Джозеф Уэмбо

Голливудский участок

Глава 1

— Хочешь сыграть в питбуль-поло, старик?

— А что это за игра?

— Я научился в нее играть, когда служил в конном взводе городской полиции.

— Не знал, что ты любитель лошадей.

— Все лошади — бестолковые животные, это все, что я о них знаю. Но там нам оплачивали сверхурочные. Ты видел мой маленький «бумер»? Я ни за что не смог бы купить такую машину, не работай я в городской полиции. За свой последний год в конном взводе мне удалось заработать сто тысяч с лишним. Я не скучаю по этим сумасшедшим лошадям, но тоскую по деньгам за сверхурочные. А кроме того, мне не хватает моего стетсона. Когда разгоняли пикет на съезде демократов, одна разогретая молодая девица с хорошей грудью сказала, что в стетсоне я похож на молодого Клинта Иствуда. У меня тогда не было девятимиллиметровой «беретты». Мы носили длинноствольные «кольты». Они больше подходят конным полицейским.

— Ты носил револьвер? Это в наше-то время?

— Пророк до сих пор носит револьвер.

— Пророк служит в полиции лет пятьдесят. Он может носить хоть воблу в кобуре, если захочет. А ты, приятель, совсем не похож на Клинта Иствуда. Ты больше напоминаешь того парня из «Кинг-Конга», только у тебя нос побольше и волосы крашеные.

— У меня волосы выцвели от серфинга, дурачок. А в седле я на пять сантиметров выше Клинта Иствуда.

— Как скажешь, брат. На земле я на целых тридцать сантиметров выше Тома Круза. В нем примерно полтора метра.

— Ладно. В любом случае пацифисты-демонстранты у дворца конгрессов швыряли в наших лошадей мяч для гольфа и шарик из подшипников, когда двадцать наших ребят пошли на них в атаку. А знаешь, когда на тебя наступает животное весом в полутонну, удовольствия мало. Вот только один конь упал. Ему было двадцать восемь лет, звали Руфус. Эти шарики его доконали. После этого его пришлось списать. Одна девица кинула горящий мешок мусора в моего коня по кличке Большой Сэм. Я отделал эту суку своей коа.

— Чем-чем?

— Это что-то вроде самурайского меча, но из дерева. Когда сидишь на лошади высотой под два метра, дубинка бесполезна. По идее демонстрантов нужно бить в область ключицы, но, как ты понимаешь, она пыталась уклониться, и я попал ей прямо по башке. Вроде как случайно. Она сделала сальто-мортале и закатилась под припаркованную машину. Я видел, как один из тех придурков проткнул лошадь вязальной спицей. Лошадь пришлось списать. Она пережила слишком сильный стресс. После этого ее отдали в ветеринарный приют. В конце концов их всех списывают. Как нас.

— Это никуда не годится — протыкать спицей лошадей.

— Зато эту бабу показали по телевизору. Когда ранят копа, ничего не происходит. Кому какое дело? А если ранишь лошадь, попадешь на экран — может, даже с той самой милашкой с сиськами четвертого размера, что ведет новости на пятом канале.

— Где ты научился ездить верхом?

— В Гриффит-парке. На пятинедельных курсах в тренировочном центре. Единственная лошадь, на которую я взбирался раньше, стояла на карусели, и мне наплевать, если я до конца жизни больше не сяду ни на одну. Я получил эту работу, потому что моя невестка училась вместе с командиром конного взвода. Лошади — бестолковые животные, старик. В трех сантиметрах от нее промчится автобус со скоростью сто километров, и она не шелохнется. Но стоит ветерку швырнуть ей морду обрывок бумаги, как она взбрыкнет, и ты полетишь через кучу спящих бомжей на углу Шестой и Сан-Педро. И окажешься в помойной тележке мамаши Люси, куда она собирает пустые пивные банки и бутылки. Именно так я в тридцать лет сломал бедро, и мне поставили металлические спицы. Единственное, на чем я хочу ездить, — это доска для серфинга и мой «бумер».

— Мне тридцать один. Ты выглядишь старше меня.

— Просто мне приходилось чаще волноваться. Меня лечил один доктор — такой старый, что продолжал верить в кровопускание и пиявок.

— Не знаю, брат. Вдруг у тебя прогерия? От этой болезни на лице и шее появляются морщины, как у галапагосской черепахи.

— Так ты хочешь сыграть в питбуль-поло или нет?

— Что за хреновина это питбуль-поло?

— Я научился этой игре, когда нас вместе с лошадьми как-то вечером отвезли на Семьдесят седьмую улицу, чтобы как следует почистить три квартала, где полно наркопритонов и бандитских гадюшников. Весь этот вонючий район — одно сплошное место преступления. Его нужно отгородить колючей проволокой. Как бы то ни было, там у каждого местного пацана есть питбуль или ротвейлер, который бегает без поводка, терроризирует район и загрызает всех собак, которые попадаются ему на пути. Как только эти бандиты увидели нас, в них проснулась жажда крови и они бросились на нас, как на сахарную косточку или телячьи ребрышки.

— Скольких ты пристрелил?

— Ты что, шутишь? Мне нужна эта работа. Сегодня нужно быть богаче, чем Доналд Трамп или Билл Гейтс, чтобы стрелять в Лос-Анджелесе — особенно в собаку. Если пристрелишь человека, будешь доказывать свою невиновность перед двумя детективами и командой дознавателей. Если пристрелишь собаку, ответишь перед тремя начальниками, четырьмя детективами и кучей дознавателей, к тому же тебя почти наверняка отстранят от работы. Особенно в этом районе. Мы в них не стреляли, мы играли в питбуль-поло длинными дубинками.

— А, теперь понял. Питбуль-поло.

— Я скакал в этой стае убийц, колотя их палкой и крича: «Один чаккер в мою пользу! Два чаккера в мою пользу!» Жалко только, что не мог добраться до их хозяев.

— Слушай, приятель, чаккер — это один период игры в поло. Знаю, потому что смотрел передачу про английскую королевскую семью. Сексуально озабоченный Чарлз с большим бугром в брюках сыграл пару чаккеров для Камиллы. Как у мужика встает на эту старуху? Не понимаю.

— Ладно. Так ты согласен или нет?

— Да, согласен. Но вначале хочу узнать: тебе может влететь, если сыграть в питбуль-поло с бандитскими собаками?

— А как же! Всегда найдется какой-нибудь ОСН, который позвонит в муниципалитет, своему адвокату или даже конгрессмену, по междугороднему.

— Кто такой ОСН?

— Сразу видно, что ты рос не на улице. ОСН — это очень сердитый негр.

— Я прослужил девять лет в Девоншире, Уэст-Вэлли и западном Лос-Анджелесе, до того как в прошлом месяце перевелся в этот участок, но никогда не слышал про ОСН.

— Тогда не ходи на заседания полицейского или муниципального совета. Там всегда заправляют ОСН. В Голливуде стало невозможно жить. Кстати, большая часть южного Лос-Анджелеса и даже Уоттса заселена латиноамериканцами.

— Я читал, что сейчас почти весь центр латиноамериканский. Интересно, куда, к черту, подевалась черная братва? И почему все беспокоятся о черных избирателях, если они все переезжают в пригороды? Лучше бы власти побеспокоились о голосах латиноамериканцев, потому что сейчас они уже сидят в мэрии, а лет через двадцать вернут себе Калифорнию, и мы будем работать у них садовниками.

— Ты женат? В который раз?

— Только что сбежал от второй. Она была похожа на волшебницу из сказки, но не совсем добрую. Дочке три года, живет с мамой. Адвокат бывшей жены не успокоится, пока не сделает меня нищим бомжом, который питается водорослями на пляже.

— Первая еще не вышла замуж?

— Нет, но я ей ничего не должен. Хотя она забрала мою машину. А ты?

— Тоже разведен. Один раз. Детей нет. Познакомился с ней в баре для копов в северном Голливуде под названием «Директорское кресло». У нее была шикарная задница, как у Дженнифер Лопес. Она выглядела слишком развратной даже для борделя, но я на ней все-таки женился. Наверное, из-за задницы.

— Первая женитьба для копа всегда неудачная. Ее можно даже не считать, брат. Так как же мы сыграем в питбуль-поло без лошадей? И где?

— Я знаю одно местечко. Достань-ка дубинку из моей походной сумки.

Сальвадорская преступная группировка «Мара Сальватруча», или «МС-13», возникла в лос-анджелесской средней школе менее двадцати лет назад, но сейчас, по слухам, она насчитывала десять тысяч членов в Соединенных Штатах и семьсот тысяч в Центральной Америке. Многие заключенные тюрьмы штата носили татуировку «МС» или «МС-13». В 1991 году Тина Кербрат, только что окончившая полицейскую академию, выписывала члену этой банды штраф за распитие спиртного в общественном месте (всего-то!), когда ее застрелили из проезжавшего мимо «крейсера» «МС-13». Это была первая женщина-офицер Управления полиции Лос-Анджелеса, погибшая при исполнении служебных обязанностей.

Позже тем же вечером в Голливудский участок позвонила встревоженная мексиканка, жившая к востоку от Гровер-стрит, и сказала, что черно-белая полицейская машина с выключенными фарами кружит у грязно-розового многоквартирного дома, который служил бандитам пристанищем и о котором она много раз сообщала в полицию.

В предыдущих случаях дежурные офицеры пытались объяснить ей принцип достаточности оснований и положения судебных запретов — то есть вещей, которых она не понимала и которые не существовали в ее стране. Вещей, которые лишали таких, как она, и их детей защиты от бандитов. Она рассказывала дежурному, что злобные бандитские собаки покалечили и убили колли, принадлежавшую ее соседке, и что соседские дети боятся выходить на улицу. Она также говорила, что двух собак отловили, но осталось еще достаточно. Больше чем достаточно.

Дежурные офицеры отвечали, что сожалеют, и советовали ей связаться с Департаментом защиты животных.

В тот вечер мексиканка смотрела телевизор и уже собиралась лечь спать, как вдруг услышала собачий вой и подбежала к окну. Она увидела полицейскую машину, которая с выключенными фарами мчалась по соседнему переулку, преследуемая четырьмя или пятью лающими псами. Когда машина проезжала по переулку во второй раз, водитель высунулся из окна и взмахнул чем-то похожим на бильярдный кий, после чего одна зверюга завизжала и метнулась обратно к розовому дому. Потом машина сделала еще один заход, и еще одна большущая собака кинулась к дому, а водитель что-то выкрикнул, и эти слова услышала ее проснувшаяся дочь.

Девочка вошла в крохотную гостиную и спросила по-английски: «Мама, слово „чаккер“ — это ругательство и означает что-то очень плохое?»

Мексиканка позвонила в Голливудский участок и поговорила с самым старшим офицером, которого все копы называли Пророк. Она хотела поблагодарить полицейских с бильярдным кием. Она надеялась, что ситуация в ее районе изменится к лучшему. Пророк был озадачен, но счел за лучшее не задавать лишних вопросов. Он просто сказал, что полиция всегда готова помочь.

Когда полицейская машина «6-Х-32», уже с включенными фарами, продолжила патрулировать Голливудский бульвар, водитель сказал:

— Знаешь, приятель, вот тогда и закончилась моя служба в конном взводе. Именно в тот момент я решил, что мне наплевать на сверхурочную работу и пора возвращаться в обычный патруль.

Его напарник взглянул направо и спросил:

— У «Китайского театра Граумана»?[1]

— Прямо здесь, во дворе. Именно тут я понял, что нельзя ездить на лошади по голливудской Аллее Славы.

— Плохая примета?

— Плохая опора для копыт.

Знаменитый кинотеатр Сида Граумана в наши дни казался каким-то запущенным и убогим. Он был зажат между зданиями Голливуд-энд-Хайленд-центра (больше известного как «Кодак-центр»), занимающего два квартала торгово-развлекательного комплекса. Здесь находился кинотеатр «Кодак», присуждались премии «Оскар», поэтому днем и ночью его осаждали туристы. Но Китайский театр все еще не сдавал своих позиций, когда дело касалось голливудских причуд. Даже в эти поздние часы здесь бродили личности в странных костюмах, позировавшие для туристов, которые в основном интересовались отпечатками рук и ног знаменитостей. Среди киноперсонажей выделялись Мистер Невероятный, Элмо, два Дарта Вейдера, Бэтмен и два пса Гуфи — высокий и низкий.

— Они позируют для туристов. Фотографируются за бабки, — сказал водитель напарнику. — Туристы думают, что эти люди работают на Граумана, но это не так. Большинство из них — наркоманы. Понаблюдай-ка за маленьким Гуфи.

Он остановился, заставив ночных водителей объезжать их черно-белый патрульный автомобиль, и они стали следить, как маленький Гуфи приставал к четырем туристам из Азии, которые, по-видимому, отказались платить ему за общую фотографию или заплатили, но недостаточно. Когда Гуфи схватил одного из мужчин за руку, коп пару раз посигналил. Гуфи обернулся и, увидев полицейскую машину, тут же попытался скрыться в толпе, но его огромная песья голова возвышалась над туристами.

— Вход в метро — удобный путь к отступлению, там можно легко скрыться, — сказал водитель. — Мелкие торговцы наркотиками толкутся на платформе, а «толчки» слоняются по бульвару.

— Кто такие «толчки»?

— Парни, которые подходят и говорят: «Я могу толкнуть то, что тебе нужно». Сегодня это почти всегда «снежок». Его употребляют все. Амфетамин — самый популярный наркотик на улицах Голливуда, это однозначно.

Он вспомнил свою последнюю ночь в конной полиции. После нее ему сделали операцию на правом тазобедренном суставе, который стал самым точным барометром, предсказывавшим неожиданное падение температуры или резкую смену погоды.

В ту последнюю ночь в конном взводе его и еще одного конного полицейского отправили сдерживать толпу. Они спокойно ехали вдоль Голливудского бульвара, мимо вечерней толпы и станции метро, когда он вдруг заметил «толчка», нервно глянувшего в их сторону.

Сказав напарнику, сидевшему на кобыле по кличке Милли: «Давай проверим того малого», — он спешился и бросил поводья. Напарник держал обеих лошадей, а он направился к «толчку» — костлявому, очень высокому парню — наверное, даже более высокому, чем он сам, хотя в полицейском стетсоне и ковбойских сапогах он всегда возвышался над толпой. А потом все пошло наперекосяк.

— Примерно вот здесь я разговаривал с барыгой, — сказал водитель, указывая на тротуар у «Кодак-центра». — А тот вдруг повернулся и бросился бежать. Раз — и его нет. Я кинулся за ним, но Майор словно взбесился.

— Твой напарник?

— Нет, конь. Майор был бесстрашным. Он оставался спокойным на тренировках, когда мы бросали в лошадей хлопушки и шутихи. Другие лошади вставали на дыбы и брыкались, но Майор держался молодцом. Однако в ту ночь его понесло. Это беда всех лошадей — они бестолковые животные, приятель.

— Что он сделал?

— Вначале резко поднялся на дыбы, словно сошел с ума, потом укусил напарника за руку. В нем как будто что-то сломалось. А может, какой-то идиот выстрелил в него из духовушки, не знаю. Я не стал преследовать «толчка» — черт с ним — и кинулся на помощь напарнику. Но Майор не успокаивался, пока я не сделал вид, что хочу сесть в седло. А потом я действительно совершил глупость.

— Какую?

— Забрался в седло, чтобы подъехать на нем к трейлеру для перевозки лошадей и на этом закончить работу. Вместо того чтобы отвести его обратно под уздцы, как сделал бы на моем месте любой разумный человек.

— И что?

— Он опять взбесился. Майор понес меня прямо по тротуару.

Тот момент навсегда остался в его памяти. Конь несся галопом по Аллее Славы, выбивая подковами искры и разбрасывая туристов, попрошаек, воришек, наркоманов, беременных женщин, монашек и Элвисов. Топча звезды Мэрилин Монро, Джеймса Кэгни, Элизабет Тейлор и всех остальных в этой части Аллеи Славы — чьи именно звезды, водитель не знал тогда и не удосужился посмотреть позднее.

Проклиная коня, он держал его одной рукой, а другой разгонял любопытную толпу. Хотя всадник знал, что Майор мог скакать по бетонным ступеням, он понимал, что ни одна лошадь в мире не сможет промчаться галопом по мраморному тротуару, на который люди проливали сладкий кофе и роняли мороженое. Ни одна лошадь в мире не могла безнаказанно попирать символы голливудских легенд — наверное, это была плохая примета. Внезапно Майор поскользнулся на мягком мороженом и просто… упал.

— Ну и что произошло? После того, как конь понес? — прервал поток воспоминаний его собеседник.

— К счастью, никто не пострадал. Кроме Майора и меня.

— Здорово тебе досталось?

— Я приземлился на следах Джона Уэйна — прямо там, во внутреннем дворике кинотеатра Граумана. Говорят, там был отпечаток его кулака. Не помню ни следов, ни кулаков — ничего не помню. Очнулся на каталке «скорой помощи», когда фельдшер сказал, что я буду жить. У меня было сотрясение мозга, три сломанных ребра и оказалось раздроблено бедро, которое позже заменили на металлическое. И все еще говорили, что мне повезло.

— А что с лошадью?

— Мне сказали, что вначале Майор держался молодцом. Правда, немного хромал. Но к тому времени как его привезли в Гриффит-парк и вызвали ветеринара, он едва мог стоять. Ему становилось все хуже, той же ночью его пришлось усыпить. — Помолчав, он добавил: — Ведь лошади такие бестолковые, старик.

Напарник посмотрел на водителя и увидел в его глазах отблески фонарей и неоновой рекламы, габаритных огней и ближнего света машин, и даже лучей от прожектора, которые заявляли каждому: это Голливуд! Но весь этот свет, проливавшийся внутрь машины, менял контраст черных и белых красок на размытые оттенки кроваво-пурпурного и болезненно-желтого. Напарник не был уверен, но ему показалось, что губы водителя задрожали, поэтому он притворился, что внимательно изучает чудиков в дурацких костюмах напротив «Китайского театра Граумана».

Через некоторое время водитель произнес:

— Во всяком случае, я решил — к черту все. Когда поправился, подал заявление в Голливудский участок, потому что из седла он казался приятным местом для работы. Лучше иметь под капотом несколько сотен лошадей, чем ездить на одной. И вот я здесь.

Его напарник долго сидел молча. Наконец он сказал:

— Когда я работал в западном Лос-Анджелесе, часто выходил покататься на волнах. Фактически жил с доской для серфинга. Ободрал об нее все колени. Но теперь стал слишком старым. Мечтаю о том, чтобы достать где-нибудь обычную доску и выходить на ней в море в вечерний штиль.

— Это здорово, приятель. Вечерний штиль — это здорово. А я после перевода в Голливуд стал гонять от Санта-Барбары до Сан-Диего и обратно на своем «бумере» — лучшем в мире автомобиле. Но скучаю по зеленой трубе, если ты понимаешь, о чем я. По волне, которая заворачивается над тобой, обрызгивая пеной. Теперь выхожу на доске для серфинга почти каждое свободное утро. В Малибу много девочек. Поехали как-нибудь со мной, и я одолжу тебе доску. Может, на тебя нахлынет озарение.

— Лучше бы, чтобы на меня нахлынула волна идей. Нужно придумать, как сделать так, чтобы моя вторая сволочная жена не заставила меня жить под деревом и питаться эвкалиптовыми листьями, словно какого-нибудь драного коалу.

— Но учти: как только придурки в Голливудском участке узнают, что мы катаемся вместе, ты получишь кличку. Меня называют Капитаном Смоллетом. Поэтому тебя будут звать…

— Капитаном Сильвером, — сказал напарник, покорно вздохнув.

— Знаешь, старик, это может стать началом крепкой мужской дружбы.

— Капитан Сильвер? Это круто, очень круто.

— «Что в имени тебе моем»?

— Что хочешь. Итак, что случилось со стетсоном после того, как ты приземлился во внутреннем дворике Граумана?

— Там вообще нет земли. Один бетон. Наверное, ее подобрал какой-нибудь наркоман. Возможно, продал потом за несколько порций «снежка». Надеюсь когда-нибудь найти этого козла. Просто чтобы посмотреть, как быстро его температура упадет с тридцати шести и шести десятых градуса до комнатной.

Неожиданно в машине «6-Х-32» раздался писк бортового компьютера. Капитан Сильвер принял вызов, нажал на клавишу «Выезд», и они направились на Чероки-авеню по адресу, который появился на экранчике вместе с сообщением «Женщина, код 415, музыка».

— Четыре-один-пять, музыка, — пробормотал Капитан Смоллет. — Почему эта женщина не может постучаться к соседям и сказать, чтобы они убавили чертов звук? Наверное, какой-нибудь алкаш заснул под музыку «Дитя судьбы».

— А может быть, «Горошина с фингалами», — сказал Капитан Сильвер. — Или «Пятьдесят центов». Прибавь к этой музыке еще немного децибел, и получишь одержимость убийством.

Возле длинного дома, растянувшегося на полквартала, нелегко было найти место для парковки, поэтому машина «6-Х-32» долго маневрировала, прежде чем втиснуться между последней моделью «лексуса» и двенадцатилетней «шевроле», которую припарковали так далеко от края тротуара, что впору было выписывать штраф.

Капитан Сильвер нажал на компьютере клавишу прибытия, и полицейские, взяв фонарики, вышли из машины.

— Во всем Голливуде сегодня вряд ли найдется тринадцать с половиной мест для стоянки, — проворчал Капитан Смоллет.

— Теперь уже тринадцать, — поправил Капитан Сильвер. — Мы заняли полместа. Он остановился на тротуаре перед домом и сказал: — Господи, ее слышно даже отсюда, и это не хип-хоп.

Это гремели «Фанфары ужаса» из Девятой симфонии Бетховена.

Следуя за нестройным пронзительным звучанием струнных и диссонансными взрывами духовых и клавишных, они направились вверх по внешней лестнице скромного, но опрятного двухэтажного здания. Многих жильцов не было дома в этот предвыходной вечер пятницы. В некоторых квартирах горел свет, но в целом все было очень спокойно, за исключением агрессивной, бьющей по ушам музыки. Эти душераздирающие аккорды, которыми Бетховен выразил свое ощущение надвигающейся беды, сделали свое дело.

Экипаж «6-Х-32» не стал искать женщину, позвонившую в отдел. Они постучались в квартиру, из которой, словно предупреждение, вырывалась пронзительная музыка.

— Наверное, там пьяный, — сказал Капитан Сильвер.

— Или мертвый, — полушутя-полусерьезно сказал Капитан Смоллет.

Не дождавшись ответа, они постучали еще раз, громче. Никто не открыл.

Капитан Смоллет повернул ручку, дверь отворилась, и тут же молотами загремели литавры, усиливая задуманное композитором впечатление от музыки и ощущение страха. Было темно, свет падал только из приоткрытой двери в конце коридора.

— Есть кто-нибудь дома? — позвал Капитан Смоллет.

Ответа не последовало. Лишь гром литавр и визгливое звучание духовых.

Капитан Сильвер вошел первым.

— Есть кто-нибудь?

Им вновь никто не ответил. Капитан Смоллет машинально вынул пистолет, держа его дулом вниз, и осветил квартиру фонариком.

— Музыка доносится оттуда, — указал Капитан Сильвер в конец темного коридора.

— Может, у кого-то инфаркт? Или инсульт, — предположил Капитан Смоллет.

Они медленно пошли по длинному узкому коридору в ту сторону, откуда падал свет и раздавалась барабанная дробь литавр.

— Эй! — закричал Капитан Смоллет. — Есть там кто-нибудь?

— У меня плохое предчувствие, — пробормотал Капитан Сильвер.

— Есть кто-нибудь дома? — Капитан Смоллет прислушался, но до них доносилась только сумасшедшая, пугающая музыка.

Первой комнатой по коридору оказалась спальня. Капитан Сильвер включил верхний свет. Постель была заправлена, на ней лежали женский розовый махровый халат и пижама. Рядом с кроватью стояли розовые домашние тапочки. Стереосистема не слишком дорогая, но и не совсем дешевая. На книжной полке рядом с динамиками несколько компакт-дисков с классической музыкой. По всей видимости, эта женщина большую часть времени проводила в спальне.

Капитан Сильвер нажал кнопку выключения, и неистовая музыка смолкла. Они с напарником облегченно вздохнули, словно вынырнув из глубины на поверхность воды. В дальнем конце коридора располагалась еще одна комната, но в ней было темно. Единственный свет шел из ванной, обшей для двух спален.

Капитан Смоллет первым вошел и увидел ее. Она лежала в ванне обнаженная, длинные бледные ноги свисали наружу. Несомненно, при жизни она была привлекательной, но сейчас ее глаза смотрели в никуда, лицо кривилось в знакомой гримасе, которую он видел на многих других лицах, словно она хотела сказать: «Не трогай меня! Я буду драться! Я хочу жить!»

Капитан Сильвер достал рацию и приготовился сделать вызов. Его напарник стоял, не в силах отвести взгляд от трупа молодой женщины. На секунду у Капитана Смоллета возникла безумная мысль, что она еще жива, что ее можно спасти. Он шагнул к ванне и заглянул за пластиковую занавеску.

Голубая плитка стен и даже потолок были забрызганы кровью. На дне ванной скопилась тягучая чернеющая жидкость, и оттуда, где он стоял, были видны три раны на груди и глубокий разрез на горле. Не в силах вдыхать острый запах крови и мочи, коп отступил в коридор, чтобы подождать детективов из Голливудского участка и криминалистов.

Вторая спальня, предположительно принадлежавшая ее сожителю, была аккуратно прибрана и в данный момент не занята — во всяком случае, так им показалось. Капитан Сильвер провел лучом фонарика по стенам, одновременно разговаривая по рации, а Капитан Смоллет просто заглянул в комнату, но никто из них не удосужился проверить небольшой стенной шкаф с распахнутыми дверями.

Когда оба копа записывали в блокноты данные осмотра, войдя в гостиную и стараясь не наследить — даже свет они включили кончиком карандаша, — в темном коридоре позади них появился молодой человек.

— Я ее люблю, — произнес он с пронзительной хрипотой.

Капитан Смоллет уронил блокнот, Капитан Сильвер — рацию. Оба молниеносно развернулись и выхватили пистолеты.

— Стоять, козел! — закричал Капитан Смоллет.

— Не двигайся! — добавил, вторя напарнику. Капитан Сильвер.

Но тот уже не двигался. Молодой человек — такой же бледный и обнаженный, как женщина, которую он убил, — застыл, жертвенно подняв руки с перерезанными венами. Что это было — жест раскаяния? Из запястий струями текла кровь, забрызгивая ковер и голые ноги мужчины.

— Господи Иисусе! — заорал Капитан Смоллет.

— Боже мой! — завизжал Капитан Сильвер.

Оба полицейских затолкнули пистолеты в кобуры, но когда они ринулись к молодому человеку, тот повернулся и бросился в ванную. Копы в ужасе смотрели, как он калачиком свернулся рядом с мертвой женщиной и застонал в неслышашее ухо.

Капитан Смоллет надел одну резиновую перчатку и уронил вторую. Капитан Сильвер кричал в рацию, вызывая «скорую». Потом они вцепились в молодого человека и попытались его оттащить, но тонкие окровавленные руки выскальзывали, и копы ругались и проклинали его, а он только стонал. Два или три раза мужчина вырывался и падал на труп, забрызгивая их кровью.

Капитану Сильверу наконец удалось поймать одну руку в наручник, но когда он затянул браслет, тот погрузился в зияющую плоть, и коп увидел, что в замок попало сухожилие.

— Ах ты, ублюдок! Сукин сын! — закричал он, ощутив, как ледяной холод пробежал от копчика до затылка, и на секунду почувствовал острое желание удрать отсюда.

Капитан Смоллет, который был крупнее и сильнее напарника, оторвав руку от груди стонущего молодого человека, завернул ее за спину и снял с пояса наручники. Но когда он затянул браслет и увидел, как кольцо вошло в кровавое месиво сухожилий и плоти, его чуть не вырвало.

Полицейские подняли молодого человека под руки, но, поскольку теперь все трое были перепачканы кровью, бившей из раны и той, что натекла в ванну из тела женщины, они не смогли удержать его. Голова несчастного глухо стукнулась о край ванны, но он уже прошел ту черту, за которой мог чувствовать боль, и только тихо стонал. Копы снова вытянули его из ванны и потащили в коридор, где Капитан Смоллет поскользнулся и упал, потянув за собой окровавленного, стонущего мужчину.

Когда они, задыхаясь, выволокли молодого человека на внешнюю лестницу, женщина на соседнем балконе завизжала. Обнаженное, скользкое от крови тело с приглушенным, хлюпающим звуком ударялось об оштукатуренные стены, заставляя женщину кричать все громче. На тротуаре все трое повалились в кучу под уличным фонарем. Капитан Смоллет поднялся и стал лихорадочно обыскивать автомобиль в поисках аптечки, не зная точно, что в ней лежало, но уверенный, что жгутов там не было. Капитан Сильвер стоял на коленях перед залитым кровью мужчиной и поясом от брюк пытался перетянуть одну руку. Наконец, визжа шинами и завывая сиреной, на Чероки-авеню ворвалась «скорая».

Первым прибыл экипаж сержанта, которого в участке называли Пророком. Он припарковался у соседнего здания, оставив место рядом с домом «скорым», голливудским детективам, криминалистам из научно-технического отдела и коронеру. Пожилого дородного сержанта невозможно было не узнать даже в темноте. Когда он подошел, стали видны нарукавные нашивки за выслугу лет, поднимавшиеся чуть ли не до плеча. Сорок шесть лет службы — девять нашивок.

— У Пророка больше нашивок, чем полос на американском флаге, — шутили в участке.

Но Пророк всегда утверждал, что остается на службе потому, что если уволится, половину пенсии будет получать его бывшая жена.

— Я буду работать, пока кто-нибудь из нас не подохнет — эта сука или я.

Окровавленный мужчина лежал без движения и уже начинал сереть, когда его наконец накрыли одеялом, пристегнули к каталке и подняли в «скорую». Медики старались остановить уже еле сочившуюся кровь, но отрицательно покачали головами в ответ на вопросительный взгляд Пророка, показывая, что молодой человек истек кровью и уже не нуждался в помощи.

Хотя этим майским вечером из пустыни продолжал дуть сухой ветер Санта-Анна, Капитан Смоллет и Капитан Сильвер дрожали, как от холода, и устало собирали свои вещи, разбросанные рядом с клумбой, на которой росли анютины глазки и незабудки.

Пророк посмотрел на перепачканных кровью копов и спросил:

— Вы не ранены? Есть какие-нибудь открытые повреждения?

Капитан Смоллет покачал головой:

— Босс, по-моему, мы только что попали в тактическую ситуацию, которую не обсуждали ни на одной лекции в полицейской академии. А если и обсуждали, то я это пропустил.

— Отправляйтесь в госпиталь и пройдите медицинское обследование. Я лучше знаю, требуется оно вам или нет, — приказал Пророк. — Потом хорошенько помойтесь. Судя по всему, форму вашу придется сжечь.

— Если у этого парня был гепатит, нас ждут неприятности, сержант, — заметил Капитан Сильвер.

— Если у этого парня был СПИД, мы покойники, — в тон ему ответил Капитан Смоллет.

— Это вряд ли, — сказал Пророк, — здесь другая ситуация. — Его седые волосы, подстриженные под «полубокс», искрились под светом уличного фонаря. Заметив лежащие на тротуаре наручники Капитана Сильвера, он посветил фонариком и посоветовал измученным копам: — Замочите браслеты в хлорке, ребятки. В зажимах болтаются куски мяса.

— Мне нужно отвлечься, — сказал Капитан Сильвер.

— Мне тоже, — сказал Капитан Смоллет.

Пророк заслужил свое прозвище благодаря возрасту и привычке раздавать мудрые советы. Но в эту ночь он лишь взглянул на молодых окровавленных полицейских с ввалившимися от усталости глазами и произнес:

— А теперь, парни, поезжайте в госпиталь, и пусть вас осмотрит врач.

Именно в этот момент на месте преступления появился детектив второго класса Чарли Гилфорд, работавший в ночную смену. Отличительной чертой Чарли была любовь к дрянным галстукам. Он не занимался расследованиями, а только помогал. Но за двадцать с лишним лет службы в Голливудском участке научился не пропускать громкие происшествия и обожал всему давать собственные оценки. За свои комментарии он и получил прозвище Жалостливый Чарли.

В этот вечер после того, как Пророк коротко доложил о случившемся и вызвал детективов, Жалостливый Чарли осмотрел страшную сцену убийства и самоубийства и кровавый след, оставшийся после отчаянной, но бесполезной борьбы за жизнь убийцы.

Потом он с полминуты цыкал зубом и наконец сказал Пророку:

— Не могу понять нынешнюю молодежь. Зачем усердствовать, если все и так ясно? Пусть бы этот парень запрыгнул к девке в ванну и истек бы кровью, если ему так хотелось. Они могли бы посидеть, послушать музыку и подождать, пока все кончится. Ведь это наверняка всего лишь очередная голливудская история несчастной любви.

Глава 2

Фарли Рамсдейл всегда считал, что в синих государственных почтовых ящиках — даже в самых убогих уголках Голливуда — скрывалось гораздо больше сокровищ, чем в личных почтовых ящиках у элитных кондоминиумов и многоквартирных домов. К тому же с синими ящиками было проще работать. Особенно ему нравились те, которые стояли у почтовых отделений, потому что они бывали переполнены в период между закрытием почты и десятью часами вечера — временем, которое он считал наиболее подходящим для работы. Люди были настолько уверены в безопасности ящиков у почтовых отделений, что иногда даже опускали в них наличные.

Десять часов вечера были для Фарли временем наивысшей активности. Мать названа его в честь обожаемого ею актера Фарли Грейнджера, сыгравшего профессионального теннисиста в старом триллере Хичкока «Незнакомцы в поезде» — одном из ее любимых фильмов. В средней школе мать Фарли Рамсдейла наняла для него частного тренера, но теннис показался мальчику скучным. Школа его не увлекала, работа не интересовала, но амфетаминовый порошок определенно захватил.

В возрасте семнадцати лет и двух месяцев Фарли Рамсдейл перешел с «травки» на «снежок». В первый же раз, когда он попробовал его курить, он влюбился, влюбился навсегда. Но хотя «снежок» стоил дешевле чистого кокаина, он все же обходился достаточно дорого, и Фарли приходилось допоздна носиться по улицам Голливуда от одного почтового ящика к другому.

Первое, что нужно было сделать Фарли в тот день, — это зайти в хозяйственный магазин и прикупить мышеловок. Нельзя сказать, что его беспокоили мыши — они беспрепятственно носились по меблированным комнатам. Строго говоря, это не были меблированные комнаты, и Фарли готов был признать это первым. Это было белое оштукатуренное бунгало совсем рядом с Гоуэр-стрит — родовое гнездо, завещанное ему матерью, умершей пятнадцать лет назад, когда он открывал для себя радости амфетамина, учась в голливудской средней школе.

В течение десяти месяцев после смерти матери Фарли удавалось подделывать чеки и получать ее пенсию, но потом его поймала на этом служащая муниципального фонда — настоящая сука. Поскольку Фарли был несовершеннолетним, то отделался условным сроком и обещанием возместить убытки. Обещания он, правда, не сдержал, зато начал называть дом с двумя спальнями и одной ванной меблированными комнатами и сдавать спальные места другим наркоманам, которые приходили и уходили, обычно прожив у него несколько недель.

Нет, мыши были ему по фигу. Фарли нужен был «снежок». Чистый, белый-белый, похожий на ледяные кристаллики «снежок» с Гавайев, а не серое дерьмо, которое продавали в городе. «Снежок», а не грызуны — вот что беспокоило его каждый божий час.

Проходя мимо прилавка со сверлами, ножами и прочей мелочевкой, Фарли заметил, что за ним следит продавец в красном жилете. Можно подумать, здесь было что красть. Оказавшись в секции ванных комнат, он увидел в зеркале свое отражение, и оно его ужаснуло. Наркотические гнойнички на лице распухли и чесались, а это был верный признак отравления амфетамином. Как и все наркоманы, он обожал сладкое и конфеты. Зубы у него потемнели, два коренных временами беспокоили. А волосы! Он забыл причесаться, и они торчали безжизненными спутанными вихрами, намекая на недостаточное питание и опять-таки выдавая в нем давнего курильщика «снежка».

Фарли повернулся к продавцу в красном жилете, спортивного вида азиату, немного моложе его. «Наверное, мастер каких-нибудь идиотских боевых искусств», — подумал он. Если корейский квартал будет расти такими же темпами, тайские рестораны станут открываться на каждой улице, а филиппинцы — выносить ночные горшки в каждой бесплатной больнице, эти пожиратели собак, пожалуй, скоро будут управлять муниципалитетом.

Но если подумать, это лучше, чем нынешний мексиканский козел, сидящий в кресле мэра и убеждающий Фарли в том, что население Лос-Анджелеса скоро будет на девяносто процентов состоять из мексиканцев вместо теперешних пятидесяти. Так почему бы не вооружить узкоглазых и мексикашек ножами и ружьями, чтобы они мочили друг друга? Фарли считал, что так и должно быть. А если ниггеры из южного пригорода начнут переезжать в Голливуд, он продаст дом и переберется в глубь пустыни, где так много нарколабораторий, что полицейские перестанут ему досаждать.

Фарли решил не терять больше времени и направился к полкам с мышеловками и крысиным ядом, а продавец-азиат подошел к нему и спросил:

— Я могу вам чем-то помочь, сэр?

