Даже тело твое мы не сумеем извлечь и похоронить.

Интонация, с какой это было сказано, показалась мне излишне жесткой, но Моргэйн ее принял.

Да, он стоял теперь очень смирно и не пытался двинуться в ту или эту сторону. Не слишком ли он мал для того, чему я согласился его подвергнуть, подумал я внезапно. Разумеется, был один малыш, который в четыре года – как раз в Моргэйновых летах – знал наизусть Коран. Когда в десять лет он потерял зрение от оспы, это знание, возможно, его спасло: к тому времени он уже умел нанизывать блистательные рифмы, которые со временем обрели душу.

Был ли он к тому же воином – он, который писал стихи о мечах и кольчугах? Ведь мой внук должен стать не одним хафизом, не одним мудрецом, но и воином… Читать он, правда, уже умел, хотя и только по-франзонски, да и деревянным мечом работал неплохо.

Эта пара стала отходить к нам. Почти комедия: гибкий барс и тихонький мышонок под половой тряпкой…

И вдруг мое сердце непонятно отчего ухнуло в ту самую пропасть. Белое покрывало чуть отогнулось и показало мне…

Тогда я ничего не понял или неосознанно постарался не понять. Китана с ее полумаской – она так и не выбросила ее ни в честь свадьбы, ни после ухода Хельма. Сердце, выточенное из твердого угля. Кружевные своды часовни, что поднимали ввысь и принимали мою мольбу. Тончайшая кисея вокруг брачного ложа. Эти картины мелькнули в единый миг – и так же вмиг исчезли. Батин .

Всё это исчезло – только по-прежнему щемило мое сердце и вызывало сквозняк в душе.

Яхья нагнулся к уху Моргэйна и тихо сказал нечто. Мальчик улыбнулся, махнул нам рукой…

Обратно мы спускались одни. Моего внука увели от первой же площадки совсем иным путем. Он уже стал не мой. Но свой ли собственный?

– Один из нас останется рядом с Моргэйном, отец, – сказал Икрам. – Мы будем сменяться.

– Может быть, это будет правильно, – ответил я. – Мы выдержим: это ведь не навсегда. Да и не одним нам придется это сносить.

Именно так. Ибо, спустившись к нефтяному рву, мы увидели наших скакунов. И держала их всех под уздцы хорошо мне знакомая, обманчиво юная фигура без чалмы или хиджаба – но в широком плаще из гладких темно-рыжих волос.

Стелламарис была нянькой и учительницей всех детей из рода Хельмута. Отчего я решил, что эта работа завершена и прервется на том мальчике, коего я бестрепетно отдал чужакам?

Знак X. Филипп Родаков. Рутения

На сей раз Торригаль и сам толком питаться не захотел, и мне притащил большой куль вреднейшей жратвы из «Макдака».

– Ты сколько можешь протянуть без разборок с крутыми парнишами? – спросил я.

– Да сколько придётся. Все одно люди – неблагодарные существа: при Сталине и бандиты им в тюрьме сидели, а не по улицам шастали, и по телеку им не порно показывали, а добропорядочные оперы: «Чародейку» там, «Псковитянку», «Русалку» или «Стакан воды». Хорошей погоды я не делаю, одним словом.

Во время этой реплики мы шарили в пакете, пытаясь отыскать среди вторичных упаковок нечто, более или менее достойное гордого имени еды. В смысле – не очень суицидное.

– Во время казни торжественно совершается то, что в бою делается походя, – резюмировал Тор не вполне в тему. Какое-то внутреннее умозаключение вылезло наружу, я так думаю.

– Про что это, Тор?

– Фил, ты, верно, подумал сейчас про Стеллу: посидела лет эдак двадцать среди юных палачиков, так нормальной жизни захотелось. Или вот: «Не век же мне деток нянчить: можно и повластвовать».

– Это как? – спросил я. – Арман ведь ее среди слуг заметил.

– Он смекнул тебя побыстрее. Моя жена в пристяжке отродясь не ходила – либо коренником, либо никак. И если оторвалась от меня и к Моргэйну прилепилась, то факт для дела.

– Оторвалась? Ты ее не отпускал? Вот уж не поверю, что хоть какое-то блудство в Верте может пройти мимо твоих рук.

– Да я что, я как раз подумал: а не сочетаться ли с моей венчанной супругой телесно и не родить ли нам этакий хорошенький кинжальчик пхурбу – юному Моргэйну на пояс, – он почти злорадно ухмыльнулся. – Факт пригодилось бы как символ грядущих событий. Арман же собирался испортить мальца ради пользы общего дела, понял, нет? Омонашить, что ли. В смысле крестоносцев, разумеется. Двенадцать лет интенсивных и жутко интересных занятий – без каникул, только с редкими родительскими днями. Да тут самый тупой клинок можно сделать боевым!

– Похоже на то. Они там, в своих скальных крепостях, чистые шахиды: под бурками и паранджами прячутся. Удобная жизнь, однако. Поди узнай и поди заметь!

Тор снова улыбнулся на вампирский лад, показав зубы, вполне нормальные, кстати, – и промолчал.

– Ты что хочешь показать – что я прав? Я же это… с положительным знаком хотел исмаилитов сотворить.

– И вышло по слову его, – он кивнул. – Только самые лучшие человеческие особи – далеко не лапочки и не душки. Кладезь если не неприятностей, то неожиданностей. И так у тебя всегда. Вот ты Морской Народ каким замыслил?

– Вроде цыган. Странствуют по соленым водам в хрупких скорлупках и не имеют постоянного крова.

– Какие-то сильно редуцированные у тебя о них представления, – ответил он. – А ведь что за цыган без барона, верно?

Я нерешительно кивнул.

– И без коня.

– А у них и лошади завелись?

Теперь кивнул он, и аж два раза.

– Именно. Морские. Ты там, похоже, скрестил виды: афалин с касатками и еще акул присобачил. Рыба-кит, одним словом.

– Подумал, что не мешало бы нашим любимым игрунам быть понапористей.

– Вот и вышло то, что вышло… Давай смотреть, что ли.

– Постой-погоди, – ответил я. – Отчего это нынче в один узор два других вплетены, поменьше размером? Точно клейма в икону.

– Увидел, значит. Опытен становишься, – ответил Торригаль. – Это, я думаю, не иначе как Стеллины козни. Привлекла еще кого-то к сочинительству – если не самое себя.

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Море наше, несмотря на его имя, принадлежит не только Готии и не только нынешнему ее королю. У Скондии был негласный выход в его воды – вверх по устьям северных рек. А корабли наши были уж никак не хуже готских. Мой Икрам зря говорил Мору о коже и остове из прутьев – это была дань скорее лихости, чем необходимости. Наши ладьи, узкие, с двумя носами без кормы, как бы о двух головах, с выдвижным килем, что позволяло им глубоко заходить в устья рек, в океане заново обретая редкую остойчивость, и ходить на веслах, когда от паруса нет никакого проку, – отчасти эти кораблики были новинкой. То есть для груза у нас всегда были корабли-купцы тех пышных статей, что всегда нравились Ортосу, – с наращенными бортами и широкой кормой, высокая осадка которых не позволяла им черпать воду во время шторма, как тяжело ни был гружен корабль. Ныне мы как бы скрестили морских воинов с морскими торговцами: судно вмещало в себя сорок человек команды, вдвое больше бойцов, которые учились владеть в равной мере копьем и парусами, стилетом и веслом, имело обширный трюм для груза с герметичными перегородками и особого устроения узкую корму. Уравновешены такие корабли были не хуже клинка от доброго мастера и отлично показали себя в бурю.

Отчего я так здесь распространяюсь? Только оттого, что флот был одной из насущных амирских забот с тех пор, как…

С тех еще пор, возможно, когда святой Колумбан впервые пристал к берегу безымянного островка, считавшегося готийским лишь по недоразумению. Островка, прибрежные воды которого соприкасались с Радужным Покровом. Как говорила легенда, Колумбан прибыл на плоту из камня – я так подозреваю, то были пласты коры гигантского хвойного дерева именем секуайя, что растет в одной-единственной долине Готии и сбрасывает свою кору каждой весной, будто змея – кожу. (Хотя, разумеется, не всю, а только самую заматерелую.) Население приняло его радушно, не спрашивая, кто он и откуда; а был он беглым монахом, за которым, как злобный пес, гналась Супрема. В благодарность Колумбан преподал им основы грамоты, посвятил в основы веры, окрестил их всех скопом в морской воде (пресные ключи были на острове редки) и в такой уже сильно облагороженной компании мирно скончал свои дни. Его последователи для этого действия часто выбирали Скондию.

Но уж точно – с того недавнего времени, как Ортос приклонил свой слух к жалобам паломников.

Ибо кроткие аборигены с давних пор покидали свои поселения, едва завидев на горизонте темные пятнышки кораклей. Прибывшие на остров не изволили подозревать о том, что там водилось еще кое-что помимо дикого зверья, чье поголовье они неуклонно истребляли. Бегство удавалось здешнему народу тем успешнее, что он, неуклонно разрастаясь, заселил собою все море на севере и юге вплоть до Зыбкой Радуги – а именно ту узкую полосу, что была пограничной и ничейной зоной меж Вертом и Рутеном. Я так думаю, что эти Сыны Гремучей Воды и в саму Радугу наловчились прятаться, хотя на ту сторону она их не пропускала.

Поскольку они весьма чтили своего отца-основателя и отца-просветителя, естественно, что жильем и одновременно средством передижения для них стали большие плоты – не из корья, как у него, но из тростника, что обильно рос даже на солоноватой островной воде. Обломки кораблекрушений и пла́вник также служили этой цели. Из тех же бросовых материалов Дети Моря творили двойные лодки, соединенные жесткой перепонкой и оснащенные кожаным парусом: ходить на таких они осмеливались в любой шторм. Единственной дополнительной защитой этим суденышкам служили яркие магические рисунки на парусе и бортах. Лодки эти курсировали меж большими плотами – с провизией, людьми и новостями.

Могу себе представить, с какой горестью приняли Сыны Соленой Воды весть о том, что гости вместо обычных холщовых палаток начали возводить сначала глинобитный, а потом и каменный городок вокруг усыпальницы их любимого вали ! Это означало, что пришлый народ укореняется и возврата на родину Сынам и Дочерям уже не будет.

– Но им же принадлежал весь океан? – спросил как-то Моргэйн Икрама, что рассказывал ему эту историю.

– Да; пока люди Ортоса не выдумали жечь двойные лодки пропитанными в нафте стрелами. Они провожали кораксы и сочли, что безопасность паломников – единственная их забота.

– Но говорят, что пилигримов грабили на земле и на море.

– Ну конечно. Сынам Моря нужно ведь было как-то возместить потраву, как ты считаешь?

– Они ведь были кроткие по завету Колумбана.

– Да, только научиться войне куда проще, чем миру.

– Потом дэди Орт приказывал жечь и жилые островки?

– Он тоже отчаялся, – ответил Икрам.

– И убивать водяных коней? О…

– Не так уж они им всем дались, эти ба-фархи . Стрела из арбалета большей частью скользила по толстой и скользкой шкуре. Царапины получались болезненные, ожоги тоже, но несильные – морская же вода кругом. Даже гарпун эти звери могли за собой вниз уволочь, а там друзья-приятели и трос перегрызут, и саму рукоять, пожалуй. А вот сам ба-фарх легко мог опрокинуть средних размеров лодку или прогрызть ей борт, а то и протаранить под водой небольшой корабль.

– Только они это не делали, пока…

– Пока их всадники им не приказали. А приказали не раньше, чем кое-кто вспомнил про пороховые заряды и нафту, что растекалась по воде огнем и истребляла всех подряд. Но и тогда пытались подобрать чужих утопающих и перенести на ближние плоты. А пленники…

– Ты сам был среди отцовых наемников, Икрам?

– Оттого я тебе это всё и рассказываю. Я узнал о Сынах Моря столько, что ушел из плена их другом.

А Джалала и не надо было вовсе им делать, таким другом. Еще до Готской Войны он, совсем подросток, на скондском двуглавом корабле прибыл к островитянам вместе с ученой экспедицией.

– Они совсем небольшого роста, по плечо взрослому мужчине, длинноволосые и смуглые, – рассказывал он мне, пока я читал подробнейшие отчеты, дневники и донесения. – Я и то был их всех выше. Но сильные, ловкие, на своих плотах и чужих досках ходят – как танцуют. Это оттого, что у них постоянная зыбь под ногами. Но и по твердой почве бегают ловко, точно краб: это их сравнение, я тут не виноват. И одеты, кажется, в одни украшения. Бусы из семян и раковин, пучки морской травы, перья какие-то, иногда жемчуг и корольки. Всё не так чтобы пестрое, но крашенное в сочные цвета. Я их полюбил.

– Ты хочешь, чтобы и мне они пришлись по душе, сын?

– Да. И тебе, и нашему мальчику.

Ибо когда Моргэйну исполнилось двенадцать лет, я впервые понял, что он был предназначен в дар иным безднам. Не горам, но морю.

Стелламарис фон Торригаль, Вольный Дом

Мне – ламии, эриннии, ведьме, – не доставило никакого труда обойти формальные запреты. Да на меня их никто не накладывал: приняли как должное, что я шляюсь по всем их тайным ходам и лазам. Разумеется, снабдить меня их подробной картой не удосужился никто, ну да замнем. Нюхом учуять можно.

Вот и получилось так, что все эти восемь лет без малого я подслушивала тайную жизнь замка, тихо двигаясь в толще стен, как стервозная рыжая крыса. Мимоходом отыскивала – нет, не ржавые цепи и древние изглоданные кости. Какая пошлость эти романтические вымыслы! Нет: закопченные светильники, примитивную утварь для еды, питья и обратных этим функциям нужд, изредка – запечатанные кувшинчики с вином, которое еще не успело обратиться в уксус. Наверное, местные сидхи заколдовали специально для принца Персии…

Мне нужен был совсем другой принц: наш. Тот малыш, из которого было решено сотворить короля Морского Народа в самом прямом и старомодном смысле этого слова. Вот я и старалась узнать все его уроки, посетить все тренировки и вникнуть во все иллюзии, которые на него наводили, – не ради того, чтобы его обмануть, но в смысле обучения истине.

Дело тем временем конкретно двигалось к первой ступени Посвящения. Моргэйн ведь весь был в свой род: талантлив до чертиков. И не вложат в него знание – так сам захватит или высосет. Я уже имела случай убедиться, что ритуал инициации всякий раз выдумывают заново, а к таким, как наш отрок, тем более приложат нестандартное мышление. Не предупредят о конкретном дне, не объяснят смысла потом. Поэтому я ушла в стену дня за два – за три до намеченного ими приблизительного срока и засела у скважины.

Нет, не замочной. Такие испытанные приемы, как отверстия в глазах фамильных портретов, уши Дионисия (причем уши, кстати, когда основное в моей работе – глаза?) зеркала с односторонней проводимостью и так далее, тут давно не прокатывали. Поэтому мои неведомые доброхоты подмазали кое-какие волосяные щели между кирпичами хитрой известкой, полупрозрачной, как клей «Титан-С», а в нее вмонтировали парные линзы, которые увеличивали идущее ко мне изображение. Таких штуковин было выше крыши: чтобы не особо заморачиваться, если выйдут из строя.

Интересно, хозяева хотели, чтобы за ними подглядывали, или насчет меня само собой этак вышло?

Вот я и приникла к одному такому окошечку в мир скрытого, когда услышала в личных покоях шайха Яхьи негромкие голоса…. И увидела.

Моргэйн стоял чуть набычившись и сунув руки за пояс – некоторая замена карманам, в которых мальчишки всего мира хранят всякие огрызки, осколки, проволочки, гнилые яблоки, живых лягушек и прочую увлекательную дрянь. Только тут приходится держать свое на виду, прикрепленным к ремешкам, как на охотничьем ягдташе.

И держался он по мере своим полудетских силенок скромно: в тени от неярких расписных ламп, налитых душистым маслом.

– Говорят, что к лошади и женщине надо приучать с двенадцати лет, – негромко вещал Яхья. – Раньше – смерти подобно, позже – идет не от плоти, а от разума. Мужчина должен заранее понять, чего хочет его тело.

– А девчонкам всё равно? – пробурчал Моргэйн. – То есть – я не вижу тут никаких женщин.

Нежный, иронический смех. Я уже привыкла к нему, но первое время он меня прямо-таки в лихорадочную дрожь вгонял.

– Может быть, они тут есть, хотя бы одна скрытая и прикровенная, может быть, нет. Но тебе никто из них не причинит зла. Ты веришь?

– Как я могу верить, когда от тебя одни глаза остались! Меня учили, что глаза обыкновенно лгут. Вот губы – нет, почти никогда. И морщины у рта и на лбу.

– Хороший ученик. Значит, ты не веришь в мою искренность?

– А надо? Ты приказал – вот я пришел и слушаю тебя. Тебе нужно сказать мне что-то такое особое, чтобы я уж точно поверил?

– Да. Оттого-то я хочу убедить тебя в своей искренности.

– Так, как дворянин страны Ямато-Э?

Снова смех.

– Ученый мальчик. Весьма. Нет, не так. Не кишками, прости. Не чревом, кое не может носить никакой тяжести: ни дитяти, ни истины. Но всей плотью. Если я сниму все одежды – этого будет довольно с тебя?

– Хватит, – Моргэйн махнул рукой. – Хватит с меня всего этого… Нет, я хочу сказать – ты делаешь, что тебе угодно, я – что мне приказывают. И всё.

Я вижу, что нынче творит Яхья. Аграф в виде золотой змеи с изумрудными глазами отколот и брошен в угол. Белый тюрбан разматывает свои бесконечные витки, волной ниспадает к ногам полупрозрачная кисея. Черные кудри до плеч, истемна-смуглая кожа, зеленовато-карие очи. Брови как высокие дуги, губы чуть пухловаты, нос прям. Бороды и усов нет – гладкая кожа эфеба. Сколько ему лет, этому созданию? Или оно не живет во времени, как остальные смертные?

Синяя хламида неторопливо стекает с плеч вослед чалме: острые угловатые плечи, длинные ключицы, широкие, почти черные соски с темными ареолами. Сквозь тонкую кожу на груди проступают ребра. Аврат . Это слово, помимо прочего, означает, что мужчине не полагается открывать свое тело ниже пояса. Ни перед кем, кроме данной законом супруги или… самой судьбы.

Но тяжёлый шелк медленно падает дальше, его торжественный траур расплывается у самых ног.

– Не отворачивайся.

Тощие, крепкие бедра и ягодицы, худые безволосые ноги. И между них, ничем не затененная, – щель. Почти как у меня; только скрывает куда как меньше. И сама зрит маленьким слепым оком.

– Ты женщина?

– Я вечное дитя, как все люди моря, – слегка качает головой шайх. – Но я не совсем из них. Полукровка.

– Мы думали, ты с головы до ног обожжён. Или тебя изъела сухая лепра, которая отошла от тебя, насытившись. Говорят, так бывало.

– Да. Огнь опаляющий, проказа презрения – вот что достается на долю таким, как я, во всех вертдомских землях. Даже в терпимой Скондии поглядывают на нас с подозрением. Людям двойной природы, с морской солью в жилах и протоках, с мужскими мышцами снаружи и потаенной женской нежностью внутри, приходится быть лучше всех – ради того, чтоб только выжить. Ты не знал?

– Мама… бабушка. Они были оттуда, от корня Морских Людей, но твоё было в них надежно скрыто поверху другой кровью. Иным наследием.

– Ученый мальчик. Прозорливый отрок. Так что, теперь ты веришь в то, что я не притворяюсь никем, а просто есть?

Яхья отступает, садится на низкое широкое ложе, покрытое расшитыми коврами, манит:

– А теперь иди.

– Это не игра. Не похоть. И это не любовь, да?

– К чему слова? Ты можешь войти, можешь не входить. Это почти безразлично мне – но не твоему предначертанию.

– Какая она будет, эта судьба, – что мне за дело? Есть то, что есть.

– Ты прав, мальчик. Только это.

Светильники как-то враз гаснут, будто призрак замка подворачивает каждый фитиль, но мои сумеречные глаза не нуждаются в них. Я вижу уже не одно – два юных нагих тела, переплетенных, как змеи…

Чуть позже. Сквозь обоюдно стиснутые зубы.

