Татьяна Мудрая

Меч и его палач

I. Двуличневая мантия

Вечная мечта палача: комплимент приговоренного за качество казни.

Станислав Ежи Лец

Тогда я еще не был ни бродячим экзекутором богоспасаемой Франзонии, ни всеми уважаемым «господином» Города на Скале, ни принесшим военную присягу скондским казнителем. Вообще никем в юридическом, так сказать, смысле не был, кроме как помощником моего деда Рутгера, который отдал мне свою широчайшую практику, но боялся вручить всю полноту ответственности. Нет, шедевр свой я уже выполнил и через обряд прошёл, но это совсем иное дело. И славу приобрел немалую – тоже не в счет. Даже новый меч мой по имени Торригаль, откованный в честь моего личного приобщения к делу предков и уже сполна получивший свою долю кровавого питья, не сделал меня, как считал дед, истинным «мейстером».

Дело в том, что по причине холопского бунта мой меч уже успел забрать ровно девяносто девять преступных жизней, из них девяносто – в последний по счету месяц. Оттого что на совести воров были безоружные, старики, дети, женщины, ученые монахи, которые молчаливо меня оправдывали, это было несравнимо с тем ужасающим событием, которое некогда обрушилось на моего отца. В один день ему пришлось совершить шесть десятков отсечений у простых солдат противника, взятых с оружием в руках – что было явным беззаконием. Последний десяток жертв отцу пришлось казнить при свете факелов, ибо после каждой упавшей головы он прерывал действо, дабы попросить помилования у судей, которые находились тут же и холодно наблюдали. На следующий же день отец нарочито ущербил свой клинок по имени Горм, не имея времени похоронить его достойно и желая пока обессилить. Надо сказать, что Горму не было подобных во всей вестфольдской, да и франзонской земле, потому что его лезвий почти не надо было заострять: они сами по себе держали заточку. Лишь спустя добрые полгода меч был предан земле со всей подобающей торжественностью. Малый же осколок этого самого Горма был вплавлен в хвостовик моего двуручника – как талисман и чтобы старому клинку не было обидно уходить, не завершив дел. Но теперь наставала пора укрыть и сам Торригаль в земле, пока сотая смерть не сделала его хищником.

В это время и произошла со мной странная и страшная история…

Великое княжество Рутен, которое граничило с нашей Вестфольдией, обладало тайной. В чем эта тайна состояла, было неясно, однако все наши жители от мала до велика и от крестьянина до знатного крепко сие знали, и отношение к гостям из этих мест было самое настороженное. Даже неизвестно было, как они к нам попадали.

И вот однажды летом около полудня к самым воротам нашего «Вольного Дома», то есть старинного жилища семьи палачей, окруженного широким двором и стоящего в лесу поодаль от города, подъехал роскошный экипаж. Чёрный с выложенными серебром гербами, с кучером на облучке и запряженный парой великолепных вороных шайров. Оттуда величаво вышел рутенец, судя по виду и одежде – знатный, и весьма учтиво спросил, здесь ли проживает мейстер Хельмут, свободен ли он от всяческого рода обязанностей и может ли принять гостя по весьма и весьма важному делу.

Как видите, он уложился в одну фразу.

Дед, который встречал гостя, выразился не так вежливо, но гораздо короче.

– Этот щенок боится округлить сотню и уже как с месяц ни за что не берётся, – буркнул он. – Валит всю как есть работу на меня. Проводить?

Может быть, женщины нашей семьи обошлись бы с чужеземным дворянином поучтивей, но дед был вдов, я пока холостяковал – найти жену мы можем лишь из такого же палаческого рода, а это непросто. Что же до нашего двенадцатилетнего ученика Лойто, взятого из сирот, его женитьба вообще рядом не стояла. Хотя паренёк, надо сказать, был видный, и если не честные девицы, то шлюхи на него заглядывались – и, поверьте, не из последних. Он ведь мне с ними помогал. Знаете, небось, что палач на жалованье магистрата обязан еще и иную работу исполнять – быть бабским смотрителем, как у нас говорят. Нет, не бабским старостой, как в войске, – этот указывает, кому с кем ложиться, и берёт себе деньги посетителей, – а вроде профоса, только что не такого грозного.

Отец? Ну, он, по слухам, работал полноправным мейстером в другом месте, неважно в каком.

Я во время их разговора сидел под дубом, который накрывал своею тенью добрую половину двора, и перебирал разные фамильные железки. Я уже тогда их любил не меньше нынешнего, хотя в отрыве от прямого или там страдательного наклонения, как говорят в Рутене. Просто за диковинный вид.

Однако приведись случай – я без особой дрожи применил их для добывания знаний, хоть, надо сказать, нравы в последнее время сильно умягчились.

При виде деда с гостем я накинул на все эти безделки тряпицу и выпрямился навстречу.

– Ну, балакайте без моих ушей, – буркнул дед.

Мы раскланялись и представились друг другу. Моего дворянина звали – ну, скажем, сьёр Филипп. Имя как имя.

– Юный мейстер, – прокашлявшись, начал он. – Я хочу поручить вам дело. Только не отметайте его, даже еще не выслушав хорошенько.

Я кивнул.

– Речь идет о женщине. Её необходимо умертвить, хотя она совершенно невиновна, и все о том знают. Она… как это пояснить? Умирает за чужие грехи.

– Вы не спутали меня с одним из судейских? – спросил я. – Это в их, а не в моей компетенции…

– Я сказал – «необходимо», а не «собираются умертвить», – перервал он меня. – Вы слышали об «ивовых девушках»?

Черт, я и не думал, что этот обычай еще не исчез и даже не запрещен. Древняя суть его в том, что для обновления всего бытия раз в год выбирают невинную девицу или такого же юношу (последнее даже чаще), в течение всего года ублажают чем только возможно, а потом либо сжигают в ивовой плетенке (как говорят, напичкав снадобьями до полнейшего бесчувствия), либо убивают иным образом – часто по ее (его) выбору. Это происходит при полнейшем согласии самой жертвы, которое она обязана регулярно подтверждать в течение всего года: малейшего подозрения в неискренности или в том, что на жертву влияют, достаточно, чтобы всё отменить. Так вот, о Рутении поговаривали, что если другие земли без этого обряда кое-как прозябают, то она попросту клонится к закату. И что сам обряд проделывают как-то на особицу. Тайна? Нет, то была не сама хранимая тайна, а её следствие, что ли. И не мое дело, собственно.

– Вы понимаете, в чем суть, мейстер.

– Да, но это не значит, что я…

– Послушайте меня. Не мы создали закон, внутри которого существуем. Не нам с вами судить, какой путь нам начертан и имеем ли мы право с него сойти. Весь год мы исполняли любые желания одной из наших женщин. Последним желанием были вы сами.

– Отчего?

– Сэниа Марджан считает, что вы – не просто искусная рука на рукояти меча, но и сердце, умеющее управлять этой рукой. Она знает, как вы после каждой из тех бунтовских голов заново изостряли клинок.

Мой собеседник помолчал и продолжил снова:

– Я не буду говорить вам, что формальные требования закона мы соблюли. Без этого ваш магистрат попросту не допустил бы нас сюда с весьма странной, на ваш взгляд, просьбой. Заплатим мы щедро, хотя, быть может, не место об этом говорить. Если вы настаиваете, обеспечим вам должную охрану и поручимся перед магистратом за ваше благополучное возвращение. Но вы, разумеется, имеете полное право нам отказать.

– Когда? – спросил я. Про Торригаль и его беду я вообще забыл.

– Завтра около полудня.

– Где?

– Около самой границы, если не стремиться к точности.

А кто к ним обеим стремится, если уж быть честным?

– Я подумаю.

– Прошу вас. Да или нет. Мне необходимо вернуться с вашим словом, чтобы в случае отказа успеть найти иной выход.

Что-то было не так во всем этом.

– Невинную девушку только и можно принять как жертву. Но с другой стороны, такую нельзя казнить, – произнес я. – Верно?

– Мейстер, – ответил наш Филипп, – сэниа Марджан была замужем. Прозвание «игна», которое вы, очевидно, вспомнили, означает не просто замужнюю даму, но мать по крайней мере одного живого ребенка.

– Тогда как…

– Вы ведь еще и врач, – ответил Филипп, снова кашлянув, причем гораздо деликатней первого раза. – Не стоило бы напоминать вам, однако некий чисто телесный признак девства может быть таким стойким, что удалить его может не супруг, а лишь рождающееся от него дитя. Нам довольно одного символа.

Я понял всё – и, как говорится, даже больше.

– Вы хотите, чтобы я за компанию разделался с… не с признаком , а с его символом. Для очистки совести и особенно ради того, чтобы магистрат не посмел обвинить меня, да и всех нас троих, в несоблюдении закона.

– Не то чтобы прямо так…

Но я перебил его бормотанье:

– Я берусь за ваше дело при соблюдении двух условий. Первое. Обычно магистрат платит мне шесть марок за простую казнь и десять за квалифицированную. С вас я возьму двенадцать. Второе. Эту женщину надо привезти сюда, в Вольный Дом, откуда вы и заберёте нас с нею вместе. Здесь внизу тоже есть камеры, хотя слегка заброшенные, но вполне пристойного вида. Понимаете? Я хочу убедиться, что в деле с сэнией всё чисто.

На лице нашего заграничного дворянина было написано явное замешательство.

– Мы обязаны сохранять как телесное, так и духовное здоровье нашей Госпожи Крови, – чуть напыщенно произнес он. – Помимо прочего, такое обещано ей лично. Содержалась она до того отнюдь не в подземелье.

Эта история забирала меня все больше и больше. Те слова, которые он употребил, – вроде бы народное предание относило их к старшим носферату женского пола. Еще, правда, был Господин Крови в этой истории с первым иудейским обрезанием, описанным в нашей Великой Книге…

– Послушайте, досточтимый господин. Я служу городу и магистрату, а не кому бы то ни было еще. Вы же ныне угождаете сэнии Марджан, ведь так? Спросите ее прямо, быть может, она согласится.

Как ни удивительно, мой важный собеседник кивнул, причем с видимостью уныния. И отправился назад к своей карете.

Я уж думал, что разделался с этим казусом, когда он вернулся.

– Как скоро вы можете принять сэнию? – спросил он с еще более печальной миной.

– Да как привезете! – воскликнул я, пожав плечами.

Он обернулся назад и сделал знак рукой, явно подзывая кого-то.

Из дверцы, чуть наклонясь, выбралась тонкая фигура в темной одежде, ловко спустилась вниз по откидной лесенке и протянула руки, чтобы принять и спустить другую вместе с большой мягкой сумкой. Две женщины.

Когда они подошли к нам, я увидел, что одна молода и хороша собой, а другая, та, что несла пухлую сумку из ковровой ткани, – вроде и не так чтобы очень. Только вот мимо первой пройдешь и второй раз не оглянешься, а вторая…

Таким попросту не надо быть ни красивыми, ни юными, ни лукавыми, ни глубокомысленными, чтобы одним взглядом вкопать любого мужика в землю по самые уши. Так говаривал мне отец, когда описывал одну свою тайную подружку из высокородных. Чем-то там не вполне добрым для них обоих кончилось… Говорили мне, да я постарался забыть.

– Вот, это и есть сэниа Марджан, – проговорил тут Филипп. – И с ней ее компаньонка.

Дело ясное. Как вода в реке после буйного паводка.

Округлое смугловатое лицо, под легким серебряным ободком – пышные русые косы с проседью, широко расставленные серые глаза с тонкими морщинками вокруг них. Небольшие руки с длинными пальцами. Очень статная и совсем простая в повадке и одежде. Лет сорока, никак не меньше.

Я поспешно здороваюсь и получаю некую смутную полуулыбку в ответ.

– Мне можно отпустить своих конфидентов, мейстер Хельмут?

Не успеваю ответить, как оба ее спутника издают хоровой вопль на непонятном языке и получают в ответ сходную фразу, но гораздо короче. В это время, наконец, к нашей группе приближается дед, и я с некоторым облегчением вздыхаю.

– Я взял особенного пациента, – решительно говорю я ему. – Попроси Лойто отыскать в нижних комнатах место получше и разместить сэнию как следует.

Потом я горько сожалел, что так сразу влепил наше жаргонное словцо. У простых людей оно, собственно, означает просто больного, но мы, палачи, всегда имеем в виду его буквальный смысл. «Тот, кто терпит страдание».

– Я тоже с этим лопоухим пойду, – хмыкает дедусь, – послежу, чтобы ничего беззаконного не допустил и не пропустил. А ты обед пока разогрей. На четверых.

Что я и сделал. Отсутствие хозяек – прямо казнь египетская!

– Ну и как она тебе пришлась? – спросил я деда, когда мы уже отправили Лойто в камеру с миской густой чечевичной похлебки для нашей постоялицы и доедали что после них обоих осталось.

Дед покачал головой.

– Не знаю, внучек, ох, не знаю… Первое, что сделала, – попросила тёплой воды и тряпку, выставила нас с мальцом и свою суму за дверь и на скорую руку отдраила все помещение. Разбирали ее вещицы по статьям закона мы уже потом, при ней самой. Ничего острого, ничего бьющегося. Жестяная кружка с двойными стенками, чудна́я такая, – говорит, тепло сохранять, когда всякие травки завариваешь. Странная штуковина – чтобы в железе тепло держалось? Чашки-плошки-ложки из мягкого дерева, железный кувшин в жестяной укупорке, термос называется. Для сохранения горячего питья и воды – колдовство под пару кружке. Еще на нем такие цветы затейливые, каких во всех наших четырех странах не встретишь. Хрю….хризантемы называются. Вот. Другой кувшин, из фаянса, – умывальный. Хотела было оба отдать – я разрешил. Ещё и жестяной тазик присовокупил. Свечи с ароматом позволил тоже. Только, говорю, под колпак ставь. Я ж понимаю – читать тебе захочется, да и от параши отхожей кой-чем нехорошим потягивает. Тёплые носки, второе платьишко, такое же невзрачное, как на ней, шерстяная камиза до полу, туфли, деревянные подошвы с ремешками. Толстенная хлопчатая простынь навроде хилого одеяльца, флисова, что ли. Уйма каких-то пахучих салфеточек – говорит, вместо непитьевой воды обтираться. Бельё всякое…

Он смутился.

– Дед, ты чего, блядских кружавчиков не видал, что ли?

– Такие панталоны – первый раз вижу. Плотные, на застежках сбоку и аж похрустывают, когда сомнешь. Спросил – говорит, для лежачих больных, впитывают… Хм.

– Чтоб на эшафоте не осрамиться, – холодно заключил я. – Хорошо же ее там, в Рутене, холили-лелеяли.

– Хэ, – дед подергал себя за бороду. – Ты чего меня не спросишь, о чем ихняя троица перепиралась на иноземный манер?

– Так ты понял, выходит.

– С пятого на десятое. Этот хмырь благородный ругается, что наша Маша навязалась к ним в компанию полюбопытствовать. Он, зуб даю, надеялся на четкий отказ от навязшей мысли. Девица горюет, что и ей, и всем троим враз отставку дали – неначе живодеры здешние ее мадамочку обидят. Кучер тоже, знаешь ли, типа хранитель королевского тела. А она сама…

– Ну.

– «Это мне, а не вам голову отрежут, так что командовать парадом буду я». Дословно, клянусь дружком собачьим!

– Есть кое-что еще?

– Угу. Я сказал сэнии, так-то вежливо, что ей три совсем последних желания лично от нас положены. Вкусная еда, бутылка отменного старого вина из фамильных погребов и горячий справный мужик заместо ночного колпака.

– Ну ты, дед, и снахалил.

– А она этак головку на сторону и говорит: «Чем у вас из кухни пахнет? О, давно я упревшей чечевицы прямо из духовой печи не пробовала, да еще с ржаным хлебушком. Вино пить – жаль, привычки такой не приобрела. А кто этот приятный молодой кавалер – уж не ты ли?»

– Посмеялась.

– Ну, не так чтобы. Знаешь, после такой улыбки, как у ней, что угодно за монету из чистого золота примешь.

Я резко звякнул ложкой о тарелку:

– Дед, не ты ль мне сто раз толковал – не давай себя приручить? Не якшайся с пациентами? Особенно с такими.

И оставил его наедине с горой немытой посуды.

Крошечные камеры с низким потолком, числом три, находятся в подвале дома рядом с «кунсткамерой», зимней угольной печью и баней. Вход сюда отдельный, приходится в любую погоду сновать из двери в дверь. Комнатушки эти – не для заключения, скорее для своего рода передержки: когда пациента требуется подготовить к другой тюрьме или подлечить после процедур. Работы на дом мы никогда не берем, хотя о том и ходят всяческие скверные анекдоты. В смысле исторические россказни.

По дороге туда я подхватил рабочий инструмент, увернул в тряпицу и понёс прятать в подвал. Обзор за неимением свободного пространства здесь отличный, из конца да в конец взор стрелой пролетит, как писал поэт. Так что я мигом углядел скрюченную фигурку нашего Лойто на скамье рядом с одной из тяжелых низких дверец с поперечными засовами. Подошел, толкнул в бок.

– Спишь на часах?

Он вздрогнул, усмехнулся:

– Нет, дядя Хельмут. На старинной пытошной лавке.

– И чего дожидаешься?

– Посуды, – глуховато донеслось из-за частой решетки, которая перекрывала щель в поржавевшей дверной обшивке. – Лойто, я их оба кое-как сполоснула, что ж ты объедки через двор мимо дома понесешь.

И в железный кошель, перекрывающий сетку и прорезь, тихо звякнули два латунных блюда.

– Так. Бери в одну руку латунь, в другую моё железо, пристраивай на место – и вообще дуй отсюда скорым шагом, – приказал я.

Отстранил его и, помедлив будто бы в нерешительности, вошел, переступив высокий порог. Благо дверь оказалась не заперта.

Женщина неторопливо встала мне навстречу, отложив с колен рукоделье. Сиденье своё самого начала передвинула поближе к щели и ела не сходя с этого места? Наверное, так. Свет, по капле истекающий из небольшого оконца, забранного двумя толстыми прутьями крест-накрест, еле осветил бы её фигуру, если б не ароматный огонь, мерцающий в трех ажурных металлических колпаках. Дым его заполнял комнатку и оттеснял иные запахи.

– Привет вам, сэниа… Мария?

– Скорее Маргарита, если уж переводить. Чистый жемчуг, Маргарита, как поют испанцы в песнях… Знаете?

Песен я не знал, кто такие испанцы – не догадывался. Зато, наконец, понял, чем она развлекается: щиплет корпию из старых тряпок, которые дед ей всучил. Такие нитки просто незаменимы для мокрых перевязок и гнойных ран.

– Я хочу поговорить с вами.

– Разумеется, вы в своем праве. Вы хозяин, я – ваша служанка… Присаживайтесь, прошу вас. Табурет здесь только один, зато скамейка широкая. Полутораспальная.

Я сел туда, куда мне указали, и – замялся. Попутно представил, каким она меня видит: кривоватая оглобля, что навстоячку еле умещается под низким потолком, физиономия бледная, глаза тусклые, волосы непонятно какого цвета. Плечи хоть широки, ключицы длинны и прямы, как стрела (что неудивительно при нашей работе), но грудь едва ли не впалая. Ну и что нам с того?

– Я хотел бы знать. Вы полушутя ответили моему Рутгеру…

– А. Понимаешь, мои последние желания все уже поисполнялись. Когда тебя целый год подряд носят прямо в горсти и впивают все слова, что слетают с твоих нежных губок, только и хочешь под конец, чтобы меня-оставили-наконец-в-покое!

Эта Маргарита неожиданно повышает тон.

– Потому вы и согласились на моё требование?

Она усмехнулась.

– Нет. Простой расчёт: если тебя вынут из мягких домашних тапочек и в тот же миг выставят на высоком помосте, это будет чистое потрясение моих основ. Им этого не нужно.

– Кому?

– Да моим рутенцам.

– Вы так их любите?

– Ну, мальчик, надо же кого-то любить.

– Хельмут.

– Гита. Коротко и легко запоминается.

– Гита. Вы можете рассказать мне, что дарили вам ваши соплеменники?

– Если это не досужее любопытство. На последнее нет времени.

– По какой причине вы указали на меня, сэниа Гита, помните?

– Поняла тебя. Сердце, значит, требует? Ну что ж. Я захотела одиночества. Роскошного одиночества. Огромный отель… то есть дворец… Нет, просто дом с огромным парком. Нет, скорей даже небольшой замок посреди полудикого леса. Лиловая глициния по всему фасаду. Черешчатые дубы, серебристые клены, медные буки, растущие в глубокой тени, чтоб проявилась их темно-багряная окраска. Золотистые ясени. Цветущие липы с их невероятным медовым запахом – всю жизнь именно о таком мечтала. В парке целая свора веселых собак – эти были не мои, я же понимала, что надолго меня не хватит. Верховые прогулки на смирных лошадках, с блестящей свитой. А внутри дома – библиотека и камин для холодных вечеров. Изысканная еда. Музыка и рукоделия. И умные собеседники, которые являются по первому зову. Эти вот, кого вы с дедом видели, и многие еще. Я, конечно, прекрасно знала, что все они – мои сторожа, но могла выбрать и приблизить к себе любого. И отослать тоже.

– Королева.

– Госпожа Крови, – ты ведь слышал.

– Это верно?

– Что – верно? Знаешь, Хельмут, я ведь урожденная скондка, меня в Рутен муж привез. Он четко верил, что его милая земля как-то особенно проклята из-за своего личного Каина. А кровь только кровью и смывается. Я ведь была его на двадцать два года младше… Светоч мудрости. Стена неприступная. Источник нежности – мне вечно в жажде быть… Знаешь, как это сладко – когда тебя любит поистине зрелый мужчина! Сладко – покуда он не состарится. Или пока его не убьют в нелепой карманной войнушке. В маленькой, но очень гордой стране Ичкер.

Я такую не знал, но на всякий случай глубокомысленно кивнул.

– Вот почему вы согласились?

– Да нет. Напрочь отравить мне существование даже такой штукой, как смерть близких, невозможно. Похожие кладбища ведь внутри любого из нас. Да и, кстати, понурое сердце в жертву не годится.

– Не понимаю тогда, что могло вас подвигнуть.

– Хельмут, исповедовать меня будут завтра. Непосредственно перед тем, как станут вешать на меня всех своих козлов отпущения, и часа за два до теснейшего общения с тобой.

Я почувствовал себя так, будто заглянул в тайное тайных храма. Или как тогда, когда мой лучший школьный друг Ханкен-Конопушка ни с того ни с сего вдал мне кулаком под дых. И, я так думаю, Гита прочла все сии чувства на моей симпатичной открытой физиономии.

– Юноша, не стоит принимать меня так уж всерьёз, – рассмеялась она. – Хотя ты упорно лезешь не в свои дела, да еще и в дела секретные, – понять тебя можно. Вот что. Я тебе выдаю всякие рутенские тайности, исполняю любые твои беззакония, но баш на баш. Я одно – и ты одно. По рукам?

– По рукам, – ответил я как мог беспечно и протянул свою шершавую ладонь. Она легонько хлопнула по ней кончиками пальцев.

– Давай я отвечу на твое первое. Что могло подвигнуть… Знаешь, никто из нас вперед других не высовывается. Все знают, как это происходит. К тебе подходят, когда ты остаешься одна, и вежливо предлагают, причем даже не расписывают, как и что. Не обижаются, если ты отвечаешь отказом. Но отказов мало, потому что наши персоны просчитываются заранее и все наши обстоятельства учитываются наперёд. Вот так попросту. Скучно, да?

– Теперь что, моя очередь?

– Если хочешь. Можно и подкопить вопросы.

– Говорите сейчас.

– Хельмут. Эти мои компатриоты то ли не знают, то ли нарочно не говорят. Мне как на плаху придется ложиться – низко или высоко? Ничком или навзничь? Волосы подстригать – видишь, какие длинные, – или так оставить?

Честно говоря, я остолбенел. Но мигом оправился. Черт, это же вообще было моей прямой обязанностью – предупредить и подготовить!

– Я ведь плахи не видел, – ответил я как мог спокойнее. – Мне дадут проверить только завтра. Ее и вообще вполне может не быть – это для топора и мясницкой работы, а мечу она нередко и помешать может. Лицом кверху – это вообще делают в наказание. Косу можно вмиг отрезать, только если ее держать или закрепить на особом кольце, вам будет куда как надежнее.

– Ну да, чтобы не дёрнулась по нечаянности в последний момент, – кивнула она. – Сама того боюсь.

– А высота – нам с Торригалем всё равно.

– Это хорошо, – протянула она. – Знаешь, в наших краях женщин иногда к стулу привязывали, так это, как я понимаю, куда труднее исполнить как следует.

В моей земле – тоже, но об этом я не стал рассказывать. Ни к чему. Равно как и то, что если уж мы кладем под меч деревяшку, то на ней приходится не столько рубить, сколько резать.

– Если вы еще о чем-то таком хотите спросить, это не в зачёт, – сказал я вместо этого.

– Спросить – нет, попросить – да. Хельмут, я не хочу, чтобы ты выполнял работу своего подручного. Это же Ритуал Ритуалов. На колени я сама опущусь, если надо. Поправить позу – тоже пусть не ты. И не Лойто, очень тебя прошу. Там своих работников двое, ещё в ногах у тебя запутаются… Да, мои ноги связывать вроде как не понадобится. А руки… Мне захочется ухватиться за что-то – ну, вроде поручня на кресле зубодера. Это можно? Посмотри там, когда станешь проверять. И глаза – может, просто зажмуриться?

– Там выберете. Но куда надёжней сделать по традиции.

– И самое главное. Подходя, четко ставь ногу. Татя в нощи я не хочу.

– Так приходит не одна смерть, но и Бог, сэниа.

– Да, только ты – не Он. И не она.

На этом пафосном месте в дверцу гулко постучал дед.

– Эй, Габи, там Лойто с рынка много чего утащил. Что твоя болезная дама будет кушать?

Гита переглянулась со мной и произнесла с каким-то внезапным озорством:

– Это что, тот самый налог – каждый палач имеет право бесплатно взять у торговок всё, что в руках унесет? Надеюсь, у парня руки длинные и загребущие.

– Оттого его и бьют часто, – улыбнулся я.

– Угу. За превышение полномочий и нахальство контрибуции, – подхватила она. – Так что заказываем? Сыр есть – такой, чтобы с него вода капала? Брынза или горный…

– Козий, – доложился дед. – Вовсе сухой.

– Так это же самое то. А хватит на всех, чтоб не обидно было?

– Тебе хватит, сэниа. С травой, с хлебом?

– И порезать ломтики тонко, но тупой стороной ножа, чтобы складочками и моршинками пошло. Попробуйте, самый смак выйдет.

– Я тогда пошёл, – ответил я. – Тоже поужинаю.

Только вот кусок мне в горло никак не пролезал. Кое-как уговорив себя поесть и дождавшись, пока наш паренек принесет из камеры Гиты порожнюю посуду, я снова туда вернулся.

На сей раз корпии уже видно не было. Горели еще две свечи, толстые, поставленные в широкие блюдца с водой во избежание пожара.

– Не могу все-таки понять, – продолжил я сходу, – отчего вы так спокойны. И так мало боитесь.

– Это договорной вопрос? – ответила она мне навстречу.

– Пусть так.

– Учтём. Так вот, Хельмут. Веселое бесстрашие – самая священная моя ценность помимо моей же крови. Если бы я была, скажем, мучительно больна – это бы цену заметно сбило. Если бы хотела обнять Белую Госпожу как невесту… ну, как жениха – уничтожило бы вообще. Именно мое стойкое веселие духа испытывали всякими поблажками: как высоко я их заценю, так сказать. Чем более храбра женщина, чем меньше ей нужно от жизни – тем больше гарантий, что древнее проклятие будет снято навсегда. Вот какие в игре ставки. Понимаешь? А больше мне ответить тебе нечем.

– Это как объяснить, почему у тебя волос русый, а не белокурый. Верно?

– Именно, – Гита кивнула. – Доволен? Исчерпала я твое любопытство?

– Да.

– А теперь сам подставляйся. Как случилось, что знаменитый Готлиб из Бергена пропал без вести?

Снова она вышибла из-под моих башмаков табуретку.

– Отец…

– Говори. Выдать вас всех я, по всей видимости, не успею.

– После того, как погибли те солдаты и Горм, батюшка стал… ну, известен. Знаменит своей искренностью и прямотой. И таковым зван в хорошие семьи. Знаете, что такое фама?

– В Рутене сие называют «мода на человека».

– Там… была одна молодая вдова. Привечала по-всякому, возила с собой переодетым на новогодние маскарады. Знаете, на таких сборищах принято распускаться.

– Пускаться во все тяжкие. Карнавализация а-ля Бахтин…

– Что?

– Чушь и чепуха. И что – их разоблачили по закону жанра?

– Однажды сорвали с него маску и сделали вид, что вдовушка была им обманута.

– Дали ему в зубы дворянство – чтоб ее вконец не опозорить.

– Но не родовое, а пожизненное и ненаследуемое.

– А она в те поры была брюхата.

– Мною…

– Прости, мальчик, я поняла. Он-то сам жив остался?

– Лет пять назад вроде был жив.

Гита обхватила плечи руками, будто озябла.

– Так. Что хотела – то и получила. Выкладывай, что там тебя в прикупе.

Я знал, о чем следует ее попросить. Но не мог.

– Хельмут, слух у меня очень хороший, особенно на Филовы сплетни.

Она встала.

– Да, вот еще какая у меня будет просьба. Я у себя привыкла каждый день мыться, а завтра будет совершенно не до того. Устроишь?

Я еле кивнул и пулей выскочил за дверь.

Хотя выставка особого инструментария у нас давно была не при деле, ради нашего удобства она соседствовала с отменно устроенной баней. Дело не только в том, что люди предполагали с первого раза: по старинной традиции, присяжной палач на твёрдом жалованье смотрел не только за публичными девками, но и за двумя выгребными цистернами, куда стекались поганые воды из города и вообще со всей округи.

Ну, я кликнул нашего парня и велел разжечь самые большие масляные лампы, растопить печку, набрать воды на весь дубовый чан, который был ему по шею, и согреть, натащить побольше мягких чистых тряпок и постелить поверх теплой мраморной лежанки, которая была хитроумно соединена с печью, а кроме того – как ни на то сладить со ржавым замком, врезанным в дверь, что соединяла обе каморы. И поскорей.

Пока он этак трудился, я со свечой в руке долго проверял «железки», «деревяшки» и «гибкую кожу». Искал кое-что хорошо позабытое.

Как доброму приятелю, кивнул макетам виселицы и стоячей дыбы в четверть натурального роста. Они нужны, чтобы точно рассчитать, как уронить человека, в единый миг сломав ему шею, и как ловчее вывернуть ему плечевые суставы, чтобы он если не лопату, так хотя бы ложку мог держать в руке, если выживет по приговору суда. На кошках и собаках мы, вопреки расхожему мнению, их не испытываем, единственный живой предмет, который побывал в хитроумных петлях и скобах, была моя рука.

Так. Распертая изнутри стальными лепестками кожаная груша для лона, сиречь капиструм. Если бы вдвое меньше, тогда ещё ничего. Когда-то мы обязаны были творить им осквернение на глазах у всего народа – если казнимая девица совершила нечто совсем уж гнусное. Это еще с тех времен памятка.

…Тонкие чаусские ножи из мягкого железа – о днище глиняной чашки вмиг наточишь. Дед говорил – снимать кожу.

Промежуточная дверь подается с застарелым скрипом.

– Мейстер, у меня готово для сэнии Марджан.

– Тогда приглашай.

О замках и засовах на ее двери мы дружно позабыли.

Когда я заглянул в жарко натопленную камору, Гита стояла уже без платья, обернутая по самые плечи странного вида пушистым полотнищем в ярких цветах. Поверх толстых носков – патены, деревянные скамеечки для ходьбы по мокрому. И – странно, только теперь заметил на шее некий шероховатый как бы желудь на витой шелковой цепочке.

– Идите в воду и отмокайте, сэниа, – кивнул я, стоя на пороге. – Да подольше. Я глядеть не буду.

…Плоские мешочки с травами. Им в подвале, собственно, не место, но травки свежие, летнего сбора, едва успели завялиться. Кружка вроде пивной, высокая, с откидной крышкой на петлях.

Нет, нож тоже нельзя, стыдно. Это тебе не поросенка холостить. Тоже наше подсобное ремесло, кстати.

– Сэниа, вы как там?

– Как в аду. В зеве печи пламя мигает, пар клубами стоит, аж тело тает и косточки плавятся.

– Сердце не томит?

– Самую чуточку.

– Частит оно?

– Нисколько.

Костяное кольцо с хитрым узорцем: жемчужина и два вьющихся кругом нее дракона. Похоже на гарду ниппонского меча, такие привозят нам готцы, а им из-за края моря – вездесущие рутены. Эта штучка вроде тоже из Сипангу и тоже гарда, только, как объяснила мне одна из девок, не для узкого клинка, а для круглого жезла. Край какая-то стерва наточила – для своей личной надобности, я думаю. Отнял.

– А вода не остыла? Лойто попросите подлить.

– Да он стесняется. Я его вообще прогнала. Ничего, вокруг меня воды много. Не вся еще на пол выплеснулась.

Я на цыпочках подобрался к двери купальни, не глядя на женщину, и задвинул внутреннюю щеколду. То же проделал с дверью пытошной.

…Нет, кольцо нельзя. Вывернется не в ту сторону или вообще сорвется с места. Но рядом с ним…

Вот оно. Тоже с далеких островов и тоже у девки отнято. Страпон, или страппато. Тисненая кожаная броня на трех пахотных бычков – одного длинного, двух коротких. Ремни, чтобы укреплять эту гадость на талии и бедрах. Прорезы по всей длине тарана. И на самой середине сплошняком вживлены (иначе не скажешь) крошечные мутноватые алмазики с колючей гранью. Кому из гостей могло быть такое по нраву? Вопрос не ко мне, а скорей к готской же Супреме, что обожает судить всякие извращения.

– Теперь выбирайтесь из воды, сэниа Гита.

Я слегка поддержал ее – лесенка, чтобы входить в воду и выходить из нее, крутовата. Почти что на руки принял. Усадил на каменную скамью.

– Сэниа, – облизнул губы. – Меня тут нет вообще. Ладно? Такой вам сон снится.

Развернул пелёнку и не обинуясь вложил пальцы в отверстие. Ну да, прямой пергамен, который от воды только слегка набух, но не стал намного мягче.

– Вот, – кинул ей горячую тряпицу, что дожидалась своего часа в самом низу лежанки. – Сожмите крепче, чтобы не остыть. Я сейчас.

С лихорадочной быстротой разделся в углу и напялил на себя сбрую. Подошел и раздвинул своими бедрами ее бедра, откинув в сторону ветошь. Крепко уперся руками в стенку.

– Глаза прикройте. Сейчас будет боль. Но не самая страшная, верите?

– Хельмут, – ответила она тихо, – я собиралась уйти, не познав ни одного из проклятий нашей праматери. Ни первой брачной ночи, ни родов, ни даже тяжких регул… Нет ничего плохого в том… что на самом пороге… одна из тех бед меня таки настигла.

От первых же слов моя крайняя плоть восстала, и когда женщина договаривала последние, я уже с предельной осторожностью погрузился в тесное отверстие. Гита застонала сквозь стиснутые зубы, но я, как по наитию, запечатал этот стон поцелуем. Повел чуть дальше – и внезапно ударил со всей резкостью. Слегка повернул и тотчас вышел в струе тяжелой и темной крови.

– Всё, милая, – почти прошептал я. – Закрой там поплотнее, а то вся твоя священная влага вытечет.

Поспешно закрутил вокруг чресел тряпку, черпнул свежего кипятку из чистой посуды, что тоже стояла на огне, и пошел заваривать травяное питье. Прихватил и склянку с мазью.

– Вот, сэниа, держите, – втолкнул ей в руку «пивной бокал». Это отвар пастушьей сумки. Отменно кровь затворяет. Знаете?

– Сама чуточку ведьма.

– А раз ведьма, то мазью сами намажетесь, уж это я показывать не буду. Да!

Тут я сообразил, что в банной комнатке слишком жарко и опасно для раны, и поспешно объяснил Гите, что надо отсюда уходить. Но пока не в ее палату. Пока объяснял, загреб ее в охапку и понес.

– Вы ведь не побоитесь вида этих…

– Посмотрим.

Я опустил ее на одну из скамеек и накрыл сухим, а потом отошел к противоположной стене и отвернулся.

Всё-таки слышно, как она там возится. А скотский хомут рассадил мне всю промежность, и оттого я никак не могу успокоить свое мерзкое желание…

– Что, получше стало, сэниа?

– Да, Славно холодит, однако. Мята?

– Есть немного.

– Хельмут!

– Да, сэниа?

– У тебя есть на чем покататься, кроме как на шибенице и на растяжке?

Меня круто развернуло от стенки прямо к ней.

– Во дворе детские качели на дубовую ветку заброшены. Старые совсем.

– Неплохая мысль, но на двор мне пока не хочется, – Гита рассмеялась почти неслышно, но так… так, что я снова вспомнил те отцовы слова.

– Госпожа моя, в чем дело с вами?

То есть, не съехали ли вы часом с панталыку от переживаний.

– В том, что эту твою мазь потребно втереть в рану тем же оригинальным особом, каким рану нанесли. А у меня ноги в коленях подкашиваются и вокруг самого устья как заноз навтыкали.

Тут она встает, придерживаясь за стенку, – и направляется прямо ко мне. Молча подтягивает меня к одному из макетов и нажимает на плечи, сажая на основание. Продевает кисти рук в обе глухие петли дыбы.

– Блок твоей игрушки на стопоре?

– А?

– Думаю, что да. Берись обеими ручками за раму и держись вмертвую. Не шелохнись только, за-ради Бога.

«Командовать всецело буду я».

Теперь уже моя набедренная повязка летит на пол. И Гитино покрывало. Она встает передо мной, так же крепко, как и я, удерживаясь руками за петли, как я за косяки. Легко дотрагивается до моего бунташного приятеля своей порослью. И вдруг садится на него верхом – крайне бережно, едва касаясь, и от понимания, как ей снова больно несмотря на то, что главный вес приходится на руки, от ужаса и непоправимости того, что я вот-вот совершу, меня захлестывает волна абсолютно безрассудного наслаждения.

И мы тотчас размыкаем связь.

Чуть поостынув, я слышу Гитино:

– Хельмут, всё моё тряпье сожги во дворе. И беспременно чтобы земли не касалось. Там, конечно, не одна кровь, но всякое прочее. Проследишь?

Я кивнул, едва ли понимая ее слова. Мы оба еле дышали, однако отчего-то улыбались, как парочка заговорщиков.

– Знаешь, как нашу малую шуточку называют суны? «Тот, кто разбил ворота крепости тараном, остаётся в ней, чтобы владычествовать».

– Как длинно-то, сэниа. Теперь я с вами в расчете?

– Скорее опять задолжал. Да ты не бойся, жидовских процентов не потребую. Одевайся пока и мне позволь то же.

Она уходит, я поспешно натягиваю всё, что раньше сбросил. Открываю внутренний засов соседней двери, плотно запираю смежную.

В своей камере меня ждет сэниа Марджан: густо-синяя камиза и такие же шевровые башмачки.

– Я вас слушаю, высокая сэниа.

– Хельмут, я хочу увидеть твой Торригаль.

Снова и снова на том же самом месте…

– Что, плохая примета? Я могу его сглазить?

– Нет, высокая сэниа.

– Что ты затвердил – «высокая» да «высокая». Гита я.

– Да, сударыня Гита.

– Раз я сударыня – повинуйся. Объясни хотя бы.

– Вы устрашитесь.

– Он что – на вид еще паскуднее здешней твоей выставки?

– Нет. Но…

– Но пытать меня вам не приказано. Слушай, я завтра только и буду, что на твой нагой двуручник пялиться. Оно тебе надо?

– Меч не здесь.

– Уж думаю. Ты его возле постели держишь. В палисандровом футляре с алой бархатной обивкой. Дед выдал.

– Пойдемте, – решаюсь я.

Беру ее за руку и вывожу на ночной воздух, отворяю дверь, ведущую наверх, в спальни. У действующего мейстера всегда комната отдельная, даже если вся прочая семья спит в одной светлице вповалку, а наш дом для нас велик.

…Торригаль ныне спит в широком ларце отдельно от своих ножен – в ложементе две выемки. Всё то время, что я был не занят с сэнией Марджан, я в поте лица правил оба лезвия, хотя они и так были безупречны и могли разделить надвое парящую в воздухе пушинку. Он великан: почти пяти футов общей длины, прямой широкий клинок с притупленным острием, удлиненная рукоять – на две широких мужских ладони. Рукоять обтянута акульей шагренью со светлыми костяными бугорками – чтобы ладонь не проскальзывала, – и увенчана позолоченным навершием. Крестовина широка и пряма.

– Он прекрасен, – говорит сэниа. – Серебряное зеркало Луны, золотое яблоко Солнца… Разве можно его бояться? Быть может, только из-за того, что у него два лица. Двуликий Пхурбу – охранитель и гроза демонов. Рутенский, романский Янус, бог дверей и переходов.

В самом деле, с каждой стороны наголовья рельефно обозначено лицо: вверху мужское, внизу, еле заметное для сэнии, – женское.

– А почему лица разные, Хельмут?

Я неловко объясняю:

– Мужская и женская сторона клинка. Заточка лезвий тоже немного отличается.

– Поняла. Здесь написано: «Всякий раз, опускаясь вниз, я поднимаю к небу человеческую душу». А на женской стороне что?

– Его имя. Торригаль. Дословно – «Певец славы Тора».

– У вас в роду есть какие-то приметы насчет каждой из сторон?

– Нет. Но я покажу всему народу главную надпись, – говорю я.

Сэниа глубоко кивает:

– Я удовлетворена. Теперь расстанемся. Завтра ко мне не подходи и со мной без нужды не заговаривай. В рыдван близко от меня не садись – лучше вообще коня попроси. И пусть твой милый Рутгер в меня еду больше не пихает. Так надо. Ну… спокойной ночи нам обоим.

С раннего утра за нами приезжает объемистая франзонская карета с четверной упряжкой и новомодными рессорами. Трясет всё равно, мой завтрак – солидный кус мяса с брюквой – такого не вынесет. Я объясняю это сьеру Филиппу, чтобы получить в свое владение его караковую кобылу. Теперь я еду обочь – форменная красная куртка, черный кожаный плащ с куколем, Торригаль в ножнах закинут за спину, – а он задом наперед и напротив моей сэнии, которая зажата между двумя… уже конфидентами, а не конфидентками.

Ехать оказалось близёхонько. Только одно меня отчего-то слегка удивило: широкая тихая река, через которую был перекинут неширокий горбатый мост – из мореного дуба и на розоватых лиственничных сваях. Вроде как не раз был на своём берегу. Вроде знал: граница между нашими землями проходит по воде. Но что по такой прозрачной и в то же время тёмной, как сейчас…

На окраине уютного, как домашние пантуфли, городка мы разлучились: честна́я компания направилась исполнять Очистительный Обряд, я, спешенный, отправился проверить место моего действия, которое было отсюда хорошо видать.

Помост был – добротнее некуда: высокий, повсюду толстая чёрная ткань, лесенка с перильцами. Я взобрался наверх и первым делом оглядел плаху.

Самое скверное, когда плаха оказывается негодна. В пяти случаях из дюжины мне подсовывали старую колоду для рубки мяса, только что не разбитую на щепки. Остальные семь были вырублены из убийственно твердого дерева, причем лишь в одной была надлежащим образом устроенная выемка для головы. Чтобы не погубить Торригаль, я вынужден был вообще отказаться от них и рубить на весу. Не топор же, в самом деле, просить?

Но та штуковина, что возвышалась посреди целой горы… не опилок, нет, и не соломы, а корпии темного цвета, – эта плаха выглядела так профессионально, что меня даже слегка замутило. Ни единой царапины. Мягкий, любовно выглаженный бук, ровная полукруглая вмятина спереди, на другой стороне – широкое бронзовое кольцо. Чуть низка, пожалуй, чтобы стать на колени. Сэниа об этом догадалась…

Я как мог отгрёб корпию от плахи и стал вымерять эшафот своими шагами. Должно быть, увидев, как я вожусь, прибыли мои будущие подручные – молодые, лощеные, как все и вся в рутенском Приграничье. Мы объяснились: хватило двух-трех слов. Потом я спросил, когда я понадоблюсь и не требуется ли мне возвышаться столбом посреди помоста до прибытия гостей, как это делается обычно. На что они ответили, единым жестом указав мне на зрителей.

Вот, значит, как. Ни толкучки, ни срамного интереса – кто-то прохаживается, кое-кто сидит на земле со скрещенными ногами. Подходят новые персонажи, неторопливо устраиваются рядом со старыми, переговариваются. Взгляды вовсе не прикованы ни к черной махине, ни к нам с Торригалем: напротив, скользят мимо, как бы по касательной к кругу. Будто здесь не разыграется сего же дня мистерия года…

Но не тащиться же мне по такому случаю в таверну, которая виднеется в одном из проулков! Напьюсь еще некстати или покалечат.

Я потребовал от одного из моих парней принести мне бутыль с легким пивом и чего ни на то съестного, чтобы мне никуда отсюда не уходить.

И стал ждать.

А народ всё копился, капля за каплей, грошик за грошиком.

Появились стражники, без суеты очистили проход.

Теперь я сам встал, закутался в кожаную накидку с глубоким прорезным капюшоном и оперся на свой нагой меч.

Я угадал время почти точно.

Уже подъезжают. Чёрт, как быстро…

Карета, та самая, что в первый раз, – серебро на черном. Самый благородный металл, по мнению скондийцев, – именно серебро.

Мою сэнию на сей раз не выводят – сама идет вниз по тонкой лесенке, тяжеловато, правда. Девушки спускаются вослед и берутся каждая за свою руку. Все три величественно идут по самой середине широкого пути.

Они уже здесь. Девы кланяются и отступают в толпу, и когда сэниа Марджан ставит правую ногу на первую ступеньку, берется правой же рукой за перила – юнцы наклоняются и слитным движением подтягивают ее кверху.

Вот они обходят эшафот по всем четырем сторонам, кланяясь собранию – только теперь я понимаю, как много здесь людей и какие они тихие. Сосредоточенные…

И вижу, какой плащ на сэнии. Драгоценный скондский из тех, что они делают для дарения знатным иноплеменникам: тончайшее сукно, свалянное так плотно, что не всякий дождь пробьет и не любой холод одолеет. Широкие ниспадающие рукава, глубокий капюшон с узкой оторочкой из кованого серебряного кружева. По черному фону – богатейшие филигранные застежки во всю грудь, длинные и тоже серебряные. Немного смахивает на карнавальный скелет с его ребрами и черепом или наряд колдуньи, но красиво. Мне с моим жалованьем на такое добрых два года копить.

Госпоже Маргарите он, однако, чуть великоват, что особенно бросается в глаза, когда она откидывает куколь, покрыв им все плечи. Не удивительно: такая родовая мантия шьется на мужчину, а продолжает носить женщина, пока не вырастет ее собственный сын и наследник.

Вот. Круг завершён, и моя Марджан на миг останавливается напротив меня, слегка кланяется и одними губами говорит:

– В порядке?

– Чисто как в колыбель ляжешь, – отвечаю я, скрывая свои слова за таким же точно наклоном головы, как у нее.

Мы выпрямляемся. На краткое мгновение наши глаза встречают друг друга: мои – пустые, как жаждущий сосуд, ее – как две переполненные тьмою бездны. И я понимаю: если вот прямо теперь я поведу себя недолжно, рухнет целый мир. Ее мир.

Несколько шагов сэниа делает лицом ко мне и лишь перед самой плахой оборачивается и бросает на нее взгляд. Снимает мантию, передает одному из юнцов, который бережно сворачивает ее и укладывает в припасенный короб. Под плащом синее платье такого же простого покроя, как и все Гитины. Другой юнец помогает ей стать на колени, она не торопясь ослабляет завязки, пока ворот не сползет ниже плеч. Расстёгивает цепочку своего амулета, который отправляется вслед за плащом. Чуть помедлив, протягивает руку – в нее вкладывают темную повязку, которая тотчас ложится поперек лица. С силой упирается ладонями в доски. Кладет голову, ее косы приподнимают к макушке и плотно закручивают вокруг толстого кольца. Парни уходят навстречу мне.

Всё.

Я иду по чуть упругому полу, чётко впечатывая в него каблуки и одновременно занося Торригаль обеими руками. Останавливаюсь. Говорю скорее себе, чем ей:

– Не торопясь считай до десяти. К этому времени всё кончится.

Мой меч с готовностью рвется вниз, я ощущаю под его остротой лишь почти незаметный толчок. Яркая жидкость двойным фонтаном брызжет на мое траурное одеяние, тело мягко склоняется набок, кулачки сжимаются в каком-то непонятном жесте. Я отступаю, вытираю лезвие комком спутанных нитей и бросаю их наземь. То же проделываю со своим лицом, куда таки попали брызги. На пол летит и моя защитная накидка.

Ибо я не имею права ни на каплю освященной крови.

Вложив меч в ножны, забросив их за спину и коротко перемолвившись с подручными, я ухожу в примеченную ранее таверну ждать исполнения рутенской части договора.

Время тянется долго. Я уже успеваю опростать две глиняные фляги кислого «домашнего» вина, когда по мою душу являются – не сьер Филипп, не его молодые люди, а двое чужеземного вида мальчишек, пестрых, как райские птицы, и вертлявых, как ящерки. Пажи некоего очень важного лица.

Мы трое почти бегом проходим через редкую толпу и вскорости добираемся до весьма солидного особняка. Там меня с рук на руки передают майордому в цветном бархате и с золотой цепью на груди.

Ведут по коридорам и без промедления внедряют в роскошно убранную коврами гостиную, единственная мебель в которой – высокий резной кабинет из мореного дуба со множеством ящичков и стол с двумя креслами.

Из одного поднимается навстречу… Персона средних лет. Очень значительная. Такая значительная, что не соизволила даже приодеться под стать гостевой комнате.

– Мое имя и титул ничего вам не скажут, молодой мейстер, – говорит персона глуховато и как бы себе под нос. – Вами остались более чем довольны. Там, на столе, ваши двенадцать марок и то, что мы решили присовокупить.

В прошлую бытность тут я долго приучал здешних жителей, что палачу никто не ничего не дает из рук в руки – соседи будут от тебя шарахаться, как от зачумлённого. Получил по слову своему.

– Теперь ещё об одном. Сэниа Марджан предупредила нас, что в вашем краю палач имеет право на одежду казнимого. Мы хотели оставить ее наряд в память того, что было совершено сегодня, и согласны выкупить полную стоимость этих вещей. Если б вы захотели их продать, такой цены никто бы вам не дал.

На время он умолкает.

– Вы говорите о мантии?

– И о дешевом амулете, который сэниа носила как защиту, как она говорила, от нечаянной смерти, – кивает вельможа.

– Я возьму и то, и другое.

У ножки стола – тот самый мягкий короб, длинный, исполосованный тонкими ремешками и с удобной ручкой для переноски.

– Откройте и разверните, прежде чем решить, – предлагает он.

… В лицо мне прянул удивительной красоты алый цвет. Цвет вечернего неба и солнца, парусов на закате, огненных бликов на июньской ночной воде, кожуры маленьких заморских апельсинов. Все это сплавлялось в одно и переливалось наподобие остывающего металла. Оторочкой куколя служил узкий золотной позумент. Парные застежки литого золота изображали – начиная снизу – быков, львов, орлиные головы и крылатых ангелов, повернутых, как и прочие фигуры, лицом друг к другу.

Двуличневое сукно. Мантия скорби и мантия торжества.

– Ну и как тебе это, приятель? – усмехнулся мой знатный собеседник, по-прежнему пряча лицо и голос в неряшливую седоватую бороду.

В это время я уже нащупал в складках тот самый орешек или желудь и крепко зажал в кулаке.

– Такого и у короля скондского, я думаю, нет.

– Да уж, и в самом деле нынче нет, – проговорил он с неясной усмешкой, глядя, как я заново сворачиваю плащ и запираю укладку, стягивая ее ремнями.

Теперь я могу с вами попрощаться, сьер? – сказал я.

– Сир, – ответил он. – Прощай и ты, дерзкий и безрассудный юнец. Последнее, о чем попрошу тебя, – не бери отсюда никакой охраны. Иди один, пешком и зарывайся поглубже в лес. Вообще не шибко домой торопись. Запомнил?

Я запомнил, но тогда еще не понял. Не понял и тогда, когда то ли миновал пограничную реку с её темно-прозрачной водой, то ли нет. Поспешая по сумеречным тропам с мечом за спиной и укладкой через другое плечо, я заново перебирал всё, что произошло в эти два дня. Мысли эти настолько меня донимали, что я не утерпел – вынул из кармана талисман и поднес к свету полной луны.

… Простой самоцвет. Правда, хороший, из тех, что ювелир может отделать весьма изящно. Я подумал, что, скорее всего, неблагородный опал. Он полый, дырчатый, изнутри что-то глухо постукивает – камешек поменьше. «Коровий бог». Такой ищут детишки в речном песке и носят их затяжелевшие матери, чтобы не сронить дитя.

Камень будущих рожениц.

Я первый и последний раз в своей жизни закричал от боли – и от внезапного прозрения.

Отцовский двуличневый плащ, материнский амулет.

Как она узнала в первый же день, даже до этого дня, скондская царевна-смертница, рутенская колдунья?

Но она, там, где она была теперь, – знала наверняка.

И когда мысль об этом стала прямо-таки невыносима, перед моими глазами неким вывернутым наизнанку утешением встала курьезная картинка: два намертво стиснутых кулачка с большими пальцами, азартно выкинутыми под прямым углом.

II. Успение Торригаля

«О Дюрандаль, булатный меч мой светлый,

В чью рукоять святыни встарь я вделал:

В ней кровь Василья, зуб Петра нетленный,

Власы Дениса, божья человека,

Обрывок риз Марии-приснодевы.

Да не послужит сталь твоя неверным,

Пусть трус тебя вовеки не наденет!»

Песнь о Роланде

Некоторое время я стоял как обухом ударенный.

Потом зажал в кулаке подарок Гиты и хотел было – не понимаю сейчас – то ли выбросить его, то ли убрать подальше. Но повинуясь некоему наитию, на мгновение приложил к щеке и надел гайтан через голову.

И пошагал дальше.

Страшно мне не было. Ночь – наша верная служанка, а люди суеверны, им редко хватает куражу для того, чтобы напасть на палача. Считается, что все мы отменные бойцы, хотя вот это уж неверно: приемы владения клинком у нас иные, чем у меченосных рыцарей. Однако в рукопашном бою не всякий выстоит перед одним из нас – закаленные мышцы, умение сжать в кулак волю и чёткое понимание истоков боли и смерти дают нам ощутимый выигрыш.

Тем более мне. Отныне я обречен выигрывать, ибо потерял даже то, чего никогда не имел.

Полная луна освещала узкую тропу сверху, пробираясь, как и я, своими потаенными путями меж тонких облаков. Четкий ритм шагов убаюкивал горькие мысли.

Вдруг – уже почти на подходе к Вольному Дому, – меня окликнули из-за древесного ствола:

– Хельмут! Постой!

Это был дед. Грузный, темный, даже во тьме легко узнаваемый и совсем незнакомый.

– Так и знал, что здесь тебя перехвачу, – говорил Рутгер с легкой одышкой. – Кроме тебя и меня, никто ее не знает, этой моховой стежки.

– Перехватишь?

– Ну да. Слушай, тебе домой нельзя. Они тебя с раннего вечера сторожат. Моя удача – думали, я мальчишку быстроногого вышлю. А я сам.