— Я что, выгляжу так, будто нуждаюсь в помощи? — осведомился Фарли.

Азиат оглядел его грязную футболку и замасленные джинсы и сказал с легким акцентом:

— Если в доме крысы, то вам нужны пружинные мышеловки. Клеевые хороши для мышей, но более крупные грызуны могут освободиться от клеевой подушки.

— Ну-у, у меня в доме нет крыс, — сказал Фарли. — А у тебя? Или вы их едите вместе с бродячими собаками, которые случайно забегают во двор?

Неулыбчивый азиат решительно подступил к Фарли, и тот взвизгнул:

— Только попробуй дотронуться, и я засужу тебя и весь твой гребаный магазин! — Потом он поспешно повернулся и бросился к полкам с чистящими растворами, где схватил пять банок пятновыводителя.

Подойдя к кассе, Фарли пожаловался испуганной молоденькой кассирше, что во всем Лос-Анджелесе не осталось англоговорящих мужиков, способных оттрахать Кортни Лав так, чтобы она получила удовольствие.

Фарли вышел из магазина и пошел домой пешком, потому что у его дерьмовой «тойоты» спустило колесо, а чтобы его залатать, нужны были деньги. Добравшись до дому, он отпер дверной засов передней двери и вошел, надеясь, что его единственной квартирантки нет дома. Это была очень худая женщина с гладкими черными волосами, собранными в пучок на затылке. Она была на несколько лет старше Фарли, хотя разницу в годах было трудно заметить. Эту нищую бездомную наркоманку Фарли окрестил Олив Ойл — по имени персонажа из комиксов о Попае.

Он свалил свои приобретения на кухонный стол и решил вздремнуть хоть часок, поскольку знал, что один час — это все, на что он мог рассчитывать. Потом глаза откроются, и он больше не заснет. Как и все амфетаминщики, он иногда не спал по нескольку дней и коротал время, ремонтируя побитую «тойоту» или сидя перед телевизором с видеоигрой, в которой мочил видеокопов, не дававших ему угнать «мерседес». Иногда он так и засыпал перед телевизором, не отрывая пальцев от пульта.

Но ему не повезло. Не успел Фарли упасть на незаправленную постель, как услышал, что в дом с заднего крыльца вошла Олив Ойл. Боже, какая тяжелая походка у этой тощей женщины! Ирландские народные танцы и то производили меньше шума. Он вдруг забеспокоился, не подхватила ли она гепатит. О Господи! А может, у нее СПИД? Он никогда не кололся общим шприцем в тех редких случаях, когда вводил «снежок» под кожу, но она, вероятно, так и делала. Он поклялся, что не будет больше ее трахать — только даст в рот, когда ему приспичит.

— Фарли, ты дома? — раздался дрожащий тонкий голосок.

— Дома, — ответил он. — Мне нужно вздремнуть. Олив. Погуляй пока, ладно?

— Мы сегодня работаем, Фарли? — Она вошла в спальню.

— Да, — сказал он.

— Хочешь, сделаю массаж? Поможет тебе уснуть.

Господи, ее амфетаминовые гнойнички еще хуже, чем у него, словно она чесала их садовыми граблями. У нее, кроме того, не хватало трех передних зубов. Когда она умудрилась потерять третий? Как получилось, что он не заметил этого раньше? Сейчас она казалась такой же тощей, как Мик Джаггер, только старше.

— Нет, мне не нужен массаж, — сказал он. — Поди поиграй в видеоигры или займись еще чем-нибудь.

— Знаешь, по-моему, у меня появился шанс подработать, — сказала она. — Я познакомилась с одним парнем в «Тако у Пабло». Он подбирает актеров для массовок. Сказал, что ищет людей моего типа. Дал мне свою визитку и велел позвонить в понедельник. Разве не здорово?

— Да, круто. Что они собираются снимать? «Ночь живых мертвецов», часть вторая?

Не обращая внимания на колкость, Олив продолжала:

— Потрясающе, да? Я буду сниматься в кино. Правда, это может быть телешоу или что-нибудь в этом роде.

— Совершенно потрясающе, — сказал Фарли, стараясь не раздражаться.

— Он может оказаться бабником, которому нужно только одно — снять с меня трусики, — предположила Олив с беззубой улыбкой.

— Голливудские донжуаны тебе не грозят, — пробормотал Фарли. — Глаз положить не на что. А теперь уматывай отсюда.

Когда она ушла, ему действительно удалось заснуть, и он видел сон: как будто играл в баскетбол в спортивном зале голливудской средней школы и трахал телку из группы поддержки, которая всегда его отшивала.

У Тедди Тромбона сегодня выдался удачный день на Голливудском бульваре. Конечно, с прежними деньками не сравнить. Когда у него еще был свой тромбон и он исполнял джазовые хиты так же хорошо, как и черные джазмены, с которыми он играл в ночном клубе на углу Вашингтон-авеню и бульвара Ла-Бри сорок лет назад, когда стиль «кул» был на пике популярности.

В те дни негритянская аудитория была самой благодарной и относилась к нему как к своему. Надо сказать, что он действительно получил свою долю «шоколадных цыпочек», прежде чем его доконали «травка», «колеса» и алкоголь. Он сотню раз закладывал свой инструмент и в конце концов продал его. Тромбон приносил ему достаточно денег, чтобы уходить в запой на неделю или около того, если ему не изменяет память. А Тедди не пил всякую дрянь. Тогда он покупал только хорошее виски, которое золотистым потоком лилось в горло и согревало изнутри.

Он помнил старые деньки как сейчас. Это вчерашний день он иногда не мог вспомнить. Теперь он пил все подряд, но не забывал виски «Джек Дэниелс», джаз и сладких девушек, приглашавших его домой, чтобы накормить острым супом гумбо. Тогда жизнь была легкой — но это было сорок лет и миллион бутылок назад.

Когда Тромбон Тедди зевал и чесался в заброшенном офисном здании к востоку от Голливудского кладбища, зная, что пора вылезать из спального мешка и отправляться на поиски вечернего заработка, Фарли Рамсдейл очнулся от сонного полузабытья и безуспешно пытался вспомнить приснившийся ему кошмар.

— Олив! — заорал Фарли. Ответа не последовало. Неужели глупая сука снова спит? Его бесило, что эта обдолбанная наркоманка может так много спать. Может, она ширяется героином в промежность или другое скрытое от его глаз место и героин сглаживает действие «снежка»? Может, в этом все дело? Нужно за ней последить. — Олив! — заорал он опять. — Ты где, черт тебя подери?

Наконец послышался сонный голос из гостиной:

— Фарли, я здесь. — Она и правда спала.

— Хватит дрыхнуть, лучше заряди несколько почтовых ловушек. Нам сегодня нужно поработать.

— Хорошо, Фарли, — закричала она в ответ немного бодрее.

К тому времени как он сходил в туалет, побрызгал водой на лицо, пригладил спутанные вихры и отругал Олив за то, что она не стирает полотенца, та уже закончила делать ловушки.

Когда Фарли вошел на кухню, Олив, налив два стакана апельсинового сока, жарила сандвичи с сыром. К каждой мышеловке была привязана бечевка длиной более метра. Он по очереди проверил все.

— Все нормально, Фарли?

— Да, все нормально.

Он сидел за столом, понимая, что должен выпить сок и съесть сандвич, хотя ему не хотелось ни того ни другого. Вот почему он иногда думал, что не зря позволил Олив жить в своем доме: глядя на нее, он сознавал, что должен заботиться о себе. Она выглядела лет на шестьдесят, но клялась, что ей сорок один, и Фарли ей верил. Ее коэффициент умственного развития был на уровне домашнего животного или конгрессмена США, она никогда не врала, потому что элементарно боялась это делать, хотя он за все время ни разу ее не побил. Во всяком случае, пока.

— Ты взяла машину у Сэма, как я сказал? — спросил он, когда она положила перед ним сандвич с сыром.

— Да, Фарли, она перед домом.

— Заправлена?

— У меня нет денег, Фарли.

Он покачал головой, заставил себя откусить сандвич, разжевать и проглотить, умирая при этом от желания съесть шоколадный батончик.

— Ты сделала пару дополнительных ловушек на всякий случай?

— Пару чего?

— Других запасных ловушек. С клеем.

— Да.

Она вышла на крылечко, ведущее на задний двор, и сняла ловушки со стиральной машины. Принесла и положила на край раковины. Это были двенадцатидюймовые полосы сантехнической клейкой ленты с отверстиями и вставленными в них бечевками.

— Олив, не клади их липкой стороной на мокрую раковину, — сказал он, представляя, что сейчас подавится остатками сандвича, потому что не мог заставить себя его доесть. — Разве не понятно?

— Хорошо, Фарли, — сказала она, продевая бечевки в ручки кухонных шкафов и вешая ловушки.

Господи, придется от нее отделаться. Она тупее любой белой женщины, с которыми он встречался, за исключением умственно отсталой тетушки Агнес. Слишком долгое употребление наркотиков превратило ее мозги в картофельное пюре.

— Доедай сандвич, и пошли работать, — сказал Фарли.

Тедди Тромбону тоже нужно было идти на работу. Когда зашло солнце, он вылез из своего спального мешка, думая, что если сегодня на бульваре ему удастся выклянчить достаточно денег, он обязательно купит новые носки. На левой ноге уже появился волдырь.

В ту ночь дул ветер Санта-Анна, делая людей беспокойными и раздражительными. Он находился еще далеко от той части бульвара, которая привлекает туристов и куда стекаются местные, как вдруг заметил стоящих у почтового ящика на углу Гоуэр-стрит мужчину и женщину. На соседней улице, к югу от бульвара, располагались и офисные здания, и многоквартирные дома, и частные владения.

Было темно и пасмурно, звезд не было видно, но сквозь пелену смога проглядывала низкая луна, поэтому Тедди смог их рассмотреть: мужчина склонился над ящиком, что-то с ним делая, а женщина вроде как стояла на стреме. Тедди подобрался поближе, прячась в тени двухэтажного офисного здания, чтобы лучше их разглядеть. Возможно, он частично потерял слух и не мог уже так ловко работать с тромбоном — а уж сексуальное влечение утратил наверняка, — но у него всегда было отличное зрение. Он понял, чем они занимались. Наркоманы, подумал он. Крадут почту.

Тедди был прав. Фарли опустил мышеловки в почтовый ящик и, дергая за бечевку, пытался выудить несколько писем, приставших к липкой подушечке. Ему показалось, что на клей попал толстый конверт. Он медленно, очень медленно вытаскивал его, но конверт был тяжелый и прилип только краем, поэтому сорвался и упал обратно.

— Черт возьми, Олив!

— Что я сделала не так, Фарли? — спросила она, подбежав на несколько шагов и оставив наблюдательный пост на углу.

Фарли не мог ничего придумать, но он всегда орал на нее, когда чувствовал, что жизнь опять его обманула — а это случалось почти всегда, — поэтому сказал:

— Ты не смотришь за улицей. Стоишь здесь и болтаешь хрен знает о чем.

— Я подошла, потому что ты сказал: «Черт возьми, Олив!» — объяснила она. — Именно поэтому я…

— Возвращайся на гребаный угол, — приказал он, опуская мышеловку в синий почтовый ящик.

Как Фарли ни старался, ему не удавалось подцепить толстый конверт клейкой стороной, но в конце концов он вытащил несколько писем и даже довольно тяжелый большой конверт, почти такой же толстый, как первый. Он опять попробовал достать ускользающую добычу, но не смог.

Фарли помял конверт в пальцах и сказал:

— Похоже на киносценарий. На кой черт нам нужен киносценарий?

— Что, Фарли? — спросила Олив, снова подбегая к нему.

— Возьми вот это, Олив, — сказал он, передавая ей конверт. — Ты у нас будущая кинозвезда. — С этими словами он сунул добытую почту за пояс джинсов Олив и прикрыл ее свободно болтающейся футболкой — на случай, если их остановят копы.

Фарли знал, что его заберут вместе с ней, но считал, что у него будет больше шансов, если при нем ничего не найдут. Он был уверен, что Олив его не сдаст и безропотно понесет наказание. Особенно если он пообещает, что когда она выйдет из тюрьмы, ее будет ждать койка в доме. Куда еще ей деваться?

Обогнув угол по дороге к машине, они прошли мимо одного из многочисленных голливудских бомжей. Он до смерти испугал Фарли, когда вышел из тени и попросил:

— Подайте немножко мелочи, мистер.

Фарли сунул руку в карман и, вытащив пустую ладонь, рявкнул:

— С первым апреля, придурок! А теперь убирайся с дороги!

Тедди наблюдал, как они подошли к старому синему «пинто», не отводил от них взгляда и когда парень включил огни и завел мотор. Он долго смотрел на номер, потом повторил его вслух. Тедди был уверен, что будет помнить номер машины достаточно долго, а потом попросит у кого-нибудь ручку и запишет. В следующий раз, когда копы арестуют его за появление на публике в пьяном виде, или попрошайничество, или за то, что он разобьет какую-нибудь витрину, возможно, этот номер пригодится ему в качестве пропуска на выход из тюрьмы.

Глава 3

Встречались и более удачливые копы, чем экипаж машины «6-Х-76». Фаусто Гамбоа, один из самых старых полицейских в Голливудском участке, давно отказался от должности патрульного первого класса — ему надоело обучать проходящих стажировку новичков. Он с удовольствием работал патрульным второго класса с другим голливудским ветераном, Роном Лекруа, который сейчас отлеживался дома после операции по удалению геморроидальных узлов. Рон слишком долго откладывал эту операцию и теперь скорее всего уйдет на пенсию.

Фаусто, ветерана Вьетнамской войны, всегда принимали за выходца с Гаити или Самоа. Он не отличался высоким ростом, но он был мощным и крупным. Нос ему сломали еще в уличной драке, когда он был подростком, а мощные запястья, руки и плечи могли бы принадлежать другому, очень высокому человеку. Его ноги были такими массивными, что из одной вполне можно было бы соорудить две, если разделить ее пополам. Волнистые волосы имели серо-стальной оттенок, а смуглое лицо испещряли морщины, словно он много лет собирал хлопок и виноград в Центральной долине, как его отец, приехавший из Мексики в Калифорнию вместе с другими нелегальными иммигрантами. Фаусто ни разу в жизни не видел хлопкового куста, но лицо у него было такое же загорелое и обветренное, как у отца.

Последнее время он находился в особенно дурном расположении духа, поскольку устал объяснять всем и каждому в Голливудском участке, как проиграл судебный процесс Дарту Вейдеру. История этого поражения быстро распространилась по беспроволочному телеграфу бетонных джунглей.

Не каждый день приходится выписывать штраф Дарту Вейдеру, даже в Голливуде, и никто не отрицал, что это могло случиться только там. В тот небогатый событиями день Фаусто Гамбоа со своим напарником Роном Лекруа патрулировал улицы, когда по бортовому компьютеру получил вызов: Дарт Вейдер занимается эксгибиционизмом на углу Голливудского бульвара и Хайленд-стрит. Они приехали на указанное место и увидели человека в черном костюме Дарта, который ехал по бульвару на старом трехскоростном велосипеде. Но обычно около кинотеатра Граумана ошивались несколько таких персонажей разных рас и национальностей. На сей раз им пришлось иметь дело с чернокожим Дартом Вейдером худощавого телосложения.

Полицейские не были уверены, тот ли Дарт им попался, пока не обнаружили очевидную причину вызова. В тот вечер Дарт не надел трусы под черные спортивные шорты, и его мужское достоинство свободно болталось у седла. Какой-то автомобилист увидел обнаженный инструмент велогонщика и позвонил в полицию.

Сидевший за рулем Фаусто пристроился вплотную за Дартом Вейдером и посигналил, но тот и не подумал остановиться. Фаусто снова посигналил и опять с тем же успехом. Тогда он включил сирену, но и на этот раз результата не было.

— К черту его, — сказал Рон Лекруа. — Поезжай рядом.

Когда Фаусто поравнялся с велосипедистом, его напарник высунулся из окна и жестом приказал Дарту встать у обочины. Остановившись, тот слез с велосипеда и снял маску и шлем. Тогда они поняли, почему все попытки остановить велосипедиста оказались безуспешными. На нем были наушники — он слушал музыку.

Напарники выписывали штраф по очереди, и теперь была очередь Гамбоа, поэтому он вышел из машины и вынул книжку с квитанциями.

Дарт Вейдер, он же Генри Луис Моссмен, спросил:

— Погодите-ка, за что вы меня штрафуете?

— Вы нарушили правила движения, управляя велосипедом в наушниках, — ответил Фаусто. — В будущем советую носить под короткими шортами плавки или трико.

— Вы что, очумели? — изумился Дарт Вейдер.

— Вы не услышали даже сирену, — сказал Фаусто самому маленькому в мире Дарту.

— Что за чушь! — закричал Дарт. — Увидимся в суде, черт побери! Это вымогательство!

— Ваше дело. — Фаусто закончил оформлять квитанцию.

Когда копы вернулись в машину и возобновили патрулирование, Фаусто сказал Рону Лекруа:

— Этот мелкий попрошайка не вызовет меня в суд. Он порвет квитанцию, а когда истечет срок уплаты, мы бросим его за решетку.

Фаусто Гамбоа не знал, кто такой Дарт Вейдер.

Через несколько недель Фаусто вызвали в дорожный суд на Хилл-стрит в деловой части Лос-Анджелеса вместе с сотней других полицейских и таким же количеством нарушителей, ожидающих слушания дела.

Перед вызовом к судье Фаусто повернулся к сидящему рядом полицейскому и сказал:

— Мой парень — чокнутый попрошайка, он не придет в суд.

Фаусто Гамбоа действительно не знал, кто такой Дарт Вейдер.

Тот не только пришел, но и был одет в тот самый костюм, но на этот раз с черным трико под короткими спортивными шортами. Когда его вызвали и он вошел, наступила тишина. Сонный судья чуть вскинул голову. Все — копы, нарушители, секретари и даже судебный пристав — с интересом наблюдали за происходящим.

Полицейский Фаусто Гамбоа, стоя перед судьей, как положено в дорожном суде, рассказал о том, как получил вызов и нашел Дарта Вейдера, не подозревавшего, что его инструмент полощется на ветру. Он сообщил и о том, что долго не мог остановить нарушителя, поскольку тот надел наушники и слушал музыку, — это выяснилось только когда полицейские прижали его к обочине.

Когда настала очередь Дарта, тот снял шлем и маску киногероя и предстал перед судом в наушниках, которые, как он утверждал, были на нем в день происшествия. Он процитировал пункт правил движения, который запрещал управлять велосипедом на улицах города в музыкальных наушниках, и добавил:

— Ваша честь, мне бы хотелось, чтобы суд убедился, что данная гарнитура имеет только один наушник. Правила же дорожного движения запрещают закрывать оба уха. Этот офицер не знал правила дорожного движения тогда и не знает их сейчас. Дело заключается в том, что я слышал автомобильный сигнал и сирену, но не подозревал, что они относятся ко мне. Я не сделал ничего противозаконного, так почему я должен останавливаться только потому, что слышу сирену?

Когда он закончил, судья спросил Фаусто:

— Офицер, вы видели гарнитуру, которую мистер Моссмен использовал в означенный день?

— Видел, ваша честь, — ответил Фаусто.

— Она похожа на эту гарнитуру?

— Ну, вроде… похожа.

— Офицер, вы можете с уверенностью сказать, было еще в тот день на нем два наушника или только один, как сейчас?

— Ваша честь, я дважды включал сирену, а он не уступил дорогу полицейскому транспорту. Было очевидно, что он не слышит.

— Понятно, — сказал судья. — Думаю, что в этом деле мистера Моссмена следует оправдать за недостаточностью улик. Суд находит его невиновным по предъявленному обвинению.

В зале суда послышались аплодисменты и сдавленный смех, но пристав заставил всех замолчать, а когда слушание закончилось, Дарт Вейдер надел шлем и, в то время как все продолжали смотреть на него, сказал:

— Да пребудет с вами сила.

Теперь, когда Рон Лекруа лечил геморрой, Фаусто Гамбоа, все еще остро переживавший поражение от Дарта Вейдера, отчаянно поспорил с Пророком, узнав, что к нему в напарники назначили офицера Баджи Полк. Во времена молодости Фаусто женщины не участвовали в патрулировании, поэтому он с презрительной усмешкой сказал Пророку:

— Может, она до сих пор меняется полицейскими жетонами с дружками-полицейскими, как менялась значками с одноклассниками?

— Она хороший коп, — ответил Пророк. — Дай ей шанс.

— Или одна из тех, кто во время патрулирования привыкла гулять с напарником по бульвару в обнимку?

— Брось, Фаусто, — сказал Пророк. — Это только на один месяц, по майскому графику дежурств.

Как и Пророк, Фаусто по старой привычке носил шестидюймовый «смит-и-вессон». В первый же вечер он рассердил новую напарницу ответом на ее вопрос, почему он вооружен шестизарядным револьвером, в то время как магазин девятимиллиметровой «беретты» вмещает пятнадцать патронов плюс один в стволе.

— Если в перестрелке тебе нужно больше шести выстрелов, ты заслуживаешь того, чтобы тебя пристрелили, — заявил он без намека на улыбку.

Кроме того, Фаусто никогда не носил бронежилет, а когда она спросила почему, ответил:

— В прошлом году в Штатах застрелили пятьдесят четыре полицейских. На тридцати одном был бронежилет. Ну и много пользы он им принес? — Фаусто поймал взгляд напарницы, направленный на его грудь, и добавил: — Это все мое. Никакого бронежилета. У меня объем груди больше, чем у тебя. — Потом посмотрел на нее и сказал: — Гораздо больше.

Это замечание по-настоящему ее разозлило, потому что маленькая от природы грудь Баджи Полк сейчас была набухшей. Очень набухшей. Дома у нее осталась четырехмесячная дочь, за которой ухаживала ее мать, потому что Баджи только что вышла на службу после декретного отпуска, похудев на несколько фунтов. Ей не хотелось выслушивать слегка завуалированные шуточки о размерах своей груди от старого хрыча, особенно когда эта грудь причиняла ей физические страдания.

Ее муж, детектив отделения западного Лос-Анджелеса, ушел от нее за три месяца до рождения дочери, объяснив, что их двухгодичный брак был «достойной сожаления ошибкой». И что они были «взрослыми людьми». У нее было желание вмазать ему по зубам полицейской дубинкой, как и половине его дружков, которых она встречала, выйдя на работу. Как они могли дружить с таким козлом? Она отдала ему ключи от сердца, а он вошел, перевернул мебель, разбил посуду и украл самое ценное. Подлый ворюга.

И вообще, зачем женщины-полицейские выходят замуж за копов? Она сотни раз задавала себе этот вопрос с тех пор, как этот кретин бросил ее с дочерью и дешевым обещанием не задерживать алименты и навещать девочку, «когда подойдет время». Естественно, имея за плечами пять лет выслуги, Баджи понимала, почему женщины-полицейские выходят замуж за копов.

Когда она вечером приходила домой с желанием выговориться, обсудить то дерьмо, с которым ей приходилось сталкиваться на улицах, кто еще мог понять ее лучше, как не другой коп? Что было бы, если бы она вышла замуж за оценщика страховых убытков? Что бы он сказал, если бы она поделилась своими переживаниями! Например, о том случае в сентябре, когда они прибыли по вызову в Голливуд-Хиллз, где владелец многомиллионной виллы, приняв слишком большую дозу экстази и крэка, задушил десятилетнюю падчерицу, потому что она отвергла его сексуальные домогательства — во всяком случае, к такому выводу пришли детективы. Правды не узнает никто, поскольку этот ублюдок снес себе полчерепа пулей четырехдюймового «кольта-магнума», пока Баджи с напарником стояли на крыльце, разговаривая с соседкой, которая утверждала, что слышала, как плакал ребенок.

Услышав выстрел, полицейские с оружием наготове побежали к дверям, а Баджи на ходу вызывала подмогу, крича в микрофон, укрепленный у нее на плече. Когда подмога прибыла и копы выпрыгивали из автомобилей с ружьями в руках, Баджи стояла в спальне хозяина дома, не в силах отвести взгляд от детского тельца в пижаме. Странгуляционные полосы уже начинали темнеть, из глаз сочилась кровь, на пижаме виднелись пятна от мочи и экскрементов. Отчим лежал в гостиной, вытянувшись на диване, подголовник которого был забрызган кровью, ошметками серого вещества и осколками кости.

Свихнувшаяся от курения крэка женщина, мать ребенка, визжала на Баджи:

— Помогите ей! Оживите ее! Сделайте же что-нибудь!

Она кричала снова и снова, пока Баджи не схватила ее за плечо и заорала в ответ:

— Заткнись немедленно! Она мертва!

Именно поэтому женщины-полицейские всегда стремились выйти замуж за копов. Как бы ни был велик процент разводов таких пар, они считали, что брак с гражданским еще хуже. С кем можно поговорить после того, как увидишь задушенного ребенка на Голливуд-Хиллз? Может быть, мужчинам-полицейским и не требовалось рассказывать о своих переживаниях, но женщинам нужно было выговориться.

Баджи надеялась, что когда вернется на службу, ей в напарницы, возможно, дадут женщину — по крайней мере пока она не кончит кормить грудью. Но Пророк сказал, что график этого месяца полностью нарушен из-за неожиданно большого числа ранений при исполнении служебных обязанностей, отпусков и тому подобного. Он сказал, что Баджи в этом месяце может поработать с Фаусто. В Управлении полиции Лос-Анджелеса все крутилось вокруг графика дежурств, а Фаусто считался надежным ветераном и, по словам Пророка, никогда не подводил напарников. Но вытерпеть двадцать восемь дней такого дерьма?

Фаусто тосковал по старым добрым дням в Голливудском участке, когда после ночной смены они собирались, чтобы выпить пива и расслабиться на верхней автостоянке кинотеатра Джона Энсона Форда, что напротив летнего театра Голливуд-Боул, в месте, которое они называли «Дерево». Иногда к ним присоединялись девочки, и если одна из них целовалась в машине с копом, можно было не сомневаться, что другой коп незаметно подкрадется, заглянет в окно и заорет:

— Вы задержаны на месте преступления!

В одну из таких благоуханных летних ночей Пророк с Фаусто стояли вдвоем, привалившись к «фольксвагену». Фаусто тогда был молодым копом, только что вернувшимся из Вьетнама, а Пророк — уже бывалым сорокалетним сержантом.

Он в тот раз поразил Фаусто, сказав:

— Сынок, посмотри туда, — и показал на освещенный лучами прожектора крест на вершине холма. — Это чудесное место, чтобы разбросать пепел, когда настанет твой час. Там, высоко над Голливуд-Боул. Но есть местечко еще лучше. — И Пророк рассказал молодому Фаусто Гамбоа об этом месте, и тот всегда о нем помнил.

То были прекрасные деньки в Голливудском участке. Но после нововведений последнего шефа полиции, которые называли «актами террора», никто не осмеливался даже на милю приблизиться к Дереву. Никто больше не собирался, чтобы выпить доброго мексиканского пива. Более того, молодое поколение копов, питающихся мюсли, больше беспокоилось о микрофлоре кишечника. Фаусто своими глазами видел, как они пьют обезжиренное молоко. Через соломинку!

«Вот как получается, — думала Баджи, — я еду на пассажирском сиденье рядом со старым козлом, который наверняка старше моего отца, а ему, будь он жив, исполнилось бы пятьдесят два года». Судя по числу нашивок на рукаве Фаусто, он прослужил в полиции больше тридцати лет, и почти все в Голливуде.

Чтобы наладить отношения с напарником, она спросила:

— Сколько лет вы работаете, Фаусто?

— Тридцать четыре года, — ответил он. — Поступил на службу еще тогда, когда у копов были фуражки, и их, черт подери, нужно было надевать, когда выходишь из патрульной машины. А кармашки для дубинок предназначались именно для дубинок, а не для мобильников. — Помолчав, он добавил: — Это было еще до твоего появления на этой планете.

— Я появилась на этой планете двадцать семь лет назад, — сказала Баджи, — и работаю больше пяти лет.

То, как он на секунду приподнял правую бровь и отвернулся, наверное, должно было означать: «Кому, на хрен, нужна твоя биография?»

«Ну его к черту», — подумала она, но когда наступила ночь и Баджи все сильнее ощущала боль в грудях, Фаусто решил поддержать светский разговор.

— Баджи? — произнес он. — Странное имя.

Стараясь, чтобы ее слова не звучали как оправдание, она сказала:

— Моя мама из Австралии. Баджи — это австралийский попугайчик. Так меня называла мама, и имя прижилось. Должно быть, она считала его подходящим.

Фаусто остановился на красный свет, осмотрел Баджи сверху донизу — от светлой короткой косы, подколотой согласно инструкции, до начищенных ботинок — и спросил:

— Какой у тебя рост? Сто семьдесят пять — сто восемьдесят? А весишь сколько? Примерно столько же, сколько моя левая нога? Ей следовало звать тебя «цаплей».

В этот момент Баджи почувствовала настоящую боль. Наверняка из-за хриплого голоса этого ублюдка!

— Отвезите меня на подстанцию на Чероки-авеню, — сказала она.

— Зачем? — спросил Фаусто.

— Очень болит грудь. У меня в походной сумке есть молокоотсос, я могу отсосать молоко на участковой подстанции и оставить его там.

— О, черт! — сказал Фаусто. — Не могу поверить! Двадцать восемь дней такого патрулирования?

Когда они были на полпути к подстанции, помещению на первом этаже, выходящему на улицу, Фаусто спросил:

— Почему бы нам не вернуться в участок? Ты ведь можешь отсосать молоко в женском туалете.

— Не хочу, чтобы об этом знали, Фаусто, — сказала она. — Даже женщины. Кто-нибудь обязательно проговорится, и тогда мне придется выслушивать глупые шутки от мужиков. Я полагаюсь на ваше молчание.

— Надо завязывать, — сокрушенно сказал Фаусто. — Больше тысячи женщин в полиции! Скоро у самого треклятого шефа полиции будут торчать две сиськи. Тридцать четыре года службы — вполне достаточно. Надо завязывать.

После того как Фаусто припарковал черно-белый патрульный автомобиль у темного входа на подстанцию рядом с рестораном «Массо энд Франк», Баджи схватила из багажника походную сумку, открыла дверь универсальным ключом и забежала внутрь. Помещение участковой подстанции было почти пустым, если не считать нескольких столов со стульями. Здесь родители могли получить информацию о Лиге содействия полиции или записать детей в программу знакомства с полицией. Иногда здесь лежала литература Управления полиции Лос-Анджелеса на английском, испанском, тайском, корейском, фарси и других языках, на котором говорило пестрое население Лос-Анджелеса.

Баджи поставила маленький термос рядом с холодильником, собираясь забрать его после окончания смены, и включила свет в туалете, решив отсосать молоко не в помещении подстанции, а сидя на крышке унитаза — на случай, если Фаусто надоест ждать ее в машине. Но запах плесени вызвал у нее тошноту.

Сняв с пояса рацию, потом сам пояс, форменную рубашку, жилет и майку, Баджи сложила все на маленький столик в туалете, а ключ положила на раковину. Столик зашатался под весом снаряжения, поэтому она вынула пистолет из кобуры и положила его на пол рядом с рацией и фонариком. Боль понемногу стала утихать. Молокоотсос работал шумно, и она надеялась, что Фаусто не войдет в помещение подстанции. Если он услышит хлюпающие звуки из туалета, непременно отпустит какую-нибудь глупую шутку.

Фаусто пощелкал клавишами бортового компьютера, доложив, что они находятся у подстанции, по коду-6, чтобы не получать заданий, пока не закончится это дурацкое приключение. Он почти задремал, когда пришел срочный вызов для экипажа 6-А-77.

Тревожный голос диспетчера сообщил:

— Все экипажи в районе Уэстерн и Ромейн, а также машина шесть-адам-семь-семь: выстрелы на автостоянке. Возможно, перестрелка с офицером полиции. Шесть-адам-семь-семь, примите вызов по коду три.

Баджи только что поставила молоко в холодильник и уже засунула рацию в карман рубашки, когда Фаусто распахнул дверь и заорал:

— Перестрелка с офицером, угол Уэстерн и Ромейн! Ты готова?

— Иду! — крикнула она, схватила пояс и фонарик и, застегивая рубашку, выбежала, чуть не споткнувшись о стул в темном помещении. Выскочив на улицу, затянула пояс на осиной талии.

Не было на свете более срочных вызовов, чем перестрелка с офицером полиции, поэтому когда Баджи подбежала, Фаусто уже завел двигатель, и она едва успела хлопнуть дверцей, как машина рванула вперед. Ошеломленная происходящим, Баджи была напугана, а когда Фаусто резко пошел на поворот, чуть не повалилась и схватилась за ремень безопасности.

Когда к руководству управлением пришел новый человек, он решил сократить количество ДТП с участием копов, рвущихся на красный свет и игнорирующих знаки остановки, и запретил использовать проблесковые маячки и сирены, за исключением срочных вызовов по коду-3. Поэтому с тех пор вызовы, которые в прежнее время определялись кодом-2, теперь оценивались по коду-3. Это означало, что в Лос-Анджелесе теперь постоянно слышались звуки сирен. Уличные копы подозревали, что завывающие сирены напоминали шефу о старых добрых временах, когда он служил комиссаром полиции в Нью-Йорке. Копы не имели ничего против. Это было весело — все время носиться по улицам по коду-3.

Поскольку вызов предназначался не им, Фаусто не имел права включить сирену, но ни шеф с Восточного побережья, ни сам Иисус Христос не могли сдержать лос-анджелесского полицейского, если дело касалось перестрелки с участием офицера. Фаусто притормаживал на перекрестках и с ревом гнал автомобиль вперед — будь то красный или зеленый свет, — заставляя водителей давить на тормоз и пропускать черно-белую машину. Но к тому времени, как они прибыли на угол Уэстерн и Ромейн, туда уже подъехало пять экипажей. Полицейские стояли перед машинами, наведя ружья и пистолеты на отдельно стоящий автомобиль, внутри которого кто-то прятался под приборной доской.

Фаусто схватил пушку и подошел к ближайшей машине — как оказалось, она принадлежала Капитану Смоллету и Капитану Сильверу. Оглянувшись на Баджи, он с удивлением увидел, что она стояла без оружия.

— Где твой пистолет? — спросил он и тут же добавил: — Только не говори, что оставила его вместе с молоком.

— Нет, молоко со мной, — ответила Баджи.

— Тогда стреляй из пальца, — сказал он и чуть не открыл рот, когда она действительно выставила вперед палец! — У меня в походной сумке двухдюймовый «смит-и-вессон». Хочешь — возьми.

Все еще целясь длинным тонким указательным пальцем, Баджи ответила:

— Из двухдюймового револьвера не попадешь с двух шагов в сарай. Я уж лучше так.

Фаусто едва не расхохотался, чего с ним давно не случалось. А она держалась молодцом, подумал он. И нужно отдать ей должное, быстро соображала. Потом он увидел, как распахнулись дверцы автомобиля на парковке и из него выбрались двое мальчишек-латиноамериканцев. Их быстро положили на землю и заковали в наручники.

Диспетчер передала код-4, означавший, что на место преступления прибыло достаточно машин, и, чтобы охладить горячие головы, добавила:

— Офицер не участвовал в перестрелке.

Увидев, как к ним направляется Капитан Смоллет, Фаусто подумал, что во времена его молодости никому не разрешили бы красить волосы. Капитан Сильвер шел рядом с напарником, выставив напоказ темно-русые волосы, смазанные гелем и собранные в хвост. Что за дерьмо? Пора уходить в отставку, опять подумал Фаусто. Пора завязывать.

Капитан Смоллет подошел к Фаусто и сказал:

— Вон в том большом здании охранник шуганул двух пацанов, раздевавших машину, чтобы украсть колеса. Недоумок выстрелил в воздух, чтобы их отпугнуть, ну они и запрыгнули в машину, спрятались, боясь высунуть голову.

— Предупредительный выстрел, — презрительно фыркнул Фаусто. — Парень насмотрелся фильмов про ковбоев. Этим швейцарам нельзя доверять никакого оружия, кроме рогатки и камней.

— Ты должен посмотреть на тачку, которую они собирались раздеть, — сказал Капитан Сильвер, подходя к напарнику. — «Шевроле» тридцать девятого года. Полностью отреставрирован. Шикарная штука!

— Да? — заинтересовался Фаусто. — Когда я учился в школе, у меня был старенький «шевроле» тридцать девятого года. — Повернувшись к Баджи, предложил: — Пойдем взглянем. — Потом вспомнил пустую кобуру и решил, что им лучше убраться, прежде чем ее заметит кто-то еще. — Совсем забыл, — сказал он Капитану Смоллету и Капитану Сильверу, — нам нужно еще кое-что сделать.

Баджи вжало в сиденье, когда машина рванула с места. Она виновато посмотрела на напарника, а тот сказал:

— Только не говори, что забыла там ключи.

— О, черт! — воскликнула она. — А разве у вас нет своего общего ключа?

— Где твои чертовы ключи?

— На столе в туалете.

— А где твой чертов пистолет, позволь тебя спросить?

— На полу в туалете. Там же, где ключи.

— А что, если я запер свой общий ключ в раздевалке вместе с остальными вещами? — спросил он. — Вроде как думал, что мне не о чем волноваться с молодой напарницей?

— Вы не оставите свои ключи в раздевалке, — сказала Баджи, не глядя на него. — Кто угодно, только не вы. Вы не станете полагаться ни на молодую напарницу, ни на старого напарника, ни на собственную собаку.