– Мне больно от тебя. Стискивает как в кулаке.

– Мне тоже, мальчик. Ты крупен не по возрасту.

– Поторопись. Уже невмоготу.

– Не буду. Нельзя.

– О-ох. Это вот и называется…

– Это называется – твое главное посвящение. Узнавание и приятие чужого, Чуждого. Потом будут еще и еще пороги у входов и переходов, посреди бурного течения рек, но уже не будет возврата, мой юный мужчина. Никогда.

Знак XI. Филипп Родаков. Рутения

Наша кровь – родня воде морской,

это от ученых нам известно,

может, потому такой тоской

мучаемся мы, когда нам пресно?

Б. Губерман. Сибирский дневник

– Как видно, твой Арман окончательно потерял контроль за ситуацией. Что называется, вышибло из игры нашего недавнего владетеля.

– Не стал бы утверждать так категорично, – ответил Торригаль, хмуро посасывая дольку картофеля по-деревенски. – Он куда умнее, чем прибедняется. И активнее, в чем ты еще поимеешь честь убедиться. Просто ответственности за изложенное брать не хочет и скрывается за разными масками. Это же он собирал… даже, можно сказать, инициировал… Ну, не то словцо в контексте Моргэйновых сексуальных испытаний. Видать, Арманчик наш Шпинель, по монастырскому школьному прозвищу «Шпилька», еще в молодости побуждал к написанию нужных себе текстов всяких там относительно кротких нянек и старинных монашков. То и посейчас творит с переменным успехом. А мы с тобой неплохо продвинулись, однако. Давай листай дальше!

– Тьфу, – отозвался я. – Не понимаю: в самой середке орнамента типа ислами – кельтский крест с колесом, вписанный в четырехугольник. И змеи кругом… Погоди, скорее драконы.

– Водные, – комментировал Хельмут, глянув через мое плечо. – Морские. Или змеехвостые русалки – с их русалами, что ли? Не разберу отличий. О, ну разумеется. Морской Народ. Ба-Нэсхин. Ты чего, решил потревожить прах «Левой руки тьмы»? Или, вернее, «Врага Моего»?

– Не знаю даже. Герои святой Урсулы как бы непроизвольно мерцают, а мои статичны. Моложе видом. Вечные подростки, которые способны на всё то, что могут взрослые, но лишь в моменты тяжких душевных и физических потрясений. Прекрасные аксолотли на фоне рыхлых, недозрелых амблистом, которыми являемся мы сами.

– И ведь точно. Я даже помню того человека, что осведомлялся, не чапековских саламандр ли ты поимел в виду, когда задумал Морских Людей. И другого – который с тобой на «Ихтиандра» пять раз подряд в киношку ходил. На «Человека-Амфибию», в общем. Какой главгер красавец был! И девушка Гуттиэре! А другой протагонист, этот… Гарсия! Или антагонист? Повлияло ведь на подсознание, чего доброго.

– Хороша у тебя память, мой милый, и семьсот лет ее не сносили. Ты что, уже в те времена был со мной шапочно знаком?

– Да нет, только читывал изредка по диагонали. Александра Беляева и твои полудетские шалости… Что, покраснел? А ведь весь ты оттуда. Как и Хельмут с его умением делать детишек только в экстремальных условиях. Находясь, так сказать, между молотом и наковальней. И его Марджан. И потомки ихние. Небось, в обоих какие-то заплутавшие морские гены гуляли?

– Ты о чем?

– Жизнь Детей Моря от самого их рождения была полна рискованных ситуаций, которые ты им обеспечил. И зачатие также требовало от них напряжения всех жизненных сил – хотя бы ради того, чтоб привычка к ратному труду не исчезла. Не так, как у остальных: наподобие сначала мягкого пускового крючка, а потом часового механизма биологической бомбы. Да ладно, давай смотреть!

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Юное тело порождает дерзкие мысли, старая плоть навевает тяжкие раздумья. Слишком много поколений, слишком много зарубок на трости времени. Оттого, возможно, я и начал тогда читать эти ссохшиеся, покореженные страницы, писанные человеком, умершим еще до моего рождения, а сейчас, когда понадобилось изложить их, продолжил.

Моргэйн во время самого длительного из своих отпусков привез эту рукопись из своей крепости, чтобы дать лучшим нашим мастерам – и мне самому – переписать хотя бы в нескольких экземплярах и, очевидно, с тайной мыслью, что я заинтересуюсь ею сам.

«Смиренный клирик Господа нашего, брат Джунипер Ассизец, обитающий ныне в месте, именуемом Скон-Дархан, пишет сие в воспоминание первых лет пребывания своего на острове святого Колумбануса.

Ибо среди монахов нашего ордена, как франзонских и готских, так и скондийских, постоянно происходят споры о том, являются ли коренные жители моего любимого острова людьми. Можно ли причислить их, как нас, людей, к тем, кто обладает бессмертной душой – несмотря на то, что святой окрестил их, возникают некие сомнения, не поступил ли он, как отшельник, описанный рутенцем по имени Анатолий Франс, что ничтоже сумняшеся окрестил нелетающих морских птиц. И не следует ли счесть ба-нэсхин неведомыми, незнакомыми нам и даже дьявольскими созданиями – ведь хотя они способны плодить отпрысков меж собой и на пару с человеком, сии отпрыски не обычные создания и способны нести свою чужеродность и далее. Более того, в отличие от мулов и лошаков, плодородие этих помесей не теряется, напротив – куда как превышает обыкновенное для Морского Народа. Ибо для последнего каждое зачатое и рожденное дитя равно чуду. Чудо еще большее – что ба-нэсхин несмотря ни на что не вырождаются и не проявляют к тому никакой расположенности.

Но к делу. Я познакомился с Сынами Моря (или, скорее, его Дочерьми), когда прибыл с первой партией паломников. Все жители, видимо, были на рыбной ловле, остались только двое (или, вернее сказать, две): хотя теперь я полагаю, что прочие просто затаились в глубине островка, не зная, чего от нас ждать. Мы немало дивились их виду, однако не склонны были принять их за неразумных, потому что эта пара явно обихаживала гробницу и немного знала церковную латынь. Сооружение над могилой имело, по правде говоря, удивительный вид: трехгранная пирамида из пла́вника со вкраплениями огромных раковин вдоль всех ребер. Наверху было водружено распятие, однако в сердцевине его красовалась огромная морская звезда почти рубинового оттенка. Здешней латынью я также был донельзя обескуражен – десяток-другой имен, в основном древних святых; и даже их местные жители ухитрялись уснащать свистами и щелканьем. Также я принял обоих аборигенов за детей и оттого возмутился еще более, когда пилигримы, едва успев перекинуться с ними несколькими знаками для глухонемых, стали приставать к женщине – вернее, той из двух, что казалась постарше и оттого имела чуть более округлые формы. На сей раз мне вняли, тем более что сама несостоявшаяся жертва весьма ловко увернулась от рук и стала в форменную боевую стойку. Как я сейчас понимаю, у насильников и так и этак ничего б не вышло: женщины закрылись бы, как те раковины, что ущемляют руку жемчужного ловца и навеки оставляют его на дне морском.

Почему я сразу употребил тут слово „женщины“? Из-за первого впечатления от не по-мальчишечьи гибких тел, гладких подбородков, слегка припухших сосков. Но, может быть, потому, что любая или любой из них может понести плод так же легко (или нелегко), как все прочие, и настоящих мужей среди них как бы нет.

Итак, мои готские подопечные пробыли на островке два дня и отбыли. По словам кормчего, надвигался шторм, а я понимал к тому же, что буря загонит хозяев назад в родную бухту, и не хотел встречи.

И вот я сделал непонятное пока самому себе. Препоручил тела паломников кормчему, души – моему диакону, а сам – сам остался на острове в одиночку. Нет, как оказалось, – среди многочисленного народа.

Ибо не праздное любопытство овладело мною, как я понимаю теперь, и не более простительное желание узнать то, что до сих пор пребывало в сокрытии, но не до конца оформившееся пока стремление защитить хрупкость и редкость новонайденных созданий.

Итак, до следующего прибытия людей я жил и смотрел. Мне без слов выделили место под неким рукотворным подобием глубинного моллюска, в каковой распяленной ребрами коже я спал в одиночку.

Через месяц снова повторилось почти прежнее: при первых сигналах впередсмотрящих ба-нэсхин отбыли на плотах, частью – переселились в глубь островка, и на сей раз я наблюдал из отдаления, а не стал ждать высадки пилигримов на месте.

Как оказалось, поступил я так не напрасно. С ними были вооруженные люди, что мне не понравилось, и мои братья по ордену, которые стоили того, чтобы поговорить с ними поздно ввечеру – и тайно. Когда всё кончилось и пришельцы отбыли восвояси, я получил в свое распоряжение троих ученых монахов-ассизцев, о которых знал только хорошее.

Так повторялось не однажды, и под конец мы составили целый отряд.

Да, это мы изучали здешний народ, вели ученые дневники и календарные записи. Это мы составили словари и сочинили краткие литургические тексты на языке наших питомцев.

И это мы тайно и по обоюдному желанию сводили и венчали франзонских, вестфольдских и готских мужей с нашими новокрещенками. Пусть кое-кто счел бы это грехом – и даже смертным, – но мы оказались правы. Ибо как среди самих Детей Моря, так и среди смешанного потомства не встретишь ни одного с теми из жутких недугов, что способны передаваться с кровью и семенем и метить, за грехи их родителей, всех потомков до седьмого колена. Кроме того, полукровки все как один весьма хороши собой, немного светлее кожей и волосом, выше ростом и плотнее телом, чем Дети Моря, а их собственные дети появляются на свет во всех смыслах быстро и легко. Хотя изредка рождаются равнополые, а также мулы и мулицы – но это встречается и у обыкновенных людей.

Какие еще таланты родичей перепали людям со смешанной кровью – я не могу полностью судить. Наши отцы расходятся во мнениях, хотя согласны в одном: таланты сии чаще всего находятся в состоянии латентном , то есть скрытом или, как еще говорят, батин – и могут быть извлечены исключительно путем многих верно направленных браков.

Оттого я убеждаюсь все более, что отцу Колумбану – благодаря неизреченной милости Господней – удалось или сотворить (это вряд ли), или спасти вечную душу каждого из своей паствы и что самый страшный грех он с них всех смыл. Я впадаю в кощунство, но как еще объяснишь дивную крепость их плоти и относительно малое число телесных страданий, кои они претерпевают в своей ближней жизни?

Итак, мы охраняли гробницу в перерывах между нашествиями, исполняли пастырский долг – и продолжали вести свои наблюдения над диморфами , как обозначил их ученый брат Плантагенист. Несколько позже некоторые из нас пришли к выводу, что любимый народ наш всё-таки делится на мужчин и женщин, однако это проявляется поздно и не слишком бросается в глаза – тем более, что никто из них не обрастает волосом помимо того, что пребывает на голове. Можно было бы сказать, что практически до периода взрослости, то есть времени, когда становится возможным зачатие, они носят ангельский чин, если бы это – снова! – не казалось сугубым кощунством. При этом зачинать и оплодотворять – примерно с четырнадцати-пятнадцати лет – могут и те и эти, дело лишь в степени вероятности. Во времена потрясений и катастроф число рождений увеличивается именно за счет мужчин, которые сравнительно легко переходят и к кормлению грудью. Вынашивание младенца и роды по видимости тяжело проходят у обоих полов, по причине малого размера утробы, однако их последствия сравнительно легко преодолимы: смерти родильниц и новорожденных наблюдаются куда реже, чем во Франзонии, Готии и даже в Скондии. Я так думаю, что именно из-за невеликого роста Дети Моря и носят плод не полные девять месяцев, а всего лишь восемь – хотя это считается не с момента зачатия, а с мига, когда плод причалит к своей пристани. Ибо оплодотворенное семя плавает в детородном мешке, не прикрепляясь к его стенке, пока не наступят сытные и покойные времена. Кроме того, будущие матери во время беременности пребывают почти постоянно, да и рожают в родной для них соленой стихии, подражая в том их любимым морским тварям, и это немало им помогает.

Плодоносные частицы по виду совершенно одинаковы у тех и других: размером ближе к женским, количеством – скорее к мужским. Мы рассматривали их через сильнейшие скондийские стекла, оттого и говорим с большой долей уверенности. Что касается тайных членов, то приличие и данные мною обеты мешают мне описать сие с надлежащим тщанием и подробностью; хотя научные устремления, подобные тем, за которые был изгнан и скитался святой Колумбан, в целом уже превозмогли и мой стыд, и мое смятение. Куда уж дальше, подумаете вы!

У них нет семей в нашем понимании – не оттого, что нет ни мужей, ни жен, но просто потому, что дети составляют самую великую ценность Детей Моря и являются достоянием всей огромной морской семьи, включая сюда и Помощников. Я не ведаю также, считают ли ба-нэсхин – и можно ли у них считать – кровосмешением рождение ребенка от двух сестер или даже двух братьев, как случается после военных стычек или особенно разрушительного шторма, ибо все они считают себя одинаково братьями и сестрами, и только матери становятся им безусловно известны.

Добавляю еще. Некоторые наши братья предполагают также, что святой и не уничтожал греха людского рождения, но просто причислил, как бы приписал нелюдей, прямых обезьян к роду человеческому, но это претит мне куда больше иного, ибо унижает сии дивные творения Господа нашего. Здесь я пользуюсь случаем, чтобы воспротестовать против этого еще раз. Также не стоит апеллировать к чуду, если возможно объяснить дело обыденными причинами. Ведь чудо – вещь то ли редкая, то ли не дающая нам себя понять.

И еще. Как многие люди, которые всю жизнь проводят у моря, его Дети – превосходные ныряльщики. Они могут задерживать свое дыхание на неопределенно долгое время, иногда без видимого вреда для себя набирая соленую воду в легкие и тем самым утяжеляя свою плоть. Выйдя на берег с добычей, они почти так же легко от воды избавляются. „Пьют море“ для утоления жажды эти люди с той же пользой для себя, что и пресную воду. Я так думаю, внутри у них есть некий малый орган типа железы или второй печени, который фильтрует, извлекает или расщепляет горькую соль, но мы не смели подступиться с ножом даже к покойникам.

И снова прибавлю, ибо не хотел сразу выдавать их главную тайну. У Детей Моря имеются, как я обмолвился ранее, верные помощники – нет, скорее друзья. Ба-фархи, то есть Водные Скакуны или Морские Кони. Огромные животные, что дышат воздухом, но постоянно пребывают в воде или под нею. Когда всё спокойно, они играют, выделывая прыжки, колеса и пируэты, и невозможно представить зрелище прекраснее, чем эта живая сталь, эта подвижная ртуть, изогнутая, точно сабля. Огромные черные тела, будто покрытые скользким лаком, белое брюхо, глаза сощурены в лукавой усмешке, из воронки наверху изредка вылетает фонтан – гордый плюмаж в виде водяного пера. Но это и почти абсолютные убийцы, что неудивительно в мире меньших наших братьев; хотя милосердие им также свойственно и вообще иногда кажется непостижимым. Не однажды они спасали от потопления, в точности как своих сородичей, и рыбака, чья лодка перевернулась, и даже охотника на акул, что пытался отогнать, обжечь их огненным снарядом, но загорелся сам. Даже тех чужаков жалели они, что охотились на них ради их будто бы целебной крови, скорее красной, как у человека, чем синей, как у рыбы… Хотя и правда: нечто в ба-фархах воистину целебно для человека.

И вот я ныне думаю: можно ли поименовать скотоложеством ту теснейшую близость, что возникает между Морскими Людьми и этими созданиями? Когда сливаются не семя и не тела, а слюна, слизь и слезы человека и зверя – и оттого человек обретает непревзойденную телесную мощь вместе с умением пребывать в чуждой ему изначально стихии, а зверь – гибкий разум и способность к членораздельной речи?

Еще одно. Возможно, по причине доступности природных богатств – кораллов, раковин, жемчуга, сокровищ, поднятых с затонувших кораблей – ба-нэсхин не корыстны: и это также привлекает к ним и побуждает их защитить. Такое желание пробуждается у каждого истинного человека. Таковое стремление будет свойственно, мы надеемся, и нашему неведомому пока владыке с морским прозвищем и долей морской крови в жилах, которого зачнут, вырастят и воспитают для нас в самом сердце Земного Народа.

…Я захожу в море по пояс. Оно приподнимает и ласково колышет мою рясу. Ба-фархи любят есть сырую рыбу из рук человека, хотя в море ее довольно: может быть, чтобы слегка напугать нас своими зубами, возможно, чтобы продемонстрировать свою дружелюбную силу. Это последний раз, дети мои… Завтра я уезжаю от вас – и увожу с собой эти свои записи».

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Я свернул рукопись в трубку и вложил обратно в футляр.

– Мор, зачем ты привез мне это из замка Ас-Сагр? Наши ассизцы и так это всё знают. И отчасти именно от этого человека.

– Написано красиво. И сами факты, и пророчество. Это не его рука, однако список древний и пророчество дословное.

– Оно не про тебя, надеюсь?

– Мне говорили, что работа велась еще с нашей Тетушкой Заботой. А что до предвидения и надежды – это обычно для человека.

– Ты не ответил.

– Как я могу знать?

Моргэйн, мальчик… нет, юноша с морским именем, рожденный морской царевной, насупился и наполовину вытянул из ножен свой кинжал: тусклая черная сталь, рукоять из акульей кожи, в перекрестье – смеющаяся женская головка со змеящимися кудрями. Стелла заказала на добрую память или наши Братья подарили в честь первой – или какой-то еще – ступени или степени познания?

Нет, он не был по-настоящему похож ни на Хельмута, ни на свою мать. Сам по себе: смесь диковинных кровей. В нем ждали своего часа многие из тех, кто был нарочито разведен в стороны. Ждали, чтобы слить свою кровь воедино для…

Для чего, спросил я свой внутренний голос. И он замолк на полуслове…

Моргэйн провел пальцем по лезвию, по-детски сунул его в рот. Вбросил кинжал в обтянутые бархатом ножны.

– Острое. Ты знаешь, для чего меня готовят. Надеюсь, через несколько лет я стану хорошим водителем плотов. Настоящим всадником ба-фархов – только уж очень трудно надевать упряжь на такую силищу, а верхом безо всего у меня, боюсь, не получится. И настоящим вождем Сынов Моря тоже сделаюсь. Тогда я успею сделать то, что надо.

– Как князь?

– Или как барашек. Ягненок. Агнец, – он ухмыльнулся, растягивая последнее слово, будто…

Будто мужчина, которому надо лишь пройти последнюю шлифовку. Он шутит, он нисколько не подозревает сути дела, полагая, что вот теперь ему предстоит самое сложное. Но уже преодолены пороги, обогнуты тихие омуты, пройдены главные испытания. Самое неподъемное и впрямь ждет – но лишь в конце.

Я боюсь. Что я сотворил – скажет ли, объяснит ли мне хоть кто-нибудь?

Через сутки мой внук уехал из Скондии – как оказалось, навсегда. И теперь кляну себя: даже собственноручный мой список с монашьей рукописи я не попросил – а он не взял на память.

Знак XII. Филипп Родаков. Рутения

– Вот теперь я точно понимаю про петлю, – сказал я, рассматривая зыбкий абрис. – Что я не соврал в своем предвидении. Свить петлю – значит этакий спиральный узел поверх неправильного овала закрутить на западный манер. В точности как на этой, блин, странице.

– Не бери в голову, старичина, – Торригаль ободряюще хлопнул меня по тощему плечу.

– Напомнил, кстати. Я еще только в глазах приятелей старик, а нашему Арману… погоди… да лет семьдесят без малого? Ах, даже семьдесят один. На неприятные мысли наводит. Сколько у вас в Верте годиков прошло, а?

– Сколько надо. Еще нам всем, однако, не конец. Там самое зубодробительное теперь начнется.

– Ну конечно. Ты ведь выполнил задумку – родил живой клиночек всем на погибель. Тот, что у Мора на поясе или чуток пониже.