– Кто – они?

– Сьер Филипп и стражники из магистрата. С ними колдун, знаешь, из тех – рутенских меканикусов.

Это из-за Гиты. Из-за того, что я в ней угадал. Но как…

– Говори подробнее, дед. Мальчик сделал то, что я просил, – ну, с той грязной ветошью в бане?

– Дурак ты. Это было не в тряпье, а в теле. И семя, и завязь. Ох, ну какого святого хрена тебе понадобилось брюхатить сэнию Марджан? В тебя что, за всю твою поганскую жизнь не вложили тех понятий, что беременную казнить уж никак не положено?

– Она знала, – ответил я почти спокойно. – Я – нет.

Мне сразу стало как-то без разницы.

– Этот Филипп, он что – думал, я их рутенские проблемы в белых лайковых перчатках решать буду?

– Не ведаю, что там вы оба думали, только сейчас всё куда хуже, чем было раньше. И ты преступник, и на мне воровское клеймо пропечатал. Как на потворщике. Если они тебя поймают, мы с Лойто сами тебя на плаху положим, чтобы оправдать семью.

– Погоди, – мысли мои разбредались, как овцы без пастуха. – Ты ведь меня уже сам поймал, так веди, что ли.

– Скотина. Из-за ваших с отцом дел мне что, без истинного наследника роду остаться? Одному из-за титула его клятого вернуться к делу запретили, другого мне вручили с такой миной, будто дворянскую блевотину отдают…

Нет, он меня точно словил: ухватил обеими руками и уткнулся лбом в плечо.

– Уж так-то мне, сучку старому, твоя смерть занадобилась, можно подумать.

– Дед, – говорю я, – куда же нам теперь?

Он отстраняется, выпрямившись.

– Мне домой, тебе поглубже в чащу, – отвечает он твердо. – Лойто никаких зацепок им не даст – с невестой был, она это подтвердит с готовностью. В нашей с ним общей спаленке прятались, пока ты гостью обихаживал.

Какой он молодец, мой дедусь. Мало говорит, много делает.

– Тогда прощай, что ли, – говорю я. Внутри у меня полная немота.

– Погоди, – дед оглянул меня с ног до головы. – Меч твой ненасытный – это ж он тебе и нам всем подляну вчинил. Сотая смерть – и клинок против владельца поворачивается. Забыл, что ли?

– Я в это уже не верю.

– Зато оно в тебя верит, как говорится. Да ты пойми: с мечом ты фигура заметная, без него – бродяга, каких дюжина на десяток, – говорит мой старый мейстер.

Без него… И без дареной накидки.

Я это понял. И еще как-то понял вдруг, что Филипп с компанией не за мной даже пришли, а за той мантией. Сэниа Гита – лишь зацепка.

– Хоронить такой клинок, как мой Торригаль, – это очень сильный обряд надобен, дед. В него еще часть Гормовой души вместе с обломком попала. Рутгер пожимает плечами:

– Верно говоришь. Двоедушен и вдвойне кровопийца. Нет, мое-то какое дело? Сам нашкодил – сам и выправляй. Вот, я тебе даже кирку принес. Не встреть я тебя – от наших общих знакомцев пришлось бы, глядишь, ею отбиваться.

Он бросает кирку мне под ноги, вздыхает – и поворачивается ко мне спиной.

– Прощай, дед, прощай, мейстер, – тихо говорю я.

Он внезапно оборачивается и говорит строго:

– Сьера тоже не вини особо. Филипп тут разок обмолвился, что Рутен стоит промеж двух миров и черпает из обоих – из прошлого и из будущего. Только двоякой кровью и может удержаться. Из вены и из чрева.

Я как бы не слышу, что он сейчас мне сказал, но запоминаю куда более, чем слышал. Прошлое, будущее, движение вместо покоя. Кровь и семя.

Тут мы расстаемся, наконец.

Снова я двигаюсь по серебряному лесу, замершему в свете колдовской луны. Близко к полуночи, далеко от цели.

Мне предстоит совершить над мечом бесстыдство одиноких похорон. Без родичей и свидетелей, без членов нашей гильдии, что сказали бы Торригалю слова прощания и утешения.

В этом лесу не так много вековых дубов. Но каждый стоит на отшибе заметен.

Черная береза. Ясень. Бук. Этих слишком много.

Самое видное дерево здесь – липа. Цвет как брызги медовой росы, в течение двух июльских недель «лунным светом пьяны липы», как говорил поэт. Ныне они все готовятся отцвести, кроме одной – самой старой. Почти столетней. И раскинувшейся посреди своих детей и внуков.

Я останавливаюсь, слагаю с плеч ношу. Начинаю рыть землю у корней остро заточенной киркой. Земля подается легко, но кирка – не заступ, отгребать приходится руками.

Наконец, готова широкая, хотя и не такая уж глубокая яма. Теперь нужно завернуть Торригаль.

В плащ? Я даже достаю его.

Ну уж нет.

Может быть, надеть на рукоять амулет «Куриного бога»? Получится что-то вроде бубенца, какими, будто темляком, украшают мечи правосудия.

Тут меня осенило: если даже Торригаль и навел на меня беду, то именно Гитин талисман уберег от напрасной смерти. Нет, отдавать «бога» я не стану.

Снимаю грубую красную куртку, расстилаю вдоль всего Торригаля, одетого в ножны, и благоговейно заворачиваю его. Он кажется мне теплым и слегка трепещущим, будто его изнутри согревает выпитая кровь.

Теперь опустить на самое дно…

Нет. Снова не так.

Зачем-то я наряжаюсь в мантию, причем обернув ее наружу парадной алой стороной, и становлюсь на колени перед моим мечом.

– Прости, Торригаль. Сто смертей на нас обоих. Я не хочу, чтобы ты впредь стал убийцей одних невинных, – говорю я вслух и продолжаю от всей своей скорбной души:

«„В руки мои предай себя. Не упрекай меня за зло, что я невольно причинил тебе своим безрассудством. Ибо я желал нам обоим только добра. Свидетелями моих помыслов, слушателями моих речей да будут все славные клинки прошлого, настоящего и будущего!“»

Господи, что я такого сказал?

Потому что в ответ на мой зов из-за толстенных стволов выступают серебристые тени, и я с благоговейным страхом поднимаюсь с колен, чтобы их приветствовать. И читаю их имена и историю в стальных мыслях существ, которые отчего-то подобны людям своей одеждой и плотью.

Два великих меча готского героя Сида, Колада и Тизон. Сид хотел подарить их зятьям, но те весьма скверно обошлись с его дочерьми, и он забрал свои мечи с великим для них позором.

Дюрандаль, франгский клинок женского пола, что вместе с великим Роландом бился в Ронсевальском ущелье и был им сломан, чтобы ему не достаться сарацинам. Однако поскольку там оказались не сарацины, а охочие до разбоя баски, этот славный меч на деле остался целехонек.

Зульфикар, «Исполненный шипов». Меч ханифа ханифов Мухаммада. Репутация его в обществе (чьем обществе, спрашиваю я себя) безукоризненна. Хотя ему практически не приходилось проливать кровь, но из него сотворили мощнейший символ правой веры, и это дало ему поистине огромную силу.

Меч короля-медведя Артура или Артоса, легендарный Каладболг, то же Калибурн, то же Экскалибур. Дар королю от Девы Озера, которая снова взяла его к себе под воду, когда тяжко раненного короля бриттов увезли на остров Авалон, «Яблоневый Сад». Там он и почивал – пока не явился на зов.

Катаны страны Сипангу. Когарасу, или «Вороненок», откованный мастером Мурамасой, «Колокол Луны», дитя Масамунэ. Когда между людьми возник спор, клинки какого мастера лучше, этих двоих воткнули в гальку на дне резво бегущего ручья. По воде плыли осенние листья…

И замечено было, что лезвие Вороненка разрезает каждый лист, что гонит на него течение, лезвие же Колокола Луны отклоняет от себя все листья, не желая даже в такой малости причинить напрасную смерть. И было решено, что мечи Масамунэ превосходят мечи Мурамасы оттого, что не падки на убийство.

Нукэмару, «Самообнажающийся», родом тоже из Страны Восходящего Солнца. Он прославился тем, что всякий раз покидал свои ножны, когда его хозяину и семье грозила опасность.

А чуть поодаль от всех – страшный черный горбун. Клинок Аттилы, гуннского «Бича Божьего», в древние времена занесенного над рутенской землей по имени Эуропа. Меч бога Ареса, или Марса. В сражении с римлянами на Каталаунских полях оба потерпели поражение, и хозяин, и его меч: Аттила был разбит, клинок оказался сломан. Что из чего следовало – загадка для историков. Позже меч славнейшего из гуннов был перекован и положен в его гробницу.

Девять славнейших боевых клинков будут восприемниками моего Торригаля…

– Обладатель незримого королевства, зачем ты вызвал нас из небытия? – звенящим голосом спрашивает Калибурн.

– Я не король, я палач, – отвечаю я, поднимаясь с колен.

– Каждый владыка изнутри палач, каждый палач – владыка справедливости Аллаха, – отвечает мне Зульфикар. – Говори, что надо тебе, и мы выслушаем.

– Я должен похоронить свой меч, чтоб его сохранить, – отвечаю я. – Он выпил сто жизней.

– Все мы тоже выпили свою сотню – и никак не менее, – говорит Колада нежным голосом благородной дамы. – Любой боевой клинок, нареченный именем, получает душу, особенно тот, кого крестили, пуская вдоль него струю святой воды. Каждая смерть неправедного, которую он принимает в себя во время боя, добавляет к его земному бытию день или даже много более. Но когда число смертей достигнет сотни, мы обязаны уйти, чтобы предаться благородным размышлениям. Мы прячемся в парадные залы дворцов, в гробницы великих царей и полководцев, в священные озера; иногда нас хоронят в скромной могиле.

– Жизнь моего Торригаля началась не со святой воды, но с кровавой смерти, – отвечаю я. – Со смерти раскаявшегося убийцы, которому колесо нежданно для него заменили на мой клинок.

– Говорят, – чуть кашлянув и кивая в ответ на мои слова, добавляет Нукэмару, – что преступник, которого заставили уплатить по счету, искупает половину своего греха, тот, кто принимает свой кровавый удел как должную отплату, избегает адской колесницы, а тот, кто нарочито платит собой за чужую вину, – получает силу праведника. И любой из нас, кто пьет от праведника, обретает человеческую плоть и с ней страдание. Как знать, может быть, такова судьба и твоего меча?

– Как знать, – вторит ему Экскалибур, – может быть, и я ушел на дно озера лишь потому, что не было в гибели королевского сына, злосчастного отцеубийцы Мордреда, которую я ему причинил, никакого возвышенного смысла, и лишь кровью негодяев поил меня мой великий король.

– Знаешь, оберегающий Торригаля, в чем обычно купают новый самурайский клинок? – говорит Вороненок. – В крови первого прохожего или купленного для такой цели преступника. Чем тогда мы сами лучше твоего меча?

– Перед кем обнажает себя Нукэмару, бьет себя в грудь Меч Озера и показывает свою искренность наш Черный Ворон? – вдруг вступает в разговор кривой черный меч Аттилы по имени Иштен Кардъя. – Эй, Хельмут, разве мечи палачей не вымогали людскую кровь, подобно татям? Вспомни-ка историю прекрасной Аннерль: не сам ли Торригаль требовал крови из ее детской ручки, а когда не дала – подстроил дело так, что пришлось ей подставить мечу палача свою девическую шейку?

– Такое – но не это – делал Горм, – отвечает ему с презрением прекрасная Дюрандаль. – Часть Торригаля; но всё же не сам Торригаль.

– И если описанное вымогательство было равно предвидению, а кровавый выкуп – избавлению от дурной кармы? – добавляет Нукэмару.

– О чем здесь взялись рассуждать? Я тоже христианка, – выпрямляется пылкая испанка Тизон, – и для меня любая гибель – несчастье, любая ее причина – превышение божеского закона. Но и любой грех – лишь то, что взывает о прощении и милосердии.

– Так окажите это милосердие вот ему, – говорю я и наклоняюсь над Торригалем, поднимая его с земли. – Отмолите его невольные прегрешения.

– Полночь близится, братья и сестры, – вторит мне Экскалибур. – За дело!

Я опускаю Торригаль в яму и кидаю вослед горсть земли. Мои собеседники делают то же. Мигом вырастает рыхлый бугор, которому мы придаем вытянутую четырехугольную форму и даже ставим на ней две связанных вместе палочки. Ибо следовало мне похоронить Торригаля стоймя, незаметно, а я из-за кирки не сумел. Ворожеи и колдуньи любят охотиться за мечами палачей, но, быть может, они побрезгают осквернить одинокий холмик с моим собственным именем, наспех процарапанным на поперечине самодельного креста.

Призванные мною стальные боги войны кланяются моей могиле и уходят.

И снова я один. Один на всей земле.

III. Хельмут находит друзей

– Не знаю, как ты, – ответил Хакон, – а я считаю, что в последние годы уровень клиентов сильно понизился.

Кристофер Хамфриз. Французский палач

Всё в жизни начинается с дороги – и всё ею кончается.

Первое приключение мальчишки, который в полдень удрал от настырного материнского глаза, завершается открытием неведомых стран там, за океаническими просторами.

Сон охмелевшего подмастерья, что поздним вечером заблудился на пути из таверны в бордель, приводит его к ногам горделивой царицы эльфов.

Тяжкий путь из материнского чрева легко уводит в глубины земные.

И есть ли что на свете, помимо дальних путей, для того, кто ничем не обременен?

Так думал я, шагая на запад по широкой пыльной тропе, что протоптали среди вестфольдских полей и лугов сотни людских ног и конских копыт. На дороге всегда попадается полно народу, но что самое важное – никто не спросит тебя, кто ты и откуда. Для этого существуют постоялые дворы. Я же предпочитал, по летнему времени, укладываться на ночлег в придорожных кустах или реже – в подлеске. Обворовать меня тут было можно вровень с гостиницей, а выследить – так еще и труднее.

И вот на исходе третьего дня этого почти бесцельного похода мои глаза усмотрели впереди некую точку, что довольно быстро увеличивалась.

Путник явно шел навстречу мне по другой стороне дороги, ведя в поводу вьючную лошадь с небольшим грузом в изящной перекидной суме.

Когда мы почти поравнялись, я подумал, что передо мной женщина, причем пожилая, судя по степенной манере. Но еще через минуту увидел холеную узкую бороду, что сбегала на перепоясанную хламиду из-под широкого головного покрывала, дубленую кожу щек и живые темные глазки, что уставились на меня с непонятным юмором. Врач.

– Привет вам, почтенный медикус, – поздоровался я как младший.

– И тебе привет, юный мастер, – отозвался он.

– Позволь спросить тебя, лекарь. Отчего ты ведешь коня в поводу и не сядешь на него верхом? (Отчего это меня так задело? Спросите что полегче.)

– Сын мой, это не просто конь, а драгоценный отпрыск из рода любимиц Пророка, вороная кохейлет, и она сейчас на сносях, – ответил старик неторопливо.

– Так отчего же тебе было не оставить кобылу в конюшне?

– Быть может, я не вернусь туда, откуда вышел, а кобылица с ее ношей – единственное мое достояние.

– Нельзя ли спросить, откуда это ты вышел?

– Можно, и я отвечу тебе, что из небольшого городка Фрайбург.

– А куда путь держишь?

– Куда глядят мои глаза и шагают ноги, молодой… мейстер.

Да. Он меня прочитал без запинки, несмотря на отсутствие меча и кожаного плаща с капюшоном. Интересные дела!

– Послушай, лекарь, уж коли мы разговорились. Я мог бы – чисто по-человечески – тебе помочь? (Что это со мной делается, люди добрые!)

– Кто знает, молодой мейстер, – на этих словах старик откинул свою покрышку с головы, и я увидел, что он почти мой ровесник: ну, со скидкой на то, что гладкая смуглота лица и яркие глаза скрадывают настоящий возраст. В коротких волосах, покрытых черной шапочкой, и в темно-русой бороде – ни единого вкрапления седины, вокруг черных, как омуты, глаз – ни морщинки, из-под вислых усов выступают сочные и яркие губы.

– Так что я говорю, – ответил медик в куда более живой манере, – ты ведь тот самый вестфольдский мастер-мечник, который на днях исчез неведомо куда. Не бойся, не для того я тебя ищу, чтобы донести.

– Как-то уж очень в лоб ты ищешь того самого пропащего казнедея, – проговорил я, нащупывая за широким поясом метательный нож с тяжелой рукоятью.

– Я объясню, если ты, юноша, перестанешь считать, что твой ножик быстрее моего кинжала, – он откинул широкий рукав и, смеясь, продемонстрировал мне клинок длиной в предплечье, что как раз поместился между ладонью и локтевой впадиной: яблоко в кулаке, острие на сгибе. – Салам?

– Мир, – я вытащил руку из-за пояса и продемонстрировал ему, что в ней ничего нет.

– Тогда слушай, – заговорил он, деловито заправляя свой тесак под серебряное запястье, – насчет тебя самого как раз просто: ваши палачи скрывают лицо только на помосте, и их немного: по мейстеру на город. Не удивительно, что врач, который пользует снятых с дыбы и обожженных ведьминской свечой, знает каждого автора этих деяний. Меня зовут к тем, кто оправдан, к осужденным я хожу сам, если ты понимаешь.

– А на сей раз тебе платили или ты занялся благотворительностью?

– Второе. Молодому дворянину собираются отсечь голову за… не знаю, как выразиться. Поединок или богохульство, с какой стороны посмотреть. Я лечил его после сунских браслетов. Ты понимаешь, он ведь фехтовальщик. Не такой уж умелый, но отваги и таланта ему не занимать.

Китайский браслет – так называется кольцо вокруг запястья, к которому на цепочках привешены бамбуковые палочки. Сущая мелочь по виду, но если вложить эти палочки между пальцев и зажать всю кисть в тиски с мягкой прокладкой – боль от раздробленных костей мало кто способен вынести. Особенно если знает, что никакая тонкая работа ему после того уже не дастся.

– И вылечил?

– Кого? Юного милорда – конечно, а вот нашего досточтимого мейстера и сам Эблис бы из гроба не поднял. За некоторое самоуправство на допросе простой народ камнями побил. Юный виконт очень любим горожанами.

– И теперь магистрат ищет нового самоубийцу.

– А я ищу только Хельмута.

– Ты так меня невзлюбил?

– Отчего же? Сам посуди: на такое горячее местечко без лишних расспросов возьмут любого, даже неумеху. Меня знает, как говорят в Вестфольде, каждая собака. Я, кстати, и настоящих псов лечу.

– И это ханиф? «Блюститель чистоты»?

– Хаким. Мудрец и врач. Так вот: моё слово – самое лучшее поручительство во Фрайбурге. Ты без работы и даже без клинка. Тебе нужны мы, а нам – ты. Теперь тебе ясно?

Тем временем оказалось, что он, ведя свою драгоценную кобылу в поводу, уже повернул и теперь неторопливо шел рядом со мной в ту же сторону.

– Ясно, да не весьма.

– Объясняю. Что это была запрещенная в наших местах дуэль – знают все. На трупе остались раны, которые вопиют довольно красноречиво. За такое по кардинальскому эдикту положена петля даже аристократам. Но есть подозрение, что юноша попробовал устроить из простой дуэли ордалию.

– Суд Божий. Что за ерунда!

– За которую положен костер как богохульнику или, в виде особой милости, – усекновение головы. Милость ему окажут, не сомневайся.

– Секундантов поединка или свидетелей этого… самосуда не было?

– Нет. Ох, если бы!

– Кто был покойный противник?

– Светский секретарь магистратского суда. Редкостная сволочь, но со славой лучшего клинка в городе. Не то что наш красавчик аббат.

– Духовное лицо?

– Не совсем. Придется вдаваться в подробности. Он сын нынешнего кардинала Франзонии, не того вовсе, чей эдикт, и его блистательной конкубины Марион де Лорм. Образование получил прекрасное – как со стороны отца, так и со стороны матери. И поместье тоже. Аббатство зачастую не означает сана, только дает средства на жизнь, ты это знаешь? Нашего милого бастарда повсеместно зовут «Милорд экселенц», то есть «виконт – сын кардинала», но истинное его имя – Арман Шпинель де Лорм. Мамочку произвели в потомственные дворянки по поводу рождения кардинальского первенца.

– Вот отчего молодцу пришла идея восстановить справедливость приватным и в то же время сакральным путем. Верно?

– Я вижу, что не ошибся в тебе.

– И меня зовут воздать этому Арману ту справедливость, на которую я только и способен. Облегчить ему участь, так? Немного же тебе нужно!

– Я делаю что могу, а Единый Бог – всё остальное, – ответил лекарь степенно, поглаживая длинную бороду тонкими смуглыми пальцами. – Вот, ты уже идешь рядом со мной и разговариваешь, не так ли?

Я рассмеялся такой логике.

– Ну, если уж иду, давай познакомимся поближе. Я Хельмут, сын Готлиба из города Бергена, палач и сын палача.

– А мое имя – Сейфулла, то бишь «Меч Аллаха». Сейфулла по прозвищу Туфейлиус.

Я не удержался, хихикнул. И звучно.

– Так меня прозвали христианские студиозы Кордованского университета, что в Готии, за пылкую любовь к трудам ибн-Туфейля, великого медика, философа, поэта и автора нравоучительной книги о Живом, сыне Сущего, – пояснил медик.

Всё это я пропустил мимо ушей, лишь подивившись такому букету добродетелей:

– Уж больно ловко ты клинком владеешь для поэта и философа.

– Тот, кто лечит раны, должен представлять, как их наносят. Я же говорил тебе.

– А как с твоими способностями следопыта – тоже врачебная надобность?

Это не мои, а моей валиде таланты. Супруги. Постой-ка!

В это время его вороная издала какой-то горловой звук, похожий одновременно на рычание и стон.

– Это ее сроки приходят – так я и знал! – Сейфулла всплеснул руками. – Сейчас отведу мою Дюльдюль в укромное место. Ты знаешь, конечно, что лошадь – единственное из животных, которое умеет задерживать роды, и самое стыдливое из них, ибо использует сие умение как средство не складывать своего бремени на виду у всех.

Он спустился с дороги, приметив невысокие, но довольно густые деревца, и привязал кобылу к одному из них, а потом вернулся ко мне, сидящему на траве, неся в руках переметную суму.

– Там мои инструменты на случай, если пойдет не так. Тот жеребец, что ненароком покрыл мою ласточку, был уж очень крупным, но красавец из красавцев и тоже древней крови. Так что я, иншалла, не буду в убытке.

Странный расклад выходит: у него даже слуг нет, даже дома – одна невидимая жена.

– Как получается, что ты всё на ходу, Сейфулла, и никаким мохом не обрастаешь?

– Пророк завещал каждому из нас быть на земле чужаком или странником. Вот я и следую этому завету.

Ну, теперь странников было по крайней мере двое. Слушая тихую возню за спиной и пустяковые врачебные байки, которыми развлекал меня Туфейлиус, я неотступно думал: что же с самого начала заставило меня заговорить с ним, какое очарование? И отчего я так скоро смирился с той не вполне понятной задачей, которую он на меня возложил?

В это время из кустов послышался какой-то тихий, но членораздельный зов.

– О-о, всё в порядке, – он поднялся и не очень изящно поковылял в сторону самозваной «родилки». Ногу, похоже, отсидел.

Я двинулся за ним – и увидел, что из кобыльего укрытия выскользнула какая-то невнятная темная тень.

Около родильницы стоял крошечный темный детеныш, и она усердно его облизывала.

– Хорош. Голенастый такой… Ну и как мы теперь пойдем с такой прибавкой?

– Очень просто. Сейчас Дюльдюль покормит, и я поведу ее дальше, а дочка побежит следом. Так поступила их маленькая родоначальница, Черная Кобылка Старухи с плоскогорья Неджд, таковы и они все. Я бы мог и сесть на мамашу верхом, но не стану этого делать. И не пущу ее быстрее чем шагом, хотя ее дочка вполне способна идти рысью.

И в самом деле, кобыла шла ровно и бойко, а ее малышка трусила за ней с такой прытью, будто ей была по крайней мере неделя.

Вскоре наша курьезная процессия вышла на окраину Фрайбурга.

Продравшись через густую и жирную грязь, обычную для таких небольших городков, мы оказались перед гостиницей, в которой жил Туфейлиус (хозяин вроде как даже удивился), устроили Дюльдюль с ее драгоценным приплодом в конюшню и заказали еду в комнату.

– А как же твоя жена, Сейфулла? – спросил я, когда мы расправились с тушеной бараниной и целым возом тушеной репы, которую запили: он водой, я – жиденьким пивом. – Ее ты даже не кормишь?

– Никто не может видеть супругу ханифа, кроме него самого и тех ближних родичей, которые никак не могут на ней жениться, – с комической важностью ответил он. – Ты в числе запрещенных ей.

И мы отошли ко сну.

На следующее утро Туфейлиус потащился со мной прямо в магистрат, где меня в установленном порядке оформили на… гм… выполнение стандартной испытательной процедуры для ввода палача в официальную должность.

– А теперь как – пойдем к милорду или отыщем тебе оружие? – спросил он.

– Оружие, пожалуй. Чье оно?

– Покойника. Богатую коллекцию собрал. Я знаю, что у каждого из вас должен быть свой собственный меч, но у него их оказалось несколько, и все ныне без хозяина. Прочие-то ваши хитрые штучки – казенные. Собственность города.

Мы получили ключи и пошли подбирать меч к голове. Клинки, числом шесть или семь, были сложены в сухом подвале, но без особой бережности, и мой врач подносил то один, то другой к узкому зарешеченному окну:

– Смотри, вот широкий скимитар. Про такой говорят, что когда им наносят удар по шее и спрашивают казненного: «Тебе не было больно?», – он кивает и лишь только тогда голова отваливается с плеч. Имя ему – Аль-Баттар, то есть «Задира», «Вояка». Посмотри, какая золотая вязь на лезвии! Им пользовались и в бою – носитель этого меча был некогда в большом почете.

А вот меч из Сипангу, именем «тати». Им пользуются в ритуале, когда тамошний рыцарь, познав свою вину, вонзает себе кинжал в живот. Его друг тотчас же должен отсечь ему голову так чисто, чтобы она повисла на лоскуте кожи. А от ваших тупых мечей и топоров головы прыгают по эшафоту, как лягушки и тело грохается наземь, будто мешок с брюквой. Сущая непристойность!

– У твоего протеже казнь будет очень даже легкая, чистая и пристойная, – успокоил его я. – Иначе зрители просто растерзают исполнителя второй главной роли… Слушай, а то, что он вообще перестанет жить, тебя не трогает?

– Каждый из нас обречен смерти самим своим рождением в гнилой туман этого мира, – ответил он чуть напыщенно. – И всякая жизнь есть сон во сне. Не лучше ли будет проснуться?

– Ну, тебе, я думаю, виднее, – пробормотал я, вытаскивая из-под каких-то тряпок узкий меч с длинной простой рукоятью.

– Норманнский боевой, – тихо вздохнул Туфейлиус. – У них тоже кончик часто бывал притуплен, оттого что ими нужно было не колоть, а рубить доспех. И, смотри, у него уже есть имя.

– «Гаокерен», – прочитал я. – Какое странное…

– Это побуквенная передача с языка фарси. Смотри, на другой стороне вязь наподобие той, арабской.

– И что значит?

– Не удивляйся. «Древо Жизни». Или «Мировое древо». Видишь, на перекрестье такой рисунок вычеканен – золотистый ясень с листвой и корнями?

– Возьми его, – после паузы продолжил врач. – Мне кажется, Аллах дает тебе хорошее предзнаменование.

Так я и сделал.

Потом мы еще раз поговорили со служителем магистрата, который вплотную занимался делом милорда Шпинеля. Как я понял, нашего подопечного стоило пытать разве что во имя оправдания. Не ради того, чтоб доказать вину, а чтобы утвердить невиновность… Или изобличить того, кого он покрывал. И что никто не хочет ни пытки, ни той правды, которую она предназначена подтвердить.

С этим я взял под руку смирного Туфейлиуса, который кстати переоделся из своего скондского врачебного балахона в штаны и куртку, и отправился в тюрьму – полюбоваться на предмет моих будущих забот.

Его камера понравилась мне сразу: сухая, не очень вонючая, а что нет ни стула, ни стола, ни кровати с ее блохами, лишь чистая прошлогодняя солома, – так это располагало узника к покаянию, не доставляя ему истинного ущерба.

Сам наш юный милорд сидел, обхватив руками коленки, и единственное, что я разглядел в полутьме, – густейшие золотые кудри, что падали ниже плеч широким веером. На звяканье дверной щеколды он поднял голову – и его неуместная красота поразила меня в самое сердце.

Глаза прямо-таки смертельной синевы. Тонкие, дугой брови. Изящно вырезанные линии носа и губ, которые подергиваются в острой усмешке. Лет шестнадцати и еще безбородый – таких, как я слышал, старинные развратники именовали «миньонами», то есть «любимчиками».

– О, сразу двое на одну мою голову. Или, может, я сам не заметил, как вторая выросла? Драконья или еще какая?

– Милорд экселенц, я же ваш лекарь, – негромко сказал Туфейлиус. – Не узнали?

– А-а. Теперь узнал и благодарен. Безупречная работа! С такими пальчиками, что теперь у меня, стоит научиться брать одно просяное зернышко двумя тростинками. Чтобы, знаешь, сытнее казалось… Ну хорошо. Кто из вас, ребята, будет по мне сначала работать? И какое снадобье прописано на этот раз – дыба? Чтобы уж мне наверняка погибельной остроты в руки не взять. Верно?

Мы замялись, озадаченно глядя друг на друга.

– Ну, первым, я думаю, палач, затем лекарь, потом снова палач, потом наш Сейфи – и так до самого конца, пока и лечить будет некого.

– Любая беда проходит без следа, – сказал Туфейлиус. – Такая есть у вас, франгов, пословица.

– Ну что без следа – это немного преувеличено. Так как, ребята, прямо сейчас пытать будете или сперва поговорим?

– Поговорим, – сказал я. – Приказа допрашивать тебя ко мне еще не поступало, милорд бастард.

– Во-от оно что. Если на гербе косая полоса, так и обслуживать не будете…

– Я уполномочен лишь помочь судьям определить тебе казнь, исходя из твоих же слов, – говорю я. – Пытка в точно отмеренной дозе помогает избавить человека от его вранья, хотя этим средством нередко злоупотребляют.

– Хельмут, – сказал Сейфулла, – в Сконде уже давно решили, что допрос с применением силы незаконен.

Я только отмахнулся.

– И для дворянина бесчестен, – с резкостью добавил Шпинель.

– Мальчик, – продолжил Туфейлиус, – я умею дарить жизнь, Хельмут – смерть, но честь твою спасти ни один из нас не в состоянии. Это твое личное дело.

– А если ты настроен лгать до победного, милорд, – в чем тут честь и достоинство твои дворянские? – добавил я.

Юноша отмолчался.

– Ну, я думаю, пощадят их, нежно любимых. Боли не причинят – кое-кто за это самое уже принял на себя гнев народный. Вешать тоже не будут, а просто лишат тебя твоей буйной головки. В отсечении этого органа есть нечто успокоительное и бесповоротное, ты не думаешь?

– Я имею право быть казненным моей шпагой, – произносит юноша.

– Ох, вот чего не советую. Даже у старинных трехгранных клинков вес не тот и удар слабый. Они же для уколов больше годятся, как и четырехгранники. А у тебя часом не новомодная… эта… рапира? Я всё-таки по определению человек с мечом, а не оса с жалом. Вот двуручник на тебя уже подобран прямо-таки отменный.

– Ну ладно тебе, уговорил, – он рассмеялся. – Когда встречаемся-то?

– Не знаю, но думаю – вскорости, – ответил я.

Надо держать себя так, будто для Шпинеля нет никакой надежды – иначе мы его не вызволим, а именно это подразумевает Сейфулла. Разговорить его невозможно, уже пробовал.

– Сказать тебе, как нужно вести себя на церемонии? – произношу я веско.

– Разве у тебя не будет подмастерьев или этих… магистратских служителей второго ранга? Да они мне и рыпнуться не позволят, уверяю тебя!

– Перед казнью нужно отрезать волосы, – почти приказываю я.

– Ой, нет, – отвечает он бойко. – Это единственное живое золото, каким я владею по наследству.

– Ну хорошо, попросим магистратского служителя, чтобы за них тебя придержал, когда будешь лежать на плахе. Видел, как именно это делают?

Гордо вздергивает шею.

– Не сподобился.

– А как тебе удобнее, чтоб я тебя взял, – ну, мой меч взял, – спереди или сзади?

Краснеет. Я ожидаю вспышки, но Шпинель только кривит сочные полудетские губы.

Я ухожу.

– Эй. – кричит он вдогонку, – распорядись там, чтобы мне в гроб опилок наложили побольше и посвежее!

– Он из наших вали, – говорит мне вечером Сейфулла, – святых и друзей Бога. Я иду по дорогам земли так, как он по дорогам жизни. Не задерживаясь нигде надолго.

– Это хорошо для медикуса, – отвечаю, – но не для рыцаря.

Хотя Шпинель, конечно, еще не рыцарь – выучки не прошел.

Наш Сейфулла удачно продал жеребенка, даже договорился, что тому подберут кормящую матку. Свою кобылу раздоил и пичкает меня сброженным молоком – редкая гадость, зато на диво укрепляет легкие и желудок. Золото врач обратил в иудейские бумажки, пригодные для путешествий, так называемые векселя. Клянется, что в любом городе, где имеется хотя бы один скондец или жидовин, их с охотой обменяют обратно на звонкую монету. Нам обоим, ибо между нами всё уже решено.

Я слушаю и думаю о своем. Потом говорю с лекарем, чтобы отточить мою мысль.

И вот, наконец, иду в магистрат с нашим проектом, который там принимают с некоторым смущением и без особой надежды на успех.

Я тоже не знаю, что из него выйдет.

– Милорд, ты ведь, можно сказать, из церковников?

– М-м?

– Ну, ведь «Шпинель» указывает на камень епископского перстня. У каноников и аббатов – аметист, у кардинала – рубин…

– А кроме того, на женщину, ведь само слово женского рода… Как «Мария». Так тоже мужчин называют. Герман Мария, Арман Шпинель…

– Ты, как я вижу, прямо-таки изысканно грамотен, в отличие от обыкновенных пажей и оруженосцев. Нам с Туфейлиусом нужен цехмейстер-секретарь. Законник.

– Быть подручным в палаческой команде? Да лучше умереть!

– Это от тебя куда как близко. Ну да, я предлагаю тебе нечто куда худшее, чем смерть. Платить своей жизнью за чужую жизнь – это легко, знаешь ли. А вот своей работой за работу другого? Тот, кого ты убил, – как раз судейский. Из чернильного племени.

– Ты не знаешь, что он сделал, – начинает и осекается.

– И знать не хочу. Неважно. Бог желал от него чего-то хорошего.

– А я хотел воззвать к Его справедливости.

– И допустил произвол. Потому что в нашем оторванном от святости мире и ордалия бессильна, и дуэль выродилась в простой бросок костяшек.

– В дуэли до сих пор находится место Богу.

– И человеческому мастерству, не так ли? Говорят, у того малого оно было повыше, чем у тебя.

Что он скажет теперь?

– Те, кто меня судил, были правы, – медленно отвечает Шпинель. – Но кроме случая – есть еще и предел человеческих сил, на котором открывается неведомое самому человеку.

Верно. Это был не просто поединок, но безумная надежда на Высший Суд.

– Ты так доверился Ему, – говорю я. – И Он тебе ответил. Ответил твоему смирению перед Его волей – но не твоей гордыне. Отчего ты не хочешь сыграть с Ним в эту высокую игру снова? И снова? И снова?

Шпинель всё-таки еще и церковник в душе.

– Я… принимаю, – говорит он с трудом.

Мы выиграли. Все трое.

Разумеется, мы уезжаем отсюда. Как может остаться в городе тот, кого видели рядом с палачом, кто даже опустился до того, чтобы наняться к нему на службу? И сам палач, который не прошел испытания? И вечный бродяга лекарь, что то ли навязался в эту компанию, то ли привязал ее к себе?

Туфейлиус купил мне каракового мерина, Арману достался крепкий буланый мул, по уверениям хозяина, на редкость спокойного нрава. Кобыла на дороге – это, знаете ли, для конских мужчин волнительно. Где невидимая жена Сайфуллы – снова неясно. Да, кстати, ради чего он прибрал к рукам скимитар-забияку и где меч теперь? У седла нашей Дюльдюль я его так ни разу не увидел…

В отличие от моего меча под названием «Древо» и длиннейшей тонкой шпаги, которой – наряду с кинжалом – украсился наш новый помощник. Как я и догадался, это почти что рапира с круглой прорезной чашкой, причем такая же нарядная и золотая, как сам Арман. Мул от нее явно не в восторге – его то и дело бьет концом шпаги по крупу; однако мальчик упорствует в ношении своего аристократического причиндала.

Кстати, во всем прочем Шпинель ведет себя тихо, и я знаю почему.

В первый же вечер я приказал, чтобы гонор с него посбить:

– Уж коли ты подмастерье, перетряхни в укладке мои носильные вещи. А то моль еще заведется. Девицы городские как раз лаванду сушат и в саше кладут, вот и проложи одежду этими мешочками.

И, всеконечно, он наткнулся на тот мой плащ. На его красную сторону.

– Это же четыре евангелиста, – говорит наш ученый мальчик. – Бык, лев, орел и ангел. Или просто человек.

Я хотел этого узнавания – и не хотел. Как наш Туфейлиус, предпочел, чтобы всё совершилось не по моей – Его воле.

А на следующее за вечером раннее утро, уже при выезде из главных городских ворот Фрайбурга, была встреча.

Женщина в дорогом лазурном плаще и синем капоре замужней дамы выступила из полутьмы и взяла моего скакуна под уздцы. Смугла, черноволоса, кареглаза, не так уже и молода, но хороша собой на удивление. И синева ей к лицу.

– Спасибо тебе, мейстер, благодарю тебя, хаким Сейфулла ибн-Якзан. Дайте в последний раз на сына посмотреть.

Марион. Дама Марион. Я-то представил себе некую блистательную гетеру, куртизанку, как бы повзрослевшую копию нашего Армана. Это что, сам кардинал был такой светловолосый красавчик в юности?

Тем временем мать и сын тихо и торопливо переговариваются, из рук в руки переходят тугие свертки: судя по форме, золотые динары, тонкое сменное белье, какие-то лекарства или просто памятки. Наконец дама де Лорм отпускает сыновнее стремя и подходит ко мне:

– Сын хочет, чтобы я отдала кольцо тебе, Хельмут.

Ну конечно. Всякие сувениры так на меня и сыплются.

Тяжелое, извитое серебряное кольцо, что годится мне разве что на мизинец, и в нем прозрачный коричневато-черный самоцвет. Горный хрусталь. Морион – как знак амазонки и охотницы, Девы Марион, что танцует у майского шеста в день Святой Вальпургии.

IV. Друзья получают своего монаха

Перебирался за пустяк сквозь уйму переправ,

Гнилых подошв не замочив, тряпья не затрепав;

Мне от не знай каких щедрот вся в лен дана земля:

Я генерал степных широт, полковник ковыля.

Песня бродячего монаха

Мы в пути, снова пылит дорога под копытами наших скакунов, и я получаю возможность предаться своим не таким уж утешительным мыслям.

Ну, положим, я пригреб к нашей компании самого натурального дворянина и самого неподдельного ханифа. Первый едет с левой стороны, второй – с правой. Тоже, знаете, прибыль. Получил какой-то странноватый меч – скандинавский с подозрительно персидской надписью. Кто бы мне ее на норманнский перевел? Тоже нечто – безоружный в наше время что голый. Вот и Сейфулла оттого же спешит одеться во все стальное.

И вот еще прибавка – какое-то странное колечко. Металл недорогой, да и камень простенький, но оба со смыслом. Ободок – хитрое переплетение двух виноградных лоз, овальный камень, почти черный, но как бы светящийся изнутри, походит на щит. Христос как защита?

На ходу я поворачиваю неплотно сидящий перстень и снимаю с мизинца. Стаскиваю с шеи мой охранный талисман и продеваю гайтан сквозь само кольцо. Удивительное дело! Оно ложится точно поперек «куриного бога» и так четко, будто выгнуто по его мерке. Еще бы ладанку приобрести или сшить на одном из привалов…

А пока мы снова вынуждены искать работу по душе. По душе?

Когда мне становится особенно скверно и тошно от того, что я делаю, я вспоминаю, что до утверждения нашей гильдии с ее законами и правилами дело казнения преступника возлагалось на плечи его жертв, что по временам были такими хрупкими…

Представьте себе пожилую вдову, которая пристально изучает инструкцию по колесованию вора, похитившего из ее дома серебряную посуду и мужнино золотое распятие, – и тогда вы поймете, от какого кошмара мы избавляем приличное общество.

Становясь сами этим кошмаром.

На очередном привале Туфейлиус просит меня постругать щепки для костра моим запазушным ножичком, а сам достает из глубины своих безупречных одежд тряпку и полировочную пасту на воске. Его разнообразная снасть тоже нуждается в уходе.

Арман с некоторым отвращением берется за кремень и огниво, мешочек с крупой и мешалку. Ничего, пускай потренируется, думаю я, заправляя нитку в иглу с большим ушком, которую дал мне Сейфулла. В армии его бы живо научили пшено варить в горсти и подворотнички к кольчуге пришивать.

Сам лекарь, окончив протирать свои инструменты, берется за пояс с кармашками, который носит на голом теле, расшивает его и начинает пересчитывать золотые. Вот, кстати, почему у него всегда при себе швейные принадлежности: поясок потом обратно зашить требуется.

– Туфейлиус, – спрашивает Арман, – а для чего тебе столько денег?

– Каждый ханиф должен быть богат, – степенно поясняет Сейфулла. – Ради своих жен и детей, которые его состояние и достояние по смерти на клочки разорвут, следуя закону шариата. А вначале каждой супруге махр надо выделить – это женская доля, без которой брак не брак. Еще иногда калымом его заменяют, платой тем, кто воспитал девицу, но это не совсем по закону. Вот я мою милую Рабию и вообще дважды оплатил. Как сироту и воспитанницу выкупил у моего доброго знакомого Хасана ибн Саббаха Аламути, а потом передал ей в махр… ну, неважно что. Еще и должен остался.

– Стыдно мужчине покупать женщину, – некстати вставляет Арман свою реплику.

– Уж не более, чем женщине – мужчину, как водится в ваших краях, – парирует Туфейлиус.

На том спор затухает, потому как от котелка с варевом начинает валить густой черный дым. По счастью, ячневая каша еще не совсем пропала, только хорошенько прикипела к днищу. Ну, это дело поправимое.

Когда всё съедено, Туфейлиус, чистоплотный, как кошка, удаляется на речку для очередного помыва, а мы с моим новым помощником в некотором отдалении от него драим котелок с песочком.

– Хельмут, вы оба уже меня никому не выдадите, – вдруг говорит Шпинель, опуская голову к обгоревшей посуде.

– В жизни всегда есть место предательству, – отвечаю я. – Но ведь нельзя оттого не доверять и не доверяться никому.

– Это о причине, – говорит он совсем тихо. – То, чего все от меня домогались. Убитый законник приговор хотел подписать одной женщине… ведьме. Знаешь ведь, что церковники сами не убивают, а просят светский суд казнить милосердно и без пролития крови.

– Угм. Костром, как раньше за измену мужу.

Это, кстати, не самое худшее из терзаний – с колесованием и рядом не стояло.

– А теперь я и не знаю, спасло ее это или нет.

– Милая твоя?

Шпинель даже смеется:

– Нет. Ничья пока. Просто отец и мать ее знали. Хорошо. Отец настаивал на пожизненном церковном заключении, но он был на суде не один. Так мерзко вышло.

– Думаю, погоды твое вмешательство не сделало никакой. Я уже говорил, что в жизни всегда есть место подлости? Но и доброте тоже, знаешь ли, – иногда ее находишь не в том месте, где положено.

Он кивает:

– Говорят, ваш… брат палач на костре нередко душит или багор к сердцу приставляет, а на колесе яд дает. Милосердие на манер нашего Сейфуллы.

Тут сам Туфейлиус появляется из прибрежных кустов – чистый, намоленный, благодушный. Наша доверительная беседа обрывается.

И вот снова перед нами прямой путь на запад, а под нами – наши верховые животинки. Странное чувство: мы с Шпинелем идем, куда ведет нас путь, но вот Сейфулла как бы прислушивается к чему-то всем телом.

Дорога ведет нас сквозь лес. И вдруг кончается – такое у меня чувство – на широкой многолюдной поляне.

Нет, людей не так уж много – просто они собрались на казнь. И это совпадение с недавним разговором, с настроем наших мыслей поражает меня в самое сердце. И оттого куда меньше удивляет меня тишина…

Впрочем, как мне кажется, данное зрелище не вызывает в зрителях необходимого восторга.

А прочее выглядит как обычно. Только уж очень жёстко врезается в глаза.

Посередине лысого холма вкопан столб, обложен хворостом, под хворостом к столбу привязана женщина в белом платье: одни плечи виднеются. Вокруг столба стража, оттесняет простой народ, чтобы в самое пламя не свалился от любопытства. Рядом с кучей сухих веток палач на корточках возится в чаше с огнем, веточки, что ли подкладывает. Меня уже просветили насчет того, что для таких целей используют так называемый «вечный», негасимый огонь, что каждую пасху возобновляется в одном из франзонских храмов и оттуда разносится по сей стране. Тут же выпрямился монах в рясе почти того же оттенка, что и саван ведьмы, и с плоским сосудом в одной руке.

А рядом с самым костром на тонких, но, видимо, прочных цепях распят могучий вороной жеребец.

Это называется гуманная мера пресечения.

Ну а конь-то при чем, господа? Он тоже ворожил?

– Хельмут, – тихонько стонет Арман.

– Я бы помог, только нынешний день не я палачествую, – вяло отругиваюсь я.

– Не о том я. Хельмут, подойдем ближе. Еще, ближе, – настойчиво тянет он меня.

А кобыла Сейфуллы и в уговорах не нуждается. Однако пробиться даже к широкому основанию горы мы трое не можем.

Да, теперь-то я понял. Это та самая ведьма, которую Арман пытался уберечь своей эскападой. Если бы тогда от него добились истины – гореть обоим в одном адском пламени.

Палач выпрямляется с горящим огнем в руках. Монах принимает факел в свободную руку и начинает бормотать нечто – довольно громко, так что до меня долетают отдельные слова: «Тьма внешняя… Путы разреши телесные и духовные, Господи… Экзорцио диаболи… Огнь безгрешный и таковым делающий…» И, приблизившись почти вплотную, тычет факелом едва ли не в морду жеребца, сразу же щедро обливая его голову и холку из своей чашки.

Конь от неожиданности, испуга или, возможно, боли – почем мне знать! – делает свечу и бьет в воздухе огромными копытами. Цепи лопаются как игрушечные.

– Чудо! – пронзительно вопит монах – Дьявол оставил это создание божье, коему сковал члены наравне с цепями!

В этот самый миг за столбом ведьмы появляется тонкая фигурка в черном и с огромным как бы серпом в руке – скимитар бьет сразу по середине столба, роняя с него дрова, а с ведьмы цепи. Обе женщины бегут к жеребцу и спешно карабкаются к нему на спину: впереди белая, сзади черная. Вопли и стоны, толпа расступается в ужасе и восторге, стражники прыскают в стороны, как тараканы. Палач еле уворачивается, монах падает чуть не под самые копыта – ведьма наклоняется, поднимает его буквально одной закованной в цепи рукой и бросает поперек лошадиного хребта.

– Поворачиваем! – кричит нам Сейфулла. – Чистим дорогу, и скорее – нас уже догоняют!

Звучит как-то странно, однако я не успеваю понять – отчего. Мы прорываемся сквозь сумятицу и уносимся прочь. Нет вовсе неплохие у нас верховые животинки, думаю я почти с благодарностью, и не сказать было сразу…

Но вот мы достигаем лесной опушки и скрываемся в тамошнем глухом и заросшем бездорожье. Сразу за нами, дробно топоча копытом, проламывает кустарник вороной, очевидно, используя тело монашка вместо тарана.

Наконец, несравненная кобыла Туфейлиуса чуть замедляет ход, и только тут мы с Арманом понимаем, как устали наши почтенные верховые животинки – чуть с копыт не валятся. И как раз теперь, будто по заказу, возникает укромная полянка посреди высоких деревьев, трав и кустов ракитника, сомкнутых вершинами. Почти что пещера.

Мы заводим коней и мула внутрь, и за нами с грохотом въезжают обе амазонки на своем вороном звере. Все мы спешиваемся, чёрная дама соскальзывает со спины жеребца змейкой, стягивает монаха вниз – тот валится в траву как куль – и подает руку бывшей смертнице. Теперь мы можем хорошо разглядеть обеих: одну в узких шароварах, кожаных ноговицах и рубахе, с небольшим обмотом вокруг головы и шеи, оставляющим на воле только полосу светлой кожи с карими глазами; другую – смуглую, черноволосую и вконец растрепанную, в чем-то вроде ночной сорочки и босиком.

– Все ли хорошо с тобой, моя Рабиа-валиде? – с совершенно трепетной интонацией говорит Туфейлиус.

– Хорошо со всеми нами, – звонко говорит его жена, показывая ему скимитар, наполовину выдвинутый из ножен. При этом она слегка отодвигает материю от губ. – Какой клинок – перерубил дуб, железо и даже щербинки не получил! Недаром его кличут Забиякой.

– Оставь себе.

– О нет, слишком тяжел. Не каждый же день приходится освобождать от цепей прекрасную пленницу.

– А ты как, Йоханна? – снова говорит Сейфулла, принимая клинок и затыкая его за пояс.

– Да меня и пытать не пробовали, трусы, – отвечает бывшая ведьма густым альтом. – Боялись, я их в уме прокляну, что ли. Послушай, у вашего палачика зубило имеется – остатки оков срубить? Тяжело мне с ними, однако. И Чернышу тоже неудобно.

Вид у нее неказистый: плотна в кости, ступни как у Матушки Гусыни из сказок, широкие скулы, чуть приплюснутый нос, черноглаза, а космы-то – прямо как грива ее жеребца!

Тем временем монашек возится у ее ног, копошится в траве, силясь приподняться на колени.

– Милая, а этого зачем приволокла? – спрашивает Туфейлиус.

– А «этот» – мой личный инквизитор, – говорит Йоханна с подобием гордости. – Чуть не убило его, когда из моего Черныша бесов выгонял. И вообще он хоть и дурень, но честный и сострадательный. Возьмите его, что ли, а то пропадет или нарочно прикончат.

– Красавица, – отвечаю я, – да на что нам еще один священник, когда свой имеется?

– Это вы Шпинельку имеете в виду? Да он только «Песнь Песней» изо всей Библии и прочел.

Арман возмущенно фыркает – тоже мне, праведника состроил. Ну, ему недолго останется быть святым, если уж с нами повелся.

– Я знаю наизусть Четвероевангелие и Экклезиаста по-латыни, – вступает в спор монах. – Умею молиться и учить сему других.

– Ну покажи мне, где сейчас кыбла находится, – усмехается Туфейлиус. – И где солнце встает поутру.

– Я умею врачевать раны и внутренние хвори.

– Да таких у нас двое из трех.

– Пишу каролинским полууставом, и скондской вязью, и вестфольдским «острым углом».

– У нас такие каллиграфы, и верно, не водятся, – хватает трех простых грамотеев.

– Я как никто другой умею дать умирающему и казнимому последнее утешение, – с некоей особенной гордостью сообщает монах. И смотрит мне в глаза.

Неказистый он какой-то, невидный – грязно-белая тряпка вместо одежки, редкий венчик седоватых волос вокруг тонзуры или, может быть, лысины, деревянные сандалии с ремешками – чудом не потерялись от скачки. Лицо поцарапано, глаза припухли от усталости, губы полопались от огненного жара.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я зачем-то.

– Грегориус Менделиус.

– В нашей передвижной казнительной бригаде, – думаю я вслух, – одного только попа-исповедника не хватало для полного счастья. И вообще, совестливый инквизитор – это нечто. Как решим, друзья – товарищи, – подберем этот ошметок жизни?

– Бери, Хельмут, – говорит мне Арман. – Не прогадаешь. Отец меня в их монастырь возил мальчиком, учителей присматривал. Ассизские братья это. Обет бедности, сострадания и учености.

А Сейфулла уже достает из-за пазухи кусок не очень сухой лепешки и протягивает ассизцу.

Тот принимает дар, отламывает крошечный кусочек, а затем запихивает в рот и его, и всё остальное.

– Только не вздумай полагать, – строго наставляет монашка Туфейлиус, – что ты тем самым избыл все свои неприятности. Аллах никогда не облегчает существования сынам Адама. Только дочерям.

Разумеется, этот церемониал принимается всеми как сигнал к всеобщей трапезе, ибо нет ничего более успокоительного для расшатанных нервов, чем добрый шматок чего-нибудь съестного.

– Эй, Йоханна, – говорит Туфейлиус, протягивая ей толстый ломоть собственноручно приготовленной баранины. – Не пойдешь ко мне во вторые жены? А то моя ненаглядная никак рядом не удержится.

– С чего бы это – лишь затем, что твоя Дюльдюль и мой Черныш друг друга за версту чуют похлеще собаки? Ведь это нынче она вас ко мне привела.

– Мужчины всегда говорят не подумав, – отвечает ей Рабиа, просовывая свой кусок куда-то под нижнюю кромку обмота. – Ведь ему и впрямь не одну тебя одаривать придется, а и твоего слона пышнохвостого.

– Слушай, Йоханна, – вспоминаю я. – А в чем там дело было? Ну, за что тебя ведьмой объявили?

– У Черныша каждую весну рог отрастает, – деловито объясняет она. – Как у оленя или единорога. И уж тогда злой делается – не приведи Господь. Всех кобыл подряд кроет, изгороди сносит, орет прям как труба иерихонская. Отец Грегор полагает, что это особое такое изменение, что закрепляется в потомстве, только себя наружу почти не кажет. Латентное, вот!

– А лет ему сколько? – поинтересовался я. – Жеребцу. Отчего раньше того не замечали?

– Да мы с ним этим апрелем засветились, – смеется она. – То есть на белый свет вышли из темноты. Рог-то вообще ма-а-сенький и легко внутри густой челки прячется. А тут поехала я в леваду кобыл выпасать, это с одного края села на другой надо было перебираться. Хлыстик в одной руке, повод в другой, старый ремень на последнюю от конца дырку затянут. Тут мне староста и говорит: «Там плотник забор чинит, вот, привези ему». И дает дряхлый такой холстинковый мешок. Ну, я еду себе, уже первые плетни показались, как вижу – торчит что-то из кулька, потому как прореху выело огромную. Достаю. Огромадный такой тесак, нагой, как у моего Черныша арбалет, и к нему острый плотницкий топор! Что делать-то? Ну, тесак за пояс, а топор уже туда не проденешь. Тесно по причине брюха. Прутик в сторону, с поводом и одной рукой вполне управишься, так я топор в руку – и вскачь. От меня всё так и шарахались, будто чума какая или норманн-завоеватель. А мой поганец еще и дам своих учуял. Вот и расклеилась эта… маскировка. Что дальше – сам видел.

– Видел, – согласился я. – Как говорят, много шуму из ничего.

Наевшись, мы повалились где лежали.

– Сейфулла, – внезапно соображаю я, – а почему никто, кроме меня самого, погони тех стражников не боится?

– Ну, это даже Арманчик влёт понял, – смеется он тихо. – Как думаешь, зачем ханифу тугой кошель потребен?