Он взглянул на нее, заметил тень улыбки в уголках губ и подумал, что она действительно держится молодцом. И не лезет за словом в карман. И конечно, она была права: Фаусто никогда не забывает ключи.

Пока они ехали обратно к участковой подстанции, он то и дело качал головой. Потом проворчал, скорее для себя, чем для нее:

— Гребаные придурки. Ты видела эту идиотскую прическу из геля? В мое время такого не было.

— Это не гель, — сказала Баджи. — Волосы у них липкие, потому что им на головы выливают остатки коктейля в пляжных барах. Они везде шныряют, как пара пуделей, и везде получают отказ. И пожалуйста, не говорите, что этого бы не было, если бы в полиции не работало так много женщин. Как в ваше время.

Фаусто только хмыкнул, и некоторое время они ехали молча, делая вид, что пристально разглядывают улицы. Над Голливудом поднималась луна. Молчание нарушила Баджи:

— Вы же не выдадите меня Пророку или другим парням? Не выставите на посмешище?

Не отрывая взгляда от улицы, он ответил:

— Ага, я только и делаю, что подставляю напарников. Чтобы над ними поржали.

— Я не заметила: есть ли окошко в туалете на подстанции? — спросила она.

— Не знаю, есть ли там вообще окна, — ответил он. — Я там редко бываю. А что?

— Ну, если я ошиблась и у вас нет ключа, вы могли бы меня подсадить, и тогда я его разбила бы и забралась внутрь.

Фаусто с крайним сарказмом спросил:

— Тогда почему бы не попросить меня забраться на подстанцию? Ведь ты молодая мама и тебе нельзя собой рисковать.

— Нет, — улыбнулась она, — вам ни за что в жизни не протащить свою большую задницу ни в какое окно. Но я бы пролезла, если бы вы меня подсадили. Иногда полезно быть похожей на цаплю.

— У меня есть ключи, — ответил Фаусто.

— Я так и думала. — Она впервые увидела, как Фаусто едва-едва улыбнулся.

— В конце концов, день прошел не зря, — сказал он, — ведь у нас есть молоко.

Примерно в то же время, когда Фаусто Гамбоа и Баджи Полк собирали вещи Баджи на участковой подстанции на Чероки-авеню, Фарли Рамсдейл и Олив Ойл сидели на полу бунгало Фарли, выкурив часть оставшегося «снежка». Рядом с ними были разбросаны конверты, которые они выудили из семи синих почтовых ящиков, — это был весь их улов за вечер очень напряженной работы.

Надев очки, которые Фарли стащил для нее в аптеке, Олив старательно разбирала деловые письма, заявления о приеме на работу, уведомления о неоплаченных счетах, извещения об оплаченных и другую корреспонденцию. Обнаружив что-то достойное внимания, она передавала это Фарли, который сейчас находился в более благодушном настроении — он сортировал чеки, которые они могли бы обменять на деньги, и грыз крекер.

Олив подумала, что «снежок» начинает действовать: Фарли покраснел и моргал чаще, чем обычно. Ее беспокоило, когда его пульс слишком уж учащался, но стоило ей заикнуться об этом, как он начинал кричать, поэтому сейчас она промолчала.

— Здесь уйма работы, Фарли, — сказала Олив, когда глаза у нее стали уставать. — Иногда я удивляюсь, почему мы не делаем собственную «беляшку». Лет десять назад я встречалась с парнем, у которого была своя лаборатория. У нас всегда хватало «корма», и не приходилось работать так много. Правда, в один прекрасный день реактивы взорвались, и он сильно обгорел.

— Десять лет назад можно было зайти в аптеку и купить столько эфедрина, сколько тебе нужно, — сказал Фарли. — А теперь в кассе спрашивают удостоверение личности, чтобы продать тебе пару упаковок бронхолитина. Жизнь становится все тяжелее. Но тебе повезло, Олив. Ты живешь в моем доме. Если бы ты жила в какой-нибудь кишащей крысами гостинице, ты не смогла бы заниматься той работой, которую мы делаем. Если бы ты, например, использовала краденую кредитку или поддельные документы, чтобы снять номер, как всегда делала раньше, копы могли бы ворваться и обыскать номер без всякого ордера. Ты не имеешь права на защиту частной жизни, если сама нарушаешь закон. Поэтому полицейские могли бы вломиться к тебе в любой момент. Но тебе повезло. Ты живешь в моем доме. Чтобы войти сюда, им нужен ордер на обыск.

— Мне действительно повезло, — согласилась Олив. — Ты так много знаешь про законы и вообще… — Она улыбнулась ему, а он вздохнул про себя: «Бо-о-оже, какие же у нее поганые зубы!»

Олив думала, как хорошо было, когда они с Фарли вот так работали дома, сидя перед включенным телевизором. Очень хорошо, за исключением тех вечеров, когда Фарли слишком уж «тащился» от дозы и начинал кричать, что агенты ФБР и ЦРУ спускаются в дом по дымовой трубе. Пару раз, когда у него появлялись галлюцинации, Олив становилось по-настоящему страшно. Раньше они много говорили о том, сколько «снежка» можно выкурить и когда. Но последнее время она замечала, что Фарли нарушал собственные правила, думая, что она этого не замечает. Она считала, что он употреблял гораздо больше «снежка», чем она.

— У нас есть несколько новых номеров кредитных карт, — сказал он. — Куча номеров социального страхования и водительских удостоверений, много чеков. Когда пойдем к Сэму, можем обменять их на приличное количество «снежка».

— А наличные есть, Фарли?

— Десять долларов в открытке, адресованной «моей любимой внучке». Что за скряга посылает внучке всего десять баксов? Куда подевались эти чертовы семейные ценности?

— И все?

— Еще одна поздравительная открытка — «Линде от дяди Пита». Двадцать баксов. — Он посмотрел на Олив и добавил: — Дядя Пит, наверное, педофил, а Линда — соседская десятилетняя дочка. Голливуд просто кишит психами. Когда-нибудь я отсюда уеду.

— Пойду проверю деньги, — сказала Олив.

— Да уж, только смотри осторожней, — отозвался Фарли, чувствуя, как его начинает тошнить от крекера. Можно попробовать съесть овощного супа, если осталась упаковка.

Деньги, о которых говорила Олив, лежали в тазу на задней веранде. Восемнадцать пятидолларовых купюр отмокали в пятновыводителе. Олив потыкала в них деревянной ложкой и перевернула, чтобы посмотреть на обратную сторону. Она надеялась, что сейчас у них получится лучше, чем в последний раз, когда они пытались сбыть фальшивые деньги.

Тогда Олив чуть не арестовали, и ее пугало само воспоминание о том дне. Это случилось два месяца назад, когда Фарли приказал ей купить в канцелярском магазине светло-зеленую бумагу самого высокого качества. Они отнесли ее к Сэму — парню, который время от времени одалживал им машину, — и тот два дня разрезал бумагу и печатал двадцатидолларовые банкноты на своем очень дорогом лазерном принтере. После этого Сэм сказал, чтобы Олив обрызгала фальшивые двадцатки отбеливателем для белья и хорошенько их высушила. Олив сделала все, как ей говорили, и когда Фарли проверил купюры, ему показалось, что они совсем как настоящие.

Они не пошли в супермаркет, где кассиры проверяли крупные банкноты на специальном аппарате. Фарли не думал, что кассир станет придираться к двадцаткам, но боялся рисковать. Один служащий супермаркета сказал ему, что если банкнота светится под лампочкой коричневым цветом, значит, деньги настоящие, а если черным или совсем не светится — фальшивые. Или что-то вроде этого. Поэтому в тот день два месяца назад они поехали в один универсальный магазин, чтобы попробовать сбыть фальшивые деньги.

Перед магазином стоял здоровый молодой парень со странными волосами — короткими впереди и длинными сзади — и раздавал листовки с приглашением на гей-парад, который должен был состояться в следующие выходные. На парне была облегающая желтая майка с ярко-красной надписью «Гомосексуальный извращенец».

Он предложил одну листовку Фарли, но тот указал на надпись на майке и сказал Олив:

— Это избыточное словосочетание.

Парень поиграл грудными мышцами и добавил:

— А еще я кикбоксер. Хочешь докажу?

— Не подходи ко мне! — закричал Фарли. — Олив, ты будешь свидетельницей!

— Что такое «избыточное», Фарли? — спросила Олив, но он только рявкнул: — Ты пойдешь в магазин или нет?

Олив видела, что у Фарли плохое настроение. Когда они вошли, путь им преградили шесть женщин в паранджах — они стояли у камеры хранения и пили что-то из больших бумажных стаканов.

Фарли, слегка задев их, прошел мимо со словами:

— Почему бы вам не вернуть эти тряпки в костюмерную? — Потом повернулся к Олив: — Это ниггеры. А может, цыгане, которые крадут товар и прячут его под своими дурацкими балахонами.

Одна из женщин сердито сказала что-то на арабском, а Фарли в ответ пробормотал:

— И тебе того же самого, сука!

Здесь было множество вещей, которые понравились Олив, но Фарли сказал, что нужно сдерживать желания, пока они не проверят качество подделок одной или двумя покупками. Он поглядывал на плейер для компакт-дисков за 69 долларов 50 центов, который, по его словам, можно было за пять минут продать в «Пончиках Руби» или на бульваре Санта-Моника, где собирались транссексуалы.

Олив была доброй женщиной, и ей было жаль этих людей, оказавшихся на полпути между полами. Одни из тех, с кем она разговаривала, перенесли частичную операцию по изменению пола, другие — полную, вплоть до удаления адамова яблока. Но Олив все равно могла определить, что они не рождены женщинами. Они всегда казались Олив какими-то грустными. Транссексуалы помогали ей задолго до того, как она встретила Фарли. Тогда она попрошайничала и продавала экстази для парня по имени Уиллард, который был куда как хуже. Нередко один из транссексуалов, провернув выгодное дельце, давал Олив пять или десять долларов и говорил, чтобы она купила себе что-нибудь поесть.

— Похоже, ты нервничаешь, — сказал ей Фарли, когда они бродили по магазину.

— Немножко, — ответила она.

— Прекращай это. Ты должна выглядеть как нормальный человек, если это, конечно, возможно. — Фарли некоторое время рассматривал двадцатидюймовый телевизор, но потом покачал головой: — Нужно начинать с мелкого.

— Фарли, давай побыстрей покончим с этим, — попросила Олив.

Он вышел из магазина, а она взяла плейер и направилась к кассе, к которой стояла самая длинная очередь, надеясь, что у занятой кассирши не останется времени проверить фальшивые деньги. Но когда стоявший впереди покупатель уже собирался расплатиться за одеяла и постельное белье, подошел менеджер и предложил измотанной молодой кассирше заменить ее за кассой. Оформляя покупку, он взглянул на Олив, и у нее появились дурные предчувствия.

Когда подошла ее очередь, менеджер настороженно спросил:

— Вы будете расплачиваться чеком?

— Нет, наличными, — невинно ответила Олив, и тут к менеджеру подошел один из продавцов и кивнул в ее сторону.

— Где ваш приятель? — спросил продавец.

— Какой приятель? — Олив сделала вид, что не понимает, о ком идет речь.

— Мужчина, оскорбивший мусульманок. Они пожаловались и попросили меня выкинуть его из магазина.

Олив была настолько потрясена, что не заметила, как уронила двадцатки на прилавок. Менеджер поднял их, подержал под лампой и потер пальцами. И тут Олив запаниковала. Она рванулась прочь, побежала мимо покупателей с нагруженными тележками к автостоянке и не останавливалась, пока не выбежала на тротуар.

Когда Фарли нашел ее, она уже шла по улице. Он посадил ее в машину, и Олив не стала рассказывать о продавце и жалобе мусульманок. Она знала, что Фарли рассердится еще больше, поэтому объяснила, что кассирша пощупала деньги и определила подделку по бумаге. Фарли опять сходил к Сэму, и тот посоветовал получить хорошую бумагу, вымочив в пятновыводителе настоящие деньги.

Сегодня они решили повторить попытку, но на сей раз с настоящими деньгами. Она надела самую чистую кофточку и джинсы с заниженной талией, которые оказались ей велики, хотя Фарли стащил их в юношеской секции универмага, и легкие кроссовки — на случай, если опять придется бежать.

— На этот раз все будет нормально, — пообещал Фарли, паркуясь перед магазином «Радиошэк». Похоже, он окончательно решил купить плейер для компакт-дисков.

Они вышли, Фарли сказал:

— У тебя настоящая бумага от настоящих денег, поэтому не волнуйся. Смотри не напортачь. Сама знаешь, как нелегко было получить все эти пятидолларовые бумажки.

— Не уверена, что они выглядят как надо, — с сомнением сказала Олив.

— Не беспокойся, — успокоил ее Фарли. — Помнишь, что говорил Сэм о металлической полоске и водяных знаках?

— Смутно, — призналась Олив.

— На полоске с левой стороны написано «пять», правильно? Но буквы очень маленькие, их трудно разглядеть. Изображение президента на правой стороне на водяном знаке больше, но его тоже нелегко разобрать. Поэтому, если бумажку начнут рассматривать на свет, бегая глазами справа налево и обратно, что ты должна сделать?

— Бежать к тебе.

— Нет, ты не побежишь ко мне, черт тебя побери! — закричал он и испуганно оглянулся, но никто из проходящих мимо покупателей не обратил на них внимания. Фарли собрал остатки терпения и продолжил: — Эти тупые козлы даже не заметят, что полоска не от двадцатидолларовой купюры и что на водяном знаке нарисован Линкольн, а не президент Джексон. Они посмотрят по привычке, но ничего не заметят. Поэтому не паникуй.

— Не буду, пока меня не захотят задержать. Тогда я побегу к тебе.

Фарли посмотрел на низкое, затянутое смогом небо и подумал: «Спокойствие! Сохраняй проклятое спокойствие. Эта баба такая же тупая, как бетонная плита».

— Ты не побежишь ко мне, — медленно сказал он. — Ты ни в коем случае не побежишь ко мне. Ты меня не знаешь. Мы вообще не знакомы. Ты просто быстро выйдешь из магазина и пойдешь по улице. Я подберу тебя после того, как удостоверюсь, что за тобой никто не идет.

— Фарли, давай быстрее закончим это дело, — сказала Олив. — Я чувствую, что скоро мне нужно будет в туалет.

Когда они вошли, торговля в магазине шла вовсю. На автостоянке, как обычно, шныряли бездомные, выпрашивая мелочь.

Один из них узнал Фарли и Олив. У него даже был записан номер их машины — он хранил его, так сказать, на черный день. Фарли с Олив не заметили бездомного старика, который не сводил с них глаз с тех пор, как они вышли из машины. Они не видели, как он вошел в магазин и подошел к человеку с бейджиком, на котором было написано «Менеджер».

Бездомный прошептал что-то менеджеру, и тот внимательно наблюдал за Фарли и Олив все десять минут, что они бродили по магазину. Когда Фарли вышел, менеджер направился за ним и не отставал, пока не убедился, что тот больше не вернется. Потом вернулся в магазин и стал наблюдать за Олив, стоящей у кассы.

«Здорово, — подумала Олив. — Все сработало как надо». Девчонка в кассе взяла четыре фальшивые десятки и начала пробивать покупку. Но потом случилось непредвиденное.

— Дайте-ка мне взглянуть на эти купюры. — Менеджер обратился к кассирше, а не к Олив. Она не видела, что он стоял у нее за спиной, и очень испугалась, поэтому застыла на месте.

Менеджер поднял купюры и посмотрел их на свет, струящийся через витринное стекло. Когда Олив увидела, как его глаза бегают справа налево и обратно, ей стало наплевать на то, что говорил Фарли о тупости менеджеров и на прочую чушь, которую он нес. Олив точно знала, как поступить, и в тот же момент сделала именно то, что требовалось.

Через три минуты, когда Фарли подобрал ее, несущуюся через улицу на красный свет, он был поражен, что Олив Ойл умеет так быстро бегать. Через несколько минут после этого Тедди Тромбон вошел в магазин «Радиошэк», и менеджер сказал, что те двое действительно оказались мошенниками, пытавшимися сбыть фальшивые двадцатки. Он дал Тедди несколько долларов и поблагодарил его. По мнению Тедди, день для него начался удачно, и он решил, что неплохо бы почаще сталкиваться с этими двумя наркоманами.

Глава 4

Удивляясь, какого черта она вызвалась прочитать свою работу, хотя никто даже не знал, где она служит, Энди Маккрей присела на край преподавательского стола, словно совсем не волновалась и не боялась профессора Англунда, который весь семестр громко жаловался на нарушения гражданских свобод правоохранительными органами.

Когда вот-вот стукнет сорок четыре и близится устный экзамен на звание лейтенанта, важно доказать комиссии, что она заслужила степень бакалавра, и даже с отличием, — если, конечно, ее не потопит профессор Англунд. Она надеялась убедить квалифицированную комиссию, что, добившись в таком возрасте выдающихся успехов в учебе и имея двадцать четыре года выслуги, является достойным кандидатом на получение лейтенантского звания.

Но почему же она не отказалась, когда профессор Англунд попросил ее прочитать свою работу? И с какой стати в конце семестра и учебы в университете она решила выбрать тему, которая наверняка не понравится профессору и к тому же позволит узнать сокурсникам, что она, женщина среднего возраста, годящаяся им в матери, работает в Управлении полиции Лос-Анджелеса? Единственной причиной было то, что Энди до смерти опротивело целовать задницы в этом высшем учебном заведении.

Она не была согласна с тем, что говорил профессор и другие подобные ему все эти годы, пока она боролась за степень бакалавра, которую ей нужно было бы получить двадцать лет назад. Но тогда это оказалось невозможно, потому что время и силы отнимали полицейская служба и многочисленные заботы матери-одиночки. Теперь, когда учеба заканчивалась, ей стало стыдно, что она, получая одни пятерки, молча сидела в этой цитадели политкорректности и делала вид, что соглашается с чушью, от которой ее тошнило. В самом конце учебы ей вдруг потребовалось самоуважение.

Для такого случая вместо обычного шестидесятидолларового Энди надела блейзер, который купила в дорогом магазине за двести долларов. Под блейзером была подходящая по цвету голубая рубашка из того же магазина. Она не надела никаких украшений, кроме запонок с крохотными бриллиантами. Ансамбль дополняли черные туфли без каблуков. В четверг, помимо всего прочего, она сходила в парикмахерскую, поэтому надеялась достойно выглядеть на своем заключительном выступлении. Если бы не вчерашняя резня на Чероки-авеню, из-за которой она не спала всю ночь, чуть не опоздала на занятия и успела лишь забежать домой принять душ и переодеться… Энди боялась, что выступление окажется провальным. От избытка кофеина она покраснела и чувствовала легкую тошноту: чтобы хоть немного походить на сокурсников, излучавших молодую свежесть и бодрость, ей пришлось убрать мешки под глазами.

— Моя работа называется «Недостатки в деятельности Управления полиции Лос-Анджелеса», — начала Энди, глядя в двадцать три молодых лица. Женских среди них было всего четырнадцать, той же расы, что и у нее, — лишь четыре. Этого следовало ожидать от университета, который кичился своей толерантностью, хотя только десять процентов при этом не были белыми. Ей часто хотелось спросить: «Где же ваша толерантность по отношению ко мне? Ведь я представляю национальное меньшинство». — Но она никогда этого не делала.

Энди удивилась, когда профессор Англунд остался сидеть, а не встал, чтобы видеть ее лицо. Энди считала, что он уже слишком стар, чтобы интересоваться ее задницей. Или мужчины для этого никогда не бывают слишком старыми?

Она начала читать:

— «В декабре девяносто седьмого офицер Дэвид Мэк из Управления полиции Лос-Анджелеса ограбил банк на 772 тысячи долларов, а через два месяца его друг, офицер Рафаэль Перес из Рампартского участка, украл со склада вещественных доказательств восемь фунтов кокаина.

Арест Рафаэля Переса вызвал скандал в Рампартском участке, в ходе которого обвиняемый после одного судебного заседания выторговал сделку у окружного прокурора, чтобы избежать другого суда. Он дал показания в отношении полицейских, которых обвинил в противоправных арестах, неправомерном применении оружия, избиении подозреваемых и лжесвидетельстве, однако некоторые обвинения оказались явно надуманными, поскольку Перес хотел повысить свой статус в сделке о признании вины.

Самый вопиющий случай, определенно не выдуманный, касался самого Переса и его напарника, офицера Нино Дурдена, которые в 96-м по ошибке ранили молодого латиноамериканца по имени Хавьер Овандо, в результате чего он оказался прикованным к инвалидной коляске. После этого Перес и Дурден дали ложные показания о том, что Овандо угрожай им винтовкой, однако они сами подбросили ему эту винтовку, чтобы оправдать свои действия. Прежде чем Перес сознался в содеянном, Овандо провел два года в тюрьме. — Энди смело оглядела аудиторию и продолжила: — Мэк, Перес и Дурден — чернокожие. Но чтобы понять происходящее, мы должны проанализировать инцидент с Родни Кингом, имевший место пятью годами раньше. Это был странный случай, когда белая женщина-сержант после долгой автомобильной погони нейтрализовала некоего Кинга, афроамериканца, недавно вышедшего из тюрьмы, с помощью электрошокера, а затем избила его, пьяного и одурманенного наркотиками. По всей видимости, она решила в одиночку заставить Кинга сдаться, вместо того чтобы вызвать подмогу и вместе с другими полицейскими надеть наручники на пьяного бандита. — Энди пристально посмотрела на сокурсников и снова начала читать: — Этот инцидент вызвал бунт чернокожего населения, большинство участников которого, судя по последующим допросам, никогда не слышали о Родни Кинге, однако сочли это хорошим предлогом, чтобы побуянить и помародерствовать. Бунт привел к тому, что в Лос-Анджелес прибыла комиссия под председательством Уоррена Кристофера, который позже стал госсекретарем у президента Билла Клинтона. Комиссия очень быстро, причем почти не опираясь на доказательства, пришла к выводу, что в Управлении полиции Лос-Анджелеса служит слишком много чрезмерно агрессивных, если не сказать „жестоких“ офицеров, которые нуждаются в строгом контроле. Белый шеф полиции Лос-Анджелеса, защищенный, как и его предшественники, законом о государственной службе, вынужден был вскоре уволиться.

Управление полиции Лос-Анджелеса возглавили афроамериканцы — вначале один, затем второй. Выходец из Управления полиции Филадельфии стал первым за несколько последних десятилетий шефом полиции, не находящимся на гражданской службе, и выполнял волю мэра и городского совета, а это был возврат к прошлому, к временам, когда полицией управляли коррумпированные политики. Однако вскоре отцы города выразили недовольство деятельностью шефа полиции и его пирушками в Лас-Вегасе, получившими широкую огласку.

Следующий чернокожий шеф полиции, из местных, всю сознательную жизнь проживший в Лос-Анджелесе, возглавил управление, когда разразился скандал в Рампартском участке, поэтому недоброжелателям стало труднее разыгрывать карту расовой принадлежности. Этот шеф полиции, сторонник жесткого контроля и ревнитель морали, быстро стал врагом полицейского профсоюза. Уличные полицейские, читавшие „Гарри Поттера“, называли его лордом Вольдемортом.

Когда Дэвид Мэк, Рафаэль Перес и Нино Дурден попали за решетку, Мэк утверждал, что принадлежал к уличной банде „Пиру Бладс“. Поэтому возникает вопрос: были ли это полицейские, ставшие бандитами, или бандиты, поступившие на работу в полицию? — Оглядев лица сокурсников, Энди ничего на них не увидела и, опустив глаза, продолжила: — В две тысячи втором году второй чернокожий шеф полиции, не вызывавший симпатии ни у политиков, ни полицейских, ни местных средств массовой информации, ушел в отставку и позже был избран в городской совет. На этот раз его заменил белый, до этого служивший полицейским комиссаром Нью-Йорка. Именно тогда управление полиции подписало „декретное соглашение о гражданских правах“ — договор между городом Лос-Анджелесом и Министерством юстиции США, по которому управление было вынуждено согласиться на надзор со стороны министерства, сроком на пять лет, который недавно был продлен федеральным судьей еще на три года на основании неких технических формальностей.

Таким образом, преданный городским руководством личный состав потерял былую славу самого компетентного, неподкупного и знаменитого городского управления полиции и оказался вынужден подчиниться пришлым назначенцам. Они могут прийти в полицейский участок и, образно говоря, перевернуть его вверх дном, угрожая расправой непокорным, мешая вести профилактическую работу, которая до скандала с Родни Кингом и Рампартским участком была отличительной чертой Управления полиции Лос-Анджелеса.

Разумеется, была создана новая комиссия по делам полиции, которую возглавил бывший руководитель Городской лиги Лос-Анджелеса. Перед своим назначением он сделал заявление газете „Лос-Анджелес таймс“. Цитирую: „В Управлении полиции Лос-Анджелеса существует давно установившаяся культура, когда некоторые офицеры, считая, что действуют с молчаливого одобрения руководства, издеваются и даже убивают афроамериканских юношей и мужчин“. Конец цитаты.

Эта необоснованная и грубая расистская клевета, очевидно, на руку нашему новому мэру, выходцу из Латинской Америки, который, утверждая кандидатуру председателя комиссии, заявил, что борется за гармонию в кипящем расовом котле, в котором полиция должна выполнять свою работу. — Энди, готовясь к заключительному аккорду, еще раз посмотрела на теперь уже озадаченные лица. — Все контролеры, назначенные после преступлений нескольких полицейских, поддерживаемые циничными политиками, подстрекаемые желтой прессой и оголтелой политкорректностью, а кроме того, стоящие налогоплательщикам миллионы долларов, дали ответ на вопрос, заданный римским поэтом Ювеналом еще в первом веке нашей эры. Его тоже волновали надругательства над правоохранительными органами, поэтому он спросил: „Кто стережет самих сторожей?“ В Управлении полиции Лос-Анджелеса более девяти тысяч офицеров знают ответ: „Все, кому не лень“». — С этими словами Энди повернулась и посмотрела на Англунда. Тот просматривал бумаги, лежавшие у него на коленях, с таким видом, будто не слышал ни слова. Тогда она спросила слушателей: — Есть вопросы?

Долгое время все молчали, потом одна азиатка, миниатюрная молодая женщина, ровесница сына Энди, спросила:

— Вы коп?

— Да, я коп, — ответила Энди. — Работаю в Управлении полиции Лос-Анджелеса, в которое поступила еще тогда, когда была в вашем возрасте. Есть еще вопросы?

Студенты переводили взгляд с настенных часов на профессора и обратно на Энди. Наконец Англунд сказал:

— Благодарю вас, миссис Маккрей. Благодарю вас, леди и джентльмены, за ваше усердие и внимание. А теперь, когда весенний семестр близится к завершению, почему бы вам не пойти погулять?

Последние слова профессора вызвали улыбки, смешки и даже аплодисменты. Энди уже собиралась уходить, когда Англунд произнес:

— Миссис Маккрей, задержитесь, пожалуйста, на минутку. — Он подождал, пока остальные студенты выйдут, и встал перед ней, сунув руки в карманы вельветового пиджака.

Его хлопчатобумажная рубашка была очень мятой, и вдруг Энди подумала, что у его жены нет гладильной доски. Седые волосы Англунда поредели, сквозь них проглядывала усыпанная перхотью розовая кожа. Ему было не меньше семидесяти.

— Почему вы до самого конца ничего не рассказывали нам о своей жизни? — спросил Англунд.

— Не знаю, — ответила она. — Возможно, мне нравится надевать костюм Бэтмена, только когда на город опускается ночь.

— Давно посещаете занятия?

— С перерывами — лет восемь.

— За все это время вы никому не говорили, где работаете?

— Нет, — ответила она. — Я любительница хранить маленькие секреты.

— Прежде всего, миссис Маккрей… или мне следует называть вас «офицер Маккрей»?

— Детектив, — сказала она.

— Прежде всего должен сказать, что ваша работа содержит утверждения, которые вы не сможете подтвердить, плюс собственные субъективные оценки. Тем не менее я не думаю, что вы расистка.

— Спасибо и на этом. Это по-нашему, по-белому, если мне позволено так выразиться. — И подумала: «Прощай степень с отличием. Хорошо еще, если он поставит три с минусом».

— Извините, — улыбнулся Англунд, — если мои слова прозвучали снисходительно.

— Наверное, им было до смерти скучно, — предположила Энди.

— Дело в том, что студентам глубоко безразличны гражданские свободы, злодеяния полиции и правоохранительных органов вообще, — сказал Англунд. — Более половины не могут даже понять, о чем идет речь в газетных статьях. Их интересуют плейеры, сотовые телефоны и премьеры фильмов. Большинство представителей поколения студентов дома не читают ничего, кроме глянцевых журналов, и вряд ли способны думать о чем-то более серьезном, чем загрузка видео из Интернета. Да, я считаю, вы не смогли их расшевелить, как, очевидно, намеревались.

— Наверное, мой сын такой же, — сказала она, представляя, как ее три с минусом превращаются в единицу с плюсом.

— Он студент?

— Солдат. Решил пойти в армию вслед за двумя своими друзьями.

Англунд несколько секунд изучал ее, потом спросил:

— В Ираке?

— В Афганистане.

Несмотря на недостатки в докладе, на меня произвела впечатление ваша личная заинтересованность. Вы являетесь частью организации и чувствуете настоящую боль от того, что посторонние люди разрушают то, что вы любите. Такой энтузиазм редко встречается в аудиториях в наши дни. Жаль, что вы раньше не открыли свое место работы.

Энди смутилась. Она очень устала, тошнота усилилась.

— Я бы и сегодня этого не сделала, профессор, — сказала она, — но через две недели мне стукнет сорок пять, поэтому я переживаю кризис среднего возраста, да такой, что иногда непреодолимо хочется натянуть черные колготки, мини-юбку и пуститься в загул. Неизвестно, какую еще глупость я могу выкинуть. Вчера ночью меня вызвали на место преступления, напоминавшее кровавую баню, и я очень устала. Но не так, как те два молодых копа, которым пришлось буквально купаться в крови, выполняя работу, которую не в состоянии выполнять нормальный человек. А когда все закончилось, в Голливудском участке один из них попросил у меня увлажняющий крем. Видите ли, он очень много времени проводит на воде и боится, что его шея станет сморщенной, как у галапагосской черепахи. Я готова была расплакаться. — Энди замолчала, потому что у нее перехватило голос. — Извините, что разболталась, — сказала она. — Мне нужно отдохнуть. До свидания, профессор.

Пока она собирала сумку и книжки, Англунд открыл журнал и показал ей оценку, которую выставил напротив ее фамилии, когда она читала доклад, думая, что он сидит позади и не слушает. Это было «отлично».

— До свидания, миссис Маккрей, — сказал он. — Будьте осторожны в своем ночном городе.

Энди Маккрей возвращалась в Голливудский участок, чтобы убедиться, что собраны все отчеты о вчерашнем происшествии. Она так и не привыкла называть его Голливудским отделом, как теперь полагалось, и вместе с уличными копами игнорировала новое название. Она была детективом второго класса в одной из трех бригад по раскрытию убийств, но в Голливудском участке не хватало людей, и ей приходилось самой заниматься текущей бумажной работой, в том числе и отчетами о вчерашнем самоубийстве и убийстве.

Энди решила послать профессору Англунду букет цветов за пятерку, которая гарантировала ей окончание колледжа с отличием. В конце концов, этот старый социалист оказался неплохим мужиком. Энди въехала на южную автостоянку участка на своем «вольво».

Автостоянки Голливудского участка пока справлялись со своей задачей, учитывая то количество патрульных, служебных и частных автомобилей, которое должно было здесь парковаться, но если личный состав когда-нибудь увеличится до штатного расписания, придется строить отдельную стоянку. Однако Энди сомневалась, чтобы Управление полиции Лос-Анджелеса когда-нибудь выросло до полного штатного расписания. И с какой стати городу выделять деньги на строительство отдельной стоянки, если уличные копы постоянно жалуются на нехватку даже такого оборудования, как цифровые фотокамеры и батарейки для фонариков? У них никогда не оказывалось нужных приспособлений, если приходилось ломать двери. У них не было ничего, что можно было бы использовать в нужную минуту.

Энди Маккрей была измучена не только потому, что не спала со вчерашнего утра. Штатное расписание Голливудского отдела предусматривало пятьдесят детективов, но их работу выполняли (или пытались выполнить) менее половины этого количества, поэтому она испытывала хроническую усталость. Она медленно шла к заднему входу в участок, копаясь в сумочке в поисках ключей, но не смогла их найти и направилась через парадный вход — на Уилкокс-авеню.

Здание представляло собой типовую бетонную коробку с единственным украшением — потускневшим от времени кирпичным фасадом. В крохотных кабинетах ютились четыре сотни душ. В качестве складского помещения приходилось использовать даже одну из комнат для допросов.

По привычке Энди старалась не наступать на звезды, выложенные на тротуаре перед зданием. В других лос-анджелесских участках не было ничего подобного. Эти символы, вырезанные из мрамора, в точности напоминали звезды на голливудской Аллее Славы, однако имена на них не принадлежали кинозвездам. Это были семь звезд с именами офицеров, погибших при исполнении служебных обязанностей, и среди них — Роберт Дж. Коут, застреленный грабителем, Рассел Л. Кастер, убитый в венгерском ресторане взбесившимся посетителем, Чарлз Д. Хейм, погибший при задержании наркодельцов, и Йен Дж. Кэмпбелл, похищенный и убитый бандитами.

Мемориальная дощечка на стене гласила: «Тем, кто преградил путь беде».

Голливудский участок имел также уникальное внутреннее убранство. Здесь и там на стенах висели афиши полицейских — и не только полицейских — кинофильмов, действие которых разворачивалось в Лос-Анджелесе. Полицейский участок с киноафишами сразу давал понять приходящим, где они находятся.

В коридоре по пути к своему отделу Энди встретила молодых патрульных, направлявшихся к выходу. Хотя в патруле работали несколько пожилых копов, офицеры Голливудского участка были в основном молодыми, словно начальство в управлении рассматривало Голливуд как тренировочную базу, а возможно, так оно и было на самом деле.

Энди поприветствовала невысокая японка, которую, кажется, звали Мэг.

Высокий чернокожий офицер, имени которого она не знала, поздоровался более официально:

— Добрый день, детектив.

Сержант из полиции нравов попросил экипаж «6-Х-66» заглянуть в несколько видеомагазинов для взрослых, чтобы убедиться, что в комнатах, приспособленных для просмотра, не совершаются непристойные действия. По словам сержанта, пара голливудских патрульных, наносящих незапланированные визиты, весьма преуспела в деле выкуривания из видеосалонов похотливых жучков. Мэг Такаре, самой низкорослой полицейской в Голливудском участке, определили напарником в машине «6-Х-66» самого высокого патрульного, двадцатипятилетнего Бенни Брюстера из южного Лос-Анджелеса.

Как-то утром почти месяц назад Пророк после инструктажа обнаружил на автостоянке группу полицейских, покатывающихся со смеху над Мэг Такарой, которая, положив в багажник туго набитую походную сумку, не смогла его закрыть, потому что крышка багажника поднялась слишком высоко для ее маленького роста.

Походная сумка Мэг на колесиках была забита самыми разнообразными принадлежностями. Помимо шлема Мэг имела при себе электрошок, запасной газовый баллончик, ружье, стрелявшее пластиковой дробью, приставку к бортовому компьютеру, куртку, фонарик, резиновую дубинку с боковой рукояткой, а также обычную выдвижную стальную дубинку и настоящее, заряженное крупной дробью ружье, которое крепилось внутри машины. Она была такого маленького роста, что вынуждена была обойти машину, придерживая рукой крышку багажника, пока та не захлопнулась.

Пророк несколько секунд наблюдал за происходящим и услышал, как один из копов отпускал шутки вроде: «Смотрите, какая маленькая япошка! Какая малюсенькая япошка!»

Пророк тогда сказал шутнику:

— Бонелли, ее прапрадед владел рестораном в Маленьком Токио на Первой улице, когда твои родственники еще жрали чеснок в Палермо. Поэтому оставь свои этнические шуточки, ладно?

— Извините, сержант, — сказал Бонелли.

Когда копы стали расходиться по патрульным машинам, Пророк решил, что нужно кем-то уравновесить эту малышку. Поэтому на месяц прикрепил к ней Бенни Брюстера, чтобы посмотреть, как они уживутся. Пока все шло хорошо, за исключением того, что у Бенни Брюстера появлялась культурно обусловленная идиосинкразия на видеомагазины, когда дело касалось гомосексуального порно.

— Эти педики выводят меня из себя, — говорил он Мэг. — Некоторые бандюганы в Комптоне склеили бы ласты от стыда, если б видели то, что мы видим у себя в Голливуде, — так он объяснил свое неприятие.

Но Мэг ответила, что ей до лампочки, педики или не педики играют в порнушках: они все отвратительны. Один из ее бывших приятелей-полицейских пытался пару раз разжечь в ней пламя страсти в своей квартире, показывая после ужина порно, но она считала, что во втором акте всех этих порноисторий не происходило ничего, кроме выплескивания спермы в лицо девушке, а как это может кого-нибудь возбудить, было выше ее понимания.

Во всем остальном Бенни казался ей нормальным, преданным службе офицером, никогда не злоупотреблявшим полицейским жетоном, не обращавшимся грубо с задержанными — будь они педики или нет, — если они того не заслуживали. Поэтому Мэг не жаловалась. И ей было очень спокойно, когда стоявший рядом Бенни одним взглядом отшивал подонков, любивших подразнить копов маленького роста, особенно женщин.