– Ах, это? Нет, нимало. Просто небольшой сувенир от моей Стеллы на прощанье. Кто платочки дарит, кто цветочки, а она – железяку. Вот разве что, как говорит, к телу своему выкованный кинжал приложила, как одну икону к другой и малый пхурбу ко всеобщему эталону ростом в тибетского монаха.

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знаешь, просто идет война.

Просто где-то там кто-то умер.

Знаешь, может быть, это наша вина,

Но ты об этом лучше не думай.

Знаешь, а кровь стекает с плахи,

Как по приговору текли чернила.

Ты в них запачкал рукав рубахи…

В смерти других я себя винила.

Знаешь, сейчас ты смотришь во Тьму.

Знаешь, а стал ты очень жесток.

Знаешь, а я всё никак не пойму —

Ты стать другим не захотел иль не смог?

Е.А. Гончарова

Что я могу поделать со своей проклятой жизнью?

Король не разъезжает по гостям, когда зовут в другие страны, он почетный пленник своей земли. Только я не король. Я просто самый главный амир, то есть наиболее высокопоставленный чиновник в Скондии. Разумеется, нам нет нужды далеко путешествовать, нас оберегают совсем как любимую женщину и даже рекомендуют временами накидывать головное покрывало или плащ с куколем. Но это почти ничего не значит.

И когда король Ортос всемилостивейше пожелал, чтобы я прибыл, наконец, в его стольный город Вробург с ответным визитом, я не мог, по совести, ничего возразить. Королева вскоре после того, как я забрал их наследного принца, родила хилую девочку и более не зачинала. Моего внука до сих пор тщились воспринять как того, кто принесет отцу в дар Скондию и остров святого Колумбана, но Скондия никогда не была его достоянием иначе, кроме как для чести, а на острове его личными стараниями вызревало нечто прямо противоположное отцовой затяжной войне, хотя отнюдь не мирное. Ну и, разумеется, сам Ортос ведь уже пятнадцать лет как побывал в Скондии вместе со своей короной и мантией и имел полное право на ответный визит тамошней верховной власти.

А что я, непосредственный виновник главных королевских затруднений, – всего-навсего пятая спица в колеснице, главная дырка в колесном ободе и что одним мною у Скандии не будет ни конно, ни людно, ни оружно (цитата из одной рутенской пьесы о тиране) – это Ортоса не волновало ничуть.

Итак, вначале я от души переговорил с Турайей. С нею у нас постепенно сложились такие отношения, что впору было б и развестись – так мало она меня видела. Махр я выделил бы любой, какой она захотела, – он по-прежнему вращался в том общем хозяйстве, которым от моего имени единолично заправляла она. Турайа, тем не менее, как противилась всегда, так и теперь сказала четкое «нет». Путь будет тень мужа – но моя, Арманова, тень.

Потом я вызвал к себе моих конфидентов и порученцев и выбрал самого из них толкового, чтобы свалить на него управление скондийскими делами. А под конец…

И под самый конец, когда уже, как у нас говорят, увязывали узлы и вьючили их на верблюдов, то есть, в данном случае, на лошадей, я отправился с визитом к сестре.

В часовне святой Юханны хозяйничали новые братья – ветвь ассизцев, грегорианцы. Верховный епископ Вертдома утвердил их лет десять назад и придал им особенный статус – как братьям, которые специализируются на врачевании недугов, передающихся по наследству. Юханна была их личной патронессой или патроном: ибо как она, так и почти все грегорианцы были пришлецами из иных земель. Скондийцы чтили другого покровителя: нашего дорогого Туфейлиуса, о котором никто почти не знал, жив он или уже помер. Ведали только, что он в Аламуте.

Вопреки скондийским обычаям, часовня украсилась статуей Юханны – рыцарские доспехи вышиной в локоть, с закрытым забралом и саблей на боку. Забрало и кривой скимитар вместо прямой шпаги были уступкой хозяевам, которые считали изображение человека ложью и клеветой на него, но что еще хуже – кощунственной узурпацией прав Всевышнего. Так что я преклонил колено перед серебряным паладином и затем обратился к настоятелю этого малого храма с просьбой – на краткое мгновение дать мне сердце моей кровной и молочной сестры прямо в руки. Он понял зачем – и не воспротивился.

Небольшая позолоченная рака содержала в себе еще один футляр, из эбена. В нем покоился резной шар из древней кости животного по имени маммут, или подземная мышь. И уже оттуда священник с благоговением достал как бы розу из черного янтаря, вложив ее мне в ладони.

Как бы искра тотчас прошила мне руки до самых запястий. Я тихо ахнул.

– Он ответил, – монах кивнул мне и бережно отнял святыню.

– Я не слышал ничего – ни ушами, ни сердцем, ни душой, – воспротивился я.

– Ты скоро услышишь, амир, – ответил он. – Слова придут к тебе вместе с семенем, что зачало вас обоих, и с молоком, которое вскормило тебя и Юханну. Только побудь здесь еще немного – или даже того не надо: просто иди и живи дальше таким, как был.

И благословил меня.

Когда во мне появились эти строки? В детстве я слышал их на паперти от безумной вестфольдской нищенки, что, как говорили, потеряла в море мужа, готского рыбака, за которым уехала в другие земли и позже вернулась доживать дни. Она имела привычку трижды, а то и более повторять середину каждой строки, с подвывом поднимая тон к их концу. Но позже слова эти и мелодия стерлись, как я полагал, без следа.

Вот она, эта песня, это смутное и темное предсказание фрайбургской вельвы или сивиллы.

Не вернётся никто – только в дверь постучит чужак,

Тот, что, верно, блуждал – в глуби кромешной могилы.

Нет сказаний про ту – что стояла, зажав в кулак

Из ряднины свой плат – и вряд хоть слезу уронила.

Лишь полуночи свет – загорится в ответ ветрам,

Только ртутная мазь – не сглазь! – на бездну прольется,

Из чешуй твой челнок – в шуршащий войдет песок,

Мой любимый чужак – мой враг – вина изопьет из колодца.

Значило ли это, что я не вернусь в Скон-Дархан? Или вернусь, но совершенно чужим, снова вечным странником, будто бы и не было сих плодоносных лет, когда я вязал и разрешал, расчищал и строил? Я не знал: однако страшиться было уже поздно. Всё уже решилось независимо от того, хотел я того или не хотел. И на пальцах моих уже остался от сердца Юханны еле заметный и такой неправдоподобный черный налет – будто гагат слегка стирался о них, пылил, как говорят ювелиры.

Наш небольшой караван, состоящий из десяти подседланных лошадей, пяти заводных и пяти вьючных, которых тоже можно было при случае использовать под верховое седло, тянулся вдоль улиц и парков Вард-ад-Дунья, будто и он, и земля моя, покрытая заснеженными, спящими садами, рассеченная чешуйчатыми, вьющимися змеиными путями, была бесконечной. Так долго – и так тоскливо.

Однако границу мы пересекли куда раньше, чем хотелось, и дальше двигались по широкой дороге, вымощенной плоскими известняковыми плитами, местами выщербленными. Неважная замена почти не снашиваемой армированной черепице Скандии – новинка, которую я успел внедрить, – однако и то хорошо, что король даже в годы войны не допускал на ней разбоя и потравы. И мы, и наши животные шли невредимо: мы – располагаясь на привал на специально отведенных для того придорожных площадках, кони – выбивая копытом из-под снега мерзлую озимь. Было весьма любезно для местных властей постоянно подсеивать на обочинах главной франзонской дороги кормовой овес, рожь и пшеницу, подумал я. Стоило бы и мне… нам завести нечто подобное. Не для солдат, а для купцов.

И еще мельком проскользнуло в мыслях: что Ортос с нашими беглыми, в таком случае, делает, чтобы не вредили? На бойцовое петушиное мясо пускает?

Вот так шли наши кони – без приключений и без большого почета. Время от времени попадались отдельные пешеходы и тележки, запряженные одвуконь, даже небольшие группы путешествующих, однако воинских отрядов, которые шли в нашу сторону, не попадалось. Нашу – или одну с нами? Снова мысль моя раздваивается не к добру.

Наконец показались более или менее знакомые места. Тут я когда-то охотился с приятелями, покупал на ярмарке наряды, съестные и оружейные припасы, даже на пару с Хельмом, переодевшись, бегал за смазливыми крестьяночками. Только вот всё это поглотил разросшийся город. Здесь огораживали куски земли, возводили загородные дома, иначе – виллы: богатые и не очень. То и дело мелькали прихотливо остриженные деревья, кусты бирючины и кизильника вместо высоких чугунных решеток – последняя мода, также как и держать у такой ограды, и так почти непроницаемой, мощных сторожевых псов.

Когда-то я весело проводил здесь свое молодое время.

А теперь старик ехал отдать долг зрелому мужу…

Укрепленный город на первый взгляд показался мне почти прежним. Те же крутые подъемы и широкие каменные ступени, что мешали всадникам и повозкам, отчего внутрь стен входили по преимуществу пешком или восседая в паланкинах. Стражники, проверяя наши документы, любезно объяснили мне, что теперь здесь находится королевская резиденция, казармы Ортовых гвардейцев, а также особняки самых приближенных к нему лиц. Оттого и врата укрепили и сделали тройными.

Внутри Вробургской цитадели на месте привычных мне ярких сезонных цветов господствовали одни военные краски. Флаги, стяги и вымпелы, узкие раздвоенные косицы – флажки отрядов морской пехоты, гербы на плащах, щитах и фасадах, шнуры, аксельбанты и веревки через плечо. Из-за всего этого нам пришлось петлять и плутать, ища объездных путей, и я кстати полюбовался через щель между домами на памятную мне главную площадь. Арена наших с Хельмом трудов была превращена в амфитеатр с дубовыми скамьями, что были намертво закреплены на земле. Посередине было некое возвышение наподобие древней румийской схены для актеров, из чего я заключил, что тут есть кому продолжить весь букет старинных традиций.

Ближе к концу дня мы расположились в специальном гостевом доме для королевских гостей и чужеземных посланцев и тут же выгрузили свое имущество. Почти всех моих сопровождающих и добрую половину лошадей я отправил назад, оставив себе лишь двоих старинных – то ли слуг, то ли помощников. И дал о себе знать королю – хотя это было скорее данью вежливости. Король и так был осведомлен.

Он принял меня через неделю – как раз были официальные то ли проводы рекрутов, то ли представления вестфольдских и готийских дипломатов. Королева Библис там не присутствовала: в кулуарах говорили, что не отходит от дочки, которой последнее время сильно нездоровится. Бледная немочь, похоже.

Ортосу вовсю шел пятый десяток: по-нашему – муж в полном расцвете сил, да и семя Хельмута должно было сказаться. Однако он выглядел едва ли не моим ровесником: уже не тонок, а просто худ, движения ломкие, как прошлогодняя ветка, щеки впали, глаза, по-прежнему сохраняющие молодой азарт, слегка повыцвели. Словом, сдал позиции он изрядно. На людях мы обменялись малозначащими любезностями, но уже прощаясь со всеми, он показал мне глазами: жди.

В самом деле, почти тотчас же после исхода публики подошел его камердинер (никак не Фрейр, тот явно поднялся повыше) и сообщил, что их величество переоделись в домашнее и ждут меня.

Когда меня привели, Ортос ходил взад-вперед по своим малым покоям, облаченный в теплую распашную камизу скондийского покроя.

– Дэди Арм, рад тебя видеть.

Я молча кивнул и поклонился. И тут он с ходу спросил:

– Ты можешь дедовой властью и отцовским именем урезонить мою жену вместе с ее сыном?

Бахиру? В чем дело? О ней самой я услыхал впервые.

– Разве моя дочь…

– Мы разъехались, это неофициально, разумеется. Она безвыездно живет во Фрайбурге и через день наведывается в свою отчину. Ну, своего милого сынка. Заправская аббатиса и мою дочь на тот же путь наставляет. Принцессу Бельгарду. Тебе ничего такое имя не напомнило – когда мы огласили нашу радость по поводу ребенка в официальном извещении?

– Начальная буква Б, как у Дочерей Энунны – я кивнул. – Но и старинное вестфольдское имя.

– Они обе против меня и заодно с монахами-рыболюбами. Не какими-нибудь придворными и городскими – с отпетой деревенщиной.

– Тебе это не по нраву? – ответил я суховато. – Что и монахи, и твои женщины стремятся к простоте?

Рыболюбы. Меткое словцо, стоило бы перенять или хотя бы принять к сведению. Ох, кажется, оно имеет в виду не заурядную пятничную диету, а кое-что иное…

– К северному готийскому побережью они стремятся, – с досадой проговорил Ортос. – Учредить полный мир. Возвести дамбы, насыпать перед ними гальки, песка и плодородной земли, а сзади – углубить дно, устроить причалы и гавани. Ихние многопудовые лошадки, видите ли, на берег выпрыгивают и оттуда уйти не умеют – а шкура через сутки насмерть пересыхает. Десять человек… то есть этих ба-инсанов… еле с сухого места на катках двигают.

– Ихние? Чьи именно? Ваше величество, выражайтесь яснее.

– С тобой? Да ты и так понял всё – и куда больше.

Но объяснить соизволил. Как я и полагал, морское и заморское учение Моргэйна заключалось в том, что он должен был поладить со своими будущими вассалами – недаром его как бы причащали их крови и плоти. Вот он и поладил: через голову отца-зачинателя. Взял сторону Морских Людей, или, как говорят, их руку; нет чтобы им самим под эту руку подпасть. И желает – при полном согласии матери, а, возможно, и младшей сестры, – получить в лен ту часть готийского морского побережья, на которой привыкли садиться рутенские летуны. Она освобождена для них с запасом и по большей части вообще пустует, ибо для разгона и торможения колдовским агрегатам не нужно и двадцатой ее части. Да и местные жители из суеверия считают эту узкую каменистую полосу про́клятым местом. Надо же, сама себя вроде как ровняет!

Всего-навсего работа океанских приливов, подумал я вдогон его восклицанию. Они тут сильные, раз уж и ба-фархов могут из моря выбросить. Особенно тех, что увлеклись спасением двуногого племени.

– Король, твой сын надеется принести тебе Морской Народ в дар.

– Не раньше, чем когда я умру, – он хмыкнул. – Ты думаешь, за кем тогда останется Земля Колумбана?

– За теми, кто на ней жил, – ответил я.

– Жил или живет?

– Есть разница, ваше величество?

– Для меня есть. Там теперь поселения моих готийцев, рыбные промыслы, разработки кораллов, устричные и жемчужные отмели. Не гляди на то, что идет потасовка с пиратами. Я рачительный хозяин… дэди Арм.

– Думаю, что да, – я помедлил, глядя на свое отражение в натертом паркете. Оно мне чем-то не понравилось.

– Так каков будет твой ответ?

– Как владетеля соседней державы или как родича?

Судя по выражению глаз, Ортос едва не вернул мне мое собственное «есть ли разница». Но сдержался.

– Властелину Сконда я не могу приказывать. Родича могу… попросить. Совладай хоть немного со своим внуком, Арман! И со своей дочерью.

Сам не понимаю, что нашло на меня вот так сразу. Похоже, то, что наш любимый Орт уж слишком «ногою твердой встал при море». Как медведь на берегу горной речки с резвящейся там форелью.

Кто хочет не мира, а власти, тот получает власть над выжженной, обезлюдевшей страной. Этого я не мог сказать ему – принял бы за изрядно наскучившее общее место. Что было истинной правдой и в первом, и во втором смысле.

– Я не могу приказывать даме, которая отошла от меня к другому, а в равной мере – и ее потомству. Тем, для кого я лишь отчим, – ответил я.

Это было неточно. Отцом либо отчимом я мог быть лишь для нее, но не для ее мужа и тем более ребенка. Это было почти обтекаемой формулировкой. Ортосу следовало бы еще спросить, не приемная ли дочь моя Бахира, и лишь тогда уже смекнуть, кто именно был моим ратным предшественником. Однако он резко вскинул голову и уставился на меня ничего не понимающими, всё сразу понявшими, полными безумия глазами.

– Я могу идти, владетель? – сказал я с некоей нарочитой учтивостью.

– Конечно, – пробормотал он. – Естественно…

По дороге обратно я мельком глянул в одно из стоячих зеркал, которыми король уснастил (оснастил?) все стены. Стекло было отлито небезупречно и шло как бы волнами или рябью, точно вода под ветром, но на сей раз я нашел, что выгляжу не так уж дурно для своего возраста и положения.

Фигового.

Ибо на здешнем постоялом дворе меня уже дожидались учтивые люди с закрытым паланкином, которые высказали мне сердечное пожелание его величества. Отныне мне предоставляют отдельную резиденцию и особо почетную охрану, а также полное содержание от городской казны. Поскольку теперь, – как мне раскудряво объяснили, – уже меня можно считать заложником благополучия и благоразумия принца Моргэйна, а не его – заложником обоюдных дружеских отношений. Также мне любезно разрешили взять с собой мою прислугу, но я заверил их, что в том нет ровным счетом никакой надобности… Пусть пока на воле погуляют.

Полулежа в полутьме за наглухо задернутыми занавесями моего экипажа и раскачиваясь в такт его движению, я размышлял, не напрасно ли я выразился перед королем этак обиняками, между делом, под сурдинку совершенно иной музыки? И снова решил, что нет. Не напрасно. Теперь он обратит весь пыл своих королевских чувств на меня… А его семейство получит время для приведения в порядок своих дел, в чем бы они ни заключались.

И еще я думал о том, что когда-нибудь да надо платить по счетам, которые выписывает тебе натуральная действительность – и твое собственное давнее упрямство. Только я еще не полностью себе представлял – чем и как. И кому.

Знак XIII. Филипп Родаков. Рутения

– Да уж, подпортился наш любимый королек, – вздохнул я. – Завоеватель, как его достославный прототип. С чего бы это?

– Порча подобного рода начинается с личных обстоятельств. Сначала жена изменила, потом сын подорвал всякие устои. Старшую дочку ему еще раньше запретили, – пояснил Торригаль. – Вот он и взялся пожирать сыновей, как Сатурн. Своих и чужих.

Я не очень понял: про войну он это или кое-что вдобавок.

– А уж Арман-то как разгулялся напоследок. Только я чего не понимаю, – сказал я. – Ну что его захотят попридержать, дабы Моргэйн лучше папочки слушался, – это было понятно и ежу. Что попросят помощи или там совета – еще понятнее. Но зачем наш Арман медведя за кольцо в носу этак без предисловий дернул? Он что, не предвидел бурной королевской реакции? Нет, я бы точно замял эти давние дела. Подумаешь, кто-то не так и не на том женился и вышел замуж.

– Совсем напротив: именно так и на том, – возразил он. – Только извилисты были пути Провидения. Как та самая удавка на двоих.

– Ты имеешь в виду брак? – отозвался я.

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Если бы я был горожанином, который отродясь не выходил за стены иначе, как по ярмарочным и свободным от работы дням, я бы ничего и не почувствовал, право. Никакого утеснения свободы – по крайней мере, на первых порах. Обширный сад, весь будто растрепанный от снега, что возлежит на ветках целыми охапками и то и дело срывается тебе за шиворот плаща, кованые решетки на окнах первого этажа – а второго тут и не было. Прекрасная кузнечная работа не позволяла предполагать ничего позорного для меня: простое требование безопасности в стране, где ворам не отрубают рук, а просто и незатейливо вешают, невзирая на то, сколько дней они до того не ели. Незатейливо – значит по-домашнему, без привлечения мейстера: пришлыми солдатами или местной стражей. Вот убийц всего-навсего укорачивают прямым мечом на одну из двух главных конечностей по выбору, – язвил мой охранник, – оттого-то и нужны вам, сьер Арман, такие охранители, как мы с моим хорошим дружком.

Охранители. Охренители. Ну да. Простукивают стены, лязгают замками и запорами на внешней стороне двери. Выворачивают кверху корешком и трясут те книги, что я прибывают ко мне из королевской читальни и иных достойных мест. Щупают и смотрят на свет составленные для королевского кастеллана перечни с наименованиями тех вещей, которые мне потребны. Пробуют изо всех блюд и кубков мою еду – чтобы не отравили или какой-либо иной подляны не подсунули. Вроде обломанного бритвенного лезвия. Перетрясают одежду и постельное белье на предмет животных паразитов. Я подозреваю, даже мою ночную вазу мимо них не выплескивают.