Да уж. Стыдно, однако мне всё никак не удается подзаработать своим обычным путем – не тем делом занимаюсь под эгидой нашего ожившего Меча Господня. Или как раз тем?

Нет, кажется мне, что мы чётко используем себя не по назначению…

V. Прогулки с дамским любезником

Удар меча обрушу,

И хрустнут позвонки,

И кто-то бросит душу

В размах моей руки.

Ф. Сологуб

Мы идем узкой лесной тропой, то ведя лошадок и мула в поводу, то ненадолго садясь в седло. Грегориус шлепает пешком – говорит, так ему куда привычней. Пятки и подошвы у него от ношения деревянных сандалий стали как железные, чего никак нельзя сказать о тыльной части, которую жесткое седло способно размочалить в прямой кисель.

Прекрасные дамы нас покинули. Накануне Сейфулла надолго уединился в кустах со своей красавицей по причине ранения последней – как он говорил, не очень серьезного. Йоханна с ее жеребцовым гигантом еще раньше от нас удалилась, перед этим облегчив один из внутренних карманчиков Туфейлиуса на парочку местных гольденов (каждый весит аж двадцать четыре марки): ибо хорошая обувь дорога́, а плохую здешние ухабы и каменюки сотрут в неделю. И вообще, как она сказала, – голой только на костре гореть сподручно, а верхом ехать – сплошная незадача, едкий лошадиный пот все ляжки разъест.

Как я подозреваю, блюдут нас теперь они обе – хитрющий коняга умеет рысить почти неслышно, если захочет.

Туфейлиус – хитрец каких мало. Это он, и никто иной, провел всю операцию по вызволению ведьмы и ее потворника от начала до конца.

А сейчас неторопливо шествует, ведя за собой драгоценную кохейлет, и от состояния полнейшей благодати мурлычет нечто мелодично-занудное. Когда просишь его петь со словами, выходит еще унылее: все они кончаются одинаково. Одна-единственная рифма на балладу длиной в сухопутную милю. Вот что он поет:

На стоянке лесной, где прошли мои детские, юные,

Лишь обломок стены, копоть едкая, гарь и зола;

Только пень почернелый насилу под снегом виднеется

На том месте, где раньше над прудом склонялась ветла.

Ветер зимний повеял, раздул снега белое марево —

И пресекся навеки источник живого тепла;

Он лицо мне изранил, одежду порвал, и от звезд, ниспадающих

От дыханья его, все в царапинах рек зеркала.

Вокруг стоит лес: не зимний, но совершенно летний, однако темный, нагой понизу, лишь кое-где еловые лапы касаются подушек рыжей игольчатой осыпи, зеленоватых моховых пятен на дороге. Потом ветви расступаются, и сияющим пятном проступает поляна, вся в желтых и лиловых цветах, в кустарнике, в мелкой древесной поросли.

Движемся мы каждый на свой манер. Я бездумно покачиваюсь в седле под ритм, что задает всем певучий Туфейлиус, Шпинель озирается по сторонам с таким восторгом, будто в жизни не видывал природы, а теперь перед ним открыли королевскую сокровищницу. Сейфулла будто нижет себя, как бисер, на нитку своей нескончаемой касыды . А Грегориус – о, Грегориусу вроде как всё равно, идти или стоять, верхом или пёхом, но и в том, и в другом он находит одинаковую тихую радость. В ельнике поднимает с земли полные шишки, их скелетики, что объела белка; сравнивает. На лугу набирает себе букет всяких разных травок, нюхает, потом прокладывает кой-какие листами толстой бумаги, что как-то незаметно подарил ему Сейфулла вместе с плоской, удивительного вида дорожной сумой, и в нее прячет. Пробует на зуб столько всякой дряни, что мне хватило бы семь раз отравиться. Подбирает всяких бездомных букашек-таракашек, что копошатся него под ногой, сажает на родимый листик. И что-то тихо и безголосо напевает себе под нос.

– Как такой добряк, как ты, Григорий, в инквизиторы попал? – не выдержав этакой идиллии, спрашиваю я.

– По разнарядке. Братцы из Ассизи обязаны поставлять рекрутов Святейшему Трибуналу: с каждой обители по одному, когда настаёт очередь и надобность. Вот и говорит мне отец настоятель: «Проку от тебя, брат, никакого: другие вон стены возводят, поля возделывают, книги переписывают и иллюминируют, на худой конец милостыню собирают, а ты, хоть и числишься в лекарях, только и умеешь, что крылышки фруктовым мушкам считать и бобы в кучки по цвету раскладывать. Иди-ка в мир, поучись хоть чему толковому!»

– И как, выучился?

– Корень учения всегда горек, – говорит он уклончиво. – А о сладости плодов пусть судит Всевышний.

В таком порядке мы следуем к границе, где тропа обращается в довольно широкую просеку и где Туфейлиусу снова приходится распускать пояс, чтобы уплатить таможенный сбор, визовый сбор и всяческие подорожные.

Теперь мы законно отмечены в пересечении границы с Франзонией.

И наша фама, наша трубная молва незримо шествует впереди нас по главной дороге страны.

Мой камень в шелковой ладанке стучит кольцом в мое сердце… То ли опасность предвещает, то ли просто свершение.

За нашими спинами раздается дробный топот, налетает железный ветер. И вот нашу маленькую и уютную компанию окружает толпа звонких всадников на тяжелых жеребцах и в тяжелых кольчужных мантиях. Двурогие шлемы с личинами, кирасы поверх стеганых рубах. Те, кто всегда воюет на одной и той же стороне – платежной ведомости. Кому платят за убой вескими солидами. Наемники и солдаты. Их командир говорит на моем родном языке:

– Эй! Это вас пропустили на границе с Вестфольдом? Полная передвижная команда палачей с их подручными?

Отвечаю им не я и не благоразумный Сейфулла – но тихонький и незаметный Грегор.

– Мы и есть они, но имя наше – лекари. Ибо, поистине, медик прозвищем Туфейлиус врачует плоть, я целю́ дух. Милорд Арман освобождает от той болезни, что называется «тяга к смерти», а мейстер Хельмут, наш предводитель, – от хвори, что именуется «земная жизнь». Как твое имя, почтенный капитан, и какая у тебя возникла надобность?

– Уж надобность так надобность, – смеется тот из своей дремучей бородищи. – Одну важнющую персону уврачевать надобно, а наш войсковой профос соскучился на этом деле и намедни удрал с поста. Говорил, надоело таскаться следом за армией без дела, переманили, вишь, в соседнюю.

– И насколько важна эта персона? – осведомляюсь я.

– Принц прямо. Муж покойной королевы, отчим нонешнего юного государя, посланник их при иноземном дворе. А теперь изменщик родине нашей и злостный бунтарь.

– Туфейлиус, – торопливо спрашиваю я по-скондски. Два-три слова могу связать, однако! – Не понимаю, о чем он, а выбора вроде как может не быть. Браться нам по добру или нет? А то, может, еще расспросишь.

Отвечает он через мою голову:

– Все мы знали благородного принца, знаменного рыцаря короны Франзонской, Олафа ван Фалькенберга, во власти и в почете. Если решит наш мейстер Хельмут, что мы должны услужить ему в позоре и бесславии, так тому и быть.

Нет, до чего мои не столь уж давние знакомцы красочно выражают свои мысли!

– Арман, – говорю, оборачиваясь к нему, – раз уж у нас вырисовывается старинная демократия, то и тебе слово.

– Мейстер, – говорит он негромким голосом. – Я тебя за мою молочную сестру так и не поблагодарил, и всех вас троих тоже. Как решите, так и я буду. Мой отец однажды видел господина Олафа во всем его блеске.

– Что же, – отвечаю я капитану. – Мы идем, куда ты нас поведешь, господин…

– Николас, капитан королевских гвардейцев благородного герцога по имени Оттокар ван Хоукштейн.

– А какую плату ты нам положишь? – встревает практичный Сейфулла.

– Главному мейстеру – десять франзонских марок в день, что составляет пять вестфольдских. Каждому из остальных – вдвое меньше. И ровно столько же за конечную процедуру, так что в день ее свершения суточная плата удваивается, – деловито и без запинки отвечает капитан.

Вот как. Значит, это долгосрочный договор, а не разовый… И почему нас так высоко оценили? Чудно́…

Выяснилось, что солдаты расположились лагерем у дороги, которую мы беспечно и незаметно для себя пересекли, продвигаясь в глубь страны.

Нас заворачивают назад (скорости ради монашка втыкают на конский круп позади здоровенного солдафона), и вскорости мы прибываем в образцовый военный лагерь.

Палатки стройными рядами, как на войсковом параде. Гигантские костры, над которыми подвешены адские котлы. Вокруг них – живописные толпы и группки солдат и маркитантов. И в самом центре стоянки – не большой светлый четырехугольник с растяжками, не шатер предводителя, а две чудовищных размеров крытые фуры, груженные доской, ко́злами и брусьями, и изящного вида зеленый домик на колесах, с закрытой внешним засовом дверью и опущенными наземь оглоблями. В таких обычно передвигаются вестфольдские цыгане, только они красят и начищают свои передвижные обиталища куда старательней.

– Вот, – с ухмылкой проговорил Николас. – Тут мы его и держим. Посреди лагеря, чтобы не сбёг далеко. Да куда уж ему! Такие франты и везунчики удара не держат. Ваше место будет при нем, а если что не так – пускай в палаческой телеге рядом с вами четырьмя валяется. Она нынче в обозе, да уж прикатим ради такого случая.

Капитан отомкнул замок на поперечине и распахнул дверь. Оттуда сразу пахнуло таким едким смрадом, что поначалу никто из нас не смог ничего разглядеть внутри. Один Грегор, занавесив глаза и нос кстати подвернувшейся тряпицей, нырнул вовнутрь, пробормотав нечто вроде «от холерных еще и не так аммиаком тянуло…». Засим со скрежетом отворились двустворчатые ставни обоих крошечных окон, и из них, а также из дверного проема, полетело всякое гнилое шмотье.

– Мейстер Хельмут, распорядитесь теплой водицы нанести из котлов, – глухо донеслось оттуда. – И скребок для пола пришлите какой-никакой.

Туфейлиус понял его слова как прямой призыв к действию и тоже залез внутрь. Капитан, иронически отдав нам честь, отбыл восвояси. Я же отправился исполнять поручение, оставив сторожить порог одного Армана, да так и пробегал некое время взад-вперед.

По прошествии получаса в домик впустили и нас.

Здесь стало почище и пахло уже не так пронзительно, ибо Сейфулла зажег свои воскурения, монашек заварил кой-какие сухие зелья и побрызгал ими вокруг, да и заключенный…

Вот он, хотя его обмыли, умыли и по возможности переодели в чистое, выглядит неважно. Как потускневшая от времени копия парадного портрета: сплошные бурые тона. Спутанные плети полуседых кудрей, закрытые глаза под кустистыми бровями, впалые, заросшие дремучей порослью щеки, нос крючковат – поистине как у хищной птицы. Держат его в кандалах: под тяжелые браслеты сейчас подложена тряпка.

– Слыхали, мейстер Хельмут, ради чего он тут? – спрашивает меня Арман.

– Его многие любят, а для многочисленных родичей он и вообще кумир. Когда король его арестовал, люди из его рода позахватили половину мелких крепостей в этой земле, И вот теперь нашего Принца Золотой Ключ возят от одного замка до другого, везде спешно сооружают эшафот и сулят отрубить ему голову, если мятежники тотчас не откроют ворота.

– Открывают?

– Да уж. Кто выдержит – смертную казнь такому герою причинить!

– А чем за то платятся?

– Знатные – ничем.

С простонародьем, значит, и так всё ясно. Чем в кого угодит с размаху, то и будет. Как говорится в моей стране: знатные дерутся, а у смердов чубы трещат.

– Вы его сообразили покормить?

– Не ест, пьет только. Тёплый кипяток с чабрецом и мелиссой, – отвечает Грегориус.

Я киваю. И на том спасибо: дворянин из катовых рук и глотка обыкновенно не примет – побрезгует. Хотя наш Мендель всё-таки монах.

Во время этой беседы Шпинель роется в сундуках и укладках, нагибаясь, будто нюх ведет его по следу чего-то невидимого.

– Его со всем почти имуществом взяли, – бормочет он. – Как благороднейшего из благородных. Это в плохих руках он поизносился да плотью поистратился…

– Вот, – с торжеством достает наш Арман мешок из ковровой ткани. – Я же знал.

Оттуда появляется музыкальный инструмент, похожий на половину груши, разрезанной вдоль. Завернули его вместе со смычком, но небрежно – колки ослабли, одна-две струны завились, точно локон красотки.

О-о. Наш живой покойник привстает со своего узкого ложа на локте, открывая налитые безумием глаза, и оборачивается к моему эсквайру, чуть подергивая уголком рта. Словно желая сказать нечто.

– Не бойся, твой ребек я мигом исправлю, – отвечает ему Шпинель. – Чему-чему, а уж этому я обучен.

Тотчас достает малые щипцы и брусок смолы из моего заплечного мешка и начинает перетягивать сорванные струны. Это ему куда более к лицу, чем кухарить, – к последнему приставил себя Грегор. Получается у него не очень ловко, куда ему до Туфейлиуса, но врач нам пока нужен гораздо больше еды.

И вот легкий ребек звенит от малейшего касания воздуха, струны прямы, как стрелы, смычок, натертый канифолью, – тетива певучего лука. Арман ставит инструмент в землю перед собой и тихо проводит по нему тугой жилкой.

– Как ты пел тогда в дороге, Сейфулла? – спрашивает он. – Ну, ту касыду, что сложила для тебя твоя валиде?

Он не торопясь подбирает мелодию, похожую на веяние одинокого ветра. А Сейфулла поет – от лица сильного и печального мужа.

То, чем я дорожил и что сердце в объятьи держало мне,

Всё ушло в одночасье, в мгновенье сгорело дотла.

Нет отныне душе оскудевшей пристанища:

Ни тревог, ни забот, ни огня, ни двора, ни кола.

Меж тобою и мною отныне простор беспредельности,

Вместо сада земного – нагая пустыня легла;

Ты глядишь на меня – и дивишься с печалью ты,

Что дорога широкая вдаль от тебя увела.

А пленник слушает. Как он слушает!

–  Так ты пел ей, первой твоей любви, Олаф Сокольничий? – спрашивает Арман, отрывая пухлый юношеский подбородок от грифа. – Нет, не говори. Я за тебя скажу.

…Когда овдовела прекрасная королева, остался у нее сын, коего прижила со старым королем франгов. И заточили их враги в роскошную золотую клетку, неприступную крепость, первую на этой земле, чтобы лишить отрока престола, а ее саму – жизни. И связали обоих шелковыми путами: мальчика – матерью, мать же – сыном ее. Полагали они, что никуда не уйдет королева от плоти своей, а когда ее не станет – то и мальчик не будет им страшен. Ибо казнить или тайно умертвить ребенка не хватало у них отваги.

А вот у нее, Кунгуты Златовласой, хватило и отваги, и дерзости, и ума. Недаром была она родом из страны Рутен. Отыскала она себе друзей и в погибельной крепости Бездез, что значит «Бездна» – а в одну темную и бурную ночь бежала оттуда.

Не надо думать, что одинокой женщине только и остается, что в непроглядной тьме бросить канат с крепостной стены. Ей должны помогать и домоправитель, что носит ключи от покоев на поясе, и привратник, и сторожа, опускающие мост, и перевозчик.

А, может быть, и одной ее силы душевной хватило, чтобы отыскать и прикрепить к зубцам крепостной стены лестницу со ступеньками, к которой внизу привязаны камни. И чтобы пройти многие мили, днем прячась от чужих людей, а ночами навещая близких.

И вела ее неслышимая другим песня – будто пела струна ребека под чьим-то ласковым смычком.

И оттого в земле, где ее приняли и где искала она лишь союзников, нашла она нечто куда большее. Силу, которая от всего ограждает. Любовь, достойную своей гордости.

– Продолжай, – хрипло сказал Олаф.

– О нет, – смеется наш мальчик. – Сначала поешьте, мой принц. И позвольте вас хотя бы побрить и причесать.

На кормление Олаф соглашается легко и ест даже слишком жадно – приходится деликатно его унимать. Но вот когда Туфейлиус подносит к его щекам отточенный кинжальчик, которым ровняет себе усы и бороду, наш пленник откидывается назад почти в ужасе.

– Мы не сотворим с вами, рыцарь, ничего дурного, – утешает его Грегор. – Разве достойно было бы лишить зренья гордую птицу, что бьет врага сверху?

Тут я, кстати, соображаю, что если наш сокол, Фальк, взлетает выше своей добычи и убивает ее оттуда, где имеется броня из тугих, скользких перьев и крепкий клюв, то его враг по имени Хоук, ястреб, ударяет снизу, поражая добычу в беззащитное и нежное нутро. Хитрющая штучка, однако, наш кроткий монашек!

После того, как Сейфулла приводит в порядок многодневную щетину, а Шпинель расчесывает каштановые с проседью кудри своим длиннозубым свинцовым гребнем, перед нами возникает совершенно другой человек. Теплая краска взошла на лицо, глаза и волосы потемнели, даже нос не так спешит встретиться с алыми, как у юноши, губами.

– Теперь играй, – почти приказывает пленник.

И Арман снова проводит смычком по струнам… И снова Сейфулла поёт:

Что тут вытерплю я, что отвечу на зов, что ни сделаю —

И на слове моем, и на деле печать твоя крепко легла;

Ты доску развернул предо мной для игры черно-белую —

В знак творенья добра, в знак познанья безбрежности зла.

– Они оба не были ровней в глазах других: королева была в возрасте и много знатнее своего избранника, рыцарь – слишком смел и красив, чтобы мир не осудил его союза с сущей перестаркой. Но союз этот был однажды и многажды скреплен Богом – в церкви и на ложе; и увенчан прекрасным плодом.

– Дочь, – проговорил Олаф. – Наша дочь, юная герцогиня. Сводная сестра молодого короля.

– Что же было дальше?

– Я строил для нее – для них обеих, – говорит наш рыцарь. – И для молодого короля, конечно. Возводил замки и стены. Собирал в кулак баронские войска. Взимал налоги. Покровительствовал купцам. Все именовали меня «Делателем королев». Все помогали мне, все меня любили. Пока…

– Пока Кунгута не заболела, – тихо добавил Сейфулла. – Это у них семейное. Жар томит вечером и наводит румянец на щеки по утрам. Кашель не проходит месяцами, пока не надрывает тонкие ткани легких. Годы подряд тянутся изо рта кровавые влажные нити и сгустки, а хворь то отступает, то наступает с развернутыми алыми знаменами, пока не изливается горячим потоком наружу, запирая дыхание и пресекая саму жизнь.

– Королева умерла, и сын ее обвинил в том соединивший нас грех, – кивнул Олаф.

– Хотя никакого греха в том не было. Просто мальчик соскучился по власти, которую, как он думал, вы оба держали при себе, – продолжил наш лекарь. – И отправил тебя в почетную ссылку, верно? Посланником в соседнюю страну, где всё и вся бурлило и было чревато мятежом.

– Да, ты мудрый человек, – проговорил Олаф.

– А теперь мы снова споем тебе, – сказал Шпинель. – Сейфи, я и твой ребек. Споем о той, что говорила тебе в погибельной стране слова, подобные этим:

Что нашло на тебя, что меня одолело – не знаю я,

А стою и гляжу на тебя, чуть касаясь губами стекла;

Между нами оно: ни разбить, ни прорвать, лишь в скитаниях

Обойти – и тоска в моем сердце да будет светла.

Что тебе в моем имени? Что мне – в прекраснейшем

Многозвездьи имен, тех, что слава твоя назвала?

Не стройна я совсем, и походка уже не упругая,

И волнистая прядь не блестит на свету, как смола.

Недостойна любви, недостойна прощания и расставания,

Недостойна прощенья – с собою самой слишком в мире была;

Седина в голове, бес лукавый в ребре, пусто на́ сердце,

И покой до рассвета тревожат немолчные колокола.

– Ты знавал ее раньше, мой рыцарь? Ещё молодой?

– Не помню, – ответил Олаф с еле заметной горечью.

– Никто, кроме тебя, не сможет ответить «да» на мой вопрос, хотя пустых разговоров о том было – что гальки на речном берегу.

– Нет. Да. Без малого двадцать лет тому назад. Тогда были в моде маскарадные балы, – почти прошептал Олаф. – Вся знать и многие простолюдины веселились как безумные, только и надо было – нацепить на лицо узкую черную маску, которая не скрывала ни красоты, ни старости, ни уродства, ни добродетели – однако напрочь стирала причастность к сословию. Какая увлекательная это была игра!

Внезапно я увидел перед своим внутренним взором другой праздник, более ранний, и на нем совсем других ряженых. Юную вдову – такую безрассудную, так отчаянно верящую, что ничто злое не посмеет ее коснуться. И ее широкоплечего, массивного и в то же время изящного партнера в танцах. А за дверью уже стоит разлука, и боль одиноких родов, и горечь, и смерть.

– Я был без маски, оттого что не участвовал в этом сладком безумии, – торопливо говорил Олаф. – Я ведь тогда был в посольской свите, и этикет воспрещал нам изображать из себя кого-либо другого. Да и не хотел я этого шутовства, ибо уже успел побывать в сражениях, добыв себе знатное имя и славу.

– Но ей были безразличны и знатность, и слава, – вставил Арман.

– Она сразу подошла ко мне и взяла под руку. Серебристо-золотые волосы из-под черной кружевной мантильи с высоким гребнем, озорство васильковых глаз в прорезях узкой черной маски, карминовый ротик с чуть оттопыренной нижней губой, а кожа – нежна как сливки, прозрачна, будто туман на утренней воде. И крошечный башмачок, что скрытно выглядывал из-под широкой сборчатой юбки.

– Не снизойдет ли прекрасный лицом и отважный духом кавалер всех военных орденов к простой служанке? – спросила она. Потянула меня к танцующим, и мы сделали круг. Два круга веселого танца с фигурами, что позже ославили деревенским. Три круга. И расстались, довольные и почти пресыщенные друг другом.

– А в то свое пребывание ты успел узнать, кто она была – та нарядная крестьяночка?

– Да. Сама королева Готии, – ответил рыцарь. – Мариа-Тонья. Юная супруга недалекого и доброго властелина, который позже родил с нею двух прелестных дочерей и трех сынов, но не сумел защитить ни страны своей, ни своей семьи от грандиознейшего из маскарадов, что на сей раз затеяла сама готская чернь.

Я понял. Уж эту-то историю пересказывали в нашей маленькой семье на все лады. Как новая «долгоштанная» знать убила сначала короля, потом королеву, а потом передралась за власть в разоренной стране. И как вестфольдская гильдия получала заказ за заказом, потому что хотя бы эта почесть полагалась низверженным – быть казненными широким мечом, а не позорной железной удавкой, какая была в ходу в Готии для всех прежних и новых сословий без разбора.

И да, я вспомнил, как рассказывал мне дед о безымянном кавалере Пурпурной Лилии, что пытался спасти царственную чету, но проиграл. Хотел отвести незавидную участь – быть выданной замуж за выскочку первого министра – от старшей дочери. И под конец увез младшую, чтобы выдать ее за своего приемного сына, молодого короля.

– Королева узнала и вспомнила тебя, благородный господин, – говорил меж тем Сейфулла. – Она помнила тебя всегда. Но пять раз испытанные родильные муки, три смерти нежных сыновей, едва покинувших свои пелены…

– Она стала некрасива, – с горечью ответил Олаф. – Но что это значило для моего сердца? Она говорила, что недостойна моих забот, ибо провела всю свою жизнь подобно беспечному мотыльку; что устала от напраслин, какие навалились на нее под конец, и ждет конца своим скорбям. Что меня настигла великая удача – самому стать почти королем, и не след мне расточать себя на всякие безрассудства. Что мужчины стареют не так быстро, как их подруги…

– Но тебе было всё равно, – продолжил Арман, когда рыцарь запнулся на последнем слове. – Ты ведь с готовностью бы отдал жизнь за королеву – ту юную девушку, что до сих пор скрывалась в ней под обветшалым покровом?

– Да, – ответил Олаф. – Потому что был должен и другой властительнице, чье счастье оборвалось в моих руках.

Продолжить эту беседу мы пятеро не смогли, потому что явился громогласный капитан и погнал меня и Грегора к фурам, которые везли разборный эшафот, заявив, что завтра спозаранку мы отправимся к самой главной крепости предателя под названием Вробург. И что наше дело также надзирать за исправностью этого сооружения в теченье не такого уж короткого пути.

А чтоб мы охотнее шевелились, выдал дневное довольствие деньгами и в придачу – съестными продуктами.

Ну, мы с монахом пошли ночевать на бревнах под тугой холстяной покрышкой. А врача и дворянина оставили для охраны высокородного пленника, взяв с них слово, что тревожить его воспоминаниями пока не будут. Вот маковой настойки – этого, пожалуй, нальют немного в его ночной кубок.

На следующее утро, очень рано, обоз тяжко двинулся вслед за армией. В каждую фуру было запряжено цугом по двадцать тяжеловесных меринов со щетками на ногах – кажется, еще более мощных, чем наш любимый Черныш. С ними еле справлялись обученные конюхи, и хорошо, что на нас не взвалили и этой обязанности.

Так что мы радостно воссоединились со своими товарищами и своим подопечным.

В оглобли фургона завели гнедого першерона, который плавным неторопливым шагом поспешал за передними всадниками, а наших скакунов прицепили сбоку на длинной шлее, ибо в них пока не было нужды. Мы запрыгнули на подножку уже на ходу и сразу начали изучать обстановку. Рыцарь уже так взбодрился, что ел свой пшеничный кулеш сидя и во время еды перебрасывался кой-какими словами с Арманом. Я так понял, юный красавчик с редким пушком над верхней губой и оттого куда более похожий на женщину, чем на мужа, вызывал у него куда меньше опасений, чем прочие.

– Мы будем вспоминать? – спросил он, едва я собрал ложки и общий котелок, в котором Сейфулла готовил зараз крупу и баранину. Надо сказать, что ели мы четверо по-походному, отдельная посуда была только у благородного пленника – чтобы не надрывать его гордость невольным побратимством… сами понимаете, с кем.

– Ты уже не можешь вспоминать один? – задал Туфейлиус ему встречный вопрос. – Тогда слушай.

И снова запел ребек в руках Шпинеля, вновь послышался голос Сейфуллы, на этот раз почти торжествующий:

Только – странное дело! Во мне ты, Великий, нуждаешься.

Сотворил изумрудный шатер – на твоем бы просторе жила;

Для утехи моей и покоя – всем миром живым притворяешься,

И объемлет его океан твоих дум от угла до угла.

Ты холмы как опоры воздвиг, многомудрый Палаточник,

Ты, влюбленный в меня, – и лазурных небес натянул купола,

Как игрушки меж них разбросал ты недолго живущее:

Расцветающих, скачущих в пене, простерших над ветром крыла.

Между лилий пасешь ты стада круторогих, медлительных,

Чтобы их расчесавши, себе я одежду для стужи спряла;

И роняешь ты наземь с деревьев душистые, спелые,

Те, какими Мария глаза прохладить и напиться смогла.

– Не было ничего этого в той темнице, где царица моих дум ожидала суда, – с горечью проговорил Олаф. – Ни небес, ни цветов и плодов, ни тонкорунных отар, ни конских табунов, ни орлов, парящих в небе. Только сырость, грязь, теснота и уколы мелочных унижений.

– Было, – ответил Туфейлиус. – Разве не писала тебе твоя королева, что в бездне души своей обрела утешение, вернейшее всех прочих?

– Откуда ты знаешь? Я получал от нее клочки торопливых посланий, но думал, что она безумна… Ведь по складу ума и души была она еще ребенком.

– Несмотря ни на что, – кивнул Грегор. – Сказано: пустите детей приходить ко Мне, ибо их есть Царствие Божие…

– Я видел ее на суде, – почти не слыша никого, продолжал наш пленник. – Купил задорого пропуск. О, душа ее так и осталась наивной. Когда судьи спросили ее, как могла она тратить тысячи и тысячи гольденов на возведение своего Дворца Пастушки, когда бедняки страны голодают, она ответила: «Я хотела, чтобы на этой земле стояли не одни гордые замки и нищие лачуги. Разве мой Дворец не красив, как воспоминание о самом Небе?»

– А ведь твоя королева оказалась права, – ответил монах. – Провидение сохранило в Готии мало нерушимых замков, но Дворец, поруганный и едва не уничтоженный, чудом восстал из пепла во всем великолепии узорных обоев, резной мебели и золоченых игрушек. Своего парка, цветников и фонтанов. И произошло это в считанные годы.

– Так говорит монах? – с нарочитой грубостью рассмеялся я. – Ты же должен был защитить бедняцкие интересы.

– Мы, Ассизские малые братья, лучше всех понимаем, что не так страшна нищета плоти, как оскудение духа. А что потребно духу человеческому более, чем красота, подобная райской?

Нет, он точно молодец, этот Грегор. И красноречию его непонятно где обучили – неужто в коридорах Супремы?

– И там, в раю, земном или небесном, надеялась твоя королева – обе твоих Королевы – свидеться с тобой, верно? – со страстью проговорил Арман, снова тронув смычком податливые струны.

– Я не верил в это, пойми меня, мальчик. Не верил ни тогда, ни сейчас. Ведь я и на… на демонстрацию исполнения приговора получил билет. Да что там! Половина готской столицы прильнула в тот день к окнам. Когда с торжеством привезли на главную площадь короля – в траурной черной карете, запряженной двумя вороными, с кучером и сопровождающим карету конвоем, – народу было, говорят, вполовину меньше. А ей, возлюбленной моей души, было сказано, что после смерти ее короля она не имеет права на какие-то особые почести. В грязной телеге палача ехала она, прислонясь к позорному столбу, и лишь из сострадания тот убрал скамью старым куском ковра. Руки у нее были уже связаны, остриженные на затылке волосы убраны под чепец, и лишь чиненное-перечиненное белое платье было на ней в тот час.

А пока Олаф проговаривал это, будто стремясь вытолкнуть из себя боль, преодолеть недуг, Сейфулла тихонько напевал себе под нос:

Расцвету я душой после долгого, трудного странствия,

Точно лотос бела ввечеру, на рассвете ала;

К заповедному месту явлюсь, с оборота пройдя мира здание,

Как завещано нам: ведь планета изрядно кругла.

– В словах твоей песни, врач, есть некое лукавство, – вздохнул Олаф.

– Разве плохо? Ведь и в готской королеве оно было. Даже тогда. Даже там. Но уж об этом ты ведаешь лучше меня, не правда ли?

– Я видел. Одну услугу ей и правда оказали – по чистой случайности. Исполнителем приговора оказался жалованный дворянин. Может быть поэтому, но, может, по своей обычной доброте палач нагнулся и придержал мою королеву за локоть, когда она поднялась на эшафот вслед за ним. Только это не помогло: она оступилась и воткнула острый каблучок ему в ногу. «Ах, я вовсе того не хотела, мейстер, простите великодушно!» – воскликнула она тихонько, упав к нему в объятия. Но я… Я стоял неподалеку и встретился с ней глазами. И один изо всех, пожалуй, слышал иные ее слова: «Еще двое сильных мужей на моем счету…» И тотчас же всё стало белым и алым перед моими глазами, как цветок твоей песни, лекарь. Как поднятая помощником… как ее голова… с бледными щеками и яркой кровью понизу…

Тут мы были вынуждены прерваться. Ибо прежнее тихое безумие снова овладело рыцарем Олафом, так что мы снова боялись его потерять.

Только два вопроса задавал я себе то время, пока мы молча ехали вслед за солдатами: неужто мир так тесен? И так ли часты в нем благородные казнедеи?

Армия шла и шла через леса, долины и взгорья – неторопливо, как горный ледник, и так же замораживала всю зеленую и алую жизнь вокруг. Начались дожди, и теперь мы пятеро безвылазно теснились в передвижном домике, изредка выплескивая в дождь полную ночную посуду или выполосканную миску. Или все мы вылезали наружу, чтобы подтолкнуть наш экипаж: лошади и мул были впряжены в него пристяжными, тяжелые двойные цепи нашего пленника закреплены скобой, приклепанной к стальному остову, чтобы можно было за него не беспокоиться.

А фуры со своим жутким грузом неуклонно шли в тылах армии, насмерть разбивая глинистую дорогу копытами и колесами и прорезая в ней борозды, что не годились для посева.

От скуки я неторопливо обматывал рукоять своего меча мягким телячьим ремешком – чтобы рука не проскальзывала. Шпинель разминал пальцы, что, как он раньше жаловался Грегору, слегка побаливали от постоянной сырости. Сам Грегор под руководством Сейфуллы затевал из муки, яиц, свежей брусники и сливок что-то вроде вареного в котелке пирога и громко уверял всех собравшихся, что получится вкусно до невероятия. Туфейлиус поддакивал, что да, не зря он улещивал новую маркитанточку, что со вчерашнего дня увязалась за армией, продать ему кое-что из припасенного для особых покупателей. Типа генералов и бабских старост.

А также мы, наконец, решили сменить железные оковы рыцаря на более легкую и крепкую снасть, что не натирала бы так запястья и лодыжки. И заодно поддеть под стальные браслеты новую рубаху и камзол.

Отчего вы все со мной так возитесь – вам же казнить меня приказано, – сказал тогда Олаф. – Если не вовсе пытать перед этим.

– Убить, да и мучить, можно лишь живого, а не мертвого, – коротко заметил я тогда.

Пусть хорошенько обдумает мои слова…

И вот снова, точно поддразнивая пленника, тихо звучит от дорожной тряски ребек. И вновь говорит Сейфулла, как бы для себя одного:

– Был у меня учитель, что любил повторять: «Я знаю, что хранится в Благородном Коране». Это значит, что он следует сокровенной сути писаний, а не букве, и все ученики его понимали смысл сказанного им. Все, кроме одного новичка. Тот как услышал поговорку, тотчас перебил моего хакима словами: «А что хранится в твоем Коране?» Тогда тот, не задумываясь, ответил: «В моем Коране? Да всего лишь сухая роза и письмо от моего друга Абдуллы».

– И в чем суть? – спросил Арман. – Тот новичок – он был так наивен или, напротив, так непроходимо умен?

– Ты спросил хорошо, – ответил Туфейлиус, – ибо друг – имя тому, кто служит Богу на равных. Всю великую Книгу он умеет прочесть, как посланье великой любви. А роза… Что означает роза – вы, дети иной Книги, знаете не хуже нас.

– Любовь, – ответил Шпинель. – Любовь и тайну.

– Она говорила мне, что старая любовь сохраняется, точно сухая роза в молитвеннике… – внезапно вступил в разговор наш рыцарь. – А новая – всегда как лепесток, что сронила белая роза при жизни… Живой лепесток погибшей розы.

– Она… – повторил Арман. И ребек отозвался ему чистым звоном.

– Ее дочь. Роза Мария Альба.

– Ты нам расскажешь?

– Тебе – да, мальчик.

Олаф протянул руку за своим инструментом:

– Только не надо больше играть мне и петь, хорошо?

Слегка тронул струны пальцами и вздохнул, чтобы начать.

– Говорят, что все женщины – королевы по призванию. Есть такие, что рождаются во власти и для власти, и это от них неотделимо. Такой была моя Кунгута. Есть иные: с рождения играющие своим священным бременем, как игрушкой. Таковой была моя Антоньета, мое несбывшееся, мое невоплощенное счастье. А бывают женщины, которые сами и есть королевская власть и королевская судьба, им не нужно увенчание, они отвергают тяжкий долг властительницы, но уже то, как они живут и как ходят по земле, делает всю землю их достоянием. Они кажутся своевольными – на самом деле каждый их вздох предрешен тем, что записано внутри. Они переменчивы, но то, что их меняет, – выше человеческого разумения. Воздух вокруг них дышит неземными ароматами – но лишь горе несут они тому, кого увлекут на свой путь.

– Ты истинный поэт и принц поэтов, – сказал Сейфулла.

– Нет. Я просто люблю, – ответил тот. – И любовь моя куда больше той женщины, что ее породила, как река в устье больше своего истока.

– А какой была она – зародившая в тебе любовь?

– Не знаю, – ответил Олаф. – Глаза отказывались глядеть на нее, уши – слушать ее голос, ноздри – обонять ее дыхание. Семь лет ей было, младшей дочери короля и королевы, когда она осталась сиротой, и двенадцать, когда впервые пришли к ней ее крови, знаменуя, что она созрела для мужчины. Старшую ее сестру к тому времени выдали замуж, несмотря на вялое сопротивление чужеземцев, среди которых был и я. Точная копия своего отца, некрасивого, мастеровитого и доброй души человека, она казалась вполне счастливой в своем обручении, а потом и замужестве…

А младшая – о, это был начаток буйного вина, что еще не успел перебродить! Ей дали воспитателей из простонародья, почтенную семейную пару, чтобы вытравить из нее царственность и сделать законопослушной гражданкой… Да она просто очаровала их обоих самого начала! К ней невозможно было придраться – так она была учтива в обращении с ними и такое неподдельное благонравие выказывала перед всем остальным народом.

Самое удивительное, что это не было даже притворством: так высоко она себя ставила. К ней оборачивались все взоры, когда она просто шла по переулку с большой бельевой корзиной в руках или наклонялась к прилавку, чтобы выбрать несколько груш поспелей. Да…

Рядом с этой королевской дочерью не было никакой охраны, когда я с ней заговорил. Не о том, как она хороша, ох, нет. И не о том, что скрывается за моим скромным нарядом – новые владетели здешних дум не желали видеть на чужеземцах роскошных одежд, и это оказалось мне на руку. Никто из обывателей не выделял меня среди себе подобных, и оттого при некотором умении я мог обмануть и соглядатаев.

Олаф замолчал.

– А что именно ты сказал ей? – спросил Арман.

Олаф рассмеялся, как бы про себя:

«Ой, ты мне здоровенную шишку набила, деревенщина этакая!» А вы как думали – я ей вмиг серенаду пропою?

И после короткого вздоха:

– Мне указали на нее издалека. Тогда был базарный день, сутолока на главной площади, и все хозяйки ринулись покупать привозную дешевку. Моя принцесса-замарашка тоже. На ее голове и плечах была тонкая шаль, повязанная крест-накрест по талии, короткий лиф, сборчатая юбка до щиколоток и грубые башмаки… Из-под шали падала на лоб крутая светло-русая прядка, на сгибе левой руки болталась корзина, доверху наполненная персиками, – я так думаю, ее мамушка собиралась варить варенье. И эта чуть расхлябанная походочка – так рассекают толпу юницы, впервые обнаружив у себя бёдра… И надкусанный персик в руке – видать, он уже не поместился в корзинку.

Я повернул к ней, желая только последить с более близкого расстояния, но меня… Притянуло, иного слова не найдешь. Когда мы были уже в двух шагах друг от друга… Ну, ее персик упал в пыль, и мы оба враз нагнулись, чтоб его поднять. И со звоном столкнулись лбами.

– Ей показалось, что я хочу украсть ее плод, а мне – что она была права насчет меня. Потом, когда мы хорошенько отругали друг друга, я с легким поклоном вернул ей персик. Какое-то время мы шагали рядом, и я в самом шутливом тоне сказал ей: «Была бы ты чуть постарше, девица, за своего парня бы попросил. Он такой скопидом, что ему лишь бережливая супруга ко двору придется. И такой важный да надутый, что только нахалка вроде тебя сумеет его взнуздать и обротать».

А она: «Для меня твой гордый сынок, уж верно, староват, почтенный купец. Вот ты сам – другое дело».

– Она тебя вмиг узнала, что ли? – спросил я.

До сей поры я предпочитал молчать, позволяя другим раскалывать для меня этот крепкий орешек.

– Ну разумеется, – повел Олаф плечом. – Я же со всей семьей виделся в башне, пока их не разделили.

– И так вы и договорились – в двух фразах?

– В трех, пожалуй. Или четырех.

Олаф помолчал, как бы собираясь с духом.

– Люди юного короля поспособствовали мне ее выкрасть, тем более что готцы считали нас «охотниками за пустым ветром», то бишь за надеждами, не имеющими под собой твердой почвы. И нам не препятствовали нисколько. Лучше нас самих они понимали, что права Розальбы на трон – сплошная мнимость. Наш же владыка во имя приращения земли и силы и на своей сводной сестре мог бы ожениться. А уж обручиться с чужеземкой ради надежды на лучший престол Западных земель – для подобных дел он был прямо-таки рожден. Король ведь полагал, что за ней по-прежнему стоят готские земли, не имеющие над собой истинного хозяина…

– Обручиться – и потом держать ее при себе, как редкую птицу королевского сада? – вдруг спросил Шпинель. – Как заложницу?

Рыцарь с трудом кивнул.

– Все эти вещи она понимала, ибо ум ее был куда взрослее плоти, в которую был заключен. И не хотела стать разменной костяшкой в чужой игре. Не хотела такого кабального обручения и замужества, хотя многие принцессы полагают такое своим долгом. Не снисходила до «игры в большую политику», как называют это у нас, считая, что это неизбежный удел любого властителя. Даже властвовать через супруга и его окружение она не желала наотрез.

– Странные супружеские обычаи у франгов, – меланхолически заметил Сейфулла. – Разве достойно женщины – связываться с грязью, что разводят мужчины вокруг себя?

Я хотел было намекнуть на его собственную валиде, но вовремя закрыл себе рот ладонью.

– Тогда мы с ней, почти не обсуждая этого, решили последовать той – с виду совершенно безумной – фразе, что у нее вырвалась. Если она не хотела моего пасынка – то я сам подходил ей куда более…

– Ребенку? – возмущенно привстал с места Грегор. – Познать дитя – кощунство, святотатство и беззаконие.

– Успокойся, – придавил его плечи Туфейлиус. – Ваше каноническое право говорит, что наступление брачного возраста исчисляется с момента первого истечения кровей. Вторая супруга нашего Пророка имела отроду десять лет, когда они заключили союз, и уже тогда считалась одной из самых образованных женщин в своем народе.

Грегор недоверчиво хмыкнул.

– Невдалеке от границы с Готией и уже на франзонской земле нас повенчал знакомый мне священник. Невеста едва доставала мне до плеча, однако в пурпурном своем наряде и алой фате казалась небожительницей или девой из волшебного народа сидхе, в который многие из нас верят, как и прежде.

А потом с неизбежностью настала наша первая брачная ночь.

Рыцарь замолк и судорожно сглотнул.

– Мальчик, знаешь? – вдруг произнес он. – Сыграй мне, хоть я и запретил тебе.

И разомкнул пальцы на горле ребека.

– Свадьба была нелюдной, и в постель нас проводили всего десятеро свидетелей. Они, как и мы с моей юной женой, знали, что верховный законник моего пасынка в угоду ему легко расторгнет брак, на который не положена телесная печать.

Снова помолчал.

– Она была такой беззащитной и такой храброй – влажная белая жемчужина среди розовато-серых шелков!

– Жемчужина несверленая, – тихо наговаривал Сейфулла под звуки, извлекаемые из струн долгим смычком, – чей удел – быть нанизанной на нить золотую. Раковина певучая, что отзывается на любое дыхание морское.

Я не хотел причинять ей ни малейшей боли, – снова заговорил Олаф. – И ласкал ее без устали всю ночь напролет, свивал ее пепельные косы наподобие короны у нее на челе и на своем горле, покрывал поцелуями каждую пядь ее кожи, как царской мантией, пока ее желание не превозмогло моего искусства… Пока я не облекся в ее нетронутую плоть сам.

Он снова помедлил – и заговорил вновь, куда грубее и резче.

– Так уж вышло, что овладевая женщинами, как крепостями, я обрушивал их стены, как бы ни были оны неприступны. На этот раз всё пало на меня самого…

Мы пробыли в этом маленьком приграничном замке неделю – достаточное время, чтобы весть о случившемся дошла до ушей короля. Тогда доверенные войска короля осадили крепость и вынудили меня сдаться на его милость. Так меня обратили в руину величественного строения. Но ее – ее отослали восвояси. Что мог еще сделать мой король с игральной костью, на которой была чужая метка?

– А ты сам – ты отпустил от себя свою Белую Розу? – спросил Сейфулла. – Произнес перед ней и свидетелями, что она от тебя «свободна, свободна, свободна, наконец»?

– Нет. – вздохнув, ответил Олаф. – Как можно – ведь наши браки заключаются на небесах и расторгаются там же.

– Ибо сказано, – тихо добавил Грегор, – что нет там, наверху, ни жен, ни мужей.

– Ты всё изложил? – спросил я, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

– Всё, что вам было от меня надобно, почтенный дознаватель, – наш рыцарь привстал, звякнув цепями, иронически поклонился всем – и это движение вмиг разрушило чары.

Мы двигаемся внутри хорошей погоды так же неспешно, как внутри плохой. Кажется, армия Хоука нарочито сеет перед собою панику, чтобы загнать побольше мирного населения за стены. Одним махом всех побивахом, как говорят. Мои соратники прямо оттоптали площадку около маркитантских тележек – один я туда ни ногой. О том, чтобы жениться на мордашке, даже самой прехорошенькой, я не думаю, но это не значит, что и в разряд возможных супругов не вхожу.

А чуть позже Шпинель доложил мне, что та самая миленькая востроносая торговка съестным тихо удалилась в неведомом направлении. Осень наступила, как-никак, пора теплое гнездо вить. И слава Богу…

Я все чаще ночую на фуре, при нашем разборном помосте. Туфейлиус примолк и больше не декламирует, Арман напоказ массирует себе пальцы и кисти, Олафа нимало не тянет на дальнейшие откровения. Напротив, он стал, как бы в отместку нам всем, более резок.

А вот меня нежданно сподобило на виршеплетство. Так и крутится в черепе:

«Смерть шагает к Вробургу, чтобы опоздать,

Чтобы ключ от города в скважине сломать».

И я почти против желания поддаюсь той неведомой и неодолимой силе, что диктует мне ритм.

– Кто держит для тебя Вробург? – спрашиваю я Олафа неожиданно для себя.

– Мой младший брат Вульф. Для моей жены.

– И для ее будущего мужа, что будет ставленником короля, но в то же время – ее вольным выбором, – заключаю я.

Мы каждый день бреем и подравниваем Олафу бороду, а однажды, на самых подступах к его вотчине, подстригли волосы – вызывающе коротко. Он не проявил никакой боязни, чем вызвал наше немое удивление.

– Вместе с моей душой вы убили и мой страх, – ответил он. – Теперь между ним и мною нет того расстояния, на котором можно его рассмотреть.

– А земную любовь – отчего-то спрашивает Туфейлиус, – разве и ее тоже не стоит отдалить от себя, чтобы понять? Была ли то она сама или воспоминание о несбывшемся? Простая благодарность – или простой расчет?

Уже на самом подъезде к Вробургу я, разумеется, решил поправить заточку и вынул Гаокерен из ножен.

– Какой славный меч – боевой, сразу видать. И явно из северных краев, – с неожиданным интересом заметил Олаф, что сидел на цепи довольно близко от меня. Нагой клинок он видел впервые. – Мейстер, ты не дашь мне рассмотреть его поближе?

И со смешком:

– Я не буду требовать, чтобы ты выпустил его из рук.

– Плохая примета, – отговорился было я.

В самом деле, показал я мой Торригаль – и что с того вышло?

– Ты учил меня не бояться, мейстер Хельмут, – произнес наш рыцарь. – А сам страшишься кошачьего чиха. Да мне и не сам клинок нужен, а рукоять с перекрестьем. Как ты зовешь его, этот свой двуручник?

– «Древо». В честь этого вон изображения.

– Что одновременно является тяжким словом. Картинным словом, нагруженным многими смыслами. Теперь смотри!

Он пригнулся поближе, так что ручная цепь, лязгнув, упала мне на колено, и провел пальцем по гравировке.

– Дерево, что растет вдоль клинка, прорастая корнями в его дол и соприкасаясь ветвями с тем ремешком, что ты намотал на рукоять, – не что иное, как заповедный ясень Иггдрасиль. Исполинское древо, что связует небо, землю мир подземных богов. Название ясеня есть кеннинг, то есть удвоенный поэтический образ. Конь Игга, то есть Одина. Скакун бога, повисшего на Древе Миров, чтобы побывать во всех трех царствах: зелени, света и непроглядной тьмы. Кто додумался так нагрузить этот меч скрытыми значениями?

– Не знаю, рыцарь. Я взял его таким, каким нашел в недостойном его месте.

Олаф, кажется, понял – и надолго притих.

Мы прибыли на место и стали лагерем на широкой поляне у подножья скалы, которую венчал замок Вробург. Самая мощная и неприступная из франзонских крепостей: подкоп невозможно предпринять даже с помощью новомодного огневого зелья, мощные базальтовые стены представляют собой тройной лабиринт с ловушками, внутри самих стен бьют чистые ключи, заключенные в каменную чашу, да к тому же те купцы и холопы, которых загнали внутрь, прибыли вместе со всеми пожитками и после всех пожинок, с зерном, маслом, плодами, овощами, шерстью и мясом осеннего сбора. Осадившие Вробург рассчитывают исключительно на добровольную сдачу, ибо ни на что иное надежды быть не может.

О чем я тотчас оповестил всех наших – разумеется, в присутствии нашего живого ключа от крепостей.

А ему одному и, напротив, в отсутствие моих помощников объяснил:

– Слышишь грохот? Это нам с тобой помост сооружают. На совесть, не то что в прошлые разы. Долго стоять намереваются.

– И что? – отозвался Олаф по виду безразлично.

– А то, что Оттокар Хоук и его люди не рассчитывают отворить замковые ворота обычным троекратным призывом.

– Плаху выставили?

– Нет. Но угольная жаровня с прутьями, клещами и клеймами уже наготове.

– Вот как.

Олаф снова замолкает, и очень надолго.

Часа через два:

– Мейстер, вас четверых для какого дела наняли?

– Я этому вашему герцогу обычной присяги не приносил. Если ты, конечно, понимаешь суть моей работы. За бдение над тобой оплата идет посуточная, за казнь – однократная. Но если нам этак грубо и ненавязчиво предложат за те же гроши еще и мучить тебя – сам понимаешь. Отказаться будет непросто. Одно нам с тобой спасение, что профос удрал, а солдат палачей не любит и их ремеслом брезгует.

Это не совсем правда, но зачем заставлять его излишне думать?

Снова обоюдное молчание.

– Что герцог имеет против тебя, рыцарь? Сильно ты ему поперек дороги стал?

– Зачем тебе, мейстер?

– Так просто.

– Я отнял владения, когда он был в опале. Теперь он тщится их вернуть.

Время, что двигалось подобно ледовому языку, кажется, срывается снежной лавиной. Эшафот уже воздвигнут точно напротив гигантских ворот города-замка, куда ведут широкие пологие ступени. Это отсюда они пологие, кстати, – пока по ним не начнет карабкаться вражеское войско.

Завтра. Всё совершится завтра. У нас остался только сегодняшний вечер.

После обеда (мы едим кое-как, Олаф – нисколько) я отмыкаю его тонкие стальные кандалы от ребер фургона и заклепываю на прочном обруче особого пояса. Бывали случаи, когда ушлые или особо отчаявшиеся арестанты пытались придушить сопровождающего своим железом или самим с собой покончить, закинув цепи петлей поперек шеи. Потом достаю кое-какие писчие принадлежности – для наших сплошных грамотеев. И, повинуясь какому-то наитию, беру с собой укладку с двуличневой мантией.

Когда всё готово, мы выходим из дома, окружаем пленника и двигаемся по направлению к ближнему лесу. Солдатня провожает нас ироническими ухмылками – они что, думают, мы попрактиковаться решили на живом мясе? Это без приказа-то… которого, мы надеемся, и вовсе не будет.

Отдалившись от лагеря настолько, чтобы нас не было слышно оттуда, мы полукругом рассаживаемся на уже облюбованных пнях и поваленном стволе, держа пленника перед собой. Говорю я, как заранее уговорено между нами четырьмя:

– У нас, казнедеев, есть своя гильдия и свои гильдейские законы. Мы не имеем права действовать иначе, кроме как по приговору суда. А поскольку нас с самого начала лишили такой возможности, суд состоится здесь и сейчас.

– А предварительный допрос вы с меня уже раньше сняли, – говорит Олаф с совершенно непередаваемой миной. – Спасибо, что без применения ваших особенных средств… Хорошо, так тому и быть. Однако вы не учли одного, мои самозваные законники. Дворянина имеет право судить только дворянин, а рыцаря приговорить – только рыцарь.

– Что до меня, – тотчас отзывается Туфейлиус, – то в Сконде нет никаких рыцарских орденов помимо рибата, то есть крепости, Всадников Пустыни, где я обучился многим тамошним искусствам.

– Зато я чистейшей воды аристократ, – растерянно улыбается Грегор. – Младший сын многодетного младшего сына. На ступеньку повыше вольного пахаря. А что вы хотите от рядового монаха?

– Я, в свою очередь, происхожу от побочного союза потомственной дворянки и жалованного дворянина, – говорю я следом, – но сам, к сожалению, не наследую никакого звания, кроме того, что носили мой дед и мой отец.

– Ну вот, – говорит Арман, разрумянившись и с некоторой долей смущения, – так и знал, что всех друзей обижу. Моя матушка родилась, правда, не среди знати, но титул получила. Невеликий, разумеется, зато самый настоящий и доподлинный. Отец жениться права не имел, однако меня признал честь по чести и добился утверждения в виконтах.

Олаф озирает нас поочередно, склонив голову на плечо подобием грустной ученой птицы. Наконец, выпрямляется и говорит со властью:

– Странно всё это. Однако я не вижу для себя иного выхода… Мейстер Хельмут, дайте мне ваш почетный клинок. Не противьтесь.

И представьте себе – я подчиняюсь.

– Благородный милорд Арман Шпинель де Лорм. Я так полагаю, что вы состоите при мейстере Хельмуте в звании оруженосца, то бишь эсквайра. Приблизьтесь и станьте на правое колено.

Когда до меня доходит, что именно готовится произойти, я внезапно говорю:

– Погодите оба.

Стараясь не выказать излишней торопливости, раскрываю укладку и достаю свою мантию ало-золотой стороной кверху. А затем протягиваю моему рыцарю Гаокерен, свободный от ножен, и набрасываю развернутый заранее плащ поверх его плеч, ибо мигом вдеть закованные руки в рукава Олаф не сумеет.

Тем не менее он оказывается вполне в состоянии плашмя ударить коленопреклоненного Армана по правому плечу моим клинком и произнести краткую формулу посвящения. «Помогать сирым и убогим…, – слышу я, – творить добро и справедливость, оказывать милосердие… Ставить честь превыше всех жизненных благ и самой жизни».

Арман встает, Гаокерен возвращается в ножны, что висят за моей спиной, мантию я оборачиваю на черное и перекидываю через руку.

– Теперь слушайте, рыцарь Олаф ван Фалькенберг, – говорю я. – И будьте внимательны, потому что каждый из нас, ваших судей, будет говорить вам лишь однажды. Я, Хельмут Вестфольдский, обвиняю вас в гибели и утеснении тех людей из знатного и еще более простого народа, что вначале были захвачены вашим именем, а потом вами же преданы на позор, поругание и разграбление.

– Я, Сейфулла по прозвищу Туфейлиус, – слегка повышает голос наш врач, – обвиняю находящегося здесь рыцаря, что он овладел Девой Белой Розы не столько по ее желанию, сколь по своей прихоти и дал ей свободу ото всех, кроме себя самого. И хотя воистину почитал ее, только, как думается мне, скорее проявлял себялюбие, чем то бескорыстное чувство, какого единственно достойна была юная его супруга.

Да уж, в велеречивости нашему врачу-философу не откажешь. Только вот само обвинение, что он выставляет, выглядит не слишком серьезным… И не вполне уместным.