Они встретили Дурачка с картофелиной в первом же порномагазине на Уэстерн-авеню — еще более грязном, чем большинство таких заведений, с несколькими кабинками, в которых парни могли смотреть видео и мастурбировать за закрытыми дверями. Но в этом была еще одна комната побольше — импровизированный кинозал с тремя рядами пластиковых стульев, широким экраном и качественным проектором, висящим под потолком.

Кинозал был отгорожен тяжелыми черными портьерами, и в нем не было никакого освещения, за исключением света от экрана. Предполагалось, что случающиеся время от времени визиты копов отбивали у зрителей охоту заниматься онанизмом на публике — будь то в одиночку или в тандеме, — пока они смотрели, как два или три, а то и пять парней трахали все, что появлялось перед ними, — на фоне песенок в стиле хип-хоп об изнасилованиях и содомии.

Бенни шел по проходу с видом человека, которому хочется поскорее закончить эту работу. Мэг двигалась по другому проходу и вдруг услышала:

— Надень штаны и пошли со мной!

Один из зрителей был так увлечен своим занятием, что не заметил очень высокого черного копа в темно-синей форме, пока тот не подошел совсем близко. Эрекция у него, как почти и у всех остальных в комнате, пропала, но Мэг подумала, что крыша у некоторых из этих придурков настолько съехала, что присутствие полицейских их только возбуждало.

Она посветила фонариком, чтобы увидеть, что происходит, но зритель уже натянул и застегнул брюки. Бенни вел его под локоть к черному занавесу и все время повторял:

— Черт!

Когда его вывели из просмотровой комнаты, Мэг спросила:

— Ну что? Статья шесть-сорок семь, пункт А? — имея в виду раздел Уголовного кодекса, который предусматривал наказание за непристойные действия.

Бенни посмотрел на мужчину, на черные резинки, затянутые на его запястьях, и спросил:

— Чем ты там занимался кроме того, что демонстрировал свой хрен? Что за завязки у тебя на запястьях?

Перед ними стоял пухлый человечек в очках лет пятидесяти, с бахромой каштановых волос и обиженной миной.

— Я предпочитаю пока ничего не объяснять, — сказал он.

Но когда его поместили в застекленный «обезьянник» в Голливудском участке, он показал, чем занимался. Едва демонстрация началась, Бенни поспешно вышел. Человечек снял брюки, распутал замысловато завязанные на поясе резинки, продел их через промежность, соединил с резинками на запястьях и, наконец, продел в дыры на картофелине, которую с изяществом фокусника и некоторой гордостью извлекал из анального отверстия.

Устроив представление перед копами, стоявшими с разинутыми ртами, арестованный показал, как, сидя на одной ягодице, можно извлекать картофелину, манипулируя резинками на запястьях. Подняв руки, он со знанием дела наполовину вынимал ее из заднего прохода и заталкивал обратно, просто садясь на нее. Он был похож на дирижера. Руки подняты — картошка вынута. Потом снова садился, поднимал руки… И так далее.

— Наверное, в салоне он делает это под музыку, — предположила Мэг. — Нужно отдать ему должное, мужик оказался изобретательным.

— Я не прикоснусь к вещественному доказательству, — сказал Бенни. — Никогда в жизни. Пожалуй, я переведусь из этого сумасшедшего дома. Буду работать где угодно, только не в этом пидерском Голливуде!

Это ее расстроило. «Пидерский». Почему все так говорят?

В конце смены Бенни найдет в своем ящике в раздевалке подарочную коробочку, перевязанную лентой, и карточку с надписью «Офицеру Брюстеру». Внутри будет лежать свежая картофелина с прикрепленными к ней пластиковыми глазками и губами, а рядом — написанная от руки записка: «Поджарь меня, испеки меня, сомни меня. Или укуси меня, Бенни. Твой навеки, Дурачок с картофелиной».

Глава 5

В Голливудском участке всегда находился коп по прозвищу Голливуд, не важно, работал он в патруле или нет. Это прозвище обычно получали за интерес к миру кинематографии. Если копу удавалось подработать техническим консультантом на телевидении или в кинокомпании, можно было с уверенностью сказать, что его начнут называть Лу Голливуд или Билл Голливуд. Или, как в случае стремящегося к актерской карьере Нейта Вайса, который пока что участвовал лишь в нескольких массовках телевизионных шоу, — Нейт Голливуд. После того как Нейт заболел телевизионной лихорадкой, он стал ходить в спортивный зал, где как одержимый накачивал мышцы. Нейт не сомневался, что карие глаза с поволокой, темные волнистые волосы, начинающие седеть на висках, и недавно приобретенная фигура давали ему шанс стать известным телеактером.

Натану Вайсу было тридцать пять лет — довольно поздний старт для шоу-бизнеса. Он вместе с другими патрульными регулировал движение и обеспечивал безопасность, когда кинокомпании проводили съемки в городе. За это копам платили немалые деньги, а сама подработка была легкой, но недостаточно волнующей. О каком волнении может идти речь, если все эти знаменитые актрисы выходили из своих трейлеров лишь на несколько минут, чтобы подправить сцену, если режиссер не был доволен дублершей? А потом они снова исчезали, до тех пор пока не подходило время съемок.

Большую часть времени полицейские проводили вдали от мест съемки, но даже если дежурили близко, это зрелище им быстро наскучивало. После съемки основной сцены снимали главных участников — крупным планом спереди и сзади, — и актерам приходилось снова и снова повторять всю сцену. Поэтому большинству копов все это почти сразу же надоедало, и они слонялись рядом с обслугой, в ведении которой находились яства для актеров и съемочной группы.

Нейту Голливуду никогда ничего не надоедало. Кроме того, на площадке было много симпатичных куколок, выполняющих черновую и тяжелую работу для каждой сцены. Некоторые были практикантками, мечтавшими когда-нибудь стать знаменитыми режиссерами, актерами, писателями или продюсерами. Когда у Нейта появлялось много сверхурочного времени, он зарабатывал больше, чем почти весь этот киношный подсобный люд. И в отличие от него Нейта не беспокоил самый страшный кошмар шоу-бизнеса: «Что будет, если меня уволят?»

Нейту нравилось демонстрировать свои знания большого бизнеса, разговаривая с какой-нибудь куколкой, например, с девочкой на побегушках у первого ассистента режиссера. Он говорил что-нибудь в этом роде:

— Обычно я патрулирую Бичвуд-Каньон. Это старый Голливуд. Там живет много незаметного киношного люда.

Именно одна из этих девочек два года назад разрушила не такую уж счастливую семью Нейта Вайса, когда его тогдашняя жена, Рози, заподозрила неладное: каждый раз, когда телефон звонил один раз и замолкал, Нейт на некоторое время исчезал. Рози стала записывать дату и время одиночных звонков, а потом сравнила их со счетами за сотовый телефон мужа. И точно: Нейт звонил по одним и тем же двум номерам сразу после того, как раздавался одиночный звонок. Возможно, у той потаскушки было два сотовых телефона или два домашних номера, а простофиля Нейт думал, что с помощью двух разных номеров сможет одурачить Рози, если у нее возникнут подозрения.

Рози Вайс ждала благоприятного момента, и в один холодный зимний вечер Нейт вернулся с работы домой на рассвете, сказав, что выбился из сил, помогая в сверхурочное время охотиться на опасного взломщика в Лорел-Каньоне. «Ну конечно, взломщика чужих спален», — подумала Рози. И немного повозилась в машине Нейта, пока он спал, а потом занялась обычными делами.

На следующий день на работе Нейт сидел на инструктаже и слушал монотонный голос лейтенанта, объяснявшего, что по соглашению с министерством юстиции, которому подчинялось УПЛА, экипажам, работающим в испаноговорящих районах, полагалось сдавать оперативные отчеты о белых нарушителях закона, даже если таковых не было.

Копы, работавшие в афроамериканских районах и латиноамериканских баррио, сделали то, что делали всегда: придумывали белых подозреваемых мужского пола и заносили их в оперативные отчеты, которые не содержали ни фамилий, ни дат рождения, а следовательно, этих правонарушителей невозможно было отследить. Таким образом, множество опросов на месте происшествия, относящихся к белым лицам мужского пола, убеждало пришлых проверяющих, что копам несвойственны расовые предрассудки. В одном городском участке ночных прохожих белой расы стали останавливать в три раза чаще — на бумаге, — но никто никогда не видел ни одного белого парня, который рискнул бы бродить ночью в том районе. Даже со спущенной покрышкой белый продолжал ехать на ободе, не рискуя остановится и сменить колесо. Полицейские рассказывали, что даже на черно-белом патрульном автомобиле приходилось вешать объявление: «У водителя нет с собой наличных».

Это была федеральная версия политики «не спрашивай и не говори»: «Мы не спросим, откуда взялись все эти фамилии в оперативном журнале, если вы нам сами не скажете».

Прежде чем на инструктаже появился начальник смены, один полицейский громко сказал:

— Эта возня с оперативными журналами такая трудоемкая, что по сравнению с ней клонирование эмбрионов выглядит воскресной рыбалкой.

Другой отозвался:

— Нам нужно переквалифицироваться в адвокаты. Они получают кучу денег за вранье и могут хорошо одеваться.

Похоже было, что министерство юстиции вместо того, чтобы воспитывать в уличных полицейских Лос-Анджелеса честность, толкало их на жульничество и обман.

Во время этого унылого инструктажа Нейт Голливуд дремал под аккомпанемент проповеди о декретном соглашении и очень удивился, когда Пророк просунул в дверь голову и сказал:

— Извините, лейтенант, можно на минуту забрать Вайса?

Пророк молчал, пока они не оказались одни на лестничной площадке, потом повернулся к Нейту и сообщил:

— Пришла твоя жена, хочет поговорить с лейтенантом. Требует один-два-восемь.

— Хочет пожаловаться на меня? — озадаченно спросил Нейт. — Рози?

— У тебя есть дети?

— Пока нет. Мы решили подождать.

— Ты хочешь сохранить брак?

— Конечно. Это мой первый брак, поэтому он мне небезразличен. К тому же у ее старика водятся деньжата. А что случилось?

— Тогда иди кайся и проси о прощении. Не пытайся юлить, это не пройдет.

— Что происходит, сержант?

Нейт Голливуд увидел, что происходит, когда он вместе с Рози и Пророком стоял на южной автостоянке рядом с внедорожником Нейта в сырой и ненастный зимний вечер. Все еще ничего не понимая, он достал ключи и отдал их Пророку, а тот передал их Рози, которая запрыгнула в машину, завела ее и включила антиобледенитель. Когда окна запотели, она вылезла из автомобиля и торжествующе указала на результаты своей разыскной деятельности — на затуманенном ветровом стекле перед пассажирским сиденьем появились отпечатки голых пальцев ног.

— Примерно тридцать шестой размер обуви, — сказала Рози. Потом повернулась к Пророку и добавила: — Нейт всегда любил тощих и маленьких. Я для него слишком толстая.

Нейт хотел было что-то сказать, но Пророк приказал:

— Заткнись, Нейт, — и обратился к Рози: — Миссис Вайс…

— Рози. Можете называть меня Рози, сержант.

— Рози. Не нужно втягивать в это лейтенанта. Я уверен, что вы с Нейтом…

— Я позвонила папиному адвокату, — прервала она, — пока этот сукин сын отсыпался. Все кончено. В субботу я вывожу вещи из квартиры.

— Рози, — сказал Пророк. — Я убежден, что Нейт будет предельно честен при разговоре с вашим адвокатом. Вряд ли вам поможет официальная жалоба на поведение, недостойное офицера полиции. Мне кажется, вы заинтересованы в том, чтобы он работал и получал зарплату. Если его отстранят от работы, и вы, и он потеряете в деньгах.

Она посмотрела на Пророка, на мужа, который побледнел и не произнес ни слова, потом улыбнулась, увидев капельки пота на его верхней губе. Этот ублюдок потел в сырую зимнюю ночь. Рози Вайс это понравилось.

— Ладно, сержант, — сказала она. — Но я не хочу, чтобы он появлялся в квартире, пока я не перееду.

— Нейт будет спать в медпункте, здесь в участке, — пообещал Пророк. — И я пошлю полицейского — забрать все, что ему нужно, чтобы продержаться до вашего отъезда из квартиры.

Когда Рози тем вечером собиралась уходить, она поделилась с Пророком еще некоторой информацией. Она сказала:

— Все равно с тех пор, как он начал качаться, у него наступает эрекция, только когда он смотрится в зеркало.

После того как она села в машину и уехала, Нейт наконец заговорил.

— Копам нельзя жениться на еврейках, сержант, — сказал он. — Поверь мне, она террористка. Высший уровень террористической угрозы с того момента, как зазвенит будильник: одно неверное движение, и ты труп.

— У нее хорошие разыскные инстинкты, — сказал Пророк. — Мы могли бы использовать их в нашей работе.

Теперь его жена была замужем за педиатром, Нейту Вайсу больше не приходилось платить алименты, и он спокойно работал в вечернюю смену, при любой возможности подрабатывая на телевидении и надеясь, что ему повезет и он станет членом гильдии киноактеров. Ему надоело повторять: «Нет, я не член гильдии киноактеров, но…»

Нейт Голливуд надеялся, что 2006 год принесет ему желанную удачу, но близилось лето, и он начал в этом сомневаться. Его надежды умерли вместе с энергичным до боли рукопожатием, которым наградил его новый напарник, двадцатидвухлетний Уэсли Драбб, младший сын совладельца фирмы «Лоуфорд и Драбб», занимавшейся недвижимостью и застройкой и имевшей обширные земельные участки в западном Голливуде и Сенчери-Сити. Нейта поставили работать вместе с бывшим членом студенческого братства, который бросил учебу в Университете южной Калифорнии, чтобы «найти себя», и, поддавшись мимолетному настроению, поступил на работу в полицию — к большому огорчению родителей. Уэсли только что прошел полуторагодовую стажировку и прибыл в Голливуд из отдела Вест-Вэлли.

Нейт подумал, что нужно наилучшим образом воспользоваться этой возможностью. Нечасто попадаются богатые напарники. Возможно, ему удастся с ним подружиться и стать его наставником, уговорить его убедить его отца профинансировать фильм, который Нейт пытался протолкнуть вместе с другим неудавшимся актером, Харли Уилксом.

Копы часто называли свои патрульные машины «катерами» из-за опознавательных номеров на передних дверцах и крыше. Опознавательные номера наносились, чтобы каждый автомобиль можно было легко определить с полицейского вертолета, который именовали не иначе как «авиация». Они только-только погрузились в свой «катер» и начали патрулировать улицы, что всегда нравилось Нейту независимо от смены, когда нетерпеливый новобранец, ехавший на пассажирском сиденье, повернул голову направо и сказал:

— Похоже на пятьдесят один-пятьдесят, — имея в виду раздел Акта о социальном обеспечении, относящийся к душевнобольным.

Тот парень действительно был самым настоящим сумасшедшим — одним из бездомных, слонявшихся по Голливудскому бульвару. Он относился к тому типу бродяг, которые заходили в сувенирные лавки и видеосалоны для взрослых, приставали к продавцам уличных киосков, отказываясь уходить, пока им не давали немного мелочи, не выкидывали на улицу или не вызывали полицию.

В полиции его звали Неприкасаемый Эл, потому что он свободно шатался по улицам, постоянно получая предупреждения от копов, но никогда не попадая за решетку. Эл умел избегать арестов в сто раз лучше, чем Тедди Тромбон. Этим вечером он находился в отвратительном настроении, кричал на туристов, не давая им пройти по Аллее Славы.

— Это Эл, — сказал Нейт. — Он неприкасаемый. Просто скажи, чтобы он убрался с улицы. Он уйдет, если настроен не слишком агрессивно.

Нейт Голливуд остановил черно-белый патрульный автомобиль за углом на Лас-Пальмас-авеню, и Уэсли Драбб, желая продемонстрировать старшему напарнику свою смелость и решительность, вышел из машины, преградил путь Элу и сказал:

— Убирайся с этой улицы! Давай, пошевеливайся, ты нарушаешь порядок.

Неприкасаемый Эл, который был пьян, а потому действительно настроен очень воинственно, ответил:

— Пошел ты на хрен, молокосос.

Ошарашенный Драбб оглянулся на Нейта, который стоял, опершись локтями на крышу машины, и качал головой, зная, что произойдет дальше.

— У него сегодня неудачный день, — сказал Нейт. — Он даже не причесал волосы в носу.

— Мы не обязаны это терпеть, — сказал Уэсли Нейту. Потом повернулся к Элу и пригрозил: — Мы этого не потерпим.

Но им пришлось стерпеть. Эл всегда добивался своего. Как только Уэсли Драбб натянул резиновые перчатки и шагнул вперед, положив руку на костлявое плечо сумасшедшего, старый козел зажмурился, состроил гримасу, закряхтел, присел и дал залп.

Звук был таким громким и отвратительным, что Драбб отпрыгнул на метр, едва не задохнувшись от едкого зловония.

— Он гадит! — не веря своим глазам, закричал Уэсли. — Он гадит в штаны!

— Не знаю, как ему удается испражняться вот так, по заказу, — сказал Нейт. — У него редкий дар. Своего рода абсолютное оружие против сил правопорядка и правосудия.

— Вот здорово! — воскликнул молодой коп. — Он гадит! Класс!

— Хватит, Уэсли, — сказал Нейт Голливуд. — Поехали по своим делам и оставим Эла заканчивать свои.

— Хренов молокосос, — сказал Неприкасаемый Эл, когда полицейская машина быстро отъехала от обочины.

Пока Неприкасаемый Эл заканчивал свои дела, на Нормандия-авеню происходило необычное ограбление ювелирного магазина, принадлежавшего тайскому предпринимателю, который владел также двумя ресторанами. Маленькая ювелирная лавочка, торговавшая преимущественно часами, на этой неделе готовилась предложить коллекцию бриллиантов, которую двадцатидевятилетний племянник хозяина, Сомчай Танампай, или просто Сэмми, планировал вечером забирать домой.

Грабители, армянин Козмо Бедросян и его подружка, русская массажистка и по совместительству проститутка по имени Айлия Роскова, перед самым закрытием вошли в магазин, натянув на головы нейлоновые чулки. Теперь Сэмми Танампай сидел на полу задней комнаты с руками, заведенными за спину и обмотанными скотчем, и тихо плакал, потому что знал, что грабители убьют его в любом случае.

Сэмми перевел взгляд на лежащую на столе картонку для завтрака, которую его сын обклеил картинками. Бриллианты в демонстрационных коробках Сэмми положил в бархатные мешочки, которые запихал в картонку для завтрака вместе с недоеденной порцией риса, яиц и крабового мяса.

Вначале Сэмми Танампай подумал, что грабители пришли за часами, но они их не тронули. Козмо Бедросян, мужчина с очень густыми, сросшимися на переносице бровями, поднял маску, чтобы закурить сигарету. Сэмми увидел редкие мелкие зубы, золотую коронку на резце и бледные десны.

Козмо приблизился к Сэмми, схватил за волосы на затылке и спросил на английском с очень сильным акцентом:

— Где ты прячешь бриллианты?

Сэмми был так ошеломлен, что не отвечал, пока крупная блондинка с надутыми губами, казавшимися слишком яркими даже через нейлоновую маску, подошла, нагнулась и сказала с менее сильным акцентом:

— Скажи, и мы тебя не убьем.

Он начал плакать, чувствуя, как моча пропитывает брюки, а мужчина направил ему в лицо пистолет «рейвен» 25-го калибра. Сэмми внезапно подумал, что его собираются застрелить из очень дешевого оружия.

Потом его взгляд непроизвольно метнулся к картонке с завтраком, мужчина перехватил его и воскликнул:

— Коробка!

Сэмми зарыдал, когда крупная блондинка открыла картонку с завтраком, в которой лежали бриллианты, кольца и серьги стоимостью больше чем на сто восемьдесят тысяч долларов, и сказала:

— Есть!

Козмо оторвал кусок скотча и заклеил Сэмми рот.

«Как они узнали? — думал Сэмми, готовясь умереть. — Кто сказал им о бриллиантах?»

Айлия ждала у выхода, а Козмо вытащил из кармана куртки какой-то тяжелый предмет. Поняв, что это такое, Сэмми попытался закричать, но рот его был закрыт скотчем. Это была ручная граната.

Айлия вернулась, и Сэмми впервые заметил, что на ней были латексные перчатки. Он удивился, что не заметил их раньше, а потом испугался, потому что мужчина, удерживая рычаг гранаты, поместил ее между коленями Сэмми, а его подружка обмотала скотчем лодыжки несчастного. Чека впилась в тело, и Сэмми не мог оторвать от нее взгляда.

Когда грабители сделали свое дело, женщина сказала:

— Лучше сжимай ее покрепче. Если расслабишь ноги, выскочит, и ты умрешь.

С этими словами Козмо, придерживавший колени Сэмми, выдернул чеку и бросил ее на пол за спину.

Сэмми завыл, и приглушенный звук был хорошо слышен даже через его заклеенный рот.

— Заткнись, — скомандовал бандит. — Не разводи колени, иначе ты труп. Если рычаг освободится, ты умрешь.

Его подельница сказала:

— Через десять минут мы вызовем полицию, она приедет и освободит тебя. Держи коленки вместе, приятель. Моя мама всегда так говорила, но я ее не слушалась.

Грабители так и не позвонили в полицию. Ее вызвал мексиканец по имени Пепе Рамирес, работавший посудомойщиком в тайском квартале. Он ехал на работу мимо ювелирного магазина и удивился, увидев в нем свет. В это время магазин должен был уже закрыться, потому что хозяину нужно было успеть проверить оба своих ресторана до вечернего наплыва посетителей.

Посудомойщик остановил машину перед ювелирной лавкой и вошел через незапертую переднюю дверь. Он почти не знал английского, а уж тайского тем более, поэтому мог только позвать:

— Мистер? Мистер?

Не получив ответа, Пепе осторожно направился к подсобке и остановился, услышав звуки, похожие на собачье поскуливание. Ему это не понравилось, совсем не понравилось. Потом он услышал стук: серию громких глухих ударов. Мексиканец выбежал из магазина и набрал 911 на своем новехоньком сотовом телефоне — первом в своей жизни.

Поскольку Пепе плохо говорил по-английски и отсоединился прежде, чем диспетчер успела перевести звонок на испаноговорящего оператора, сообщение поняли неправильно. Ему говорили, что городская полиция вызывает иммиграционную службу только в случае, если нелегальный совершает серьезное преступление, но он чувствовал себя неуютно рядом с полицейскими и решил, что лучше ему не присутствовать, когда они приедут.

Диспетчер передала вызов, сообщив, что «причина неизвестна». Такие вызовы всегда заставляли копов нервничать, потому что им хватало известных причин, доставлявших массу неприятностей. Обычно такой вызов передавали нескольким патрульным машинам, чтобы они подстраховывали друг друга. Вызов приняли Мэг Такара и Бенни Брюстер, потом прибыли Фаусто Гамбоа и Баджи Полк, а за ними подъехали Нейт Вайс и Уэсли Драбб.

Войдя в лавку, Мэг вытащила пистолет и, осторожно следуя за лучом фонарика, прошла в подсобку, Бенни Брюстер шел следом за ней. То, что она увидела, заставило ее ахнуть.

Сэмми Танампай стучал головой о гипсовую стену, пытаясь привлечь внимание посудомойщика. Ноги его начали деревенеть, по лицу струились слезы, но он старался думать о детях и оставаться сильным. Старался не разводить коленей!

Когда Мэг сделала пару шагов к ювелиру, Бенни Брюстер осветил фонариком гранату и завопил:

— Стой!!!

Мэг застыла, остановились и Фаусто с Баджи, только что вошедшие в дверь.

Потом Мэг поняла, в чем дело, и закричала:

— Граната!!! Очистить помещение!

Никто толком не знал, что происходит и чего ожидать дальше, поэтому все инстинктивно выхватили оружие и пригнулись.

Все, кроме Фаусто. Он не очистил помещение. Остальные, впрочем, тоже. Фаусто плечом отодвинул Бенни, вошел в подсобку и увидел, что Мэг стоит в трех метрах от обмотанного скотчем и бьющегося в истерике Сэмми Танампая. Потом он увидел гранату.

Лицо Сэмми было окровавлено в том месте, где ему удалось отодрать скотч о гвоздь. Он пытался что-то сказать, задыхался и бормотал:

— Я не могу… Я не могу…

— Убирайся! — скомандовал Фаусто Мэг.

Но самая маленькая полицейская проигнорировала приказ и на цыпочках подошла к Сэмми, словно граната могла взорваться от малейшего сотрясения. Потом осторожно потянулась к ней.

Фаусто рванулся вперед, а Сэмми издал ужасающий, безнадежный вопль, какого Мэг еще никогда не слышала в своей жизни. Колени Сэмми не выдержали. Пальцы Мэг находились в паре сантиметров от гранаты, когда она упала на пол, а рычаг полетел через всю комнату.

— Ложись, ложись! — закричал Фаусто остальным копам, но Мэг подхватила гранату и швырнула ее в дальний угол за канцелярский шкаф.

Фаусто схватил Мэг за пояс, Сэмми Танампая за воротник, оторвал их от пола и вместе с ними вывалился из маленькой подсобки в магазин. Все шесть копов и владелец магазина вжались в пол, в ужасе ожидая взрыва.

Но его не последовало. Ручная граната оказалась учебной.

В тот вечер у ювелирной лавки и на прилегающих улицах собрались не меньше тридцати пяти офицеров Управления полиции Лос-Анджелеса: детективы, криминалисты, взрывники, патрульные и даже капитан. Опрашивали свидетелей, устанавливали софиты, а копы с фонариками обыскали два квартала в обоих направлениях от магазина.

Они не нашли никаких вещественных доказательств, а детектив из бригады по расследованию ограблений, срочно вызванный из дома, допросил Сэмми Танампая в реанимации Голливудской пресвитерианской больницы. Сэмми рассказал детективу, что грабитель-мужчина закуривал сигарету, но на месте преступления ее не нашли.

Сэмми лежал сонный, поскольку после уколов успокоительного ему страшно хотелось спать.

— Не понимаю, откуда они узнали о бриллиантах, — сказал он детективу. — Их привезли в десять утра, и мы хотели завтра показать их клиенту из Сан-Франциско, который заказал несколько камней.

— Что за клиент? — спросил детектив.

— Мой дядя работает с ним много лет. Он очень богатый. Он не вор.

— Расскажите подробней о блондинке, которую вы считаете русской.

— По-моему, они оба русские, — сказал Сэмми. — Их полно в Голливуде.

— Да, но опишите женщину. Она привлекательная?

— Наверное. Я не знаю.

— В ней было что-нибудь необычное?

— Большая грудь, — ответил Сэмми, трогая саднящую челюсть и ссадину в уголке рта. Ему с большим трудом удавалось держать глаза открытыми.

— Вы когда-нибудь посещали местные ночные клубы? — спросил детектив. — Некоторые из них принадлежат русским.

— Нет, я ведь женат. У меня двое детей.

— Вы запомнили что-нибудь еще?

— Женщина отпустила какую-то шутку о том, что не нужно разводить колени. Сказала, что все время их разводила. Я в то время думал о детях — что больше никогда их не увижу. А она так пошутила. Надеюсь, вы застрелите их обоих, — сказал Сэмми со слезами на глазах.

Когда в участке допросили всех копов, бывших в ювелирной лавке, Нейт Голливуд сказал своему молодому напарнику:

— Хорошая шутка, а, Уэсли? В следующий раз, когда буду сниматься в шоу, обязательно расскажу об этом реквизитору. Учебная граната. Такое может случиться только в Голливуде.

Уэсли Драбб после происшествия в ювелирной лавке несколько часов казался подавленным и притихшим. Он отвечал на вопросы детективов максимально точно, но не мог сказать ничего важного.

— Да, над нами хорошо пошутили, — только и ответил он Нейту, хотя на самом деле хотел сказать: «Этим вечером я мог умереть. Этим вечером меня… могли… убить! Если бы граната была настоящей».

Очень странно и жутко было размышлять о собственной насильственной смерти. Раньше Уэсли Драббу не приходилось этого делать. Ему хотелось с кем-то поговорить, но он не знал с кем. Он не мог разговаривать об этом со своим старшим напарником, Нейтом Вайсом. Не мог объяснить ветерану-полицейскому, что именно ради этого ушел из Университета южной Калифорнии, где входил в сборную яхтсменов и встречался с самой красивой девушкой из знаменитой университетской группы поддержки. Он бросил учебу, потому что поддался необъяснимым эмоциям, которые ощутил в свой двадцать первый день рождения.

Уэсли надоела студенческая жизнь, надоело быть сыном Франклина Драбба, надоело жить в общежитии студенческого братства и огромном доме отца в Пасифик-Пэлисейдс во время каникул. Он чувствовал себя как в тюрьме и поэтому хотел свободы. Управление полиции Лос-Анджелеса, несомненно, предоставляло возможность для побега. Он прошел полуторагодовую стажировку и стал новоиспеченным офицером Голливудского управления.

Родители Уэсли были в шоке, его студенческие собратья, товарищи по сборной и особенно девушка, которая сейчас встречалась с членом сборной по футболу, все, кто его знал, были в шоке. Но сам он пока не жалел о своем поступке. Уэсли думал, что пойдет в полицию не ради карьеры, а на пару лет, чтобы набраться опыта, который поможет отдалиться от отца, старшего брата и всех остальных треклятых брокеров в фирме «Лоуфорд и Драбб».

Он думал, что на пару лет пойдет в некое подобие армии, не выезжая из Лос-Анджелеса, а позже, когда станет брокером в «Лоуфорд и Драбб», будет делиться боевым опытом с семьей и друзьями. В их глазах он станет ветераном боевых действий, это уж точно.

И все шло хорошо. До сегодняшнего дня. До того, как граната упала на пол и он не мог оторвать от нее глаз, а миниатюрная Мэг Такара подняла ее под рев Фаусто Гамбоа. Это же не полицейская работа. В академии их такому не учили. Человек с ручной гранатой между коленями?

Он помнил, что специалист из саперной группы читал в полицейской академии лекцию о трагическом событии 1986 года в жилом районе северного Голливуда, когда двух офицеров управления вызвали обезвредить взрывное устройство в гараже, которое подозреваемый заложил, чтобы разрешить спор между киностудией и профсоюзом. Офицеры обезвредили взрывное устройство, не подозревая, что рядом на книжке «Пособие анархиста» лежало второе. Оно-то и взорвалось.

Уэсли запомнил не описание кровавой бойни и всепроникающего запаха крови, а то, что выжившего офицера, поднявшегося перед взрывом в дом, и через двадцать лет после этого события все еще продолжали посещать ночные кошмары. Он просыпался на подушке, промокшей от слез, а жена трясла его, повторяя: «Это должно в конце концов когда-то закончиться!»

Уэсли Драбб написал отчет и тихо сидел в участке за чашкой кофе. Он помнил только, как пытался впиться ногтями в старый деревянный пол ювелирной лавки. Это была инстинктивная реакция. Страх низвел его до животного состояния.

И Уэсли Драбб задал себе самый трудный, потрясающий своей глубиной вопрос, на который нельзя было найти ответа: «Какого черта я здесь делаю?»

Когда Фаусто Гамбоа переоделся и шел к выходу, в коридоре ему повстречалась Баджи. Они спокойно шагали к своим автомобилям и видели, как Мэг Такара села в машину и уехала.

Фаусто сказал:

— Меня всегда раздражало, что эта девочка на инструктаже занимается своими ногтями. Как будто собирается на свидание.

— Но теперь вас это не будет больше раздражать, так ведь? — спросила Баджи.

— Во всяком случае, не так сильно, — согласился Фаусто Гамбоа.

Глава 6

Это обещало стать обычным допросом сбежавшего из дома подростка, не более. Энди Маккрей сидела в комнате детективов и, глядя на экран компьютера, составляла отчет для окружного прокурора по делу о нападении жены на мужа: после того как тот, выпив шесть банок шотландского эля, скривил губы и сказал, что мясной рулет, который она приготовила, «пахнет, как рубчик у Гретхен», она ударила его кровельным молотком по голове.

Здесь было две неувязки. Во-первых, Гретхен приходилась ей сестрой — дважды разведенной любвеобильной сестрой, а во-вторых, на лице мужа появилось испуганное выражение, которое никак не соответствовало неуклюжему объяснению, когда он быстро сказал: «Ну что ты, откуда мне знать, какой у Гретхен… — А потом добавил: — Я пошутил, вроде как Крис Рок, но не получилось, да? Мясной рулет пахнет вкусно. Очень вкусно, дорогая».

Жена не сказала ни слова, вышла на заднее крыльцо, где кровельщик хранил свои инструменты, и вернулась с молотком, когда муж откусил мясной рулет, пахший, как рубчик Гретхен.

Жену арестовали за покушение на убийство, хотя муж отделался всего двадцатью тремя швами и сотрясением мозга. Энди считала, что любой помощник окружного прокурора, которому передадут это дело, квалифицирует его как тяжкое уголовное преступление и отправит городскому прокурору для регистрации в качестве судебно наказуемого проступка, что ее вполне устраивало. Жертва нападения напомнила ей о бывшем муже, Джейсоне, который ушел на пенсию и теперь жил в Айдахо по соседству с множеством других копов, сбежавших от городской суеты. Уехал туда, где местные копы, заполняя бланки задержаний, писали в графе «Расовая принадлежность» только слово «белый», потому что других там не было.

Джейсон не стеснялся спать с другими женщинами-полицейскими, которые назывались «раками на безрыбье»: с ними нельзя было строить серьезные отношения, но для постели они годились. Энди в то время была молодой и заплатила за свою глупость пятью годами брака, который не принес ей ничего хорошего, кроме Макса.

Единственный сын, сержант Макс Эдвард Маккрей, служил в Афганистане. Это было его второе назначение. Первым был Ирак, и тогда Энди почти не спала по ночам, постоянно просыпаясь в холодном поту. Теперь, когда он находился в Афганистане, ей стало легче. Немного легче. Он загорелся желанием служить в армии, когда ему стукнуло восемнадцать, и ей никак не удавалось его отговорить. Джейсон тоже ничего не смог сделать, когда впервые решительно высказался и повел себя как отец. Макс сказал, что идет в армию вместе с двумя друзьями, с которыми играл в сборной школы по футболу, и не собирается отступать от своего слова. Для него — Ирак, для нее — головные боли и бессонница в спальне двухэтажного дома в Ван-Найсе.

Разобравшись с документами, Энди хотела выпить чашечку кофе, но подошел патрульный и попросил:

— Детектив, поговорите, пожалуйста, с четырнадцатилетним беспризорником. У нас был вызов на Лакки-Страйк-лэйнз, где он играл в боулинг с сорокалетним мужиком, который вдруг начал его избивать. Подросток говорит, что мужик приставал к нему с сексуальными домогательствами, но тот отказывается разговаривать. Он у нас в «обезьяннике».

— Вам нужны детективы по сексуальным преступлениям, — сказала Энди.

— Я знаю, но их нет на месте, а паренек хочет разговаривать только с женщиной. Говорит, что должен признаться в том, о чем не может сказать мужчине. По-моему, ему просто нужна мама.

— А кому она не нужна? — вздохнула Энди. — Ладно, ведите его в комнату для допросов, я сейчас подойду.

Через пять минут, выпив кофе, угостив мальчика газировкой и во второй раз зачитав его права, она кивнула полицейскому и отпустила его.

Аарон Биллингс был хрупким, почти по-девичьи красивым подростком с темными локонами, широко расставленными выразительными глазами и недетским тяжелым взглядом. Он был метис, возможно, на четверть афроамериканец, хотя Энди не была в этом уверена. У него была сияющая белозубая улыбка.

— Ты понимаешь, за что забрали тебя и твоего приятеля? — спросила Энди.

— Конечно, — сказал он. — Мэл меня бил. Это все видели. Мы были в кегельбане. Мне все это надоело, поэтому когда полицейские спросили про документы, я сказал, что сбежал из дома. Мама наверняка подала заявление. Ну, я думаю, что подала.

— Откуда ты?

— Из Рино, штат Невада.

— Когда убежал?

— Три недели назад.

— Ты убежал с Мэлом? — спросила Энди.

— Нет, но я встретил его на следующий день, когда голосовал на дороге. Мне надоела мать. Всегда приводит в дом мужиков, а мы с сестрой смотрим, как они занимаются сексом. Сестре десять лет.

— Ты сказал, что Мэл к тебе приставал. Это правда?

— Да, много раз.

— Расскажи обо всем, что произошло с того момента, как вы встретились.

— Хорошо, — сказал мальчик и долго пил газировку из банки. — Вначале он отвез меня в мотель, и мы занимались сексом. Я не хотел, но он меня заставил. Потом дал десять долларов. Потом мы пошли в кино. Потом поели в китайском ресторане. А затем он решил поехать в Голливуд, чтобы посмотреть на кинозвезд. Мэл купил водки с апельсиновым соком, и мы напились. Потом доехали до Фресно, остановились на придорожной площадке и переночевали. Проснулись рано. Потом убили двух человек и забрали у них деньги. Потом опять пошли в кино. Потом поехали в Бейкерфилд. Потом…

— Постой, постой! — сказала Энди. — Давай вернемся к придорожной площадке!