А ведь мы с Моргэйном, по всему вероятию, представляем собой сообщающиеся сосуды (ну да, в монастырской школе у меня был неплохой балл по натурфилософии). Стоит ему посильней начудить неведомо от меня – и сразу начинаются строгости, думал я. Как из горячей воды в холодную и обратно. Хотя, возможно, первое зависело не от второго, а от прихотей и происков третьих лиц?

…В этот зимний день совсем рано утром я проснулся не от лязга запоров на моей личной двери (стражи мирно спали за ней, не пытаясь внедриться ко мне до рассвета), а просто оттого, что локтях в двух от пола реяли удивительные алые огоньки. И мигом сел на ложе, опустив книзу босые ноги. Спал я, в общем, одетым – по причине середины зимы было холодновато, но, спасибо, хоть понизу не дуло.

– Уже проснулись? – отозвался грудной голос, не лишенный некоторой приятности. – Мы уж так старались не шуметь – даже петли смазали и поперечные брусья войлоком обернули. Фалассо, свечу зажги. Сафта агни шаатаххи.

Зажглось толстенное восковое полено, воткнутое в широкобортную чашку, и опустилось на столик неподалеку от меня, распространяя непонятный запах: будто бы жженой пыли или золы. Свету сразу прибыло вдвое.

Двое. Статная, темноволосая и кареглазая женщина непонятного возраста – только что молодая: широкие плечи, тонкая талия, узкие бедра. Коса свернута в пышный узел и опущена в некий кошель из тонкой золотой нити – девушка или, вернее, незамужняя. Дворянская долгая туника поверх светлой рубахи с подвернутыми рукавами скроена так ладно, что и без пояса обрисовывает фигуру. Это вам не имперский «вампирный» наряд, как смеются над по-готийски разряженными в кисею дамочками.

Рядом, наполовину отвернувшись, – слуга, совсем мальчик: ей по плечо, наголо острижен и одет просто: в некрашеную холщовую рубаху и шаровары. Он помешивает…

Тлеющие уголья в высокой жаровне на ножках. Добрая половина света от нее. И тот самый запах.

– Кто и что это?

– Подарок от повелителя, – ответила женщина. – Не бойтесь очень-то, сьёр Арман Шпинель. Просто велено вам строгие кандалы нацепить. А это значит – на заклепки их ставим. Не на замки. В скважине-то плевый пустяк отмычкой поковырять – да хоть зубочисткой!

– С кем имею честь?

– Простите, что не назвалась. Мейсти Эстрелья, знакомая ваша, если не запамятовали. Мария Марион Эстрелья, если сказать полностью.

Голос был даже не спокойный – уютный какой-то. Эстрелья? Ох, Всемилостивый и Всемилосердный…

– Понимаете, дело ведь деликатное, – поясняла она деловито, поворачивая над огнем какой-то большой гвоздь с круглой грибной шляпкой. – Батюшка не желают огласки. Неудобно так обращаться с тестем, понимаете. А со мною всё останется в семье, так сказать… Нет. Не вставайте, не двигайтесь. Так и сидите пока.

Тон изменился прямо без переходов, и в тот же миг ее спутник скользнул ко мне, как угорь. Или как змея.

Морской Народ. Конечно! Взрослая… особь. Всю мою расовую терпимость как языком слизнуло. Ну да, оттого наша мейсти и ходит всего-навсего вдвоем, а не с парой дюжих подмастерьев.

Фалассо. От готийского слова «Море». Не имя – прозвище. Или все-таки…

– Кто это? Женщина, которая может оплодотворить, или мужчина, способный вы́носить?

При этих моих словах существо улыбнулось – или, скорее, оскалилось. Зубы на исчерна-смуглом лице казались белоснежными и были хищно заострены – то ли нарочно, как это принято у дикарей, то ли сами по себе. Ногти – или когти? – имели такую же форму.

– Это моя рабыня из пленных. Заботами его величества папочки на рынок их доставляют без перебоев. В «Вольном Доме» таких уж добрый десяток.

Неужели и до такого дошло? Пленники. Или перебежчики? Нет, пожалуй. Не такой у них норов. Однако – рабы тоже не их…

– Раз вы захотели бодрствовать, то придется малость подождать, – бросила мне прекрасная палачиха, обернувшись ко мне спиной и шуруя в жаровне щипцами. – Огонь еще раздуть требуется и штуковинки согреть. Белье чистое?

– Вам какое дело?

– Раз в неделю будем снимать приходить. И белье, и железо. Банный день, однако. Или в Скондии раз в эту ихнюю декаду моются?

Фалассо опять хихикнула. Для рабы она держалась уж очень вольно, заметил я. И еще эти спутанные ожерелья под рубахой: самородный серый жемчуг и отломки пурпурного коралла на серебряной нити. Дорогое и редкое украшение.

– Так. Порядок в танковых частях, – Эстрелья выпрямилась, зажав щипцами что-то вроде большого гвоздя с широкой шляпкой. Гвоздь переливался, точно рыжий опал.

Танками здесь называют огромные цистерны для горькой воды, которую нельзя пить без обработки. Так что я не совсем ее понял.

– Сьёр Арм, встаньте, прошу. Сейчас мы вас по всей форме обрядим, – Эстрелья кивнула своей помощнице, и та, лязгнув, достала из объемистого мешка груду новеньких, с иголочки, стальных цепей.

– Сначала ноги. Не брыкайтесь – нарочно мы вас не обожжем. Негоримая базальтовая прокладка под кольца поставлена, вроде кудели. Вы уж не обессудьте – нам говорят, а мы творим да знай себе до времени помалкиваем.

Тем временем обе возились над браслетами: Эстрелья била по широкой шляпке молотком с длинной рукоятью, Фалассо клещами придерживала с оборотной стороны чугунный брусок. Удивительно, однако сия наполовину живая наковальня даже не шелохнулась: в самом деле, неприятностей мне не причинилось никаких, ни ритмического биения по плоти, ни особенного жара. Кроме разве что пригоршни колючих искр.

– Руки. Прямо перед собой протяните.

Та же история: класть меня наземь и самим ложиться они не захотели. Решили показать сразу и силу, и сноровку? Поистине, мышцы Фалассо были как жидкий камень, вернее, как сама вода, которая мгновенно проявляет свою изменчивую и неколебимую природу.

Когда они закончили и отошли от меня, любуясь, я понял всю прелесть новейшей конструкции. Это был так называемый «Паук», или «Краб». Цепи, ложась вдоль спины, соединяли мои конечности попеременно и крест-накрест: левую руку с правой ногой, правую руку с левой ногой. Кроме того, обе цепи продели через кольцо, которое можно было при надобности взять на крюк и присоединить к другой цепи, настенной или принадлежащей подъемнику. Пока это кольцо крепилось на широком кожаном ремне с пряжкой. Ремень можно было расстегнуть, приспустив средокрестие до пояса – единственная степень возможной свободы! Сие хитромудрое устройство позволяло спать на животе или на боку (самая здоровая поза), стоять, неторопливо ходить и – с некоторым напуском – сидеть на табурете. Вдобавок, риск того, что узник удавит тюремщика ручными цепями, был равен сифру , то есть, по-здешнему, был нулевым.

– Вот. Носите на здоровье. Сейчас только чуть поостынет.

– И за какие заслуги мне этот сановный знак?

– Подумайте сами. У вас своя голова на плечах, у меня своя. Говорят, что вы либо ханиф, либо вообще марабут. Словом, ускользать умеете от высокой ответственности.

– Если в Скондии об этом узнают, – ответил я раздумчиво, – как бы ваш батюшка в другую заваруху не ввязался. Со стороны тыловой части.

– Из-за одного вас военных действий не начнут.

– Ты политик?

– Нет, я просто имею разум, а вы официально в гостях. Как с вами в этих гостях обращаются – это еще надо из первых рук узнать. Не от меня и не от отца.

– Король часто с тобой говорит?

– Да вообще никогда в жизни. Благодетельствует на солидном расстоянии. Нравоучения и памятки преподносит. Всё норовит выдать замуж за родовитого, чтобы место в жизни обеспечить. Да куда уж мне! Я достояние большой семьи и с этого места не сдвинусь, хоть ты меня наизнанку выверни.

На этих словах Эстрелья достала изрядный кусок ветоши, смочила водой из моего питьевого кувшина и приложила к одной из уже посеревших шляпок. Сразу пахну́ло паленым, зашипело, кверху рванулся пар.

– Порядок. Если обожжётесь по неосторожности, так не до смерти. Ибо что дороже жизни, а?

– Тайна, – машинально ответил я вполголоса.

Эстрелья кивнула с усмешкой, поманила рукой свою наперсницу, и обе вышли, в один захват вынеся всё свое имущество.

Лежа в утренней полутьме, я думал.

…Десять человек «морских» рабов – да к ним таким нужно приставить не менее двадцати свободных, чтобы удержать на месте. Эстрелья солгала? Незачем и не из таких. Гипербола? Вон ведь и про декаду упомянула. Фраза о том, что надо помалкивать до поры. В тряпочку… в ветошку, положим. И, наконец…

Пароль для посвященных. Тайна, что дороже жизни каждому из Братьев Чистоты.

И ждать объяснений мне всего неделю. Целую долгую неделю…

Знак XIV. Филипп Родаков. Рутения

– У них, оказывается, ещё и рабы завелись? – сказал я.

– В каком-то смысле. Пленники. Смысл войны в том и состоит, что она уносит свободных людей, а приносит рабов и доход.

– Только не втирай мне, что тебя там даже рядом не постояло, – сказал я. – Уж, наверное, расстарался, помешал тамошнюю крутую похлебку. Да не одним острием, а по самую гарду погрузился. Это ж тебе самый кайф – побывать в самых горячих точках планеты. Где ты, там и оживление, причем нездоровое. Арман-то смотри что вытворяет с королем, да и с девчонками. Совсем распоясался, а такой чопорный вроде с годами стал.

– Для того меня и сделали, – ответил он, – чтобы я вносил в окружающую жизнь свет и сладость. Погоди, то ли еще будет. Однако ты кое в чем ошибаешься: в то время я был в отъезде. Уехал из Вестфольда, когда меня позвал мальчик, а в Вольном Доме оставил одну Стеллу. Видать, судьба такая: встречаться и тотчас же прощаться. Только зря то колечко с морионом на нас обоих надели.

– Тогда уж и мой арлекин зазря подарен, – ответил я. – И тем же, кстати, гражданином Вертдома, что тебе.

– Ты погоди, – ответил он. – Все авось утрясется поближе к неизбежному и неумолимому финалу. И всё как есть придется к делу.

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Мои благородные дамы явились тютелька в тютельку. Через семидневье и опять в самый сладкий и беспамятный утренний час.

– Сьер Арм, – Эстрелья потрясла меня за плечо. Спал я на животе и в туго подпоясанном халате, скинув свой стальной загорбок в некое подобие заплечного мешка.

– Это я. Я пришла, как обещала. Хорошо звучит?

Я приподнялся на руках, отжимая тяжесть, как борец. До того я целую неделю учился управлять своим новоприобретенным телом, и теперь, кажется, что-то начало получаться. Сидеть на кандалах, тем не менее, по-прежнему было жестковато.

– Сейчас мыться пойдем, – продолжала она. – Вы там как, не очень завонялись? Фалассо пока с вашими сторожами работает: чтобы кадку водой налили и приволокли прямо сюда. Вам ведь на чужих глазах разоблачаться не светит, верно?

– Они же здоровые мужики, – пробормотал я.

– Ей все равно, что мужики, что бабы, что здоровые, что недужные. В моей работе она со всякими переведалась. А сейчас расслабьте левую кисть как только можете.

Она ухватила мои пальцы в горсть, как-то ловко повернула – и вызволила из стального обруча.

– Как это…

– Ухватка бывалого костоправа. А что, в Аламуте такому не обучают, похоже?

Тем чередом, негромко приговаривая, она освободила другую руку, с некоторыми трудностями – ступню (судороги легко случаются, приходится массировать свод, пробормотала она), затем вторую. Оковы пали на кровать вместе с моей одеждой. Я остался в одной шёлковой рубахе, заправленной в такие же узкие шаровары.

– О, шелк – это хорошо, – кивнула Эстрелья. – Вши неохотно заводятся. Лапками скользят – и книзу, книзу! Из платяных переквалифицируются в лобковые. Фалассо! Ахфа куле? Дахта!

Дверь распахнулась, и через нее как бы сама собою проникла огромная дубовая бочка в проржавелых обручах. За нею шествовала Дева Моря, а за Фалассо в восхищении толпились оба моих стража.

– Вы куда обзор загораживаете? – напустилась на них Эстрелья. – Вот погодите, попадетесь мне – обслужу со всем старанием. И с полнейшим профессионализмом. Два шага назад – и дверь закрыть!

– А теперь лезьте. Можете в воде тряпье снять, если уж такие стеснительные. Или уж вообще, как монашка, вместе с бельем простирнетесь… Не подсадить вас наверх? Эк неудобно тут, во Франзонии, моются. В нашем Доме хоть лесенка была приставная, да сгнила вместе с лоханью. Теперь новомодную ванну завели – медную, с цветной эмалью внутри. Еще одну надо, пожалуй, – детишек в три смены приходится купать.

Я разделся и выбросил нечистые тряпки прямо на покрытый плиткой пол. Мне вручили мочалку, истертую, но вполне еще действенную, и брусок крепко пахнущего мыла.

– Вот, работайте. Счищайте шкурку.

Ох, а дальше что? Сменное белье я приготовил заранее – но ведь его в воду не потащишь…

– Фалассо, инифтро.

Эта кроха вытянула навстречу мне руки – и едва я их коснулся, выдернула меня из бочки, как селёдку из рассола. Тощего, ледащего и с навеки увядшим членом.

– Вот вам и рядно, занавеситься и влагу в него собрать. Прямо по мылу оботретесь, – Эстрелья чуть отвернулась, но скорее для проформы. – Уж извините, от этих толстых рож лишней воды и то не получишь.

Я впопыхах обсушился и так же наскоро облачился в исподнее.

– А теперь, извините заново, обратная процедура.

Они еще более ловко, чем вначале, завели меня в обручи, и я подумал: зачем им было в тот первый раз устраивать огненное представление? Чтобы проверить меня на прочность?

– У вас суставы стариковские, – проговорила Эстрелья, точно угадав немой вопрос. – Постепенно разработаются. А в первый раз – ну, показали зрелище всем сторонам. Мы вас в укрытии мо́ем, верно? Кто знает, в железе или нет.

Потом они нарядили меня, каким я стал, в распашную войлочную одежду с башлыком (у меня точно не было такой теплой и тяжелой) и со звоном повлекли в сад проветриться. К завтраку аппетит нагулять.

Благодаря присутствию Фалассо мои мордовороты шествовали за нами на очень приличном расстоянии. И с облегченной душой, наверное. Должно быть, когда люди видят рядом свою мейсти, первое, что им приходит в голову, – за всё сотворенное в многогрешной жизни так или иначе будет заплачено.

Эстрелья демонстративно тащила меня под руку, ее подруга надзирала за тылами: обе были укутаны точно в такие же кобеняки , что у меня.

Мы молча двигались по тропе, запорошенной снегом.

– Она такая сильная, какой кажется? – спросил я ради того, чтобы завязать разговор. – Фалассо.

– Куда сильнее. А она ведь женщина.

– Какие же из них слуги?

– Вы вообще спрашиваете или о моих личных?

– Вообще.

– Покорные. Спокойные. Выжидающие. Такие они от природы: иначе мир погибнет, – сказала она очень серьезно.

– В самом деле?

– Представьте себе гигантский морской прилив. Извержение подводного вулкана – они говорят, что есть такие, во много раз больше Сентегира в Скондии. И большую волну, что накатывается на берег, смывая и уничтожая все живое на своем пути. Тсунами. Это хотя бы даст вам представление.

Но ваш отец воюет с ними…

– С их точки зрения – это еще не война.

А как на это смотрит Моргэйн?

Она рассмеялась.

– Что, не могли еще немножко мне зубы позаговаривать? Нетерплячка бьет? Тор говорит – он жив, здоров и благополучен. Вам того за глаза хватит.

– Кто – Торригаль? Он вам не лжет?

– Такой супружнице, как наша Стелламарис, фиг соврешь.

– Ты его должна бы ненавидеть за деда.

– Отчего же? Каждый ищет и находит свое. Уж скорее я бы на вас самого косилась: как знать, кто из вас его смерть засургучил?

– А?

– Печать, говорю, поставил на приговоре. Наш Хельм только ваши общие слова воплотил как можно аккуратнее.

Я хотел сказать, что в те годы я не мог быть ни верховным амиром, ни даже членом Совета Семи, – но промолчал. Какой смысл перед ней оправдываться?

– Я спросил не потому, что хотел заставить тебя проговориться, – сказал я вместо этого. – Трудно жить внутри каменного мешка: не знать ничего, не получать вестей.

– А какое противоречие между первым и вторым утверждениями?

Я опешил.

– Ну, ведь ты знаешь хоть что-то.

– Вся фишка в том, от кого, – проговорила Эстрелья сухо. – Отец наш король меня не очень-то жалует откровениями своей души. Ни письменными, ни тем паче устными, как вы могли догадаться. Всё остальное мне выкладывают на допросах. Ну что, просекли?

– Я не думал, что ты играешь в азартные игры, – ответил я ей назло. – И лично сама допрашиваешь.

– Ну а допросы для нас – как для попов тайна исповеди, – продолжала она неумолимо. – Дальше меня и присяжного протоколиста не идут. Судьи и то пользуются лишь по мере надобности. Такие дела.

– Ладно, прости, я имел право задать вопрос.

– А я имела право не ответить.

Мы, не торопясь, шагали дальше – здесь уже не было никаких плодовых деревьев, только какой-то кустарник, усеянный крупными шипами и остатками ссохшейся черной ягоды. Терновник, наверное. Как я заметил, парни от нас уже совсем отстали – похоже, не желая трепать себя о колючки.

– Тогда зачем вы с Фалассо вытащили меня на прогулку? Я думал…

– Зачем-зачем… Мой сьёр полагал – что посекретничать у всех на виду, – Эстрелья звучно хмыкнула. – Нимало. Просто пытаюсь на всякий случай держать вас в надлежащей форме. Вдруг выводить на люди придется? На тот самый помост и трибуны – видали, наверное?

– Меня не посмеют казнить.

– Я не только казню, но и наказываю. Провожу всякие церемониалы. Лишение рыцарского достоинства, например, – такая мерзость! Стоять у его гроба, когда живым отпевают, рубить шпоры недостойному сей чести, плащ с крестом и позументом жечь на костре. И далее по выписанному рецепту. Уже как простого вахлака. А ведь вы, дедусь, вовсе на сей счет не безупречны. Аббат-расстрига… нет, погодите, не смейте перебивать. Почетный обладатель шпор, который выменял их на скондский тюрбан и аламутскую бурку. Королевский обманщик, хотя и невольный.

Мы уже давно расцепили руки и стояли друг против друга, меряясь пламенными взглядами.

– Ты так много знаешь. Слишком много.

– Ну так что – делиться теперь с кем попало, чтобы поперек шва не лопнуть? Раскатали губу.

– Ты говоришь не по-женски и сама неженским делом промышляешь, – прервал я, наконец, молчание.

– Когда я лекарка, то ради доверия одеваюсь в юбку, хотя в том большой нужды не имеется, – отрезала она. – А когда приговоры исполняю, то отчетливо в куртке и штанах. Да еще капюшон можно на глаза надвинуть. Вот и выхожу двумя разными людьми… Ну, доверительная беседа у нас чего-то не вытанцовывается. Отложим на следующий раз, благо время пока не истекло. Пошли домой, что ли.

Любопытно мне – в чем, кто и кому должен был довериться?

… Следующий мой помыв прошел без помех: я загодя приспособил под руку широкое полотенце, коим и обмотал чресла по выходе из мыльной пены, сдобренной пахучими травами. Мой маленький приятель не к добру оживился и вздумал проявить некую самостоятельность, а я не хотел, чтобы мои тюремщицы это заметили.