Далее по кругу находится наш монашек, но он лишь смущенно качает головой:

– Не мое дело указывать на грехи и провинности – я только их отпускаю.

– Арман, – говорю я. – Теперь слово тебе.

– А без этого никак нельзя? – бормочет наш Ангел Златые Власы. – Я думал, мы иначе договаривались.

– Ты единственный изо всех рыцарь, мальчик, – жестко говорит Олаф. – Как я понимаю, ваше общее дело обсуждалось с простым подмастерьем.

– Я не могу и не смею обвинять тебя, мой отец-восприемник, – говорит Шпинель чуть потверже.

– А я не призна́ю это сборище законным, – почти прерывает его Олаф, – если к сказанному здесь не присоединится и твое мнение насчет того, что я натворил. Говори.

Арман сглатывает слюну и выпрямляется.

– Ну, тогда… Только что вы, мой принц, взяли с меня клятву ставить рыцарскую честь превыше всех прочих даров жизни и ее самой. Однако вам, будучи в плену и незадолго до пленения, неоднократно случалось поступать иначе. Вот, это и есть ваша главная вина. Я надеюсь, что мои нынешние слова достойны и вас, и меня, и всех здесь собравшихся.

– Вы всё сказали, судьи мои и обвинители? – говорит Олаф. – Что теперь: должен ли я признать ваши слова правыми, или одно признать, а другое отвергнуть, – или вам сие вовсе без разницы?

Мы молчим, потому что наше представление о возможном никогда не совпадает с тем, как поворачиваются истинные обстоятельства. Наконец я отвечаю:

– Завтра все наши слова, планы и предсказания сотрутся. Одного никак нельзя допустить: чтобы Вробург открыл свои двери перед людьми Хоукштейна. А Вробург будет к этому склонен… или насильственно склонён.

– И я… начинает рыцарь Олаф. – Я… вы… мы можем помешать этому?

– Да, – отвечает Сейфулла. – Можем. Если вы, мой принц, не будете себя слишком жалеть.

– Капитан Николас обыкновенно трижды выкликает свое требование, – говорит Олаф в раздумье, – а потом ворота как бы сами собой распахиваются.

– Там, внутри, наверное, всякий раз считают, что поступили по воле истинного своего хозяина… – задумчиво говорит Сейфулла.

И встречается взглядом с бешеными глазами рыцаря.

Но это благое бешенство. Направленное вовсе не на нас.

– Я признаю вас судьями себе, – говорит Олаф после паузы неторопливо и веско, – а себя самого – полностью виновным по всем пунктам. В руки ваши вручаю себя и свою окаянную судьбу.

Я встаю с места и отвечаю как можно тверже:

– Тогда мы трое единогласно приговариваем вас, принц Олаф ван Фалькенберг, королевский знаменный рыцарь, к смертной казни через усекновение головы, каковая казнь состоится завтра поутру в виду крепости Вробург. И да примет Господь вашу душу в Свои лучшие покои.

Мы уже готовимся уходить, когда Олаф говорит:

– Отец Грегор, я прошу вас принять мою предсмертную исповедь, ибо не знаю, как повернется дело завтра. Не бойтесь, она будет краткой.

Я встречаюсь глазами с Грегором, утвердительно киваю: всё вышло как нельзя кстати. Сейфулла уходит. Монах показывает отойти и нам с Арманом, но на прощание я снова накидываю плащ на плечи Олафа – точно епитрахиль на кающегося. На сей раз черной стороной.

– Хельмут, – торопливо говорит Шпинель, – я ж теперь вроде как Олафов, а не только твой.

– Это многое для тебя меняет? – спрашиваю я.

– Ну… неужели никак нельзя его выручить? Как Йоханну.

– Иногда ты, мальчик, сообразителен на редкость, а сейчас – ну нельзя же быть таким непроходимо тупым! Оба они, Брат и Сестра Чистоты, Овладевшие Скрытой Тайной, думали об этом все дни и все ночи, пока мы здесь, и уж если не вышло у них…

–  Оба ?

– Ну, Арман, про то, что маркитантка – это Рабиа, мне и не глядя легко было догадаться. А насчет Сейфуллы я просто понял с самой первой встречи. Да и его Всадники Пустыни – персоны из того же миракля.

Тут нас подзывают обратно, и мы пятеро отправляемся назад.

– Знаешь что, мейстер Хельмут? Моя жизнь не стоит нынче и медной монетки, – похохатывая, говорит мне Олаф. – За смерть я могу получить куда как больше. Свободу городу, счастье моей вдове – думаешь, я не видел, куда глядели ее серые очи в тот последний день? И еще верну себе порушенную честь.

– Успокойтесь, рыцарь, – говорю я. – Не растрачивайте себя попусту. Завтра вам понадобится вся ваша сила.

– Нет, правда. Ты понял, что сотворил с нами обоими – со мной и Арманом? Меня ведь и скондской геральдике обучали. Черный с серебром – цвет праздника и конечного торжества, красный с золотом – первосвященства. Тебя уже раньше называли «Держатель Мантии». Тихо так, за людскими спинами. Ты не знал?

Я не хочу или не успеваю ответить – с обеих сторон нас подпирают сочувствующие друзья. Сейфулла сует рыцарю в нос какую-то едкую понюшку из коробочки с тугой крышкой, Грегор мне – тухловатый порошочек, завернутый в тонкую бумагу. Для того, я полагаю, чтобы унять смятение в душе и дрожание членов.

Так, слегка пошатываясь от всяких чувств и вызывая на себя понимающие взгляды храбрых воинов, мы доползли до фургона. А далее… Далее произошло нечто совсем непонятное.

Арман завел скованного рыцаря внутрь и резко захлопнул дверь перед нашими любопытными носами.

– Я ведь твой цехмейстер, Хельмут, – глуховато донеслось оттуда. – Никто не удивится, что я один сторожу. А вы у костра подремлите или в пустой фуре – ночь ведь тёплая, лето прямо.

Когда мы трое разожгли костер, перекусили кое-чем и улеглись рядышком на холстинах и теплой земле, Грегор задумчиво спросил:

– Вы уверены, что они там не тешатся… ну, чем обычно грешат рыцари с юными пажами?

– Чем это таким особенным они друг друга утешали, пажи и их блюстители? – вскинулся Туфейлиус. – Да и Арман тебе не мальчишка неопытный и необученный. Истинный рыцарь он, хотя и немного с того будет для него проку.

– Да полно, Грегориус, – сказал я. – Согрешат – так завтра как есть оба покаются. А ты возьми лучше в моей суме пергамен – добрый кусок, однажды всего и выскобленный, – зажги фонарь масляный да сочини документ об Армановом посвящении, какой по форме следует. Не напрасно я эту телячью кожу прихватил: хотел, видишь ли, поучить юношу протоколы вести. Рано поутру Олаф тебя снова захочет, а ты ему на подпись и подсунь. И вообще, катись отсюда с твоими разговорами, мне, в отличие от вас всех, до завтра выспаться надо как следует.

А завтра рано поутру пастушок туру-ру-ру. Фу, с детства как прицепилось, так и отцепиться не хочет… Фанфары, в общем, трубят. Пора всем нам на выход.

Я первый забираюсь в нашу крытую повозку – как там Шпинель намертво ни закрывайся, а всякий сторож должен иметь отмычки от своих замков и рычаги для того, чтобы легко поддеть внутреннюю задвижку.

Оба наших забавника спят непробудно: Олаф – навзничь на своей скамье, Шпинель – сидя на полу. И хотя они полностью одеты и застегнуты на все крючки, лучше бы монашку их вовсе не видеть. Ибо золотые кудри Армана разметались по темной груди его рыцаря, а лицо уткнулось в раскрытые ладони, что как бы продолжают его гладить.

Я треплю моего помощника за плечо, он вскакивает как встрепанный, и тотчас же рыцарь открывает ясные глаза.

– Пора, государь мой, – говорю я, – надо идти. Если хочешь есть или пить…

– Нет.

– Зря. Нельзя, чтобы у нас с тобой ноги подкашивались и руки дрожали, будто с тяжкого похмелья.

А Сейфулла уже вносит поднос с пятью чашками чего-то густого, крепкого и невероятно пахучего. И пятью крошечными пряничками.

– Вот, – говорит, – на всех. Небольшую пирушку устроим в честь примирения и – да будет воля Его – завершения трудов. Мыслям дает легкость, членам крепость, а сердцу – отвагу.

А когда Туфейлиус наш так просит, это уже приказ.

И вот мы пятеро торжественно опрокидываем в себя посудинки с ароматной горечью и прожевываем вязкий сладковатый хлеб. Почти сразу у меня открывается новое дыхание, а мир вокруг приобретает четкость хорошо отмытого хрусталя.

Коротко и деловито переговорив в углу с нашим монашком и поставив на документе свой росчерк, Олаф поворачивается ко мне. Хочет накинуть на себя еще и широкий плащ с разрезными рукавами, но я останавливаю:

– Там тепло, рыцарь, и идти недалеко. А время нынче будет не на нашей стороне.

Оба мы понимаем, что быстрая смерть – единственное средство для него избежать пыток, а для меня – возмущения толпы: теперь или позже.

– Мне что – когда герольд прокричит трикраты, на колени стать? – негромко спрашивает Олаф.

– Нет. Я же говорю – время дорого. Спустись на одну или лучше – на две ступени и держись так прямо и горделиво, как только можешь. И постарайся не дрогнуть, когда услышишь песню моего клинка.

Тотчас мы выходим наружу – в бурливое скопище народа, на лагерный шум и на яркий утренний свет.

Помост для нас возведен богатырский: вышиной почти в мой рост, с широкими ступенями и позорным столбом посредине. На расстоянии арбалетного выстрела от крепостных стен с их зубцами.

Не люблю, когда рядом толпится посторонний народ, поэтому наверх поднимаемся только мы с Олафом, врач, монах и цехмейстер. Я занимаю центр поближе к лестнице, моя команда – три угла эшафота.

Мы с Олафом становимся лицом к лицу. Я кланяюсь своему рыцарю и говорю:

– Прости меня за насилие, что я готовлюсь над тобой совершить.

А он – он снова делает нечто совершенно неуместное. Складывает ладони вместе, как будто собирается произнести последнюю молитву, и приказывает:

– Сделай так же, мейстер.

И когда я повторяю его жест, Олаф раздвигает своими ладонями мои и тихо, четко произносит:

– Как я влагаю свои руки в твои, мейстер, так и жизнь, и честь, и саму душу мою вручаю одному тебе.

Это не прощение мне. Это прямой оммаж – клятва вассала сюзерену. Но последнее внятно только мне одному.

Глашатай зычно говорит с земли:

– Эй, в крепости! Откройте ворота, иначе голова вашего любимца слетит с плеч!

Чудится мне, или в самом деле окованные железом створы вздрагивают?

– Олаф, – шепчу я сквозь продолжающиеся вопли, – там, на стенах, должны услышать не одного этого крикуна. Понимаешь?

Он понял.

Спускается на ступень ниже и громко, весело кричит, широко взмахнув скованными руками:

– Брат! Вульф! Не распахивай ворот! Не вручай неприятелю дома и сердца моего! Пусть сейчас меня казнят – я приму гибель с радостью, ибо это будет смерть от руки брата и друга. Слышишь, брат, слышите все там, на стенах? Снимите с меня позор!

Пока Олаф говорит, я замахиваюсь Гаокереном так широко, что лезвие чуть не касается сзади моих плеч. Между серыми волосами и низким черным воротом рубахи – бледная полоса шириной в два пальца, и примериваться мне некогда. Всё творю набело. Ибо нам с Олафом дан один-единственный шанс…

Когда я пускаю мужскую сторону моего клинка в полет, происходит нечто странное – податливая кожа рукояти покрывается шероховатыми бугорками, теплеет – и зрячая сталь как бы сама находит свою цель. А потом снова оборачивается обыкновенным мечом.

Тело мягко опрокидывается назад. Я бросаю клинок, спускаюсь наземь и беру голову в ладони. Поднимаю кверху и поворачиваю открытыми глазами к нерушимым стенам Вробурга.

Ибо сокол победил – и сокол должен узреть свою победу.

Теперь Арман занимается двуручником, Грегор и Туфейлиус – телом. Мне нужно озаботиться о гробе и погребальных почестях, и я иду прямо к герцогу Оттокару ван Хоукштейну, кто, разумеется, изволил прибыть со многими родичами – и не далее как вчера.

Только вот удивительное дело! Меня не намереваются ни прикончить на месте за своеволие, ни даже арестовать, но без лишних разговоров отдают заработанные нами четырьмя гольдены и марки. И в придачу к деньгам – грамоту, подписанную во всех инстанциях, согласно которой я имею право наниматься со всей моей малой командой в любой город, где потребны наши услуги, а также оказывать сии особые услуги в однократном порядке. А на десерт – высочайшее позволение распорядиться всем имуществом покойного, что найдется в его передвижном дому.

Похоронят же возлюбленного противника герцога завтра и, по всей видимости, самым торжественным порядком. Без нашего участия, разумеется.

Так что – герцог так его ненавидел, нашего покойного рыцаря, что радость от Олафовой гибели все своеволие мое превозмогла? Или снова тот полый камушек удачу наворожил?

Я возвращаюсь к малому нашему, опустевшему гнезду с вестями.

И уже издалека слышу игру ребека и мягкий голос Туфейлиуса:

Ты потреплешь по шее свою длинногривую, пылкую,

И помчится к усталой моей: оперенная солнцем стрела!

И соскочишь с коня, как супругу подхватишь ты на руки,

И в объятия жаркие, смертные – примешь с седла.

И пойдем мы вдвоем, не спеша, к моему достоянию,

Подхватив кобылицу небесно-проворную за удила;

Белый царь, белый конь и царица-невеста вся белая, —

К горизонту, где светом одет белый город-скала.

VI. Господин из Вробурга

Кто знает, сколько скуки

В искусстве палача!

Не брать бы вовсе в руки

Тяжёлого меча.

Ф. Сологуб

Похоронили нашего знаменного рыцаря с развернутыми знаменами. И на роскошных погребальных дрогах, запряженных четырьмя чистокровными жеребцами вороной масти. И ко всеобщему удовольствию.

Однако до этого вожделенные вробургские ворота всё-таки открылись – чтобы выпустить наружу небольшую процессию: стройный широкоплечий всадник в черненых латах на жеребце, точно вылитом из блестящей смолы, без шлема, с распущенными по плечам длинными черными кудрями, а по бокам – двое «легких» кавалеристов на светло-серых кобылах много легче статью. Все трое – в белых шарфах через плечо. Мирная делегация, значит, – и в то же самое время траурная. Во главе которой – новый Мастер Оружия Йохан Дарк, то бишь «Темный», Дю Лис. Темная Лилия на одном из франзонских диалектов. Даже не дворянин, как мне кажется; разве что недавно жалованный. И молод: почти без бороды, только над верхней губой легкий черный пушок. Поскольку на дворе осень, наш милый Черныш на сей раз не являет миру свой победный рог, и драгоценные скондские кобылицы рядом с ним могут чувствовать себя в полной безопасности. Равно как и наша ведьмочка, которую, верно, сам черт научил вольтижировке и владению коротким прямым мечом, которым она салютует ястребиному собранию.

Тотчас же излагая от имени сильного града Вробурга требования к осаждающим от осажденных, которые льстят себя надеждой удовлетворить обоюдные вожделения…

Первое. Останки владетеля и укрепителя града должны быть с почетом захоронены в его стенах – и ни в коем случае не вне их.

Второе. Правительницей Вробурга должна быть названа его царственная вдова, прекрасная герцогиня Розальба Готская, что по истечении срока траура передаст свою власть и титулование избранному ею по доброй воле супругу, коим уже назван молодой граф Рацибор ван Хоукштейн, средний сын Оттокара, который в одно и то же время налагал узы на рыцаря Олафа и клал глаз на его жену.

Третье. Вробург с нынешнего дня обретает статус вольного города, не зависящего ни от страны, ни от короны, однако согласен платить последней налог золотом и людьми – как в дни войны, так и в дни мира – и принимать ее посланцев. Однако это не касается прочих владений покойного принца и рыцаря, ибо признаются они принадлежащими герцогу Оттокару ван Хоукштейну, который будет держать их и ответствовать за них перед молодым королем, как и прежде.

Вот и стало всё как есть на свои места. И необыкновенная доброта и снисходительность герцога Оттокара к нашей казнительной бригаде. И намеки покойного принца на великую любовь его жены, которой его земная жизнь стала поперек дороги. И предсмертные угрызения совести, о коих поведал нам Олаф, сущий чаровник с женами и девами, теряющий всякую веру и меру в общении с мужами.

Все смыслы прошедших событий расставились иначе.

… Мы с Сейфуллой сидим на обочине крутой дороги и любуемся, как громоздкие траурные носилки заволакивают по ступеням с помощью грубой сермяжной силы. Упряжка с похоронными дрогами здесь не пройдет ни туда, ни оттуда. Как, любопытно мне, обходятся с упокоением местные жители? Теснятся в окружении стен или в самих стенах, то бишь в стенных нишах?

Армана с нами нет – едет впереди процессии бок о бок с сестрой. Или взаправду с братом? Нет. Как он объяснил нам, учили владеть оружием их практически наравне, к тому же Йоханна почти на год его старше, а уж крепче и быстрей была всегда. Вот так интересно выбрали кормилицу – с дитенком, что уже ножками по всему дому бегает.

Грегор тоже от меня отпросился – читать над гробом молитвы. Его я не замечаю: как обычно, затерялся посреди толпы. Грязновато-белая хламида, препоясанная лохматым вервием, тусклая плешь, пыльные ноги. Наступишь – не заметишь.

Зато на самом виду, сразу за носилками, красуются рядом трое: скромная юница и по бокам ее мощные рыцари.

Нет, я точно не назвал бы вдову нашего Олафа красивой. (Строго говоря, он и сам так не говорил и не думал.) Бледненькая, тощенькая, как крысиный хвостик, и вся, начиная с волос под прозрачной исчерна-серой вуалью и до белого траурного одеяния, как бы присыпана пеплом. Однако и в глазах идущего рядом с ней маркиза Рацибора, и, что самое удивительное, – в отеческом взгляде ее будущего свекра блестит нечто куда большее, чем наслаждение от хорошей матримониальной сделки. Как сказал бы Туфейлиус, красота любимой – в глазах любящего.

– А в нем осталось очень мало телесной влаги, в его мертвом теле, – задумчиво говорит Сейфулла. – Ты ведь даже посмотреть на него побоялся – одни мы обмывали и убирали. Почему?

И тут, где нас никто не может услышать, я рассказываю ему.

Как внезапно, на какой-то почти неощутимый миг, почувствовал возвращение Торригаля, его шагреневой, акульей рукояти в моей руке. И уже сложив клинок наземь, краем глаза увидел, что женская личина как бы вписалась в Древо, мелькнув подобием…

– Грегор рассказывал нам языческий миф, помнишь? Чудовище со вьющимися змеями вместо волос. Только тут были переплетенные ветви.

– Горгона, – ответил он.

– Мелькнув подобием Горгоны Медузы. Да. И ярко-красные губы, точно окрашенные выпитой кровью, и светлое серебро кожи, а волосы – как червонное золото осенней листвы.

Сейфулла хмыкнул:

– Надо как следует на тебя надавить, чтобы пробудить в тебе поэта.

– Ты не сильно удивился тому, что прячется за поэзией, как я вижу.

– Знаешь, Хельмут, хаким Абу Рейхан Бируни, побывав в Индии, описал одно тамошнее поверье. Будто бы человек, совершенствуя душу, проходит длинный ряд перерождений и воплощений. А твой Торригаль – почти что человек, коему ты отдал свое имя и для поминовения которого собрал клинки, видом подобные разумным существам. Клянусь, я бы скорее не поверил последнему, чем тому, что твой верный клинок пытается вернуться к тебе.

– Ты ведь сразу посулил мне удачу с Гаокереном.

– Не удачу. Предзнаменование. Это разные вещи.

И еще я спросил – не знает ли он, верны ли те слова покойного Олафа о моей мантии. Однако упоминать Гиту побоялся.

– Такие накидки, как я видел у тебя, принадлежат семье, – проговорил он, – и о каких-либо особенных их свойствах я не знаю. Правда и то, что никогда я не встречал сукон, так хорошо вылощенных и окрашенных, и притом в два различных цвета, и столь изящных украшений. Добавлю, что если золотые фигурки пророков людская молва относит к дневной и солнечной стороне Всевышнего, то длинные серебряные полосы с вычеканенной и вырезанной на ней узорной вязью письмен суть истинные знаки ночного, лунного дара, изображение мостов и перемычек, что позволяют видеть Его и говорить с Ним без посредников, одной душой.

Как ни странно, это словоблудие я запомнил, хотя и не очень-то собирался.

Немного спустя, в этот же день, но поближе к вечеру, были объявлены широкие поминки, которыми с одинаковой силой накрыло и Вробург, и лагерь Хоукштейнов, и четверых ваших покорных слуг. Выплеснулось во всю ширь, что называется. Никто уже не помнил или еще не понял про оммаж и мою хитрую катову поспешность, однако эти два обстоятельства заставляли всех – не то чтобы сторониться нас, но относиться с изрядной долей благоговейного страха.

И уже на следующее утро (дела тут делались споро) пришел благородный рыцарь Арман Шпинель де Лорм, во всем новом и блестящем, стальном и парчовом, и при нем, скромненький такой, наш монашек в полупрозрачной летней рясе и тонких летних сандалиях. Оказывается, Йохан – или Йоханна, мужская форма имени скорее прозвище, чем серьезная попытка скрыть свое женское естество, – предлагает нам четверым постоянную службу. В городе нет толкового исполнителя судебных приговоров: вещь не такая уж редкая, кстати. Старый «господин» месяца два назад мирно скончался. Платить будут хорошо. Город, судя по всему, спокойный, закон не проявляет особой жестокости по отношению к его преступившим, допросы с применением степеней не в особенной чести, а помещение для жилья мне уже, разумеется, найдено.

– У самой городской стены, – говорит Грегор. – И совсем рядом с… гм… общинными девушками. Так полагалось по старинному обычаю, что поделать. Но сам домик очень красив. Толстые стены, высокие потолки и двери, обширные кладовые, большие окна со съемными решетками и даже с дорогими стеклами, что и защищены этими решетками, два этажа, а вокруг небольшой сад. Я бы мог там с южной стороны устроить настоящий монастырский дворик, знаешь, с лечебными и пряными травками.

– Так ты, Грегориус, и не мыслишь от него отойти – от нашего Хельмута? – спрашивает Арман.

– Ну да. Зачем искать другого жилья? При нем – при деле, а что до прочего, то моя паства сама меня находит, – рассудительно произносит монах, – и мои больные тоже.

– Ну, я как был при тебе писцом, Хельмут, так им и останусь, – не очень решительно говорит Арман. – Сестрица, правда, к себе зовет: я же теперь человек военный.

– И что будешь летописать?

– Вначале – историю Олафа ван Фалькенберга, держателя и благодетеля Вробурга, и его подвижнической смерти. А потом увидим.

Ну хорошо. Только одного не пойму во всей этой благости: молниеносного возвышения девы Дарк. С костра да прямо по правую руку кастеллана цитадели. Ибо ее звание «Оружейницы» или «Оружейника» знаменует именно это. Спрашиваю и получаю мгновенный ответ:

– Здесь диоцез моего отца и одна из его парадных резиденций. Была до осады, во всяком случае.

Вот, значит, как.

– Тогда я оставляю вас всех с легким сердцем, – говорит Сейфулла. – Потому что вы нашли кров, а я должен все время идти.

– Постой, Туфейлиус, – говорю я. – Нельзя же вот так сразу. А Дюльдюль?

– Что Дюльдюль? Думаешь, она только и мечтает о теплой конюшне и двух мерках овса каждый день?

– Черныш, – вздыхает Арман.

– Тоже однолюб нашелся, – ворчит Сейфулла. – А, ладно! Уговорили. Оставлю свою живую драгоценность ему в подарок. Пусть плодят детишек во благо Вробурга и мейстерова кармана.

– А сам пешком пойдешь, что ли?

– Зачем пешком. Куплю хорошего конька…

– Или двух… – продолжает Арман с лукавством. – А потом и тележку для возросшего потомства.

Но когда Сейфулла решил, сделать нельзя уже ничего.

Под самый конец он выразился так:

– Я с вами двигался в сторону Запада, что есть сторона смерти. Когда решите начать путешествие в Страну Востока, я снова найду вас.

Только теперь, когда он отрывает от нас себя и свою загадочную асасинскую супругу, оставляя для нашего раздумья пару загадок, я понимаю, кем он был для нас. Учителем. Главой общества.

А его жена – кто она?

Когда я задал Арману вопрос, как ему показалась Рабиа, он ответил коротко:

– Маска на маске. Одна сущность надета на другую. Не слушай, что я тебе говорил о ней раньше. Владелица своего супруга и по-прежнему владелица того их меча.

Вот я и остался снова – если не совсем один, то уж точно сам по себе. Первое время мы с Грегором были очень заняты, потому что устраивались на новом месте. Как я говорил, нам позволили (и даже предписали) забрать из фургончика все вещи казненного героя. Очевидно, они не годились родичам ни как реликвии, ни для обыкновенной памяти, так что старинный обычай отдавать имущество мертвого его экзекутору оказался весьма кстати. И вот мы затащили домик на колесах внутрь стены и начали с ним разбираться.

От нашего красавца осталось изобилие дорогой одежды, отделанной мехом и скроенной по таким точным новомодным лекалам, что нынче она не годилась вообще ни на кого. Да уж, стыдно было капитану Николасу держать его в таком небрежении…

А теперь что нам делать с этой мягкой рухлядью? И со всем остальным?

Ну, сам домик пригодился местному коробейнику, что живо обновил колеса у местного коваля, сменил оси и ступицы и добился такого плавного холостого хода, что и лошади, можно сказать, не стало нужно. На руках докатишь.

О всяких там камзолах, кюлотах, сюрко и трико мы с Грегором договорились с веселыми девицами, которые очень кстати перешли под наше попечение, что они разберут все это хозяйство на лоскуты и перешьют: что пойдет им самим, что – беднякам и нищим. Себе монах не взял ничего: не оттого что брезговал, ему, по его словам, и за чумными приходилось донашивать (неужели правда?), но иметь что-то в личном владении монахам-ассизцам не положено. Пришлось одолжить ему года на три сапожки попроще и присовокупить к ним мои тёплые носки из овечьей волны, а также плащ, весьма ловко пошитый девкой по прозвищу Алоцветик из двух самых рваных и грязных Олафовых. Еще пришлось уговаривать монашка, что он, этак разодевшись, вовсе не уподобится тем, кто разодрал ризы Его и об одежде бросает жеребий.

Вот книги нашего рыцаря я присвоил без зазрения совести: не продать, хотя и дороги, куда дороже шелков и сукон, но оставить рядом с монахом. Потому что это всё равно как монастырю пожертвовать. Скорбный дух из них, между прочим, выветрился гораздо быстрее, чем из остального…

Хотя да, много времени должно пройти, пока сотрется печать, которую положила на меня история Дамского Любезника.

Ну а ребек, всеконечно, достался Арману. Со всеми мелодиями и всем их чарованием. Это Шпинелю надо для того, чтобы творить свою летопись не только на бумаге, но и вживе.

Въехали мы в дом, как я и говорил, ранней, еще теплой осенью. Вробург, что снаружи кажется сотворенным руками великана, внутри представляет собой небольшой уютный городок со своими временами года (ибо холодные ветры попадают внутрь сильно ослабевшими) и своими особенными законами.

Осенью до самых холодов висят на ветках яблоки, оставленные на поклёв птицам, и красуются гроздья алой и черной рябины, что просвечивают сквозь снег до самой весны, когда их, наконец, убирают птицы. А весна приходит синевой крокусов, желтизной тюльпанов, краснотой примулы, лиловостью гиацинтов, розоватой вишенной кипенью, свечами на каштанах, белый огонь с которых перекидывается брызгами на липы, желтизна чьих листьев зажигает весь город, который стоит до первого снега весь в злате, янтаре, рубинах и багрянице.

Мягкое, нежное ядро в непробиваемой гранитной и базальтовой кожуре.

Грегор отписал своим «братцам», что обретается при деле и всем доволен. Есть кого лечить, пасти, венчать и утешать.

Первой же осенью он понабрал в окрестностях цитадели всяких семян и травок вместе с корнями и заделал в жирную, удобренную городскую почву.

Весной всё пошло в рост и зацвело совершенно невиданным образом: рука у монаха оказалась легкая.

Я получил от властей форменное одеяние, но оно не так уж отличается от одежды купца средней руки и отчасти даже почетно. Все черное, из прекрасного тонкого сукна, что держит тепло и не пропускает жары: короткий плащ с капюшоном, камзол, обтяжные рейтузы, башмаки с массивными серебряными пряжками. Меня узнаю́т и здороваются со смесью священного ужаса и иронического почитания. Здесь меня почти сразу оценили как лекаря, ничуть не уступающего Грегориусу, только что он больше по части терапии и лечения травками, настойками и мазями, а я – прирожденный хирург и родовспомогатель.

Во Вробурге, как мне и обещали, почти не применяют пыток и редко казнят смертью, причем не усугубляют ее чем-либо еще, считая само прекращение жизни достаточной карой. Но, как и везде, любое преступление здесь считают нарушением некоего общего мирового закона, прорехой в ткани бытия, на которую необходимо наложить заплату строго определенной формы и очертаний. Ведь даже в случае предельной строгости наказания истинная цель его – не терзать и не уничтожать самого человека, но восполнить ущерб, нанесенный мирозданию его паскудством. Иногда одним лишь опозорением в глазах прочих людей.

Вот оттого именно казни и наказания отличаются во Вробурге предельным разнообразием – но в то же время и резким вкусом аттической соли.

Насильников из не слишком злостных приговаривают к публичному женскому рукоприкладству, причем представительниц слабого пола всячески урезонивают, убеждая не причинять гаду особого ущерба, чтобы и другим хватило. После чего препровождают то, что осталось, в ближайший монастырский госпиталь, рекомендуя после исцеления постричь скопца в монахи.

Неуемных злодеев считают совершенными безумцами и отправляют в хорошо охраняемые скорбные дома, где те могут в одиночестве прочувствовать и как бы перелистать богато иллюстрированную летопись своих злых деяний.

Любодеев, которые ухватили лакомый кусок до брака, буде они окажутся застуканы с поличным, а иногда даже и прощенных мужем и женой прелюбодеев казнят здесь прилюдной поркой, привязывая к особой эшафотной поперечине лицом к лицу. У меня для этого и подобных тому вещей были заведены два новых подмастерья, оба без особых фантазий и душевной вредности. Простые деревенские парни, которые вовсю стараются умерять силу ударов и не бить по самому голому и беззащитному. Вот если бы на их месте был синеглазый и чувствительный блондинчик Арман, всякий раз думал я, весь город погряз бы в блудном грехе.

После телесного наказания обоих молодых и не очень тут же венчает наш славный Грегор. Я тоже имею право скрестить руки юнца и юницы над своим славным мечом, если родители всё равно противятся бракосочетанию, и для этого непременно надзираю над площадной казнью. Хотя по большей части ко мне прибегают тайком – и на квартиру.

Но вот что самое непостижимое – экзекуция здесь оказывается вернейшим залогом счастья новой супружеской пары!

Маски позора, в других городах железные или медные, вробуржцы искуснейшим образом выгибают из толстой кожи, что не в пример приятнее в телесном отношении и оттого куда как чувствительней в отношении причиняемого ими срама. Их носит всякая беззаконная мелочь: сплетницы и кляузники, пьянчуги, те, кто ставит синяки своим любимым женам и мужьям, озорники из хороших семей, что повадились задирать пригожим простолюдинкам юбки на голову и там завязывать узлом.

Клеймить мелких воров и фальшивых игроков в кости мне тоже приходится, однако я с подачи наблюдательного Грегора в первую же зиму изобрел способ метить кожу сильным холодом. Правда, это можно применить лишь в большие морозы, которые в городе редки, а ждать этого срока не хочет никто, особенно сам клиент, заточенный в местную тюрьму.

Смертная казнь всегда была во Вробурге редка и относительно милосердна: квалифицированные убиения тут вообще не в чести, вешать лично мне приходилось раза два, и то отпетых разбойников и насильников, которых даже в сумасшедший дом боялись брать. По большей части я пускаю в ход свой клинок, благо рука у меня оказалась такая же легкая, как у Грегориуса, хоть и на совсем иной манер. Их у меня их вскорости стало уже несколько, причем отменных, но по особо торжественным случаям я всё же достаю мой меч-«древо» – в безутешной надежде, что он оживет снова…

Со временем отрубать головы мне приходилось всё чаще, ибо о моем мастерстве стали наслышаны другие города и веси, которые, вместо того, чтобы просить меня выехать к ним, норовили посылать клиентов прямо в нашу цитадель. Постепенно попасть под мой меч начало считаться прямой удачей – считалось, что более легкой и верной руки, чем у меня, нет во всей Франзонии. Один из тех, кому довелось испытать на себе мое искусство, сказал даже, что мои руки умеют успокаивать самим наложением уз. К тому же удостоенные такой чести преступники куда меньше пытались сбежать из-под стражи, чем прочие, как будто мой Гаокерен, да и остальные верные клинки, кстати дарил им полное отпущение грехов. Не хуже попа или монаха-исповедника.

Как я однажды узнал, вробуржский магистрат начал даже торговать чем-то вроде пропусков на торжество главоотсечения, взяв за основу правила, которых придерживаются площадные актеры. Главная площадь Вробурга, что простерлась перед зданиями ратуши и суда и широко обведена по окружности кизильником и бирючиной, была условно поделена на «партер», мощенный булыжником, «галереи», или «трибуны», которые сооружались из досок одновременно с разборным эшафотом и напоминали крыльцо с огромными ступеньками, и «ложи», то есть окна в прилежащих к ней частных домах, которые в обязательном порядке арендовались властями у хозяев, получавших три четверти суммы найма и вдобавок – почтенных, именитых гостей.

Особенно много народу высшего разбора присутствовало, когда казни подвергались королевские изменники. Нет, я не сочувствовал тем, кто расхлебывал свою же крутую кашу. Просто говорил себе, что вовремя подарил смерть господину Олафу: он не застал ни поражения, ни увядания своего рода.

Герцогиня Хоукштейн, теперь уже глубоко замужняя, старательно участвовала на таких представлениях – будто они ей ни о чем не намекали или, напротив, утверждали в воспоминаниях. Она заметно похорошела, обрела некую яркость и сочность цвета, округлилась в талии – очевидно, на сей раз муж ей попался удачный во всех отношениях.

Да, разумеется, Шпинель дописал посвященную прелестной Розальбе «Повесть о Вробуржском Герое» и даже издал на прекрасной восточной бумаге новомодным способом – так называемым «высоким натиском», когда к листам прижимаются вырезанные из мягкой липы пластины. И получил от продажи немалую прибыль, коей щедро поделился со мной как с вторым автором.

Еще он сделал для меня особый экземпляр, рукописный и на отличном пергамене: благо руки перестали наконец болеть.

Так вот, только в моем тексте имена наших милых ханифов приведены полностью и с разъяснениями.

Сейфулла абу Хайя ибн Якзан Хаким Скондави. Меч Бога, отец Живущего, сын Сущего, врач и ученый из Сконда.

Рабиа умм Баттар бинт Адавийя Аламутийя. Дева-Райский Сад, владеющая мечом – «Задирой», дочь некоего Адавии, родом из мощной горной крепости Аламут.

Насчет себя и своего вызывающего поведения в последнюю ночь Олафа Шпинель, кстати, и здесь не проронил ни слова. По сему поводу я спросил моего монаха:

– Это будет нарушением исповедных тайн или не очень? Ну, про Армана и Олафа.

Он рассмеялся:

– Эх, дурень я был и осёл, ушами помавающий. И всех вас, сущих ослов, нагрузил своей тупой бестолковостью. Понимаешь, мейстер, мальчик нежданно-негаданно выиграл у нашего принца самый лучший приз – и без перерыва, этак сходу влепил благодетелю в лоб смертным приговором. Да после такого паренек прямо в мелкую пыль желал бы перед Олафом рассыпаться! А сам Олаф – да он за всю ночь только и смог, что по волосам Армана погладить и в лобик поцеловать. Не железный же он, право…

Ещё один верный источник дохода: прекрасные жеребята, что каждый год приносит мне Дюльдюль и которые по негласному соглашению на две трети принадлежат мне и лишь на треть – хозяйке Черныша. Ибо самое ценное у чистокровных лошадей – их женщины.

И вот я вывожу детей нашей милой кохейлет на ежегодные конские ярмарки, что проходят вне стен крепости каждую осень, и отыскиваю им понимающих хозяев. Быстро обучился распознавать честных барышников от плутоватых (что значит долголетний опыт) и барышников от военных ремонтеров, которым только и подавай живое конское мясо наряду с предназначенным на убой человеческим. А те покупатели, что имеют толк в своих головах, уже заранее поджидают меня с моим приплодом – и оттого не скупятся.

Так прошло пять лет. Пять спокойных лет. Шесть спокойных лет.

Когда я нынче гляжусь в зеркало, оттуда на меня смотрит уже не молодой, но, бесспорно, моложавый человек по виду лет тридцати пяти – сорока, поджарый, статный, сероглазый. (На самом деле мне неполных тридцать, но я стараюсь это преодолеть.) Мсье или Герр такого-то города, Господин Вробурга или Господин из Вробурга, как принято во Франзонии говорить о заплечных дел мастерах… Завидный жених, что и говорить!

Только дело так и не пошло. Невесты не те, наверное…

Славные девки, которых я пестую и обихаживаю, скверно говорят о так называемых честных женщинах Вробурга, каждая третья из которых имеет некие несмываемые отметины на самых пышных и мягких частях. (Что ни говори, а пороть – не гладить.) И всё оттого, что уж их-то положение при мне, нежно любимом, отличается незыблемостью и куда как благолепно. Плати через моё посредство налоги – и спи спокойно, с кем тебе нравится (ну, почти нравится), одевайся так богато, как сможешь, только золотом не злоупотребляй и носи двойной парчовый кружок на рукаве. Я тут вроде как на откуп взял казенные денежки со всех вробуржских веселых домов, но имею не слишком большой процент. С самого первого годового начисления взял себе в дом управительницу по имени Сервета и прозвищем Жаворонок, весьма искусную в делах как хозяйственных, так и любовных, но еще не шибко поистраченную лихой шлюхинской жизнью. И нимало о том не пожалел. При здешнем высоком нравственном уровне это было куда как приятней и безопасней, чем жениться.

Нет, и жениться я мог бы, и даже не раз, как ни удивительно. Скажем, на ком-нибудь из благодарных пациенток, которых мы с Грегором и в самом деле врачевали от телесной скорби: девиц – от лихорадки и бледной немочи, молодых вдов – от растяжек на коже и жировых прослоек, немолодых – от приливов крови.

Были случаи и куда более драматические, как сказал бы Шпинель, которые сам сочиняет подобные драмы для местной актерской труппы.

Дело в том, что как работа на палача нередко избавляет мужчину от казни, так и брак с оным мейстером традиционно спасает согрешившую женщину от смерти на высоком помосте.

Некую молодую жену пожилого серебряных дел мастера обвинили в том, что она отравила мужа – якобы из сострадания. И так неловко, что это сразу стало ясным, как божий день. Уж очень он мучился от непрестанной одышливости, даже снадобья отца Грегора не помогали, оправдывалась она.

Ну вот, значит, помогло нечто иное. Настойка синего борца, или по-лекарски аконита. Радикально, то есть, дословно, коренным образом. По прежним законам, самодельную вдову тотчас зарыли бы в землю, чтобы честные граждане мочились на ее голову или кидали в нее издали обломки кирпичей и гнилые дыни. Однако я закапывать таких убийц не брался изначально, а уж стеречь место – тем более. Так что дорога ей была одна: под один из моих двуручников. Ну, а я и того не хотел ни под каким видом. Чем-то она мне, эта Магда, лицом глянулась и осанкой, напомнив…

Надо сказать, что наследственный инструментарий, который был мною обнаружен в кладовых дома, я держал в порядке, чистил, затачивал, смазывал и прочее в том же духе. Хотя многие из находок приводили меня в тягостное недоумение – но ведь никогда не знаешь, что может понадобиться в следующий раз.

Так что я первым делом взял Магду на приватный осмотр всяких моих редкостей. Дозволенная и вполне безопасная практика. Люди боятся – а ты получаешь от них истину в последней инстанции.

Однако Магда, без малейшего трепета изучив все эти щипцы, клещи, ковырялки, ножи, пилки и трепаны, усмехнулась:

– Это же отличный хирургический набор, так называемый большой. Здешние городские господа составляли его десятками лет, а мой покойный супруг как-то сам покрывал режущие части серебром против заразы. Сейчас-то почти весь благородный металл стерся.

Но всё-таки нежданный порыв искренности ее настиг, и вот что я узнал.

У нее лет с двадцати пяти началась так называемая перемежающаяся болотная лихорадка, что треплет человека каждую весну – и до конца жизни, всё более его истощая. Так вот, ей всего-навсего захотелось излечиться от последствий «дурного воздуха» – mal aurea – и до конца дней сохранить зрелую красоту, Причем таким образом, чтобы убить сразу двух зайцев… То есть мужа и себя заодно.

Поделать я ничего не сумел. Предложить ей венец супружества вкупе с хорошей дозой горькой хины из запасов моего монаха я мог, но побоялся тех своеобразной трактовки принципов милосердия и сострадания, что она проповедовала, и не пожелал подставить себя под их мишень. Поэтому в назначенный день я вывел Магду на эшафот и даже слегка пошутил:

– Такая прелестная шейка, как у вас, госпожа, заслуживает особой заботы.

– Так постарайся мне эту заботу оказать, мой мейстер, – ответила она через силу. Однако чуть позже ушла если и не весело – какое уж тут веселье, – то спокойно.

Я применил к ней женскую сторону Гаокерена, с деревом: не хватало мне еще и таких браков – человека со сталью. И не совсем удивился, когда рукоять потеплела самую малость против обычного. Разумеется, это могло произойти всего-навсего от моих рук, а что в жилах покойницы оказалось не так много телесной жидкости, так ведь и болезнь ее иногда называется серповидным малокровием…

А потом всё пошло под откос. Нет, сначала казалось, что в гору…

Лет через семь я стал невиданно популярен и уважаем. Мне даже пришло в голову устроить в моем городе специальную пыточно-казнительную академию, подобные которой я видел в других городах, но более строгую. Выпускники моей «высокой» школы помимо овладения ремеслом должны были бы приносить клятву, подобную Гиппократовой: не применять никаких наших умений сверх надобности, не причинять боли и вреда свыше потребных для дознания, казнить милосердно и справедливо и не страшиться идти против неправедности властителей даже ценой собственной жизни.

Как ни удивительно, и такая дерзость начала было у меня отчасти получаться. Ученики прибывали, перенимали у меня и друг у друга опыт, отбывали назад воодушевленные… чтобы снова начать жить по-старому.

Вот так я и жил в укрепленных стенах града Вробурга. А за ним в окрестностях расплеснулась буйная жизнь – ярмарочная, карнавальная, разбойная, вольная. Каждое воскресенье, на Пасху и Рождество, в разгар лета и в дни солнцестояний и равноденствий приезжали с того берега протекающей неподалеку тихой реки бродячие комедианты и торговцы, странствующие купцы и трагики, цыгане в кибитках, фургонах и просто верхами. И ото всех пахло дальней дорогой…

Внутри же, думал я, в самом укрепленном городе если не развлекаются смачными зрелищами чужих терзаний, то придумывают себе свои собственные. Чем дальше, тем пуще.

Что-то неладно в государстве нашем…

И как-то мне пришло в голову, что устойчивость и незыблемость Вробургу придает погребенная в его земном основании священная жертва, принесенная по всем правилам. Цитадель стоит на плоти и костях Отважного Сокола.

Но не на крови́.

Только что именно означает отсутствие крови? Почему мой воплощенный клинок забрал всю алую жидкость себе вместо того, чтобы вручить городу?

В одной из книг Олафа под названием «Цитадель» я прочел, что город замкнутый тем самым уже отворен. Огражденный город тем самым уже обречен. Неприступный – взят приступом. Неужели лишь поэтому ритуал был кем-то – или чем-то – намеренно нарушен, хотя я пытался, не зная того, – его соблюсти?

Больше я не могу даже думать. Даже диктовать нашему благородному секретарю свои мысли. Все балансы подбиты. Все вопросы решены.

Мной овладевает зеленая тоска, накрывает с головой, захлестывает…

Мне снятся тревожные сны, как богу Фрейру, о котором Олаф рассказывал нашему высокородному Арману Шпинелю де Лорм. Хорошо, что хоть они меня посещают.

Но кто я в них – палач, которому снится его погребенный клинок, или меч, что в запредельном и потустороннем сне ищет свою людскую пропажу?

VII. Торригаль в рутенской земле

В рот – золото, а в руки – мак и мёд;

Последние дары твоих земных забот.

В. Ходасевич

Я открываю дверь кондитерской, и прямо в меня влетает плотный и тугой комок самых разнообразных вечерних запахов: печеного теста, молока, сливок, мятых фруктов и полусладкого шампанского, суррогатного кофе, человеческих пота и крови, мокрой шерсти и влажного хлопка.

Люблю это местечко: превосходная растительно-постная кухня, внутренний фэйс-контроль, брюки и юбки по половой принадлежности рассчитайсь!

Как я и думал, на стоянке православного человека народу было набито битком. Ни одного свободного места, тем более рядом с угловым окном, где я люблю обыкновенно размещаться. Нет, простите, вот одно как раз имеется. Почти в самом центре зальца. Столик на двоих, и за ним тонкая фигурка в черном, всею нижней половиной запрятанная под длинную, в пол, льняную скатерть. Ножка, правда, отставлена в сторону – не по причине кокетства, я так понял, а для эпатажа. Разглядев детали, я понял, отчего мои ортодоксальные братья и сестры шарахаются от сей особы, будто члены микробной колонии от фагоцита: девица наряжена в шаровары под колено, какие во времена моей условной молодости назывались «жюп-кюлотами» и вызвали в Европе целую социальную бурю. Прочее – туфли, сюртучок, манишка – в том же духе. Черно-белая классика или еще не обкатанный модерн.

К тому же плюсуем весьма примечательную внешность. Обильные темно-рыжие кудри укручены таким образом, что кажутся отлитыми из красной меди: шиньон на затылке, оттуда на воротник спускаются семь плотных цилиндрических валиков, а на виски и щеки – две тонких пружины. Белейшая кожа без веснушек и прочих отметин; на ней резко выделяются рыжие брови и ресницы. Иконописные черты слегка портит большой бледный рот и украшают глаза – не янтарно-желтые, что обычно для такой масти, а карие, цвета спелого конского каштана, который только что вылупился из кожуры.

Это юное создание, представьте себе, делает мне знак рукой и произносит:

– Дедусь, идите ко мне и садитесь, пожалуйста.

Я послушно занимаю место и говорю, улыбаясь:

– Какой же я вам старик, девушка, просто я такой седой от рождения.

В самом деле, хотя моя стрижка имеет почти лунный оттенок, серые глаза кажутся выцветшими, а бородка, усы и кустистые брови – типичная соль с перцем, – на вид мне никто не дает больше сорока. И никогда не даст.

– Ой, простите великодушно. Вблизи вы и точно не Дед Мороз. Ни румянца во всю щеку, ни широкой бороды. Весь такой стройный и серебристо-бледный… Да! Вы любите холодный фруктовый микс? У меня тут лишняя порция, – она пододвинула ко мне покрытую инеем креманку. – Пожадничала, а потом даже не тронула. Не побрезгуйте, ради всего святого.

Я купился на несколько старомодную и явно нарочитую манеру, тем более, что ради этой мороженой сладости я сюда и пришел. Мы, и верно, до смешного привержены углеводам – реакция на практически единообразную белковую диету.

– Но вы разрешите взять вам хотя бы «брюта»? – спросил я, опуская ложечку во взбитую смесь.

– Ох, нет. Не пью ничего такого и вообще собираюсь закруглиться.

Тут подошла официантка. Тотчас же я заказал себе тарелку творожных кнедликов с брусникой и медом под названием «Золотые купола» и воздушный соевый творог «Распутин». Пораздумав, присовокупил порцию фирменных взбитых сливок «Самодержец Российский» и лимонный пирог «Анастасия», скрытый под густым слоем ряженки. Таким образом, выставил себя форменным убийцей всех рутенских национальных святынь.

Для запивки я взял зеленый чай, а для круглого счета – кофе с молоком, имбирем и корицей для моей дамы. А будет ли она пить – не мое, по сути, дело, сказал я про себя.

– О-о, зато вам, я вижу, так кушать охота, что, держу пари, и выспаться не имеете никакой возможности, – чуть улыбнулась девушка, мысленно среагировав на ключевое слово «пить». (Есть такой старый анекдот про солдатика: «Хозяюшка, дай испить водицы, а то я такой голодный, аж переночевать негде».) Тут я с некоторым опозданием объясню, что в ней удивило меня сразу и более всего. Мимика. Лицо казалось маской с прорезями для глаз: ну не то чтобы совсем неподвижной, а скорей как поверхность пруда в безветренную погоду, с легчайшей внутренней рябью.

– А если мне и в самом деле негде сегодня выспаться?

– Ну, тогда я… Ох, опять я забыла первой сказать свое имя. Стелла.

– Хельмут фон Торригаль.

– Стелла Болконская. Нет, вы что, правда из остзейских баронов?

– Из натуральной приволжской немчуры. Я… Мои предки поселились там еще во времена императрицы Зефхен. Софии. Ну, Екатерины Второй.

– А я взаправду Стелла и так далее. В годы революции модно было менять неблагозвучные фамилии на всякую литературщину. А имя возникло в результате перестройки и переиздания книжной рухляди. Был такой писатель Локк, не философ, не родственник, но модный романист, творивший в начале прошлого века. Мои бабуси его весьма ценят, особенно «Звезду Моря» с героиней Стелламарис Блент… Так что, вы мое приглашение на ночлег принимаете или я не вполне благонадежна?

К тому времени я уже всё прикончил, расплатился и встал с места. Глупая случайность, но из-за широко разрекламированной выставки японских клинков в Кремле ближайшие гостиницы средней руки вдруг оказались переполнены, а на звездочные отели моих скромных средств никогда не хватало. И было еще кое-что – чужие глаза по всей окружности моей рутенской жизни…

– У меня неподалеку отсюда комната в элитном полуподвале, – говорила Стелла, деликатно направляя меня в вечернюю тьму, еле разбавленную фонарями. Пальчики на моем локте были ледяные – должно быть, и в самом деле холодного переела. – Живу-то я в другом месте, а это вроде как наследство. Неликвидное.

– Только давайте сразу договоримся, – ответил я. – Плату я дам неплохую. Но никакого секса.

– Никакого секса, – повторила она. – А что, я на это самое… очень похожа?

– Не знаю, душа моя, на что вы похожи вообще и в частности, – ответил я. – На хорошее приключение, по крайней мере, вполне тянете.

По дороге мы разговорились. Оказалось, что у нас одна любовь на двоих – старинное клинковое оружие. Она ходила поглазеть на всякие там мечи Муромати и их хамоны уже раз пять. Особенно ей пришелся по душе драгоценный клинок, получивший ранение в битве при Сэгикахаре – крошечную такую щербинку.

– Сразу видно, что побывал в настоящем деле. Правильные японские мечи повредить трудно, а специально разбить можно лишь хорошо выверенным ударом нунчаков в дол. Вязкость металла на обухе куда больше, чем на лезвии, – с позабавившей меня авторитетностью заявила она.

В ответ я не сказал ей, что меня несколько тревожит суета вокруг ее любимой экспозиции: несмотря на то, что наш народ редко собирается в сколько-нибудь большое стадо, на днях я встретил по крайней мере трех старых знакомцев. Закоренелый мой друг Вороненок, разумеется, мог быть просто одним из спонсоров или устроителей, но вот парочка фасонистых готских принцесс, Колада и Тизон, разодетая в стиле «Высокие Каблуки режиссера Альмодовара», засветилась передо мной явно с неким не весьма хорошим смыслом. Впрочем, я всегда понимал, что попытка белой вороны выдать себя за черную даром не проходит. И тем более – стремление черной вороны пролезть в сплоченный круг белых.

И не высказал я своих опасений еще из-за того, что внезапно улочку перед нами с лязгом загородила великолепная семерка кулачных бойцов из подворотни – комоды размером этак два на два. Железом от них пахло не так холодным, как горячим. Классическая подстава: галантный кавалер защищает даму, а потом прикладывает ее к своим ранам как примочку, ибо дама ему благодарна по гроб жизни. Его жизни, между прочим.

– Ну, что дашь? Бабки? Понюшку? Девочку? – с наглецой проблеял самый амбалистый.

Стелла как-то сразу напряглась, лицо стало совсем уж неподвижным, глаза и то ушли вглубь. Это что, новость для нее?

– Повернись к стене. Живо! – сказал я уже без тени куртуазности.

Не люблю, когда на меня глазеют в подобных ситуациях, говорил я в оправдание себе, неторопливо шествуя навстречу ухмыляющимся рожам. Во-первых, мои сила, ловкость и изящество уже далеко не прежние. Во-вторых, я по определению зрелище не для слабонервных. Сначала я раздеваюсь, то есть с меня слетает футляр. Потом, уже нагой и тонкий, лечу поперек всех шей, стараясь как можно более увеличить захват. Те, кто удостоился видеть дальнейшее вживе, говорят, что чуть попоздней я превращаюсь в некое подобие серебристой мерцающей сети или тумана, а может быть, покрова толщиной в одну молекулу, который стремительно падает на всех моих противников… и после того от них не остается ни капли. Разве что мелкая грязца на асфальте.

– Ладно, можешь повернуться, – сказал я, торопливо влезая в брюки. Нет, хорошо, что и моя бывалая одежка – тоже оборотень, а то глупо было бы в разгар здешнего холодного лета…

– Ну, полный отпад и улёт, – чуть нервически говорила она. – Р-раз – и все братки разбежались далеко и далёко.

– Это ж какой предмет от тебя отпал и улетел? – усмехнулся я. Теперь я чувствовал себя куда увереннее: плоть мигом нагрелась, как бывает у огня или на ярком полуденном солнце.

– Уверенность в хорошей ночевке, – ответила она. – Мой булгаковский полуподвал с ванной комнатой совсем рядом, и… ну, засада полная. На слэнге и в самом деле. Мафия же там факт побывала и факт насвинячила, раз уж встретила на подходе. Они меня шантажируют.

– Ну, тогда…

– Нет, я вас от себя так просто не отпущу. У меня собственный дом на окраине, – догадалась она о том, что я имею в виду.

– Где это?

– Микрорайон Суково.

– Детка, в эти часы метро уже не ходит. Если пешком, да еще с похожими приключениями на чужую шею, то у меня будет не ночевка, а дневка. А в такси мне теперь хода нет, сама понимаешь.

Мой плащ, и без того потрепанный, украсился шикарными грязевыми пятнами, если присмотреться, – красно-бурого оттенка. Обидно: капиталов нашего мейстера мы, вопреки молве, не наследуем, а теперь даже не тряпки придется заказывать, а жесткий футляр-трансформер для моей флейты.

– Ну что с вами делать… Ладно. В угол я вас не поставлю, а глаза завяжу.

Она стащила с шеи шарфик, что прижимал высокую оборку манишки вплотную к шее, и несколькими слоями обернула вокруг моих глаз.

– Держитесь за меня, и крепче. Вот тяжеленный-то, как из чугуна литого.