Через двадцать минут Энди позвонила детективу во Фресно и узнала, что там действительно была застрелена супружеская пара средних лет, направлявшаяся из Канзаса на отдых в Калифорнию. И действительно, преступление не было раскрыто, поскольку не имелось ни подозреваемых, ни улик, за исключением пуль тридцать второго калибра, найденных при вскрытии в головах обеих жертв.

— У нас нет ни одной зацепки, — пожаловался детектив.

— Теперь есть, — успокоила его Энди.

Во второй половине дня пришла начальница Энди, детектив первого класса Ронда Дженкинс, выступавшая в суде на слушании в связи с убийством трехлетней давности.

— У меня отвратительный день, — заявила она. — А ты как?

— Пыталась заняться делами.

— Да? И что же ты делала? — спросила Ронда просто из вежливости, сняв туфли на низком каблуке и растирая больные ноги.

Сохраняя невозмутимый вид, Энди сказала:

— Прежде всего навела справки по вчерашнему делу. Потом перечитала дело об убийстве разносчика пиццы. Затем допросила торговца сосисками в Паркер-центре. Попила кофе. Раскрыла двойное убийство во Фресно. Написала письмо Максу. Потом…

— Вот это да! — сказала Ронда. — Ну-ка, давай поподробней о двойном убийстве во Фресно!

— Вот сука! Ее сердце не увидишь даже под электронным микроскопом, — жаловался Капитан Сильвер своему напарнику.

Капитан Смоллет, который днем посещал занятия в местном колледже, сказал:

— Старик, ты просто очередная жертва кровосмесительного сплетения атавистических отношений в правоохранительном сообществе.

Капитан Сильвер удивленно посмотрел на Капитана Смоллета, направлявшего машину в Голливуд-Хиллз, и сказал:

— Засунь свои ученые слова знаешь куда!

— Ладно, если быть честным, — сказал Капитан Смоллет, — то, судя по фотографии, которую ты мне показывал, у нее сферические размеры, старик. Эта баба напоминает телепузика. Тебя ослепил громадный размер ее молочных желез, вот и все. В действительности вы не слились душой и сердцем.

— Не слились душой… — Капитан Сильвер с недоверием посмотрел на своего напарника. — Знаешь, приятель, адвокат моей бывшей жены хочет отнять у меня все, включая аквариум. С теми двумя черепахами, которые у меня остались! И догадайся, что еще меня беспокоит. Срок федерального декретного соглашения никогда не истечет, как мы и предполагали, потому что этот кретин федеральный судья говорит, что мы к этому не готовы. Все это политическая туфта.

— Не напоминай мне об этом! — заявил Капитан Смоллет. — Я уже готов был кричать: «Свобода! Свобода! Господи Боже мой, наконец-то я свободен!»

— Я чертовски зол на нового мэра, — сказал Капитан Сильвер, — который превратил комиссию по делам полиции в союз защиты гражданских свобод. К тому же я зол на адвоката своей бывшей жены, который хочет, чтобы я зарабатывал на жизнь, собирая пустые алюминиевые банки. И я зол на то, что живу в квартире с грибком — таким агрессивным, что он душит меня, когда я сплю. Зол на свою бывшую продажную подругу, на детектива из Северо-Западного участка, который теперь ее трахает. В общем, я готов кого-нибудь пристрелить.

«И ведь пристрелит», — подумал Капитан Смоллет.

Диспетчер передал экипажам код 37, означавший, что угнан автомобиль и полиция ведет преследование.

Пессимист Капитан Сильвер заметил:

— Девонширский отдел. Угонщик вряд ли доберется до нас.

Более оптимистично настроенный Капитан Смоллет возразил:

— Посмотрим. Можно и помечтать.

Капитан Сильвер не сдавался:

— Наш политкорректный шеф не разрешает преследовать водителей, если только они не сумасшедшие. Ну и как, по-твоему, этот чертов маньяк мог перейти эту границу? Или для этого нужно переехать копа?

Они слышали шум погони на транспортных развязках и улицах в долине Сан-Фернандо, удалявшейся в направлении северного Голливуда. Через несколько минут преследуемые и преследователи находились уже в северном Голливуде, двигаясь к Голливудскому скоростному шоссе.

— Наверное, опять повернут на север, — предположил Капитан Сильвер.

Однако угнанный автомобиль, новый джип «Тойота», свернул на юг, на Голливудское скоростное шоссе, и Капитан Сильвер сказал:

— Я слышал, у этой машины под капотом шесть очень приличных цилиндров. Спорим, сейчас он развернется. Наверное, какой-нибудь молодой бандит. Сейчас развернется, доедет до своего района, бросит машину и сбежит.

Однако погоня свернула с Голливудского скоростного шоссе на Вентуру, а затем на юг, на Ланкершим-бульвар. Серфингисты переглянулись, и Капитан Сильвер сказал:

— Вот это да! Поехали!

И они поехали. Капитан Смоллет повел машину к Голливудскому скоростному шоссе мимо Юниверсал-Сити и свернул в районе Лейксайдского загородного клуба, где «тойоту» теперь преследовали с десяток патрульных машин и экипажей калифорнийской дорожной полиции и вертолет, но не полицейской «авиации», а телевизионщики.

Именно здесь, на жилой улице недалеко от загородного клуба, угонщик оставил джип и бросился во двор, оттуда через забор — в соседний двор, потом на площадку для гольфа. В конце концов он вернулся на улицу, где его уже поджидали полицейские, некоторые с пушками наготове.

За рулем угнанной машины сидел сержант из участка северного Голливуда, пытавшийся сообщить диспетчерам, что помощи уже достаточно, однако полицейские продолжали прибывать. Такое часто случается во время долгих погонь. Вскоре подъехали представители отдела лос-анджелесского шерифа и еще несколько патрульных машин, а вверху кружил вертолет телестудии, освещая лучами прожекторов мечущихся внизу полицейских.

Капитан Смоллет остановился в двух кварталах от столпотворения и спросил:

— Хочешь выйти поохотиться? Может, он на нас выскочит.

— Годится, — сказал Капитан Сильвер. Они вышли из машины и пошли по переулку между частными домами и многоквартирными зданиями, не выключая фонарики.

Справа, где копы прочесывали улицы, слышались голоса, и Капитан Смоллет предложил:

— Может, лучше включить фонарики, чтобы кто-нибудь не всадил в нас заряд дроби?

Затем кто-то крикнул:

— Вот он! Эй, вот он!

Они побежали на голос и увидели молодого рыжего копа, который сидел на двухметровом заборе, отделявшем комплекс жилых зданий от переулка.

Коп увидел их — точнее, увидел силуэты в синей форме — и сказал:

— Вон там, наверху! Он на том дереве!

Капитан Смоллет посветил фонариком на старое оливковое дерево и увидел молодого латиноамериканца в футболке слишком большого размера, мешковатых штанах и с платком на голове.

Молодой коп крикнул:

— Слезай сейчас же! — И прицелился в парня из пистолета, другой рукой освещая верхушку дерева.

Капитан Смоллет и Капитан Сильвер подошли ближе, а парень на дереве посмотрел вниз, на сидящего на заборе молодого копа, и сказал:

— Да пошел ты. Если хочешь, поднимись и арестуй меня.

Капитан Смоллет повернулся к Капитану Сильверу:

— Он обдолбанный. В ауте от «снежка».

— А кто не в ауте? — отозвался Капитан Сильвер.

Молодой коп, судя по виду, стажер, вынул рацию, но прежде чем связаться с диспетчером, спросил:

— Где мы находимся? Вы, ребята, знаете адрес?

— Не-е-е, — сказал Капитан Сильвер. — Мы из отдела Ван-Найса.

«Интересно, — подумал Капитан Смоллет. — С чего это напарник заявил, будто мы из Ван-Найсского отдела?»

— Постерегите его, — попросил молодой коп. — Я выбегу на улицу, узнаю адрес.

— Просто выйди на дорогу и крикни, — посоветовал Капитан Сильвер. — Здесь кругом полно копов.

Капитану Смоллету показалось странным, что Капитан Сильвер выключил фонарик и встал в глубокой темноте под вторым деревом. Словно не хотел, чтобы парнишка его разглядел. Но почему? Подумаешь, немного поездили и удалились от участка.

Когда стажер убежал за подмогой, Капитан Сильвер сказал:

— Этот молокосос не знает, что делать с ворюгой на дереве.

Они стояли, глядя на парня, а тот, жмурясь, смотрел на луч фонарика. Наконец Капитан Смоллет спросил:

— А что бы ты сделал на его месте?

Капитан Сильвер взглянул наверх и заорал:

— Эй, придурок, ну-ка слезай!

— И не надейся, — отозвался угонщик.

— Хочешь, чтобы я тебя сбил? — крикнул Капитан Сильвер, целясь из своего «глока» 40-го калибра. — Меня долго просить не надо.

— Ты не выстрелишь, — заявил парнишка. — Я несовершеннолетний. Всего лишь хотел покататься на машине.

Это еще больше разъярило Капитана Сильвера. И тут он заметил, что молодой коп оставил у стены свой «ремингтон» с ярко-зеленой ложей, заряженный пластиковой дробью.

— Гляди, напарник, — обратился он к Капитану Смоллету. — Молокосос схватил пугач вместо настоящего ружья. Теперь, наверное, ищет циркулярку, чтобы спилить чертово дерево.

Коснувшись баллончика с перечным газом, Капитан Смоллет сказал:

— Жаль, что он далеко, приятель. Немного газа пошло бы ему на пользу. — Он обменялся взглядом с напарником.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал тот, — но это исключено. Это жизнь, а не кино, приятель!

— Этот стажер не видел наших лиц, старик, — спокойно сказал Капитан Сильвер. — Копы бегают по всему району.

— Нет, — отозвался Капитан Смоллет. — Ружье с пластиковой дробью нельзя использовать, чтобы заставить человека подчиниться. Это не питбуль-поло, старик.

— Интересно, сможем ли мы заставить его по-другому?

— Не хочу об этом слышать, — ответил Капитан Смоллет.

Капитан Сильвер, который ни разу не стрелял в кого-нибудь из ружья с пластиковой дробью, как, впрочем, и из любого другого оружия, вынул из кармана резиновые перчатки, надел их, чтобы не оставлять отпечатков, навел ружье на дерево и приказал:

— Эй, щенок, слезай немедленно, или я сшибу тебя с этого дерева.

Ружье выглядело устрашающе, однако оно не испугало угонщика, который начал ругаться:

— Вы со своим вонючим напарником можете поцеловать…

И тут из дула вырвалось пламя и раздался грохот. Выстрел напугал Капитана Смоллета даже больше, чем мальчишку, который взвизгнул, когда пластиковая дробь попала ему в живот.

— Ой! — заорал он. — Ты в меня выстрелил, козел! Ой-е-е-ей!

Капитан Сильвер в ответ выстрелил еще раз, а Капитан Смоллет выбежал на улицу перед зданием и увидел не менее пяти фигур в синей форме, бегущих к ним. Парень заорал еще громче и начал спускаться.

— Давай, к черту, убираться отсюда! — сказал Капитан Смоллет, подбежав к Капитану Сильверу и схватив его за руку.

— Он спускается, — изумленно произнес Капитан Сильвер.

— Брось пугач! — сказал Капитан Смоллет, и Капитан Сильвер швырнул ружье на траву.

Оба копа молча рванули обратно по переулку к своей машине. Они бежали молча, пока Капитан Смоллет не сказал:

— Старик, сейчас здесь соберется куча следаков из отдела собственной безопасности. Как ты мог выстрелить в белого парня?

Капитан Сильвер, до которого наконец дошло, что он нарушил множество полицейских инструкций, если не сам Уголовный кодекс, сказал:

— Этот молокосос нас не видел. Свет бил ему в глаза. Рыжий стажер тоже не разглядел наши лица. Он так нервничал, что не смог бы отличить собственный член от чужого. В любом случае это территория Голливуда Северного отдела. Мы здесь не работаем.

— Твоими бы устами… — сказал Капитан Смоллет. И тут его посетила паническая мысль. — Ты отправил код-6? — спросил он, имея в виду первое правило безопасности полицейских: информировать диспетчера о своем местонахождении, если выходишь из машины. — Я не помню.

Капитан Сильвер вначале тоже запаниковал, потом ответил:

— Нет, уверен, что не отправлял. Никто не знает, что мы в северном Голливуде.

— Давай-ка вернемся на свой маршрут! — сказал Капитан Смоллет, когда они наконец уселись в машину.

Он ехал с погашенными габаритными огнями, пока не отъехал на несколько кварталов от места происшествия, и услышал, как голос диспетчера произнес:

— Всем экипажам, код-4. Подозреваемый задержан. Код-4.

Они молчали, пока снова не оказались на Голливудском бульваре.

— Давай передадим код-7, — предложил Капитан Сильвер. — Что-то я вдруг проголодался после наших приключений. А ты, приятель, в последнее время что-то часто мандражируешь. Тебе нужно подкрепиться. Возьми-ка себе буррито со сметаной и соусом из авокадо и томатов. — Потом он добавил: — Может, все дело в тех двух патронах, которые я выпустил в этого юнца, но сейчас я чувствую себя прекрасно.

У Капитана Смоллета отвисла челюсть, когда Капитан Сильвер вдруг запел хит группы «Ю-Ту».

— Два выстрела счастья и выстрел печа-а-а-али…

— Ты меня пугаешь, старик, — сказал Капитан Смоллет. — Пугаешь, как доктор, натягивающий латексные перчатки.

Капитан Сильвер продолжал петь:

— Два выстрела счастья и выстрел печа-а-а-али…

Капитан Смоллет молча ехал в сторону Сансет-бульвара, потом наконец произнес:

— Я отведу тебя в «Директорское кресло», как только у нас выдастся выходной. Выпьем пива. Побросаем дротики.

— Ладно, делать все равно нечего. Правда, мне не нравится эта забегаловка. Может, пойдем в другое место, где не так много копов?

— А я обожаю бар с объявлением «Не обслуживаем клиентов без рубашек, без обуви и без полицейских значков», — усмехнулся Капитан Смоллет. — Кроме того, там всегда есть телки, которые дадут любому копу, даже тебе.

— Спасибо, доктор Фрейд, — кивнул Капитан Сильвер. — Но с какой стати ты вдруг озаботился моей сексуальной жизнью?

— Я думаю прежде всего о себе, старик, — ответил Капитан Смоллет. — Тебе нужно забыть о бывшей жене, ее адвокате и той бабе, которая тебя бросила. Или мне придется найти детектива Северо-Восточного отдела, с которым она связалась.

— Зачем?

— Чтобы его замочить. Так больше не может продолжаться. Ты меня слышишь, старик?

Козмо Бедросян всегда отрицал какую-либо связь с так называемой русской мафией. Федеральные и местные власти называли русской мафией, выходцев из бывшего СССР и стран Восточной Европы, то есть всех, с кем общался Козмо, потому что все они занимались той или иной нелегальной деятельностью. Названия ничего не значили для Козмо, который хоть и родился в Советской Армении и говорил на ломаном русском, был таким же русским, как Джордж Буш. Он считал американских полицейских полным дерьмом в том, что касалось восточноевропейских иммигрантов.

Но из-за их одержимости русской мафией ему приходилось быть осторожным, когда он имел дело с Дмитрием, владельцем ночного клуба «ГУЛАГ» на Уэстерн-авеню. Этот клуб находился не в лучшей части города, но имел хорошо освещенную и охраняемую автостоянку. Молодые люди со всей западной части Лос-Анджелеса и даже из Беверли-Хиллз и Брентвуда не боялись отправиться на восток, в «Маленькую Сибирь», как называли этот район.

В «ГУЛАГе» была хорошая кухня, здесь не скупились на напитки, а по вечерам звучали знакомые роковые мелодии, благодаря чему от желающих потанцевать не было отбоя до самого закрытия. А на проводимых время от времени «Русских вечерах» выступали русские артисты: танцоры, балалаечники, скрипачи и обворожительные певцы из Москвы. Все это приносило Дмитрию очень богатую клиентуру из бывшего СССР, и не важно, чем она занималась — легальным бизнесом, контрабандой или отмыванием денег. Но этот вечер не был одним из «русских».

Со дня ограбления прошла неделя, и Козмо решил, что уже можно идти к Дмитрию. О полиции он не беспокоился. Никого из знакомых не допрашивали. Он подъехал к «ГУЛАГу» ранним вечером и направился в бар. Он знал бармена, которого американцы называли Джорджи, потому что тот был родом из Грузии, и попросил повидаться с Дмитрием. Бармен налил ему порцию анисовой водки, и Козмо стал ждать, пока тот закончит обслуживать двух официанток, потому что в «счастливый час», когда спиртное продается со скидкой, бармен не справлялся с потоком заказов.

Это был типичный для Голливуда ночной клуб с кабинетами для частных вечеринок наверху. Мягкие зеленые диваны расставлены вдоль стен, оклеенных обоями кричащих цветов, — вероятно, это было чье-то представление о «крутости», или «вибрациях», как выражались голливудские тусовщики. «ГУЛАГ» считался крутым местом и излучал таинственные вибрации.

В тот вечер диск-жокей только начинал работу и, чтобы отметить окончание затянувшегося «счастливого часа», поставил классический мягкий рок. Двое рабочих ремонтировали светильники на танцполе, стараясь закончить до того, как нахлынут посетители. Официанты протирали столы и стулья и смахивали пыль с мягких сидений находящихся на возвышении кабинок, куда попадали клиенты, не скупившиеся на чаевые менеджеру Андрею.

Через десять минут Козмо направили наверх, в кабинет Дмитрия с удивительно спартанской обстановкой. Хозяин клуба сидел, положив ноги на письменный стол, курил сигарету в серебряном мундштуке и просматривал садомазохистское порно на экране компьютера. Все утверждали, что Дмитрия интересуют все виды экзотического секса.

Это был невысокий худощавый человек с мягким рукопожатием, голубыми глазами и волнистыми каштановыми волосами. В белой хлопчатой рубашке и летних брюках он выглядел вполне безобидно, но Козмо его до смерти боялся, потому что слышал кое-что о Дмитрии и его друзьях.

Хозяин клуба знал, что Козмо почти не говорит по-русски. Однако сам он обожал американский сленг, поэтому всегда разговаривал с Козмо по-английски. Не вставая с места, Дмитрий произнес:

— А вот и наш фартовый парень! Парень, у которого всегда что-то происходит. Привет, Козмо! — Он протянул свою мягкую руку и шлепнул Козмо по ладони.

— Дмитрий, спасибо, что согласился поговорить. Спасибо, приятель.

— У тебя есть то, что мне нужно?

— Да, брат, — сказал Козмо, садясь в кресло для посетителей у стола.

— Надеюсь, не номера кредитных карт. Я вообще-то больше не занимаюсь кредитными картами, Козмо. Перехожу к другому занятию.

— Нет, брат, — сказал Козмо. — Я хочу тебе кое-что показать. — С этими словами он вынул бриллиант, один из самых крупных, доставшихся ему при ограблении ювелирной лавки, и робко положил его на стол.

Дмитрий опустил ноги на пол, посмотрел на камень и улыбнулся Козмо.

— Я не разбираюсь в бриллиантах, — сказал он. — Но у меня есть друг, который разбирается. У тебя есть еще?

— Да, — ответил Козмо. — Много. А еще кольца и серьги, все с прекрасными камнями.

Похоже, на Дмитрия это произвело впечатление.

— Ты растешь в моих глазах, — заметил он. — Больше не связываешься с наркоманами?

— У наркоманов не бывает бриллиантов, — ответил Козмо. — Думаю, если ты купишь все мои бриллианты, а потом продашь их, то сможешь получить неплохую прибыль.

— Возможно, мне стоит возобновить с тобой дела, Козмо, — заметил Дмитрий, улыбаясь. — Наверное, ты сейчас большой человек в Америке.

— Я хочу продать все камни за тридцать пять тысяч. Репортерша по телевизору сказала, что они стоят примерно двести — триста тысяч долларов.

— Вот дела! — сказал Дмитрий с усмешкой. — Так это был ты! Но тридцать пять тысяч долларов? За эти деньги ты должен принести очень хорошие камни.

— Ладно, брат, — сказал Козмо. — Я принесу очень хорошие камни.

— Мне потребуется месяц, чтобы наладить связи и собрать для тебя столько наличных, — сказал Дмитрий. — И убедиться, что полиция за это время тебя не арестовала.

— Очень печально это слышать, — спокойно произнес Козмо, но на лбу его выступил пот. — Мне нужны деньги сейчас.

Дмитрий пожал плечами:

— Ты можешь отнести свое сокровище кому-нибудь другому. Нет проблем.

Но у Козмо не было никого другого, и он знал, что Дмитрию это известно.

— Хорошо, — сказал он. — Я подожду. Позвони, когда найдешь деньги.

— Теперь, когда ты превращаешься в бизнесмена, — сказал Дмитрий, когда Козмо собрался уходить, — тебе нужно подбривать переносицу. Американцам нравится, когда у человека две брови, а не одна.

В тот вечер, когда Капитан Сильвер пел о двух выстрелах счастья, произошла еще одна перестрелка — на этот раз в Голливудском участке, — которая должна была стать причиной печали для двух участвовавших в ней полицейских.

Машина «6-А-65» ночной смены получила вызов по коду-3 и помчалась в сторону улицы в западной части Голливуда — района, из которого нечасто поступали такие вызовы. Половина машин третьей смены направилась туда же, услышав слова диспетчера о «вооруженном мужчине».

Получившая вызов машина, включив проблесковые маячки и сирену, примчалась на место происшествия на несколько секунд раньше остальных, но прежде чем офицеры «6-А-65» успели открыть дверцы автомобиля, рядом с визгом затормозили два экипажа третьей смены. Одну из машин третьей смены вела Мэг Такара. Ее напарник, Бенни Брюстер, выскочил с пушкой наготове, и тут же прибыл еще один экипаж ночной смены. Восемь копов — четыре с ружьями — приблизились к дому, из которого поступил вызов. Свет на крыльце был выключен, а сама улица была достаточно темной. Полицейские даже не успели принять решение, что делать дальше. Входная дверь дома распахнулась, и прибывшие на место преступления копы не поверили своим глазам.

На крыльцо вышел тридцативосьмилетний мужчина, впоследствии опознанный как хозяин дома Роланд Таркингтон. Позднее стало известно, что его отец был владельцем крупных коммерческих фирм в Голливуде, но потерял все в результате неудачных инвестиций, оставив единственному наследнику, Роланду, дом и деньги, достаточные лишь для нищенского существования. Роланд держал в одной руке какой-то документ, другую прятал за спину.

Освещаемый восьмью фонариками и прожектором, направленным на него с ближайшего патрульного автомобиля, Роланд не говорил ни слова, а только поднимал вверх лист бумаги, словно это был белый флаг капитуляции. Он с трудом спустился по ступеням крыльца и направился к копам.

Полицейских поразили размеры Роланда Таркингтона. На следующий день на вскрытии было установлено, что его рост составлял один метр семьдесят сантиметров. В отчете был указан и вес — двести сорок пять килограммов. Роланд Таркингтон отбрасывал на крыльцо огромную тень.

Бенни Брюстер закричал:

— Подними вторую руку!

Его поддержал нестройный хор голосов:

— Покажи нам другую руку!

— Обе руки вверх, черт тебя побери!

— Выйди на тротуар!

— Следи за той рукой! Следи за его чертовой рукой!

Стажер из ночной смены оставил своего наставника и прокрался по подъездной аллее метров на десять вперед. Тучный мужчина остановился, все еще размахивая белым листом бумаги. Стажер заглянул за спину Роланда Таркингтона и закричал:

— У него пистолет!

И тут, словно по команде режиссера, закончился очередной голливудский спектакль: Роланд Таркингтон показал, что прятал за спиной, неожиданно нацелив девятимиллиметровый полуавтоматический пистолет на ближайшего полицейского.

Немедленно раздались два ружейных выстрела — это стреляли два копа из ночной смены — и пять пистолетных, сделанных остальными полицейскими. Роланда Таркингтона озарили оранжевые вспышки, он поднялся на носки и упал на землю, где умер буквально через секунду, потому что его сердце было прошито несколькими пулями. Еще пять пуль пролетели мимо, попав в стену дома, когда Роланд Таркингтон уже упал.

Из домов начали выскакивать соседи, кто-то кричал, две женщины на другой стороне улицы причитали и плакали. Пророк, прибывший как раз в тот момент, когда ночь разорвали выстрелы, поднял забрызганный кровью листок бумаги, лежавший на траве рядом с мертвым телом. Оружие Роланда Таркингтона оказалось водяным пистолетом, достаточно точной копией боевого.

Коп, стрелявший из ружья, спросил:

— Что там говорится, сержант?

Пророк громко прочитал:

— «Приношу свои искренние извинения благородным полицейским Управления полиции Лос-Анджелеса. Это был единственный способ, на который у меня хватило смелости, чтобы покончить с нищенской жизнью. Прошу кремировать мои останки. Не хочу, чтобы мое тело несли на семейную могилу на кладбище Форест-Лон. Благодарю вас. Роланд Дж. Таркингтон».

Никто из третьей смены не стрелял, потому что находился позади копов из ночной смены, и Мэг сказала Бенни:

— Пошли отсюда, напарник. Это дело пахнет дерьмом.

Когда Мэг в машине крепила в замок ружье, она услышала слова двух копов, разговаривавших с Пророком.

Один кричал:

— Черт его побери! Черт побери этого ублюдка! Лучше бы он отравился.

Пророк ответил:

— Забирайся в машину и отправляйся в участок, сынок. Скоро приедут дознаватели.

Другой полицейский сказал Пророку:

— Я ведь не палач! Почему он так поступил со мной? Почему?

Последним высказался ночной детектив Гилфорд, Жалостливый Чарли, который появился, когда полицейские автомобили уже разъезжались. «Скорая помощь» припарковалась во втором ряду. Над горой окровавленной плоти, бывшей при жизни Роландом Таркингтоном, стоял фельдшер и радовался, что труп заберет коронер.

Жалостливый Чарли поднял водяной пистолет, нажал на спуск, а когда вода не брызнула, сказал:

— Черт возьми, он даже не заряжен. — Потом посветил на развороченную выстрелами грудь и добавил: — Это можно назвать концом еще одной голливудской мелодрамы, ранящей прямо в сердце.

Глава 7

В пятницу вечером толпы народа собрались на Голливудском бульваре на очередную нескончаемую церемонию прохождения звезд по красному ковру — на этот раз в «Кодак-центре». На этих сборищах знаменитости обмениваются объятиями и поцелуями, прежде чем вернуться к повседневному злословию и бесконечной черной зависти, когда коллега получал роль, которая, по мнению негодующего, принадлежала только ему. Каждый повторял про себя тайную молитву шоу-бизнеса: «Господи, подари мне успех, а остальным… позор».

В вечерней смене не хватало людей. Фаусто взял отгулы, Бенни Брюстер тоже. Баджи Полк посмотрела на Пророка, работавшего за своим письменным столом, на нашивки на его левом рукаве до самого плеча, и к ней вернулась уверенность. Этот рукав был отражением не только его любимого дела, но и всей жизни. Сорок шесть лет — девять нашивок. Разве можно не уважать такого человека? Пророк говорил, что собирается побить рекорд детектива из отдела по ограблениям и убийствам, который вышел на пенсию в феврале, отслужив пятьдесят лет. Но иногда он выглядел уставшим и старым, как сейчас.

Пророку в августе исполнится шестьдесят девять, годы службы в Управлении полиции Лос-Анджелеса избороздили морщинами его лоб и кожу вокруг глаз. Он служил под началом семи начальников. Видел, как приходят, уходят и умирают шефы полиции и мэры. Но в те славные дни Управления полиции Лос-Анджелеса он не мог представить, что когда-нибудь ему придется соблюдать федеральное декретное соглашение, душившее управление полиции, которое он обожал. Профилактика преступлений уступила место параноидальным подозрениям в отношении полиции, и Пророк переживал из-за этого больше, чем кто-либо еще. Баджи смотрела, как он откупорил бутылочку антацидного средства и сделал большой глоток.

Баджи надеялась, что ее поставят работать вместе с Мэг Такарой, но, войдя в кабинет начальника смены и увидев ее состав, она отвела Пророка в сторону.

— Кто составил сегодняшний график дежурств, сержант?

— Я составил, — ответил он и замолчал.

Из задней двери появился Нейт Голливуд с тремя бумажными рулонами. Он нес их так осторожно, словно они были картами закопанных сокровищ.

— Посмотри-ка, что я принес, сержант, — сказал он Пророку.

Отдав два рулона Баджи, он осторожно развернул третий. Это оказалась афиша Билли Уайлдера «Бульвар Заходящего солнца» с участием Уильяма Холдена и Глории Свэнсон.

— Разве у нас мало афиш? — спросил Пророк.

— Но эта отлично сохранилась! Это копия, но достаточно старая. И в прекрасном состоянии. Завтра мне принесут рамку.

— Ладно, повесь их в комнате для инструктажа вместе с остальными, — сказал Пророк, проведя рукой по коротким седым волосам. — Наверное, это лучше, чем смотреть на тюремные зеленые стены. Тот, кто проектировал наш участок, должно быть, учился в Олбани в годы «холодной войны».

— Это будет круто, сержант, — сказал Нейт. — Попозже решим, где повесить остальные. Одна — афиша «Двойной ответственности», а вторая — «Безгласного мятежника» с портретом Джеймса Дина под названием картины. В этих фильмах много хороших видов Голливуда.

— Ладно, но только вешай там, где их не увидят посетители, — сказал Пророк. — Не превращай участок в контору по подбору актеров. — После того как Нейт Голливуд умчался вверх по лестнице, Пророк повернулся к Баджи: — Люблю молодых копов, которые уважают старину. И кстати, раз уж мы заговорили о старине. Пока Фаусто отгуливает, думаю, ты не будешь против того, чтобы несколько дней поработать с Хэнком Дрисколлом.

Баджи в отчаянии закатила глаза. Хэнк Дрисколл, он же Б. М., был человеком, с которым не любил работать никто, особенно молодые полицейские. Дело было не в том, что он был ровесником Фаусто — Хэнк Дрисколл отслужил девятнадцать лет, — просто работать с ним было так же приятно, как выслушивать жалобные причитания престарелой тетушки Марты. Прозвище Б. М. было сокращением от барона Мюнхгаузена. В психиатрии нарушение психики, как у Хэнка, называется синдромом Мюнхгаузена.

Б. М. Дрисколл отсутствовал на работе по болезни чаще, чем вся остальная вечерняя смена. Если приходилось арестовывать наркомана с гепатитом, Б. М. Дрисколл в течение сорока восьми часов появлялся у своего врача и недоверчиво выслушивал заверения в том, что его подозрения абсолютно беспочвенны с медицинской точки зрения.

Для патрульных, которым приходилось с ним работать, десятичасовое дежурство становилось бесконечным. Старые копы говорили, что если кажется, будто жизнь пролетает слишком быстро, можно остановить время, проработав месяце Б. М. Дрисколлом.

Он был высоким, жилистым мужчиной, внуком фермеров из Висконсина, которые переехали в Калифорнию во времена Великой депрессии. Это, по его утверждению, помешало его родителям питаться как следует и поэтому они передали потомству нездоровые гены. Свои редкие каштановые волосы он стриг почти так же коротко, как Пророк, потому что считал это более гигиеничным. Б. М. Дрисколл был дважды разведен, причем загадкой оставался тот факт, как ему вообще удавалось найти жену.

Однако в карьере Б. М. был случай, который сделал его героем полицейского эпоса. Несколькими годами ранее, когда Дрисколл работал в патруле в нищем латиноамериканском квартале Холленбекского участка, он оказался на месте захвата заложника: одуревший от наркотиков местный бандит с татуировкой на лице угрожал зарезать свою подружку охотничьим ножом.

Несколько копов, нацелив на бандита ружья и пистолеты, лестью и угрозами уговаривали его отпустить жертву. Офицер Дрисколл держал электрошоковое ружье и, выбрав момент, когда парень опустил нож, выстрелил. Стрелка электрошокера попала бандиту в левую часть груди, пробив пачку сигарет и одноразовую зажигалку, которая вспыхнула и подожгла одежду. Этим и закончился захват заложника.

С парня успели сорвать рубашку прежде, чем он серьезно обгорел, и посадили его в «скорую», а Б. М. Дрисколл стал своего рода знаменитостью, особенно среди латиноамериканской уличной шпаны, которая стала называть его «копом с огнеметом».

Но перспектива провести дежурство с героем полицейских баек сильно расстроила Баджи. И она заявила Пророку:

— Скажите мне только одну вещь, сержант. Скажите, что не ставите меня с Мэг, потому что я только что вернулась из декретного отпуска, а она похожа на карлицу. Я не могу передать, как это унижает нас, женщин, когда начальник-мужчина говорит, что ставит нас в разные экипажи ради нашей собственной безопасности. И это после того, как мы приложили массу усилий, чтобы попасть на эту работу.

— Баджи, даю слово, что ставлю тебя с Дрисколлом, а не с Мэг совсем не по этой причине. Я считаю тебя только копом. И точка, — ответил Пророк.

— И не по этой причине сделали меня напарницей Фаусто? Не для того, чтобы старый боевой конь присматривал за мной?

— Ты так ничего и не поняла, Баджи? — спросил Пророк. — Фаусто Гамбоа стал очень ожесточенным с тех пор, как два года назад его жена умерла от рака толстой кишки. Оба его сына — неудачники, поэтому совсем ему не помогают. Когда Рон Лекруа лег в госпиталь с геморроем, наступил идеальный момент, чтобы дать Фаусто в напарники молодого энергичного человека. Предпочтительно женщину, чтобы он немного смягчился. Так что я сделал это не ради твоего, а ради его блага.

Баджи подумала, что не зря этого человека прозвали Пророком. Теперь ее зажали в угол, откуда не было выхода.

— Привязали за косу, — лишь пробормотала она.

— Несколько дней поездишь с затычками для ушей, — сказал Пророк. — На самом деле Дрисколл — неплохой полицейский и очень щедрый. Постоянно будет угощать тебя капуччино и печеньем. И не потому, что ты женщина. Просто он такой человек.

— Надеюсь, что не заражусь птичьим гриппом или коровьим бешенством, слушая его разговоры, — сказала Баджи.

Когда они с Дрисколлом подошли к патрульной машине, Баджи села за руль, а Б. М. забросил походную сумку в багажник и сказал:

— Я постараюсь не дышать на тебя, Баджи. Знаю, что у тебя ребенок, поэтому не хочу тебя заразить. Кажется, я чем-то заболеваю. Пока не уверен, но у меня начинаются мышечные боли, и я чувствую сильный озноб. В октябре и январе я болел гриппом. В этом году мне не везет со здоровьем.

Остальные слова заглушил шум радиопереговоров. Баджи попыталась сконцентрироваться на голосе диспетчера и не обращать внимания на напарника. Она вспомнила историю, которую впервые услышала, когда ее перевели в Голливудский участок, где она познакомилась с детективом Энди Маккрей. Эта история особенно нравилась женщинам-полицейским.

Несколько лет назад офицер полиции из соседнего участка остановил автомобилиста, чтобы выписать штраф, но тот выстрелил в него. Энди Маккрей в то время работала в патруле Голливудского отдела, и ей вместе с несколькими экипажами дали задание прочесать восточную границу участка, где подозреваемый бросил машину после короткой погони.

Смена уже закончилась, экипажи работали сверхурочно, поддерживая связь друг с другом и проверяя переулки, дворы и пустые здания, но стрелявший словно испарился. Затем Энди узнала, что офицер из соседнего участка — ее однокашник по полицейской академии и он тяжело ранен. Той ночью она без устали работала, освещая автомобильным прожектором крыши и даже деревья, в то время как ее напарник не закрывал рта, подобно Б. М. Дрисколлу. Но он говорил не о вымышленных болезнях, а о том, что ему нужно отдохнуть и выспаться. Он был ненадежным, ленивым копом.

По слухам, Энди Маккрей терпела его часа два, но после слов: «Мы никого не найдем, давай сваливать и заканчивать работу, вся эта беготня — сплошное дерьмо», — она, насупившись, свернула на Голливудское скоростное шоссе и остановилась на обочине.

Когда напарник спросил, зачем она это сделала, Энди ответила, что с машиной что-то неладное, и добавила:

— Выйди и проверь правое переднее колесо.

Напарник поворчал, но послушался, вылез из машины, осветил фонариком колесо и сказал:

— Вроде все в порядке.

— Ты, бесполезный кусок дерьма, прекрасно знаешь, что не все в порядке, — сказала Энди и уехала, оставив его на обочине. Рация напарника осталась лежать на сиденье, а сотовый телефон лежал вместе с одеждой в раздевалке.

Энди искала подозреваемого еще час и остановилась только когда поиски отменили, после чего поехала в участок, все еще раздраженная и готовая принять наказание.

Пророк ждал ее, и когда Энди выгружала сумку из багажника, сказал:

— Твой напарник пришел около получаса назад. Остановил попутную машину. Он в ярости. Держись от него подальше.

— Сержант, мы охотились за ублюдком, который стрелял в офицера полиции! — сказала Энди.

— Я тебя понимаю, — ответил Пророк. — И, зная его, представляю, что ты чувствовала. Но нельзя оставлять человека одного на скоростном шоссе, если только он не мертвый, а ты не серийный убийца.

— Он написал официальную жалобу?

— Хотел, но я его отговорил. Сказал, что он сам себя только опозорит. Во всяком случае, он получил долгожданный перевод в западный Лос-Анджелес, поэтому уедет в конце месяца.