Кстати сказать, чтобы передвигать бочку, не надобно было такой уж особенной силы: по всему низу шли забавные шаровидные колесики. Хотя всё равно впечатляло. И то, что Эстрелья, как и прежде, ловко высвобождала мои кости из браслетов – тоже. В перерыве между визитами я пробовал сделать то же, но не выходило: застревал.

Когда Эстрелья с Фалассо со мной покончили, Хельмутова внучка вдруг произнесла:

– Сьер Арман, вы не против разделить с нами трапезу? Мы обеспечили кое-что сверх.

Любопытно, откажи я – послушали бы они меня или нет?

Большой зал, куда меня, кстати, почти не запускали, был в этом особняке вполне достойный: со старинными обоями плотного рисунчатого шелка, темными зеркалами, которые почти ничего не отражали от старости, и одряхлевшими ткаными гобеленами, на которых были изображены чьи-то давно усопшие предки. На скатерти длиннейшего стола посреди четырех кувертов одиноко высился фарфоровый супник с уполовником.

Мы расселись не по чинам: я между моими дамами. Эстрелья стала разливать вкусно пахнущую похлебку.

– А кто четвертый? – спросил я, хотя мне было не так уж интересно.

– Тот, кто слушает, – ответила она.

Что имелось в виду – скрытые за зеркалами тайники? Призраки былых кавалеров? Я не понял. Рыбное варево было каким-то особенно густым и пряным, вино – хмельным и ароматным, а жаркое из совершенно непонятного мяса прямо таяло во рту. И хотя я по старости лет почти запретил себе животную пищу, отказываться не посмел. Или не захотел.

– Теперь я непонятно когда приду, – сказала Эстрелья, когда мы прощались. – Дела не отменишь. А вы пока подумайте. Не над чем, а вообще и в частности, как у вас во Фрайбурге говорят. И помните, что не все вести идут от губ к уху, некоторые – от сердца к сердцу, а иные – и от плоти через иную плоть.

… Тем же вечером…

Нет, той же ночью. Оттого что время снова было непонятным, а тьма – непроглядной.

Я проснулся от упругой тяжести на моей груди и открыл глаза.

Нагая Морская Всадница. Фалассо? На черной коже белки глаз, хищные зубки, даже ногти фосфоресцируют, даже лунные волосы – такой невероятной длины, что ниспадают на мое ложе и стекают по нему на пол, – испускают сияние. Нет, эти пряди скорее черны цветом, только поверх него ложится голубоватый лунный свет, отраженный от воды, пропущенный сквозь облака, сквозь тяжкие ритмические вздохи за окном: «А-ахх…А-ахх…»

– Твои скрученные косы – точно вожжи для ба-фарха, Ситалхо, – говорят мои губы. Странные звуки: первый больше похож на Т, Ф и яростный свист ветра над песками, второй – на шипение рассерженной змеи, что протаскивает свое узкое тело сквозь расщелину. Даже Л жужжит, гудит шмелем над шапочкой розоватого клевера. Медовые клеверные луга – это в узких глубоких долинах, там, где скалы круто обрываются в большую воду и приходится либо плыть, либо карабкаться.

– В долинах? А внутри моей долины ты карабкаешься или плывешь?

– Всё сразу, Ситалхо.

Она сидит на моих чреслах, поигрывает стройными бедрами. Ягодицы ее – два гладких камня, нагретых прибрежным солнцем. Девственный живот с круглым ротиком пупка посредине – точно каменная плита. Соски – пара круглых карих глаз с черными смешливыми зрачками.

– Скажи еще про мои волосы.

– Когда ты распускаешь и встряхиваешь ими, они хлещут мою кожу, словно тугие струи дождя – морскую гладь.

– Красиво. А теперь говори про губы.

– Они как грозовой бархат над тугой океанской волной. Точно коралловое кольцо вокруг Острова Блаженных.

– Ты хвалишь те или эти?

– И те, и другие. Те, какими ты не говоришь… или те, какими говоришь слишком красноречиво.

– Хочешь, я поцелую тебя ими?

– Ты уже целуешь. Слишком сладко… Слишком крепко – до боли и помрачения. Яхья знал. Учил меня. Он в самом деле был наполовину из ваших?

– Не совсем. Когда мать и отец – из двух разных народов, отпрыски никогда не делят родительское достояние на равные части. Но хватает и малой части моря в жилах, чтобы Народ Суши тебя возненавидел.

– Он не хотел и не имел ребенка от меня, да и я был слишком мальчишкой для подобных вещей.

– У мужчин такое редко получается.

Обоюдный смешок. Это я смеюсь или…

– Ситалхо. Ты от меня тоже никого не получишь.

– Почему?

– Знаю. Одной любви мало. Нам, семени Хельма ал-Вестфи, нужна беда на нашу голову. Хотя бы нарочно поранить себя.

– Как твой отец? Я не хочу такого. Лучше любить нежно… Медленно….

За стеной: «Аххх…. А-аххх….» Шелест, переходит в гул, гул – в грохот, грохот – в прерывистые блаженные стоны.

– Ты пойдешь со мной вглубь моей страны, Ситалхо?

– Нет, я же сказала. Я получу от тебя… Нет, если я получу… Все равно: нужно кому-то оставаться с ба-фархами.

– Никто из ваших со мной не пойдет.

– А зачем? Нас много и здесь, и там. Мы будем всё время встречать тебя на твоей дороге, властитель Моргэйн. Иная коса – от конца до начала – плетётся из всё большего множества прядей.

Знак XV. Филипп Родаков. Рутения

– Ни фига я мирок породил, – сказал я Тору. – Только не внушай мне, что тут обошлось без чародейства и волшебства. Не поверю.

– Братьев Стругацких начитался, – покачал он головой. – Да ты подумай! Когда это ты фэнтези любил? Просто госпожа Эстрелья отменно разбирается в наркотиках, грибных отварах, белене и прочих дурманах, вот и намешала господину Шпинелю всякого-якого.

– Тогда, значит, всё, что он увидел и ощутил, – это сексуально окрашенная галлюцинация? Вранье?

– Не сказал бы. Конечно, Моргэйн погуливал-таки на обе стороны, пока не встретил свою милую. Это у ба-нэсхин в порядке вещей – секс там просто одна из форм доверительного общения. Однако Фалассо и Ситалхо – истинные близнецы, а между близнецами, по признанию истинных авторитетов, существует безусловная мистическая связь. А сам Арман, хотя и не настоящий дед своему любимому внуку, свободно мог чувствовать его сквозь время и расстояние благодаря обоюдной приязни. Эстрелья только усилила и активизировала эту интимность. Нам с тобой, кстати, достаточно знать, что все произошедшее – правда, а в этом я тебе поклянусь. И насчёт достоверности того, что Арман увидел дальше, – тоже ручаюсь.

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Проснулся я с какими-то перепутанными мыслями и чувствами и – о ужас! – таким, каким восставал ото сна лишь в раннем отрочестве, до того, как матушка Марион лично занялась моим душевным и телесным образованием. Поэтому я с лязгом соскочил с кровати, кой-как стянул с себя исподнее и принялся поспешно ополаскиваться из кувшина прохладной водой. Собственно, руки я уже умел высвобождать из подаренных Ортом браслетов, но дело это было долгое и травматичное.

Что это посетило меня, думал я почти всю неделю: обман, морок или ответ на те неудобные вопросы, какие я задал Эстрелье? Касаемо Фалассо я уже решил, что в ее посягательстве на мою плоть нет ни малейшего сомнения. Она легко умела снимать засовы с двери и, по-видимому, надевать и носить парик из своих же состриженных волос, так что границы между моим сновидением и нашей общей явью были изрядно стерты.

По крайней мере, я ждал нового визита моих дам еще с большим нетерпением – а они всё не являлись. Должно быть, у нашей мейсти Эстрельи имеется дом в пригороде Вробурга, размышлял я. И, возможно даже, благодаря королевской милости. Ведь немыслимо всякий раз добираться до столицы из самого Вольного Дома, верно? Этак и на дела времени не останется.

Тем временем я тренировал свое тело, ночью тайком выворачивая одеревеневшие суставы, а днем – открыто понуждая моих стражей прогуливать меня по дому и саду, что они делали с явной неохотой, но и с оттенком страха. По всей видимости, мои патронессы были не из тех женщин, о которых легко забывают.

Явились они обе под вечер восьмого дня и сходу взялись за мое бренное тело. После того, как меня засунули во всегдашнюю лохань, на совесть вымочили в густой травяной похлебке и в четыре руки растерли жестким полотенцем, мне позволено было облачиться в ещё ненадеванный парадный халат: густо-синего атласа, с узором из перламутра и рыбьей кожи.

– Отцу подарили паломники, а он не носит, – кратко объяснила моя мейсти. – Брезгует. И верно делает: такое ведь жрецы ба-нэсхин надевают на праздники. Язычники и кастраты.

И повела меня ужинать. Снова пряности, снова необычные запахи и вкус – я уже понимал, зачем.

Под самый конец трапезы Эстрелья подняла меня с места за руку и сказала необычно холодным тоном:

– То, что я делаю с вами теперь, считается дурной приметой и вообще не комильфо, как говорят в Готии. Но правда и то, что ваш старший друг и мой родной дед нарушил это правило с великой пользой для общего дела. Смотрите.

В дальнем от стола углу на двух стульях лежал плоский сундук – что в нем находилось, я понял еще до того, как Фалассо откинула крышку. Прямой двуручный меч весом ровно в пять с половиной фунтов, со ртутью, залитой в узкий внутренний канал для силы удара. Поскольку ртуть ядовита, а клинок может быть хрупок, на стали пониже перекрестья не так давно стали делать метку: две перевитых между собой змеи. В самом перекрестье клинка и узкой гарды была изображена разогнутая вверх корешком книга.

– Твой?

– Самый лучший из наших. В основном мой. Зовут Кьяртан. Похож на отцов Кларент как видом, так и названием. Кьяро, Клар – «Чистый». В ножны я его почти не опускаю – держу нагим. Заточка и так почти не сбивается.

– А что написано в книге?

Внезапно я понял, что сбиваюсь на патетику. Книгой называют у нас лишь одну из них, а ведать, что в ней написано, означает постичь суть и смысл всего бытия.

– Что написано на этих страницах, – Эстрелья поняла и усмехнулась, – пускай отыщет и прочтет вас само.

Завладела моей рукой и впечатала ее ладонь – не в украшение, нет. В совершенно гладкую стальную поверхность палаческого клинка.

…Рука моя касается лезвия боевой шпаги, выдвинутой из ножен: жест не просто бессмысленный – в моем положении вообще издевательский. Ночь нехотя переходит в утро. Наши противники обладают неким рыцарством… что уж там, куда большим благородством, чем мы. Фосфорная игра света на водной глади, на коже их скакунов, их теле и волосах позволяет им ориентироваться в ночной тьме так же легко, как нам среди ясного дня, и дает им преимущество, которого они пока не хотят.

Ветра нет, нет и приказа рабам ворочать весла. Парусные кьорги и драггары , с округлыми боками и неуклюжей кормой, сбились в неповоротливое стадо внутри чужой заградительной цепи. Ба-фархи несут ее в пастях, сзади них или рядом виднеются крохотные фигурки их наездников: висят на поводе или колышутся близ щеки серьгой. Мой приятель уже пояснил мне, что всё это затеяно не ради атаки – первый же рывок может порвать этим чудищам рты, – но чтобы правильно держать строй и не выходить из него. А за плотным рядом ба-фархов – тяжелые грузовые плоты, крошечные юркие лодки курьеров, сдвоенные ради устойчивости боевые плоскодонки с выдвижным килем. И народу в них – как песка на дне океана, как морских брызг над волнами в бурю.

– У доброй трети – длинные луки с поджигательными стрелами, – говорю я. – Ба-нэсхин пропитывают их смесью, которая может тлеть часа два-три и не гаснет от воды.

Он кивает:

– Уж я-то знаю, сам эту пакость для Мора сочинял. На основе сырой нефти и вареного льняного масла.

– То-то наш принц тебе синекуру придумал: с противником задушевную беседу вести.

– Мне-то что: я в огне не горю, в воде не ржавею, не гнусь перед высшими, не ломаюсь перед теми, кто ниже. А вот у вас на каждом судне пороховой погреб – со здешними морскими лошадками воевать. И нижняя палуба вся им запакощена подчистую. Как решишь, амир-аль-бахр?

– Важно не как я решу, а с какой охотой люди мне подчинятся. Я самый молодой из Ортовых адмиралов, да и прошлое мое не с соленой водой связано. Любовь моряков завоевал, мирный авторитет тоже, но военный…

Так вот и думай, что им больше придется по душе, – он смеется не сказать чтоб радостно. – Резаться в ножи до кромешной победы или поджать хвост под самую ватерлинию.

– Если я потеряю флот, в следующий раз короля Ортоса возьмут голыми руками, – отвечаю я. – Не только ба-нэсхин, живущие по обе стороны морского берега. И твои любимые скондийцы вряд ли опоздают на раздачу.

– Ну, оно конечно, их Орт не пойми на каком основании под себя подверстал, но ведь налогами не давит, пушнины и сухофруктов не требует, вот они и не против. Очевидно, понимают, что у палки нередко бывает аж два острых конца, – отвечает он. – Либо король ее в руки возьмет, либо Амир Амиров.

– Ну, тогда так. На флагмане я приспускаю свой штандарт на треть, флаги на прочих корытах – до половины. В знак уважения к противнику. Езжай к Моргэйну, Хельм, и договорись о парламентерах. Скажи ему, что я готов сдаться и прошу только выпустить корабли с миром и без бортовых орудий, которые Морские – Моровские Люди могут хоть утопить, хоть себе забрать. Кто из моих моряков пожелает, пусть переходит на плоты: подружек себе уж, поди, отыскали на том чертовом святом острове. Или приятелей.

– А своим что прикажешь, Фрейр?

– Я присягал королю, они присягали королю и мне. Моим решениям они обязаны подчиняться беспрекословно, иначе семь раз протяну под килем с петлей под мышками. А что до меня – перед королевским судом отвечу я один.

И снова рассвет, снова тянутся дни. На этот раз их не так уж и много, зато вид у моей благой мучительницы небывало торжественный.

– Я сниму все ваши цепи. Обещаете ничего такого не предпринимать?

– Когда это я шел против тебя с Фалассо, – улыбнулся я.

– Это не ответ. Но уж ладно, обойдемся без клятв и биения себя в грудь. К вам, мой амир, высокие гости. Вернее, гостьи.

Они, разумеется, ждали меня в столовой, среди гобеленов, портретов и зеркал. Мать с прямой спиной сидела в кресле, дочке, чтобы сохранить осанку, пришлось слегка опереться вытянутой рукой о подлокотник.

Эстрелью я не узнал в первый миг оттого, что она была слишком молодой для своих лет. Библис – оттого, что показалась мне куда старше ожидаемого. Хотя, возможно, сие впечатление создал тонкий белый плат замужней дамы, скрывающий волосы и туго обтянутый вокруг скул и подбородка. Тонкий зубчатый венец, надетый поверх плата, пригнул гордую шею, кожа, по-прежнему гладкая, будто выцвела. Даже зеленые глаза померкли и стали как больная бирюза. Богатый наряд из парчи должен был ощутимо тянуть ее плечи книзу, в землю, и мне показалось, что неколебимая осанка – только дань приличиям и хорошая мина в плохой игре.

Но вот дочка… Принцесса Бельгарда.

Может быть, она и была недужна, как говорили за ее спиной. Скорее всего, ей уже объяснили, что ей с рождения не дано знать радости соития с мужчиной, вынашивания и рождения детей. Но как она была прелестна – будто яблоневый цвет на теплом ветру! Белокурая, тонкая, с перламутровой кожей и сияющими глазами совершенно неправдоподобной голубизны. В ней не было ни кровинки, ни жилки от меня – однако я ощутил нашу обоюдную близость так остро, что протянул руку и слегка дотронулся до ее мягких кудрей.

И да: она, эта лучезарная и наивная отроковица, прекрасно видела свой путь. Как нечто нарисованное на облаках: послушница-клариссинка, монахиня, принявшая постриг, самая юная в стране аббатиса новой орденской ветви. Нечаянная вещунья и пророчица. Когда ей удастся отгородиться от нашего мутного, бифокального, двусмысленного мира высокой монастырской стеной, она выздоровеет и окончательно прозреет.

– Здравствуйте, ваше королевское величество. Здравствуй… внучка.

Они улыбнулись обе.

И тут меня нахлынуло…

Эстрелья в жесткой парчовой мантии темного пурпура, что скрывает ее стан и волочится за ней по песку и камням. Осанка пряма, лицо серьезно, волосы забраны в пышную косу. Проходит меж рядов, полных народу, готовится взойти на помост. Так какое-то странное, громоздкое сооружение – огромный сундук, обтянутый тканью? И костры горят по всем четырем сторонам – ясное пламя в бронзовых чашах.

Изображение мигнуло раз-другой и тотчас исчезло. Что это, безмолвно спросил я кого-то: самого себя, Бельгарду. Прошлое или будущее? Или то, чего еще нет на этой земле?

– Прошу к столу. Садитесь без мест, – вежливо прервала Эстрелья наше безмолвное общение. – Как кому захочется – я думаю, наши желания будут согласны.

Четыре женщины. Четыре элемента. Воплощения четырех стихий. Эстрелья – огонь, Фалассо – вода, Библис – земля, Бельгарда – воздух… И я – пятый в этой череде. Так мы вкушали совместную трапезу – практически молча, обмениваясь лишь краткими словами и улыбками.

Когда мои гостьи откланялись и вернулись к своей небольшой свите. Что ждала их в заснеженном саду, а Фалассо и ее госпожой снова стали навешивать на меня узы, я спросил:

– Это невозможно более терпеть. Что было с Фрейром?

– В самом деле хотите знать? Или вам нужно подтверждение уже давно известному?

– Хочу знать доподлинно, – отчеканил я.

– Тогда… Он спас флот, но этим нарушил присягу. Поэтому, хотя его казнили по приговору суда, бесчестия он не принял, семья сохранила его владения и в придачу ей выхлопотали солидный пенсион. Мой Аксель сделал первое, я вто… я только стояла в качестве подручного. Иначе мне было нельзя.

Помолчала, нагнувшись над моими оковами и пытаясь подоткнуть под них мягкое.

– Это ж его мне папаша высватывал. Фрейра. Чтобы не было скандала между вольными людьми…. Я отказалась даже не потому, что Фрей мне был не по нраву, хотя и моложе меня тремя-четырьмя годами. Он ведь отец нашей Беллы. Все об этом догадывались, особенно когда королеву не допустили до прилюдных торжественных родов, а Фрею вложили в ротик звание, до которого ему еще было расти да расти.

– Урия и Вирсавия, – пробормотал я имена из Книги. – Юрайя и Беер-Шеба. Отослать и забыть.

От знакомых созвучий я слегка успокоился. Эстрелья продолжала с непонятной усмешкой:

– Когда он увидел на эшафоте отчима, меня и двух наших мальчишек, он даже вроде как успокоился. Почти семейное дело, однако!

– Но ты…

– Обязана присутствовать еще и как лекарь. Всяко бывает. Меч промахнется или упадет плашмя, искалечит – но жизнь тогда можно и выпросить. Нам такое сразу же запретили.

– Бельгарда знает?

– Конечно. Собирается отмаливать грехи обоих своих родителей: это трудно, однако будет ей в радость. Вы же видели, какая она.

– Да, но Орт…

Тут я сообразил кое-что помимо сказанного и увиденного.

– Мейсти Эстрелья. Эти свидания с близкими, кормление, демонстрация клинка…

– Да.

– Ритуал Примирения.

Сколько раз я сам им руководил в юности…

– Да.

– Это значит…

– Батюшка своего Моргэйна на вас ловит, сьер Арман. Если тот не явится во Вробург с повинной головой и склоненной шеей, то он вас казнит при большом стечении народа. Войны со Скондией, я уже говорила, не начнется, хотя осложнения грядут немалые. Вы ведь фактически сложили обязанности и теперь лицо частное, не так ли? Возможно даже – преступное. Такие дела у нас творятся просто. Клевета – царица большой политики.

– Какая же он стал сволочь.