Я услышал сдавленное бормотание: «Ветер веет по земле… Туча мчится в небесах… Молнии огонь….Лети!»

Нас завертело, будто в небольшом смерче, подняло, с невероятной скоростью понесло вместе с колючей пылью, холодной моросью, сухим песком – и бережно опустило наземь.

Повязка с глаз упала. Я стоял на пустыре, захламленном остатками успешного высотного строительства. Недалеко впереди, за низким забором, белели стены пятиэтажки, грязные и заплесневелые даже в темноте.

– Мы с подругами в разных местах жили, так нас санинспекция что ни день доставала. Согласно жалобам прочих жильцов кооперативного товарищества: животных держим – по десятку кошек в каждой нехорошей квартирке. Так мы вскладчину купили дом на снос и поселились одним кагалом.

– Ковеном, – вставил я с ехидцей. Она будто не услышала:

– Имеем года четыре в запасе. Мы вообще-то деньги экономим, хотим экологический котопарк устроить. С цветущими газонами, зарешеченными тропками для посетителей и местами естественного обитания.

– Кошки ведь домашние животные.

– Я ж говорю – деньги и еще раз деньги! Уже купили два гектара земли неподалеку от столицы. Подняли из воды ветхий венецианский особняк. Привезли кусочек Колизея, не подлежащий реставрации, там еще подвалы шикарные, – чуть запыхавшись, вещала Стелла. – Целим на камни от настоящей пирамиды. Копты ее растащили для своего… одноэтажного домостроения.

Тут мы пришли.

Забор был аккуратный, крашенный нежным лимоном. Но вот сам дом не то что снаружи – и внутри не внушал доверия: на первом этаже воняло землей и гнилым картофелем, на втором – обжаренной в масле ставридой, на третьем – сбежавшими суточными щами, на четвертом – бомжатскими экскрементами. Пятый, с совмещенным букетом благовоний, был наш.

– Отмыть кое-как успели, а дезодорантами побрызгать еще нет, – с извинением в голосе сказала девушка. – Погодите на площадке, я семейство предупрежу.

– Только не надо представлять меня другом сердца, договорились? Лучше женихом, – возразил я.

– Да им это без разницы, у самих нравы так нравы… – пробурчала она.

Стандартные четыре входа, обитые потертым черным винилом. Ближняя к ступеням дверь лязгнула, приоткрылась: оттуда высунулось холеное мурло десятикилограммового британского кота и уставилось на нас с некоторым осуждением.

– Вот. Бонифаций – Хельмут. Хельмут – Бонифаций.

Не закрывая за собой дверей, мы протиснулись в переднюю, умеренно пропахшую кошками и второсортным наполнителем для их туалета.

– Боня, как там Юфима с детьми? В порядке? Пойдете на улицу погулять?

Он негромко мявкнул. На зов явилась почти столь же роскошная киса.

– Юфимия, третья подруга Бонифация и мать девяти его котят. Пока не крещены, хотя имена им мы уже подобрали.

Кошки тем временем обнюхивали мои туфли, деловито помуркивая. Потереться ушами, чтобы отметить меня как свою собственность, они не торопились: я не знал, хорошо это или плохо.

– Сама я лягу с семейством, а вам в дальней каморе постелю, – деловито говорила она, шуруя по шкафам и полкам ближней комнатки. – Там шторы плотные и дверь с накладным замком.

Я по-прежнему стоял неподалеку от полуоткрытого входа.

– Да защелкнитесь, наконец, – скомандовала она. – Не надо зазря светиться. Вампиры и ведьмы неважно друг с другом ладят.

– Я не вампир, – ответил я.

– И я не ведьма, а рядовой член общества кошколюбов, – в сердцах ответила она. – Ох…

Стелла подбежала ко мне, но ничего не успела предпринять. Все три остальные двери распахнулись, и из них обильно хлынули кошки.

По всей ширине пролета стройно двигалось нечто среднее между стремительным потоком и чинным дефиле, обернув к нам точеные плоские профили. Все масти и породы: вислоухие шотландцы, тайцы, египтянки и кносские голубые, колорпойнты, курильские бобтейлы, лесные норвежки, – но большинство простолюдинов и простолюдинок. Самое жуткое было в том, что из темноты низких пролетов до меня не доносилось ни единого отблеска или звука – и это при моей сверхчувствительности.

Внезапно Стеллины кровные британцы оттеснили меня от косяка и плотно легли на ноги. Юфимия резко и почти членораздельно мяукнула, лавина убыстрила ход – и вот последние ряды уже миновали площадку, распахивая телами дверь подъезда. Девушка захлопнула дверь и облегченно рассмеялась.

– Баба-Яга не против. Всё! Мыться, переодеваться в пижаму будете? Чистая, для гостей.

По известным соображениям я не хотел, чтобы на меня глазели. При очень ярком свете наша кожа отливает вороненым серебром, молибденом или хромом, в зависимости от состава защитного слоя. Скажем еще и про надписи, которые превращаются в своего рода клеймение или татуировку. Друг Малый Ворон имеет такую на самой неудобной части тела, условно именуемой хвостовиком, что создает известную проблему при общении с гейшами. Со мной еще хуже: готическое письмо вдоль всего безволосого торса, от ключиц до паха. Еще хорошо, что немногие смыслят в заковыристых древних шрифтах.

– Вы когда сможете проснуться? – спросила девушка. – Утром, вечером?

– Как скажешь.

– Тогда отлеживайтесь на всю катушку, – она впустила меня в комнатку и закрыла дверь.

Я натянул на себя тонкие брюки с завязками на щиколотках и талии, повалился на диван и укрылся одеялом с головой. Но добрый сон не приходил. Вместо него подступили кошмары.

…Высокий помост, обитый черным сукном. Мы с мейстером поднимаемся на него, он в темно-красном, я… дальше провал в памяти. Меня бережно обтирают чистой ветошью, укладывают в узкий футляр. Снова провал. И вдруг я чувствую, что плоско лежу под землей, туго обернутый в его куртку, и не имею возможности из нее выпростаться. На меня сыплются тяжкие комья земли, сквозь них я вижу склоненные над могилой скорбные лица, среди них самое печальное – моего мейстера; то самое, что я ношу ныне, но помоложе. «Сто смертей, – слышу я, – прости меня, Торригаль. Я не хочу, чтобы после сто первой ты превратился в убийцу одних невинных». Погребальный покров гниет, могильный холм оседает. Чьи-то жадные, скрюченные пальцы… Старая колдунья. Я прячу себя, зарываясь от нее в глубь земли… А вот иные руки, холодные и жесткие, но им я рискую довериться. Норманн в древнем доспехе…

Так длилось до раннего утра. А с первым проблеском зари Стелла тревожно забарабанила в дверь:

– Хельмут? Откройте пожалуйста, Хельмут! Что-то случилось.

Я вскочил, как взмыленный, и едва не сорвал защелку. Так, теперь она узрит меня во всей красе…

Нет, без юмора. Торс у меня классический: стальные мышцы, широкие плечи, плавно переходящие в узкие бедра, рост, почти как в преждежизни, – метр восемьдесят. Никакой не дед, кто и спорит, хотя далеко не юнец, с моим-то жизненным опытом.

– Что такое, Стелла?

Тут я соображаю по ее виду, что мои кальсоны кончаются куда ниже пупка и что она прекрасно умеет читать по-древненемецки как поперек, так и вдоль.

– «Всякий раз, опускаясь вниз, я поднимаю к небу человеческую душу», – торжественно переводит она.

И я понимаю, что вконец пропал.

– Торригаль, – повторяет она с прежним почтением. – Не надо меня сторониться, вы же признанный гость. Что бы там ни было.

Я вышел, торопливо натягивая все свое прежнее: брюки поверх исподнего, мятую рубаху на гладкие плечи.

– Я виновата, навела на вас… Те шестерки – они, и верно, подосланы. Не ко мне. Или нет, ко мне, но только ради вас одного. Я так надеялась сбить их со следу.

– Разбойники мне не страшны, – говорю я. – Моя кровь отшлифована поколениями таких битв.

– Не бандиты. Ваши сотоварищи. Посмотрите в окно.

Я выглядываю в жидкое белесоватое утро.

Ну конечно. Все наши в сборе. Обе христианнейшие дамы реконкисты: одна под ручку с безнадежно старомодной, но донельзя изысканной Дюрандалью, другую (парадокс!) отечески приблизил к себе идейный вожак предыдущей Конкисты, седобородый, длинноусый, в парчовой тафье и костюме от Армани. Вали Мехмед Зульфикар, «Исполненный Шипов», меч самого Пророка. Вороненок тоже опекает красавицу: О-цуки-сама-но-канэ, «Колокол луны», не надела своего роскошного кимоно, однако европейские одеяния выглядят на ней еще более утонченно. Почтеннейший Нукэмару, «Самообнажающийся», скромно закутан с головы до ног в теплую накидку с капюшоном. Очевидно, кости ноют от утреннего холодка. Действительно, если у тебя вошло в привычку выскакивать из ножен всякий раз, когда друзьям грозит опасность, – поневоле будешь отогреваться фланелью, да и менять одежду придется чаще иных коллег: снашивается от постоянного трения.

А чуть в стороне от всех – Их Великолепие английский пэр, Джеймс Калибурн Озерный. В просторечии – Экскалибур. Ему поистине пришлось туго. После смерти короля Артура он дожидался своего часа в стоячей воде, под слоем придонной тины, и всё же нисколько не потерял при этом своего несравненного блеска. Он самый справедливый из нас – но и самый жестокий. Самый умелый и победоносный воин на земле.

– Вот, – сказала за моей спиной девушка. – Будете с ними говорить или я вас сразу унесу? Ну, как вчера?

– В побеге нет чести. Кроме того, я же не знаю, чем насолил компании.

– И вы ли именно… А вдруг я? – она кивнула, и по текучей маске ее лица пробежала волна страха.

– Отчего же – ты?

– Поговорите, и они вам скажут.

Мы выдержали паузу.

– Как вам можно навредить?

– Салют, госпожа Далила, – усмехнулся я, беря ее за прохладную лапку.

– Ну и не выдавайте ваших драных секретов, за ради Бога… Солнечный свет лишь прибавляет вам красоты, – перечисляла она как бы не своим, куда более торжественным и заученным тоном. – Кровь согревает, но в ней для вас нет никакой нужды, без нее вы и не подумаете скоро зачахнуть. Пламя….То, что вас расплавит, еще раньше обратит нежную человеческую плоть в пар. Но и тогда нет на вас погибели, вы соберетесь воедино тем же путем, каким возвращаетесь в прежнюю форму после боя и насыщения. Вода лучших из вас только закаляет, хотя прочих может медленно источить в порошок.

– А единственное, что может наверняка убить и нас, и тебя, Тор, и кого ты сам к себе привадил, держится за твою руку, – услышал я голос Вороненка.

И обитая кожей и железом дверь распахнулась внутрь от удара живой катаны.

…Мы смотрели друг на друга с ненавистью и тревогой. Близнецы, Дюрандаль, Колокольчик. Ворон.

– Я бы назвал ее мужским именем «Дзюттэ», если б она не была самкой, – процедил мой приятель. – Как и этот короткий кинжал, она – погубительница клинков. Древняя ведьма с обманчиво юным ликом.

– Оттого что Аттила обломал свой меч на римских полях, история факт не стала кровавей, – огрызнулась Стелла. – Или вы имеете иную версию древнего предания?

– Все боевые мечи служат своим хозяевам, и в этом их честь, – говорит Тизон. – И в том, чтобы уйти в могилу, когда это требуют обстоятельства, – она же.

– Горбатое орудие гуннского «Бича Божия» даже могила не выпрямила, – огрызается Стелла. – Как писал позднейший поэт: «Ликуя, грудь бойцу пронзил Аттилы яростный клинок».

– Он не единственный на твоем счету, ведьма, – отвечает ей Колада. – От одного сломленного меча или сабли ты умело берешь крови на столетие своего прозябания, а когда родилась ты сама, не скажешь?

– Так кого вы стремитесь защитить и за кого боитесь, почтенные, – за Хельма фон Торригаля или за себя?

– Фона? – взрывается Вороненок. – Он такой же фон, как Шельм фон Берген и как батюшка его личного мейстера! Палач и клинок палача, возомнивший себя высокородным! Мы считаем своих людей десятками и сотнями, но тогда клинок стоял против клинка и длань, его держащая, – против такой же длани, а это песье отродье кормили черными баранами, связанными по рукам и ногам!

Моя подруга внезапно успокаивается.

– Я знаю, – кивает она, – знала еще до того, как прочла его девиз. И запечатленные на нем слова о небе и душе показались мне полными благородства. Вы сможете сказать то же о своих врагах и врагах ваших хозяев?

– Как знать, – Нукэмару не спеша приближается к нам, цепляясь за шаткие перила. – Мне всегда казалось, что игра наших хозяев ведется вслепую.

– Так, значит, вы вовсе не уверены в своей праведности, бойцы, – спрашивает моя ведьма. – В том, что ваши люди убивали законно, не по прихоти вождей. И скажу еще более: когда вы переходили на сторону бывшего противника в качестве особо ценного приза, где была ваша честь?

– Не смей так говорить, – строго предупреждает Колокольчик. – Честь и душа наши – в душе и чести нашего хозяина-самурая.

– О, я тронута, – смеется Стелла. – Не скажете тогда, в чем обычно купают новый самурайский клинок?

– В крови невинного, – ответил Нукэмару. – Реже – обреченного на казнь. Чем тогда мы сами лучше палачей? Это первородный наш грех. Я ведь крещен и во Христе, Убийца Клинков, вместе с моим хозяином. Но кровью из глубин хозяйского тела и его шейных вен мы смывали этот изъян нашей острой стали.

– Перед кем ты распинаешься, брат? – перебивает его Вороненок. – Она не просто убийца, а воровка чужой добычи, чужого достояния.

– Лучше быть восприемницей клинка, – говорит колдунья, – чем убийцей его жертв. Лучше принимать в себя жизнь преступников в согласии с законом мира, как Торригаль, чем косить жизнь честных воинов в согласии с прихотями войны, что делали вы все без разбору. Не вы ли сами толковали об этом, когда клали Торригаля в его одинокую могилу? Или вы, кто был так уступчив перед служившим мечу королем в пурпуре, не желаете согнуть гордую выю перед рыжей ведьмой, которой помогает сам меч?

Я чувствую, что вот-вот острота нашего противостояния перейдет допустимую грань, и мы с яростью бросимся друг на друга. На чьей стороне тогда будет ведьма и из кого напьется?

Тут снова настежь распахиваются двери, однако начинается далеко не степенный променад любимцев, как прежде: не стройный поток гибких тел, но рыжая, тяжело кипящая лава, которая затесняет старого японца вглубь проема и подхватывает на себе остальных моих коллег. Даже наши домашние коты вылетают из глубины помещения подобно пушечным ядрам: муж, жена и детишки, каждый весом в добрых шесть фунтов, – и вцепляются кинжалами когтей в лицо Ворону и элегантным дамам. Раскаленная и яростно визжащая плоть мохнатым валом катится вниз по лестнице, клубясь и распадаясь на клочки уже за наружными дверьми.

Низвержение котов утихает. Мои собратья поднимаются на ноги, потирая самые злостные царапины, оправляя лохмотья нарядов и отряхиваясь от едкого пуха. Нукэмару кланяется нам обоим, вздыхает и спускается навстречу тишине.

– Это конец? – спрашивает моя невольная соратница в пароксизме мелкой радостной дрожи.

– Нет, даже еще не начало, – отвечаю я. Потому что мы оба слышим ритмичные и такие уверенные шаги, снова направляющиеся вверх.

Впереди Вали Мехмед Зульфикар в обнимку несет на руках гигантского беспородного самца, мордой похожего на истрепанную боксерскую рукавицу: вместо ушей огрызки, один глаз навеки заплыл, хвост наполовину оторван противником, дико-серый мех торчит редкими клочьями. Вали, единственному из нас, доступен дар очарования – оттого, наверное, что как-то во время дневного сна Пророка на широком рукаве его халата свернулась кошка, а он, уходя по делам и не захотев ее потревожить, отрезал добрый кус ткани ножом.

– Грибо, котик мой маленький, ты цел? Иди к маме, густых сливочек налью, – глухо доносится из двери напротив, жуткий котяра плавно стекает с рук на пол и исчезает в приоткрытой дверной щелке.

За мусульманином широко шагает сэр Джеймс, опираясь на буковую трость с набалдашником. Говорят, что вправленные в набалдашник рубины перекочевали туда с яблока меча и служат сэру Джеймсу запасной парой живых глаз.

И еще третья пара кованых латных башмаков ритмично ударяет по ступеням немного позади…

– Что ты скажешь не о нашем брате, а о себе самой, девочка? – мягко начинает Мехмед. – Мои друзья были правы?

– Да, я воровка, убийца и лгунья, – говорит Стелла. – Я заманила Тора, чтобы проверить его и уничтожить, если он окажется таким, как я слыхала. Думала подстеречь его во сне, когда он становится неподвижным. Но он защитил меня, уже догадываясь, кто я есть: та, которая пьет кровь. Может быть, он не понял, из кого именно, но не это было ему важно. И не то, что я в любом случае могла бы отстоять себя сама. Он увидел во мне Оберегаемую.

– Ну как, мой милый бритт? – поворачивается Зульфикар к Экскалибуру. – Неужели трудно предоставить этим путаникам завершить игру без нашего вмешательства? Им и с ними Аллаху?

– Чтобы каждый из обоих сполна вкусил того, что призвал себе на голову, – задумчиво прибавляет англичанин. – В этом что-то есть, право.

– А как насчет того, чтобы малость подогреть партийку? – слышу я третий голос: хриплая боевая труба, смешок с привкусом злорадства. Я смотрю вниз…

Викинг, от ног до головы сплошь в ржавом кольчужном железе. Мой старший двойник – одного роста, одинаковой стати, оба мы – двуручники с длинной рукоятью без гарды, с нешироким перекрестьем и тупым концом, хотя норманн был создан для боевой рубки. Даже его длинное одеяние с полосой поперек лица – копия глухой кожаной накидки моего мейстера, в которую обратились мои ножны сразу после моего воскресения.

Великий Нотунг, меч героя Зигфрида. Он пережил то, что ни одному из нас не удавалось: слом души и тела. Его отковали заново из двух стальных обломков и выкупали в драконьей крови, так что он чуть не растворился в ней. Теперь он так мощен и груб, что никого и ничего не страшится – вплоть до Страшного Суда. И это он вызволил меня из моей безымянной могилы, приютил и воспитал. Это он показал мне, как мы можем оборачиваться людьми.

– Так я что говорю, крестник, – смеется он, показывая выщербленные зубы. – Какое вам дело, мои пташки, до нас до всех и нам восьмерым – до вас, так, что ли, вы думаете? А ведь у каждого из вас двоих осталось поменьше половины от сил, нужных для того, чтобы просто выжить в этом говенном мире, – оттого ты так романтично бледна, детка, и в полдень прячешься за траурными шторами, а тебя, сынок, так остро позывает на сладенькое. Мафиозная закуска тебе на один зубок пришлась… Как вы оба, интересно, будете выкручиваться? Ха! Пошли, братья, в самом деле. Оставим сладкую парочку вдвоем, а я еще и колыбельную ему спою.

Они поворачиваются к нам спиной, уходят, и я слышу музыкальную фразу, пропетую жуть как фальшиво и с ехидным вестфальским акцентом:

– Шляфе, майн хенкерле, шляфе! Спи крепко, мой палачонок!

Я сжимаюсь, стальная плоть стискивает меня со всех сторон, загоняет в подобие той старой литейной формы, из которой я некогда родился.

Я лежу на кровати неподвижно, только мерцают алые камни на рукояти: то ли Экскалибур наколдовал мне из жалости такие же глаза, как его собственные, то ли это и есть его легендарные рубиновые очи. Вижу я ими необыкновенно: будто они плавают вокруг меня в воздухе, как рыбы.

– Мой стальной любовник, – тихо приговаривает надо мной Стелла, – мое живое серебро. В давние времена обнаженный меч лежал между Тристаном и Изольдой, меж Сигурдом и Брюнхильд, чтобы соблюсти их непорочность и указать на нее. Как же поневоле непорочна я, если на простынях рядом со мной нет никого и ничего, кроме обнаженного клинка.

Я могу зреть, умею угадывать ее речь по губам, но нет у меня ни голоса, чтобы кричать, ни тепла, чтобы разогнать остывшую кровь, освежить заключенный в ней дар людей – ту искорку, что позволяет нашей жесткой плоти судить и мыслить, мучиться и любить.

…Происходит нечто. С меня в очередной раз совлекают потертую, залоснившуюся одежду, и мужчина в грубой клепаной коже снимает с меня мерку. Вскоре он приносит новые ножны – простота и лаконичное изящество, легкость и крепость, – и вместе с моей девушкой торжественно облекает меня в них. Будто облачают в свадебный наряд, думаю я.

И вот в одну из ночей полнолуния меня, совершенно обнажив, кладут на покрытый алым сукном стол. Приходят ведьмы, каждая со всеми своими кошками, беседуют со Стеллой так тихо и так скрытно, что мне не угадать слов. Потом с некоей печалью прощаются, по очереди давая хозяйке поцелуй, странный: губы Стеллы на мгновение касаются шеи каждой из гостий. И удаляются все, даже наше святое кошачье семейство.

Остается одна Стелламарис. Глядя прямо на мою наготу, она медленно совлекает одежду и с себя: розоватая кожа, бледные соски, полудетские бедра, треугольник рыжих волос между ними – как истечение кровей, как извечная угроза женского лона. Разматывает клубки своей медной пряжи, и они падают вдоль всего тела. Подходит, склоняется надо мною, неподвижным, и читает старинный немецкий стих:

Я не хочу висеть на высоком дереве,

Я не хочу плавать в синем озере,

Я хочу целовать блестящий меч,

Который Господь Бог мне судил.

Скользкая, тяжелая масса ее волос – императорский пурпур – оплескивает меня всего. Моя ламия. Моя стрега. Моя колдунья. Ее мягкие губы, ее полуоткрытые губы – нечто странное видится мне посреди них – касаются моей гладкой стали, и поток затворенной во мне крови – крови, что носит ее цвета, – льется наружу. Вот как, значит, она убивает: вытягивая атомы сквозь атомы, клетки сквозь кристаллы. Откупоривая, как бутыль с вековым вином. Превращая нас в ледяную пластину над глубоким зимним озером, откуда ушла вся вода. Делая нас тонкими и хрупкими…

Тут Стелла выпрямляется, взяв от меня сущую каплю, и отходит. Какой сильный и неотразимый аромат издает ее горячее тело! Слаще той жидкости, что ныне пережигается в алхимическом кубе этой бессмертной плоти, того игристого вина из смеси темной и светлой крови, нет для нас ничего. А я так слаб и так изможден. Я уже не могу противостоять магии зова…

– Так иди же ко мне, любимый мой, – тихо говорит моя звезда. – Не противься. Из различий – единство, из двоих – одно.

И я, направляемый силой выше моего разумения, лечу поперек ее яремных жил, накрывая нагое тело моей невесты тончайшей серебристой фатой.

…Я хочу целовать тебя, кого Господь Бог мне судил.

Меня зовут Торригаль, слышите, сволочи? Каждую ночь я выхожу на охоту и убиваю во имя той, от кого вы так счастливо избавились моими руками. Мои волосы – горящая медь, мое тело – серебряный лед. Я иду по следу преступивших закон и накрываю их стальным саваном. Я один мщу за всех, слышите, холеные железные игрушки, благородные убийцы, наступившие на себя самих? Вы символы: непреодолимое обаяние ваше имеет корень в том, что для человечества вы – воплощенная тяга к чести, справедливости, воздаянию, извечная сила, гордо противостоящая другой такой же силе.

А я не символ. Я просто жизнь. Я поистине жив, как никогда до того. Я неуловим и неуничтожим: ничто не может повредить и одному мне, а теперь я обрел много истинных друзей и защитников.

Я знаю, что не смогу – и никто не сможет – убить само зло, но хотя бы умею потеснить его, отвести от тех, кого оберегаю.

Я провожу самим собой черту между правым и неправым, честью и бесчестьем, подлостью и благородством, ненавистью и приязнью, грехом и добродетелью, жизнью и смертью. Одну только любовь – злую ли, добрую, – не могу поделить надвое.

И, наверное, я делаю всё как надо.

Потому что когда днем я сплю в мягком шерстистом кольце моих стражей, мне снятся благие сны. Вернее, один и тот же сон на все времена. В нем я выпускаю из себя вторую половину моей любви и мы, держась за руки, бродим по бесконечности Елисейских Полей. Деревеньки среди цветущих лугов, раскидистые каштаны и стройные тополя, пруды и фонтаны, мелкие лавочки и магазины мод, хижины и роскошные особняки, все в зелени газонов, рокочущая струна прямого пути и на ней – конные экипажи, парад лакированных моторов, гончие тела болидов; шествия, концерты и гулянья. Вечная весна и вечный расцвет.

Мы смеемся во весь рот, поблескивая золотом коронок на месте глазных зубов, обнимаемся прямо взахлеб и напропалую дурачимся. Красная мантия ее волос спереди почти закрывает веселые карие глаза, сзади ниспадает до подколенок и победным стягом развевается по ветру. Моя седая стрижка годится на все времена, хотя костюмы я меняю то и дело. Академик, не снявший парадного мундира с нелепыми золотыми пальметтами, и серенькая, как мышь, розовощекая гризетка в кринолине и чепчике поверх своей роскошной гривы. Стареющий жиголо в танцевальном фраке и его молоденькая жиголетта в дерзкой плиссированной юбчонке. Импозантный седой отец и шалая рыжая девчонка – его дочь, оба в драной синей джинсе. Люди оборачиваются на нас, люди нам дивятся, и никому невдомек, что отроковица на добрую тысячу лет старше своего пожилого аманта.

Может быть, когда-нибудь мы и вправду рискнем заняться любовью и предадимся вечной смертной игре на зелени трав или прямо на полу крошечного домика в предместье, но нет, не сейчас. И так для нас слишком много счастья – мигом хмелея, пить медовое вино из одуванчиков, враз перепачкав руки, ломать пополам пухлую маковую сдобу и последние наши оболы тратить на огромную порцию отменнейшего – лимонного мороженого с ванилью.

VIII. Гостевание у Торригаля

Три короля из трех сторон

Решили заодно,

Что должен сгинуть юный Джон

Ячменное зерно.

Роберт Бернс. Пер. Э. Багрицкого

(изменен в сторону С. Маршака)

Двойная жизнь, жизнь на две стороны бытия. Ночью – настоящая, днем – как сон или смерть. Или совсем наоборот.

Ночью у меня – Бонифаций, Юфимия, прочие коты и их кошачьи дети. Мои одинокие кровавые охоты, во время которых я совершаю… ритуальные очищения города, скажем так. Глава здешнего ведьминского ковена милейшая нянюшка Гита Ягг и ее жуткий драный котяра Грибо, который обхаживает одну из Юфиминых дочурок – сам не знает, какую… Почтенная матушка Эсме Ветровоск с ее прелестной юной кошечкой отчего-то не удостоила здешнюю пятиэтажную шарагу своим присутствием – ну и немудрено, она всегда была такая положительная, такая морально устойчивая. И так твердо стояла на земле Плоского Мира… Даже когда успокоительная горизонталь Анк-Морпорка оборачивалась крутой вертикалью Ланкра. Или наоборот.

Днем я всё чаще обнаруживаю себя в наипрекраснейшем месте, где перекручены все годы, все сюжетные и причинно-следственные линии. И рядом со мной моя нетронутая дева Стелламарис, которая остается ею вот уж тысячу с добрым хвостиком лет, – и оттого боится даже легчайшего упоминания о телесной любви.

Хотя ее плотское поглощение давно уже произошло.

Мы уже уговорились, что рано или поздно поженимся по всей чинной проформе. Только вот найдем домик – знаешь, my dear, из таких наполовину сельских, наполовину буржуазных, какие иногда встречаются в парижских пригородах середины девятнадцатого временно́го округа. С регулярными куртинами и стрижеными зелеными бордюрами у фасада, вьющимися вверх по веранде и фигурам растительных зверей желтыми розами и сиреневой глицинией, а на самой веранде пусть непременно будут выкрашенная в белый цвет плетеная мебель и белейшие кружевные занавески. В зимних комнатах абсолютно необходимы моррисовские настенные гобелены и яркие смирнские ковры на полу. А также для столовой и твоего кабинета – мебель в стиле бидермейер, в спальне – японская ширма с эротическими рисунками по гравюрам укиё-э работы Хокусая и до кучи – огромная, как у мадам Дюбарри, кровать с высоким резным балдахином и тяжелыми двойными занавесями: из парчи и шелка. Сущая комната в комнате, внутри которой не спать следует, а играть в прятки или в троянского коня.

Как вы поняли, эту жуткую смесь эпох и стилей надо еще утрясти в ожесточенных спорах, а предметы спора – отыскать в приемлемом состоянии. Потом подогнать одно к другому стилистически с помощью окраски, лакировки, гравировки, планировки и прочего колдовства и ведьмовства. Модных дизайнеров приходится звать аж из округа номер двадцать один.

А только устаканишь все эти гламурные штуковины – здрасте пожалуйста! Все летит непонятно куда, плывет наподобие восковой свечки, мерцает, как зарница в нагроможденной туче. И ты оказываешься либо внутри чистенького интерьера поздних голландцев, либо вообще в стандартном европейском пентхаусе. Потому что у твоей виллы снизу отрастает этак с десяток этажей. Без лифта. Иногда без лестницы тоже.

Можно, разумеется, отловить задницей (или на свою задницу) какое-нибудь особо вредное кресло или козетку, придавить всем телом и посмотреть, что из этого выйдет. В конце концов, вся реальность моих Елисейских Полей меняется не более чем дважды в восемь-девять часов, и то от силы. Однако здесь нам обоим скучно и грустно удерживаться на месте, а стоит только встать – и вся куролесица начинается сначала.

Мы пробовали оставить интерьер в покое, надеясь, что он сам, по своей собственной воле и логике, себя гармонизирует и из него вылупится нечто вроде ар-деко, югендштиля или, по крайней мере, модернизированного особняка писателя-миллионера Горькушинского. Но то, на чем он, такой-сякой, обыкновенно соглашается остановиться, бывает куда больше похоже на посмертный бред великого Гауди… Правда, спальня вечно стремится к истинно самурайскому лаконизму и стоицизму: упомянутая ширма, парные деревянные подставки для головы и шесть толстенных татами на полу.

А нет уютного, располагающего к себе блудуара – нет и совокупления.

Да нет, я не жалуюсь, что вы… Я же понимаю, чего боится моя Стелла Морская. Того, что изменив себя, потеряет и это единственное свое пристанище.

В тот раз, который напрочь всё переменил, мы сидели, обнявшись, на крыльце – ее рука на моей надежной спине, моя лапища на ее обильных рыжих косах – и глазели вокруг. Находились мы здесь не просто так: за нашими спинами происходил очередной дворцовый переворот. Ну и просто вокруг было как-то по-необычному обыкновенно. Даже та странная штуковина, которая застряла в моем кармане после прошлой совместно проведенной рутенской ночи… Вроде как старый и драный Грибов ошейник с личной монограммой: после одного из его бурных апрельских похождений я вынужден был сменить его на новый.

Надо сказать, что на Полях любопытная перспектива – видишь всё от края до края, будто пейзаж стягивается вокруг тебя в комок при малейшем твоем желании. Этот эффект, тем не менее, пропадает, стоит тебе отвести взгляд и направить его в другую сторону.

В общем, только что я нащупал диковинный кольцеобразный артефакт и поднес к лицу как огромную лупу, желая рассмотреть поближе, – как с другой стороны проявилось изображение: некто ступил на далекий мост, переброшенный над темной рекой.

Да, тот самый мост, оболы за проход по которому мы беспечно и со смыслом потратили. Никто и никогда не желал выйти отсюда над водой – и, по всей видимости, не мог этого хотеть.

Но эта троица спокойно проплыла по самой середине деревянного перешейка и через толпу двинулась к центру – туда, где в окружении озера лилий, ирисов и калл громоздилась текучая гора воды. Наш народ любопытен, но любопытен умеренно и даже вежливо, и оттого лишь спокойно поворачивал к пришельцам головы. Легкое волнение двигалось вслед за ними, проходило по толпе, будто волна с округлым гребнем: прильет и откатится назад, с шелестом таща за собой раковины и камушки. Будто радужный водяной пузырь: скользит по поверхности людской глади, облекая и отгораживая своих насельников. Да, последнее сравнение куда точнее…

Они казались иными – более темными и плотными, чем все; даже здешний переменчивый воздух обтекал и облекал их как-то по-иному. Двое мужчин и женщина. Чуть впереди шел невысокий, элегантный прелат в старомодном кардинальском пурпуре, яркий голубоглазый блондин лет сорока или пятидесяти. Красив, собака, подумал я, причем красив вызывающе и неподобающе. Рядом с ним и чуть поотстав – средних лет брюнетка с темным загаром и огромными густо-карими глазами: в зрачках пляшут золотые искорки, в косу вплетены седые пряди. Эта обряжена в алое платье и поверх него – в синий плащ с капюшоном. Третий из них, верзила непонятных лет, неброской внешности и очень деликатный в обращении, держался рядом и поддерживал даму под локоток с привычной, отточенной многими годами профессиональной грацией. Военный немалого ранга, подумалось мне. Или, скорее, высокопоставленный чиновник из тех, что в старину подчинялись всяким артикулам и ранжирам. Узкий серый пиджак с чем-то вроде погон на плечах, серые брюки, узконосые ботинки. Сероволосый и сероглазый, как сказал бы Кола Брюньон. Как там дальше? Снаружи всё серо…

И направлялись они прямо к нам обоим. Мило улыбаясь при этом.

Я приветственно махнул рукой:

– Хельмут и Стелламарис к вашим услугам, Странники.

– Раз уж вы назвали наши прозвища и свои имена, разрешите и нам то же в отношении вас обоих, – поклонился красавец прелат. – Я один из кардиналов Франзонских и патрон вольного града Вробурга, зовут меня в миру «Его высокое Преосвященство Хосеф», и довольно того. Моя спутница – прекрасная графиня Марион де Лорм из Вестфольда. А наш нынешний спутник и покровитель – просто господин Готлиб из Сконда.

– Пожалуйте в дом, благородные гости, – поклонилась моя Стелламарис. Иногда на нее такая старомодная любезность накатывает, что просто сил нету!

Троица степенно проследовала внутрь. Госпожа Марион выбрала стульчик не из самых смирных и уселась, расправив полы плаща и откинув капюшон с головы. Кресло с готовностью обратилось в дубовый трон готических очертаний – с высокой прямой спинкой, заостренной кверху, и широкими подлокотниками. Мужчины стали по сторонам дамы в позе геральдических животных у фамильного герба. Так мне отчего-то показалось.

– Чем обязан вашим визитом? – спросил я.

– Одной ошибкой мироздания, – внезапно ответил наш епископ. – Скажите, вы хорошо помните своего мейстера? Того, от кого пошло ваше первое имя?

– Да. Но он умер давно, разве нет?

– Нет. Только стал на семь лет старше, – ответила Марион.

Отчего-то, когда чепуху городит женщина, это кажется очень даже приятным и остроумным.

– Господа, вы хотите сказать, что пока я отматывал в Рутене семь раз по сто лет, на моей родине…

– Закон царства фей, – невозмутимо пояснила дама. – Гостю кажется, что он провел в объятиях королевы годы, а над его родным миром пролетело не одно столетие.

Я кивнул. Кажется, кое-что начинает проясняться…

– Вы имеете в виду, что я подкидыш родом из страны эльфов?

– Пришелец. Из той части мира, что мы трое в мыслях называем Виртдом, – кивнул кардинал. – Хорошо ассоциируется с «виртуальный», «вертеть» и заодно со «шверт» – меч, прямой клинок.

– А точнее – выходец из нашей совокупной родины, – добавила Марион. – Вас там опустили в землю, а вышли вы уже в ином месте. Здесь. Но внутри этого здешнего мира замкнуты.

– Погодите, – сказал я, – ведь я… мы со Стеллой перемещаемся из ночного обиталища в дневное. Не так разве?

– Единая плоть и единая кровь как на земле, так и на небесах, – чуточку елейно добавил прелат и кивнул, соглашаясь. – Вас как бы распяло…

– Распялило, – хмыкнула Марион.

– …меж двух суточных половинок вашего мира.

– Суточными в Рутене называют только щи, друг мой, – снова вмешалась она. – Или казённые деньги, что отпущены на прожитье в чужом месте.

– Смысл в том, молодые люди, – каким-то невыразительным голосом объяснил третий наш собеседник, – что вы оба умерли. Тор – в Вестфольдии, его Звезда – в Рутене. Но для нее доступна лишь изнанка здешней малой вселенной, а для него, как для всех психопомпов – также и лицевая сторона.

– Как эта помпа сочетается со способностью жить на оба мира? – спросил я.

Живых и мертвых?

Готлиб терпеливо объяснил:

– Психопомп – проводник немертвых в царство неживых и обратно. Классический пример – бог Гермес, или Меркурий.

– А реальный – практически все живые мечи, – добавила Марион. – Потому что их личные праведники сами по себе суть мост между мирами.

– И что следует из всего этого абсурда, уважаемые? – спросил я. – Что нам всем это дает?

– Вам обоим – способность по раздельности пройти назад в мир, откуда появился Хельмут Торригаль. Фон или ван Торригаль, как будет угодно. И там повенчаться, – на сию деликатную тему высказался, разумеется, прелат. – Вы ведь ныне «едина плоть и едина кровь» – а любое священнодействие предполагает соединение до того разделенного. Вы жаждете освящения своего союза – но как можете вы сочетаться браком в месте, где браков нет?

Стелла, которая во время молчала и только переводила свой светлый каштановый взгляд с одного собеседника на другого, наконец решила вложить свой посильный вклад в беседу:

– Я так понимаю, вы согласны решить нашу проблему, если мы оба решим вашу. Какую? С Торовым мейстером, да? Я верно думаю? Раз уж разговор о нем зашел с самого начала.

– Верно, – неохотно согласился Готлиб. Он показался мне наиболее честным и бесхитростным изо всей триады. – Он… он остановился в пути. И это весьма плохая стоянка, сударыня Звезда.

Да, судя по тону, он еще и самый заинтересованный изо всех троих.

– Допустим, я соглашусь, – ответил я. – И моя милая подруга тоже. Но как мы сумеем пройти там, куда никто из здешних елисейских обитателей не осмеливается даже ступить?

– Вы, господин Торригаль, держите в прочной связке оба рутенских мира, – ответила дама Марион. – Какой из них вторичен, скажем так?

– Здешний?

– Нет, – она покачала головой, увенчанной темными косами. – Когда живущие – или немертвые – выдумывают нечто, оно обыкновенно становится причиной их собственного мира.

Чушь на чепухе и абракадаброй погоняет. Но… как же их сочинительница собой хороша!

– Иначе говоря, вы думаете… Считаете, что мы именно отсюда можем пройти в иной мир? Не из Рутена?

– Не из того Рутена, что наверху, – уточнила она, слегка повернувшись в своем неудобь торжественном кресле. – Только из его подземного, что ли, подобия.

И слегка привстала для вящей убедительности. Видно, отсидела свой царственный зад – без подушки-то…

– Вы сможете нас провести? – деловито сказала моя тысячелетняя девушка. – И не дать заблудиться в чужой стране, где даже время иное?

– Да, – ответил их преосвященство. – Потому что вы оба также иные по своей нынешней природе. И благодаря некоему перстню с темным хрусталем, который моя… моя добрая приятельница подарила мейстеру Хельмуту за одну важную услугу. Я так полагаю, он его не потерял, напротив – носит весьма близко к телу.

– А найдем – дальше нам что делать?

– Просить его обвенчать вас.

Похоже, и у этого вся крыша съехала. Вместе с кардинальской шапкой.

– Не робей, юноша, – рассмеялся Готлиб. – У здешних рутенских носителей тупого меча тоже был когда-то подобный обычай. Вроде этакой Гретна-Грин. Они ведь были чиновники… э…особого толка.

– Хельмут, это серьезно, – проговорила Марион. – Вам нужны двойные узы – священника и палача. Для лучшей крепости. И обоих вы найдете рядом друг с другом.

– Постойте, – внезапно сообразил я. – Те ваши слова… О личных праведниках.

– Да. Это произошло здесь, в Рутене. Ее звали сэния Марджан-Гита, а ты ее не помнишь, потому что тогда не был живым. После ее жертвы ведь тебя и похоронили.

– Чтобы не пил больше кровь невинных… – вслух подумал я. – Я знаю эти слова мейстера – но во сне много раз видел и шедшее вперед этого!

– Да. Никто не подумал, что довольно лишь касания – и кровь сделает тебя живым, более того – изменит в тебе направление стрелы времени… А теперь и твоя Звезда такова же по своей сути. Это придется выкупать, дружок. Но разве это так уж плохо и неодолимо?

После этой прочувствованной беседы и кое-каких других, не таких развернутых и не столь насыщенных информацией, мы решили отдохнуть в изрядно присмиревшем доме. Тем более, что нам со Стеллой настал черед уходить на ночную сторону. Своим благородным гостям я объяснил, что не угощаю их местными деликатесами вовсе не из-за отсутствия гостеприимства. А просто потому, что эта еда – не истинная. Не настоящая, а лишь изящный обман отсутствующих чувств. Символ. Может быть, она и представляет изначальный идеал чего-то, рожденного в темной земле Рутен. Однако это не значит, что она способна наполнить смертный желудок чем-либо, кроме бесплодных мечтаний.

Наши гости остались беседовать в парадном кабинете – том, где по моей мысли предполагались мебеля с бронзовыми и перламутровыми инкрустациями. Мы же с моей милой уединились в соломенной японской спаленке, к жестким подголовьям которой уже привыкли: на них не так сминались и без того перепутанные сном мысли.

Только вот в наших нынешних видениях мы побывали вовсе не в Рутене. И были вовсе не человеческими созданиями, а клинками – или даже одним клинком.

Я видел, как на ступенях гордо выпрямляется пленный рыцарь, От него я должен был взять почти всю кровь, чтобы не стоять нечестивому граду крепко – ибо мои высокие собеседники много позже угадали сквозь меня его будущий позор.

А моя подруга забрала алую жизнь у женщины, чье сострадание превозмогало разум и чья жертва крови удивительным образом дала Стелле понять, что именно произошло между мейстером и сэнией Марджан-Гитой семь лет – или семь столетий – назад.

Когда же мы вернулись к самим себе и своей разделенной сути, настало время решать.

– Ну да, нам было хорошо на Полях Блаженства, – говорил я ей, – однако это закон, что всё хорошее со временем уходит.

– Какое наше время, – отвечала она, то всхлипывая, то смеясь, – совсем короткое! – Я так боюсь, что оно свернется в точку… Как это говорят нынешние звездочеты? Схлопнется?

– Ну, мы из него выберемся, а дальше – оно или падет без нас, или без нас выстоит.

– Об Рутене я не беспокоюсь. Найдутся ему блюстители. Но за что всё это тебе ? За историю с сэнией Марджан? Так ее не ты сотворил, а твой мейстер, а развязывать придется вообще нам обоим. Нет – всем нам пятерым…

На эти слова ей ответил не я, но возникший в дверях опочиваленки Готлиб:

– Что поделаешь! Приходится платить не за то, что мы совершили, а просто за то, что мы есть в этом безумно расчлененном мире.

– За то, что мы живем в нем, – подтвердил священник.

– За то, чем мы являемся в глубине своей сути, – продолжила дама Марион, встав рядом со своим милым другом.

И вот пилигримы снарядились и вышли из дома.

Мимо струилась беспечная, многоцветная, взрывчатая жизнь, а мы шли против ее течения, будто сильные рыбы, и она спадала с нас прозрачным и призрачным покровом, как вода здешнего фонтана. Впереди я и моя девушка, сзади – трое пришлецов.

Мы уже выбрались из разноцветного спектра здешних красок, звуков и цветов, уже вплотную подобрались к переправе, когда…

Из-за прибрежных кустов на нас стремглав вылупилась жуткая тварь.

Широкое упитанное тело в редких клочках рыжевато-серой шерсти.

Длиннейший голый хвост с пышной кисточкой на конце, который яростно хлестал тварюгу по бедрам.

И целых три усатых и полосатых рыла, чьи пасти были утыканы острейшими белыми зубами, а зеленые глазищи горели адским алым огнем.

На слове «адский» я почти сообразил ситуацию.

Это был здешний вариант Кербера, трехглавого пса, чьим делом было не выпускать пленные души из места их обитания.

Только его мамочку, похоже, отоварил знаменитый Чеширский Кот.

Наша процессия слегка затормозила и даже попятилась, хотя по виду Странников не сказать было, что они так уж сильно испугались.

И тут моя рука нащупала в кармане… потеплевший от моего тела ошейник.

Я вынул его и покрутил перед носом трехглавого котяры.

– Вот, – сказал я. – Твой скромный родственник по имени Грибо посылает тебе большой горячий привет. Такой большой и горячий, что мы еле до тебя донесли. Примешь?

Он… Да! Он кивнул одной башкой и склонил перед нами все три. Я торжественно надел на среднюю шею Грибово колье, почти не удивляясь тому, что оно без труда налезло.

А после того Триглавец нас пропустил. Всех пятерых.

– Ты хорошо читал легенды о Финне, древнем предводителе фениев, – с удовлетворением в голосе заметил Готлиб, когда мы уже оказались на противоположном, вестфольдском берегу. – Как его отдали на растерзание псу, а он покорил того, лишь показав ошейник песьего братца, что состоял у Финна на службе.

– Да, – с удовлетворением в голосе сказала Марион, – наш избранник умеет превращать нереальность одного рода в реальность другого. А теперь давайте попрощаемся с ним и его милой.

– На мы же не знаем, куда идти! – робко запротестовала Стелламарис. – Кольцо это ваше…

– Твой кавалер будет почище самого Орфея. Уж если из ада вывел, то в раю как-нибудь да сориентируется, – ответил ей Готлиб.

– И да пребудет с вами благословение Божие! – кардинал поднял руку кверху – и отчего-то не перекрестил нас, а помахал белой ладошкой: взад-вперед и потом в обратную сторону.

IX. Свадьба над обнаженным клинком

Глаза-фиалки моей жены,

За вас моя жизнь пропала!

И славлю бузинную чащу я,

Где ты моею стала.

Г. Гейне

Торригаль

После того, как нас обоих, будто блох, вытрясли из ласковой перинки Элизиума, проблемы начались буквально сразу. Мне-то было хорошо: давний подарок моей милой в два счета преобразился в суровую комбинацию камзола, плаща (с рукавами, но мало напоминающего современный рутенский), обтяжных штанов до колен и мягких сапог со шпорами, которые, по-моему, означали принадлежность к среднему воинскому сословию. Вот еще бы в карманах что-нибудь позванивало…

Зато Стелла появилась на этом берегу Темной Реки точно такой, как родила ее мама лет этак….постойте… тысячу четыреста назад. Нагой, как клинок, то есть как я сам без моего универсального футляра. То бишь ножен.

Проблему надлежало решить побыстрее – кто знает, как в этом мире относятся к наготе!

Пришлось одолевать ее в два приема. Моя дама спряталась в густом придорожном кустарнике, а я как-то интуитивно вычислил неподалеку мелкое и бесперспективное зло. Проходимца, что вознамерился затащить в кусты девчонку и от души над ней поиздеваться. На нем лежала печать скорой и постыдной смерти, на ней, напротив, – чего-то не определившегося, но светлого.

Пока они оба еще не сблизились настолько, чтобы ей испугаться, я сам подошел к нему – как мог незаметнее для девушки – и накрыл своим живым серебром. Надо сказать, что всякие мелкие твердые вещицы, в том числе оружие и деньги, я могу переварить тоже, если постараюсь. Но на сей раз я решил попользоваться добычей иначе: когда в осадок выпало с десяток мелких серебряных монеток, я их подобрал. Нож с фасонистым выкидным лезвием, однако, положил на самом виду и придавил им тряпки неудачливого насильника. Брать их себе было как-то уж очень мерзко.

А чуть позже Стелла подобралась к одежкам какой-то селянки, беспечно развешенным для просушки прямо на кустах у побеленной хижины, и стянула длинную сорочку с вышивкой – по всей видимости, не ночную. Такого добра в мое время, как помню, не водилось. Кисет с двумя монетками, предназначенный в уплату, мы повесили на ветку рядом с остальным тряпьем.

Интересное дело! Я полностью сохранил способность охотиться в одиночку, как раньше, до появления моей ведьмочки, но к этому прибавился ее дар действовать по наитию. Интуитивно… Слова из разных эпох путались на языке. Может быть, оттого и всплыло наверх умение думать не головой, а нутром?

– Надеюсь, нас поймут правильно и не заклеймят меня как воровку, – произнесла моя Стелламарис на хорошем вестфольдском диалекте.

– В прошлой моей жизни таким пустяком можно было и не отделаться, – ответил я.

– Ну да. Кража добра ценой свыше одной золотой марки карается усекновением татевой руки, правой или левой по его выбору, – процитировала она.

Тут я догадался, что у нас прорезалась одна лингвистическая способность на двоих. И это касалось не только языка, судя по тому, как она быстро усваивала законы этого мира. Специфические законы, однако…

– Платьишко того явно не стоило, – утешил я. – И на ночевку в трактире, пожалуй, теперь не хватит.

– Где ты видишь трактир, чудак! Что впереди, что позади – луга да рощицы.

Верно. И море великолепного сельского воздуха – хоть ножом цепляй и на хлеб намазывай. Только вот ни ножа, ни хлеба…

И где мы? Не в Вестфольде, скорее во Франзонии, подумал я. Такие черно-желтые лапки и восьмерные кресты, что на Стеллином подоле, наши крестьянки вышивать не станут. У них куда лучше райские птицы да рог изобилия получаются.

Пока я размышлял, моя подруга принюхивалась по сторонам, вертя изящной рыжей головкой. Она почти не изменилась по сравнению с рутенской жизненной формой, разве что конопушки на носу объявились.

– Ага, моя ведьмочка что-то такое почуяла, – улыбнулся я. – Случайно, не колечко с морионом?

– Лошадей. Конский пот – он за версту шибает. Ну, за милю… – поправилась она.

И потянула меня в ту сторону.

«Золотистая» соловая кобыла с опущенным поводом, который волочился за ней по траве, была одна-единственная. Зато убрана весьма богато: высокое седло с широкими крыльями, обтянутое рыжеватой тисненой кожей, вальтрап очень тонкого бежевого сукна, позолоченные стремена, элегантные седельные сумки… Всё выдержано в одной гамме – в тон редкой масти.

– Красотища какая. Нет, ты прикинь, как я буду на ней верхом смотреться! – тихо возопила моя звездочка.

– Много хуже, чем на высоком помосте под самой петлей, – флегматично добавил я. – Присвоение особо ценного имущества, конокрадство и сокрытие возможного убийства.

– Сразу видно професиональный… – вознамерилась она съязвить и тотчас осеклась. – Ты почем знаешь про убийство, Хельм?

– Гляди. Сзади слева на седле петля, на попоне вмятина. Шпага или меч. Куда он делся? Путлища стремян подвязаны. Значит, хозяин расположился на короткий отдых. Сумы предназначены для дальней дороги – а оголовье простое, без железа и лобного ремешка. С таким только на леваду перегонять. Значит…

– Переняли вместе с грузом, – кивнула Стелла.

– До того убив или ранив владельца, который хотел оказать сопротивление разбою. Похоже?

– Н-ну… Да, наверное. А еще хитрая зверюга, прежде чем удрать, подождала, пока кабальную узду сменят на легкий недоуздок.

Тем временем кобыла подошла к моей ведьме и доверчиво обнюхала ей распущенные волосы.

– Хельм.

– Что тебе?

– За доставленную им в целости лошадь родичи хозяина не пенькой должны заплатить. И не… как это… батогами. А марками.

– Ты права.

– Тогда давай посмотри, что в сумах. Аккуратно. Я её подержу.

Я кивнул и полез внутрь.

Левая сторона. Кресало, трут, короткий кинжал в ножнах, спицы. Дичь жарить на костре? Крючок: вынимать из копыта камушки.

Правая сторона. Черствые лепешки и катышки сухого творога в плотном мешке. И то, и другое полагается размачивать, оттого и лежит на самом верху. Тугой кошель, завернутый в невыразительное тряпье (ай, молодец лошадка, что удрала!), что-то вроде офицерского планшета времен Второй Мировой. Ну да, это он и есть – со скидкой на иную эпоху. Карта, плоская книжка для записей или рисунков, свинцовый карандаш, плоский прямоугольник дорогой глянцевой бумаги, хитроумно сложенный и припечатанный сверху этакой красно-коричневой блямбой.

Письмо под сургучом.

Письмо.

– Эй, Стелла! – подзываю я. – Смотри. Парень-то был не простой дворянин из тех, что ищет приключений на свою голову.

Она подходит, придерживаясь за повод.

– Ты сумеешь прочесть, Хельмут?

– Попробую. Буквы какие-то мудреные.

– Ничего особенного. Ясный каролинский минускул. «V», «O» двойное, «N».

– О, теперь и я разберу. Фон Мергену, кастеляну…

– Ван Мергену, кастеллану. Коменданту.

– Вольного града…

– Или укрепленного города…

– Вробурга.

Это слово отчего-то падает на наши головы, как…. Как топор.

– Ну что же, – говорю я, – пока еще родных отыщем или обобранный безымянный труп посланника, а адресат – вот он.

Да уж. Кажется, нас прямо толкает к цели. Весь вопрос – что и к какой.

Теперь мы оба едем верхом: я в седле, моя спутница на широком крупе.

– А ты хорошо соображаешь в частном сыске, – хвалит она меня.

– Так же, как ты – в сравнительной лингвистике.

– Интуиция, милый. С моим-то практическим знанием языков…

– Всё забывал спросить. Ты кто по происхождению?

– Не пойми кто. Вроде маленькой эриннии, которую создали специально для христиан, чтобы совестью побольше терзались.

– И как ты сейчас себя чувствуешь, мстительница?

– Лучше некуда. Как будто все поры души открылись для того, чтобы воспринимать. Живу без оглядки.

Среди полей и лесов образовалась прогалина и на ней – разлапистое строение. Странноприимный дом или корчма.

– О-о, вот и трактир на наше счастье, – ответила мне моя девушка. – А то я вся озябла, да и вечер близко.

Мы подъехали. Замурзанный веселый мальчишка подскочил, чтобы принять повод, я снял с седла мою девушку и сумки с имуществом. Кошель я, естественно, уже давно запрятал за пазуху.

Внутри трактира было полутемно, пахло слегка подкисшим пивом и свежей выпечкой. Пышная хозяйка вполне цветущих лет, живая вывеска своего заведения, подошла, как-то не так озирая Стеллу – от непокрытой головы до босых ножек.

– Он меня от родичей в одной рубашке увёз, – ответила моя дама тихо и заговорщицким тоном.

– Ой, господа хорошие, – вмиг разулыбалась та, – дак вы, небось, ко Вробургу спешите?

Да-а…

– Почему ты так решила, сударыня…

– Грета я. Теплая Грета, Согретая Грета, как муженек кличет. Ну а как не понять – только вробургский господин без разговоров всех сочетает. На сословность не глядя и на чужие мнения.

– И что – такой добрый он?

– Справедливый. Лишнего никак не сотворит. Удачливый. И кони-то у него для продажи лучшие в округе, и монах-травник при ём шибко ученый, и рука счастливая. У меня обоих моих детей принимал – мальца и девку. Как по маслу выскочили, я и вякнуть не успела ни разу!