Вот так закончилась эта история — любимая всеми копами Голливудского участка, которые знали Энди Маккрей. Баджи вспомнила ее, потому что Б. М. Дрисколл постоянно ныл, что заболевает гриппом. Она спросила себя, сколько сможет выдержать сама, и улыбнулась при этой мысли. Сумеет ли она избавиться от напарника так, как это сделала Энди? Во всяком случае, прецедент есть.

И хотя Баджи начинало нравиться работать с Фаусто сейчас, когда он немного смягчился, разве не здорово было бы получить в напарницы Мэг Такару? Хотя бы чтобы поболтать по душам, как девушка с девушкой. Во время кода-7, когда они будут есть салат в кафе «Суп Плантейшн», можно было бы пошутить, спросив: «Ты бы смогла переспать с Нейтом Голливудом, если бы он потом не трепал об этом своим длинным языком?» Или: «Сколько времени тебе понадобится, чтобы закадрить одного из этих болванов, Капитана Смоллета или Капитана Сильвера, а потом пристрелить их?» Обычный разговор женщин-полицейских.

Мэг была спокойной и бесстрашной девушкой с чувством юмора, и это очень нравилось Баджи. А будучи японкой по происхождению, Мэг наверняка не откажется пообедать в суши-баре на Мелроуз-авеню, в который ни за что не соглашался пойти ни один офицер-мужчина. Разумеется, две женщины — одна высокая, другая очень маленького роста — станут объектом глупых мужских насмешек и сексуальных шуток, с которыми приходится мириться всем женщинам-полицейским, если они не хотят прослыть доносчицами, написав официальную жалобу.

А пока Баджи придумывала, как сменить Б. М. Дрисколла на Мэг Такару, не разозлив Пророка, Мэг искала способ поменять Капитана Смоллета на кого угодно. Пока Капитан Сильвер находился в отгулах, их впервые объединили в один экипаж — миниатюрную спокойную женщину и высокого разговорчивого мужчину. И — о Боже! — он бросал на нее взгляды каждый раз, когда оглядывал улицы, и если это будет продолжаться и дальше, он протаранит автобус или фонарный столб.

— Куда поедем на код-7? — спросил Капитан Смоллет после двадцати минут патрулирования. — Только не говори, что в суши-бар на Мелроуз-авеню, где я много раз видел твой припаркованный «катер».

— Значит, не скажу, — ответила она, вводя в бортовой компьютер номер нарушившего правила автомобиля и думая о том, что этот серфингист, наверное, водит своих девушек туда, где на столах лежат бумажные салфетки и подают воду из-под крана.

Надеясь получить в ответ улыбку, он сказал:

— Для меня суши — это всего лишь недавно умершие моллюски. Во время отлива они валяются по всему пляжу. Любишь прокатиться на доске для серфинга?

— Нет, — равнодушно ответила Мэг.

— Могу спорить, в бочке ты выглядела бы великолепно. Представляю, как твои роскошные темные волосы развевались бы на ветру.

— В бочке?

— Ну да, в трубе. В тоннеле. Когда волна, на которой ты едешь, смыкается над тобой.

— Ну да, в бочке. — Она подумала, что этот болван, наверное, слишком часто падал головой вперед. Он свихнулся на серфинге, вот в чем дело.

— В крохотном бикини из лайкры.

«Господи, помоги мне пережить эту ночь и сохрани от этого чудовища с избытком гормонов», — подумала Мэг. Но вскоре не на шутку испугалась, когда Капитан Смоллет сказал:

— Настоящий серфингист способен предсказать начало крепкой дружбы.

Уэсли Драбб вел машину, и это ему нравилось. Нейт Голливуд развалился на соседнем сиденье, тоже занимаясь любимым делом — рассказывал о шоу-бизнесе молодому напарнику, которому было абсолютно наплевать на кинотеатр на углу Фэрфакс и Мелроуз-авеню, в котором показывали немые фильмы.

— Здесь в девяностых произошло знаменитое убийство, в котором оказались замешаны бывшие владельцы кинотеатра, — сообщил Нейт. — Одного заказал деловой партнер. Убийца отбывает пожизненное заключение без права на помилование. Пресса назвала это «убийством немого кино».

— Правда? — равнодушно отозвался Уэсли.

— Я могу просветить тебя в отношении шоу-бизнеса, — сказал Нейт. — Если работаешь в этом участке, такие сведения могут понадобиться в любую минуту. Знаю, что ты и так богатый, но разве ты никогда не думал о подработке в кино? Я могу познакомить тебя с агентом.

Уэсли Драбб ненавидел, когда другие полицейские говорили о богатстве его семьи, поэтому отрезал:

— Богатый не я, а мой отец.

— Хотел бы я когда-нибудь познакомиться с твоим отцом, — сказал Нейт. — Он интересуется кино?

— Иногда ходит с матерью в кинотеатр, — пожал плечами Уэсли Драбб.

— Я имею в виду производство фильмов.

— Он увлекается стрельбой по тарелочкам, — сказал Уэсли. — И стреляет со мной из пистолета с тех пор, как я стал полицейским.

— А вот мне оружие неинтересно, — сказал Нейт. — Если я говорю о миллиметрах, то имею в виду не калибр, а ширину пленки. Тридцать пять миллиметров. Двадцать четыре кадра в секунду. У меня есть тысячедолларовая цифровая видеокамера, модель «Панавижн». Шикарная вещь.

— Ага, — сказал Уэсли.

— Я знаю одного парня, мы собираемся заняться производством фильмов. Когда найдем надежного инвестора, создадим маленькую независимую компанию, сделаем фильм и будем показывать его на фестивалях. У нас есть сценарий, мы готовы начать хоть сейчас. Все, что нам нужно, — это надежный инвестор. Мы не можем брать деньги у кого попало.

Они остановились на перекрестке в жилом районе восточного Голливуда, о котором Уэсли кое-что слышал. Здесь жили члены банды «Восемнадцатая улица».

Нейт Голливуд как раз собирался спросить Уэсли, не захочет ли Франклин Драбб включить в свой портфель инвестиций начинающую кинокомпанию, когда лысый белый парень в брюках из искусственной кожи, ботинках со множеством заклепок и кожаной жилетке, из-под которой виднелась испещренная татуировками грудь, подошел к автомобилю и громко постучал в окошко Нейта.

Оба напарника вздрогнули. Нейт открыл окно и вежливо, но настороженно поинтересовался:

— Чем могу помочь?

Мужчина попросил мягким, тихим голосом:

— Отвезите меня на угол Санта-Моники и бульвара Ла-Бри.

Нейт Голливуд бросил взгляд на Уэсли, потом посмотрел на парня. Светя фонариком снизу вверх, обратил внимание на запавшие глаза с расширенными зрачками и сказал:

— Отойдите от машины.

Нейт вышел, а Уэсли быстро сообщил, что экипаж «6-Х-72» находится в ситуации по коду-6, и назвал свое местоположение. Затем заглушил мотор, сунул ключи в кармашек на ремне и, выйдя из автомобиля, быстро обогнул капот, светя фонариком, а другую руку держа на рукоятке «беретты».

Приглядевшись, Нейт заметил, что мужчина выглядел намного старше, чем показалось с первого взгляда, но он был широкоплечим, с толстыми венами на покрытых татуировками мускулистых руках. Было очень темно, фонарь на углу не горел. Изредка проезжавшие автомобили освещали улицу, на которой не было видно ни одного пешехода.

— Я ветеран Вьетнама, — сказал мужчина. — Вы государственные служащие. Отвезите меня на угол бульвара Санта-Моника и Ла-Бри.

Нейт Голливуд недоверчиво посмотрел на него, потом перевел взгляд на напарника и сказал:

— Да, ты ветеран Вьетнама, это видно по глазам, но мы не такси. Чего ты накурился, парень? Или, может, ширнулся?

Мужчина лукаво улыбнулся, по всей видимости, плохо соображая. Он распахнул жилет, продемонстрировав голый торс, провел руками по поясу, ягодицам и паху и сказал:

— Видите, никакого оружия. Здесь нет ничего. Только красивая татуировка. Поехали на угол Санта-Моники и Ла-Бри.

Нейт Голливуд опять взглянул на напарника, который напряженно молчал, потом протянул:

— Да, понимаю. У тебя больше татуировок, чем у Анджелины Джоли, но ты — не она. Поэтому мы тебя никуда не повезем. — И повторил заклинание Голливудского участка: — Это жизнь, а не кино, приятель.

Эти глаза… Нейт опять посветил фонариком под подбородком мужчины. Они совсем не подходили к лицу и, казалось, принадлежали другому человеку. Или существу.

Нейт взглянул на Уэсли, который не представлял, как поступить в этой ситуации. Мужчина не нарушил закон, и Уэсли не знал, нужно ли попросить у него удостоверение личности или сделать что-то еще. Он ждал подсказки от Нейта. Положение становилось пугающим. Наверняка этот парень сумасшедший. Тем не менее все, что он сделал, — это попросил его подвезти. Уэсли вспомнил, как инструктор в полицейской академии говорил, что если сумасшедший не представляет опасности для себя или окружающих, его нельзя поместить в Медицинский центр Университета южной Калифорнии, бывшую больницу округа, на семьдесят два часа.

Нейт сказал мужчине:

— Единственное место, куда поедет эта машина, — тюрьма. Почему бы тебе не пойти домой и не отоспаться от того, от чего у тебя такие глаза?

— Такие глаза у меня от войны, — ответил тот. — От войны.

Нейт осторожно произнес:

— По-моему, мы должны пожелать тебе спокойной ночи, солдат. Иди домой. Прямо сейчас.

Он кивнул напарнику и попятился к машине, но, когда они сели и захлопнули дверцы, а Уэсли завел мотор, мужчина подбежал к автомобилю и начал пинать заднюю дверь, завывая, как волк.

— Черт побери! — заорал Нейт и включил рацию: — Шесть-х-семь-два, офицерам требуется помощь! — Он назвал адрес, распахнул дверцу и выскочил из машины с дубинкой, которую потерял в первые же тридцать секунд драки.

Уэсли тоже выпрыгнул со своего места, не вынув ключи зажигания и даже не заглушив двигатель, обежал вокруг машины и бросился на спину психу, который в одной руке держал дубинку Нейта, а другой хватал его за горло.

Мускулы, которые Нейт Голливуд накачал в спортзале и которые так нравились телкам в салуне «Директорское кресло», нисколько не помогли ему в случае с этим помешанным. И даже когда Уэсли бросил на парня свое почти стокилограммовое тело, тот продолжал лягаться и кусаться, как бешеная собака.

Уэсли попытался брызнуть на него из баллончика, но газ лишь образовал вокруг лица едкую водяную пыль, которая чуть не ослепила его. Он брызнул еще раз, но попал в Нейта Голливуда, поэтому плюнул и бросил баллончик.

Скоро все трое, сцепившись в клубке, перекатились по газону двухэтажного дома, принадлежавшего гондурасским эмигрантам, на задний двор, где Нейт Голливуд запаниковал, почувствовав, как силы его убывают. Он подумал, что вполне может пристрелить этого проклятого шизика, если тот попытался схватить его пистолет.

Пока кипела битва, несколько бандитов из «Восемнадцатой улицы» следили за ней из окна. Кое-кто вышел на улицу, чтобы поболеть за парня, который надрал задницу полицейским. Когда за ними рванули их питбули, бандиты взяли их на поводок, зная, что скоро здесь появится много копов.

Казалось, собаки наслаждались дракой даже больше, чем люди. Они сердито ворчали и лаяли каждый раз, когда затянутый в искусственную кожу сумасшедший бил ногой Уэсли Драбба. Тот в ответ применял разрешенные городским управлением удары дубинкой, и это заставляло собак лаять еще громче. А затем на сцене появился Чокнутый Ленни.

Чокнутый Ленни не был членом банды «Восемнадцатая улица», но являлся их страстным поклонником. Даже бандиты считали его слишком молодым, слишком глупым и слишком импульсивным, чтобы использовать как «гонца», мальчика на побегушках для мелкого сбыта наркотиков. Чокнутый Ленни не следил за дракой вместе с пятью бандитами и их сбесившимися собаками. Он не мог оторвать глаз от черно-белой патрульной машины, которую Уэсли Драбб, спеша помочь Нейту Голливуду, оставил с включенным мотором и ключами в зажигании. И Чокнутый Ленни увидел возможность сделать себе имя, которое навечно останется в умах и сердцах бандитов, которые до сей поры его отвергали.

Чокнутый Ленни вскочил в полицейский автомобиль и рванул с места с криком «Да здравствует „Восемнадцатая улица“!».

Нейт Голливуд и Уэсли Драбб даже не заметили, что их «катер» угнали. К этому времени они прижали мужчину к ветхому домику с гаражом на одну машину, и Уэсли Драбб понял, что все удары по ногам и рукам, которым их учили в академии, не стоят ломаного гроша, если дерешься с крепким мужиком, возможно, накурившимся «ангельской пыли», или просто с психом.

Прежде чем появилась первая полицейская машина, скрежеща покрышками на повороте и заглушая сиреной лай собак бандитов и даже вопли сумасшедшего, отчаянно пытавшегося укусить Нейта Голливуда, Нейт предплечьем и бицепсом перекрыл шизику горло в V-образном захвате. Нейт изо всех сил пережимал сонную артерию, а обессиленный Уэсли бил противника дубинкой по всему телу — от ключиц до икр, — но безрезультатно.

Когда Капитан Смоллет с Мэг, Баджи с Б. М. Дрисколлом и еще четыре офицера из ночной смены прибежали на выручку, мужчина почти отключился, потому что кислород прекратил поступать в мозг из-за печально знаменитого удушающего захвата. Этот прием за несколько десятилетий стал причиной смерти более десяти человек, но спас больше жизней, чем электрошокеры, ружья с пластиковой дробью, полицейские дубинки, перечный газ и все остальное небоевое оружие, вместе взятое. Не повлекшее за собой смерть применение силы в условиях надзора министерства юстиции, текущей расовой политики и политкорректности приравнивалось к применению оружия. За ним следовало почти столько же разбирательств и объяснений, как если бы Нейт Голливуд, действуя в пределах допустимой самообороны, выстрелил в мужика зарядом картечи.

Когда ситуация оказалась более или менее под контролем, один из бандитских псов, увидев полицейских, выскакивающих из машин и бегущих в направлении хозяев, сделал то, что делают все служебные собаки. Он рванулся вперед, освободился от поводка и помчался прямо на Б. М. Дрисколла, который уже поставил одну ногу на тротуар. Увидев злобные глаза и обнаженные в оскале клыки, Б. М. Дрисколл заревел, выхватил пистолет и выстрелил дважды. Один раз он промахнулся, но второй выстрел пришелся псу в голову.

При звуках стрельбы все остановилось. Поняв, что маньяк задыхается, Нейт Голливуд отпустил противника, и тот без сознания рухнул на землю. Уэсли Драбб впервые бросил взгляд в сторону улицы и спросил:

— А где наш «катер»?

Шутки кончились, и бандиты с оставшимися в живых собаками отступили к дому, не высказав никаких претензий по поводу убийства незарегистрированного пса. Они долго обсуждали бесстрашный и решительный поступок Чокнутого Ленни и согласились, что, наверное, его все же следует принять в банду, если, конечно, он не даст себя задержать.

Увидев лежащего на земле маньяка, Капитан Смоллет сказал Мэг:

— Посмотрим, кто будет делать ему искусственное дыхание.

Но пока Мэг бежала к машине за личной маской для искусственного дыхания, мужчина задышал сам. Он застонал и попытался подняться, но Нейт Голливуд с разбитым и распухшим лицом быстро надел на него наручники и без сил упал рядом.

И тут Капитан Смоллет заметил, что к лысой голове помешанного что-то прилипло. Посветив фонариком, он увидел слово «Вайс». Именной жетон Нейта Голливуда оторвался во время драки и пристал к лысому черепу маньяка.

— Дайте мне «Полароид»! — закричал Капитан Смоллет.

Ко времени прибытия Пророка, который приказал Капитану Смоллету и Мэг ехать с ним, оставив свою машину Нейту Голливуду и Уэсли Драббу, подозреваемый пришел в себя.

— Ты можешь нанести мне вред только в физическом мире, — заявил он Нейту.

Тот все еще пытался отдышаться, пошевелил поврежденной рукой и ответил:

— Это единственный мир, в котором мы живем, придурок.

Пророк предупредил, что могут приехать две команды дознавателей: одна займется расследованием убийства собаки, а вторая будет разбираться с Нейтом Голливудом, который применил удушающий захват. Отдел дознания по применению силы нужно во что бы то ни стало убедить, что Б. М. Дрисколл действовал из страха получить тяжкие телесные повреждения, а Нейт Голливуд душил сумасшедшего с целью защитить собственную жизнь.

— Две команды дознавателей по одному инциденту, — стонал Пророк.

Капитан Смоллет сочувственно сказал:

— Городскому управлению полиции нужно все больше, босс. Кто-то перевернул пирамиду вверх ногами, и мы оказались под острым концом. У нас надзорных органов больше, чем денег у мафии.

Когда рядом остановилась еще одна полицейская машина, Пророк удивился, как это дознаватели смогли так быстро сюда добраться, но потом увидел, что на ней прибыл один из детективов ночной смены, Жалостливый Чарли, который, как обычно, приехал, чтобы удовлетворить свое болезненное любопытство. На нем была тайваньская клетчатая спортивная куртка, сшитая, похоже, из огнеупорного материала. Чарли вышел из машины, поковырялся в зубах и осмотрел место происшествия, готовясь произнести одно из своих глубокомысленных изречений.

Капитан Смоллет поговорил с одним из членов «Восемнадцатой улицы», который вышел, чтобы убедиться, что собака мертва, и подбежал к Пророку:

— Босс, по-моему, некоторые обстоятельства помогут разобраться с крысами из команды дознавателей.

— Да? Какие?

Показав на мертвого пса, Капитан Смоллет сказал:

— Бандюган сказал, что собака была ничейной, когда ее подобрали.

— Да?

— Ну, знаете, это один из тех бродячих псов, которые бегают по району. Один парень нашел его в Уоттсе, привез домой и запустил в свору. Но в прошлом месяце оказалось, что у него рак, поэтому его на днях собирались усыпить.

— И что?

В разговор вступил Жалостливый Чарли:

— Неужели ты не понимаешь? Ты слышал о собаках, которые могут чуять злокачественные опухоли?

— К чему ты, черт побери, клонишь, Чарли? — требовательно спросил Пророк. У него не было времени ни на бестолкового серфингиста, ни на то, чтобы выслушивать анализ преступления от Чарли.

Жалостливый Чарли печально покачал головой, цыкнул зубом и сказал:

— Это можно назвать очередной драмой, из тех, что происходят на улицах Голливуда. Чертов кобель знал, что у него рак, поэтому решил стать камикадзе и бросился на полицейского.

Молодой Уэсли Драбб так и не оправился от потрясения до конца смены. Мысли разлетались, он никак не мог сосредоточиться на текущих делах. Например, когда арестованного везли в Центральную тюрьму в Паркер-центре, где ему могли оказать медицинскую помощь, Уэсли, проезжая мимо служебной стоянки, подумал: «Почему въездные ворота блокированы стальным барьером, а выездные широко открыты, и перед ними даже не лежит лента с металлическими шипами? Террорист может свободно заехать в выездные. Неужели мы настолько глупы?»

Прежде чем предъявить обвинение в нанесении побоев офицеру полиции, арестованному оказали первую помощь. Нейт Голливуд и Уэсли Драбб решили поехать в больницу, чтобы обработать ушибы и ссадины. Что же до арестованного, сказал Нейт Уэсли, то отдел окружного прокурора решит, спятил ли он окончательно или свихнулся временно, приняв дозу «ангельской пыли» либо какой другой отравы — это покажет анализ крови. Временное помешательство под воздействием наркотика не освобождает от уголовной ответственности, но в случае невменяемости, вызванной жизненными обстоятельствами, например, участием в войне, обычно не дают срок, а помешают в спецлечебницу.

Уэсли Драбб не мог сосредоточиться больше часа. Его встревожили замечания чернокожего служащего тюрьмы, который не спешил возвращаться с продленного обеденного перерыва, введенного недавно по настоянию профсоюза.

Когда арестанта раздели для обыска, тюремщик посмотрел на полосы, темнеющие по всему его телу, и сказал:

— Он похож на зебру.

Уэсли Драбб не мог себе представить, чтобы пятидесятисемилетний мужчина был способен на такое. Он все еще переживал из-за насилия, впервые в жизни совершенного им над человеческим существом, и потери своего полицейского автомобиля.

— У нас не было выбора, — попытался он объяснить тюремщику происхождение синяков на теле задержанного.

Тюремщика позабавило смятение молодого копа.

— Парень, ваше счастье, что он белый. Если бы он был черным, на тебя бы накинулись городской совет, министерство юстиции и призрак гребаного Джонни Кохрана.[2]

Неизвестно, слышал ли Чокнутый Ленни голоса диспетчеров, сообщавших об угоне автомобиля «6-Х-72», открывал ли он электронные сообщения, которые другие экипажи отправляли «6-Х-72», узнав о случившемся.

В одном сообщении говорилось: «Если мы тебя поймаем, тебе конец». Другое гласило: «Мы тебя пристрелим и сожжем труп». В третьем, очевидно, от кинологического экипажа, сообщалось: «Прежде чем ты умрешь, четвероногий полицейский будет кусать твою поганую задницу, пока ему не надоест…»

В любом случае Чокнутый Ленни решил, что не уронил честь банды, поэтому бросил автомобиль всего в десяти кварталах от дома. Рядом с оградой он нашел камень, поднял его и на прощание швырнул в ветровое стекло, после чего, решив, что славы для него достаточно, поспешил домой.

В конце этого долгого ужасного дежурства, когда Уэсли Драбб с Нейтом Голливудом шли к своим машинам, Уэсли, почти все время молчавший, сказал Нейту:

— Мне плевать, чему меня учили в университете. Мне наплевать, что моя точка зрения ненаучна. Начав работать в полиции, я потерял веру в эволюцию. Теперь я верю в креационизм, в то, что мир создал Бог.

— Это почему же? — спросил Нейт.

— Возьмем, например, сегодняшнего парня. Не может быть, чтобы он был продуктом развития биологических форм.

Глава 8

После остановки в «ГУЛАГе», чтобы выпить со скидкой, Козмо Бедросян направился в своем восемнадцатилетнем «кадиллаке» в корейский квартал, где снимал квартиру. По дороге он думал, какое впечатление произвел на Дмитрия во время их последней встречи на прошлой неделе. Именно к этим людям он хотел принадлежать, к таким, как Дмитрий. Козмо исполнилось сорок три года, и он был слишком стар, чтобы иметь дело с амфетаминщиками. Слишком стар, чтобы покупать бумаги, украденные из почтовых ящиков или оставленных в автомобиле сумочек и борсеток, а потом продавать информацию о кредитных картах другим придуркам в публичных библиотеках и интернет-кафе, которые торговали номерами кредитных карт и наркотиками по Интернету.

До налета на ювелирный магазин Козмо и Айлия не совершали вооруженных ограблений. Идею с ручной гранатой подал ему один наркоман, прочитавший о похожем случае в газете Сан-Диего. Наркоман рассказал об этом Козмо, потому что те грабители были армянами, предположительно связанными с русской мафией. Козмо тогда от души посмеялся. Он воспользовался их идеей, их почерком, и все прошло прекрасно. А сведения об этом он получил, потому что был армянским эмигрантом.

Информация о том, что бриллианты будут находиться в магазине, пришла к нему от другого наркомана, с которым он имел дело уже несколько месяцев. Эти сведения были почерпнуты из счета-фактуры, в котором подтверждалась доставка и который был отправлен ювелирным магазином поставщику из Гонконга. Вместе с этим письмом он купил другое, тоже с обратным адресом ювелирного магазина, отправленное клиенту в Сан-Франциско и сообщавшее о прибытии впечатляющей коллекции камней, которыми клиент интересовался, когда в последний раз приезжал в Лос-Анджелес. Письма украл из почтового ящика наркоман, который обменял пакет информации о кредитных картах и чеках на четыре десятка доз кристаллического амфетамина, доставшихся Козмо за двести пятьдесят долларов и хранившихся как раз для этой цели.

Он уже больше года имел дела с наркоманами, и только один раз они с Айлией курили с ними «снежок», но им не понравился кайф, хотя оба сексуально возбудились. Они предпочитали кокаин и водку. Козмо говорил наркоманам, что они с Айлией были старомодными, нормальными людьми.

Что его действительно взволновало, так это легкость, с которой прошло ограбление. Он получил огромное удовольствие оттого, что заставил ювелира плакать и обмочиться. После ограбления Козмо всю ночь трахал Айлию. Она тоже призналась, что ограбление ее возбудило. Правда, добавила, что больше не будет участвовать в грабежах. Тем не менее Козмо считал, что сможет ее переубедить.

Он вернулся домой к ждавшей его Айлии. Как только они продадут бриллианты, то сразу же переедут — может быть, в более приличную квартиру в Маленькой Армении. Их теперешнюю нору над гаражом им сдал кореец, который не задавал вопросов о мужчинах — белых и азиатах, — посещавших Айлию для «массажа» и уходивших через час или около того. Раньше Айлия работала в основном на улицах, пока ее не арестовал в гостиничном номере красивый коп из полиции нравов с большими деньгами, в хорошей одежде и перстнями на пальцах. Айлия плакала, когда он показал ей полицейский жетон. Тогда она была еще достаточно наивной и думала, что хорошо заработает на приятном незнакомце.

Айлии исполнилось тридцать шесть, у нее оставалось не слишком много времени для такой профессии, поэтому она стала жить с Козмо. Он обещал заботиться о ней, говорил, что больше ее никогда не арестуют, а у него будет достаточно денег, чтобы ей реже приходилось продавать себя. Но пока что она зарабатывала больше, чем он, выменивавший у наркоманов разные вещи на зелье.

Припарковавшись за полквартала и бредя по переулку к квартире над гаражом с лестницей, изъеденной термитами, Козмо увидел в окне свет и удивился, потому что у Айлии на сегодня не был назначен «массаж». Он специально попросил ее об этом. Козмо почувствовал, как все внутри у него сжалось от страха: свет мог служить предупреждением. Однако вскоре он увидел, как Айлия прошла мимо окна. Если бы в квартире были копы, она бы скорее всего уже сидела в наручниках. Он осторожно поднялся по ступенькам и тихонько открыл дверь.

— Привет, Козмо, — со щербатой улыбкой сказала Олив Ойл, сидевшая на маленьком диванчике.

— Добрый вечер, Козмо, — сказал сидевший рядом с ней Фарли со своей обычной ухмылкой.

— Здравствуй, Олив. Здравствуй, Фарли, — ответил Козмо. — Ты не позвонил. Я не ждал тебя сегодня вечером.

— Они позвонили мне, — сказала Айлия, — после того как ты уехал к Дмитрию.

Козмо бросил на нее недобрый взгляд. Глупая женщина. Упомянула Дмитрия в присутствии этих наркоманов. Он повернулся к Фарли и спросил:

— Что привело тебя ко мне?

— Деловое предложение, — ответил Фарли, продолжая ухмыляться.

Козмо озадаченно посмотрел на Айлию. Ее светлые волосы были собраны на затылке в тугой пучок, чего она никогда не делала, если ожидала гостей — даже наркоманов. Макияж был сделан кое-как, под глазами виднелись темные линии. Он догадался, что, когда позвонили наркоманы, она спала и не успела привести себя в порядок. Айлия обеспокоенно посмотрела на Козмо.

— Какое предложение? — спросил Козмо.

— О своего рода партнерстве, — ответил Фарли.

— Не понимаю.

— Мы думаем, что последняя партия, которую мы тебе принесли, стоит больше нескольких десятков доз. Гораздо больше.

— Сегодня трудно продавать информацию о кредитных картах и банковских документах. Каждому известно об этом преступлении — как оно называется?

— Кража конфиденциальной информации, — сказал Фарли.

— Да, — ответил Козмо. — Поэтому я получил меньше денег, чем стоит «снежок», который я тебе дал, Фарли.

— Четыре паршивых десятка доз, — напомнил ему Фарли. — Всего четверть унции. В твоей стране это около семи грамм, правильно? Сколько ты заплатил: по шестьдесят баксов за десяток?

Козмо начинал сердиться.

— Мы заключили сделку. Она состоялась. Слишком поздно жаловаться, Фарли. Она состоялась. Если мы тебе не нравимся, в следующий раз иди к кому-нибудь еще.

Тон Козмо обеспокоил Олив, которая сказала:

— О, ты нам нравишься, Козмо, и Айлия тоже! Разве не так, Фарли?

— Заткнись, Олив, — сказал Фарли. — Я умный человек, Козмо. Очень умный человек.

Олив хотела вслух согласиться, но Фарли локтем заставил ее замолчать.

— Козмо, я читаю каждое письмо, которое приношу людям на продажу. Я прочитал те письма из ювелирного магазина. Подумал, что могу с ними что-нибудь сделать. Вроде как продать информацию опытному взломщику, который сможет пробраться в магазин после закрытия и украсть эти камни. Мне в голову не приходило, что кто-то может прийти с оружием и ограбить магазин, как Бонни и Клайд. Видишь ли, я не сторонник насилия и не думал, что ты способен на такое.

Козмо показалось, что Айлия сейчас заплачет, и со злостью посмотрел на нее.

— Ты говоришь чушь, Фарли, — сказал он.

— Я часто смотрю телевизор, Козмо. Может быть, теперь я не читаю газет, но часто смотрю телевизор. Эта шутка с ручной гранатой прошла в тот вечер по всем новостям. И это случилось вскоре после того, как я принес тебе письма из ювелирного магазина.

— Ты говоришь чушь, Фарли. — Это было все, что мог сказать Козмо.

— Судя по описанию, которое передали по телевизору, это был ты. — Он посмотрел на Айлию и добавил: — И ты, Айлия. Я много об этом думал. Не мог думать ни о чем другом.

Козмо переводил дикий взгляд с Фарли на Айлию и обратно.

— Мне не нравится этот разговор, — заявил он.

— Есть еще одно письмо, которое тебе стоило бы прочесть, — сказал Фарли. — Но я его не принес. Оставил у друга. — Вдруг почувствовав страх, он добавил: — Если я не вернусь сегодня вечером домой целым и невредимым, он отнесет это письмо в Голливудский участок.

Олив вопросительно посмотрела на Фарли и спросила:

— Я тоже, Фарли? Целой и невредимой, правда?

— Заткнись, Олив! — бросил Фарли, чувствуя, как на лбу у него выступает холодный пот: телевизионный репортер сказала, что во время ограбления мужчина размахивал пистолетом.

После долгого молчания Козмо спросил:

— Чего ты от меня хочешь?

— Ну, тысяч пятнадцать, — ответил Фарли.

Козмо вскочил на ноги и заорал:

— Ты сошел с ума! Ты сумасшедший!

— Не трогай меня! — закричал Фарли. — Не трогай меня! Я должен прийти домой целым и невредимым, или тебя заберут в полицию!

Олив обняла Фарли, пытаясь успокоить его. Козмо сел, вздохнул, провел пальцами по черным волнистым волосам и сказал:

— Я дам тебе десять. Я дам тебе десять тысяч в следующем месяце. Деньги будут у меня в июне. Сейчас у меня ничего нет. Ничего.

Фарли решил, что лучше сторговаться на десяти. Когда они с Олив встали, он все еще дрожал. Он взял Олив за руку. Он не любил насилия. А сейчас перед ним стоял человек со взглядом убийцы. Все это было внове для Фарли Рамсдейла.

Он сказал:

— Хорошо, но не пытайся сбежать из города. Мой человек круглосуточно наблюдает за твоим домом.

Прежде чем Козмо смог ответить и еще больше напугать Фарли, они с Олив поспешно ретировались, причем Фарли взвизгнул, чуть не наступив на полусъеденную крысу на последней ступеньке. На него зашипел бродячий черный кот.

К тому времени, когда они добрались до кафе на бульваре Санта-Моника, где часто собирались наркоманы, Фарли немного пришел в себя. Теперь он чувствовал себя крутым парнем, мечтая о десяти штуках, которые получит в следующем месяце.

— Надеюсь, ты не думаешь, что этот козел меня испугал, — сказал он Олив, хотя трясся так, что вынужден был остановиться и уступить ей место за рулем.

— Конечно, нет, Фарли, — ответила Олив. — Ты вел себя очень смело.

— Мне нечего бояться, — сказал он. — Черт возьми, у них была учебная ручная граната, так ведь? Спорю, что и пистолет был ненастоящим. Как назвала его эта телеведущая с большими сиськами? Полуавтоматический пистолет? Держу пари, это был игрушечный пистолет, подтертый, чтобы показать, что его давно носили.

— Трудно поверить, чтобы Козмо с Айлией могли в кого-то выстрелить, — согласилась Олив.

— Беда в том, — напомнил ей Фарли, — что нам не хватит «снежка» до следующего месяца. Надо зайти в интернет-кафе и провернуть дела. Прямо сейчас.

— Прямо сейчас, Фарли. — Она пожалела, что у них нет денег на приличную еду. Фарли напоминал скелет больше, чем когда-либо.

Интернет-кафе находилось в длинном, разделенном на секции двухэтажном здании. Здесь на двух этажах стояла по крайней мере сотня компьютеров, работавших день и ночь. В Интернете можно было провернуть массу дел: купить наркотики, прочитав онлайновую доску объявлений, или найти проститутку — мужчину или женщину, в зависимости от предпочтений. Можно перевести деньги с одного счета на другой. Или сидеть, выуживая информацию о кредитных картах и PIN-кодах. Компьютеры были дешевыми, их можно было арендовать на время. Так же как и транссексуалов, работавших на углу рядом с интернет-кафе.

Фарли с Олив заметил один из транссексуалов — высокий чернокожий гомик в светлом парике, коротком красном платье, желтых туфлях на десятисантиметровых каблуках, с красными пластиковыми браслетами и желтыми серьгами, который подошел к ним со словами:

— Сегодня у вас есть «снежок»?

Он несколько раз отоваривался у Фарли, когда тот торговал крэком.

— Нет, самим надо, — сказал Фарли.

Гомик уже собирался вернуться на угол, где он цеплял клиентов в проезжающих машинах, когда к нему подошел очень высокий наркоман-подросток, тоже афроамериканец. На нем была бейсболка, надетая козырьком набок, майка с номером, мешковатые шорты до колен и высокие черные кроссовки. Он выглядел достаточно нелепо, чтобы зарабатывать игрой в Национальной баскетбольной ассоциации. Подойдя к гомику, подросток произнес:

— Эй, мамуля, где я могу получить то, что мне нужно? Я умираю от желания, понимаешь, о чем я говорю?

— Ага, — сказал гомик. — Я понимаю, о чем ты говоришь, красавчик.

— Ну и что мы собираемся сделать насчет этого, мамуля? У меня есть кое-что в обмен, понимаешь, о чем я говорю?

— И что же это такое?

Парень вынул из кармана несколько маленьких шариков героина, завернутых в целлофан, и сказал:

— Это откроет тебе дорогу в рай, понимаешь, о чем я говорю?

Указав на компьютерный центр, транссексуал сказал:

— Пойди туда и продай эти штуки. Вернись с законными американскими платежными средствами, а потом поговорим.

— Я вернусь и покажу тебе мое средство. Я заставлю тебя не просто говорить, я заставлю тебя визжать. Понимаешь, о чем я говорю?

— Ага, — ответил транссексуал, а когда подросток с важным видом направился в интернет-кафе, сказал Фарли и Олив: — В эти дни черных в Голливуде немного, за исключением обколовшихся придурков вроде этого ниггера, которые приезжают из южного Лос-Анджелеса клянчить и воровать. Одно их присутствие вредит моему бизнесу. Вредит всем. — Потом он улыбнулся и добавил: — Понимаете, о чем я говорю?

— Если мы достанем «снежок», мы с тобой поделимся, — сказала Олив гомику. — Я помню, как ты делился с нами.

Фарли кинул на Олив злой взгляд, приказывающий заткнуться, и его заметил транссексуал.

— Все в порядке, дорогая. Твой парень, судя по его виду, нуждается в заправке гораздо больше, чем я.

До того как сойтись с Олив, Фарли часто проворачивал здесь дела. Он воровал автомагнитолы и продавал их через Интернет. Деньги с интернет-аукциона переводились в офис «Уэстерн юнион», откуда Фарли забирал их и обналичивал. Затем он возвращался в интернет-кафе и покупал «снежок». Ему трудно было представить себе свою жизнь без этого места.

Когда они вошли, Фарли начал оглядывать зал в поисках знакомых и увидел парня, сидевшего за компьютером у двери, вместе с которым его арестовали за хранение наркотиков несколько лет назад во время облавы. Пару минут Фарли стоял за ним, желая убедиться, что парень занят нужным делом.

Принятое им электронное сообщение гласило: «Нужны билеты на концерт Тины Тернер. Хочу сидеть в восьмом ряду. Со мной будет десятилетний ребенок».

— Это хренов коп, — сказал Фарли знакомому наркоману, который от неожиданности подпрыгнул в кресле и обернулся. — Приятель, ты переписываешься с хреновым копом. — Он не мог вспомнить имя амфетаминщика.

— Привет, Фарли, — сказал тот. — Почему ты так думаешь?

— Каждый хренов коп на планете знает, что Тина Тернер — кодовое слово для «дури». Восьмой ряд? Приятель, пораскинь мозгами. Что еще это может означать, кроме восьми шариков героина? А «десятилетний» значит десяток доз, это же чертовски очевидно. Поэтому ты имеешь дело или с самым тупым наркоманом в киберпространстве, или с хреновым наркополицейским. Он использует кодовые слова наркоманов, которые больше не в ходу, потому что их может разгадать каждый дурак.