– Нет, просто меня не с ним было рядом.

Это тоже моя вина, подумал я, Mea maxima culpa….

Семейный обед. Семейный подряд на казнь. Они все дворяне, нам с Моргэйном не будет зазорно…

– Ортос рассчитывает, что его сын придет?

– Король неспособен ни одно дело завершить в мыслях. Увидеть, как говорится, во всей красе. Он и войну с ба-нэсхин ведет не на истребление, а по безмолвному договору. Ни одна сторона не хочет переводить свое будущее имущество на дым и пепел. Так что, я думаю, мы с отчимом для вас почти не опасны.

– А Моргэйну? Мой внук. Он придет?

– Да. Он придет. Он уже пересек границу с Готией и движется ко Вробургу. И все новые франзонские рабы следуют за ним.

Знак XVI. Филипп Родаков. Рутения

– Могу поручиться, что таких острых блюд я не готовил и даже не заказывал, – сказал я Тору. Он в это самое время правой рукой пролистывал книгу Армана, будто стараясь в чем-то таком убедиться под конец записей, а левой впопыхах засовывал в рот остаток духовитого зернового хлеба, щедро смазанный неким сырным продуктом и посыпанный всякой травкой. Надо сказать, что вдвоем мы умяли цельный батон.

– По-французски сэндвич, по-англицки бутерброд, по-рутенски бутыльврот, как вроде говаривал друг мой Аркадий. Аркадий по жизни говорил очень красиво и, что главное, верно. Эпоху на том составил.

– Это ты к чему?

– Да к тому, что таких бутербродов здесь и теперь не делают – остались одни бигмаки. Эй, ты там не вздумай самому заглядывать в конец задачника. По моим горячим следам. Неинтересно будет разгадывать и распутывать…. Ну чего, поехали дальше?

– Погоди. Я не стремлюсь к концу просто оттого, что ты не все непонятки мне объясняешь. Ты чего – на два фронта работал? Это я про Фрейра.

– Нет, там же Аксель был.

– Где? Вот идиотище. Я ж не об этом, а о том, что было раньше. Друзья там какие-то с адмиралом…. Ага, до гроба.

– Знаешь, я всегда был другом всех вообще хороших людей – неважно, воображали они себя противниками друг другу или нет.

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Тело моей сестры – вернее, те угли, что от него остались, – похоронили в склепе рядом с могилой рыцаря Олафа. Так сказала мне служанка из местных, когда я обмолвился о святых хранителях города. Раньше я как-то не замечал никого помимо обоих цепных псов, а теперь обнаружилось очевидное: мою пленную персону обслуживает целая бригада местных жителей, которые приносят еду и стираное белье, а уносят грязные судки, миски и тряпки. Пыль с тяжелой мебели и ковров, к сожалению, приходится удалять на месте, а то бы и мою случайную собеседницу не пустили дальше черного хода. Живут все эти люди в стене цитадели, но не на месте, а вместо дешевых куртизанок, лекарей и исполнителя приговоров. Прежнее стерлось и заросло мхом, его тут даже и не вспоминали.

Тогда как же Эстрелья: роскошествует здесь на правах побочного королевского отпрыска? Чудно́…

В следующий раз я спросил ее саму.

– В гостинице, – ответила она. – Не хочу иметь здесь никакой неподвижной собственности.

– Почему?

– Так.

Время двигалось рывками: то застывало в оцепенении, то рывком подвигалось вперед, кажется, на месяц. Визиты гостей прекратились, сны – тоже.

Но однажды ранней весной Эстрелья, придя ко мне в спальную комнату и заперев задвижку изнутри, сказала:

– Он уже на подступах. Фалассо говорила со своими родичами.

Морская дева лишь кивнула. На слова она никогда не бывала щедра.

– Тогда что?

– Я так понимаю, что вы изрядно натренировались в ношении тяжестей и окончательно победили назревающий артрит.

– Не очень. Полторы минуты на каждую руку и две – на ногу. И суставы ноют.

– Торопиться, я так думаю, не понадобится. Моргэйн явно придет не сдаваться, но и мы имеем свой собственный резон. Я ведь говорила? У него лишь такие, как Фалассо.

– Женщины?

– Когда вы только отучитесь от наивности! И те, и другие. Все – лучшие бойцы Моря, которые под благовидным предлогом осели на земле, причем у хозяев, которых им легко было перетянуть на свою сторону. Иногда – запугать.

…И настал день. Праздник Весеннего равноденствия, который так почитают в Скондии и так не любят в здешних местах. День зачатия Моргэйна – блистательного принца и франзонской беды.

Армии короля и его наследника встали друг против друга на поле близ города. Точнее, встали одни королевские войска.

Меня, без оков, но под бдительным присмотром Эстрельи, Фалассо, Акселя и десятка неопознанных личностей доставили в королевский шатер, установленный в стороне от первых рядов и в относительной безопасности. Оттуда я и видел это.

Ба-нэсхин двигались по талому снегу и короткой траве проплешин как море, как легендарный девятый вал, как наводнение, что неторопливо заливало всю округу. Всю страну. Весь мир. У них не было кавалерии – одни пешие, но даже издали их неуклонное, слитное движение поражало своей непреклонностью и особенной, устрашающей грацией.

Всадник был один. Принц Моргэйн.

На спокойном караковом жеребце с белой проточиной на лбу, в белых носочках и чулках. Наголовье было волосяное – так обряжают тамошних ба-фархов – и с виду неказистое, как и темный наряд моего внука, призванный подчеркнуть бледное пылание волос, выбивающихся из-под шлема. И за спиной у него, с рукоятью, торчащей выше головы и касаясь концом ножен лошадиного крупа, висел меч в слегка потертых ножнах.

Торстенгаль.

Король Ортос на могучем и злом сером мерине выехал навстречу ему в первые ряды. Он весь сиял в злате и пурпуре, как говорили древние: узкая золотая коронка на шлеме, золотая инкрустация на доспехах, багряная мантия, накинутая поверх всего, оторочена мехом красного зверя. Мехом всего-навсего непостижимо ценным: куньим, по-моему. Бывают красные боровые лисы и красные волки равнин, но это совсем иное…

Со своего места я, окруженный своей небольшой и достаточно странной свитой, видел и мог оценить практически всё.

Они сошлись. Поклонились взаимно.

– Я хотел прийти один, отец мой король, – сказал Моргэйн, – но твои новые верноподданные пожелали сопровождать меня. Им ведомо, что у тебя в гостях мой дед и воспитатель и твой свекор, почтенный амир амиров Арман Фрайбуржец, и они горят желанием увидеть его.

– Думаю я, что и ты куда больше хотел свидеться с ним, чем со мной и моими воинами, – ответил Ортос совсем невыразительным тоном. – Иначе бы поспешил, когда тебя впервые призвали.

– Я учился, король-отец, – ответил Мор учтиво. – Тому, что ты позволил мне узнать.

– Как поднимать мятеж против законного владетеля.

– Дальние ба-нэсхин – не твои и не мои. Однако принять мою защиту они склонны.

– А те, кто стоит за твоей спиной лицом к моему войску? Они тоже не бунтовщики?

– Они и их покровители – моя почетная свита.

– Вооруженная.

– Да. В основном – крепостью своего тела. Ни я, ни они не хотят войны. Не желали ее начала, не стремились к продолжению, но жаждут конца.

Я видел, что это правда. Тогда зачем…

– Отец мой король, – проговорил Моргэйн веско и очень спокойно. – Ты пошел на мирный народ: вначале пренебрегши этим, потом, убедившись в том, что стремление к спокойной жизни не противоречит умению ее защитить, – не поверив тому. Теперь близится час, когда народ пойдет на народ. Я восстаю против этого всей силой моей души. Кто бы ни назвался моими людьми, кем бы ни были твои воины – их судьба стать одним великим целым. Зачем ничтожить это целое?

– Чего ты добиваешься своей велеречивостью, ты, жрец конопли?

Моргэйн покраснел.

– Во-первых. Я здесь – так отпусти моего родича.

– Клянусь, что у меня и в мыслях не было причинить ему настоящее зло, хотя он клюнул меня в самое сердце. Но пока ему будет безопаснее за моей спиной, чем за твоей. Ты веришь?

– Верю.

– Говори дальше.

– Во-вторых – главная моя цель. Отец мой король! Ты винишь меня в мятеже, я тебя – в жестокости и безрассудстве, недостойных истинного повелителя. Мы готовы погубить своих людей, и это почти неотвратимо. Но даже если мы уговорим оба полчища разойтись – разве ты захочешь отойти с миром от Людей Морской Радуги? Разве они покорятся тебе – когда они еще не начинали теснить тебя всей своей силой? Вот что я решил про нас обоих. Если нам выйти перед рядами с оружием и положиться на Суд Божий? Кто победит – тот и властвует сам и в своих потомках. Того и будут оба царства: земли и моря.

Священный Божий Суд.

Нет, тогда я не понял всего. Или понял – но лишь тогда, когда Эстрелья, тихо ахнув, на миг прикрыла щеки обеими ладонями, точно простолюдинка, и тотчас уронила назад.

– Ты моя плоть и кровь, – заговорил король после долгой паузы. – Но я согласен. Дай мне свою левую перчатку.

Левая – вызов. Правая – вассальная клятва. Я знал. Все мы знали.

Но, оказывается, знали не всё.

– Позвольте мне сказать, – послышался из-за моей спины этакий… невзрачный голосок. – Пока не совершилось то, чего уже не поправишь никаким законом…. Пропустите, будьте так добры.

И на авансцену вышел некий старичок в дряхлом чёрном сукне и остроносых прюнелевых башмаках. Однако поверх заношенного плаща сияла отлично надраенная золотая цепь толщиной в девичье запястье, а пряжки на старомодной обуви когда-то были серебряными.

– Ваше королевское величество и ваше королевское высочество, – обратился он к ним обоим. – Возможно, вы обо мне слышали, может быть, и нет. Я главный летописец города Вробурга и верховный держатель его закона, находящийся в отставке. Имя мое и былое прозвание – Энгерран Осудитель. Быть может, господин наш король и его наследник не уяснили себе, что владыка по праву, то бишь преодолевший суровый обряд, через то становится лицом безусловно священным и неприкосновенным. И хотя Его Величество имеет право выйти на поле в одиночку, однако ради Суда лучше бы ему выставить на поле своего заместителя. Ибо сразивший короля не в бою и не по воле слепого случая считается покусившимся на монарха или вовсе его убийцей. Хотя участь того, кто сразит короля в бою, почти так же незавидна. Усекновение головы.

– Что он несёт? – проговорил я, не оборачиваясь. Эстрелья только стиснула мне руку.

– За себя я привык отвечать сам, – пробурчал король себе под нос. – Не хватало еще стороннего человека подставлять.

– Наследное же право его высочества не является столь же неоспоримым и непреложным: в данном споре он выступает как простой дворянин, пусть и высокого ранга. Поэтому, принимая вызов на суд чести или даже на суд высших сил, господин наш Ортос тем самым дает согласие не на одну лишь свою гибель, только в некоей степени вероятную, но и на совершенно неизбежный позор своего антагониста. Участь же последнего нимало не зависит от того, признает ли Бог его правоту, ибо в данном случае Бог вынужден будет взять в десницу Свою неподобающее Ему орудие. Усугубляет вину сего орудия еще и то, что именуется на языке правосудия кровной связью первой череды, или ступени.

– Сьер Энгерран, вы не можете сказать просто и кратко, чтобы уж последний недоумок среди нас понял? – спросил Моргэйн, дождавшись, когда тот вынужден будет сделать паузу для того, чтобы набрать воздуха в хилую цыплячью грудь. – Мы с отцом неплохо изучили законы, которые касаются нас непосредственно.

Тот нисколько не обиделся.

– Говоря языком простонародья, королю ничего не сделается, кроме раны и относительно лёгкой смерти, – покачав головой, ответил тот. – А вот покусителю грозит жесткое профессиональное дознание и таковая же профессиональная, сиречь квалифицированная, казнь. Двойная: как цареубийце… и как убийце родного отца, что ещё менее может быть прощено.

– Благодарю вас, – Моргэйн поклонился без тени насмешки. – Это меня вполне устраивает, если мы добьемся результата. Цена вроде не так высока. Вот моя перчатка, отец. Левая. Как-то я отвык их носить – еще в Ас-Сахре началось. А еще и покойный Фрейр надо мною трунил, что, дескать, белоручку на море узнают по свежим мозолям. Возьмешь, твое величество?

«Его подарок», угадал я мысленное продолжение этих слов.

Ортос чуть покраснел и буквально вырвал из протянутой руки изящную вещицу из плотной замши.

– Только не пеняй на меня Всевышнему, малыш, – процедил он сквозь зубы, стискивая пальцами замшу в комок.

– За что? Ставки меня устраивают. (Господи боже правый, мелькнуло у меня в мыслях, он же не только марабут, он избранный, федави , их обучают бросать в чашу всё, что имеют, – ради одной заветной цели.)

– Когда начнем?

– Как вам будет угодно, батюшка.

– Сейчас. Только прикажи, чтоб тебе другой меч дали. Простой и мёртвый .

Мёртв был и я – после того обмена репликами.

Моргэйн снял Торстенгаля с плеча и отдал куда-то за ряды. Сказал просто:

– Пусть кто-нибудь из королевских офицеров отыщет нам с Его Величеством два одинаковых клинка. Ему тоже не к лицу марать о меня сам великий Кларент.

Неужели он прав, подумал я, и король намеренно взял себе освященное оружие, чтобы… отдать? Какая ересь.

Тем временем кто-то протянул обоим рукоятью вперед парные офицерские мечи – прямые, на одну руку и в совершенно одинаковых ножнах. Такие, бывало, делали на заказ для «обоеруких» бойцов старой закалки, которые рубили одинаково хорошо и на правую, и на левую сторону. Они приняли – каждый свое оружие. И тотчас, как по команде, задвигались ряды: Люди Моря узким полукругом выстроились перед нашими бойцами, а те сходно перекрыли ба-нэсхин доступ к центру поля, став как могли плотно и сцепив руки.

Они спешились и вошли в круг. Разделись до рубах. Чёрные. Вошли в круг… Мой сын. Мой внук. Семя Хельмута.

Сначала оба прощупывали друг друга, испытывали чужое для обоих железо. Потом Орт ударил – нехотя, будто не ожидая, что из этого будет прок. Моргэйн парировал – также неторопливо. И отдал удар. И еще: двойной удар – двойной отклик на него.

…Потом сразу началось такое, что ничей глаз уже не мог уловить, когда лезвие или острие удается отбить, а когда оно касается нагой плоти. Когда нас обучали искусству владеть скимитаром, то предупреждали: «Не позволяйте ему совершить с вами то, что вы хотите сделать им самим», Но в этом была неправда. Если хочешь победы – отдайся своему оружию всецело, как это делают одержимые боем. А плата за безумие подождет….

Они кружат, как два кречета в небе, и обмениваются ударами. Что становятся всё яростнее. Кто-то из них пролил малую кровь – или оба. Не видно на ткани – лишь на запястьях, на обнаженной шее. На лицах, излучающих прежнюю ярость.

…На груди короля, сорочка которого распахнулась от ярости последнего, безрассудного выпада, нацеленного в грудь сына и попавшего чуть пониже левой ключицы.

И оба падают в талый снег, в растоптанную грязь: Ортос ничком, Мор, на долю мига застыв в недоумении, – плашмя. Меч покачивается в ране, как пестик чудовищного тёмного цветка.

… В своих потомках .

К ним бросились со всех ног и со всех сторон, но тут Эстрелья, по-прежнему стискивая мою руку и подняв свою ладонью вперед, ринулась к поверженным телам:

– Моё право!

За ней – Фалассо.

– Право!

Библис. Бельгарда. Выпрямились и прикрыли павших собой. Они-то откуда взялись?

И посреди четырех буйных стихий – две непреклонных стальных фигуры. Торригаль и Стелламарис.

– Право королей.

И уже тише. Это Эстрелья:

– Королевского медикуса. Лекарей. Носилки. Один пока не погиб, другой не так тяжело, но ранен. Добивать не позволю. Уносить с собой – тоже. Суд у нас в другом месте. Энгерран!

– Я здесь, высокая госпожа мейсти.

– Следи, чтобы всё здесь совершилось как должно. Эй, не теснитесь. Три больших шага назад – один, два, три! Пропустите… Пропустите.

Круг расширился, расцепился. Поднялась суета, но уже отыскавшая для себя границы.

Их кое-как перевязали. Унесли.

Морская волна отхлынула – как я понял из отрывочных реплик, у ба-нэсхин были где-то во вьюках натяжные пологи с циновками, и они собирались ждать развития событий тут же на месте. Королевское войско разошлось по приказу командиров: более охотно, чем эти приказы давались.

Я отправился вслед за Эстрельей и ее отчимом, ибо не знал, куда теперь себя девать.

Они и в самом деле вселились в мою прежнюю гостиницу всей малой семьей: как ни странно, так и суетилась под ногами всякая ребячья и кошачья мелочь, будто я снова был в Скондии. Меня не спросили ни о чем, просто сунули в одну руку миску с чем-то горячим, а в другую – ложку. А потом повалили на какое-то не совсем жесткое ложе – как был одетого и в сапогах.

Утром я от них же узнал новости.

Король Ортос не выжил – да мало кто в этом сомневался. А поскольку сходная помощь обоим поединщикам была оказана вовремя и по всем правилам, вина его в попытке захвата чужих земель, развязывании войны и казни противящихся тому военачальников (даже, оказывается, не одного) не вызывает никаких сомнений. Однако Моргэйну оттого нисколько не легче. Его рана более или менее легко поддается лечению, однако невелика в том радость, ибо потом…

Потом нашего принца ждет тот кошмар, что его отец, к чести последнего, практически вывел из употребления.

Квалифицированная казнь, предваряемая допросом третьей степени.

Знак XVII. Филипп Родаков. Рутения

– Ну ты и садюга, Торри, – произнес я с расстановкой.

– Разве? Эти милые цветочки распустились из твоих собственных бутонов, – хлестко парировал он. – Да ты и сам по себе тот еще божий одуванчик. Кто им всем такие характеры заделал? Кой у кого на чердаке сплошные тараканы, да не простые, а тропические. Как их – мадагаскарские. В ладонь величиной.

– Не на чердаке, а в подвале, – машинально ответил я. Иногда ляпаешь что попало, а попадаешь прямо в яблочко мишени. Как мой любимый дедуся Фрейд говорил.

– Вот именно. В недрах подсознания. Когда б вы знали, из какого сора… Фил, да ты не волнуйся. Всё по большому счету устаканится.

– Разольется по стаканам и выплеснется в глотку, а то и просто на пол….

– Ох, да не сыпь ты мне на раны свою аттическую соль! Одного моего короля загубил и другого норовишь угробить – под свои вечные посмехушечки…

– Ну, что до Ортоса…. Понимаешь, уж такой он человек был: совершенно не получалось «думать вдаль», как говорят в моем милом Вестфольде. Хорош, признаюсь, но заклеймен своей мифической артуровой кармой. Не так уж он детально прочувствовал, на что сына обрекает. Или мстил неосознанно? Хотел гибели воплощенного позора? Я и то не скажу. Знаю одно – что вот Моргэйна обучили мыслить как следует: быстро, широко и многовариантно. И он настолько в этом преуспел, что я, по правде говоря, тогда сомневался в его победе на поединке. Сильный и гибкий разум редко соседствует с таким же умным телом, знаешь ли.

– Успех, – я постарался скривить такую гримасу, что едва не схлопотал себе судороги по всей морде лица. – Это ты будущую казнь так называешь?

– Успех – это досконально, по этапам, запланированное достижение заветной цели, – нравоучительно добавил он. – Конец противостояния. Смерть Короля-Зимы, победа юного Короля и рождение Весенней Царицы. Воплощение мифа. Заметил, что за день они выбрали? Самый что ни на есть сакрально значимый. Крутой поворот календаря. Новый владыка побеждает старого: это куда более древний и лучший обычай, чем описанный в легендах о победе Рустама над Зухрабом, Ильи Муромца над Сокольником. Время не сто́ит поворачивать обратно, понимаешь.