Грета помедлила и добавила с более серьёзной интонацией:

– И уходят от него легко да с легкой душой.

– Так что он – мейстер здешний? – спросил я, догадавшись по особенной интонации. – Мечник?

– Ну. Городской вообще-то. Вробургский, я говорю.

– Так это недалеко? – удивилась Стелла.

– Как сказать. Добрый день ходу получится.

Тут я сообразил показать ей золотой из самых невзрачных, слегка обрезанный по краям (так называемый квадрупль), чем вызвал восхищенное аханье.

– Хозяюшка, – попросил я, – поесть нам сообрази. Комната отдельная есть ли? Хоть каморка? Чтоб не тесниться в куче со всей честной компанией.

Тут же выяснилось, что хлеб еще теплый, мясной свежины нет, потому что весной скот не режут, но яечки имеются только что из-под куры. И парное молоко – хотя и пост, но корова ж раздоенная, прямо речка под кормилицей. И светелку она такой умильной парочке как следовает уберет.

А еще…

– Если благородный господин не поскупится еще на один такой квадрупий, я его будущей женушке кое-что покажу, – тоном заговорщика произнесла Грета.

Я заулыбался и кивнул.

И тогда она вынесла прямо в угрюмую обеденную «залу» старинный костюм франзонской невесты.

Атласный корсаж того очаровательного цвета, что называется «грудь горлинки», весь в шитье и лентах. Короткая, до щиколоток, юбка тонкого охряного сукна, из-под которой виднелась вся полоса рубашечной вышивки.

– Срачица еще была понизу, тонкая-тонкая, в две нити, дак сносилась уже, – вздохнула Грета. – В первую нашу ночку.

Две длинных нити бус – серебро и корольки.

И самое главное – шляпа. Широкая атласная же бледно-серая тулья унизана речным жемчугом в цвет, от нее волнами идут сквозные оборки – рясы, рясна.

– Играет как, – шепнула моя невеста. – Живой еще…

– Ага, – подтвердила хозяйка. – Я на ём сплю в неделю раз и в слабом уксусе полощу. Сил боле моих нету!

Я не удержался – отсчитал Грете аж два куска золота. Моих – не моих, а кто сумеет у нее отнять?

Переночевали мы успешно – ни блохи, ни клопы, ни плотские желания нам не докучали. И утром двинулись по дороге на отдохнувшей и хорошо кормленной лошадке.

Колечко с морионом нам явно ворожило. Ближе к середине дня народ стал попадаться гуще, и все почти шли в ту же сторону, что и мы. Оттого никакой лихой люд на нас не зарился.

Город-на-Скале открылся задолго до того, как мы его достигли – драгоценное навершие, что увенчало крутой утес.

У подножия горы столпился народ, который хотел попасть в крепость. Здесь, как я понял, была первая застава. Мы пробились вперед и попросили начальника стражей уделить нам минуту (собственно, полчаса) внимания. Я как мог разъяснил положение, в которое мы попали – почти не подоврав, свидетелем чему была небольшая круглая монетка с профилем какого-то не очень симпатичного монарха.

Кобылку и письмо у нас забрали, пообещав попозже отблагодарить господина Хельма Торига за спешную доставку по адресу того и другого; про золото не заикнулись – тоже понятно. Кто ж поверит, что воры и убийцы такое проворонили…

Так мы попали за стены крепости, и теперь только и оставалось, что проверить, не обманула ли нас судьба совсем уж круто.

– Ой, Хельмут, – вдруг громко шепнула мне моя ведьмочка, – тут дороги все из жесткого камня, а я как есть босая. Что делать-то?

– Ничего, – отвечаю я так же. – Смотри, все мужи́чки так ходят и их мужья: разодеты в пух и прах, а подошвы свои собственные.

Хельмут

Нет лучше способа поднять упавшее настроение, чем ранним вечерком прогуляться по кладбищу, прикинуть, сколько лет тебе ещё осталось. И порадоваться, что по старинному закону тебя после твоего мирного успения не будут совать в общую кучу – недостоин. Ибо мертвецы здесь понатыканы уже не лежмя, хоть и в десяток слоев, а стоймя. Еще здесь принято варить своих покойников в кипятке, чтобы мясо отделилось от костей – традиция пошла с паломничеств и дальних походов, так доставляли к месту постоянного проживания особо отличившихся святых и достославных военных предводителей. Бульон выливали в братскую могилу, кости в высоком кувшине везли на родину. И устанавливали над сосудом изящный столбик с приличествующей эпитафией.

С моими клиентами поступали не так вежливо: складывали в поленницу и заливали едкой смесью, будто их преступление сродни некоей повальной заразе. Если им отрубали руку или, скажем, ногу, – конечности тоже полагалось помещать на кладбище, – из вываренных мелких косточек выкладывали орнамент, украшающий чью-либо старинную семейную усыпальницу. В качестве оберега от злой силы или символа конечного исцеления души и плоти…

Трупы хоронят своих мертвецов. Один мой знакомый циник говаривал, что человек тремя способами удобряет за собой землю: кровью, дерьмом и тленом. Так вот – мой Вробург удобрен куда жирнее поля боя, на котором состоялась грандиозная битва народов. Основание из чужой плоти, ограды из чужих костей, чужая кровь в жилах…

И оттого, наверное, наш кардинал, отец Армана Шпинеля, последнее время невзлюбил город. Надо будет при случае спросить сынка.

Нет, хорошо, что я хотя бы после смерти выйду за городские стены! Кувшин получится нетяжелый, а навар можно пожертвовать саду нашего Грегора…

Эк размечтался, одергиваю я себя. Монашек-то тебя постарше будет. Иди лучше домой, философ домотканый, Грегор уж вовсю дожидается, чтоб повечерять.

Идти, кстати, недалеко. Под самой городской стеной лепятся – точно стрижиные гнезда к обрыву – нищенские лачужки и опрятные малые домики девок. Все они по весеннему времени в цветах и не выглядят убого, напротив. Сервета моя и то мне изменила с таким домиком – поселилась вместе с подружкой. Однако наш сад забивает всё окружающее – пена сирени, лиловые, белые, голубые, пурпурные гроздья.

И прямо посреди этого ароматного безумия возвышаются двое. Кавалер и его девушка.

Он похож на хозяина небогатого поместья: весь с ног до головы в темном и скромном, однако шпоры недвусмысленно указывают на дворянство. Она – богатенькая селянка из тех, кто с самоотвержением поправляет дворянину прохудившийся карман. В едва ли не в бабкином наряде – такие сто́ят никак не меньше моего двухмесячного жалованья, сплошной жемчуг, серебро и кораллы. Но босиком, что доказывает одновременно крестьянскую прижимистость и сословный девичий стыд. За второе не очень поручусь – кавалер держит красотку на руках, так что роскошные, прямо-таки из красной меди спряденные волосы почти закрывают ему лицо.

– Мейстер Хельмут? – говорит мужчина, убирая свою даму с фасада. Лет сорока, высокий, холеный, длинные седые волосы, кустистые брови над серыми глазами. Что-то кольнуло мне под ложечку…

– Да, к вашим услугам…

– Хельм. Пока просто Хельм. И девица Мария Стелла.

Просто Хельм. Просто Мария…

– Так что вам до меня и что мне до вас, господа хорошие?

– Заключить брак. Мы очень просим, поймите. То есть мы уже беседовали с фраем Грегориусом из Ассизи, и он согласен нас повенчать по полному обряду. Но нам…

Девушка выпрямляется и продолжает куда более уверенно:

– Мы хотим, чтобы всё было закреплено двойным узлом. Перед Богом и над обнаженным Гаокереном. Фрай Грегор считает, что это вполне соответствует каноническому праву.

– Насчет платы также не беспокойтесь, – говорит вслед мужчина. – Для нас дело не в деньгах.

Я пригласил парочку в дом, чтобы оказать гостеприимство. Точнее, чтобы потолковать с моим монахом, прежде чем решить.

Он и верно был внутри – сидел за столом, накрытым на четверых, и от прилива смутных чувств ерзал на месте.

– Что с тобой, Грегор? – говорю я.

– Хельмут, – с тоской просит он. – Давай выйдем, а?

Я тихонько улыбаюсь молодым – извините, мол, – и тащу монаха в сад.

– Что тебя в седалище укусило?

– Хельмут, он почти что твой тезка.

– Так меня не Авессаломом каким-нибудь зовут и не Мельхиседеком.

– Хельм, ты часто в зеркало смотришься? Хотя бы в наше стальное, мутноватое такое?

– А что?

– Он твой старший близнец. Только брови иные, лохматей – и сам цвета другого. Бледный. Ты ведь порядочно загорел от работы… гм… на свежем воздухе.

– И что, его деньги оттого стали хуже?

Но меня тоже проняло. Зайдя в дом и рассадив гостей по местам, я бормочу нечто типа того, что для венчания по всей форме нужны двое свидетелей, и покидаю собрание. Как я думаю, кавалер с дамой поняли мои слова так, что сидеть за одной трапезой с палачом им не стоит.

Но на самом деле я почти бегу именно за кумом и кумой.

Улицы почти пустынны: в городе Событие. Именно так, с прописной. После семи лет тягостного ожидания герцогиня Розальба изготовилась, наконец, подарить Вробургу наследника. Сам его светлость Рацибор находится, как и положено верному супругу, в отлучке, но людей как во дворце, так и в его окрестностях хватает. Рождение персоны такого высокого ранга должно происходить при свидетелях – во избежание подмены. Королевы, бывало, посреди большой площади рожали, на помосте, обтянутом алой тканью.

Вот только продолжается бдение у ложа вторые сутки и собрало вокруг себя тьму лекарей и акушерок…

По счастью, наш дорогой Мастер Оружия находился во дворе центральной башни вместе с молочным братцем – упражнялись на тяжелых шпагах. Тоже было раньше немалое удовольствие – смотреть, как она гоняет Шпинеля по всему двору, будто ощипанного куренка. Нынче Йоханна возмужала, поширела в плечах, темные усики над верхней губой назойливо просят бритвы. Однако и Арман стал неплох – не мальчик, но юный мужчина, широкоплечий и с золотистой, под цвет буйной шевелюры, бородкой. Валять по булыжнику его уже никому не удается, скорей уж валяет он сам: в шаферы или в дружки его зовут часто, особенно простые горожане – а уж там он ко всеобщему удовольствию пользуется правом первой ночи. Детишки получаются чудесные – прямая выгода Вробургу!

Когда я на правах старого знакомца издали помахал им рукой, они как-то уж очень охотно оторвались от своего любимого занятия. Но как только объяснил, в чем нужда, Йоханна слегка поморщилась:

– Не то чтобы мне тебя выручить не хотелось, Хельмут, – только времена какие-то двусмысленные настают. Слышал? Король наш умирает.

– Он уже года два как того, – киваю я. – Точно по предсказанию.

– Герцог Ястреб заваривает новую сечу и сыновей туда тянет. Борьба за престол. Депешу о том пытались перехватить их соперники, чудом на место прибыла. Гонца, что вез ее во Вробург от нашего соглядатая, отыскали позавчера пустым и мертвым.

– Ты мне такие вещи говоришь…

– Завтра об этом все вороны на городском торжище каркать станут. Так кто они, твой барчук и вольная крестьяночка?

– Некто Хельм и…

– Стой, – прервала она меня. – Если Хельм Торриг – так это он и привез депешу. И коня гонцова привел. Так вот. Мы со Шпинелем идем сейчас же – и беспременно.

…Грегор вытаскивает из-за пазухи массивное, как камень, распятие – обыкновенно он стесняется демонстрировать вробуржцам, какой он набожный. Арман становится за невестой, Иоханна – за женихом. Начинается обряд: не так чтобы очень торжественно, ибо у невесты по-прежнему отсутствует обувь. Выдать из вещей, по закону оставшихся от умерших клиентов, я постеснялся.

Да, но вот я сам зачем-то покрыл себя алой мантией с золотыми фигурками. Никогда не делал того на свадьбе – однако и двойных уз раньше ни на кого не налагал. Ибо в момент, когда священнику полагается обвязать скрещенные руки новобрачных узким алым с прошвами полотенцем, я вынимаю из ножен Гаокерен и кладу на низкую подставку перед ними.

Чуть помедлив, но без всякого страха и смущения Хельм и Мария Стелла протягивают руки над обнажённым лезвием.

Брак совершен.

– А теперь обменяйтесь кольцами в знак заключения… на том же дыхании бубнит Грегор.

– Ты что – у них же нарочно не куплено, с мечом обручаться не полагается, – шиплю я.

– Мейстер, – вступает здесь Хельм. – Довольно одного твоего, если позволишь. С морионом.

Никто не знал об этом, кроме Армана и его матери. А Шпинель никак не успел бы…

Поэтому я с совершенно пустой головой протягиваю руку к шее и снимаю гайтан, зажимая камень-оберег в кулаке. Стягиваю с камня кольцо и протягиваю жениху.

– Вот. Теперь отдай невесте… Торригаль.

И поворачиваюсь, чтобы уйти.

Иногда самое заветное, самое слезно вымоленное чудо ударяет по тебе как тупая и глухая кувалда.

Грегор понял всё и куда больше. Удивительное дело – в историю похороненного меча я его не посвящал. Но эти братцы-исповедники… Не напрасно они требуют, чтобы грешник не просвещал их по поводу деталей, потому что им, с их опытом, достаточно легчайшего намека.

И что вместо клинка к нам явился человек, хотя уж очень необычный – даже двое людей, как догадался Грегор, – это для него оказалось совсем обыкновенным чудом. Не сильнее пресуществления.

Поэтому в час, когда я лежал на своем узком ложе как гашишин, одурманенный ядовитым соком, и бредил, монах принял от обоих супругов уговоренную плату, упросил Марию Стеллу взять у него потертые женские сандалии, в которые не сумел влезть сам, и препроводил их обоих во временно пустующую «травяную» клетушку для ночевки. Ибо ворота города были давно уже заперты.

Торригаль

Внутри не оказалось ничего, кроме подстилки из сухого чистого тростника.

Неудивительно – помещение совершенно нежилое, здесь монах, как я думаю, вялит свои лекарственные запасы. Хорошо еще, что та женщина-воин догадалась притащить из караулки лежак, накрытый старой попоной, а молодой рыцарь – кувшин со слабым вробуржским вином и солидную краюху теплого хлеба вечерней выпечки. Мы со Стеллой удивились еще, как скоро и как бескомпромиссно в нас пробудился простой человеческий аппетит.

И вот мы ломаем хрусткую корку прямо руками и запиваем хлеб чудесным игристым питьем – чуть крепче сусла, много душистее сидра.

– Я боюсь, – смущенно проговорила моя подружка, наконец отложив кусок и вытирая влажный рот рукавом своего наряда.

– Я тоже, – внезапно признался я. Хоть на моей стороне был весь мужской опыт моего мейстера, а она много чего видела за годы своих скитаний, мы оба знали, что это ни в чем сейчас не поможет.

– Сними это, спрячь подальше, – она сама протягивает мне свою жемчужную корону. Я перекидываю через ее головку бусы, расшнуровываю и стаскиваю с нее корсет, с себя камзол. Она бросает наземь юбку и дотрагивается до пояса кюлот. Из штанов, чулок и башмаков я выступаю сам, чертыхаясь в душе, что выходит так неизящно.

Она тоже выпутывается из своей грубой сорочки и встает передо мной очень прямо – белокожая и рыжеволосая.

И – никакого прежнего колдовства. Только два сгустка смертельно иззябшей плоти.

Мы опустились – сгрудились на топчане, обхватили пальцами, впились колючками, проросли друг друга насквозь. Единение…

Вибрирующая струна, что натянута между гулкими сердцами.

Губы ищут осколок тепла в ледяной глыбе и находят другой рот с лепетом невысказанных слов внутри, что перетекают на язык струйкой меда. Руки стискивают плечо и плетьми ниспадают вниз, на грудь, пытаясь удержаться за крошечный пупырышек – бутон сирени, который набух млечным ароматом, разлитым по всему телу. Крошечное углубление в выпуклой чаше, изваянной из холодного мрамора, выворачивается наружу, прорастает иссохшей перекрученной пуповиной, сплетается с так же рвущейся навстречу виноградной лозой, выбрасывает листья. Бедра ложатся на бедра, скользят навстречу, тетива натянута, стрела направлена в цель, в самую сердцевину ловушки, с болью смыкающейся вокруг нее, подобное встречает то, что ему не подобно, не подобает, непристойно, бесстыдно, освящено, свято… Кровью и влагой, слизью и семенем, плачем и стоном радости.

Струна рвётся. И мы смыкаемся в одну и ту же смерть.

Хельмут

Мой бред был нарушен, как мне показалось, сразу, а на самом деле – часа через два. Стуком в незапертую дверь.

Когда я дотащился до нее, на пороге уже стоял Грегор и толковал с одним из придворных медицинских подмастерьев. Оказалось, нас обоих призывают ко двору. Ибо еще вчера у герцогини определили поперечное положение плода и все ждали… Чего? Что он сам повернется как надо или что рассосется, как не бывало его? А теперь имеются только два выхода: резать чрево снаружи – и хорошо, если одурманив саму мать, – или извлекать дитя изнутри кусками. Самая палаческая работенка!

– Грегор, маковой настойки побольше, – скомандовал я. – Зелья из пшеничных рожков, этого самую малость. Только повредит сейчас, я думаю. И мою родильную сумку, живо!

И пока он суетился с привычной для нас сноровкой, наведался на склад моих диковин. Там в особом плоском ящике были разложены тонкие кинжальчики для скальпирования, то есть для снятия кожи. Очень острые и с длинной ручкой. Я отобрал два самых длинных и протер алкоголем из бутыли, потом отлил оттуда в подвернувшуюся склянку и закупорил ее притертой пробкой. В суме у меня всегда хватает крепкого белого вина, имеется и кусок дорогущего невонючего мыла, и едкий стерженек для затворения крови, но запас от животинок никогда не мешал. Животинки – это перевод Грегорова словца «анималькули». Будто бы любая хворь, в том числе родильная горячка, происходит от вредных невидимок, что множатся с уму непостижимой быстротой и отравляют тело хозяина своими экскрементами.

Втроем мы прямо-таки ворвались в башню и, запыхавшись, поднялись по винтовой лестнице на второй ярус. Ход для слуг – и для тех, кого не хотят особо видеть.

В покоях сгрудилось неимоверное число лекарского и прочего народу. Розальба в широком свободном платье, замаранном своей кровью, лежит посередине на широкой родильной постели с упорами для ног – без чувств и, так я думаю, уже без болей. Как я понял, воды отошли сразу, а схватки кончились уже давно.

– Вон отсюда, вы, – скомандовал я лекарям и высоким наблюдателям сразу.

Знали меня, однако, они все – и очень хорошо. Послушались без споров.

– Грегор, мы одолеем? – спросил я, лихорадочно намыливая руки и протирая их тряпкой, смоченной в спирту. – Надо его повернуть за ножки.

Он кивнул – не то чтобы уверенно. В одной из книг, которые достались нам от покойного Олафа, похожий фокус проделал один коновал, даже рисунок жеребенка был довольно четкий.

– Тогда накапай ей мака и влей. Зубы ножиком разожми.

Шейка матки уже была раздвинута как при потугах – но оттуда виднелась не макушка младенца, а некая бесформенная и алчная тьма. Я погрузил в нее правую руку, левой массируя снаружи огромный, как гора, живот.

Так, ножки справа, головка слева – аж стенку распирает. Купол вверху чуть дрожит, может опасть, шейка – стянуться, сдавить руку, оттого я и прошу монаха влить в роженицу опий. Чтобы расслабилось внутри. Так, вроде начало действовать. Не рано? А, можно – не можно, однако придется. Я просовываю кисть в утробу, раскрываю навстречу темноте – и нащупываю нечто мягкое, щекочущее, нежное – волосы. Он так близко? Или рука вытянулась так далеко?

Ушко, плечо, спинка. Ягодицы. Ножки – одна наверху, другая под ней. Плоть скользит, тает под моими грубыми пальцами, но я крепко ухватываю то, что наверху, и начинаю продвигать к выходу, чуть надавливая и направляя снаружи другой рукой.

– Не дышит, – вдруг говорит монах.

– Ему и не положено.

– Она. Опий.

– Не отвлекай меня. Петлю давай!

Это чтобы накинуть на нижнюю ножку и придержать – а то могут разойтись, как рогатка, и распялить младенца поперек мешка.

Ну, пошло понемногу. Ровно, равно, постепенно… Распрямляем тело… Крошечные ступни уже близко к выходу…

Тут Розальба судорожно вздергивает голову кверху и пытается приподнять низ. Мою руку сдавливают стальной испанской перчаткой, кости хрустят. Но – о чудо! Младенец подается вперед обеими ножками сразу. Уловив момент, когда жесткая хватка чуть ослабевает, я перехватываю, тяну их на себя. Смертный пот заливает мне глаза. Упираюсь пяткой в пол…

– Грегор, хватай меня за спину. Держи крепче.

Вот! Рождаются ножки до щиколоток. До колен. До ягодичек. А дальше – младенец ласточкой прыгает к нам в подставленные ковшом руки, я тотчас перехватываю канатик зажимами, рассекаю скальпелем.

– Она живая.

– Уж почувствовал, – ворчу я. – Как есть почувствовал. А этот… упрямый сиделец как? Черепушка не свернулась набекрень? Мелкие косточки не повредились? О-о, даже дыхалка слизью не забита? Вот и добро, вот и чудно. Теперь шлёпни его, поросенка этакого. Да как следует!

И замерший в благоговейном страхе воздух прорезает истошный вопль торжества.

Торстенгаль

Мы спим спина к спине, как чуткие бойцы. Распластавшись один поверх другого, вытянувшись по всей прямоте, стеснившись в узком футляре. Нет волшебства, нет колдовства – в них лунный свет угас. Благая ночь уходит прочь, день настигает нас.

Хельмут

Меня хватает единственно на то, чтобы помочь монашку обтереть малыша и мать водой с небольшим количеством аквавиты, поправить на родильнице саван и положить ее сына поверх него, чтобы слышал материнское сердце. Потом мы вываливаемся навстречу ждущему и жаждущему народу, и я бормочу:

– Оба живые. Мальчик. Идите к ним.

Торжества и поднявшемся ропоте что-то не слышно, тем более восклицаний типа «У нашего герцога родился наследник». Хотя, может быть, еще рано?

Удаляемся мы тем же узким торным путем, каким пришли. Уже во дворе нас нагоняет Йоханна:

– Мейстер Хельмут! Отец Грегориус!

Мы оборачиваемся.

– Идите прямо к себе и никуда оттуда не выходите. Есть приватный разговор.

Замечательно. Я так их люблю, эти задушевные беседы с глазу на глаз. Особенно с личностями, которые давят на тебя всей силой своей власти…

Дом оказывается не заперт – выскочили мы двое впопыхах. Внутри ни единой живой души. Дверь в каморку распахнута, и куда улетели нарядные пташки – неведомо. Что было ночью, в то мало верится ясным днем. Случилось оно или не случилось?

Одно утешение: Гаокерен лежит там, где я его тогда сложил: перед самодельным алтарем. Ножны сияют дорогой серо-золотой и кораллово-красной отделкой, под круглым яблоком оголовья – полупрозрачный черный кабошон, какой-то странный вырез под крестовиной и…

– Хельмут! – говорит мне из-за плеча Грегор. – Этих выпуклых головок на поперечине ведь точно вчера не было. Я не такой слепой, каким кажусь.

Зато вот я… как раз это самое.

Вверху тонко проработанное женское личико как бы сплетает свои кудри с кроной волшебного дерева. Внизу… да мне и переворачивать клинок не надо, чтобы угадать свой скульптурный портрет в серо-стальных тонах. И надпись. Вот ради нее я наполовину выдвигаю острую сталь из ее влагалища, переворачиваю кверху «мужской» стороной и читаю: «Всякий раз, опускаясь вниз…»

Довольно.

X. В сторону Сконда

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

В. Шиллер. Лесной царь

Говорят в Вестфольде: глянул на тебя староста – шей торбу, суши сухари. Этим я не занимался, однако длинный холщовый чехол на Гаокерен соорудил. Или – Торригаль? Как теперь называть меч-оборотень – не знаю.

А наш Мастер-Оружейник пришел ровно через сутки и в совершенно невообразимом наряде: темно-бурое какое-то платье метет мостовую, голова укрыта черной вдовьей шалью. С постели нас с Грегором подняла, безумица. Да уж, приходит она редко, зато метко. Нисколько не чинясь…

– Теперь слушайте, господа мои, – приказала с ходу, – и очень внимательно.

Краснобайством она никогда не отличалась, зато мы с монахом поняли всё зараз и на всю оставшуюся жизнь. И касалось это вчера рожденного мальчишки.

Как можно легко догадаться, граф Рацибор взял жену из-под покойного Олафа непорожней. Пока согласовывали объем приданого, пока шел траур, то, се – пузо уже подкатило под самый нос. Выждать еще малость, пока не разродится? Да политическая обстановка в стране знаете, какая нестаби… Непрочная, в общем. Признать своим, тем более что расхождения в сроках почти что нету? О, да это ни в какие рамки не помещается. А высокородный гонор куда девать? А завоеванное Олафово наследство кому скормить – его же исчадию условно мужеского пола, так, что ли?

В общем, крепко поспособствовали решению каверзного вопроса те самые черные пшеничные рожки, что повивальные бабки используют для ускорения родов и – очень кстати – для изгнания крупного плода. Я это знал и спорынью тоже применял, но с умом. Не на шестом месяце, уж точно.

Ну, повенчали молодых расчудесно, а потом лекари признали у новобрачной неизлечимое бесплодие. Выкидыш за выкидышем.

– А когда уже дело почти дошло до расторжения брака… До ходатайства перед кардиналом-епископом…

– Тогда появились рутенцы, – продолжала Йоханна. – Белые колдуны, как их называют. И предложили госпоже Розальбе укоренить в ней уже оплодотворенное и подрощенное яйцо. Такое, чтобы ей почти невозможно было его скинуть.

– О чем-то похожем я слышал, – с важностью произнес мой Грегориус. – В принципе, но отнюдь не на практике. Заменительные матери. Типа живой шкатулки.

– Сказания о богах и героях вы слыхали, милейший, – вздохнула Йоханна. – Или байки из склепа.

– Только этот младенец благополучно созрел, – продолжил я. – Вопреки всем природным установлениям.

– И успешно родился по милости вас обоих, – закончила наша собеседница. – Семимесячным, но вполне доношенным. Появился на свет поперек судьбы, как вовсю о нем судачат.

– Герцогиня что, пошла на эту авантюру без благословения мужа и свекра? – спросил я.

– Одного свекра.

Который уже торопится ухватить Вробург всей своей мощной дланью, чтобы укрепиться на случай своего же мятежа против умирающего владыки. И тащит за собой обоих отпрысков мужского пола – среднего и младшего.

– Ох, мейстер, – возникает прямо передо мной жутко переполошенный Грегор. – Ведь этот малыш теперь не просто наследник нашего Вробурга, а в случае победы «ястребов» – первый из внуков короля Франзонии. Старший сын, то есть Оттокар-юниор, как-то не по правилам женился – на мелкопоместной, что ли, – и теперь майората не примет. Рацибор следующий по порядку.

Да черт с ним – рассусоливать тут о правах и обязанностях! Главное – моему крестнику грозит опасность. И нешуточная.

– Слишком много обстоятельств наложилось друг на друга, – кивает Йоханна в ответ на выражение моей кислой физиономии. – И вас обоих, мои милые спасители, уже готовы прилюдно ославить колдунами. Ведь на памяти горожан еще никому это не удавалось – извлечь застрявшего младенца, не убив матери.

Тем более, что уж его никто не хотел иметь живым… Разве что Розальба. Да или нет?

– Вот мы сразу и принесли Ортоса к вам, – неожиданно заканчивает моя собеседница. – Потому-то я в этих жутких тряпках…

Известие так по мне ударяет, что я наотрез отказываюсь понимать бабскую логику.

– Ну, глупо же, когда малого ребенка волокут двое мужчин. Отец и мать, старший брат и кормилица – это еще хоть в какие ворота пролазит… – продолжает Йоханна.

– А второй – это твой молочный братец, что ли? Арман?

– Шпинелька, разумеется, – она смеется. – Я его в саду оставила с дитятей нянькаться.

Тотчас же наш монашек ринулся смотреть чудное зрелище.

А я деловито спросил:

– Это ее сиятельство вам приказала?

– Попросила.

– Не спрятать, а вообще увезти куда подальше.

– Именно.

– Кормить грудничка имеется чем? Мамку, что ли, с ним посылаете или мне Сервету для того вызвать?

– На одной из лошадей вьюк с таким хитрым рутенским молоком. Сухое, как порох, но в теплой воде растворяется. До границы вам хватит.

– Какой – скондской?

Все прочие страны нас троих без лишних слов выдадут Оттокару.

– Именно. Туда вам и подорожная выправлена. И таможенные документы с указанием суммы в золотых и серебряных марках.

Марки – это ценно. Я-то уж думал, что нас с монашком голенькими на тот свет спровадят.

– Мне нужно хоть кой-какое имущество собрать.

– Да, мейстер, и еще крепко почесать в своей умной головушке. У тебя никак фантомная боль в пятом шейном позвонке возникла?

Умная женщина, однако. И слова заковыристые медицинские знает.

– И найти лошадей.

– Нет, знаешь что? Я ведь приказала старину Черныша тебе подседлать. А Шпинелю – Дюльдюль. Они оба еще вполне под седло хороши.

– Шпинелю?

– Братец прямо-таки в бой рвется. А в стенах крепости получится разве что долгая и нудная осада.

Я понимаю куда больше, чем сказано. Как всегда – или, хотя бы, очень часто.

– Так ты остаешься, Йоханна? Одна?

– Хельмут, ван Мерген, кастеллан Вробурга, отвечает за людей и стены, Мастер Оружия – за острую сталь и взрывное огненное зелье. Нельзя мне дезертировать, понял?

– Даже если горожане вспомнят, что ты ведьма.

– Это уж точно. И ведь вспомнят без лишних дураков. Знаешь, откуда пороховая селитра берется? Дерьмо из нужников сгребают в такие большущие котлы и кипятят. Я думаю в случае осады разместить говенную мануфактуру на крепостных стенах, чтоб прямо на супостата смрадным духом несло и дымом.

Я представил картинку и рассмеялся в душе.

– Ну вот, – продолжала она, – понимаешь? Уж что написано на лбу или привязано к шее, – того по кривой не объедешь. Ладно, хоть тебя, монаха и Шпинельку подальше отправлю. Без вас Вробург устоит, без вас и падет.

Потом мы с ней отправились производить досмотр казенному имуществу.

Арман сидел в кустах сирени, баюкая подозрительно тихий сверточек. Я сперва подумал, кто-то шибко умный догадался напоить ребенка молоком с моей любимой настойкой, но Йоханна заверила меня, что Ортос всего лишь унаследовал от кого-то из истинных родителей незлобивый нрав и умение при любых обстоятельствах спать во все носовые завертки.

Лошадок, привязанных к кольям низкой ограды, оказалось целых три. Дюльдюль с немного проваленной спиной (добрую дюжину разков ходила с отвисшим до копыт брюхом) – это, понятно, для нашего красавчика. Для меня в самый раз придется молодчага Черныш с крошечным клобучком на лбу, прикрытым полуседой челкой. Скромный караковый меринок из их потомства, по всей видимости, был приспособлен для тяжестей. Седла и вьюки лежали рядом со Шпинелем, а сами четвероногие скоты усердно рылись мордами в кустах, отыскивая среди цветков сирени пятилепестковые: всем нам на счастье.

Арман привстал с места и предъявил нам запелёнутого по уши младенчика.

– Вот еще что, – проговорила Мастерица Оружия. – Смотрите оба.

Она выпростала ручонку из пелен.

В первый раз Ортос был мокрее мыши, в точности, как я сам, оттого и незаметно было. Теперь ясно было видать, что он весь в пушке – с ног до головы, как я думаю. Реденьком, но заметном.

Лишняя отметина тварей с той стороны.

– Оттого и покрестили Ортосом, «Медвежонком», – объяснила Йоханна. – Как древнего героя.

Ну, главные слова были сказаны все. Между делом я попросил нашу воинственную даму проследить за садом и грядками лекарственных трав, о которых особливо сокрушался наш монашек, оказать профессиональную заботу тем моим клинкам и прочему железу, что я оставляю преемнику (может быть, одному из тех моих невредных парней), малость приструнить Сервету, чтоб не шибко по мне выла, а затем отнял Орта у Шпинеля и навесил на монаха. Тому эта ноша явно оказалась привычней, тем более что ушлые рутенцы преподнесли в качестве приданого еще такую плотную повязку через плечо, куда полагалось укладывать грудничка при переноске. Слинг называется. Мерина, который, оказывается, не только под вьюками умеет ходить, тоже подобрали с умом. Хорошо обученного иноходца, чтобы, значит, дитя не колыхал слишком и его няньку и кормильца-поильца не бил седлом в задницу.

Перед самым отбытием, уже совсем близко к утру, я пошутил:

– Госпожа Оружейница, вот еще бы на Сейфуллу наткнуться прямо у порога крепости. Он же такое вроде обещал. Если ты пойдешь по пути и так далее. Или, может, Дюльдюль по запаху его определит?

Йоханна кивнула:

– Что бы то ни было, а как истинная ведьма говорю тебе: отыщешь ты своего любимого Туфейлиуса. Стоит только на это решиться.

И махнула вслед нам рукой.

За воротами Арман спросил:

– Мейстер, я по-прежнему твой эсквайр?

– Ну да, если охота. Ребек при тебе ли?

Он радостно улыбнулся.

– При мне.

– А зачем на обувь рыцарские шпоры с колесиками нацепил, если ты эсквайр? Лошадь напугаешь.

– Они тупые, скругленные. Для чистого фасону, мейстер.

– Тогда ладно – носи уж.

Так и поехали: я при моем возвращенном мече без имени, закинутом за спину, Арман – при ребеке и шпаге, а единственным орудием монаха был младенец.

Ортос и в самом деле оказался славным мальчишкой – и совсем невредным. Корми его почаще и перепеленывай из мокрого в чистое – спит и даже во сне улыбается. Грегор вещает, что это беспричинное, мелкие лицевые мускулы дергаются. Если бы… Когда отрубленная голова вдруг начинает гримасничать, так и думаешь, что ее настигла запоздалая боль. Не совсем беспричинная, кстати.

Нет, этот покладистый человеческий медведик – чистая радость для нас. Вот только сосут и слюнявят всё, что в рот попадет, и писаются на человека они все на равных, что капризники, что тихони. Так что мы совершенно погрязли в стирке. На каждом привале разжигаем костер и ставим над ним котелок, замачиваем в кипятке тряпки и разводим молоко теплой водицей, а сами, между прочим, на одних холодных блюдах прозябаем…

И еще наш монах вконец распелся. На привалах и между ними вынимает Орта из подвесной люльки, потряхивает в объятиях и нежно так гнусавит что-то вроде нижеследующего:

«Шумом птиц, пеньем гроз, щебетаньем листвы

Я владел, не платя ни черта;

Я именье свое, будто пыль, расточил

И бродягам отдал – как по ветру пустил:

Здравствуй, Дама моя – Нищета!

Славословья тебе распевал я взахлеб,

Дождь и сумрак я пил допьяна;

Для тебя из людских неподатливых скал

Стены ставил и храмы, как песни, слагал,

Ты царица моя – Тишина!

Дольный свет – что бельмо на глазу мудреца,

Этот мир – прокаженных юдоль;

Я скитаний клубок размотал до конца,

И звезду я сложил из колючек венца,

О подруга моя – Боль!

Я хулой, как водой, до ноздрей напился,

Не допить, не дожить, не допеть, —

И стоит острой гранью у горла вода,

На ладонях моих – два отверстых креста.

Здравствуй ныне, сестра моя Смерть».

– И вот что это за белиберда? – сердито спрашиваю я. – Разве годится таким грудничка пугать?

– Я совсем тихонько. Почти неслышно, правда.

– Только не добавляй еще, что он слов не понимает. Про всякие там ужасы жизни. И ритм для колыбельной не подходит, и тема не та…

– Я ничего другого не знаю. Ну, не умею сочинить.

– Литании Деве пой, что ли. Или рождественские гимны.

– Там тоже ритм не колыбельный, Хельм.

Тем временем наша процессия продвигается на север – всё дальше и дальше. Однако воздух отчего-то становится теплей свежее и чище, ветер – мягче, будто им нас уносит в сторону юга, а мысли, что приходят в голову, – беззаботнее.

И вот в один прекрасный день мы видим впереди странную процессию, что идет в одном направлении с нами. Вереница серых ишачков с благолепными мордами – это легко видно с спины, как и щеки, что отъелись на манер удачливого хомяка.

Переднего ослика ведет под уздцы некая фигура, закутанная в балахон и головное покрывало. На том животном, что за ним следует, пригнулась к седлу гибкая фигурка в чем-то вроде рогожного мешка с головы до пят. Все прочие места заняли разновозрастные и разномастные ребятишки – кто на седле, кто без седла, кто в перекидных сумах.

Это был, разумеется, бродяга Туфейлиус со своим нажитым имуществом.

Я крикнул, караван стал на месте.

Мы поочередно обнялись, что заняло довольно много времени по случаю всех возможных перекомбинаций. Больше всего радости досталось, конечно, на долю драгоценной кобылы.

– Ты отчего в город ни ногой, а?

– В любой крепости стены прямо на голову садятся и разум через уши выдавливают, – хитренько усмехается он.

– А как вышли из стен наружу – ты тут как тут. Подстерегал нас, что ли?

– Ну, не совсем. Других дел было в достатке.

Рабиа улыбается через широкую прорезь в своем мешке, которая оставляет видимыми одни глаза. Ну конечно, как я мог даже помыслить, что она не наведается во Вробург ни разу – и особенно во время головокружительный площадных спектаклей, когда от всякого приезжего народа не протолчешься? Сейчас при ней нет ее «Задиры» – он перекочевал к мужу и горделиво торчит у него за поясом.

– Слушай, Хельмут, – говорит Сейфулла с ходу и деловито. – Мы уже скоро подойдем к самой границе, а там живая квота. Знаешь, что это?

Я не знал, по крайней мере, точно. Последняя придумка здешнего короля и герцога Оттокара, пока этот последний был еще в фаворе.

– Дети – неотъемлемое достояние Франзонии, поэтому перевозить за рубеж их можно в количестве не более двух на человека. А у нас, понимаешь ли, семеро да еще один батинит… Скрытый, то есть. Вот в ней, – он деликатно показал на Рабию. – Можно подумать, я их купил, а не сам сделал.

– Распределить предлагаешь?

Он рассмеялся, показав белейшие, как и прежде, зубы.

– Вас трое и один малыш. Мальчик?

Я кивнул. Распространяться, кто это, не имело смысла. По крайней мере, здесь и сейчас.

– У нас трое мальчишек и четыре девицы. Восьмеро на пятерых. О, теперь еще двоих усыновить можно для круглого счета, верно я говорю, Рабиа моя?

– А то, может, засучим рукава и сами сделаем, раз ты такой шустрый, о муж мой? Стоянок впереди еще добрых полдесятка.

Однако мы всё же решили не следовать путем соблазна: всякие младенцы и так проели нам широкую плешь. Дети подобны добрым делам – ведь известно, что всякое благое деяние, сотворенное тобой, обычно рикошетит прямо тебе в лоб. Уж последнее я изучил хорошо.

Сейфулла сразу же взгромоздился на довольную Дюльдюль, Арман разделил ишака с самой младшей из его дочек, а нашего Ортика Рабиа мигом приложила к соскам, хотя сухого молочного корма в тюках было еще много.

– Ну и женщина! – восхищенно доложил об этом наш умный Грегориус. – Западные матери не зачинают, если кормят, и перестают кормить, если зачинают.

– Уж кому, как не тебе, знать, – фыркнул Шпинель, прижимая к себе нежное девочкино тельце. – На примере цветочков обучился?

Так мы и ехали – довольные погодой, собой и друг другом. Вот что еще надо сказать. Когда мы двигались Вестфольдией, дорога шла лесами и полянами, среди мрачноватых елей, светлых сосен и коренастых дубовых рощ. Франзонские леса и перелески по большей части были широколистые – ясень, липа, вяз, – и перемежались цветущими лугами и земляничными полянами. Но рядом со скондской границей деревья выделялись крошечными зелеными островками посереди раздольных шелковистых степей, что переливались на ветру широкими волнами трав. В высоком ковыле ярко мерцали огоньки – алые, как кровь, багряные, точно вино, золотисто-желтые, наподобие того солнца, что жарило по нам прямой наводкой начиная с полудня. Но мы не обижались на его стрелы: это казалось нам живой жизнью.

Когда наш караван добрался до приграничной заставы, мы быстренько разобрали деток по рукам. Солдаты в слегка проржавевших кирасах поверх замшевых камзолов скрестили перед нами алебарды, Сейфулла привычно распустил мошну и заплатил за всех нас выездную пошлину, таможенный сбор за вывоз живого товара, налог на четырехкопытный транспорт и еще особую сумму ради того, чтобы Рабию никто не встретил лицом к лицу. Я заметил про себя, что Йоханна как-то не вполне оценила таможенную ситуацию в звонкой монете – если бы платил я, на скондское прожитье мало бы чего осталось.

Дальше мы проследовали через узкую нейтральную полосу и наткнулись на стражей противной стороны: в щегольских шлемах с перекрестьем поперек лица, тонких кольчугах, поверх которых были надеты короткорукавные панцири из толстой бычьей кожи с рельефным рисунком, напоминающим грудную и брюшную мускулатуру, и с тонкими бойцовыми скимитарами в руке. Мечами они нам и отсалютовали, с комическим почтением приложив ко лбу.

– Знак Запада – прямой меч и солнце, – философски провещал Туфейлиус, – символ Востока – кривая сабля и полумесяц.

– Меня больше интересует, отчего нас так легко пропустили, – отозвался я.

– Детей шибко любят, – ответствовал Сейфулла.

Пришлось удовольствоваться этим туманным объяснением. Позже, когда я ознакомился со стеклянными выпуклыми луковицами, которые здешние небознатцы использовали в своих изысканиях, я перестал удивляться острейшему земному зрению скондских воинов. Конечно, они попросту наблюдали за нашими потугами пробиться через цепь франзонцев и уже успели составить о нас свое мнение.

Почти сразу же по проезде Рабиа откинула покрывало с лица и волос:

– Здесь, в Сконде, мне не нужно будет становиться кем-то кроме самой себя, – объяснила она. – А узнать меня тому, кто лишь однажды видел, не очень легко.

В самом деле: ее тихое личико, прямые белобрысые волосы, забранные в косицу, и придавленный широким темным пятном носик не представляли собой ничего достойного для рассмотрения.

– Хельмут, – спросил меня Грегор, – если Рабиа и так тяжела, то что она имела в виду делать с мужем… гм… засучив рукава?

– Куличи из песочка лепить, вестимо, – отбрехнулся я. – Ох, монашек, знаний у тебя многовато для девственника, а юмора – ни на грош.

При всем при том я неотвязно думал: что там было с повенчанной парой и где они сейчас, в самом деле? Если я прав… то как выманить моего стального друга из добровольной могилы? Показать ему повинную голову в качестве приманки – как дурная повитуха кладет для не желающего рожаться младенца кусок сахара на пороге в отверстую материнскую щель?

Голая степь тем временем кончилась. Вдоль сузившейся дороги потянулись огромные ухоженные сады – цветущие ветви смыкались над нашими головами, будто второй небесный свод, так что за розоватой белизной почти не было видно исконной синевы. Запах жирной земли мешался с тонким ароматом лепестков, что падали на наши плечи и на крупы наших коней. Я спросил у Сейфуллы, кому это принадлежит и кто здесь работает.

– Владыка скондский держит эти угодья для всех, кто захочет войти, – сказал Туфейлиус. – Видишь внутри дорожки из плоских каменных плит? Это чтобы не наступали слишком близко к стволам. Пока нет плодов, за вход берут сущую малость. Иногда просто ставят у всех троп ящики с прорезью наверху. А вот когда созреет урожай и вместо копилок у высоких стволов будут стоять корзины с фруктами, а к низким деревцам приставят лестницы, тогда уже будут дежурить стражники и брать не за вход, а за выход – по внутреннему весу. Не очень много. В руках уносить не полагается, а то не достанется другим.

– А если немного подождать, пока не протрясешься от съеденного? – улыбнулся я, представив здешних щеголеватых стражников рядом с огромными чашами весов.

– Навоз тоже имеет свою цену, – с важностью ответил наш врач.

– Ты не сказал, есть ли у вас подневольные люди, – напомнил я. – На одном восторге и входных медяках такое не поднимешь.

– Есть такие – невольные, – проговорил он. – Раньше, когда на нас часто шли войной – из пленных. Отрабатывали потраву, знаешь ли. Позже, когда их отпускали на волю и на родину, кое-кто оставался, и даже при саде. Но сейчас тут больше всего преступников с пожизненным сроком. У нас, понимаешь, не только пыток при допросе, но и смертных приговоров почти что нет.

– Ну, попал я в увеселительную поездку. К ангелочкам.

– Приговоров нет, но «вечники» имеют право ходатайствовать о смерти.

– Те, кто здесь? Я имею в виду, не с каких-нибудь работ на шахтах, рудниках, соляных копях и прочее?

– Там их нет – работа краткосрочная и дорого ценимая.

– Тогда я тебя не понял.

– Заточение в земном раю ничуть не лучше того, что в земном аду.

– А отсюда разве не убегают? Никогда?

– Некуда. Их и без клейма узнают сразу.

Я не понял его.

– Вот как ты, Хельмут, отличишь мужа от жены или взрослого от ребенка? Так же мы умеем разобраться в норове любого человека. Привык он к воле или нет. Есть у него внутри пятно или стерлось.

– И вы не боитесь тех, кто приходит к вам с пятном?

– Не в том дело. Есть много разных поводов для страха. Черная душа может убить, и многих, но завязнет в напрасных смертях, как нож в глыбе ваты.

Фатализм. Недеяние. Я вспомнил два этих модных словца, но не произнес вслух. Кто я, чтобы учить Туфейлиуса, который своей покорностью судьбе выручил Армана, спас Йоханну от костра и наставил Грегора на путь истинный?

Так, то любовно препираясь, то болтая о сущих пустяках, то напевая простенькие песенки под треньканье ребека, доехали мы до позднего вечера и решили не искать постоялого двора, или ишак-сарая, по-местному. Стражи рая легко разрешили нам расположиться меж деревьев – с условием, что мы не будем забивать гвозди в стволы, колья – близ корней, а костры жечь где-нибудь помимо специальной площадки, сложенной из особенно толстых плит. Тут был и открытый ларь для мусора, который до половины наполнился объедками и тряпками после нашего ужина, мытья и постирушки.

Мы поставили животных в тесный круг, Монаха, женщин и детей на всякий случай уложили внутри, сами легли под деревом на мягкой земле – мечи и шпаги вместо изголовья.

– Эти… пожизненные по ночам где ходят? – спросил со своего места Грегор.

– Заперты в бараках на той стороне, – ответил Сейфулла.

– А что, тут одни сады кругом? – сонно пробормотал Арман. – Прямо как тарелка.

– На третий день пути, Бог даст, увидим горы, – пообещал лекарь. – Они по всей границе сплошь тянутся.

– А что там, за горами?

– Надпись.

– Какая-такая надпись?

– «Там водятся львы», – усмехнулся Туфейлиус. – Спи, мальчик.

… Я проснулся от чего-то непонятного – прозрачным влажным звоном залились невидимые колокольцы, бубенец на шее грохотнул сухим костяным звуком.

– Не смотрите, Хельмут, – произнес незнакомый голос, до странности звонкий. – Уже конец. Надо же, какой абзац получился!

– Акцидент, – поправил другой голос, погуще тоном.

– Случай из рода непредвиденных, – согласился первый. – Волка из фабулы вызвали своими разговорами. Этих… заключенных суицидников.

Я приподнялся на локте и судорожно схватился за чехол Гаокерена. Он был пуст!

– Просочились мы, – успокоительно прожурчал первый голосок. – И еще разок просочимся. Как туда, так и обратно. Нет проблем.

– Стелла! – загремел ее собеседник. – Не место для твоих шуточек.

Я окончательно проснулся и сел, задрав голову кверху. Небо едва побледнело, однако на его фоне четко виднелись два стройных силуэта.

Совсем рядом с нами.

Хельм и Мария Стелла.

Он в щегольском наряде, отлично подражающем костюму стражника, она – в длинном покрывале до пят, под которым спрятала свои длинные рыжие космы.

– Торригаль, – пробормотал я.

– Мы зовем себя Торстенгаль, но это просто удобное сочетание звуков, – проговорила девушка. – Так что как тебе будет угодно, Хельмут.

– Ты понял, что случилось, мейстер? – сказал Тор. – Там, в Вестфольде, ты на короткое время стал имеющим власть и призвал ко мне живые мечи. Они умели оборачиваться людьми и научили этому меня. А моя подруга…

– Я просто ведьма, – рассмеялась она. – Рыжая ведьма, которую он за себя взял. И хватит об этом.

– И что теперь? – пробормотал я.

– Жить будем дальше, – ответил Торригаль. – Их двое было, хищников. Уж не знаю, чего хотели и что их к вам приманило. Мечи разве что. Мы то есть.

– Мы их забрали, – тихонько проговорила девушка. – Надеюсь, никто по ним не загрустит и не сочтет, что мы превысили меру необходимой… э… самообороны.

– Забрали? – тупо повторил я.

– Впитали. Вобрали. Съели.

Чудная ария на два стальных голоса.

Вот. Теперь уж я не усну, как ни старайся. И Туфейлиус как раз проморгался, и Арман…

– Он вернулся, – почти спокойно ответил на мой взгляд Сейфулла.

– Кто – он? – с тихим ужасом спросил Шпинель.

– Меч Справедливости, – ответил наш хаким. – То, что к нему нарочито пришла его законная добыча, – было следствием грядущего воскресения и высвобождения его силы. Так всегда и бывает. Не ты ударяешь – Он ударяет. Да славится Он в небесах!

XI. Оркестры свадеб и похорон

И вечно в сговоре с людьми

Надежды маленький оркестрик

Под управлением любви.

Б. Окуджава

Конд уже не преподносил нам таких приключений, как самое первое. Видимо, и на самом деле судьба так порешила. Как объяснил потом Сейфулла, именно в пограничных Садах надзор над преступниками слегка ослаблен, чтоб не мешать тем, кто желает перейти границу и стать добропорядочными гражданами Франзонии, Готии или других земель. Однако таких мало. Стараются жить и умереть на родине, среди того, что овладело сердцем, как у нас говорят.

Далее пошли уже леса и рощи – чистые от сора и гнилья, пронзительно-зеленые и прозрачные по весне, точно живой хризопраз. Люди явно приложили к этой красе свои натруженные руки. Я поинтересовался у Сейфуллы, неужели же все они – несостоявшиеся смертники.

– Нет, конечно, – ответил он. – Есть… как это по-вашему? Лесники. Егеря. Для посадок и детенышей, для расчисток и для охоты. Бывают праздники Первого Дерева, Чистой Травы, просто Тишины Зарождения, когда напротив, никому нет сюда ходу, а в поселения приезжают бродячие актеры и проповедники, – всякий пришлый народ, в общем. Еще каждая живущая поблизости семья может получить кусок земли и собирать с него ягоды, грибы, расчищать от валежника. Сначала на два года, потом на пять, потом на всю жизнь старшего в роде. Многие стремятся и состязаются.

Ночевали мы у дороги только раз: дети всё-таки, их мыть часто требуется. Как я очень скоро понял, только часть приплода была от чресл Туфейлиусовых. Иначе как бы Рабиа могла заниматься своим странноватым ремеслом? Та худенькая девочка, которую наш Арман по-прежнему обнимал и прижимал к себе, по новому имени Турайа, то есть «Звезда», во всяком случае уж была восьми или даже девяти лет от роду, хотя с виду мелковата, ибо взята нашими ханифами из очень плохих рук.

Так что на третьи сутки мы расположились в караван-сарае – Дворце для Верблюдов или, скорее, для Лошадей. Месте, где особое внимание уделялось четвероногим, ибо, как провещал Туфейлиус, не они на нас, а мы на них ездим. Ну и для двуногих тут было устроено неплохо: каморка позади открытой террасы с высоким арочным сводом, в каморке на полу чистые матрасы, в одном углу – чистый ключ. Кажется, воду развели по каморкам специально. Скоты находились на первом этаже, мы – на втором, прямо над ними.

А горы… Сейфулла был прав. Они показались на третий день – точно краешек чьего-то хищного рта, полного белых снежных зубов. И с тех пор не приближались, кажется, ни на сколько.

– Что за ними? – спросил я.

– Львы, – повторил Сейфулла сказанное прежде.

– Туда можно пройти по перевалам?

– Доберешься до гор – попробуй.

– Там царство Рху-тин, – добавила Рабиа совершенно будничным тоном. – Они к нам проходят, мы к ним – не можем. Оттого и стоит на вершине одной из гор наш замок Аламут, чтобы надзирать за событиями. И цепь иных замков.

Прекрасно. Кажется, здесь Рутен простирает свои руки на все окружающее.

На одной из стоянок, вокруг костра, горящего в сплошной ночи, Арман мечтательно произнес:

– Я видел рутенские вещи: они удивляют и приводят в восторг, даже когда не знаешь, к чему их применить. Тонкие механизмы для рисования и оттиска книг. Инструменты для того, чтобы следить за морем и звездами. Теплые и легкие ткани, которые не горят и не гниют. Посуда, с виду простая, но сохраняющая тепло в течение многих дней. Как им удается такое?

– Ты можешь представить себе мир, где природа не возвращается к себе каждую весну обновленной? Не стряхивает с себя то, что человек навязал ей неумелым своим рачением, и не сохраняет, преумножая, угодное ей из людских деяний?

– Нет. Как можно! – покачал головой юноша.

– Вот это и есть цена, которую платят рутены. Они привязали мир своих дел к миру своего бытования, чтобы они двигались вперед в одной упряжке. И истощают родящее лоно своим механическим дерзновением. Требуют чудес – и их получают.

– А как тогда быть – надо просто идти по дороге, как мы сейчас, и принимать то, что она дает? – спросил Арман. – Или у человека не достанет на это мужества?

Я не понял всего, но переспросить побоялся. Потому что дальше продолжала Рабиа, укачивая на руках сонного и разомлевшего Орта:

– Рху-тин омывает нас, как бурное море – остров. Море – это в Готии, я видела, как оно глотает сушу, и куда реже – как извергает ее назад, меняя очертания берегов. Так и мужчины Рху-тин берут наших женщин себе, иногда остаются здесь на короткое время, но чаще увозят через перевалы и перемычки. Похоже, и мы для них как оплотненный призрак, и они таковы же для нас. Оттого рутены и не умеют вложить в наших жен свое семя – только свою тоску.

Орт почмокал губками на эту тираду: от молока он становился все краше, волос с тельца отпал, остался еле заметный пушок, как на зрелом персике.

А мы всё двигались вперед, без видимой цели – просто чтоб идти по широкой дороге, выложенной шероховатыми белыми плитами. Чем дальше, тем более гладко они были пригнаны друг к другу.

– Эта дорога ведет куда-то? – в очередной по счет раз спросил Арман Сейфуллу.

– Все дороги куда-то ведут, – философски ухмыльнулся наш хаким.

– А куда по ней можно приехать?

– Куда тебе угодно – если ты четко поставил перед собой цель. Или просто куда угодно – если ты получаешь удовольствие от одного движения по ней.

Мы не удивились этой перекличке: по всей видимости, она входила в процесс нашего обучения. Когда мы остановились во Вробурге, он прервался, а вот теперь продолжался снова – похоже, прямо с той беседы об опасности идти наперекор всему сущему.