— Может, ты и прав, — сказал наркоман. — Спасибо, приятель.

— Я только что тебе помог. Как насчет того, чтобы помочь мне?

— У меня нет лишнего «снежка» и денег, чтобы одолжить тебе, Фарли. Увидимся позже.

— Неблагодарный, слабоумный козел, — бросил Фарли, подходя к Олив. — Когда два года назад нас замели в «Тако у Пабло» и отвезли в наручниках в Голливудский участок, нам приказали спустить штаны, нагнуться и раздвинуть ягодицы. И из его зада посыпался «снежок». Он сказал копам, что это не его «снежок». Что он хранит его для одного условно освобожденного, который, когда копы окружили эту рыгаловку, вытащил нож и заставил его засунуть «снежок» в зад.

— Ты видел, как это случилось? — спросила Олив.

— Что?

— Когда условно освобожденный заставлял его совать туда «снежок»? Господи, наверное, твой друг был очень напуган!

В такие моменты Фарли Рамсдейл лишался дара речи. Несмотря на то что Олив была исключительно глупой, она по-настоящему наслаждалась жизнью. «Может быть, так и нужно, — подумал Фарли. — Довести себя наркотиками, как Олив, до слабоумия и просто наслаждаться жизнью, пока она продолжается».

Когда он взглянул на нее, она широко улыбнулась в ответ, обнажив бледные десны, крохотный пузырек слюны появился и лопнул в дырке от выпавшего зуба.

— По-моему, дома осталось немного травки, — сказала она. — И можно стянуть конфет и бутылку водки из винного магазина на Мелроуз-авеню. Говорят, что старый перс, который работает там по ночам, совсем слепой.

— Перс — это кот, Олив, — сказал Фарли. — А старик — иранец. Их развелось больше, чем тараканов. Черт побери, мы живем в Иран-ауле, штат Калифорния.

— Мы продержимся, Фарли. Ты должен что-нибудь поесть. И не должен отчаиваться, постарайся всегда помнить, что будет день — будет пища.

— Господи Иисусе, — пробормотал Фарли, глядя на нее, и подумал: «Унесенная хреновым ветром».

— Что, Фарли?

Фарли, который, как и большинство наркоманов, не спал сутками, смотря по ящику один фильм за другим, сказал:

— Ты воплощение Скарлетт О’Хары в ее будущей жизни. Скарлетт, выкурившей грузовик гавайского «снежка». Она превратилась бы в тебя! «Будет день — будет хренова пища!»

Олив не понимала, с чего это он так разозлился. Фарли нужно прилечь, не важно, заснет он или нет. Это был ужасный день для него.

— Брось, Фарли, — сказала она. — Пойдем домой, и я поджарю тебе восхитительный сандвич с сыром. С майонезом!

В это раннее утро 1 июня не было на пляже или в целом штате Калифорния более сумасшедшего человека, чем Капитан Сильвер. Об этом он заявил Капитану Смоллету, встретив его в Малибу, выгрузив доску для серфинга из «форда-бронко» и повернувшись, чтобы посмотреть на океан. На обоих были легкие черные гидрокостюмы.

Небо освещало золотое восходящее солнце, далеко над горизонтом собрались грязно-серые пятна. Капитан Сильвер оглянулся на смог, лежащий тонкой вуалью, и на застывшие неряшливые, сердитые облака. Он повернулся к океану, с надеждой посмотрел на горизонт, сияющий бесконечной серебристой лентой, и долго молчал.

— В чем дело, приятель? — спросил Капитан Смоллет.

— В четверг вечером я попался, братан, — отозвался Капитан Сильвер.

— Попался?

— Рейд идиотской группы внутренних расследований. Если бы ты работал, то попался бы вместе со мной. Я работал с Б. М. Дрисколлом. Бедняга с таким же успехом мог бы поджигать бандитов и стрелять в собак. С ним всегда случаются неприятности.

— Что произошло?

— Ты слышал о подставе группы внутренних расследований в юго-восточном районе — когда это было… — в прошлом году? Или в позапрошлом? Когда они подложили пистолет в телефонную будку?

— Кое-что помню, — сказал Капитан Смоллет, пока Капитан Сильвер намазывал воском старую трехметровую доску.

— Тогда эти хреновы простофили, устроившие подставу, бросили пистолет в телефонной будке, а рядом поставили своего парня под прикрытием. Потом вызвали патрульную машину. Смысл в том, что приезжает экипаж, который их интересует, видит парня и пистолет в будке. Патрульные должны спросить парня, что он знает об оружии, а тот отвечает, как настоящий чернокожий преступник: «Кто, я?» Козлы из группы внутренних расследований, сидящие в засаде, надеются, что копы арестуют черномазого и будут утверждать, что пистолет принадлежит ему. А если им действительно повезет, то патрульные отмутузят его — после того, как он пару раз их обругает. А если им выпадет джек-пот, то копы назовут черномазого ниггером и сядут на электрический стул или получат смертельную инъекцию. А козлы из группы внутренних расследований устроят вечеринку по поводу честно выполненной работы. Но в тот раз им не повезло. Тогда все пошло наперекосяк.

— Что случилось? Перестрелка?

— Прежде чем подъехала патрульная машина, мимо проехал «крейсер» местных бандитов. Они увидели чужого черного и выстрелили в него. Сидевшие в засаде выстрелили в ответ, но не организовали преследование. Я думал, что копы должны отвечать на огонь и арестовывать стрелявших, но ведь это были твари из крысиной группы. Они видят жизнь по-другому, не так, как обычные копы. Поэтому бандиты уехали. А что же делала группа внутренних расследований? Она свернула подставу и убралась из района, не дожидаясь приезда дознавателей. И нарушив все правила, по которым сегодня должны играть мы и все остальные. Оправдались тем, что должны были защищать личность своего офицера под прикрытием.

— Это чушь, старик, — сказал Капитан Смоллет. — Если ты нажал на спусковой крючок, ты остаешься на месте, вызываешь начальство и пишешь отчеты. Операция под прикрытием заканчивается, как только звучит выстрел.

— Но не для этих ублюдочных крыс.

— Так как же ты попался в четверг вечером?

— Это меня и бесит. Они использовали ту же подставу, тупые козлы! Вначале я думал, они охотятся за Б. М. Дрисколлом. Он сказал, что перед переводом в Голливудский участок подозревался в сомнительных действиях, и беспокоился об этом. Он выстрелил в мексиканского нелегального эмигранта, который угнал автомобиль и после длительной погони направил его прямо на Б. М. Дрисколла. На следующий день ему в участок позвонил разгневанный налогоплательщик и сказал: «Теперь тебе придется подстригать мне газон. Ты застрелил моего садовника».

— Да, наш шеф полиции хочет, чтобы мы отпрыгивали прочь от желающих переехать нас машин, размахивая пистолетами, как матадоры, — сказал Капитан Смоллет. — И начинали преследование только в том случае, если не подвергали опасности никого, кроме себя. Нет ничего хуже, чем застрелить вора, который может оказаться несовершеннолетним. Или человеком другой этнической группы. Жаль, что никто не догадался составить список, в какие этнические группы сегодня нельзя стрелять, а губернатор Арнольд не выдал им наклейки на бамперы. Чтобы мы знали.

Капитан Сильвер сказал:

— Отступление противоречит духу полицейского. Может, они хотят, чтобы мы вернулись к политике «поезжай рядом и знаком прикажи остановить машину», как делали во времена правления лорда Вольдермота?

— А может, им следует поставить дополнительные предохранители на все наше оружие?

— Как бы то ни было, Б. М. Дрисколл уверен, что за ним охотится группа внутренних расследований, — сказал Капитан Сильвер. — Каждую пару недель проверяет, не установлены ли в доме подслушивающие устройства. Но ты же его знаешь: если он простудился, значит, у него рак.

— Так как насчет подставы в четверг вечером? Говоришь, они подбросили пистолет к телефонной будке?

— В дамскую сумочку, — уточнил Капитан Сильвер.

Он рассказал, что это, разумеется, произошло на Голливудском бульваре, где на такую глупость способна масса туристов. Телефонная будка стоит возле станции метро. Он вспомнил, как раздосадовался, когда на компьютерном экране появилось это сообщение. Подумаешь! Неизвестный позвонил и сказал, что кто-то забыл дамскую сумочку в телефонной будке. Вызов предназначался экипажу «6-Х-32» в тот вечер, когда Б. М. Дрисколл подменял Капитана Смоллета.

Б. М. Дрисколл, сидевший на пассажирском сиденье, воскликнул:

— Вот дерьмо! Регистрация найденного имущества. Что за скукотища! Ладно, я заодно возьму ингалятор в раздевалке. У меня появилась одышка.

— У тебя нет одышки, — возразил Капитан Сильвер. Проблемы со здоровьем напарника его почти доконали. — Одышкой страдала моя бывшая жена. У нее случался приступ астмы каждый раз, когда я протягивал к ней руку в постели. Я и знать не знал, что сосед-водопроводчик прокладывал ей трубу два раза в неделю.

Капитан Сильвер припарковался в красной зоне на перекрестке Голливудского бульвара и Хайленда, а Б. М. Дрисколл заявил:

— Мне не нравятся ингаляторы со стероидами, но нет ничего более важного, чем нормальное дыхание.

Когда Капитан Сильвер выбирался из машины, Б. М. Дрисколл напомнил:

— Не забудь запереть ее.

Его не волновало, что могут украсть ружья или угнать автомобиль. Он беспокоился о двух комплектах формы, которые он только что забрал из химчистки и положил на заднем сиденье.

Закрыв машину, Капитан Сильвер взял в руки дубинку и первым направился к телефонной будке, чтобы Б. М. Дрисколл мог завершить свой монолог о лечении астмы стероидами на приличном расстоянии.

Это был вечер в самом начале лета. Заходящее солнце отбрасывало золотистое сияние на котловину, в которой лежал Лос-Анджелес, и в особенности на Голливуд. Это сияние как бы говорило людям: «Здесь вас ждут поразительные возможности».

Чувствуя жар на лице, глядя на окружавшие его красочные существа, Капитан Сильвер видел смешавшихся с туристами наркоманов и проституток, попрошаек и обычных голливудских сумасшедших. Он увидел Микки Мауса и динозавра Барни, Дарта Вейдера (в тот вечер только одного) и пару Кинг-Конгов.

Но парни в костюмах гориллы не были достаточно высокими, чтобы успешно играть роль огромной обезьяны, поэтому к одному из них подошел старик, в котором он узнал Неприкасаемого Эла, и сказал:

— Кинг-Конг? Как же! Ты больше похож на мартышку Читу.

Капитан Сильвер быстро отвернулся, поскольку ему совсем не хотелось связываться с Неприкасаемым Элом, особенно здесь, на Голливудском бульваре, где неизбежный результат увидят толпы свидетелей.

Мимо по тротуару проехала знакомая команда копов на велосипедах — один мужчина и одна женщина. Они медленно двигались прямо по знаменитым стапятидесятикилограммовым плитам из мрамора и меди, запечатлевшим магию и романтический ореол Голливуда прошлой эпохи.

Копы на велосипедах кивнули ему и продолжили путь, а он покачал головой, давая понять, что сюда его привели не слишком важные дела. Капитан Сильвер тогда еще подумал, что полицейским совсем не идут велосипедные шлемы и смешные синие костюмы, которые остальные копы называли пижамами.

Догнавший его Б. М. Дрисколл сказал:

— Ты не находишь это немного странным? Я имею в виду, что сообщивший о сумочке человек оставил ее лежать здесь.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Капитан Сильвер.

— Они охотятся за мной, — ответил Б. М. Дрисколл.

— Кто?

— Группа внутренних расследований. И все гребаное Бюро профессиональных стандартов. Когда я выстрелил в проклятого обкурившегося мексиканца, который пытался меня переехать, в отделе дознания по применению силы меня пытали, как террориста из Аль-Каиды. Я тебе точно говорю, за мной охотится ГВР.

— Дружище, тебе нужно сходить к психологу, — заметил Капитан Сильвер. — У тебя не все в порядке с головой, приятель. Ты порешь полную ерунду.

Но Б. М. Дрисколл не сдавался:

— Вот что я тебе скажу: если сумочка осталась лежать посреди этого карнавала, это означает лишь одно: команда, сидящая в засаде, отгоняла всех наркоманов, которые пытались спереть ее в течение последних десяти минут.

Теперь в параноика стал превращаться Капитан Сильвер. Он начал пристально осматривать всех попадавшихся навстречу туристов. Может ли вот этот быть копом? Вон тот точно выглядит как коп. А эта малышка, притворяющаяся, что читает имя на мраморной звезде на тротуаре? Черт, ее сумочка оттопыривается так, словно в ней лежат «глок» девятого калибра и наручники.

Когда они вошли в телефонную будку и увидели на полочке коричневую дамскую сумочку, Б. М. Дрисколл сказал:

— Она еще здесь. Ее никто не взял. Ни один наркоман. Ни один благодетель человечества. Она еще здесь. Если в ней деньги, даю голову на отсечение, это подстава.

— Если в ней деньги, готов признать, что ты прав, — ответил Капитан Сильвер, оглядываясь на малышку с сумочкой. А ведь, черт побери, она смотрела прямо на него! Потом игриво помахала ручкой и ушла. Да это просто телка, неравнодушная к полицейским.

Б. М. Дрисколл осторожно поднял сумочку, словно ожидал, что оттуда вот-вот выскочит змея, вынул из нее толстый кожаный бумажник и передал его Капитану Сильверу со словами:

— Скажи мне, что я не прав.

Капитан Сильвер открыл его и нашел водительские права, кредитные карты и другие документы на имя Мэри Р. Роллинз из Сиэтла, штат Вашингтон. И триста шестьдесят семь долларов наличными.

— Знаешь, приятель, я не считаю тебя параноиком, — сказал Капитан Сильвер. — Забудь, что я говорил тебе о психологе.

— Давай отвезем ее в участок и составим десять-десять, — сказал Б. М. Дрисколл, имея в виду отчет об утерянной собственности.

— Давай отвезем ее к Пророку, — возразил Капитан Сильвер. — Пробьем телефон Мэри Роллинз. Проверим, настоящие ли это документы. Мне не нравится, когда меня держат за поганого ворюгу.

— Это не тебя, — сказал Б. М. Дрисколл. У него начинался нервный тик. — Они охотятся за мной. Я конченый человек!

Приехав в участок, они нашли Пророка в туалете читающим газету. Капитан Сильвер подошел к туалетной кабинке и спросил:

— Вы здесь, босс?

Узнав голос, Пророк ответил:

— Советую приготовить новости посерьезней, чем восторженные впечатления от вчерашнего серфинга. В моем возрасте поход в сортир — дело серьезное.

— Вы можете встретиться со мной и Дрисколлом в комнате для инструктажа?

— В свое время, — сказал Пророк. — Для всего есть свое время.

Они выбрали комнату для инструктажа из соображений секретности. Пророк осмотрел сумочку и ее содержимое, посмотрел на сердитого загорелого копа с короткими волосами, уложенными гелем наподобие колючей проволоки, и на его старшего напарника, дергающего носом, словно кролик, и сказал:

— Вы правы. Это наверняка подстава. Полное дерьмо!

Капитан Смоллет и Капитан Сильвер лежали на песке рядом с досками и полотенцами. Капитан Сильвер замолчал и долго пил воду из бутылки.

— Не останавливайся, братан, — попросил Капитан Смоллет. — Расскажи до конца. Чем все кончилось?

— Кончилось тем, что Пророк взбесился, как ураган Эль-Ниньо, и никто не посмел встать у него на пути. Он был буквально вне себя. И я понял, что дают все эти нашивки.

— Что, кроме преждевременной смерти?

— Огромный авторитет и бесстрашие, приятель. Пророк не отставал от начальства, пока вся эта история не выплыла наружу. Это была подстава, но, как обычно, напортачила группа по соблюдению этики. Ловушка была подготовлена не для Б. М. Дрисколла. Он такой правильный, что не поднимет чужого цента. Но в группе внутренних расследований не сказали, для кого она была предназначена. Может быть, для кого-то из третьей смены. Мы думаем, что операторы передали вызов не той машине.

Капитан Смоллет сказал:

— Группа по соблюдению этики должна ловить копов, которые подрабатывают на стороне, в то время как должны лежать дома с радикулитом. Это все, на что она способна.

— Сегодня служба в Управлении полиции Лос-Анджелеса похожа на игру в вышибалы, в которой мячи летят со всех сторон, — заметил Капитан Сильвер.

Капитан Смоллет оценивающе посмотрел на напарника и произнес:

— Твой комп находится в режиме ожидания, старик. Включи его и будь поближе к жизни.

— Ладно, но мне не нравится, когда со мной обращаются как с вором, — ответил Капитан Сильвер.

— Они играют в собственные игры, чтобы отчитаться: «Видите, мистер генеральный прокурор, мы проводим в жизнь декретное соглашение в бывшем непочтительном Управлении полиции Лос-Анджелеса». Просто забудь о них, — посоветовал Капитан Смоллет.

— Но мы же попались, братан.

— Что ты имеешь в виду?

— Нас наказали.

— За что?

— Они заметили, что на заднем сиденье в машине висит форма Б. М. Дрисколла. Им нужно было нас в чем-то обвинить, после того как мы не попались на дурацкую подставу, поэтому мы получили официальный выговор за то, что занимались личными делами в рабочее время.

— За то, что заехали в химчистку?

— Точно.

— А что на это сказал Пророк?

— Его в то время не было на месте. Когда появился крысятник из Бюро профессиональных стандартов, он уже отправился в «Альфонсо Текс Мекс». И начальник смены объявил нам выговор.

— Это нечестно, старик. Ты знаешь, сколько человеко-часов было зря потрачено на эту идиотскую подставу? А у нас не хватает половины полицейских, чтобы патрулировать улицы.

— Такова жизнь в Управлении полиции Лос-Анджелеса, братан.

— Как настроение?

— Хуже некуда.

— Каким оно будет, если ты потрахаешься в четверг ночью?

— Оно улучшится.

— Я слышал об одной телке в «Директорском кресле». Она любит купаться по ночам.

— Я думал, ты влюбился в Мэг Такару.

— Влюбился, но толку от этого мало.

— Ты говорил, есть надежда.

— Пошли поплаваем, братан, — предложил Капитан Смоллет, чтобы сменить тему. Схватив свою доску, он побежал навстречу прибою, кинулся в холодную утреннюю волну и вынырнул, улыбаясь, на кипящей океанской пене.

Капитан Сильвер присоединился к напарнику, посмотрел на него и спросил:

— Так что же случилось между тобой и Мэг? Тебе больно об этом говорить?

— У нее есть все, чем должна обладать женщина, старик. Она идеальна, — признался Капитан Смоллет. — Знаешь, что сказал мне Пророк? Когда сто лет назад он работал пешим патрульным в Маленьком Токио, он познакомился с семьей Такара. У них пара небольших гостиниц, три ресторана и не знаю сколько недвижимости, которую они сдают в аренду. Когда-нибудь эта малышка будет владеть серьезными активами.

— Неудивительно, что ты в нее влюбился.

— Она потрясающая. Ты видел у кого-нибудь более красивые губы? У нее походка, как у маленькой пантеры. Ее кожа напоминает слоновую кость, а шелковистые волосы изящно спадают на лебединую шею.

Сидя верхом на доске, Капитан Сильвер повторил:

— Изящно спадают на лебединую шею… Старик, ты рехнулся! Это жизнь, а не кино, приятель! Твоя влюбленность объясняется всего лишь восхищением — потому что она схватила учебную гранату и швырнула ее в угол.

— В последний вечер, когда мы работали вместе, я совсем сошел с ума, — сказал Капитан Смоллет. — Я знал, что после отгулов нас с тобой опять поставят вместе до конца месяца, поэтому закусил удила и решил ей признаться. Сказал что-то вроде: «Мэг, я надеюсь, ты согласишься взять бикини и проехаться со мной по волнам океана в сумерках, когда расплавленное солнце садится в темнеющую даль моря».

— Нет, старик! — воскликнул Капитан Сильвер. — Только не темнеющая даль моря! Это уж слишком поэтично! — Он помолчал. — Что же она на это ответила?

— Вначале ничего. Ты же знаешь, она очень сдержанная девушка. Но потом сказала: «Я лучше набью купальник сырым мясом и нырну в аквариум с пираньями, чем буду кататься с тобой на волнах на рассвете, закате или в любое другое время».

— Это очень печально, дружище, — грустно сказал Капитан Сильвер. — Ты это понимаешь?

В тот день не только Капитан Смоллет и Капитан Сильвер жаловались на Управление полиции Лос-Анджелеса. Детектив второго класса Брент Хинкл давно ждал наступления благоприятного момента в группе внутренних расследований. Он был кандидатом на получение лейтенантского звания, но боялся, что срок кандидатского стажа истечет, прежде чем откроется вакансия. Сейчас он был настроен оптимистичнее, потому что все чернокожие кандидаты мужского пола и кандидатки остальных этнических групп, сдавшие экзамен хуже, чем он, уже стали лейтенантами. Хоть он и не был наставником-детективом третьего класса, у него было достаточно опыта руководящей работы, чтобы претендовать на звание лейтенанта. Хинкл не думал, что кому-то присвоят звание, прежде чем истечет срок его кандидатского стажа.

Это двухлетнее назначение в группу внутренних расследований было полезно по части личного опыта, но вредно для желудка. Последнее время у Хинкла наблюдалась повышенная кислотность, а кроме того, не за горами было его пятидесятитрехлетие. С двадцатью девятью годами выслуги это был его последний реальный шанс стать лейтенантом перед выходом на пенсию и переездом… он еще не был уверен куда. Куда-нибудь подальше от Лос-Анджелеса, прежде чем этот город пожрет самое себя.

Брент Хинкл был давно разведен, имел двух замужних дочерей, пока еще не подаривших ему внуков, и пытался назначать свидания женщинам примерно дважды в месяц. Как-то он услышал слова коллеги своего возраста: «Черт возьми, сидящему в тюрьме убийце, Чарлзу Мэнсону, предлагают жениться несколько раз в год, а я не могу даже встретиться с женщиной». Это заставило его понять, как редко у него случались настоящие свидания, особенно на всю ночь, поэтому в последнее время он удвоил усилия. Некоторое время назад Хинкл встречался с сорокалетней разведенной женщиной, работавшей диспетчером и своим сладким медовым голосом вызывавшей эрекцию у патрульных полицейских. Потом он встречался с помощницей окружного прокурора, с которой познакомился на вечеринке по случаю выхода на пенсию детектива из отдела по расследованию ограблений и убийств. У Хинкла была даже любовница — судебный репортер и по совместительству инструктор лечебной физкультуры, сорока шести лет, но выглядевшая на десять лет моложе. С помощью диеты и бесконечных упражнений она привела его в прекрасную форму, и пояс его брюк стал настолько свободным, что он перестал чувствовать вибрацию мобильного телефона. Поэтому он находился в приличной кондиции, еще не потерял большую часть волос — хотя поседевших — и надевал очки только когда читал. По правде говоря, Хинкл мог бы встретиться с любой из этих трех женщин, если бы чувствовал одиночество и у него возникло бы желание с кем-то его разделить, но в последнее время он потерял к ним интерес. Сейчас ему больше всего хотелось уйти из Бюро профессиональных стандартов, вернуться к работе детектива и ожидать производства в лейтенанты. Если оно вообще произойдет.

В группе внутренних расследований Брент Хинкл занимался самым серьезным расследованием жалоб, которые стали бы предметом насмешек и шуток в дни, предшествующие избиению Родни Кинга и скандалу в Рампартском участке. В дни до федерального декретного соглашения.

Такие жалобы приходили не только от горожан, но и от копов. Как-то раз ему пришлось заниматься проверкой случая, когда патрульный сержант «не так» посмотрел на женщину-офицера в спортивном бюстгальтере и низко сидящих шортах, которая только что вернулась с тренировки. Посмотрев на ее живот, сержант вздохнул — всего лишь вздохнул. Однако женщина-офицер подала на сержанта жалобу, и этот вздох ему дорого обошелся — пять дней отстранения от работы без сохранения содержания за оскорбление на рабочем месте.

Был также случай на занятиях по задержанию, когда мужчину-офицера поставили в парус женщиной-офицером, чтобы отработать некоторые захваты. Коп-мужчина вслух сказал своим товарищам: «Не могу поверить, что за это еще и деньги платят».

Эта женщина тоже подала жалобу, и его тоже отстранили на пять дней.

Еще в одном случае оказался замешанным новоиспеченный сержант, который по дороге на новое место назначения заметил патрульную машину с включенными проблесковыми маячками, спешившую на вызов, который предназначался другому экипажу. Прибыв на место, сержант вынес взыскание патрульным.

В первый же месяц этот человек, с удовольствием носивший новые нашивки, назвал одного из офицеров «болваном». Офицер написал официальную жалобу, и сержант получил пятидневное отстранение от должности. Личный состав ликовал.

По федеральному декретному соглашению копы, имея легионы надсмотрщиков, должны были доносить друг на друга и вредить самим себе. Это была совсем не та жизнь, которой он жил, когда поступил на службу во всемирно знаменитое Управление полиции Лос-Анджелеса. Тогда оно было неоспоримым лидером среди правоохранительных органов крупных городов. В теперешнем мире Брента Хинкла отдел научных исследований требовал анализы мочи даже у сотрудников группы внутренних расследований, выбранных наугад.

Следователь ГВР, работавший на его месте до него, рассказывал, что во времена правления лорда Вольдерморта Ужасного иногда проводилось по шесть заседаний правовой коллегии одновременно, хотя залов заседания было всего пять. Людям приходилось ждать конца заседания в коридорах. Это была очередь страха, и она вызвала к жизни интересный феномен: копы прибегали к помощи адвокатов, которых нанимал профсоюз — Лига защиты полицейских Лос-Анджелеса.

Следователь рассказал ему также, что в то время люди мрачно шутили, будто бы каждую минуту ожидали, что коп, вышедший с заседания правовой коллегии, потеряв работу и пенсию, прыгнет во двор с крыши пятиэтажного Брэдбери-билдинг, окаймленной витой оградой.

В Брэдбери-билдинг, старинном здании на Саут-Бродвей, 304, расположилось внушающее страх Бюро профессиональных стандартов, в котором служили триста сержантов и детективов, включая группу внутренних расследований. Каждому сотруднику ежегодно приходилось расследовать семьсот жалоб наличный состав из девяти тысяч офицеров. Этот отреставрированный шедевр постройки 1893 года с открытыми лифтами, мраморными лестницами и стеклянной крышей фотографировали, вероятно, чаще, чем любое другое здание в Лос-Анджелесе.

Во внутреннем дворе, выложенном мексиканской плиткой и залитом солнечным светом, сняли не одну криминальную драму. Хинкл мог легко представить Роберта Митчума и Богарта, выходящих из офиса на балкон в длинных плащах с погончиками и старомодных шляпах. Он словно наяву видел, как комнатные папоротники в кадках отбрасывали зловещие тени, когда они закуривали сигареты. Брент знал, что сегодня никто не осмелится закурить сигарету в Брэдбери-билдинг, потому что это был Лос-Анджелес двадцать первого века, в котором курение было неполиткорректным проступком, если не преступлением.

В настоящее время Брент Хинкл занимался рассмотрением жалобы против женщины-инструктора в патрульном отделе, чья работа состояла в ежедневном составлении списков и предоставлении их на подпись сержанту. После года бюрократической работы, когда в половине случаев найти начальство было невозможно, женщина решила просто-напросто использовать фиктивное имя и выдуманный служебный номер несуществующего сержанта.

Когда «мошенничество» раскрыли, ее стали преследовать так активно, как не преследовали ни одного фальшивомонетчика. Группа внутренних расследований отправила в управление рукописные оригиналы, чтобы подкрепить обвинение против несчастной женщины, которую начальство вознамерилось уволить. Но оказалось, что для таких нарушений предусмотрен срок давности — один год, поэтому выгнать ее не имели права. Начальство могло лишь перевести женщину в захолустный район, где ей пришлось бы несладко. А ведь она была ветераном с незапятнанной репутацией, которую в конце концов погребла лавина проверок и бумажной работы.

Брент Хинкл и его команда втайне радовались, что женщина-инструктор все же осталась на службе. Как и Брент, почти все из них использовали опыт работы в группе внутренних расследований, чтобы получить повышение, и совсем не были крысятниками, какими представляли их уличные копы. Брент Хинкл частенько повторял: «Мы просто испуганные мыши, попавшие в западню».

Когда их захлестнул поток бесполезных и деморализующих жалоб, поощрявшихся армией деспотичных пришельцев, Брент сказал коллегам:

— Когда я был ребенком и «Драгнет» был одним из самых популярных телесериалов, вступительными словами Джека Уэбба были: «Это город Лос-Анджелес, штат Калифорния. Я здесь работаю… Я коп». Сегодня все мы можем сказать: «Это город Лос-Анджелес, штат Калифорния. Я здесь работаю. Я не коп, а контролер».

Наверное, самым абсурдным расследованием Брента Хинкла за все эти годы стал разбор жалобы, которую официально подала женщина, помешавшаяся на одном копе. Подписанная и оформленная по всем правилам, жалоба гласила: «Он украл мои яичники».

Ее требовалось расследовать полностью, в том числе провести длительные допросы. Необходимо было включить письменное опровержение самого копа, который сказал Бренту:

— Я рад, что ГВР всерьез восприняла ее жалобу. В этом может быть какой-то смысл. В конце концов, вы, парни, определенно пытаетесь лишить меня мужества и почти добились своего.

Наверное, именно в тот момент Брент Хинкл решил поговорить с боссом о переводе в отдел детективов.

Глава 9

К пятой смене, продолжавшейся десять часов, с 17:15 до 4:00, с неоплачиваемым перерывом на еду (код-7) были приписаны около пятидесяти полицейских. Пятеро были женщинами, но троих из них по разным причинам нельзя было использовать на тяжелых работах, и в патруле оставались только две — Баджи и Мэг. А учитывая отгулы и больничные, в обычную ночь на выходные Пророк едва мог найти достаточно людей, чтобы отправить на дежурство шесть или восемь машин. Поэтому, когда сержант из полиции нравов попросил передать ему в подчинение обеих женщин для отлова клиентов проституток в субботу вечером, возник спор.

— У вас самый крупный отдел нравов в городе, — говорил Пророк. — Полдюжины женщин. Почему вы их не используете?

— Под прикрытием работают только две, и обе больны, — сказал сержант из полиции нравов. — Это не будет полноценная операция. Никаких копов на мотоциклах для преследования подозреваемых. Ничего особенного! Нам нужно только пару женщин-полицейских и экипажей прикрытия на несколько часов.

— Почему не привлечете своих женщин-патрульных?

— У нас их трое. Одна в отпуске, одна на легких работах, а одна беременна.

— Почему не используете ее? — спросил Пророк. — Мы же знаем, что на улицах полно клиентов, которые предпочитают беременных. Что-то вроде комплекса мамочки. Наверное, хотят, чтобы их отшлепали.

— Срок беременности недостаточный, чтобы она была заметна, но ее тошнит, словно наш офис — траулер в десятибалльный шторм. Если я попрошу ее выйти на бульвар, она вывалит свой ленч мне на ботинки.

— Вот дерьмо, — сказал Пророк. — Как мы можем следить за порядком в городе, если половину времени следим за собой и письменно доказываем, что мы это делаем?

— На провокационные вопросы не отвечаю, — ответил сержант из отдела нравов. — Так как насчет девушек? Всего на одну ночь.

Когда Пророк спросил Баджи Полк и Мэг Такару, не захотят ли они стать бульварными проститутками на субботнюю ночь, они согласились. Возражал только напарник Баджи, Фаусто Гамбоа.

Фаусто вошел в кабинет, где три начальника занимались бумажной работой. Он был одним из самых старых патрульных в Голливудском участке, поэтому обратился к Пророку по имени.

— Мне это не нравится, Мервин, — сказал он.

— Что тебе не нравится, Фаусто? — спросил Пророк, заранее зная ответ.

— У Баджи дома ребенок.

— Ну и что?

— Иногда у нее выделяется молоко.

— Она справится, Фаусто. Она коп, — заверил его Пророк.

Остальные сержанты делали вид, что не слышат.

— Что, если с ней что-то случится? Кто будет кормить ребенка?

— Никто не позволит, чтобы с ней что-то случилось. А детей не обязательно кормить материнским молоком.

— Вот дерьмо! — сказал Фаусто, повторяя слова Пророка и чувствуя то же, что и он.

После того как Фаусто ушел, Пророк сказал другим двум сержантам:

— Иногда мои идеи работают слишком хорошо. Фаусто не только оправился от хандры, по-моему, он скоро удочерит Баджи Полк. Через пару лет ее ребенок будет называть Фаусто дедушкой.

Козмо Бедросян чувствовал себя гораздо хуже, чем Фаусто Гамбоа: скоро ему предстояло доставить бриллианты Дмитрию в «ГУЛАГ», а перед этим он должен убить этого жалкого наркомана, Фарли Рамсдейла, и его глупую подругу Олив. Утверждение Фарли, что кто-то наблюдает за квартирой Козмо и Айлии, было таким наивным, что Козмо о нем даже не думал. Что касается другого заявления — о том, что он оставил письмо, которое будет доставлено в полицию, если с ним что-то случится, — то оно свидетельствовало лишь о том, что наркоман насмотрелся дурацких фильмов. Даже если письмо существует, пусть полиция докажет, что в нем написана правда, — ведь ни автора, ни его подруги не будет в живых.

Козмо собирался сделать так, чтобы они исчезли, и хотел поговорить об этом с Дмитрием. Дмитрий знает, как заставить человека исчезнуть, но если Дмитрий узнает о наркоманах, он может посчитать их помехой и отменить сделку. Нет, Козмо придется сделать все самому, прибегнув только к помощи Айлии. А это будет непросто. За исключением соперника по банде, которого он застрелил еще в Армении в возрасте восемнадцати лет, Козмо никого не убивал. Здесь, в Америке, он не совершал насильственных преступлений, если не считать ограбления ювелирного магазина. Его преступная деятельность ограничивалась контрабандой наркотиков, которые он не употреблял, и скупкой краденого, а в последние годы — кражей конфиденциальной информации, которой он научился у Цыгана.

Он познакомился с Цыганом в ночном клубе на Сансет-бульваре. Козмо в то время часто заходил в этот клуб, чтобы продать мелкие партии кокаина. Но Цыган ввел его в новый мир. Он показал Козмо, как пойти в отдел транспортных средств с парой документов, украденных из почтовых ящиков обычными воришками, такими, например, как Фарли Рамсдейл. Нужно лишь сказать служащему отдела, что ему необходимо новое водительское удостоверение, потому что он сменил адрес и не может найти права. Служащий спросит номер карты социального страхования, но вряд ли возьмет на себя труд взглянуть на фотографию настоящего владельца прав, чтобы сравнить ее со стоящим перед ним человеком. Он просто возьмет новую фотографию, запишет новый адрес, куда нужно отослать права, и дело сделано.

Козмо с Цыганом обычно использовали адрес дома по соседству, хозяин которого работал днем. Они проверяли почтовый ящик соседа каждый день, пока там не оказывались новые водительские права. Позже, когда служащие отдела транспортных средств начали спрашивать свидетельство о рождении, Козмо узнал, что, имея сведения из украденных писем, можно легко подделать и этот документ.

Козмо с Цыганом так обленились, что, вместо того чтобы ходить в отдел транспортных средств, изготовили шаблон компакт-диска, который распространили среди похитителей конфиденциальной информации. На компакт-диске объяснялось, как получить водительские права, карты социального страхования, страховки на автомобили и другие документы.

Кража номеров кредитных карт стала настоящим золотым дном. С помощью кредитки можно было купить почти все, даже автомобиль, а поскольку владельцы автомагазинов всегда страховали свой бизнес, то они и стали самой легкой добычей. К тому времени когда законный владелец карты получал отчет о состоянии банковского счета, Козмо с Цыганом успевали поменять кредитную карту. Иногда выписка по счету уходила по вымышленному адресу, поэтому законный владелец узнавал о перерасходе на счете, только когда хотел купить что-то ценное.

В то время с Цыганом работала дизайнер интерьеров. Она удивлялась, сколько людей в преуспевающей западной части города небрежно относились к своим старым картам, даже банкоматным, просто бросая их в урну или мусорный ящик. Никто ни о чем не беспокоился. Кредитная компания несла убытки, только если кредитную карту предъявлял лично вор. Если дела прокручивались по Интернету или телефону, кредитная компания не несла никакой ответственности. Банки и кредитные компании долго не подозревали о подобных мошенничествах, а расследования конфиденциальной информации требовали столько бумажной работы, что полиция с ней не справлялась.

Некоторое время Козмо с Цыганом работали так успешно, что надеялись завязать связи с русскими. Их сообщники в Восточной Европе взламывали защиту банков и кредитных компаний, узнавали номера кредитных карт, после чего заказывали в Китае высококачественные штампы для тиснения и кодовые магнитные полоски. Козмо и Цыган работали в интернет-кафе или по телефону, заказывая товар на адреса, которые они выслеживали. Служба доставки оставляла посылки на крыльце, пока хозяин был на работе, и Козмо подбирал их, пока Цыган ждал в машине. Хозяин оказывался в шоке, когда через несколько месяцев появлялась полиция с ордером на обыск и требованием вернуть украденную собственность.