– Ну, ты у нас второй Энгерран Мариньи… тьфу, Энгерран Осудитель будешь. Тошнотворный Рассудитель.

– Опять оговорочка по дедушке Зигмунду. Ну не идет у тебя из головы Монфокон с его фундаментальной виселицей! Кто-то уж точно на ней раскачиваться будет. Ладно, поехали дальше. Открывай, что ли, благословясь. Где штопор? Штопор где, спрашиваю?

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

По королю объявили малый траур, почти незаметный из моего положения взаперти. Я еще недоумевал, отчего люди за гостиничным окном расхаживают во всем вороньем: черное с серым или почти сплошь черное с оборками-плерёзами у особо кокетливых дам. Оказывается, моего Ортоса уже на второй день отпели и похоронили, нарочито не соблюдая полного обряда. Гроб короля-преступника поместили, однако, в самом лучшем месте старого кладбища: между Олафом из Фалькенберга и Йоханом Тёмным. Ведь наш Орт заплатил за прегрешения с лихвой, не так ли?

И проникнувшись всем этим, я попросил у одной из женщин Акселя такую же одежду, как у него.

– Арми-баба, – улыбнулась эта пожилая красавица, – отчего вы всё: госпожа да госпожа? Не узнали меня разве?

Издихар. Конечно, Издихар! Бывает, что ты не умеешь сопоставить очевидное. Я же видел всех троих – отца, мать и дочку – семнадцать лет тому назад на королевском приеме. Тогда я еще предсказал Орту суровую плату за излечение от ожогов…. Какую – неужели вот эту самую? Бахиру, Моргэйна, бесславную смерть?

– Теперь я вас узнал, дорогая Розамунда.

– Представляете, сьёр Арман, – улыбнулась она печально, – тот мобилюс… Тот воздушный летун на шнурке, его свадебный подарок, еще висит под потолком одной из зал Вольного Дома. Не сносился почти – да и не с чего было. Ни детям, ни внукам играть не даю.

Я переоделся: чёрный камзол, короткие штаны с чулками, плащ. А потом мы с Розой Мира отправились на могилы вробуржских святых, чтобы помолиться за благополучный исход неких дел.

Склеп моей сестры меня впечатлил: весь мраморный и к тому же отделан мраморной крошкой. Могила Олафа была отлично расчищена, надписи обведены яркой бронзой. Королевский холм еще не успел осесть, поэтому, очевидно, его не украсили никакими знаками, кроме той охапки колючих веток, что принесла с собой наша Роза, а обвила нитью недорогих самоцветов Бельгарда.

Потому что принцесса уже молилась над свежей могилой – или вообще не переставала. Длинные бусы из черного с синей искрой лабрадора вперемежку с лунным камнем – так называют мягкий белый минерал со сходным голубоватым проблеском – обвивали тонкое запястье, как четки. При виде нас Бельгарда выпрямилась и протянула нам украшение.

– Они уже намолены. Так у нас принято, дедушка: приносить тем, кто спит, самоцветы двух противоположных цветов с одинаковым отблеском неба.

– Ты за одного короля молилась? – спросил я.

– Не только. Вернее, ни за кого. Пусть сам Господь решит, кому моя мольба нужнее всего, – негромко сказала она.

– Тогда, может быть, за то, чтобы все и для всех нас обошлось благополучно?

– Разве такое бывает? Все мы в руке Господней, только не надо просить Его ни о чем своем – лишь о том, чтобы всё в мире стало по слову Его. И все страхи отступят.

– Мне бы твою веру, девочка. Да пребудет с тобой Он и да заговорят с тобой все его святые сразу….

Сам я хотел услышать лишь двоих из них. Однако по дороге домой отчего-то размышлял лишь об Орте.

Почему он отказался от заместителя? Был по-своему великодушен, не желая ввязывать других в то, что счел семейной распрей? Зачем вообще принес свой Кларент на поле грядущего боя? Хотел – во исполнение древнего закона – вручить сыну после его победы? Или, напротив, желал не только умереть сам, но и потянуть за собой сына-первенца? Вряд ли он был настолько злопамятен, настолько дальновиден и так хорошо всё просчитал, как Моргэйн. Способен на добрые начинания – но не на благое продолжение сих начинаний.

А дома нас, оказывается, ждал суд. Вернее, предварительное расследование. Нет, все-таки скорее – предварительная репетиция судилища.

Оказалось, что в гостинице, как и в любом добропорядочном и благопристойном особняке, имеется обширный подвал. С толстыми стенами в мокрых потеках, здоровенным камином, который ничего толком не умеет согреть, залом и укромными каморами по всем его сторонам. Вот туда, в зал, мы и спустились.

Камин уже не горел, а едва тлел, посылая присутствующим последние отблески света, но щедро струя тепло своих углей. Близ него сидели двое: Энгерран, который весь с головой погрузился в огромное мягкое кресло, и вдовствующая королева. Три остальных моих феи расположились на стульях чуть подальше от огня и раздвинулись, уступая мне почетное место рядом с дочерью. На суровом лице Акселя играли уже скудные блики алого – он попирал собой широкую скамью с обильно наваленным на ней тряпьем, что стояла в некоем отдалении.

– Итак, собрались все, кого я звал, – начал старикан, откашлявшись для приличия: голосок у него был негромкий, однако весьма хорошо поставленный. – Дело в том, высокие господа, что подавляющее большинство из вас на грядущий вскорости суд не явится, кое – кого вызовут лишь в качестве свидетелей, но я обязан буду присутствовать безусловно и, так сказать, в трех ипостасях.

Никто не перебивал этого изящного плетения словес; что удивительно, никто не покушался и на то, чтобы влезть в наступившую паузу.

– Именно – как знаток древних законов и уложений, наблюдатель вьяве многочисленных судебных прецедентов и придворный историк.

Мы дружно помалкивали.

– Поэтому я хотел бы заранее понять, что вам известно по одному деликатному вопросу, косвенно касающемуся того дела, кое будет вскорости предложено к рассмотрению. Именно – по вопросу дальнейшего престолонаследия.

Снова пауза, которую мы держали усерднее, чем музыкант придворного оркестра – свой бесценный псалтерион.

– Слова покойного Ортоса, что в случае поражения он будто бы поступается королевскими правами своих потомков, не имеют законной силы и подтверждения, а тако же и простого смысла. Вдумайтесь сами: ведь именно его первый наследник как раз и восстал против него, тем самым погубив свое право на корню.

– Но не право своих потомков и других потомков отца, – тихо вмешалась в этот речевой поток королева.

– Да, по всей вероятности. Однако судейский триумвират будет пребывать в уверенности, что таковых нет. Во всяком случае, так обстоит дело у самого принца.

– Кажется, сьёр Энгерран, вы тянете нарочно, чтобы хоть кто-то из нас шевельнул мозгами и волей и вмешался, – проговорил Аксель со своего места.

– Именно, – старец кивнул. – Надеюсь, я достаточно вас раздражил? Итак, если отбросить новейшие обстоятельства, мы имеем налицо три фигуры. Самого принца Моргэйна. Законнейшего из законных.

– И, если уж не щадить никого – плод признанного кровосмешения, – глухо раздалось откуда-то позади Акселя. Я попытался вглядеться – тщетно.

– Разумеется, это безо всяких сомнений всплывет на суде. Кровосмешение, безусловно, – обстоятельство крайне прискорбное. Но поскольку намёк на него был брошен в запальчивости и не под присягой, это можно вынести за скобки. Вы согласны со мной, сьёр Арман?

Я слегка вздрогнул от неожиданности.

– Разумеется. Упомянутые слова были безосновательны и нисколько не рассчитаны на то, чтобы их понял кто-то помимо покойного владыки.

– Идём далее. По смерти основного наследника – принцесса Бельгарда.

– Я по закону не имею права царствовать без мужа или сына, – произнесла та своим нежным голоском. – Все знают, что я не хочу никакого мужчины и не способна родить. Это, наверное, сплетня, но мне не хочется ее опровергать.

– Так сказать, в ходе суровой телесной практики. Верно, малыш? – снова донеслось с темной скамьи.

– Да, спасибо, – она легко рассмеялась. – Ну что со мной поделаешь? Люблю я моего Фрейра-Солнышко и не променяю ни на какого короля. Ни живого, ни мертвого. И мама по сю пору его любит.

– Далее. По официальным данным, у короля Ортоса был признанный бастард. Дочь Мария Марион Эстрелья, урожденная дворянка, что ныне присутствует здесь наряду с прочими.

– Бастард не наследует и не собирается, – ответила Эстрелья своим звучным, музыкальным голосом.

– Погодите, благородные господа, – я встал, с силой внезапного прозрения поняв, ради чего они меня потревожили, – более того: сделали самой главной фигурой нынешнего разбирательства. – Брак между Ортосом, тогда еще лишь наследником престола, и девой Издихар был заключен в Скондии с соблюдением всех приличествующих случаю церемоний. Насчет развода я не так уверен и, в отличие от первого, не могу поклясться в его законности. Однако если троекратный талак и не был произнесен, то махр супруге был отдан с избытком.

– Уважаемый сьер Арман Шпинель, – этот законоед круто повернулся ко мне. – Если уважать любое каноническое брачное право, то скондийский брак ценится наравне с франзонским и любым иным и рождённое в нем дитя – также?

– Да, естественно.

– Но – опять-таки, если уравнять перед лицом государства оба вида союзов, – допустим, что развод не состоялся, или в процедуре были допущены неточности, или сам факт развода не подтвержден достоверными свидетельствами….

Он нарочито медлил и тянул из меня жилы.

– Тогда нохри сделали из короля двоежёнца и из его сына – отродье всяческого беззакония, – донеслось из-за крепкой Акселевой спины.

– Погодите, – приподнялась с места сама Розамунда-Издихар. – Это я что, теперь двоемужница оказываюсь?

– Разумеется. Только не теперь, а как раз наоборот. Лишь до теперешних… вернее, недавних и прискорбнейших событий, – кивнул крошка Энгерран. – Но, насколько я понимаю, сие для просвещенной Скондии отнюдь не зазорно, напротив. Тем более что гибель короля окончательно утвердила вас в последующем браке. Безусловно, куда более счастливом.

– Ну ясен пень с колодой, – отозвался Аксель с добродушной иронией. – Куда уж королю до меня, а его сынку – до наших парней и дочек. Особенно старшей. Верно, Розочка?

– Я счастлив, что вы оба со мной согласны, – сухо заключил Энгерран.

Он приподнялся – кресло с явной неохотой выпустило его из своей мягкой складки – и произнес с особой торжественностью:

– Итак, можно признать и при большой нужде с легкостью удостовериться в том, что права мейсти Марии Марион Эстрельи на престол не менее обоснованны, чем права монсьёра её племянника. Так что в ходе будущего разбирательства вопрос о его сугубой незаменимости для отчизны отпадает. Хотя, с другой стороны, для полного утверждения мейсти Марии-Марион в правах и прерогативах будет необходимо, чтобы она достойно вышла замуж и родила царственное дитя. Ибо негоже царским лилиям прясть и ткать….

– И мечом махать, – ответила она своим чу́дным голосом. – Или зубодёрными клещами.

– Не сердитесь, тетушка, – еще глуше, чем прежде, прозвучало из темноты. – Энгерран, и как вас хватает – удерживать в голове все это словоблудие, а в лёгких – воздух? Я вот через каждые два слова… задыхаться начинаю. И путаться в мыслях.

Дьявол, сатана и все святые…

Моргэйн.

Бледный, туго перебинтованный по плечам и поперёк всей груди – и насмешливый.

– Внук, – сам не знаю, как я очутился у той лавки.

– Дед, ты как, целый? Эстрелья говорит, что такого бойкого старикана ей… в жизни не приходилось каргэ-до обучать, – ответил он. – И, можно сказать, понапрасну. Так и не пришлось тебя в бега посылать.

– Плевать на меня. Моргэйн, ты что сам-то с собой сотворил?

– Бабо Арм, нужно было остановить отца, а кроме меня никто бы не сумел и не взялся, – ответил он куда тише прежнего. – А если ты про оплату счетов главного вертдомского трактира говоришь – то все мы платим не обинуясь, а я чем лучше прочих? Тетя Эстре считает, что сердце не задето, но главная приточная жила хорошо попорчена. Достаточно поднапрячься…

– Утешил.

– Уж как смог, бабо Арм.

– Ты что, здесь внизу обретаешься? В камере?

– Ну, не думай, что всё так уж хило. Там трубы такие под потолком, что весь дом водой греют. Почти тепло и почти сухо. Жары я долго не выдерживаю, знаешь. И Фалассо каждый день бегает с перевязками и новостями. Кормят прилично – у меня к этому немалая склонность появилась. Сам на себя удивляюсь.

– А суд?

«Ты что, надеешься не дожить – или думаешь, что такого допрашивать побоятся?» – хотел я передать ему своим взглядом.

Ибо по здешним варварским обычаям нет признания обвиняемого, если оно не подтверждено пыткой. И нет пощады тому, кто покусился на обе главных святыни здешнего патриархального мира.

– Бабо, все вещи на земле уже начертаны несмываемой краской – на лбу, на сердце, на книжных страницах, – ответил он.

Тут Аксель приподнял переднюю часть скамьи, Фалассо – заднюю, и его от меня унесли.

Знак XVIII. Филипп Родаков. Рутения

– Ты куда, стервец, уклонился? – спросил я с пристрастием в голосе. – Я же думал короля всех времен иллюстрировать, а тут сплошной женский пол вырисовывается. Даже две женщины. Нет, собственно говоря, вообще четыре. А то и все пять, коль амфибию считать. Или, наоборот, вместо нее девственницу.

– Матрилинейность как веяние века, – ответил Тор. – Что я могу с ними со всеми поделать? Ведь и плащ мой старший тезка не кому иному, а девчонке подарил. И еще один сувенир, вспомни-ка хорошенько. Нужно это хоть как-то отыграть? Нужно.

Он отхлебнул длинный глоток терпкого вина из горлышка оплетенной бутыли и перевернул перед моими глазами еще одну страницу.

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Сам не знаю, отчего я остался среди них. Не из-за Моргэйна – тогда бы я хоть попробовал снять в этих же стенах другой номер, естественно, не очень большой. Деньги на это мне уже соглашалась дать скондийская община, которая, как водится, тихо процвела и здесь. Не из-за Эстрельи, хотя странная, болезненная симпатия влекла меня к ней со всё большей силой.

Вовсе нет. Дело было в том, что, наконец, через декаду или две, когда уже на всех деревьях и кустах налились почки, к нам одвуконь прискакал покровитель всего обширного палаческого семейства. Нет, никаких лошадей и в помине не было – я имею в виду, что они на сей раз бесповоротно соединились. Одно сердце в двух нетленных и непробиваемых телах. Торригаль и Стелла. Торстенгаль ночью, и то не всякой, – добрые любящие супруги днем.

Они и принесли мне весть о том, что суд над отцеубийцей уже состоялся. Был он, по обычаю, строго тайным, присутствия обвиняемого не требовалось, хотя показания с него сняли – неким вполне загадочным образом. Торригаль утешил нас (кроме Эстрельи с ее подручной ба-инхсан, которые дружно отсутствовали) тем, что третья степень допроса – вовсе не то, что мы все подумали. Она заключается в том, что палач остаётся с допрашиваемым наедине, без секретаря, протоколиста, подручных, словом – любых свидетелей. Всё отдаётся на усмотрение исполнителя. И уж его личное дело, как он добьётся искомого признания. Возможно, простым увещанием на фоне специфических инструментов.

– Признания – в чем? Разве дело не происходило на глазах тысяч свидетелей?

– Верхушка гигантской ледовой горы, какие плавают на севере. Помнишь, Арман? Когда тебя взяли на один из твоих изыскательских кораблей. Вот это они могли в самом деле лицезреть.

– А что судьи изыскивают в глубине?

– Разное. Не было ли сообщников. Наущателей всяких. Не берёт ли обвиняемый на себя чужой вины. Честен ли сам перед собой в своих устремлениях.

– И это всё?

– Не знаю, Арм. Меня не посвящали.

– А к чему его приговорили, знаешь?

– Арман, судьи рассудили разумно. Зачем применять к парню сугубый профессионализм, если он и первого действия не выдержит? Тем более палач явно возьмет на душу грех непослушания. Так что решено было смягчить приговор и свести дело к незатейливому усекновению головы.

Я молчал.

– Арман, ты хоть понимаешь, что мальчик сам себе этого не простит? Убийства отца во имя высокой цели? Цель лишь тогда оправдывает средства, когда и если ты берёшь на себя ответственность за то, что их применил. Оплачиваешь протори по высшей ставке.

– Есть ли смысл платить смертью за смерть?

– Не философствуй, тут началась уже типичная конкретика.

– Ты про что?

Но Торригаль снова отмолчался, как тогда, когда я расспрашивал его о допросе. Нет, он не то чтобы лицемерил, просто не желал допускать нас в некие свои или чужие интимности. Я понял это сразу, однако не сказал Торригалю, потому что он раз за разом отучал меня от безоговорочного доверия к своей персоне.

Потому-то и вышел от себя, когда наступила темнота, и с одной свечой отправился в ту комнату, где наши инфернальные супруги проводили ночь на вполне человеческом с виду ложе. Опустил подсвечник на пол и коснулся обнаженной рукой уст женской головы, что была врезана в перекрестье клинка.

И сразу мир передо мной закружился с бешеной скоростью…. Пропал и сложился вновь, как мозаика внутри новомодного калейдоскопа.

Темнота. И двое в темноте. Тесный и тёплый мирок вокруг них мерцает красноватыми бликами, но им всё равно, что его луна – наполовину затухший пыточный горн, его звезды – мерцание углей и огненные отражения в странного вида предметах, что аккуратно развешаны по стенам. Так аккуратно, что у стороннего зрителя возникает сомнение: использовались ли для настоящего дела эти клейма на длинной ручке, ножи, пилы, щипцы и – самое заметное – гротескные маски из тонкого серебра и лакированной кожи, что протянулись по всем стенам чередой немых свидетелей.

Мужчина почти неподвижно возлежит посреди этого ужасающего великолепия на широкой скамье, застланной мягким узорочьем: в изголовье меха, под спиной истрепанные пышные ткани, поверх всего тела – покрышка из атласной мантии старинного кроя. Женщина, в простой серой рубахе и длинной черной тунике, сидит рядом, вложив руки в углубление меж коленей. Кисти рук крупные, изящной лепки, на запястье слегка выпирает косточка. Оба собеседника спокойны и невозмутимы, только изредка в интонациях проскальзывает грусть и некая ироничность.

– Как ты существовала это время – в таком двоемирье и междумирье?

– Как, спрашиваешь? Глупый, мой мир един. В нм постоянно приходится лавировать между жизнью и смертью. Решать, кого оставить жить – родящую мать или ее ребенка. Если я начну спасать обоих – оба и погибнут. Уговаривать родичей явного смертника на рискованную операцию. Делать её – или пускай он доживет остаток своих дней в боли и страхе. Снимать боль или оставить – когда и она, и наркотик в равной мере хотят убить или поработить человека. Что перед этим любая казнь виновного и даже его плотские терзания? Пыток врачевания никто не отменял и не отменит. А те мои пациенты ведь невинны в глазах если не Бога, то людей. Как говорит мой Аксель, меч, топор и вервие лечат от всех хворей куда надежней медицины.

– Затейливая мысль, хоть и не шибко новая. Но вот знаешь, мне, который прошел через суровую воинскую школу, только раз пришлось убить самому. Я же военачальником был. Вернее, Водителем Людей.

– Ты в этом уверен? В счёте, имею в виду.

Молчание. Рука женщины гладит лицо молодого человека, как бы стирая резкость последней реплики.

– Что за право ты выкликала?

– О, ты, значит, слышал. Нет ни у кого права на королевскую кровь, кроме самой королевской крови. Они все это поняли, потому что знают обо мне.

– И потому отдали тебе нынче мою голову.

– Есть и другой обычай, не менее старый. Что обиженный сам творит правосудие над обидчиком.

– Как?

– Тебе для чего надо – нервные жилки пощекотать? Энгерран же намекал. Сначала, в камере, – «стреноженный жеребенок». Потом, на помосте, – удавка не до смерти, растягивание между кольями, отсечение конечностей и в виде последней милости – лишение головы, если переживёшь остальное. Это и показывать стыдно. Так что ничего похожего не состоится, не беспокойся.