Вкрадчиво и постепенно мы добились от Туфейлиуса внятного объяснения.

Оказывается, Сконд, в отличие от Франзонии, Готии и Вестфольда, имеет главный, даже наиглавнейший город. Нет, не такой, где стоит западный король и владыка в качестве «равного среди равных» и над которым развевается его личное знамя. Град, имеющий «тархан», или «дархан», то есть грамоту, позволяющую его жителям никому не платить налогов, а напротив, самим их собирать для вящей славы своих купцов, ремесленников и воинов. И своего благородного держателя, Скон-Дархан, который блюдет порядок во всей обширной стране и даже за ее окрестностями.

– Я там живу, – объяснил наш хаким. – Родня держит для меня и Рабии добротный старый дом, я позволил его заселить, чтобы не отсырели стены и не попортилась мебель.

Это на языке Туфейлиуса, скорее всего, означало, что родня до отъезда врача по тайным делам прозябала в глухой провинции, своей многочисленностью перешла все мыслимые пределы, а теперь забила своим потомством и величественное городское строение. Так что возвратившемуся хозяину впору будет навечно поселиться в том самом… ишак-сарае.

Так я считал, пока прямая, как размотанное из рулона полотно, «царская» дорога не привела нас всех к Скон-Дархану. Открытому Городу. Городу Без Стен. Какие еще имена можно было ему дать?

Сначала мы даже бы и не заметили, что перешли через городскую черту, если бы не охранники, что потребовали с Туфейлиуса проходные деньги. Заплатил он пустяк, судя по его физиономии, зато с неподдельной гордостью.

– Я уже говорил, что дети – желанные гости на этой земле, – объяснял он, продвигаясь рядом со мной по нешироким улочкам пригорода. – Особенно девочки – от жен куда больше, чем от мужчин, зависит число скондских граждан. А еще я горд тем, что везу моему амиру, избранному владыке города, троих верных и достойных мужей.

– Ты и меня присчитываешь? – спросил я, стараясь не показать своего изумления.

– В Сконде говорят так: тот, кто преступил, – уже убил себя своими руками. Нет вины на том, кто исполняет над ним волю Справедливого. А в остальном – ты лекарь, это почетно. Шпинель – воин, но и знаток прекрасных слов и мелодий. Грегор – это один из таких вали, которых здесь будут почитать не одни люди нохри . Он истинный ханиф, как и я.

– Ты хотел сказать – вали, праведник? – спросил я.

– Вали – это друг. А ханифы – это те, чье сердце открыто всему сущему. Они есть и у нохри , которые носят крест, и у иллами , почитающих скрытое за семью завесами обитаемых миров, и даже у баали , чьи жрицы обитают в глуби храмов, а ищут себе пару на людном перекрестке. Оттого Скон зовут еще «Вард-ад-Дунья». Роза Мира.

– А кем тут будут числить тебя самого?

– Тем, кого во мне призна́ют. Когда-то я считался лучшим в Варде мастером тонких исчислений. Говорили, что звезды на небе появляются и исчезают по моей указке. Ну а что я лекарь – так все хакимы проходят через это. Нас, будущих мужей, еще в раннем детстве учат писать стихи, взирать на небесные светила, размышлять над цифрами и ловить на женском запястье сто видов пульса.

– И владеть холодным оружием, – прибавил я.

Тотчас вспомнив о Торригале – или Гаокерене? И невольно потянувшись рукой к висящему за спиной чехлу.

– Он знает свое время, – жестко произнес Туфейлиус, отводя мою кисть назад. – Не буди его понапрасну. Но вспомни, кстати, есть ли у него острие на самом конце?

– Сам знаешь, что нет, – сказал я с удивлением.

– На языке скондцев притупленное жало означает невозможность смерти и воплощение акта Милосердия. Даже если такой клинок по виду убивает, то лишь чтобы воскресить.

В этот миг обучение меня Туфейлиусом временно завершилось, потому что мы пришли к нему домой.

Особняк, построенный из розоватого известняка неподалеку от окраин, был возведен посреди тенистого сада и благоуханных цветников, напоминая небольшой дворец своими узкими стрельчатыми окнами и круговой колоннадой. Откуда-то здесь уже знали о прибытии хозяина и гостей, поэтому на нас сразу навалилась куча то ли родичей, то ли слуг и начала снимать нас и вьюки с шибко радостных скакунов, принимать детвору в пылкие объятия и уносить с глаз долой, показывать приготовленные нам комнаты и всё такое прочее.

– Я выслал вперед лису-оборотня, – хихикнул Туфейлиус в ответ на мое недоумение. Какой-то намек на книжку из рутенской страны Сипангу, которую он дал мне на днях прочесть?

Словом, устроили всех прекрасно и никого ради нас, похоже, не утеснили.

Орта передали уже упрежденной мамке, нас троих – мастера-мечника, его монаха и его эсквайра – устроили в большой полутемной (из-за постоянной в этих местах жары) комнате с низким широким ложем и каким-то хитрым отхожим местом, из которого ничуть не воняло. Мы наелись, выспались и утром получили по огромному кувшину тепловатой воды для омовений. Затем нас покормили, напоили и с головой выдали нашему учителю и поучителю…

Нет-нет, дня два мы просто ходили с ним по городу смирным стадом. Осматривали красоты. Храмы всех трех основных и множества подсобных религий, дома знати и утопающие в зелени хижины простонародья. Библиотеки – Дома Чтения, по-здешнему, – где, кроме самих кодексов и свитков, выдавали бумагу, чернила и перья для переписки и иной книжной работы. Кварталы мастеров.

Мы не сразу поняли, что показалось нам непривычным в здешней бурной, пестрой, яростно азартно жестикулирующей толпе. Она была по преимуществу мужской. Почти полное отсутствие женщин в людных местах – и если Сейфулла указывал нам на одну из них, то это было подобие черного корабля под всеми парусами, который неторопливо рассекал людские волны, с неким, как мне казалось, благоговейным испугом расступавшиеся перед ним. Носили эти скондские жены, о которых я поневоле был наслышан, темную и бесформенную то ли юбку, то ли рубаху, поверх которой непременно накидывали нечто вроде мешка с прорезью напротив глаз и тончайшей серебряной вышивкой по краю этого отверстия. Встречаться взглядом с тем, что глядело на нас из этой щели, нам с Арманом было как-то неловко или вообще конфузно: будто крадешь чужую тайну. Не поклянусь, что противоположная сторона ощущала то же: когда тебя без помех оценивают на вкус, цвет и запах, это прямо-таки всей шкурой ощущаешь…

Да, в городе так стала наряжаться и Рабиа – когда желала пойти в гости или по иному делу одна. Чтобы некстати не спутали с «дочерьми Энунны», священными проститутками, которые по большим праздникам выходят из своего огромного храма и украшают собой лучшие места города: в полупрозрачных белоснежных одеяниях, окутавших тело как туманом, в золотых цепях и кольцах, что просвечивают сквозь кисею наравне с другими их прелестями, неподвижные, как статуи… И с открытыми настежь лицами.

На третий день бесплатное кормление и окормление резко закончились.

– Пришли посланники, и призвали меня к нашему Амиру-ан-Нэси, – пояснил с важностью Туфейлиус. – Господину Людей. А он хочет видеть вместе со мной и моих спутников.

Ну, мы со Шпинелем принарядились как могли. Стараниями нашего гостеприимца, конечно, ибо наше вробургское золото Сейфулла посоветовал беречь. На столичных рынках можно было легко найти одежду любого вида и покроя, так что наш иноземный колорит был благополучно сохранен и даже преумножен: короткие шерстяные туники – у него под цвет глаз, у меня лиловая, – элегантные черные трико и плащи, расшитые по черному же бархату серебряной и золотой нитью. А вдобавок – остроносые темные туфли из лучшего сафьяна. Я всегда носил похожее, но далеко не такого отменного качества.

Сам Туфейлиус также сменил скромное лекарское одеяние на что-то, как мне показалось, вроде военного наряда. Перо на тугом голубом обмоте вздымается водопадом, ярко-синий камзол расшит самоцветными звездами, широкие штаны из чего-то вроде тонкого белого шелка ложатся мелкой складкой. И невысокие сапоги, крашенные индиго, – вот это последнее и придавало ему особенно щегольской вид.

Когда мы в назначенный час верхами подъехали ко дворцу нашего амира, нас сразу провели к хозяину. Сам он сидел в небольшой по виду зале, похожей изнутри на бархатную шкатулку, и был, к моему удивлению, поверх богатого одеяния накрыт чем-то вроде женского головного хиджаба – именно так называлась эта темная штуковина. Одни глаза сверкали.

После того, как мы отвесили здешнему властителю по скромному поясному поклону, он усадил нас на что-то типа широких толстых подушек, куда мы уселись, скрестив ноги. Ну разумеется, Туфейлиус нас обучил, как это делается, и оказалось, что оно похоже на один известный элемент воинского упражнения. Не так уж и страшно, по сути дела.

Говорил с амиром Сейфулла – и на языке, которого мы не понимали.

Недолго: мы и соскучиться не успели, озирая стенки и потолок, сплошь покрытые хитроумным узором из чего-то растительного, и яркие ковры с плотным и нежным ворсом.

Когда нас отпустили и мы удалились от дворца на безопасное расстояние, я спросил:

– Чего это ваш владыка прикрытый на людях появляется? Как женщина прямо.

– Сам не понял, – пожал плечами Туфейлиус. – Наши жены хотят остаться как бы незамеченными, но в то же время не пустым местом. Как бы родовым знаком самих себя. Я – это некто достойный почитания. Я – тайна…

– И от сглазу уберечься заодно, – пробурчал я. – Рядом ведь палач на вольном найме, как-никак…

– Не думай плохого, – твердо ответил Сейфулла. – В любом случае амир выше того, чтобы желать оскорбить кого-либо так, как ты думаешь, он оскорбил тебя.

Наш разговор принял – неожиданно для меня – слишком резкий характер, и я почел за лучшее его не продолжать. Как может высший вообще оскорбить низшего? Этого я просто не понял.

Только вот ровно через пять дней перед нашим домом появилось небольшое посольство: двое нарядных юнцов и третий – очень почтенного вида воин (уж в этом я смог разобраться) с узким скимитаром на боку и каким-то неудобного вида свертком поперек седла. Все трое на прекрасных лошадях одинаковой соловой масти – как из золота вылитых. Сошли с седел и постучались сначала в дверь дома, а потом, вместе с хозяином, который, как я понимаю, того и дожидался, – ко мне лично.

Когда я открыл, пришельцы поклонились мне еще через порог и, хором сказав нечто неразборчивое, протянули мне сверток.

– Хельм, пока не бери и не трогай, – чуть торопливо сказал Сейфулла, – это вообще против обычая. А предлагают они тебе о имени нашего Амира-ан-Нэси стать воином и Исполнителем Справедливости. Одним на весь Сконд.

То бишь снова-здорово палачом. Ну конечно, сам Сейфулла этому и посодействовал.

– Ты мне говорил, что… хм… исполнитель у вас – лицо уважаемое, – ответил я. – И что он числится по военному разряду – тоже намекал вроде. Только зачем так сразу: я не гожусь ни на что иное?

– Давай объясню. Если ты запишешься во врачи, тебе придется стать учеником – у меня, может быть: уж я твои возможности знаю лучше всех других. Но всё равно лет на пять. И лечить женщин не сможешь, а принимать роды – разве что у своей супруги, как я. Наши женщины стеснительны и деликатны – при чужих мужчинах не раздеваются, пока совсем беда на придет. А Исполнитель нам надобен немедля. И когда тебя приведут к военной присяге, это сразу же даст тебе свободу во всем, что ты захочешь делать, и ответственность только перед самим Амиром Амиров и его Судом Семерых.

– Что, поднакопили для меня работенку? – угрюмо ответил я.

– Не то чтобы очень. Я ж говорю – такое не роняет ни человека, ни его меч. Ни воина, ни даже такого, как меня, путника по дорогам земли. Только… объяснить тебе, почему именно в Сконде не засуживают до смерти? Потому что считается – к половине злых дел понуждает человека его жена, хотя бы и невольно. А сама она если и платится, то лишь за супружескую неверность: такова ее природа и ее положение в мире. Мы говорим, что любое преступление искажает картину бытия, но женщина способна порушить саму его ось.

– Почти такое я слышал во Вробурге, – ответил я. – Кроме окончания фразы.

– Вот видишь! Несправедливо наказывать одного вместо обоих. Но ведь, с другой стороны, жена в жизни своей несет на себе куда бо́льшую тяжесть, чем муж. Оттого нам и нужны будут от тебя в равной степени справедливость и милосердие к тем, кто захочет к тебе прибегнуть. И по временам – умение отговорить их. Об искусстве я уж не говорю… Ибо если не ты – то кто же?

– Сейфулла, а ты с охотой возьмешь меня себе в помощники?

– Возьму. Только ведь тебе слишком трудно будет искать корни болезней в расчислении земных порядков и красоте звездного неба. Это не твое.

– Справлюсь.

Он кивнул.

– Да, но есть еще одно, – Туфейлиус внезапно как бы вспомнил нечто. – Арман.

– Ну? Говори!

– Он остался в таком восхищении от искусства наших орденских воинов, что почти готов отвергнуть свое франзонское рыцарство и снова пойти в ученики. Но ведь наш Шпинель – еще и твой оруженосец.

– Дальше, что ты стал?

– Ты не должен будешь никому подчиняться, ну, помимо нашего владыки. Твое звание в армии очень высоко. Твой титул – амир Абу-л-Хайр, Владетель и Отец Добра.

– Хм-м.

Сказать на это мне было нечего.

– И Арман, как твой человек, может быть допущен к самым вершинам и главным тайнам боевых искусств.

– То есть, я должен пожертвовать собой ради этого моего юнца?

– Если получить довольствие, равное доходу градоначальника, дом в лучшем месте Скон-Дархана и в придачу почти полную независимость от гражданских властей – это жертва… – он пожал плечами.

– А что я должен Грегориусу? – спросил я саркастически.

– О нем и даже о его приемыше, Орте, уже вовсю заботятся его собратья, – усмехнулся Туфейлиус. – При нынешнем Владыке Трех Религий они стали как никогда влиятельны.

– Тогда – что же, давай я перейду реку… То есть порог. У западных людей считается, что разговаривать через преграду, да еще так долго, – опасное дело.

– А у нас – у нас с тобой – тот, кто решается, должен преодолеть знак беды.

Тогда я шагнул высоко вперед. И торжественно принял из рук старого бойца широкий скимитар.

Ходу назад уже по сути не было. Назавтра пришли совсем другие люди и принесли наряд, скроенный по здешней моде и с преобладанием цветов знамени главного амира: зеленого и аметистового. Под руководством Туфейлиуса и с почти благоговейной помощью Шпинеля меня облачили во всё скондское и торжественно провели по улицам вплоть до самой главной площади – не дворцовой, но окруженной низкими цветниками и фонтанами. Здесь уже выстроились отряды амирских гвардейцев – те же боевые монахи-марабу, но одетые куда как наряднее. Здоровенную книгу, на которой мне предстояло клясться, выложили в раскрытом виде на особую узорную подставку. Ну да, конечно, это был Великий Завет моих любимых нохри.

И моя мантия, повернутая казовой алой стороной кверху, что Арман набросил на мои плечи сзади и застегнул на верхнюю, «ангельскую» застежку.

И мой… мой Торригаль – Гаокерен поверх толстых пергаментных страниц. Хитрецы чертовы… Тати полуночные. Когда спроворили, а?

Меня уже успели просветить, что весь ритуал должен исходить из моего сердца, а не моей головы, и поэтому от меня требуется как бы вознестись душой и отыскать нужную формулу клятвы по наитию.

Итак, я поклонился Мечу и Книге, поднял чутко теплеющий, живой клинок на вытянутых руках…

И меня подхватила переливчатая, как бы черно-алая волна.

– Вяжу себя клятвой и окружаю себя словом… Пусть будет мое «да» моим «да», а мое «нет» – моим «нет». Клянусь – по мере сил моих и сверх земных сил моих – держать скондский закон прямо и землю скондскую в равновесии. Помогать тому, что должно родиться, и отсекать порочное. Блюсти справедливость и взращивать милосердие. И да не будет мне в моих делах весов более точных и судьи более строгого, чем моя совесть. Если же изменю себе или не в силах буду совершить должное, да обернется против меня мой прямой клинок, на котором и даю это ручательство.

Всё. И холодная дрожь по коже…

Нет, то был не Хельмут. И не Торстенгаль. Кто сказал клятву за меня?

Мантию снимают с моих плеч и благоговейно сворачивают – темной стороной кверху.

Живой клинок не проявляет признаков инобытия. Холоден и недвижим.

….Как мне объяснили, ради моих особых дел мне придется разъезжать в седле или экипаже по всему Сконду, подбираясь даже к череде высокогорных сторожевых гнезд. Хотя именно там люди не стремятся ни переступить через закон, ни уйти от Божьего возмездия: ибо живут на грани того и другого.

В качестве видимого знака моих высоких полномочий я получаю еще один знак из множества моих регалий: точно пришедшийся на средний палец левой руки золотой перстень с опалом – «клоуном», пламенным с темными как бы лоскутками иной материи. Арлекин, называют такой самоцвет рутены в трудах своих рудознатцев.

Врученный мне скимитар уже назван до меня, и тяжелым словом: Ал-Хатф, «Смерть». Это выведено на той стороне клинка, которую я привык считать женской, – мужская сторона там, где пишется девиз или изречение. Славный наш Грегор очень этим удручен, даже предложил мне окрестить клинок заново, но я не хочу, потому что уже прочел врезанные в атласно-черную сталь слова этого девиза:

«Я есмь. И нет иной справедливости, помимо меня».

Теперь эта надпись надолго станет моей судьбой.

Ибо не мир принял я с листов Книги, но меч.

Время листает страницы той летописи, которую пишет наш милый Арман Шпинель Ал-Фрайби на лучшей в мире бумаге из шелкового тряпья остро заточенным пером из тростника. Остротой своего тонкого кривого скимитара он рисует совсем иные письмена. Впрочем, ребек наш Арманчик он отнюдь не забросил – это же удовольствие на все времена. Для женщин…

Ортос, подрастеряв свою младенческую шкурку, отрастил черные кудряшки, потом они как-то враз выпали и сменились белокурыми, но годам к двум стало ясно, что его цвет – русый. Почти как у меня самого: не пойми что. Однако мальчик растет хорошеньким, детские хвори касаются до него лишь слегка – чтоб ему не пришлось переживать их во взрослости. Влюблен в Грегора и его монахов, в птиц, мышей, кошек, собак, цветы и маму Рабию, которая не так давно подарила ему ещё одну сестренку.

Старается примирить всё и вся в этом своем покамест уютном мире.

Сам Грегор буквально погряз во врачевании – со всех концов Сконда ему в его хижину при монастыре шлют травы и плоды, каменный порошок и окаменевшие смолы. Женщины его почти не смущаются и открывают перед ним далеко не только лица – он кажется таким безвредным! Словом, уж эта серенькая мышка обрела свой жирный кусок сыра и прочно поселилась внутри него.

Рабиа появляется на нашем горизонте куда реже Сейфуллы: оба начали исчезать снова и на сей раз, похоже, порознь.

Я изучаю скондский язык и скондские законы – негоже мне быть простым исполнителем. Они часто меня забавляют: если хозяин пригласил вора в дом, то паршивца за похищение чужого имущества не судят. Только за злоупотребление доверием. Бедняка, который неловко стащил кусок хлеба или шаровары с бельевой веревки, сытно кормят, наряжают в новое, однако похищенное о цепляют ему на шею с помощью хитрого узла: пока не развяжешь – думай, не легче ли было бы чуток унизиться и попросить. О нарушении уз супружества (а это после измены государству и государю самое страшное преступление и, строго говоря, единственное изо всех наказывается смертью) должны свидетельствовать четыре человека, не связанных никакими родственными или иными узами и увидевших акт все сразу и в самой недвусмысленной форме. Как такое может случиться вообще – не могу себе представить…

Почти всё время я разъезжаю по стране вместе с моей свитой и пытаюсь примирить всех алчущих и жаждущих с их непокорной совестью и их желаньем перемены мест. Если приходится убивать мужчин – по традиции делаю это так, чтобы не осквернить землю их кровью. В земле роют глубокую узкую яму, прямо над ней постилается широкая кожаная полость, а потом труп, голову и увлажненную буйволову шкуру плотно стягивают веревкой и зарывают в том же углублении. Сверху ставят узкий столб без указания имени, но с акростихом.

Женщины никогда не просят меня о подобной услуге.

В самом Скон-Дархане моим особенным делом считается подтвердить или отвергнуть обвинение. Очень часто – самообвинение, которое нередко оказывается единственным из доказательств. Нет, Сейфулла не покривил душой: грубую силу и особые инструменты мне применять не приходится. Их просто нет поблизости. Однако представьте себе, что вам предлагают поговорить по душам с живым воплощением смерти… даже если вы относитесь к Белой Госпоже с приличным ей уважением и почти без страха…

Легко ли вам будет солгать?

Обычно мне всё удаётся, так что я постепенно теряю навык. Так я смеюсь наедине с самим собой.

Потому что мне тут спокойно. Точнее сказать – покойно.

Во дворе моего дома, как и на всех городских улицах, садах и площадях, полно детей. Они, как и всё живое в Сконде, быстро созревают – не успеешь им нарадоваться – и перестают быть занятными малышами и малышками, но на смену им непрестанно приходят новые.

Вот об одной такой скороспелке я хотел бы рассказать.

…Арман пришел ко мне, когда ни Грегора, ни Сейфуллы у меня в гостях не было. Подгадал момент. Я прямо им залюбовался: гибкий, как девица, смуглый, точно его прекрасная мать, и оттого даже помолодел с лица. Бородка темного золота подстрижена и напомажена, глаза сияют, брови распахнуты парой ангельских крыльев, а ото всей фигуры так и веет неудержимой силой. Вот кому здешнее учение пошло впрок!

– Хельмут, – заговорил он после череды приветствий. – Я хочу просить тебя, моего второго отца, быть моим сватом.

– О-о. Решился, наконец, открыть счет?

Вся прелесть супружеской жизни в Сконде заключена в многообразии видов супружеских уз. Наиболее почетным для мужчины считается быть охранителем (это практически синоним хорошего супруга) четырех жен. И всем им давать доброе содержание и поставлять здоровых детишек. Это требует, кроме прочего, очень больших денег, которые в знак заключения союза и в виде имущества и подарков получает каждая женщина.

Если «он» желанен, но очень небогат, бывает так что три-четыре не слишком умелых жены тайно скидываются, чтобы укупить себе этого мужичонку. Потом он отчасти возвращает им их достояние. Ибо нет договора, нет махра – нет и брака, что втолковывал мне Туфейлиус давным-давно. Когда женский махр очень велик – а это бывает в каменистых горах или в дельте тех рек, что бурно и опасно разливаются каждую весну, – его позволено собрать трем или четырем мужам. Это необходимо – ведь их общей супруге придется содержать еще и семью родителей, где обыкновенно имеются младшие сестры на выданье и младшие братья с проблемой их грядущей женитьбы, и поднимать свое потомство вопреки своенравию здешней природы, и самих супругов своих по временам поддерживать мощной рукой. Ну, поскольку это все-таки государство справедливости, окончательное решение вопроса остается за женой. Она дает согласие на принятие в дом подруг, на брак с целым скопищем мужей – и на то, чтобы остаться одной перед лицом всех тех утомительных обязанностей, которые налагает на женщину семейное положение. А их так много, что иногда мне становится непонятным, как это простые союзы «один на один» всё же остаются в большинстве. Они сохраняют колеблемое ветром равновесие посреди двух брачных крайностей, они являют собой неустойчивый, но центр здешнего бытия, однако держатся, возможно, лишь на том, что женщин в этом чудно́м мире всегда не хватает, и зачастую основываются вовсе не на любви, а на простой нужде. Но все-таки подобные браки существуют и даже возрастают в числе.

Так вот, говорю я Арману:

– Так кого ты хочешь брать за себя?

– Турайю, дочку Рабии и Туфейлиуса.

– Спятил, что ли, совсем? Это ведь сущий ребенок!

– Хельмут, – проговорил он спокойно, – ты же весь в разъездах. Давно Сейфи ее тебе показывал?

– Показывал? Погоди… Да она еще год назад у меня во дворе с прочими ребятишками без всяких помех играла в «догони – поцелуй».

– Вот именно. Тогда ей как раз исполнилось двенадцать, через месяц открылись первые крови, вот ее и спрятали. Девушке на выданье не след возиться с несмышленышами.

– Так она всё равно еще девчонка снаружи и внутри.

– Хельмут, я ж ее видел тайком и без покрывала этого – сваха показала. Для чего еще сваху нанимают? Груди точно две наковальни, бедра пышны как кузнечный мех и, как говорит Сейфулла, лучше купели для закалки моего личного клинка, чем… хм… чем она, сыскать невозможно.

– А сама Турайа что?

– Согласна. Лет уж пять как. Мы с тобой и с нею когда в Скон-Дархан явились?

Он глубоко и удовлетворенно вздохнул.

– Знаешь, чем хорошо юницу за себя просить? Разглядеть успеешь и понравиться – тоже.

– Родители, как я понимаю, не против?

– Скорее наоборот.

– Ну а если так, зачем тебе я?

– Для почету мне и Турайиным родичам. И насчет махра столковаться.

Шпинель замялся:

– Я для того книгу написал скондским узорным письмом. Свои стихи, понимаешь? С нотными значками, миниатюрами, поля расписные сделал шириной в девичью ладонь. Ее уже готовы во всех здешних Домах Книги копировать, только нужно надпись сделать, что это ей на память и что ей причитается весь доход с продажи.

Он не преувеличивал своих талантов, был даже отчасти скромен. Умение изысканно писать и рисовать (что в Сконде означает практически одно и то же) входит в разряд благороднейших добродетелей воина. Разве что ему помогли записать его мелодии специальными крючковатыми значками.

– Так это поистине царский дар. Что-то не так?

Арман снова замялся.

– Родственники не шибко довольны. Эти, со стороны Туфейлиуса. Не сам он, понятно – уж он-то отдает обеими руками… Только его ведь нет сейчас. После моей смерти всей этой братии тоже кой-чего должно достаться, не одной вдове. Всем мужам и женам, мальчикам и девочкам в пропорции два к одному: женщине меньше, оттого что она не платит вено, а получает.

– Не рано ли тебя похоронили?

– Я же воин, а они ремесленники и торговцы. Всё законно.

Похоже, я своим выступлением на сцену должен буду хорошо сбить цену невесте…

Ну, я вздохнул, отмылся до скрипа второй раз за день, переоделся в самое нарядное, что нашел, – и отправился на восточный базар. Напрасно мы с Арманом уповали на мое завораживающее влияние: торговаться с упертыми родичами пришлось часа три без остановки. Договорились, что Шпинелю, а значит, и армии его наследников, после моей смерти отходит загородный дворец с садом (ну да – купленная по сходной цене двухэтажная развалюха с десятком старых яблонь и груш, куда еще не единожды руки прилагать придется), а если я умру холостяком, то вообще всё мое движимое и неподвижное имущество.

Они все более чем уверены, что мне так и не суждено жениться: оттого, что я так себя поставил. Грегор тоже в вечных холостяках числится – ну, это ясное дело. Не расстрижешь ведь этакого насильно.

Разумеется, я обращался к свахам – самая уважаемая профессия там, где ты постоянно рискуешь получить кошку в мешке. Однако ни они сами, ни я так и не столковались по самому первому вопросу: кого же именно я хочу получить в жены… Одно я понимал: не ту добрую и бескорыстную душу, что с готовностью рекомендует своего мужчину ближайшим подружкам. И не властную хозяйку земли, скота и мастерских, которая берет себе в долю четырех соработников. Я хотел – вопреки своему неблагонадежному положению – стать истинным стражем сокровищницы, как здесь называют верных и отважных мужей.

А пока дважды или трижды в месяц я совершал наполовину тайное паломничество к жрицам Матери Энунны – и почти сразу понял, отчего, во-первых, это идолопоклонство никто и не подумал запретить, и во-вторых, почему в этих стенах и колоннах куда чаще встретишь девушку, чем замужнюю даму, а даму – чем ее мужа. Но если говорить серьезно, то именно священные храмовые проститутки с их умением доставить опаляющее наслаждение считаются теми, кто умеет прямо говорить с природой – или всеми земными природами и породами, – дабы тем удержать их равновесие.

Но к делу.

Первая свадьба именитого скондского миннезингера на старшей дочери еще более известных Брата и Сестры Чистоты привлекла народ с доброй половины Вард-ад-Дунья. Поскольку молодые происходили из разных вер, сочетал их сначала христианский патер с его сладострастной «Песнью Песней», а затем имам-ханиф, который сперва прочел длиннющий кусок из суры про священную корову, а потом огласил брачный контракт. Свадьбы тут обыкновенно играются «поверх всех религий», хотя супругов стараются навербовать из одной-единственной. Дело в том, что практичные скондцы ценят договор немногим меньше Божьего благословения… Детей от смешанных браков обязательно просвещают насчет обеих вер – третьей они овладевают, так сказать, походя. Не считается грехом и примерить на себя одежду другой религии. Ибо настоящий ханиф – это тот, кто умеет разглядеть Сущее за обносками любого вида и цвета.

Ведь говорил же умнейший из ханифов по прозвищу Араби: «Сердце мое открыто всему сущему: оно – пастбище для газелей и христианский монастырь, капище идолопоклонников и Кааба паломника, скрижали Торы и стихи Корана. Я исповедую религию Любви. Куда бы ни шли ее караваны, она останется моей религией и моей верой». Так учил меня Туфейлиус. И так поступали многие жители прекрасного города, а поскольку считается, что все прочие скондские города – лишь его копии, выполненные в подручном материале, то и вся великая страна Востока.

На свадебном пиру, помимо широкого многосуточного кормления, совершается ритуал «раскрытия невесты», когда не только жениху, но и всем присутствующим на миг показывают ее личико, до того скрытое в тумане семи радужных полупрозрачных покрывал, накинутых одно поверх другого. Жена как символ «батин», скрытого, и «сирр» – тайны. И просто хорошенькая девочка – не более того; так я и сказал счастливому новобрачному на следующий день, когда он слегка протрезвел – не от вина, которого на свадьбах не пьет никто из присутствующих, – а от узаконенных любовных восторгов.

– Хельмут, когда тебе дарят звезду с неба, тебе же не придёт в голову спрашивать, достаточно ли она ярка, – ответил он серьёзно.

Надо ли добавлять, что наше братство было тем самым поколеблено?

Нет, не надо. Ибо месяца через два Шпинель снова повадился захаживать ко мне в гости, да еще вместе с Ортом. Мальчишка учился у старшего друга воинскому ремеслу и оттого мужал и рос на глазах: в пять лет казался восьмилетним, в шесть – его на равных принимали в компанию драчуны-подростки. Кулак у него рос еще быстрее всего тела, но только ум, живой и гибкий, перегонял всё. Пребывающей в нетях маме Рабии (которая только что не сменила скондское гражданство на иное) он плавно изменил с мамой Турайей.

И снова пошли разговоры.

– Хельмут, быть в Сконде волком-одиночкой несолидно, – говорил мне Арман. – Ты просто не понимаешь, чего лишился.

– Турайа и дом в чистоте держит, и в поля во время сева и укоса наезжает, – звучал его живой подголосок в лице Орта, – и насчет книгоиздательства и книготорговли понимает туго.

– Ты бы хоть говорить правильно научился, малец, – отвечаю я. – Укоса…

При мальчишке я знай отмалчивался, а без него пытался объяснить Арману свои резоны.

Происходило это, как правило, за доброй выпивкой, что нам не была запрещена – при условии, что никто не увидит нашего сугубого свинства.

– Сейчас я оказываю честь только мужчинам, – объясняю ему как-то однажды. – Они могут без укора хоть до пояса раздеться. А у женщин верхняя часть спины считается самой соблазнительной изо всех ее красот. Как говорится, грудь интересна только младенцу.

– Ну и что?

Делает вид, что не понимает намеков.

– То, что палач в постели имеет не законную супругу, а благородных дочерей великой мамы, может удержать кое-кого из здешних жен от прелюбодейных глупостей.

– Хельм, ты идиот или только прикидываешься?

– Прикидываюсь. Прикидываю. Знаешь… Ну тогда, с Олафом… Это было почти на пределе моего искусства – не покалечить его, а ударить сразу и чисто. Даже выше предела.

– Ну, так второго такого раза тебе и не выпало.

– Верно. Но ты как думаешь, мне хочется, чтобы он был, этот раз? Я стремлюсь к этому? Стать вполне респектабельным для того, чтобы казнить женщин, имею в виду. Хоть это, по нашей вестфольдской пословице, вообще случается раз в сто лет на морковкино заговенье.

– Нет, Хельмут, прости меня, ты не идиот. Ты просто тупой деревянный болван. Тебя же к воинской присяге приводили. Воинской. Самой строгой изо всех. Я-то знаю. От нее уж и не увернешься никуда, кроме как в могилу. Ты как насчет родового склепа – приценялся? А уж если придется других туда класть – так хоть не станешь целиться мечом по еле видной полосе плоти. У нас, хорошо обученных убийц, такого выбора вообще не бывает.

Совсем новые нотки, однако.

– Мальчик, что там за пакость происходит – за нашей границей?

Молчит, только усмехается кривовато.

– Арман, ты по-прежнему мой эсквайр?

Не отвечает.

– Слушай, я знаю, что Оттокар-младший, первый сын старого ястреба, снова претендует на франзонский престол. В морганатических супругах у него одна из наших скондок ходит – по всей видимости, сие почитается кой-кем за высшую добродетель. Дети от нее четко не наследуют, но кроме них двоих возник сын от первой, знатной жены. Жил в сокрытии, что ли…

– Вот от имени мальчика младший Оттокар и осадил коронный замок старшего, – в полный голос отвечает мне Арман, приподняв голову от скатерти. – Будь тут Сейфулла, не я бы сказал тебе такое.

– Так они с Рабией там? В стенах?

– Под стенами. Внутри Йоханна.

Вот я и выцедил из него признание. Не Бог весть какая тайна, однако. Но вот что из нее вытекает?

– Мейстер, – вдруг говорит он. – Нас пошлют снимать осаду. Это я знаю как два своих пальца. Если ты останешься холост, кто в твоем доме приютит мою вдову и прочих их детишек?

Их – это, значит, Туфейлиуса и Рабии. Да-а…

Я что, всегда самый крайний? И это в стране, где испокон веков не было понятия круглого сиротства?

– Послушай, дружок, – говорю я, – такое важное дело – это тебе не блох ловить. Спешка тут не годится.

– Хельмут. Послушай меня хоть раз. Иди на большие смотрины. Договорись с главой свах – это просто делается. Завтра, послезавтра – но скорей. Я не могу тебе всего… Да развестись тут – раз плюнуть! Три раза, положим. Сказать жене «Ты свободна, ты свободна, ты свободна» и отдать махр, если он еще крутится в общем хозяйстве.

Уломал он меня, конечно. Особенно тем, что посулил какое-то несчастье. Да пошли они все, эти карканья, к воронам, к… к ястребам!

Однако я, по всему судя, и здесь снова закис на почетной работе.

Потому что кому, как не мне, с моими вечными штудиями изворотов скондского закона, знать, в чем именно состоят эти смотрины.

Ты выходишь на середину древнего, еще атрийского амфитеатра – там, надо сказать, все круговые скамьи слышат, как ты чихнешь или там кашлянешь. А поскольку спектакль требует еще и яркого масляного освещения, то через смотрительную трубку, такую, какая была у командира пограничной службы, всякий может судить и о красоте твоей физиономии.

Но самое главное – не твое невольное актерство. К этому мы, палачи, с юных лет привыкши. Но то, что зрители – все близлежащие дамы и девицы на выданье. Которым не замуж невтерпеж, а попросту и незатейливо повеселиться охота.

Так вот. С почтенным и древним цехом устроительниц брачных союзов я побеседовал как следует. Все эти женщины были не так стары, сколько в самом деле почитаемы, и оттого заметно пренебрегали сокрытием своих украс – тем более что осталось от них не так много. Эти дамы заметно удивились, что такой видный и молодой (это я-то!) мужчина желает сыграть в кости, или чет-нечет, как тут говорится. Но, по крайней мере, спорить не стали. Желание клиента – закон, как говорили во Вробурге. Тем более последнее, прибавлю я.

Назначено мне было где-то через неделю после многозначительного разговора с моим драгоценным Шпинелем. В самом деле быстро.

…Когда я вошел и стал посередине Арены Быков, в узкий, четко расчисленный круг огней, меня окружила тьма, подобная ночному небу, которое простерлось выше, над головами собрания. И на этом нижнем небе буквально сияли двойные звезды.

Господи, я не думал, что их будет так много!

– Почтенный Исполнитель Справедливости, – чуть гнуся и очень громко прорекает глашатай, – амир Абу-л-Хайр-ал-Хатф, то бишь Отец Добра и владетель гибельного клинка, подчиняющийся одному лишь Амиру Амиров и его Суду Семерых, желает взять себе в дом супругу верную, помощницу неусыпную. Просит он помочь ему в сем нужнейшем и труднейшем деле.

Я стою на виду у всех тех, кого сам не вижу. Будто слепой на фоне сияющей темноты. Точно голый посреди бездны жаждущих глаз. Дамы перешептываются, это шелестит листва огромного дерева с кроной, что объемлет миры. Такое ощущение, что вся его масса может обрушиться на меня вниз и погрести под собой – или, на худой конец, меня пожелают несколько священных четверок, которые начнут состязаться за право завладеть моим трепещущим телом.

Но как я уже давно понял, «закрытые» женщины составляют собой секретное общество, такое же, по сути, тайное, как и Братья Чистоты. И внутри него уже давно обсудили меня и разобрали по косточкам: еще раньше, чем Арман предложил мне включиться в матримониальную авантюру. Обо всем уже договорено, всё уже обговорено – так что меня отдают на милость либо нескольким здешним дамам, либо вообще одной-единственной.

И в самом деле: не успел герольд замолкнуть, а я – окончательно струсить, как с одного из нижних рядов амфитеатра поднимается тонкая фигура в черном с ажурными серебряными каймами и пробирается между рядов прямо ко мне.

Становится рядом и кладет свою руку на мою.

– Я беру этого мужчину себе в мужья, если на то будет разрешение Его, – говорит она и прибавляет обычную краткую формулу покорности Божьей Воле. Встречается со мной глазами.

Кисть руки смугла, нежна, длинные овальные ногти крашены белым, зрачки расширены, будто в них белладонной капнули, радужка темно-серая с прозеленью. Что-то необычное, некая странная шепелявость в голосе настораживает меня, но это вскоре проходит, потому что темные ряды дружно встают, отдавая честь выбору, и начинают расходиться. А оттого получается довольно сильный шум, как тут ни старайся выглядеть эфемерным созданием…

Я ухожу, несколько удивленный своим новым приобретением.

– Как твое имя, невеста? – спрашиваю я по ходу дела.

– Захира. Это означает покровительница, сподвижница; обладательница прекрасной внешности. А прозвище мое – Китана, и все называют меня лишь так. Ты поймешь, почему.

По обычаю, мы сразу же идем к судье, который и составляет договор вместе с верховной свахой. Окрутиться тем или иным образом мы сможем потом, если захотим. Парада нам обоим не положено по статусу: доверились тому, как кости легли, никакой поэзии ни до, ни после. Не то что у Шпинеля и его звездочки.

– Я богата, муж мой, – негромко говорит моя жена. – Дай мне лишь то, с чем не боишься расстаться. Только чтобы скрепить наш союз по закону.

Ну, поскольку я уже переговорил со свахой о своих финансовых и иных возможностях, я не вижу причин, чтобы уреза́ть довольно тяжелую женскую долю. Моей супруге отходит примерно десятая часть моих сбережений в звонкой монете, причем новенькие золотые кружочки сразу же кладутся свахой в сундук с личными вещами новобрачной, который уже едет на тележке вслед за нами. Чтобы махр не был препятствием для развода, если его захочу я сам, и хоть как-то помешал моей жене меня оставить. Его ведь положено вернуть – а так легко женщине растратить прекрасный звонкий металл!

Мы не торопясь идем ко мне домой – что-то невысказанное мешает мне испытывать даже то детское нетерпение, которое вызывает подарок в блестящем шелковом мешочке, перетянутый лентой.

В мешочке. В мешке.

Когда я остался наедине со своей неведомой невестой, суженой супругой, я, наконец, решился. Взял за концы ее черное покрывало и сдернул с головы и плеч…

Вместо левой половины лица – спекшаяся багровая корка, что захватывает лоб, щеку и подбородок. Будто кожу и плоть под нею расплавили в огненном жару и оставили стекать вниз. Нос на редкость изящной лепки и разрез миндалевидного глаза, по счастью, не искажены чудовищным ожогом, зрение и дыхание целы, в отличие от губ. Я соображаю, что именно оттого моя жена и говорит так странно.

– Ну что, муж мой, как ты прикажешь – кому из моей новой родни я имею право показывать свое нагое лицо, а кому нет? – говорит она с печальной усмешкой.

На эту реплику известен ответ, уже давно ставший народным достоянием:

– Да показывай его кому угодно, только не мне самому!

Вместо этого я протягиваю руку к ее уродству, почти касаясь его подушечками пальцев, и тихо спрашиваю в ответ:

– То был огонь или вода? И давно?

– В детстве нянька кипятком обварила. Обычное дело у готских крестьян, где чистое вино пьют все, кроме грудничков. Эти получают свою долю вместе с материнским молоком.

Приемыш, значит. В Готии про скондцев ходят особенно нехорошие сплетни – что крадут детей и нарочно делают из них уродцев для продажи в готские же аристократические семьи.

– Я знаю все про опиум, Грегор – про коноплю. Можно было так онемить тебе щеку, что ты почти не заметила бы подрезания и подтяжки. Боялась, что ли?

–  Ты бы не побоялся на моем месте… Нет, не только. Сказали, поздно уже.

– Нет, не поздно, это я тебе говорю. А пока отчего бы тебе не заказать продольную маску на пол-лица? В Рутене, по слухам, умеют делать такие тонкие и легкие, что прилегают к плоти и дышат, будто вторая кожа.

Захира вдруг смеется в полный голос – так легко, как может только дитя.

– Я уже такую купила – ведь я богата, Хельмут! И сегодня стала еще богаче на целого мужа… Истинного мужа.

Ее рука одним резким движением срывает с лица жуткую скорлупу.

Шрам и в самом деле имеется – немного белее остальной кожи и толщиной в палец, он тянется через всю щеку, как торная дорога. Но странное дело! Удивительной красоте лица тридцатилетней женщины этот рубец не мешает нисколько.

– Вот. Все б ничего, только я с той поры не умею улыбаться по-настоящему, – говорит она. – А в Сконде любят таких, чтобы, глядя на них, сердце веселилось и душа пела… Однажды к нам в столицу приехал рутенский актер-воин, которому в боевой стычке нанесли рану, похожую на мою. Рана совсем зажила, но мелкие мышцы лица стали с той поры неподвижны. Но он был талантлив, понимаешь? До невероятия! Вот я и взяла его имя вторым. Он Такеси Китано, я – Китана.

Но тут я поцеловал ее шрам, чтобы закрыть его от своих глаз, а потом рот – чтобы приоткрыть ее губы улыбкой. Вскинул на руки, как пушинку, намотал на руку вороную косу толщиной в мое запястье и понес в свою спальню, где с успехом довершил начатое. Как говорится, взломал печать и откупорил багряное вино, просверлил жемчужину и нанизал ее на серебряную нить.

Про скондок то ли с похвалой, то ли с порицанием говорят, будто пелену их невинности смывает с них повивальная бабка – вместе с младенческой смазкой. Остается разве что пустой знак. Но в любви моей Китаны чувствовалось нечто первозданное, безыскусное и неподдельное, точно она впервые открыла для себя слияние тел. И при этом ни одного ложного и неловкого движения, ни единой фальшивой ноты – мастерство ее достигло тех высот, когда его уже никак не отличить от диктуемого естеством. Это не с чем было даже сравнить: все мои утехи с юными сверстницами, с Серветой и ее подружками, даже с Дочерьми Энунны были перед этим что прах. Что солома на ветру.

И когда на следующий день пришел ко мне Арман и спросил, как мне показалась моя неведомая жена, я ответил ему почти его же словами:

– Когда тебе достается в удел звезда небесная, нет смысла спрашивать, насколько она ярка. Чудо всегда равно чуду.

Я не успел еще насладиться ни телом, ни душой моей супруги, когда постиг всю тяжесть предупреждения моего эсквайра.

Их всех снарядили через неделю после моей свадьбы. Две тысячи отборных «мечей веры», возрастом от двадцати до сорока, блестяще обученных и уже ставших отцами хоть единожды. Ведь и Турайа понесла во чреве, что несказанно обрадовало всю родню Сейфуллы.

Я хотел записаться в ряды тех, кого Сконд посылал для замирения враждующих воинов Запада, но получил отказ. Вначале по-здешнему учтивый: моя жена еще не имеет от меня достойного плода, и долг мой – обеспечить наследника. Когда я попробовал настоять на своем – куда более жесткий: мне напомнили о присяге, о том, что я один из тех, на кого ляжет тяжесть соблюдения порядка в столице и окрестностях, и кстати о том, чем грозит дальнейшее неповиновение.

Вовсе не пожизненным заключением и садовыми работами. Время ведь настало особенное…

Теперь только и остается, что ждать. Я жду вестей. Турайа ждет первенца. Грегор со своими помощниками ждет наплыва раненых – их число мало зависит от того, пораженье это будет или победа. Ортос ждет родителей и своего обожаемого Армана, а пока то и дело бегает к нам с Захирой – это дитя всех матерей по причине малолетства открыто любуется зеленоглазой брюнеткой, которой легкое увечье лишь придает очарования. Варт-ад-Дунья ждет торжественных похорон.

XII. Лед и пепел сердца моего

Возьми в ладонь пепел, возьми в ладонь лёд;

Это может быть случай, это может быть дом.

Но вот твоя боль – так пускай она станет крылом;

Лебединая сталь в облаках еще ждёт.

Борис Гребенщиков

Палач убивает преступников – тех, кто уже мертв. Как правило, они безоружны, хотя, как я знаю, в старину допускалось единоборство между казнителем и его жертвой. Нечто вроде Божьего суда на случай, если земные судьи ошиблись. Ныне этот обычай истреблён как варварский.

Война приносит смерть вооруженным и по сути невинным. Ибо все мы вспоены величественной риторикой, вскормлены с конца копья млеком родины-матери нашей. Скольких из нас так подцепили за самое заветное и отправили защищать наши священные идеи и совсем не наши интересы!

Так размышлял я по причине сугубого безделья. Работы мне – по причине всеобщей увлеченности чужеземными политическими распрями – почти не случалось. Лихие поножовщики перестали разыгрывать бойцовых петухов перед своими женщинами, разбойники на большой дороге, очевидно, выказывали по отношению к жертвам такую галантность, что те не приходили к шерифу с жалобой, а справлялись своими силами, верность отсутствующим мужьям достигла головокружительной высоты. Даже мелкие воришки малость попритихли.

Китана за всю военную кампанию даже ни разу не потеряла кровей.

Что от меня за прок для Сконда?

Вести от наших миротворцев до нас доходили, но до отвергнутого военачальника, впрочем, таковым никогда и не бывшего, добирались редко и скупо.

И вот, наконец, известие, которым радуют нас глашатаи на всех перекрестках осенней столицы: наша небольшая армия с честью и великим успехом выполнила свой долг. Армия жива.

Армия. Не люди.

Великолепных воителей, искусство которых отточено, как лезвие клинка из вороной стали, осталось не более тысячи.

Впрочем, Арман впопыхах черкнул, что он возвращается. И Сейфулла с ним. И Рабиа.

И герой осады Вробурга Йохан Дарк дю Ли.

Незадолго до прибытия наших пахарей железной нивы я вернулся домой пополуночи: Ортик попросил сводить его к моему знакомому кузнецу, славному оружейному мастеру, а тот без рекомендации не одних сопляков-мальчишек к мехам и горну не подпускает, а и кого постарше. Ну и засиделись за разговорами.

В моей части дома – мужской, парадной, – все спали. Прислуга женской половины – из-за жены я нанял бодрую старуху, вдову солдата, и двух девочек-подростков, помогать по хозяйству старшим дамам – меня не встретила. Я разрешил всем им ночевать у них дома, так что не удивился, когда они воспользовались своим правом. Только постучал. И сразу услышал некое шевеление за толстыми дверьми, что отгораживали меня от Захиры.

– Входи, Хельмут, – услышал я глуховатый и почти знакомый голос. – Гостем будешь. Надеюсь, нам с тобой делить нечего, тезка?

Я распахнул створки настежь.

…Две женские фигуры сидят на обитой бархатом скамье, полуобнявшись: моя Китана и рыжеволосая франзонская ведьма в долгой вышитой рубахе и кожаных сандалиях. Напротив, скрестив ноги, – блестящий скондский вельможа с широким воинским браслетом из кожи гигантской акулы на левой руке: на таких шипы полируют лишь для виду, оставляя белейшие острия как защиту и дополнительное оружие. Отчего-то я не замечаю ничего, кроме этого зловещего украшения.

– Зря ты оставил Захиру на попечение одних слуг в такое неспокойное время, – выговаривает мне Торригаль.

– Что-то случилось? – еле выговариваю я.

– Да нет, – он усмехнулся. – Могло случиться, однако.

– Тогда чем обязан?

– Хельмут, – ответила вместо него моя жена, – не взводи на него моей вины, прошу тебя. Сначала Стелламарис попросила беседы, а они же порознь не ходят, твои… половинки живого меча.

Она говорит так спокойно, будто давно знает один из важнейших моих секретов. А почему я считал иначе?

– Хельм так хорошо говорил об этом… исподе их страны. Ты не слышал? О великом рутенском городе под названием Пари, который превратился в свой собственный отблеск.

Я не понимал.

– Вот у вас, вестфольдцев, как считается, куда идут герои после гибели? Помнишь мифологию?

– В Хеоли, – машинально ответил я. – Сражаться заново, переигрывая лучшие из своих сражений.

– Угу, как бывалые шахматисты, – улыбнулась Стелла. – Игроки в шахтрандж, я имею в виду. А рутенцы уж не знаю я, во что верят, но кое-кто в посмертии вовсю гуляет по парижским бульварам. Это такие широкие улицы, все в цветочных клумбах и фонтанах.

Ох, ну на что мне это сдалось – внимать этой болтовне!

– Не сердись, брат, – сказал Торригаль. – Просто мы хотели… ну, утешить вас самую малость. И заодно посмотреть, всё ли в порядке у твоей живой драгоценности. До скорого!

Уже когда они со Стелламарис бесследно исчезают, – по всей видимости, уходя обратно в клинок, – я запоздало удивляюсь, что они нисколько не постарели. Хотя чему тут удивляться на фоне прочих чудес? Стальные же люди…

А на следующий день пять сотен невредимых и легко раненных триумфаторов дошли, наконец до столицы. Прочие ехали в обозе.

Они ехали верхами по главной улице во всю ее ширину, по десятку в ряд. Те, кто как в тесной раковине, зажал осаждающие Вробург войска и сквозь их ряды проник внутрь. Те, чьими руками был укрощен младший Оттокар и старший сын Оттокара-отца, погибшего в одной из бестолковых вылазок. Те, кто, в конечном счете, посадил на франзонский трон Рацибора Вробургского. В парадной и все-таки порядком измочаленной одежде. И у каждого повод заткнут за пояс, а в руках – простой деревянный ларец, ковчежец – есть разные слова для вместилища пригоршни праха, которую берут с погребального костра, дабы развеять на родном ветру.

Сейфулла и Рабиа. Брат и Сестра Чистоты едут бок о бок и лишь вдвоем. Мы уже знали, что это их обоюдными стараниями и благодаря их донесениям был заключен мирный договор между наследниками Ястреба. Они едут бок о бок, Сейфулла в темном обмоте, рубахе и шальварах, Рабиа одета почти так же, но конец чалмы плотно закрывает рот и нос, как будто к сладким ароматам яблок и зрелой айвы примешалось трупное зловоние, а дым от горящей листвы смешан с пороховым смрадом.

А позади супругов и перед обозными фурами – трое. Тоже в ряд и на конях – безупречной вороной масти.

Сильно постаревший кардинал Его Преосвященство Хосеф.

Его сиятельная подруга Марион, в пурпуре и синеве.

Арман Шпинель де Лорм Ал-Фрайби, их сын. Враз постарел, осунулся, но хотя бы по видимости не сильно изранен.

А в руках Марион богато изукрашенная дарохранительница в виде выпуклого солнечного диска с лучами – в такие помещают нетленные останки святых.

Йоханна Вробургская.

Не нужно спрашивать, не стоит прилагать усилий, чтобы догадаться – написанная на лбу судьба нашла свою возлюбленную цель.

…Я бродил по окрестностям, пока не настало то тревожное время меж волка и собаки, о котором меня предупредил мой живой клинок в двух лицах. И лишь тогда вернулся домой.

Там снова было людное сборище – причем уже на моей половине, куда я допускал Захиру лишь в крайнем случае. После женской уборки ничего не найдешь – это прописная истина…

Но они не убирались, не ели и не пили – они, в темно-синем трауре, читали новены по усопшим. Как нохри, так и иллами.

И вокруг дарохранительницы.

При виде меня действо прервалось с такой готовностью, что я понял: меня как раз и ждали, а молитвы прочтут и потом, и еще потом не единожды…

Моя Захира, конечно. Милый мой старенький Грегор. Кардинал, его подруга, их сын, Туфейлиус и Рабиа. Я буду седьмой.

Хельмут, – сказал Арман, чуть подергивая щекой. – Знаешь, вробургские стены меня таки настигли. Как вон и ее – костер.

– Видно, правду говорила твоя сестра, что ей это на роду написано… – пробормотал я. – Но ведь не на ведьминском же костре. Правда?

– Нет, – покачал головой Сейфулла. – Йохана под самый конец эпопеи ранило в бедро, нетяжело. Положили в хороший госпиталь, в старой церкви у кладбища. Там уж изо всех видов войск вперемешку лежали… И приятели, и неприятели.

– Йоханна, помнишь, как огненное зелье любила? – с куда более смелой интонацией подхватила Рабиа. – Там тоже небольшой пороховой склад был – в церкви. Остатки того, что было заготовлено для глиняных бомб. И от какой-то шальной зажигательной стрелки занялось рядом с самым куполом.

Она первая, по запаху, почуяла неладное. Люди как раз на стенах последний приступ отбивали. Вместе она, патеры и врачи почти что всех больных повытаскали, а тут… покалеченная нога, что ли, подвела.

– Меж досок провалилась, – вздохнул ее муж. Отчего-то именно это пошло у него легче. – И тут огонь наконец добрался до пороха, балки свода мигом взлетели – и рухнули. Когда те, кто был снаружи, попытались прорваться, пламя уже стояло стеной. И всё вообще смолкло, кроме его голоса – только стихи слышались сквозь гул, будто произносила их сама смерть…

И он полушепотом произнес:

«Ты свет земли, сияние небес, земли отрада,

Души моей неугасимая лампада,

Наполненная маслом, столь летучим…

Ты проблеск молнии в нагроможденной туче,

Я – сидры терпкий, благовонный дым.

Терновник тот когтями впился в кручу…

Молю, одень его своим огнем святым…»

– Потом спорили, живой или мертвой сказала моя сестра эти стихи, – отозвался Арман. – Ни у одного смертного не хватило бы сил на всё то, что она совершила.

– Но это прошлое, – вступил в разговор его отец. – Всё это переболит и переплавится в горниле времен, как любое горе и любой восторг. Мы хотим говорить о деле, общем для всех иноземцев в Сконде. Захира, милая, ты говоришь, что хотела?

– Да. Муж мой, разве я не внушала тебе ежечасно и ежедневно, что пока женщина-готка не родит дитя от скондца, она не вполне своя? И что ни я, ни ты, несмотря на высокое звание, ни покрытый воинской доблестью Арман, ни Ортос – тоже не свои, как бы их ни любили и не привечали в городе городов и во всей стране?

– Верно она сказала, – подтвердил Хосеф. – И так почти везде. Оттого я, хоть и урожденный франзонец, и не стремился жить и даже бывать во Вробурге до последних событий. Теперь там вне стенам – множество братских могил, а внутри уже восстанавливают малый храм с гробницей Иоанны Темной, где собран ее пепел. И при короле Рациборе я снова сделаю новый Вробург центром своего диоцеза. Здесь же, в Вард-ад-Дунья, мы намереваемся учредить часовню чужаков и пришельцев.

– И оттого, – мягким голосом прибавила Марион, – мы привезли с собой то, что не сгорело в пламени. Сердце моей дочери по молоку.

Тут она протянула руку по направлению к золотому солнцу, однако открыл его, разумеется, кардинал.

Внутри оказалась выемка в форме как бы большой чечевицы, и в ней свободно уместилось нечто… нечто вроде бутона черной розы с четко вырезанными прожилками.

– Чудо, – благоговейно произнес его высокопреосвященство Хосеф. – Я бы не хотел, чтобы до него дотрагивались руками, но это ему даже не повредит. Оно плотное, наподобие той разновидности каменного угля, что называется гагат, и кажется прекраснейшим изделием ювелира.

– Сердце Часовни Странников, – согласно кивнул Туфейлиус. – А мы все таковы. Ведь разве не говорил Пророк, что на этой земле люди должны жить как уроженцы иных земель, ни к чему не привязываясь?

Так и порешили мы сложиться на сколько сумеем и привлечь на свою сторону Амира Амиров с прочими жителями Скон-Дархана независимо от исповедания веры, чтобы поставить в городе эту часовню. Что и было сделано так скоро, как только мы смогли.

Рядом с изящной часовенкой, полной резьбы, ярких красок и живых цветов изнутри и снаружи, вскорости похоронили и Грегориуса.

– Ведьмочка и после смерти хочет иметь рядом с собой личного инквизитора, – с легкой усмешкой прошептал он мне на ухо, когда его уже исповедали, причастили и соборовали.

Только тут я понял, как по-своему он любил нашу мужиковатую в повадке и не очень пригожую лицом Йоханну – и как тосковал по ней в Сконде.

Каждый вечер преклонял я колена на полу часовни, моля Бога о милости через посредство его святой, молясь Богу и прося о милости нашу заступницу, говоря с Богом и беседуя по душам с Йоханной.

«Ты даешь радость, – говорил я, накрывшись черной с серебром накидкой, – и Ты даешь горе. Оба дара эти равноценны, ибо они от Тебя. Я никто без Тебя, но во славу Твою дай мне стать чем-то пред лицом Твоим».

Ибо я – последняя инстанция справедливости после судьи и священника.

Я первый исповедник.

Я повивальная бабка истины.

Но сам по себе я – по-прежнему никто и ничто.

Боль от пытки, даже уходя бесследно, оставляет внутри человека некую душевную пропасть, которую не заполнить ничем. То же чувствовал и я.

Теперь мне приходится казнить и скондских женщин – крайне редко, но это также не прибавляет счастья. Разумеется, они по некоей досадной оплошности покусились на само здешнее мироздание. Бесспорно, это чистосердечное признание вины, потому что засвидетельствовать их падение по всем правилам невозможно. И все они горят единственным желанием: войти в здешний зеленый и тенистый рай очищенными даже от тени греха. Я стараюсь причинить им как можно меньше стыда просьбой отодвинуть их темное одеяние пониже и как можно меньше боли своим скимитаром – мне это удается даже тогда, когда женщина из принципа не хочет пить крепкий настой мака. Будить ради них Торстенгаля я, разумеется, не хочу – как он говорит, ему за глаза хватает тех негодяев, на которых он охотится сам. А поскольку отношение к женской крови тут иное, чем к мужской, женщины становятся на толстый слой чистого белого песка, который тут же благоговейно сгребают и хоронят в земляной могиле вместе с их телом. Никто не считает их виновными уже оттого, что они искупают вину со спокойной и почти что радостной готовностью.

Еще одно удивительное событие настигло нас с Захирой. Туфейлиус, который года через два стал едва ли не «советником левого уха» нашего Амира, принес весть о том, что поскольку королевская чета бездетна, а развестись по этой прискорбной причине король Рацибор не смеет, ибо потеряет мощный Вробург и влияние на половину своей любимой Франзонии, – требуют они оба к себе Ортоса, единственного сына от ныне окаменевшего чрева Розальбы. Однако согласны погодить лет пять, от силы шесть – им деликатно намекнули, что мальчишку держат в Сконде как аманата, почетного заложника мира между государствами. Последнее весьма обрадовало мою Китану. Что ни говори, а у неплодной жены больше чад, чем у много родящей, это и в Завете сказано. Постепенно моя жена окружила себя кольцом разновозрастных ребятишек, что роились вокруг, точно пчелки около медового улья. И так же, как в улей, они сносили ей мед своей ласки и своих потешных речений.

Так протекали годы.

Арман засел за историю Обладательницы Пламенного Сердца. Двигалась эта работа медленно, ибо он пожелал создать ее, от начала до конца, своими личными усилиями и на «высоком» скондском наречии. Изложить произошедшее лучшими словами в лучшем порядке, снабдить стихами собственного сочинения (в придачу к легендарным), переписать и иллюминировать миниатюрами.

Скондцы взялись обучать Орта, как раньше Армана, и с гораздо большим успехом, ибо материал был гибкий и благодарный.

Рабиа даже познакомила приемного сынка со своими аламутскими друзьями. Меня взяли в поездку, однако дальше первой крепостной стены не допустили – я же простой гражданин, а не тот, на кого возлагают надежды два сильных государства. Удивительное зрелище представляли эти рукотворные скалы – не венец на главе горы, как Вробург, а заоблачные чертоги, частью вырубленные в самой горе, частью возвышенные над нею с таким искусством, будто сама природа создала эти зубцы, складки, проему пещер и затянутые цветущими ветвями прогалы и проемы.

Тогда я впервые увидел горы…

Не море, которое протянуто вдоль всей внешней готской границы – внутренняя всей своей протяженностью касается Франзонии. Его я лишь мечтал улицезреть.

И снова неторопливой и непреклонной поступью шло время.

Однажды Орт, которому уже исполнилось двенадцать, заявился к моей Китане в ее укромное жилище и кстати застал там меня в состоянии блаженного отдыха после супружеских ласк. Женская половина дома в Сконде именуется харам, то есть запретное, священное место. На деле это значит, что там вечно толкутся все те перезрелые и малолетние домочадцы обоих полов, которым страшновато показаться на глаза хозяину, и лучшие подруги хозяйки, которые, как я всегда подозревал, за чашкой крепкого кофе с пряными и приторными сладостями затевают и прорабатывают во всех деталях очередной заговор против сильного пола.

– Господин Хельмут, – запыхавшись проговорил Ортос, – можно тебя отсюда позвать на мужскую часть дома?

– Прямо сейчас, малыш?

На самом деле он далеко уже не малыш: пушок на щеках и на подбородке, голос ломается – то флейта, то охотничий рог – и ростом вымахал почти с меня самого. По плечо уж точно. С соблюдением всех мужских пропорций.

Когда мы удалились от женских ушей и распили по чашечке прохладительного сунского чая, Орт сказал с отчаянием:

– Меня женить собираются. Это оттого, наверное, что через несколько месяцев им придется меня отдавать Западу.

– Ты же недоросль.

– Какое там. Сны уже каждую ночь приходят.

Понятное дело, какие. И простынки после них пачкает, как младенец, – только что не так невинно.

– Хм. Ну, не думаю, что они – кто они, кстати? – были совсем без ума. Давай в подробностях.

– Это Сейфи и Рабиа, конечно. Как родители. Но за ними… ну, Хельм, ты сам знаешь, кто именно. Не рыпнешься.

Последнее словцо он произнес по-франзонски – этот язык он знал не хуже всех прочих. И с узнаваемой интонацией Армана.

– Так подчинись. Плохого тебе не присоветуют. Кто она?

– Издихар.

Дева – Цветущая Ветвь с листьями и плодами сразу. Кажется, одна из многочисленных племянниц Армановой «звездочки» Турайи. Я ее видел мельком – как и большинство скондок, в свои одиннадцать лет выглядела на все шестнадцать, русоволоса, сероглаза, статна и очень хороша собой. Теперь ее, разумеется, спрятали, но кому надо – уже всласть насмотрелся, как она отвешивает тумаки малолетним парням вдвое тяжелей ее самой.

– Рабиа говорит, что когда Издихар затяжелеет, я должен буду с ней развестись, но это не значит, что меня вовсе лишат отцовских обязанностей. Махр невесте дает наш Амир Амиров, а подарок я сам сделаю – она просила маленький летучий корабль, как у рутенов. И чтобы летал на нити, когда его раскрутишь вокруг себя.

Ох уж эти дети…

Я состроил как можно более серьезную мину:

– Как я понимаю, твоя боевая подружка уже дала согласие на эту авантюру.

Опасное приключение, то есть.

– Угу. Не выкрутишься теперь.

Тот же лейтмотив…

– И не надо. Меня в твоем возрасте к площадным девкам повели – куда как менее симпатично получилось. Там, куда тебя отправят, уж поверь мне, здешняя твоя свадьба будет вспоминаться как нечто отрадное. И твой малыш… Я не думаю, что вас разлучат с ним и его матерью на всю жизнь.

– Туфейлиус говорил, – добавил мальчик, – что моя взрослая жизнь вся будет состоять из дол… из долженствований разного вида, цвета, вкуса и запаха. Вот попал-то, а?

– Ничего, стерпишь. У нас всех дела обстоят немногим лучше.

Ну конечно, свадьба была пышная – такая, будто наша Вард ад-Дунья расплеснулась во всю ширь. И разумеется, молодая жена получила своего ребеночка в первую же брачную ночку, что давало Ортосу немалый шанс понянчить первенца. Разводиться с супругой, которая носит в чреве, тут считается весьма недобропорядочным, поэтому произнесение тройной формулы отложили на самый крайний случай: когда уже посольство приедет забирать юного супруга. Почему Ортосу нельзя не только взять жену ко двору Рацибора, но и хоть словом обмолвиться о своем… бастарде (ибо в глазах тамошних дворян и рыцарей здешний никах – не брак) тоже было вполне ясно. Найдут, убьют или затравят.

…Ортоса торжественно увезли за месяц до рождения дочки. С посольством отправились оба наших гражданина мира.

Молодую мать с новорожденной тоже отправили из столицы, куда – я не интересовался, знал, что уж мне этого не выдадут.

Печаль моя во мне…

Так и живу – тянутся дни, превращаясь в месяцы. Весна созревает летом. Лето вянет осенью. Осень обращается в зиму, малоснежную, дождливую и ветреную.

А тут еще и Захира в один из зимних вечеров прямо изошла слезами.

– Хельм, о муж мой, – бросилась мне на руки, лишь только я вошел. – Она была моей первой нянюшкой в Скон-Дархане. Моей старшей сестрой. Судья уже прислал тебе перчатку?

Кто «она» и о какой такой перчатке (черной, кстати) может идти речь, когда этот предмет туалета у скондцев практически не в ходу, теплые голицы носят, если подопрет, – ясно. Хороший готский обычай, что во времена моей юности стал проникать и в Вестфольдию. Палачу в знак того, что требуются его специфические услуги, ночью кладут на подоконник перчатку из грубой кожи.

– Погоди, Китана, – проговорил я, снимая с рук сначала выворотные рукавицы, затем варежки. Пальцы тут приходится беречь: ветер куда хуже стоячего холода. – Это что – снова женщина меня домогается? Но ведь я просил, чтобы их всех до рассмотрения дела ко мне… Кто судил-то?

– Инайа. Мы ее прозвали Тетушка Забота, потому что она пятерых сирот воспитывала. Ох, молодая еще, шестидесяти нет, и муж не так давно умер. А дело смотрел кади из окраинного рузака кожевенников, их… знакомый.

– Друг мужа. Но это всё равно законно.

Кожемяки и те, кто выделывает большие куски кожи для нужд прочих ремесел, создают вокруг себя ауру непревзойденной силы и крепости. Оттого их стараются держать подальше от городской черты, хотя в юридическом смысле они приписаны к самому Скон-Дархану. Ничего себе воспитание было у моей красавицы. Из-за ее увечья? Странно…

– Так. Она уже в одной из тюрем?

– Да, – кивает Захира почти беззвучно.

– Я к ней зайду и разберусь, – решительно говорю я. – Это мое право. Но это будет только завтра.

На следующий день дел у меня с утра никаких. Иду по адресу, добыть который не составило никакого труда.

Камера в женской части здешней тюрьмы отличается от харама только размерами – небольшая теплая комната с низким диваном и подушками, столик и кувшин с водой, циновки на полу – и внешним запором на двери. Ну и ночной вазой, которая переделана в дневную. Точнее – повседневную.

Я здороваюсь, представляюсь и без приглашения сажусь напротив узницы. Действительно, пожилая, смуглая, как будто едкие мужнины снадобья прокоптили ей кожу. Волосы закрыты плотной чалмой, конец которой обвивает шею и плечи, – обычай простонародья.

– Дама Инайа, – прокашлявшись, говорю я. – Присяга там или нет, чиновник я или воин, только отроду я не брался за исполнение того, что казалось мне сомнительным. Это твое решение – оно твердое?

Инайа отважно кивает.

– Ты можешь объяснить мне, в чем дело? Что ты в молодости нарушила верность мужу – это вне сомнений, но ведь в твои годы… В этих стенах нет отверстий для подслушивания?

– Да. Но нет и тайны, – тихонько отвечает она. – Я ждала. Надо было растить детей, ухаживать за больным мужем. Они были такие прыткие. Такие неуемные… никто не учил их тому, как и для чего надо себя беречь.

– И что, все они были чужие? Привезены из других земель?

– У нас с мужем долгое время никого не рождалось.

Ага. Значит, по крайней мере один ребенок из этих непосед – ее. Если выжил, конечно: хотя тут гибнет не так много новорожденных, как на западе.

– А он, этот твой устод Абдалла… мастер шкурного дела… для него все детишки стояли вровень?

Кивает.

– Он был добрый человек. Справедливый.

В голосе чувствуется легкая горчинка, будто от миндального зерна.

– А тот, второй мужчина – он каким был? Лучше тебе сказать сейчас, чем потом, когда я начну рыться в судебных бумагах.

– Он был… как его море. Каждый день разным, – голос чуть теплеет, карие глаза открываются шире.

– Купец, что ли?

– Хотел укорениться в Сконде, открыть торговлю. Стать моим…

Вторым мужем. Точно. По пустякам здешние жены не играют.

– Но не сладилось. Первого своего пожалела? Не стала даже говорить с ним. Больным уже тогда, верно?

Снова кивок. Двойной.

– И не таким уже справедливым к детям… хотя и старался? Рука иногда головы не слушалась, правда?

Молчит и не шевелится.

– Ох, женщина. Не так всё ладно и складно было у тебя в доме, – говорю с нарочитым гневом. – Будь в Сконде иной закон, стоило бы пытать тебя из-за одного только, чтобы отделить от тебя твою ложь и твои недомолвки. И чтобы тебе оттого сильнее жить захотелось.

Говорю – и понимаю, что именно жить ей ныне хочется больше всего прочего. Сильней жажды искупить свое прегрешение – что родила мужу ребенка не от его семени. Куда сильнее, чем попытка оградить память супруга от позора. Ведь именно он из-за скрытой от самого себя неприязни плеснул на крошечную дочурку готского купца-морехода дубильной жижей. Такие знаки для моего глаза отличны от следов воды и огня. И только поспешное, неумелое лечение кислотных ожогов смогло так повредить лицевой нерв, что всё лицо Китаны сделалось неподвижной личиной.

Знал я это всегда или понял только сейчас – кто скажет?

– Ну не плачь, – говорю я те временем, слегка похлопывая ее по руке. – Я попробую что ни на то сделать. Переменить судебное решение. Выкуп за тебя уплатить, что ли.

Это наполовину враньё, но другая половина, может быть, – чистая правда. Только выкупать, понятное дело, придется собой самим.

Ухожу я прямо домой, чтоб хорошо поговорить с Захирой.

– Вот что, милая моя, – начинаю едва ли не с порога харама. – Выбор у тебя, похоже, невелик: либо мужа теряешь, либо лучшую подругу. Такую, какая бывает в целой жизни одна. Что до меня – то еще не все петухи пропели, как говорится, да и на худой конец выкручусь из-под клятвы своей нерушимой. А на совсем худой – вторично замуж выйдешь.

И чтоб не видеть, как расширяются ее глаза, как начинают сочиться соленой жидкостью, торопливо продолжаю:

– Развода я тебе не дам – еще успеется. Махр – хорошо, а почтенная вдова со своим домом еще лучше. Положим, усадьбу по мне Арман получит – ну, уж это вы с ним полюбовно разберетесь. Что дочь кожевенника богата одним гонором, я уже давно понял, не сомневайся. Да не горюй, еще не вечер, это я тебе говорю!

Чуть погодя взял я смену чистого белья, зачем-то – двустороннюю мантию в мягкой укладке и клятвенный меч в чехле, завернул все это в тяжелый сверток, оделся потеплее, прицепил к поясу Ал-Хатф и отправился прямым ходом к нашему местному судье.

С ним мы договорились быстро. Разумеется, отказ амира Абу-л-Хайр служить Высокой Справедливости влечет за собой смерть. Но поскольку я подсуден не простому кади, но Амиру Амиров и Суду Семерых, то придется ждать, пока их всех призовут. Домой мне все одно хода нет – утопят в слезах и причитаниях. А мужское крыло той тюрьмы, где заключена мать Китаны, не намного хуже дамского. Скимитар у меня взял еще кади, регалии отобрали уже в самой тюрьме – якобы на сохранение.

Ждать – самое нудное занятие и самое скверное. Чтобы ко мне не допускали близких – об этом попросил я сам.

Но вот приходит наш смотритель, учтиво просит привести себя в порядок и следовать за ним. Семеро уже ждут одного.

Сразу на выходе мне надевают на оба запястья цепь: тонкую и подозрительно тяжёлую. Только один металл может производить такое впечатление – золото. Которое легко порвет сильный мужчина с тренированными руками. Такой, как я.

Меня ведут по коридорам наружу, выводят в проулок, которого я раньше не замечал, сажают в седло – и завязывают глаза. Прямо песня…

Ехать, правда, оказалось недалеко: не успел и кости растрясти по местному булыжнику.

Меня бережно сняли с коня, с золотистым звоном провели через несколько дверей, утвердили посередине зала – по звуку эха, небольшого. И оставили одного.

– Теперь можешь снять повязку, Хельм, – сказал очень знакомый голос с легким оттенком металла. – Только не думай, что личное знакомство со всеми нами переломит ситуацию в твою пользу.

Я мигом сорвал ткань руками в оковах, получив в награду еще один благородный перелив звука.

Семеро и один.

Нет, право, будто набрали тех, кто поближе стоял! С бору да по сосенке, лишь бы со мной знакомы были…

Туфейлиус и Рабиа. Хосеф и Марион. Ладно. Однако Торригаль и Стелламарис… Они ж не люди вовсе! Не совсем люди…

Смутно знакомый мне субъект неопределенного возраста – Амир Амиров. Сегодня без вуалей, конечно, и легко узнаваем даже теми, кто его в жизни не видел. Верховный Судья Судей.

Но вот этот человек рядом с ним, одетый в какой-то странный прямой камзол и такого же непонятного цвета длинные, до носков туфель, штаны… Черты знакомы до боли, выражение их – нет.

Филипп. Постаревший и поднабравший ехидцы во взгляде сьер Филипп, который, наконец, меня словил.

А невзрачная личность, которая занимает высший пост в нашем государстве… Разумеется, это он говорил со мной на ближней рутенской окраине. Сир, а не сьер. Королевский титул – а я того и не понял, простак безмозглый. Маком опоенный, коноплей обкуренный…

Мои чувства тотчас же отражаются на моей физиономии и вызывают у них совершенно не приличествующий обстановке смех.

– Да садись, Хельмут, а то на ногах, чего доброго, не удержишься, – говорит Сейфулла. – Рядом с тобой не скамья подсудимых, а кое-то помягче.

В самом деле, вся восьмерка устроилась в атласных креслах западного образца, от которых я уже отвык со здешними напольными подушками и теперь с некоторой даже неловкостью усаживаюсь своей мягкой частью на такое же сиденье.

– Здесь не суд, – говорит Рабиа. – Мы не собираемся выносить тебе приговор помимо того, что ты сам себе вынес. Однако настало время тебе понять смысл той игры, что с тобой вели это время.

– Игры? – ответил я. – Я полагал, что мы всерьез тут живем.

– Что такое жизнь, как не великолепная игра всерьёз? – усмехнулась Марион. – Любая из них такова.

– Нет, послушайте, уважаемый мейстер, – отвечает кардинал моей недоверчивой улыбке. – Не стоит питать иллюзий. Вы нарушили присягу на мече, которую вложил в ваши уста сам Всевышний, и уже оттого повинны смерти. Вы не годитесь в уплату. Вы вообще не в игре, если можно так сказать. Какой монетой вы собираетесь выкупать игну Инайю?

Поистине вопрос вопросов.

– Он может выкупить, – вмешивается наш всеобщий амир. – Может. Если умрет на той стороне. Рутенской.

– Да, разумеется, – отвечает ему Филипп. – Сделает кое-что более веское, чем просто голову потерять. Пожертвует собой.

Как игна… нет, сэниа Марджан. Оба эти «женских» слова я на самом деле почти не слыхал в Сконде – они, что называется, для услады слуха чужеземцев и вообще устарели. Но теперь вспомнил…

А мой старый враг продолжает, и слова его удивительны:

– Какого рожна меня вновь затащили в этот древний ужас, а, дружище Готлиб? Ну ладно – жену друга провожать через все рубежи и в не слишком мягкие объятия. Ну хорошо – пасти и отлавливать этот твой дареный плащ, не зная толком, что ты переиграл ситуацию и что теперь он отходит не сыну, а отцу. Но теперь вы снова всем скопом на этого папашу нападаете – а мне какой с того навар получается? Слезки вытирать, что ли?

Я понял эту околесицу через слово на другое, но чуть позже, поворачивая в голове и сопоставляя, добил все до конца.

– Мейстер, – слышу я голос Торригаля. – Они никак тебе не объяснят с начала и до конца. Есть два мира: Рутен и здешний, который сами рутенцы называют Виртдом.

– По крайней мере, некоторая часть рутенцев, – уточняет Филипп.

– Между ними стоят горы и море, которые мешают проходу отсюда туда, – они как бы заворачивают вас обратно. Да и рутенцы попадают к вам на определенных условиях.

– Лист Мебиуса, заморская и забугорная игрушка для умных мальчиков, – вступает со своей репликой Сейфулла. – Каждый из обоих миров занимает одну скрученную поверхность.

– Только в том месте, рядом с которым находится Вольный Дом, существует перешеек, который соединяет их оба: Рутен и Виртдом. Так называемый Мост через Тёмную Реку. И его очень трудно держать, – непреклонно продолжает Филипп.

– Что такое Рутен и в чем его тайна? – перебиваю я.

– Рутен – огромная земля, откуда я родом, – отвечает Филипп. – И откуда к вам пришел муж сэнии Марджан, чтобы увести ее с собой. Она была одна такая из жителей Сконда – сумевшая преодолеть рубеж и пройти в сторону Рутена. Ее муж и мой товарищ глупейшим образом погиб в Ичкерии. В Чечне. Ты такого имени не слышал – и не надо.

– Она говорила, что рутенок вообще выбирают… – пробормотал я.

– Скондок, – тихо сказал Филипп. – Тех жительниц Вирта, что раньше, до нее, нарочито попадали под меч к тебе подобным. Ее сестер. Неужели ты думаешь, что я взял бы на себя труд рассеять твои предрассудки?

– Они как, – сказал я, – все уходили через перешеек умирать в Рутен, а мне и невдомек? Да что такое тогда моя земля?

– Книга, – отозвался Филипп. – Понимаешь, один рутенский лоботряс зрелых лет на досуге расстарался и сочинил сказочку. Густо нафаршировал ее теми рутенскими подробностями, которые ему показались завлекательными, трогательными, страшными, потешными… Всякими вперемешку, без особого смысла, но зато с радостью. Приправил ее перцем своей неуемной фантазии. Добился того, чтобы ее издали – напечатали с пластин не очень большим тиражом. Черт, да все ваши княжества умещаются меж двух картонных обложек!

– По обывательской логике, – сказала Стелламарис, – это ваш Вирт должен бы зависеть от моей рутенской вселенной, а не наоборот.

– А получилось именно наоборот, – кивнул Филипп. – Виртдом – мирок, насквозь пронизанный большим миром, – стал на него влиять, и чем дальше – тем больше. Чем чаще у нас читают мою книжку, чем больше в нее играют, тем крепче стоит Рутенская земля. Более того: рутенские читатели Виртдома и есть те, кто попадает сюда с дарами нашей грешной планеты.

– Планеты? – повторил я. – Это одна из маленьких холодных звезд, о которых говорил Туфейлиус?

– Ну да, – ответил тот, – только не на нашем небосводе. Это тебе неважно. Главное, что для существования порождающего мира теперь нужны силы и кровь мира, им порожденного.

– Госпожа Крови, – пробормотал я, – Вот оно как.

– Марджи не могла зачать ни от мужа, ни от какого-либо другого жителя ни Рутена, ни даже Виртдома, – сказал Филипп. – Но хотела. Это казалось безумием, но и вся история с книгой была тем самым. Связать миры кровью и плотью, алой водой и белым семенем. Так она говорила.

– То есть… Вот именно затем ты меня и подставил, да?

Я вскочил, но не рассчитал тяжести своих золотых цепей и позорно плюхнулся назад. Хорошо, что не вперед, прямо на мою глупую рожу…

– Он искал тебя, чтобы забрать двуличневую мантию для твоего сына, – проговорил наш скондский выборный король, и я впервые услышал его истинный голос: резкий хрипловатый баритон. – Потому что мантия должна была попасть именно к сыну. Марджан решила иначе – у нее было какое-то особенное чутье, рутенцы называют это интуицией. Окольный путь, что приводит к цели быстрее прямого. Успешнее, понимаешь? Я не стал с ней спорить, но оставил последний выбор за тобой.

– А я…

– Каждый из нас должен исчерпать себя до конца, – продолжил он с прежней интонацией. – С любой, пусть самой невыигрышной позиции, – подняться до своего личного неба.

– Ну да. Моё, похоже, не выше вробургского эшафота, – пробурчал я, отчего-то слегка успокоившись.

– О. Так что, похоже, врачу не нравятся его лекарства, сынок? – спросил король.

– Так я и не лекарь, а фармацевт. Что пропишут, то и выдаю в лучшем виде… батюшка, – ответил я.

Потому что передо мной был Готлиб из Бремена. Мой родной пропавший отец.

– Не батюшка, – ответил он. – Дед. Прадед даже.

Этого было уже слишком. Вся маково-конопляная дурь враз с меня соскочила, если и была.

– Ты что, до сих пор не догадался, что Ортос – твой родной сын? – спросил он.

– Да об этом все знали, клянусь своими печенками, кроме него! – рассмеялся Филипп. – Все, вплоть до его прелестной жены…

– Кстати, не беспокойся о ней, Хельмут, – Стелламарис приподнялась со своего места. – Мы ей кое-что объясним, кое о чем умолчим. Арман уже берет ее с матерью в свой харам, чем-то вроде почетных нянек или уважаемых родственниц. И очень состоятельных родственниц, кстати.

– В общем, тебе вообще теперь ни о чем не след беспокоиться, кроме твоей славной и приличной случаю кончины, – подытожил мой Торригаль.

Ну разумеется, вот кто до меня дорвался…

– Последнее желание у тебя имеется? – вздохнув, спросил отец. – Или вопросы какие-нибудь?

– Как не быть, – сказал я с гаерским тоном. – Во-первых, я как-то не ожидал, что простой палач, будь он хоть трижды во дворянстве, так возвысится.

– Представь себе, я тоже, – усмехнулся Готлиб себе в бородку. – Хотя Сконд – страна, где всё наоборот по сравнению с другими. Я был уважаем, мне удалось сотворить много доброго, пока я был главой столичных охранников, распорядителем золота, земель и крепостей – так отчего же им всем не поднять меня еще на ступеньку?

– А больше я ничего не желаю, – заявил я. – Вот только…

Что-то крупнее меня самого снова подступило к горлу.

– Мне хотелось бы увидеть море.

– Туда добираться дней двадцать, однако… – с сомнением произнес кардинал. – Хотя что за жизнь у человека, если он в ней хоть разок не повидал опрокинутых наземь небес!

– У нас есть эти дни? – спросил Туфейлиус. – Я думал…

– Какие дни, когда я за два часа это спроворю, господа и дамочки! – воскликнул Филипп. – В обе стороны, если надо. И никто не заметит ничего странного, зуб даю.

– В самом деле, на сегодня обещали эту… плотную зимнюю облачность, – ответил Сейфулла. – Как, Рабиа, по-твоему, – выйдет? Дама Марион? Вы, Звездочка наша ясная?

Они кивнули.

– Ну, а у мужчин я и спрашиваться не буду, – сказал Филипп. – Так что пошли, Хельмут. Цепи с тебя я сниму, сдвоенный меч понесешь, пожалуй, сам, а мантией либо сейчас накроешься, либо попозже.

– Уж очень лихо ты распорядился, старый знакомец, – ответил я иронически. – Может статься, и ты тоже король?

– Нет, – хмыкнул он. – Демиург местный.

XIII. Колыбель, накрытая плащом

Так возьми в ладонь клевер, возьми в ладонь мёд,

Пусть охота, летящая вслед, растает, как тень.

Мы прожили ночь – так посмотрим, как выглядит день;

Лебединая сталь в облаках – вперёд.

Борис Гребенщиков

Едва выйдя за дверь, Филипп лихо разогнул мои наручные браслеты и стянул цепь с моих рук. Подхватил со скамейки, что притулилась к самому порталу парадной залы, мою сумку (ту самую, куда я тщательнейшим образом увернул красно-черную мантию) и заправил возмущенно звякнувшую драгоценность куда-то вовнутрь, невнятно пробормотав что-то вроде: «А золотишко детишке на молочишко пойдет». Потом перекинул торбу через плечо и сказал:

– Торри с его эринией доложили, прямо туда подойдут. Одновременно или чуть попозже – и другим ходом. Им, видите ли, неловко при всем честно́м народе в оборотней играть.

Тут он потянул меня к одной из небольших решеток в стене – от пола до моего плеча. Решетка с готовностью поднялась кверху, мы дружно пригнулись и проникли за нее: сначала Филипп, затем я.

На той стороне был коридор, достаточно высокий, чтобы нам идти не сгибаясь, и настолько узкий, что, слегка расставив руки и ноги, можно было упереть себя поперек него, как пробку в бутылке хорошего вина. Чуть влажный кирпич устилал стены и округлый потолок ровным слоем. Земляной, хорошо утрамбованный пол слегка уклонялся вниз, так что мои ноги как бы сами собой поспешали в неизвестность мимо удивительного вида светильников, заключенных в матовые полусферы, целых бород белесовато-зеленого мха и непонятно откуда натекших луж с явно выраженным винным запахом.

Коридор постепенно расширялся, как река, что спешит к своему устью, и наконец впал в широкое полутемное пространство.

– Ангар, – ответил Филипп на мой вопрошающий взгляд. – То есть это рукотворная подземная пещера для рутенских летунов.

Я снова изобразил недоумение.

– Летающий корабль из сказки знаешь? Ну вот это, разве что совсем другой формы.

И Филипп небрежно указал на некий предмет, который серебристо светился в блеске ламп. От этого движения вся здешняя иллюминация загорелась в полную силу, так что я невольно отпрянул.

Перед нами возник невероятно увеличенный в размерах «журавлик» – игрушка из тех, что отец складывает дочке на счастье из бумаги, только вместо нее тут было сияющее листовое серебро. Или нет – скорее то была бабочка. Бражник с широкими крыльями, пухлым телом и черными кругляшами вместо лапок.

– Фюзеляж, – сказал Филипп. – Корпус. Для кучера и ездоков. Или я не так сказал? В общем, для живой начинки. А при нем крылья. Это чтобы летать, ясное дело. Поднимать тело стальной бабочки в воздух. Тебе не страшно, а? Мне вот всякий раз жутковато делается.

Держался и вел свои речи он куда развязнее, чем в Зале Восьми, а на себя прежнего и вовсе не был похож. Я сказал ему об этом.

– Знаешь, Хельм, как меня тогда корчило от этого надутого пердуна? Еле вынес. Даже попрощаться не сумел от души…

Внезапно он замолк на минуту – прикусил щеку изнутри. Но тотчас же подобрался ближе к корпусу и на что-то там нажал. Поверх бока и прицепленных к нему колес выдвинулась жесткая лесенка. Филипп поднялся по ней, отворил дверцу, плавно вписанную в крутой бок летателя, и поманил меня рукой. Я поднялся, цепляясь за узкие ступени.

Внутри были сплошные окна и кресла с подлокотниками, уютного и в то же время чужого вида. Перед одним из них торчала дуга, укрепленная на толстой ножке, уходящей куда-то вглубь, под вертикальную плоскость с рядом стеклянных кружков, на которых бились стрелки и моргали значки.

– Руль и приборная доска, – пояснил рутенец. – Чтобы управлять. Это мое.

– Да уж, – отозвался я. – Можно без труда догадаться, что твое.

– Зато вот оно – твое по праву, – указал он куда-то вбок. – Нет, какие хитрецы, а? Опередили. Ну, эти маги пространства-времени куда хочешь просочатся.

Я поглядел – и ахнул. Даже не тряпочный чехол: сам Торстенгаль, упрятанный в небывало роскошные ножны, снабженные перевязью, лежал на одном из сидений позади приборного кресла.

– Вот туда и сядешь. Меч повесишь на подлокотник, амулет… Сохранил камушек, думаю? От незапланированных дорожных происшествий?

Я схватился рукой за горло и нащупал засаленный шнурок. В это самое время Филипп наклонился надо мной, уже сидящим, перекинул через плечо и талию какие-то ремни и застегнул пряжку.

– Не боись, это для твоей же безопасности. Захочешь выбраться – жми на эту пупочку. Кнопку то есть. Мигом расстегнешься.

Он отошел, уселся за место управителя и уронил на пол вместе с торбой новую пригоршню звона. Крепко затянул себя ремнями.

– Я не профессиональный пилот, а любитель, однако любитель классный, – говорил он, дергая и поворачивая какие-то рычажки и заставляя свою «бабочку» фыркать, чихать и издавать куда более утробные и переливчатые звуки. Наконец он добился от своей игрушки ровного и мощного гудения, что сотрясало все предметы внутри.

В этот же миг где-то далеко впереди распахнулись огромные створы, и махина плавно двинулась вперед, все убыстряя движение и заставляя убегать назад старую кирпичную кладку.

– Эк разгон взяла! – восхищенно возопил Филипп. – Птичке для взлета не так много надо, зато чтоб было красиво. Держись, парень!

Легкий толчок. Ровная полоса, что вынесла нас из ангара, отделилась и пошла вниз, потом вообще куда-то исчезла – и вдруг наш летун опрокинулся назад! Ремни с силой вжали меня в мягкость спинной подушки.

– Вертикальный взлет, – пробилось ко мне сквозь жуткий рев. – Истребитель типа «Фальконет», «Соколиха». Только маленький совсем и не несет боевого груза.

Тут сокол женского пола снова плюхнулся на живот, и рев перешел в довольное урчание.

– Теперь можешь отстегнуться, – Филипп обернулся ко мне. – В бортовое окошко погляди. Ну, боковое.

Вверху была синева, такая чистая, что на ней проглядывали звезды и среди них – небольшой ярко-белый кружок. Внизу расстилалась безбрежно-сизая перина, по которой неторопливо двигалась узкая темная тень.

– Знаешь, что это?

– М-м?

– Облака. Мы летим над сплошными облаками.

Я как-то и не удивился даже. После палача, который оказался сразу верховным вождем и моим родным батюшкой, легко было поверить и в земного бога, что поднял меня на одно из нижних небес.

– Оттого нас с тобой и не видно снизу, Хельм, что облака такие толстые. Чем меньше мы, рутенцы, будем показывать наши заковыристые достижения, тем спокойнее будет жить на вашей малой земле.

– Ты так нас бережешь.

– Я повторю: Виртдом куда тяжелей на весах мироздания, чем наш Рутен. Не понимаю, отчего. Не такой уж я сильный писака…

Мы замолчали.

– А как ты угадываешь, куда летит эта стальная штуковина? – спросил я. – По звездам?

– Почти. По земле тоже. Тебе Сейфи показывал астролябию и секстан? Кстати, Соколиха сотворена из более легкого металла, чем ваша сталь. И из куда более крепкого стекла, чем у вас в городских окнах. Хотя и то, и другое называется привычными вам словами.

Пока от так меня убалтывал, я крепко сжимал мой живой меч: единственный предмет, который был хорош и без объяснений.

А потом нос небесного кораблика резко пошел вниз, Филипп кивнул мне пристегнуться заново, и я услышал:

– Сейчас отыщем прогалину в нижнем слое этой каши и снова нырнем. Держись – опуститься всегда труднее, чем подняться.

Мы ухнули вниз так, что мое сердце подкатило к горлу, а грудь снова налегла на ремни. За окном наискосок пролетало нечто грязно-белое, серое и темно-бурое с зелеными крапинами, потом все это выровнялось, полетело прямо в нас, сильно толкнуло в днище – и мы загромыхали по чему-то вроде посыпанной щебнем замковой дороги.

– Сели на родной пляж, – объявил Филипп, отчаянно вертя рулевое колесо. – Готцы его нарочно для нас держат. Пустыня для чародеев.

Тряска становилась реже, потом замедлилась и перестала совсем. Махина остановилась.

– Мы на месте. Так что поздравляю, – он поднялся с рулевого места, отстегнул меня – мои собственные пальцы вроде как малость одеревенели – и показал рукой встать.

– Ничего с собой не бери. Только лишнюю куртку накинь – на большой воде ветрено. Да возьми вон там мою пилотскую – не возись!

Изнутри распахнул вогнутую дверцу, стал на первую ступень лестнички и поманил меня:

– Спускайся и пока не смотри себе за спину.

…Мы стояли на берегу, усыпанном мелкими круглыми камушками цвета пепла, а перед самыми носками наших сапог плескалось и уходило вдаль нечто стеклянно плещущее, живая перламутрово-серая масса, которая состояла из одного прозрачного лепета и простиралась до самого горизонта, где еле видная полоса отделяла ее от неба. Жемчужный туман или просто легкий морок клубился посереди этой огромной раковины и дышал на нас чистым льдом.

– Готландское море. Как тебе?

Я помотал головой.

– Не знаю. Оно… такое, что сверх всяких сил.

– Вот ты с ним и встретился, со своим собственным морем. Рано или поздно это происходит с любым из нас.

И процитировал:

«Неутолимою, вечною жаждою

Море случается в жизни у каждого»…

Так считал один небольшой, но славный рутенский поэт. Граф или Графов, тебе это неважно. Главное, видеть перед собой, вдыхать его соль. Мы говорим, что горы – кость земли, но море – кровь в ее жилах.

Затем мы оба просто стояли и вбирали в себя всё, что могли вместить.

Немного погодя Филипп сказал:

– Хватит. Погода здесь меняется быстро, а взлетать с галечного взморья еще труднее, чем садиться.

Ловить его на противоречии не было смысла.

Мы загрузились тем же порядком: сначала вошел он и втянул меня. Потом я почти привычно втянул назад лесенку.

И полетели навстречу моей судьбе.

На сей раз дорога заняла куда больше времени, и в окно я не смотрел вовсе.

Когда мы – после какого-то особенно бурного сеанса лихоманки и трясовицы – остановились, Филипп сказал:

– Ну, на место я тебя доставил, свой номер докрутил до конца, как говорится. Так что давай прощаться. А вот теперь скажи как на духу: какое диво чудеснее и какое чудо удивительнее: самолетная сталь или море?

– Море, – ответил я, нисколько не задумываясь. – И волны. И небо над морем.

– Вот, – кивнул он. – Теперь ты понял насчет Рутена, верно?

Я взял протянутую мне сумку, повесил за спину Торригаль и стал было выходить уже сам, как откачнулся назад от удивления.

Это был не Сконд. Вернее, не средняя его часть, где находилась Вард-ад-Дунья. Сосны вперемешку с елями, густая, по колено, трава, что пробивалась сквозь талый снег… Юг. Поздняя осень.

– Я так подумал, что желательно доставить тебя прямо к месту, – кашлянув, пояснил мне мой новый друг. – Они же, та великолепная семерка, почему-то сильно торопились…

– Вестфольд, – тихо ответил я, – Граница с Вестфольдом, верно?

– Уже та сторона границы, – ответил он. – Чтобы с таможней не связываться, они уж такие лиходеи! Конечно, прятку здешнюю скондцы соорудили. Над взлетной полосой маскировка из сетки с ветвями.

– Погоди… – я никак не мог сообразить.

– Никто ничего… хм… не отменял. Просто потому, что возмещать ущерб придется хоть так, хоть этак. Но ведь тут у тебя неподалеку дом. Вольный Дом. Стоит, как думаешь, поглядеть, как там и что?

Я улыбнулся.

– Стоит. И ведь мой Торстенгаль по-прежнему со мной, верно?

– И твоя красно-черная мантия, – ответил он.

Тут я сообразил кое-что.

– Филипп, – поспешно сказал я, стягивая с пальца свой опал. – Кажется у вас ало-черный камень-арлекин считается несчастливым, но больше у меня ничего нет. И лучше тоже. Возьми и расколдуй его, ладно?

И протянул ему кольцо на раскрытой ладони.

Он подошел и взял с улыбкой. Помахал рукой:

– Прощай, дружище. Не поминай лихом. И отойди подальше отсюда, а то ветром сдует.

Так Палач остался один на один с его Мечом…

Когда волна бурного воздуха прошла по фальшивому коридору из конца в конец, местами срывая покрытие, а потом упала наземь, я освободил меч из перевязи, опустил наземь и сказал:

– Торригаль, Стелламарис, выходите. Ни разу не видел, как вы это делаете.

Ну, и не произошло ничего такого особенного. Наверное, я уже своё отбоялся…

Клинок с двумя лицами выскользнул из ножен и начал как бы дымиться розовато-серым туманом. Его пряди завились друг о друга, точно в женской косе, к ним приплелась куда более пестрая и плотная – от одежды меча. Затем вся эта подвижная струящаяся взвесь разошлась на обе стороны – и вдруг рядом со мной встали они.

Торригаль и его медная ведьма. В одежде вестфольдских горожан среднего достатка: камзол, башмаки и штаны с буфами, пышная белая блуза, корсаж с плечиками, юбка с оборками, полусапожки на каблучке. Никаких боевых браслетов. Зато две почти одинаковых широкополых шляпы – скрыть лицо от чужих глаз и от щедрого осеннего солнца.

– Здравствуй, малыш, – сказал этот по виду тридцатипятилетний мужчина мне, без малого на шестом десятке. – Я, признаться, скучал без тебя все те долгие рутенские столетия.

– Как так?

Ага, очень умный отзыв.

– Меня выбросило в рутенское время, приблизительно соответствующее здешнему. Средние века… Ну, это их потом так назвали. Пришлось догонять. Прошивать, так сказать, собой рутенское пространство вплоть до Новейшего времени включительно, а уже оттуда идти к твоему Вробургу.

– Ты бы не мог попроще, а?

– Да тебе этого и не надобно. Главное, был я с тобой в разлуке, находились мы от тебя в некотором отдалении и заточении, а теперь трое снова вместе, и накрепко. Ненадолго, по правде сказать.

Стелла улыбнулась ему и взяла за руку:

– Пифий. Прорицатель Тиресий московского разлива. Да плюнь на него, мейстер. Вольный Дом твой тут рядом – пошли-ка туда не торопясь и пешком. Лес кругом, прелыми грибами пахнет, шишки оземь стукаются, белочки на дорогу выскакивают…

И мы пошли.

– Как же я им на глаза покажусь, – спросил я, внезапно поняв, что ничего ровным счетом не знаю: кто остался, кто нет и не живут ли в моем родовом гнезде совершенно другие люди. – И что скажу?

– Положись на меня, – кратко посоветовал Торригаль.

Тут невдалеке деревья разошлись в стороны и открыли поляну.

Наш старый дом казался совсем таким же, только забор был новый, на кирпичном фундаменте, из кирпичных же столбов с деревянными решетками между ними. Дуб вымахал ввысь, и из его побуревшей листвы спускались качели, свежевыкрашенные и на новых веревках. Внутри, рядом с фамильным древом, суетились низкорослые люди в теплых одежках, ярких даже на фоне осенней листвы.

Дети. Множество детей всех возрастов…

Мы подошли к приоткрытой калитке, и Торригаль помахал кому-то рукой. Подошла женщина средних лет, приятная с лица.

– Госпожа, мы хотели повидать мейстера Лойто, если он дома.

– Дома, отдыхает, – ответила она с интонацией одновременно спокойной и любезной. – Как ему сказать – вы по делу от магистрата или сами по себе?

– Сами по себе. Путешественники из дальних краев.

Однако Лойто уже сам поспешал навстречу из дома – коренастый гигант, весь обвешанный детворой, что прилипла к нему по пути.

Мы представились первыми попавшимися именами и вошли внутрь.

О чем говорили мы, трое мужчин, распивая старое вино и разглядывая друг друга, – неважно. Лойто сразу понял насчет меня, кто перед ним, но не показал виду; я прекрасно знал, что он понял и отлично знает, что о том догадался и я сам, но не повел и ресницей ради того, чтобы расставить все точки над i. Иначе слишком большое половодье чувств обрушилось бы на нас всех.

Я узнал, что он давно прошел испытание и теперь имеет все мейстерские права; что после моего исчезновения они с той самой девицей, что помогала меня защитить, поженились и наплодили уйму хороших детишек; что старина Рутгер умер года через два после их свадьбы и в своей постели; что ничего постыдного нашему Лойто не приходилось совершать отродясь… Ну, а какие вещи он посчитал не стыдными, я не выяснял.

Вот что было еще любопытно. Когда Торригаль обмолвился, что в Рутене (он выдавал себя за его уроженца, это отчасти было правдой) поговаривают о полной отмене смертной казни, Лойто заметил:

– Но ведь кто-то должен забирать последний вздох человека. Душа в ведении священника, плоть – в нашем, и хотя всё решает Сущий, мы и нам подобные – те, на кого он может положиться.

Стелламарис не участвовала в этой глубокомысленной беседе, уединившись в женской компании.

– Прости, мейстер, – вдруг сказал Торригаль, – нам хотелось бы посмотреть еще на кой-кого.

Он сунул мне в руки мою сумку и потянул меня вглубь дома – туда, где была раньше моя светелка. Отворил дверь.

Еще издали я услышал тихое пение, а тут оно раздалось отчетливо.

Юная женщина стояла спиной к нам, наполовину закрывая от наших глаз происходящее, а сидящая Стелла, склонившись над ребенком и раскачивая колыбель ногой, пела:

Охраняют Божий Рай

Змеи и мечи:

Хочешь, звезды собирай,

Что горят в ночи.

Сторожат пусть рай земной

Звездные глаза,

Чтобы нас сплела с тобой

Времени лоза.

Там висящие в дали

Яблоки манят —

Чтобы мы с тобой вошли

В спелый райский сад.

Я заслушался – и не сразу понял, кто та молодая мать, что обернулась нм навстречу.

Издихар.

– А… девочка? – спросил я, мигом догадавшись. – Как ее имя?

– Крестили нас обеих, – ответила она, улыбнувшись. – Сам Его Преосвященство Хосеф. Она Мария Марион Эстрелья, я – Розамунда.

Моя внучка…

Продолжение моего рода.

– Но дочка не наследует старинного прозвания, – отчего-то сказал я, четко понимая, что мне это совсем не важно.

– Отчего же? – ответил мне кстати подоспевший Лойто. – Мы Его молодое Величество со временем попросим восстановить дворянский род. Короля Вестфольдского и Франзонского Ортоса Первого. Вот только пускай еще малость подрастет и от нынешних регентов избавится. Тем временем и жениха хорошего Розочке отыщем. Хоть бы и среди моих сорванцов – старший наш ее погодок и шибко на нее заглядывается. Ну а потом, может статься, и до Эстрельи очередь дойдет.

Я покачал головой. Как непостижимо и как удивительно!

«Детишке на молочишко»….

Раскрыл сумку, достал оттуда двуличневую мантию и золотую цепь. Цепь сложил в изножье колыбели, стараясь не показать хищно разомкнутые браслеты. Хотя их можно понять как символ не плена, но долга… И широко расстелил накидку поверх колыбели, накрыв ребенка властным пурпуром.

Мы двое вышли из ворот. Стелламарис нарочно осталась, чтобы, как она деликатно заявила, не мешаться в мужские дела.

Я снял с шеи цепочку с амулетом и протянул Торригалю:

– Держи. Мне с таким, как ты, партнером защита от нечаянностей жизни уже не понадобится, а ты себе бубенец из этого сделаешь. На шипастую акулью рукоять.

Он ухмыльнулся.

– Куда мне теперь?

– Давай еще кое-что покажу.

В лесу невдалеке от золотого шатра вековой липы – узкая впадина, заросшая поблекшей травой, а в головах – крестик с четко выведенной, поновленной надписью: «Хельмут».

– Видишь, Армана настигли его стены. Йоханне достался ее огонь, а ты…

– Сам себе могилу вырыл-выкопал, – пробурчал я. – И теперь мы с ней встретились лицом к лицу, как говорится. Только, прошу тебя, не заправляй меня в землю стоймя, как я тебя собирался.

– Никак не можно, – ответил он. – Углубить яму трудненько будет: ведь там самые корни. Придется камней натаскать со всей округи. Цветочков потом насажаем тенелюбивых – называется альпийская горка. Самое лучшее дело. И такая к твоей могилке народная тропа потянется – хоть трава на ней не расти!

Мы пошли дальше.

– Что, теперь в Рутен по мосту пройдем? – спросил я.

– Не совсем так, тезка, – ответил он. – Понимаешь, и ты не такой, как тебе думалось, и Виртдом не по одному слову Фила получился. Рутен – это сплошной туман, хрупкий мираж, планета печальных призраков по сравнению с Виртом. Его нечаянно сотворили простые люди из мыслишек о своем благополучии, оттого и они сами под нашим взглядом и в сравнении со здешним народом ненастоящими кажутся. Такими… бесчувственными. Задумчивыми. Зомби. Помнишь?

– Да вроде. Но ведь рутенцы в их собственной жизни люди как люди.

– Верно. С их стороны, наоборот, мы кажемся медлительными, будто какой-то плавный танец исполняем. Теория относительности. Ладно, не бери в голову. Суть в том, что Вирт, в отличие от большой земли, делал творец, читали про него во многом люди тоже творческие, из тех, что также создают в своем уме и воображении настоящие миры. Но и они, и сам Фил не так сильны, как ты. Сам не знаю, отчего. Ведь тебе удалось пересечь реку лишь однажды и всё-таки вернуться в то же место. И мантию ты носил без страха – а это мощный знак перехода. И без тебя я бы… Ну, словом, нас с моей женой не Фил изобрел, мы как бы самозародились для тебя и друг для друга. И, кстати, о Стелламарис: без нее я сделался односторонний, точно лента Мебиуса, хотя кажусь о двух сторонах и двух лезвиях. Мужских.

– Самое для меня подходящее.

На деле мой разум еле переносил эти рассуждения – он как бы отнялся и онемел.

Далее мы шли полянами, такими зелеными и чистыми, будто здесь уже было раннее лето. Через несколько времени перед нами открылась темная река – такая широкая, что ни о каком мосте или даже переправе, казалось, не могло быть и речи. Холодная и чистая безвозвратная вода.

– Мне туда спуститься?

– Погоди. Там дальше крутой обрыв начнется.

В самом деле, на своем извилистом пути на север река делила надвое мощный холм. Здесь она казалась чуть уже – хотя, может быть, лишь оттого, что где-то посередине над нею колыхалась серебристая пелена, стирая противоположный берег, легкий изгиб на нем – возможно, то, что осталось от холма, – и пойменные луга.

Мы поднялись наверх. Здесь царил резкий, но теплый ветер. Я снял куртку и распустил тесемку ворота.

– А теперь чего – на колени стать и голову склонить? Неловко вроде.

– Ну, есть некоторые вещи, ради которых стоит унизиться, – ответил Торригаль. – Но если не хочешь, то и не надо. Иначе обойдемся.

– Выпьешь, значит. И как это по ощущению?

– Это моя супружница тебя надоумила, похоже? Или сам тогда, в саду, понял? Ну, Стелла говорила, что паршиво: будто тебя вмиг растаскивают на мелкие атомы. Вроде как шарики, лоскутки такие. Хорошая мысль, в общем, у тебя возникла: только мне и сейчас в себе тесно, а постояльца туда пустить – так вовсе не повернешься.

– Тогда всё равно. Не мне выбирать, похоже.

Я услышал за спиной тихий смех.

– Натурально, что не тебе. Хотя потрафить всё-таки хотелось.

– Да ладно уж. Я здешние дела завершил, плоды их, что называется, узрел, и теперь где угодно казнюсь с удовольствием. И как кому угодно.

– Тогда стань совсем прямо и смотри на тот берег…

Когда я послушался и набрал в грудь воздуха – а уж каким он был сладким, этот воздух! – Торригаль внезапно повторил еще раз, с напряжённой интонацией:

– Гляди на тот берег, мейстер!

Я поднял голову.

Пелена истончилась, разошлась, и на пологой вершине четко проявились трава и цветы. Крошечная женская фигурка собирала их, грациозно наклоняясь за каждым стебельком. Выпрямилась и помахала рукой. Тут я увидел – будто через скондское увеличительное стекло…

…Округлое смугловатое лицо, блестящий золотой ободок, пышные русые косы с небольшой проседью, широко расставленные серые глаза с тонкими морщинками вокруг них. Гибкая и легкая повадка молодой женщины.

Марджан. Госпожа Крови для Господина Крови.

Меня учили, что на небесах нет жен и мужей, нет ни браков, ни разводов, ни встреч, ни разлук. Но, может быть, любовь там всё же есть?

Благоприятен брод через Великую Реку.

Звонкий грохот бубенчика. Резкий певучий свист…

……………………………………………………………………

ЕСТЬ. ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ.

Content

Татьяна Мудрая
Меч и его палач

I. Двуличневая мантия

II. Успение Торригаля

III. Хельмут находит друзей

IV. Друзья получают своего монаха

V. Прогулки с дамским любезником

VI. Господин из Вробурга

VII. Торригаль в рутенской земле

VIII. Гостевание у Торригаля

IX. Свадьба над обнаженным клинком

Торригаль

Хельмут

Торригаль

Хельмут

Торстенгаль

Хельмут

X. В сторону Сконда

XI. Оркестры свадеб и похорон

XII. Лед и пепел сердца моего

XIII. Колыбель, накрытая плащом