– Я и на такое шел.

– Знаю.

– Но ты-то как можешь хотя бы это проговаривать, ты ведь женщина.

– Нет. Однако в твоих силах сделать меня ею.

Юноша вначале не понимает. Потом до него, наконец, кое-что доходит, и он заливисто смеется.

– Круто забираешь, тетушка Эстре.

– Тоже мне – тётка. Тебе сколько – семнадцать? А мне еще тридцати пяти не исполнилось.

– Тебе меня, видать, ради плотской потехи выдали.

– Не мели попусту. Я того, что идет сверх должного, с тебя не возьму. Это ведь как милостынь воровать у нищего. Знаешь, что у тебя осталось еще одно право? Мужское: продолжить род и оставить на земле твое семя. Ты ведь ни одного ребенка не зачал. Ни с веселыми франзонскими девушками, ни с вестфольдскими гордячками, ни с женщинами ба-нэсхин, ни, как ни странно, с их мужами. Оттого, может, и на край решительной битвы их поставил?

– Боюсь, я и этого не смогу, – Моргэйн смеется, приподнявшись на локте, и в смехе этом слышится явная горечь.

Тем временем Эстрелья раздевается. Прочь тунику, прочь рубаху, плотно заколотый узел на макушке развивается, и длинная прядь волос спускается до подколенок. Вся она покрыта ровной смуглотой и откована из лучшей бронзы, точно колокол: плечи, предплечья, талия, бедра, ягодицы, даже груди стоят как литые.

Поворачивается к юноше и подносит ему чашу, над которой курится легкий пар.

– Любисток? – он покачивает головой, но напиток берет и принюхивается к его содержимому.

– В основном корешок валерианы.

– Уже восчувствовал. Кот я тебе, что ли?

– Пей. Ложись так, чтобы сердце в тебе не ворохнулось. На правый бок, что ли. И предоставь остальное мне. Скамья широка, застелена мягко. А я – я, может быть, дам тебе не только обещанное, но и то, что не под силу твоим водяным и водяницам.

Темнота. Плодоносная тьма. Тьма тысячи возможностей и десяти тысяч рождений. Страх, страдание, страсть и радость, которой не предвидится конца, – но он все-таки приходит.

– Что, и помилования никакого не будет?

– А ты его просил? Никто не может отменить смертный приговор, если его вынесла сама природа. Как тебе.

…Наверное, я сколько-то лежал в забытьи рядом со Стелламарис, по-прежнему прижав ладонь к ее устам. Однако придя в себя и увидев, что теперь я говорю уже с Торригалем, ибо живой клинок чудом перевернулся на другую сторону.

… С той поры прошло время. Принято ведь дожидаться, пока пациент не окрепнет настолько, что сам сможет взойти на потребную высоту. Моргэйн шагает неторопливо и опираясь на трость с широким загнутым набалдашником, но вполне уверенной поступью. Народу на площади – и на круговых скамьях, и между ними – набито битком, страже из ба-нэсхин, что стоит двойной цепью на всем протяжении пути, остается только оттеснять толпу, чтобы не повредила узнику. На эшафоте – Энгерран, Аксель, Эстрелья в дамской тунике поверх шаровар, священник, двое Акселевых подростков. Один из них подходит и наклоняется, чтобы помочь Мору забраться на довольно крутую лесенку, но тот вежливо отводит его руку в сторону.

– Я сам, мальчик.

Бросает трость на доски и становится лицом к лицу с палачом.

Энгерран зачитывает приговор во второй раз – не в полный голос, это делается для чистой проформы. Затем Аксель снимает цепи – тонкие, легкие, такой же пустой знак. Священник говорит:

– Принц Моргэйн, ты нуждаешься во мне?

– Я только что исповедался и причастился, отче. Но спасибо тебе – ты и твое присутствие меня поддержат.

И уже готовится подойти к высокой – напоказ – плахе и стать рядом, когда Эстрелья делает к нему шаг, поднимает на уровень груди освобожденную от оков руку и громко, веско возвещает:

– Мое право и право моей крови. Прямо здесь я беру этого мужчину в мужья. Отец Арнульфус, совершите над нами это сокровенное таинство, ибо в подобных случаях свадебный союз полагается заключать здесь и сейчас.

Моргэйн отстраняется – почти в ужасе; но тотчас снова выказывает смирение. На плечи невесте и жениху накидывают старую двуличневую мантию – золотым и алым наружу. Их руки соединяет тонкая золотая цепь с наручниками. Обе вещи – Хельмутово наследство, думаю я. И начинается венчание.

Бормотание, вопросы и ответы длятся недолго. Наконец, мантия уходит с плеч, золото – с правого запястья жениха, левого запястья невесты.

– Объявляю вас мужем и женой, – с торжеством говорит священник.

Я знаю, что палач имеет право взять себе пару из тех, кто приговорен, сердце мое, то и дело замиравшее, когда над обоими читали священные слова, взмывает кверху – и тот же час рухает вниз.

– Такое бракосочетание действенно в любом случае, кроме этого, – по-прежнему негромко и звучно говорит Энгерран Осудитель. Он ведь нынче главный законник. – Оно снимает один смертный приговор, но ведь цареубийца и отцеубийца платит многажды. Снисхождение и без того уже было дано.

– Эсти, извини меня, – бормочет Моргэйн. – Я думал, ты понимаешь.

– Я понимала – хотя и надеялась на иное. Прости, – она прижимается щекой к его здоровому правому плечу. – Снова мои пустые интересы.

– Однако, – неумолимо продолжает Энгерран, – муж и жена имеют право уединиться прямо здесь, на высоком помосте, в подобии скинии, или палатки, или иного укрытия, дабы осуществить и запечатлеть свой союз.

Очевидно, такой исход предвидели, ибо на одном из углов помоста поднимают и водружают стоймя высокую шестигранную ширму. Эстрелья уговаривает мужа, тот противится – недолго. Заводит его внутрь.

Выходят они как-то, по мне, слишком быстро.

– А теперь иди, дочка, – Аксель берёт ее за плечо, подталкивает в направлении спуска. – Что дальше – не твоя забота.

– Лишь королевская кровь… – начинает она.

– Она в тебе, не спорю, – чётко отвечает Аксель. – Именно поэтому. Да и во мне, похоже, что-то этакое имеется. Все вестфольдцы – королевского рода, оттого и драчливые такие. И шибко упрямые.

– Эсти, ты подумай, – Моргэйн берет ее в охапку, чуть морщится от боли в левом плече. – Твой батюшка от меня два дня жизни только и возьмет. Ну, неделю. Ну, полмесяца от силы. И долгую предсмертную агонию в придачу. А сработает ещё и получше тебя. Давай уходи – и береги себя как следует, слышишь?

… Это не Торстенгаль в руках Акселя. И не Кьяртан. Просто оба имени звучат в свисте прямого клинка – вместе с резким ударом морского прибоя о каменистый берег.

…Когда я прихожу в себя, уже утро, и трезвый, бодрый, одинокий Торригаль стоит рядом со своим ложем, на которое впопыхах бросили меня, отпетого старого дурня.

– Тор, ты это сам видел? Ну, обручение, свадьбу… казнь. Или то снова было предвидение?

– Стелламарис. Я. Куда ты на хрен залез? Какое предвидение, Арман?

– Неважно. Он уже умер? Его нет там, внизу?

– Конечно. В любом случае с такой раной, которая только снаружи заросла, а внутри гнилая пленка…. Даже в Рутене, может быть, не прожил дольше.

– Но его убили?

– Да.

– Закопали?

– День назад. После множества церемоний и совсем рядом с отцом.

– Я туда схожу. Почему раньше не сказали, сволочи. Боялись?

Он предлинно извинялся – нисколько, по-моему, не раскаиваясь. Не хотели и моё сердце внезапно порвать, видите ли. Подготавливали почву.

В отместку я отказался брать Торригаля с собой.

… Конечно, его белокурая сестра была тут – как и не отходила от холма, земля на котором осела было, но опять возросла и увенчалась двойным крестом с двойной же табличкой.

– Молишься, – спросил я наполовину утвердительно.

– Да – чтобы Бог простил им всем все их грехи, вольные и невольные.

– Девочка, перед Ним каждый отвечает за свои грехи сам.

– Может, и правда. Только когда я прошу за них, я делаю это из любви, а любовь, придя ко Господу, изливается обратно сторицей. Такова уж её природа.

Мы долго стояли – она молилась, стоя на коленях в прогретой весенней земле, а я думал.

Придя домой, я преклонил колено перед моим живым мечом и сказал:

– Хельмут, я по-прежнему твой эсквайр. Нет ни трубадура, ни рыцаря, ни купца, ни амира. Возьми меня себе обратно и сделай из меня что тебе угодно. А ещё лучше – выпей мою кровь, как ты это сотворил с нашим старшим другом.

Однако он поднял меня с пола и сказал:

– Мир. Я, Торстенгаль, не хочу ни твоей смерти, ни рабской службы. Мы, Хельмут и Стелламарис, хотим одного: вернись в Вард-ад-Дунья и напиши обо всем виденном и слышанном так, как только ты и можешь написать. Лучшим слогом и лучшим узором.

Так я отправился в обратный путь. Один, если не считать верховой кобылы добрых кровей.

Дороги были полны странствующих и путешествующих, в равной мере «земляных» и «морских» людей, но свободны от лихого народа. И спокойны – будто жертва обоих королей, старого и молодого, пролилась на сей мир елеем. До границы со Скондией доехал я без приключений, но когда пересекал ее, таможенники со значением переглянулись. Однако пропустили.

В саму столицу я вступил один. По всей видимости, был день всеобщей траурной молитвы, когда все отсиживаются за стенами домов и храмов, ибо улицы показались мне чересчур пустынными. Одни только будущие Дочери Энунны несли свое дежурство – оно и считалось их молением и жертвой их богу.

Нечто невыразимое заставило меня вглядеться в нагое лицо одной из них…

Библис. Моя Бахира. Скорбная и прекрасная. И такая молодая – почти как в былые времена.

Я назвал ее по имени.

– Я рада тебе, отец, – чуть улыбнулась она. – Не тронь и не бойся: это мой искус. Я вернулась на мой путь – и вскорости он сделает из меня Одну из Трех, как и было предначертано.

А больше не было никого – будто я был отверженным в этом городе, в этой стране и на всей земле.

Но когда я остановил лошадь у моего старого дома и стал неуклюже сходить с нее – ко мне со всех сторон потянулись руки.

Без знака. Филипп Родаков. Рутения

– Он написал всю эту книгу в Скондии? – спросил я.

– Именно.

– И что вы оба хотели этим сказать?

– Ну… Помнишь притчу о двух дорогах? Арман хотел спрямить события и промчаться как по скоростной четырехполосной магистрали, а его то и дело поворачивали в объезд. Показывали, что проселок надежнее. Путь сам себя осуществил, не надеясь на человека. Так что Арман хотел правильного, а вышло должное.

– Погоди. Он же хотел предотвратить безнравственность.

– Р-р-р… Фил, я же все это время хотел тебе кое-что вложить в голову. Помнишь, как ты читал статью о проблеме географических и этнических изолятов? Остров Питкерн, замкнутые общины типа курдов в Тбилиси… И ставил перед собой вопрос: отчего они там не вырождаются, а наоборот. Коренные жители Питкерна, над жутким переплетением чьих родственных уз насмехался еще Марк Твен – они же все были здоровые и красивые люди. Понимаешь? А потом ты прочел, что практика инцестов хороша тем, что плохие гены как бы силой выбиваются из генома. Нежизнеспособное и неплодоносное потомство, которое сходит на нет.

– Я этому не поверил.

– Почему сакральные союзы богов и фараонов нарочно смешивали родственную кровь? Все мифы и легенды говорят об этом.

– И вся Священная Римская Империя от близкородственных союзов маком пошла.

– Там другие соображения были. Власть преумножить и удержать. Не та святость, однако.

– Враньё или подтасовка фактов.

– Твое дело. Однако вот твое подсознание мигом вообразило себе картинку острова в океане, где поврежденной наследственности нет вообще. Где знают, как избежать ее в дальнейшем – и как сконцентрировать ради потомков всё самое лучшее.

– Ты о чем?

– Положи руку мне на плечо и смотри.

Хельмут Торригаль, Стелламарис Торригаль. Вробург

Ступени возвышения были нарочно сделаны пологими, задолго до события, с таким трепетом ожидаемого всеми городскими насельниками, только Эстрелья сбила дыхание еще на подступах к месту. По ней самой этого, однако, видно почти не было: величавая Госпожа Господ в тяжелой парче и мехах, а что куколь назад откинут и лицо разрумянилось – так понятное дело: хоть и середина зимы, да не такие уж морозы, птицы на лету не падают, как бывало. Вон, поглядите, Сберегатели Ноши как от нашей Госпожи приотстали – ее чище чем стужи боятся.

Так судачил избранный изо всех трех главных сословий народ, представители коего, собравшись на трибунах, смирно ждали начала События с большой буквы и его разрешения. Билеты распределяли много заранее урочного срока, определенного по звездам в ночном небе и полосам облаков в дневном – хотя вот точное число на них всё одно не присутствовало.

Дойдя до цели, Эстрелья не выдержала – показала взглядом: руку дайте. В ответ протянулись целых две, Стеллы и Ситалхо. Ее вытянули наверх мигом, как пробку из бутылки или редиску с грядки.

– Как ты? Фалассо нас тут всех заводит, как пружинку от часов, – говорит Стелламарис.

– Касторовое масло уже давно снаружи, а не внутри. А вот что через каждые десять вдохов меня прямо всю выжимает, будто прачка мокрое белье – это будет похлеще. Еле осанку держу.

– Молодчина. На твоем месте я бы сюда колесом катилась, будто жонглёр на ярмарке.

Обе женщины под руки доводят королеву-регентшу до гигантской резной кровати под гербовым балдахином. Здесь тепло, даже жарко: в глубоких медных чашах разожжены костры из дубовых полешек и можжевеловой стружки, пламя в них и под котлом с теплой водой поддерживают уже с раннего утра, когда над главным домом Вробургской Цитадели взвился алый флаг.

– Вот, залазь туда и снимай эту тяжесть, – говорит Стелла. – До рубашки раздевайся – занавеси пока закрыты. Одеяла из козьего пуха, простыни льняного батиста, матрас песьим подшерстком набит – авось не смерзнешь.

– Какие там за-ради беса одеяла! Меня вот-вот наизнанку вывернет. С обоих концов.

– А ты не стесняйся, деточка. Казна все убытки поставщикам оплатит и еще лоскутками родильного убранства наторгуется. Знай упирайся руками и ногами в перекладины да ори посочней, если уж так хочется. Пускай слушают и упиваются.

– Фиг им, скотам, – Эстрелья еле сдерживает стоны, оттого и ругается куда затейливей, чем может стерпеть даже самая прочная бумага. – Можно думать, их не своя мать на свет произвела, а чужая тетка. Порождения ехидные. Яички черепашьи. Лягушачий помет. Икра кабачковая заморская, дважды задом наперед пропущенная. Сколько в среднем за представительный билет платили?

– Не бери в голову лишнего. На пеленки за глаза хватит и еще останется. Работай давай!

Весь этот исполненный страсти диалог проходит внутри задернутого занавеса, целость которого сторожат двое статных длиннобородых молодцов с заграничными прозвищами, отчим роженицы, отошедший от дел государственных в чине герцога, и высокий молодец с подозрительно белой кожей. Однако распоряжаются тут не они – а мелкотравчатый, хотя и весьма бодрый старикашка, весь с головы до ног в орденах и лентах, нацепленных прямо на тяжелый овчинный тулуп. Чтобы ветром не сдуло, ехидничают в толпе.

Именно Энгерран Верховный Судья громогласно объявляет:

– Королева готовится вот-вот родить.

И дает знак стражам.

Джалал с одной стороны, Икрам с другой враз отдергивают парчу балдахина в ногах кровати. Не настолько, чтобы явственно было видно лицо – это неприличие и даже святотатство, – но вполне достаточно, чтобы все убедились: царственное дитя выходит из правильного лона.

Собственно говоря, лишь тем, кто занял самые стратегически выгодные места, удается лицезреть нежную смуглоту согнутых в коленях ног и слегка обдрябшую округлость живота. Остальной обзор тотально загораживают куда более соблазнительные, хотя и прикрытые мадеполамом округлости обеих морских близняшек, которые пригнулись у тех самых царственных ног, чего-то там соображая.

Этим уникальное зрелище исчерпывается. Занавес падает, напрочь скрывая картину.

Только Хельмут фон Торригаль, королевский конюший, высоко поднимает на сильных руках ребенка, с крохотного туловища которого до самого полу ниспадает мантия – алое с золотым внутри, черное с серебром снаружи – и с торжеством возглашает:

– У Великого Вертдома ныне есть король, рожденный в законном браке. Сын принца Моргэйна и внук короля Ортоса. Кьяртан для Кларента. Чистый для Чистого. Ибо чище его воистину не рождалось на этой земле!

Филипп Родаков. Рутения

– Погоди, – сказал я. – Мы ж этого еще в книге не читали.

– А это не Арманова путаная каллиграмма, – ответил он. – Это сама Бельгарда выводила франзонской деревенской готикой. Аббатиса богатейшего монастыря и добрейшей души необутая клариссинка. Помнишь, я еще тебя просил в конец книги за ответом не лазить?

– Рад за нее, что исполнилась мечта. А Кьяртан-то чего?

– Вот он, – Тор захлопнул крышку и взвесил томик на широкой ладони: книга вроде как даже съежилась у него в руках. – Наш пострел как раз поспел.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, собственно говоря, он там вовсю королевствует над четырьмя провинциями плюс горы и плюс море, – ответил Хельмут. – Дитя-Меч. Дитя-Книга древних сказаний ажно при двух королевах-мамочках. Библис ведь тоже пристроилась к его воспитанию – с таким-то книжным именем. Только одного им не хватает, отец-демиург ты наш драгоценный. Чтобы ты одобрил.

– Каким образом?

– Печать поставил. Сечешь, старик?

Я понял. Стянул с пальца мой любимый опал и приложил к переплету: обручем вниз, камнем кверху. Сей же час перстень втянулся внутрь, так что снаружи остался лишь красно-черный камень, будто поделенный на разноцветные мелькающие лоскутки. Камень-паяц. Камень-Арлекин.

– Вот.

– Спасибо, мой родной. Ровно через сорок земных лет с момента возникновения у тебя бредового замысла. Отличная и многообещающая дата.

– И какой итог этого морального извращения?

– Независимость. Иначе говоря, иди и делай что хочешь. Никаких обоюдных жертв, никаких бурь и громовых ударов. В гости – это пожалуйста. Это мы с дорогой душой. Отныне и навеки.

Я покачал головой. Как странно! Хотя не страньше неба и звезд.

– Тор, но ведь мы с тобой друг от друга не откажемся?

– Пока в тех самых элизиумских полях не окажемся. Хотя вот увидишь, тебе и там понравится.

– Не высижу долго, боюсь, в тамошнем мерцании. Я стабильность обожаю.

– Тогда милости прошу снова в Верт. Или дождись, пока такой же безумец, как ты сам, изобретет похожий мир – лоскутный и достоверный, слепленный по наитию – но по наитию свыше. И по нечаянности переведет его в реал. Не думаю, что тебе придется ждать слишком долго.

На этих словах он с важностью кивнул, сгрёб со стола – нет, не книгу, а полупустую бутыль – и исчез в неопознанном направлении.

Content

Татьяна Мудрая
Меч и его Эсквайр

Знак I. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак II. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак III. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак IV. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак V. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак VI. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак VII. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак VIII. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак IX. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак X. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Стелламарис фон Торригаль, Вольный Дом

Знак XI. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак XII. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак XIII. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак XIV. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак XV. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак XVI. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак XVII. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Знак XVIII. Филипп Родаков. Рутения

Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия

Без знака. Филипп Родаков. Рутения

Хельмут Торригаль, Стелламарис Торригаль. Вробург

Филипп Родаков. Рутения