Затем в один прекрасный день Цыган с дизайнером перебрались в Нью-Йорк, не предупредив об этом Козмо. И тут ничего нельзя было поделать. Козмо продолжал влачить жалкое существование, в то время как Цыган несся по жизни, словно на гоночном автомобиле. Он связался с наркоманами и работал в интернет-кафе. Два раза его чуть не арестовали. Теперь, когда почти каждый занимался кражей конфиденциальной информации, он начал терять уверенность в себе.

Надежда появилась вместе с пачкой почты, украденной Фарли Рамсдейлом, в которой Козмо нашел письмо о бриллиантах. Он совершил первое насильственное преступление в Америке и был ошеломлен, обнаружив, что это ему понравилось. Его взволновали ощущение власти над хозяином ювелирного магазина, страх в его глазах, его рыдания. Козмо полностью контролировал ситуацию и мог распоряжаться жизнью человека. Это ощущение он не мог передать словами, но думал, что Айлия его тоже испытала. Если появится еще одна возможность безопасного и прибыльного вооруженного ограбления, он знал, что воспользуется ею.

Но его первоочередной заботой были Фарли Рамсдейл и Олив. Козмо боялся, что Айлия откажется участвовать в убийстве, и постоянно спрашивал себя, способна ли она на это. Он не заводил с ней разговора о двух наркоманах с того дня, как они пришли к нему с угрозами. Козмо чувствовал, что Айлия знает, как нужно поступить, но хочет, чтобы он сделал это один. Но так не пойдет. Он не мог решить проблему в одиночку. Наркоманы ему не доверяли. Айлия — очень умная женщина, поэтому необходимо выработать план с ее участием.

Нейт Вайс по прозвищу Голливуд и Уэсли Драбб переживали еще одну беспокойную ночь — ночь странных вызовов. Это всегда случалось, когда над бульваром и его окрестностями стояла полная луна.

Кстати, Пророк, прочитавший за свою долгую жизнь не одну книгу, предупредил их на инструктаже:

— Сегодня полная луна. Голливудская луна. В такую ночь наши сограждане ведут себя импульсивно, находясь в состоянии тихого помешательства. Завтра на инструктаже поделимся историями и наградим Премией тихого помешательства экипаж, который расскажет наиболее занимательную историю. — Он помолчал и добавил: — Будьте осторожней, осторожней на улицах!

Ссадины на лице Нейта, оставшиеся после драки с ветераном Вьетнама, почти зажили, но он в душе жалел, что не удалось поучить психа уму-разуму. Синяк под глазом стоил ему работы в массовке малобюджетного фильма, снимавшегося в Уэствуде.

Уэсли опять сидел за рулем и, поскольку его защищал Пророк, надеялся, что не получит дисциплинарного взыскания за то, что позволил угнать и разбить автомобиль маленькому бандиту. Того еще не задержали, но личность его детективы уже установили. Пророк написал в отчете, что оплошность Уэсли, который, выпрыгнув из машины, не выключил мотор и не вынул ключи, была вполне объяснимой: ведь ему было необходимо срочно задержать опасного правонарушителя.

Нейт Голливуд заверил Уэсли, что поскольку его практика только что закончилась, его не уволят, но на несколько дней отстранят от работы без сохранения содержания.

— Прощение можно получить в церкви, храме или у Пророка, но оно не предусмотрено федеральным декретным соглашением, — сказал он.

Первый очень странный вызов они получили ранним вечером на Сикамор-стрит, в нескольких кварталах от Мелроуз-авеню. Он поступил от девяностопятилетней старухи в выцветшем платье, сидевшей в кресле-качалке на крыльце и гладившей черно-рыжего кота. Она заявила, что мужчина, живший в белом оштукатуренном коттедже через улицу, не появлялся несколько недель.

Она была такой старой и сморщенной, что ее пергаментная кожа просвечивала, а бесцветные волосы почти вылезли. Худые ноги были обмотаны эластичными бинтами, и хотя она явно была инвалидом, но вышла на тротуар без посторонней помощи.

— Мы пили с ним чай с печеньем, — сказала она. — А теперь он не приходит, но приходит его кошка, и я кормлю ее каждый день.

Нейт Голливуд подмигнул Уэсли, похлопал старушку по плечу и сказал:

— Не беспокойтесь. Мы проверим дом, убедимся, что ваш сосед в порядке, и скажем, чтобы он зашел выпить с вами чаю и поблагодарил за то, что вы несколько недель кормили кошку.

— Спасибо, офицер, — поблагодарила она и вернулась в кресло-качалку.

Нейт Голливуд с Уэсли перешли улицу и поднялись на крыльцо. Нескольких футов газона, отделявших дом от тротуара, давно не касалась человеческая рука. Земля иссохла и растрескалась, на ней не росло ничего, кроме сорняков. Но в этом не было ничего необычного, потому что на улице стояло еще несколько таких же неухоженных маленьких домиков.

Нейт Голливуд постучал в дверь и, не получив ответа, сказал:

— Мужик, наверное, уехал отдохнуть. Старушка перепутала несколько недель с несколькими днями.

Или, как оказалось, с несколькими годами.

Уэсли Драбб приоткрыл прорезь для почты, заглянул внутрь и присвистнул:

— Взгляни-ка на это, напарник.

Нейт заглянул в щель и увидел огромную груду почты. В основном это была «макулатура», она полностью покрывала пол маленькой прихожей.

— Давай проверим заднюю дверь, — сказал Нейт.

Дверь оказалась не заперта. Нейт ожидал найти в доме мертвого мужчину, но внутри не было специфического трупного запаха — совсем не было. Они прошли через крохотную кухню в гостиную и обнаружили его там сидящим в кресле в цветастой рубашке и брюках цвета хаки.

Он иссох еще больше, чем его бывшая подруга-соседка. Глаза или то, что от них осталось, были открыты. Он явно носил бороду, но она отвалилась и упала на грудь вместе с большинством остальных волос на голове, а оставшиеся свисали с нее высохшими пучками. Рядом с креслом стоял сервировочный столик, на нем лежали пульт дистанционного управления, телепрограмма и два пузырька с сердечными лекарствами.

Уэсли проверил газовые горелки и краны, но все было выключено. На кухонном столе лежали неиспользованные билеты на Гавайи, и это объясняло цветастую рубашку: он готовился к отпуску.

Нейт нагнулся над телепрограммой и проверил дату. Телепрограмма устарела на два года и три месяца.

Уэсли предположил, что было совершено преступление, поскольку у мужчины отсутствовала левая нога.

Нейт заглянул в угол за маленькой софой — она лежала там, возле дверцы для животных, через которую кошка могла выходить на улицу, не беспокоя хозяина. На ноге почти не осталось мяса — только обрывки красного носка, висящие на кости.

— Хорошо, что у него не было собаки, — сказал Нейт. — Если бы бабушка нашла это на своем крыльце, у нее самой случился бы сердечный приступ.

— Вызывать «скорую»? — спросил Уэсли.

— Нет, только команду коронера. Я на все сто уверен, что он мертв, — ответил Нейт Голливуд.

Когда экипажи в конце смены вернулись в участок и начали сравнивать то, что произошло в ночь полнолуния, все согласились, что Премией тихого помешательства, бесспорно, нужно наградить Мэг Такару и Бенни Брюстера. Эта история началась, когда хозяйка дома, расположенного к западу от бульвара Лос-Фелис, подняла телефонную трубку, набрала 911 и заявила, что ее соседка зовет на помощь.

— Ее дверь заперта! Поторопитесь!

Мэг с Бенни приняли вызов по коду-3, включили проблесковые маячки и сирену и помчались. Когда они подъехали к зловещему двухэтажному дому, с улицы раздавались крики:

— Помогите! Помогите! Помогите мне, пожалуйста!

Они подбежали к парадной двери и обнаружили, что она заперта. Мэг отошла в сторону, а Бенни Брюстер ударил ногой, расколов коробку и выбив дверь, так что она ударилась о стену.

Как только они ворвались в дом, крики о помощи усилились.

— Помогите мне, ради Бога! Помогите мне! Помогите!

Мэг с Бенни бегом поднялись по лестнице, слыша, как на улице захлопали дверцы машин: это подъехали Фаусто с Баджи и еще два экипажа. Дверь спальни была приоткрыта, и Мэг встала с одной стороны, а Бенни с другой. Как настоящие копы, они инстинктивно сжали рукоятки пистолетов.

Мэг носком ботинка открыла дверь. На некоторое время воцарилась такая тишина, что они слышали громкое тиканье старинных напольных часов — маятник качался вперед и назад, вперед и назад.

Затем в дальнем углу огромной спальни раздался голос:

— Помогите мне! Помогите мне! Помогите мне!

Мэг и Бенни автоматически приняли стойку и увидели женщину. Это была пятидесятипятилетняя, жутко искалеченная артритом инвалидка, которую сын-холостяк оставил на ночь одну. Она сидела в инвалидном кресле рядом с маленьким круглым столиком у окна, где, несомненно, проводила многие часы, глядя на улицу внизу.

В одной руке она держала самозарядный пистолет тридцать второго калибра, в другой — пустой магазин. Патроны к нему были рассыпаны по полу там, где она их уронила.

На ее щеках застыли слезы. Женщина закричала им:

— Помогите мне! Пожалуйста, помогите мне зарядить эту штуку! А потом убирайтесь!

В ту ночь в Голливудском участке сверхурочно работали два детектива. Одним из них была Энди Маккрей, завершавшая работу, которая началась несколько недель назад, когда она подменила отсутствовавшего детектива по преступлениям на сексуальной почве. Но она нисколько не жалела об этом, потому что впервые за годы работы раскрыла двойное убийство, о котором вначале даже не подозревала.

Мальчишка из Рино сидел в тюрьме для несовершеннолетних, ожидая слушаний по своему делу. Но главное заключалось в том, что его неоднократно судимого сорокалетнего сообщника, Мелвина Симпсона, приехавшего в Рино развлечься и поиграть, должны были обвинить в преднамеренном групповом убийстве.

Теперь Симпсоном заинтересовались детективы из Лос-Анджелеса, поскольку выяснилось, что он пробыл в их городе целую неделю. У него не было работы, но имелось достаточно денег, чтобы играть в обоих городах, а кроме того, оказалось, что в день, когда Симпсон выехал из гостиницы, на придорожной площадке недалеко от Лос-Анджелеса был убит и ограблен инженер по информационным технологиям, ехавший на конференцию.

Результаты баллистической экспертизы еще не были готовы, но Энди возлагала на нее большие надежды. Об этом не стыдно рассказать на устном экзамене на звание лейтенанта. Об этом может даже написать «Лос-Анджелес таймс», однако сейчас ее никто не читает, поэтому не стоило и беспокоиться.

Другим детективом, работавшим в ту ночь, был Виктор Черненко, сорокатрехлетний эмигрант из Украины и один из двух работавших в Голливудском участке полицейских, недавно получивших американское гражданство. Второй приехал из Мексики, из города Гвадалахара. У Виктора были копна жестких темных волос, которые он называл непослушными, широкое славянское лицо и такая толстая шея, что от воротника его рубашки постоянно отрывались пуговицы.

Однажды, когда команду по расследованию ограблений вызвали в клинику в восточном Голливуде, чтобы допросить жертву грабителя, специализировавшегося на дамских сумочках, сестра в приемном покое, увидев Виктора, сказала ожидавшей такси женщине:

— Приехала ваша машина.

Он был одним из самых преданных и трудолюбивых копов, встречавшихся Энди Маккрей, и всегда был готов прийти на помощь.

Виктор иммигрировал в Америку в сентябре 1991 года, через месяц после переворота, приведшего к распаду СССР. В то время он служил в Советской Армии в звании капитана. О его таинственном выезде из СССР было мало известно. Говорили, что он бежал с ценной разведывательной информацией и был привезен в Лос-Анджелес агентами ЦРУ. А может быть, это была неправда. Никто ничего толком не знал, а Виктору, похоже, нравилась таинственность.

К его помощи обращалось управление полиции, если требовался переводчик с русского или следователь со знанием русского языка, в результате он стал хорошо известной фигурой среди местных гангстеров, прибывших из-за «железного занавеса». Именно поэтому Виктор в тот день работал допоздна. Его назначили в помощь группе, расследовавшей «грабеж с гранатой», как стали называть ограбление ювелирного магазина. Виктор беседовал с каждым эмигрантом, которого знал лично и который хоть каким-то образом мог быть связан с так называемой русской мафией. А это понятие включало всех преступников — выходцев из Восточного блока, в том числе югославов, албанцев, хорватов и сербов.

Виктор получил хорошее образование на Украине, а позже в России. Благодаря знанию английского языка ему присвоили звание капитана раньше, чем его одногодкам, но в СССР он не изучал идиомы и теперь вечно в них путался. Тем вечером Энди дважды предлагала ему кофе, но он вежливо отказывался, и тогда она предложила принести ему чашку чая.

Назвав ее, как всегда, полным именем, он ответил:

— Спасибо, Андреа. Это будет к месту.

Во время работы в Лос-Анджелесе Виктор Черненко обнаружил одно сходство между жизнью в бывшем СССР и в Лос-Анджелесе, между командной и рыночной экономикой — это был громадный объем бизнеса, принадлежавший представителям субкультуры, людям, о которых, кроме полиции, никто ничего не знал. Он был поражен волной краж конфиденциальной информации, прокатившейся по Лос-Анджелесу и по всей стране, и хотя голливудские детективы их не расследовали, передавая специализированным подразделениям, почти каждый, с кем Виктор контактировал в голливудском преступном мире, так или иначе был связан с поддельными или крадеными документами.

После нескольких разговоров с жертвой нападения Сэмми Танампаем, а также с отцом Сэмми Виктор убедился, что они не были связаны ни с русскими гангстерами, ни с русскими проститутками. Сэмми Танампай был уверен, что напавшая на него женщина говорила с русским или очень похожим акцентом. Так говорили русские эмигранты, селившиеся в дешевых квартирах, которые его отец часто сдавал в тайском квартале.

Во время повторного допроса Сэмми сказал Виктору Черненко:

— Мужчина почти не разговаривал, поэтому я не могу быть уверен, но акцент женщины был похож на ваш.

Чем больше Виктор думал об этих русских — если они вообще были русскими, — чем больше сведений собирал о бриллиантах, тем сильнее укреплялся во мнении, что ограбление могла спровоцировать обыкновенная кража почты. Потягивая чай, который принесла ему Энди, он решил еще раз позвонить Танампаю.

— Вы посылали кому-нибудь письма о бриллиантах? — спросил он Сэмми, когда жена подозвала того к телефону.

— Не посылал. Нет.

— Может быть, посылал отец?

— Зачем ему это?

— Например, сообщить клиенту о поступивших к вам бриллиантах.

Сэмми задумался и наконец ответил:

— Да. Отец писал о бриллиантах клиенту в Сан-Франциско. Он говорил мне об этом.

— Вы знаете, в какой ящик он бросал письма? — спросил Виктор.

— Их отправлял я, — ответил Сэмми. — Я опустил их в ящик на Гоуэр-стрит, в нескольких кварталах от Голливудского бульвара. Я сделал это по дороге в детский сад, откуда должен был забрать детей. Это важно?

— Письма из почтовых ящиков воруют, — объяснил Виктор.

Когда он повесил трубку, Энди с любопытством спросила:

— Ну и насколько вы продвинулись в расследовании ограбления ювелирного магазина?

Виктор с улыбкой ответил:

— Завтра я буду знать, сколько бездомных ошивается в районе Гоуэр-стрит и Голливудского бульвара.

— Зачем? — спросила Энди. — Вы же не думаете, что такое сложное ограбление мог совершить бездомный.

Улыбка Виктора стала еще шире.

— Нет, Андреа, но бездомные могут украсть почту. Кроме того, бездомные видят все, что происходит, но никто не видит бездомных, которые живут даже ниже уровня субкультуры. Мои русские грабители считают себя очень умными, но думаю, скоро они поймут, что не смогли нас одурачить.

Одной из причин, по которой Баджи Полк и Мэг Такара вышли на бульвар в субботу вечером, была статистическая программа «Компстат», показавшая, что слишком много клиентов проституток становятся жертвами грабителей или самих проституток. И все знали, что о многих грабежах в полицию не сообщают, потому что клиенты — люди семейные и не хотят, чтобы жена узнала, куда они ходят после работы.

«Компстат» была программой нынешнего шефа полиции, которую он реализовал, будучи еще полицейским комиссаром Управления полиции Нью-Йорка, и которая, по его утверждению, снизила уровень преступности в этом городе. Однако падение уровня преступности происходило по всей Америке по демографическим причинам, а не благодаря программе. Тем не менее никто не выражал сомнения вслух, все поддержали «Компстат», по крайней мере вслух похвалили детище большого босса.

Брент Хинкл из группы внутренних расследований считал, что программа, возможно, могла быть полезной в Нью-Йорке с его тридцатью тысячами полицейских, может быть, даже в Бостоне, где шеф полиции начинал уличным копом. Возможно, она пригодилась бы во многих городах с жесткой вертикальной структурой, где различаются уровни жизни и работы горожан. Но в котловине Лос-Анджелеса люди жили по-другому — они все время кочевали и мигрировали. Здесь никто не знал имени своего соседа. Здесь люди работали и жили близко к земле, имея постоянный доступ к автомобилям. У каждого была машина, бесплатные автострады пересекали жилые районы и деловые кварталы. Здесь всего девять тысяч копов должны были поддерживать порядок на более чем одном миллионе двухстах тысячах квадратных километрах.

Когда в Лос-Анджелесе совершалось преступление, правонарушитель мог спокойно удалиться на несколько кварталов или миль от этого места, прежде чем диспетчер успевал передать вызов свободной машине. Если ему удавалось ее найти. Потому что в Управлении полиции Лос-Анджелеса не насчитывалось и половины необходимого числа копов, чтобы бороться с текущим уровнем преступности.

Несколько раз Бренту Хинклу удавалось видеть «Компстат» в действии в течение первых двух лет после прибытия нового шефа полиции. Шеф, вероятно, чувствуя себя на Западном побережье немного неуверенно, привез с собой из Нью-Йорка закадычного друга-журналиста, никогда не служившего в полиции. Он вручил этому журналисту специальный жетон полицейского с надписью «Руководитель бюро» и разрешение на ношение оружия, как настоящему копу. Парень оказался безобидным, теперь он уже уехал, а шеф полиции акклиматизировался и почувствовал себя увереннее. Но «Компстат» осталась.

Шеф также привез с собой несколько ушедших в отставку копов, словно желая воссоздать Нью-Йорк в Лос-Анджелесе. Они устраивали маленькие слайд-шоу перед двумя или тремя капитанами, призванными отвечать на вопросы. На слайде показывали фотографию жилого дома, и один из нью-йоркских отставников с громким голосом и акцентом уроженца Бронкса вставал перед капитанами и спрашивал:

— Расскажите о проблемах преступности в этом месте.

Разумеется, ни один из капитанов не имел ни малейшего понятия о проблемах преступности в этом месте и даже не знал, где находилось «это место». Двухэтажный жилой дом? В каждом участке таких были сотни, если не тысячи.

А второй отставник, возможно, с бруклинским акцентом, наклонялся к ним и орал:

— Ограбление, которое произошло здесь в пятницу днем, является случайным или показывает тенденцию?

И потный, заикающийся капитан гадал, что делать — попробовать угадать или молиться о том, чтобы произошло землетрясение.

Однако Брент Хинкл узнал, что некоторые в управлении обожают «Компстат». Это были уличные копы, ненавидевшие своих капитанов. Они сияли, услышав, как их боссы превращались в желе, когда грубые ньюйоркцы начинали брызгать на них слюной. По крайней мере так говорили копы, жалевшие, что не могли присутствовать при том, как начальство само оказывалось в том дерьме, которое тоннами сваливало наличный состав. Уличные копы с удовольствием заплатили бы за билеты на этот спектакль.

Что до Голливудского участка, то здесь считали, что поскольку новый шеф полиции совсем не был похож на лорда Волдеморта, уже за одно это следовало благодарить Господа. Он заботился о том, чтобы снизить уровень преступности и сократить время прибытия на место преступления. И не просто болтал о моральном состоянии личного состава: он разрешил детективам пользоваться служебными машинами, когда они возвращались с вызова домой, а не ездить только на личном транспорте. И, что тоже немаловажно, шеф полиции одобрил сжатые графики работы, которые ненавидел лорд Волдеморт и которые позволяли копам отрабатывать четыре десятичасовые смены в неделю или три двенадцатичасовые вместо старых девятичасовых. Таким образом, копы Управления полиции Лос-Анджелеса, большинство из которых не могли себе позволить жить в городе и приезжали издалека, могли проводить дома три или четыре дня и подрабатывать в местных отделах.

Что же касается «Компстата», то здесь уличные копы были фаталистами, философски воспринимая неконтролируемую природу жизни полицейского. В один прекрасный день на инструктаже Пророк, достаточно старый и прослуживший столько, что мог позволить себе говорить правду, когда ее не осмеливался говорить ни кто другой, задал лейтенанту риторический вопрос:

— Почему бы начальству не перестать потеть над «Компстатом»? Это же просто набор карт и графиков, сгенерированных компьютером. Дайте шефу немного времени, чтобы устроиться в новом голливудском доме и сходить на несколько коктейлей на Беверли-Хиллз, которые обслуживает Вольфганг Пак. Подождите, пока он присмотрится к хорошо заряженному оружию массового обольщения. Он забудет о дерьме, которое привез с Восточного побережья, и станет таким же голливудцем, как все клоуны из городского совета.

Когда Брента Хинкла наконец перевели, он был вне себя от радости. Он надеялся попасть в детективный отдел Голливудского участка и несколько месяцев назад прошел неофициальное собеседование с их лейтенантом. Брент также разговаривал с начальником детективов Ван-Найсского участка, на территории которого жил, и лейтенантом детективов западного Лос-Анджелеса и был уверен, что получит назначение в один из трех отделов.

Когда он вышел на работу, ему сказали, что он будет работать в отделе по расследованию ограблений, по крайней мере пока, и показали помещения детективного отдела. Он обнаружил, что знаком с полудюжиной сотрудников, и поинтересовался, где остальные. Брент насчитал двадцать два человека, которые работали в своих клетушках за компьютерами, сидя за маленькими металлическими письменными столами, разделенными метровыми картонными перегородками.

— Несколько человек в отгуле, — сказала ему Энди Маккрей, — но это почти все, что у нас есть. По штату нам положено пятьдесят человек, но у нас в два раза меньше. Когда-то по кражам автомобилей работали десять человек, теперь — двое.

— Везде так, — сказал Брент. — Сегодня никто не хочет быть копом.

— Особенно в Управлении полиции Лос-Анджелеса, — согласилась Энди. — Вы должны знать причины. Вы только что пришли из отдела внутренней безопасности.

— Не так громко, — сказал он, прижав палец к губам. — Мне бы не хотелось, чтобы в участке знали, что я два года провел в «крысиной команде».

— Это останется секретом, — сказала Энди, отметив его приятную улыбку и очень красивые зеленые глаза.

— Где же моя команда? — спросил он Энди, пытаясь угадать ее возраст и заметив, что она не носит обручального кольца.

— Прямо за вашей спиной, — ответила она.

Он обернулся и тут же почувствовал энергичное украинское рукопожатие Виктора Черненко.

— Обычно я не вхожу в команду детективов по ограблениям, — сказал Виктор, — но я украинец, поэтому сейчас работаю в этом отделе по «грабежу с гранатой». Садитесь, и мы поговорим о русских грабителях.

— Вам понравится это дело, — сказала Энди, покоренная улыбкой Брента. — Виктор очень тщательно проводит расследование.

— Спасибо, Андреа, — застенчиво поблагодарил Виктор. — Я изо всех сил старался не оставить ни одного камня неперевернутым.

Пророк решил, что, возможно, он сам должен получить Премию тихого помешательства в эту ночь полнолуния. Он только что вернулся с перерыва и ощущал сильнейшую изжогу после двух жирных гамбургеров с жареной картошкой, когда вошедший дежурный сказал:

— Сержант, по-моему, вы сами должны поговорить с этим парнем. Он ждет на телефоне, просит сержанта.

— Ты можешь выяснить, что ему нужно? — спросил Пророк, ища в ящике письменного стола таблетки антацида.

— Он мне не говорит. Утверждает, что он священник.

— О, черт! — воскликнул Пророк. — Его зовут не отец Уильям?

— Откуда вы знаете?

— Это все голливудская луна. Он продержит меня на телефоне не меньше часа. Ладно, я с ним поговорю. — Пророк взял трубку и спросил: — Что тревожит вас на этот раз, отец Уильям?

Звонивший ответил:

— Сержант, пожалуйста, немедленно пришлите двух сильных молодых офицеров! Меня нужно арестовать, заковать в наручники и унизить! Это срочно!

Глава 10

В субботу 3 июня офицера Кристину Рипатти из Юго-Западного участка ранил бывший заключенный, только что ограбивший автозаправочную станцию. Ее напарник убил грабителя, но в тот момент, когда он оказывал помощь раненой полицейской, на него напали местные бандиты. Пуля попала Рипатти в позвоночник, и у нее отнялись ноги. Фаусто, узнав, что у тридцатитрехлетней полицейской тоже была маленькая дочь, начал страдать по поводу предстоящей миссии своей напарницы.

Когда подошел субботний вечер, Баджи и Мэг приветствовали свистом во всех концах участка. Баджи усмехалась, показывала средний палец и пыталась выглядеть уверенно. Она надела открытый бюстгальтер (что было не совсем удобно, учитывая ее состояние), светло-зеленую кофточку с глубоким вырезом, короткий жилет, чтобы скрыть микрофон и провода, и обтягивающую юбку, которую она одолжила у молодой соседки.

Соседку увлекла идея маскарада, и она настояла, чтобы Баджи надела туфли на семисантиметровых тонких каблуках, принадлежавшие ее матери. Туфли подошли, потому что, несмотря на свой рост, Баджи носила маленький размер обуви. Ансамбль дополняла зеленая сумочка через плечо. Баджи нанесла толстый слой косметики, накрасила губы самой яркой помадой и не пожалела подводки для глаз. Короткая светлая косичка была расчесана и обрызгана блестками.

Капитан Смоллет осмотрел ее с ног до головы и сказал Капитану Сильверу:

— Да, старик, вот это класс!

Фаусто неодобрительно посмотрел на нее, вынул из кармана короткий пятизарядный револьвер и велел:

— Положи его в сумочку.

— Мне он не нужен, Фаусто, — сказала Баджи. — За мной будет наблюдать команда прикрытия.

— Сделай, как я прошу. Пожалуйста.

Поскольку Фаусто впервые попросил ее о чем-то, Баджи взяла револьвер и заметила, что он смотрит на ее горло и грудь. Расстегнув изящную золотую цепочку с образком, она отдала их ему со словами:

— Какая шлюха носит такие вещи? Пусть они побудут у тебя.

Фаусто посмотрел на образок.

— Кто это?

— Святой Михаил, покровитель полицейских.

Он протянул образок ей и посоветовал:

— Держи его в сумочке рядом с оружием.

Мэг, не такая худая, как Баджи, и почти на голову ниже, обладала всеми прелестями женского тела. Для себя она выбрала образ «госпожи» с хлыстом: на ней были черная водолазка, черные шорты, высокие пластиковые сапоги, купленные специально для этого случая, и висячие пластиковые серьги. Блестящие черные волосы она собрала в тугой узел. Весь ее вид говорил: «Я сделаю тебе больно, но не слишком». Когда остальные копы из смены свистели вслед Мэг, она принимала эффектную позу и посылала им взгляды, говорящие: «Как тебе понравится, если я тебя исхлестаю?»

Копы из полиции нравов увели позаимствованных агентов под прикрытием к себе в отдел, чтобы прикрепить на их одежду микрофоны и рассказать о тонкостях статьи 647b уголовного кодекса, предусматривающей наказание за предложение секса за деньги. Приманка должна была оставаться пассивной, не провоцируя клиентов на уголовно наказуемое деяние. В то же время было известно, что самые хитрые постараются сделать так, чтобы предложение исходило от девушки, поскольку провокация сделает арест недействительным, когда окажется, что под проститутку маскировалась женщина-коп.

После инструктажа Пророк отвел Фаусто Гамбоа в сторону и тихо сказал:

— Фаусто, сегодня держись подальше от Баджи. Серьезно. Начнешь ездить по бульвару на патрульной машине, провалишь операцию.

— Все, что я могу сказать, — это нельзя поручать такую работу молодой матери, — проворчал Фаусто, потом повернулся и зашагал к напарнику — Бенни Брюстеру, с которым должен был работать этой ночью.

Баджи с Мэг уселись на заднее сиденье машины полиции нравов, и та направилась в восточную часть Сансет-бульвара. Мэг, которая уже участвовала в такой операции, и Баджи, никогда не работавшая под прикрытием, старались отвлечься болтовней. Им предстояло выйти на сцену, найти клиентов и ждать команды режиссера из полиции нравов, помня, что их роль несет в себе элемент опасности, которой не приходится подвергать себя высокооплачиваемым голливудским исполнителям. Обе женщины жаждали сыграть свою роль как можно лучше. Они были умными, честолюбивыми молодыми копами.

Баджи заметила, что ее руки дрожат, и спрятала их под зеленой пластиковой сумкой. Ей стало интересно, нервничает ли Мэг так же, как она, поэтому, чтобы успокоиться, она сказала:

— Я хотела надеть коротенький топ, но подумала, что некуда будет спрятать провода.

— А я хотела открыть колечко на пупке, — призналась Мэг. — Но тоже подумала, что некуда будет спрятать микрофон. Мне все еще нравится кольцо, но я рада, что не поддалась искушению сделать татуировку в виде маленькой бабочки над копчиком, когда они были в моде.

— Я тоже, — сказала Баджи, обнаружив, что ее успокаивает простой девичий разговор. — Я даже подумываю снять кольцо. Его натирает ремень. Ранка заживала почти год.

— Мое тоже натирало, — сказала Мэг, — но теперь, прежде чем отправиться на работу, я подкладываю под него ватку и лейкопластырь.

— Я сделала пирсинг сразу после работы, — сказала Баджи. — А в то время я постоянно носила форму, чтобы успеть на занятия по биологии в городском колледже. Надо было видеть того парня, когда я сняла портупею. Он уставился на меня во все глаза: коп и вешает себе кольцо на живот? Руки у него не переставали трястись.

Женщины рассмеялись, а Симмонс, старший коп, повернулся к своему напарнику Лейну, сидевшему на пассажирском сиденье, и заметил:

— Поп-культура определенно добралась до управления полиции.

Прежде чем их высадили в разных кварталах на Сансет-бульваре, старший коп из полиции нравов обратился к Мэг:

— Высаживаемся в порядке предпочтения: вначале проститутки-азиатки, за ними белые.

— Извини, Баджи, — пролепетала Мэг с натянутой улыбкой.

— Спорим, я поймаю больше, — произнесла Баджи не менее напряженно. — Соберу всех карликов, мечтающих переспать с высокой блондинкой.

— Пока что я хочу, чтобы вы разошлись по разным кварталам, — сказал Симмонс. — Здесь дежурят две команды в форме, чтобы остановить клиентов сразу же, как те сделают вам предложение, и две команды прикрытия, включая нас. Одна уже наблюдает за обоими кварталами. У вас могут появиться конкурентки, они подойдут и будут задавать вопросы, подозревая, что вы копы. Вы обе выглядите слишком здоровыми.

— Я легко могу выглядеть больной, — сказала Баджи.

— Не помешает ли нашей игре, если нас разоблачит какая-нибудь проститутка? — спросила Мэг.

— Нет, — ответил Симмонс. — Они просто переберутся на несколько кварталов восточнее и будут держаться от вас подальше. Проститутки знают, что если вы — приманка, мы рядом и наблюдаем за вами.

— Большинство клиентов — настоящие отморозки, — сказал Лейн, — но сейчас, когда вечер только начался, вы можете поймать и обыкновенного бизнесмена, возвращающегося с работы из центра. Они знают, что лучшие проститутки работают на Сансет-бульваре, и время от времени заруливают сюда, чтобы трахнуться по-быстрому.

— Я не слишком долго работаю в Голливуде, но участвовала в рейдах и перевозила транссексуалов. Один из них может узнать меня.

— Трансики в основном работают на бульваре Санта-Моника, — успокоил Симмонс. — Они делают хороший бизнес с условно освобожденными, которым нравятся педерасты, потому что они привыкли к ним за решеткой. Трансики все подряд больные. Они не колются, опасаясь СПИДа, зато накуриваются «снежка» и устраивают оргии. Разве это имеет смысл? Амфетамин — эротический наркотик. Не советую даже пожимать руку транссексуалу, не надев перчатки.

Зная, что это первая операция Баджи, Лей посоветовал ей:

— Если увидите на бульваре проститутку-азиатку, она может оказаться транссексуалом. Иногда азиатские трансики делают здесь хорошие деньги, потому что могут обмануть нормальных клиентов. «Гусиная кожа» от бритья волос на ногах у них не так заметна. Они приезжают перед закрытием бара, когда клиенты слишком пьяны. Но всех транссексуалов следует рассматривать как опасных преступников. Если появляется возможность, они угоняют машину клиента, а большинство клиентов не хотят признаваться в том, при каких обстоятельствах она была угнана, поэтому транссексуалы редко выступают в качестве подозреваемых.

— Просто по возможности избегайте всех других проституток — будь то обычные или транссексуалы, — добавил Симмонс.

— Что значит «других проституток»? — подозрительно спросила Баджи.

— Извини, но вы выглядите так убедительно, что я совсем запутался, — начал оправдываться Симмонс.

Когда женщин высадили за полквартала от бульвара, он посоветовал:

— Если подойдет черный клиент, говорите с ним невозмутимо и свысока. Это может быть один из сутенеров с Уилширского бульвара, проверяющий конкурентов или решивший забраться на чужую территорию. Он может попытаться запугать вас или пригласит к себе, и нам очень хотелось бы, чтобы такое случилось, но ни при каких обстоятельствах не сходите с тротуара. Ни в коем случае не садитесь в машину. И запомните: нередко связь затрудняют помехи, и мы не можем разобрать, что говорит клиент, поэтому ориентируемся по вашим словам. Иногда передатчик вообще отказывает. Если начнутся неприятности, кодовое слово — «ловкач». Используйте его в предложении, и мы примчимся на помощь. При необходимости просто выкрикните его. Не забудьте: «ловкач».

После всего этого обе женщины, выйдя из машины, опять занервничали. Каждая произнесла несколько слов, склонив голову к груди, и услышала, как команда прикрытия докладывает Симмонсу и Лейну на своей частоте:

— Прием четкий и ясный.

Старший коп, явно более озабоченный безопасностью, сказал:

— Поймите меня правильно. Я не сторонник дискриминации по половому признаку, но всегда говорю новым полицейским, работающим под прикрытием, чтобы они зря не рисковали. Вы, конечно, опытные копы, но все же вы женщины.

— Не смешите меня, — неуверенно произнесла Баджи.

Молодой коп скомандовал:

— Поехали!

Обе женщины в течение десяти минут легко взяли первых клиентов. Баджи обменялась взглядом с рабочим в пикапе «дженерал моторс». Он обогнул квартал, потом съехал с Сансет-бульвара и припарковался. Баджи подошла к машине, проговаривая про себя слова, которые не позволят обвинить ее в провокации. Но она зря беспокоилась.

Едва она наклонилась к пассажирскому окну, как он сказал:

— У меня нет времени ни для чего, кроме очень приятного отсоса. Я не хочу в мотель. Если ты согласна сделать это в переулке за углом, я заплачу сорок баксов. Если нет, до свидания.

Баджи была поражена тем, как быстро и легко все произошло. Никаких туманных намеков, никакой игры слов, чтобы убедиться, что она не коп. Ничего. Она даже не сразу придумала, что ответить, но потом сказала:

— Хорошо, остановись рядом с автостоянкой, я подойду.

И это было все, что ей оставалось сделать, да еще подать сигнал, что сделка завершена, почесав колено. Менее чем через минуту черно-белая патрульная машина третьей смены с визгом остановилась за машиной рабочего, осветила ее проблесковым маячком, посигналила, и через десять минут все было закончено. Клиента отвезли в мобильный командный пункт — большой автофургон, припаркованный в двух кварталах от Сансет-бульвара.

На передвижном командном пункте стояли скамейки для задержанных, несколько раскладных столиков для составления протоколов и компьютерное оборудование, чтобы взять отпечатки пальцев и сфотографировать ошарашенного клиента. После этого его могли отпустить. Если он отказывался предоставить сведения о себе или если открывались другие факты, например, серьезные правонарушения в прошлом или хранение наркотиков, клиента отвозили в Голливудский участок, где подвергали аресту.

Если задержанного отпускали, он находил свой автомобиль рядом с командным пунктом, куда его подгонял полицейский в форме, но не мог уехать на нем домой. Автомобили, как правило, изымали, поскольку в отделе городского прокурора считали это действенным сдерживающим фактором против распространения проституции.

Баджи на служебной машине доставили на командный пункт, где она составила короткий отчет, сказав парню, отвечавшему за связь, что ей не требуется прослушивать пленку разговора с клиентом. Клиент сидел тут же и свирепо смотрел на нее.

— Спасибо большое, — сказал он одними губами и беззвучно выругался.

Баджи заметила копу из полиции нравов:

— Быть может, у меня гормональный шок, но я начинаю ненавидеть этого парня.

— Это дерьмо считает самым счастливым днем тот, когда ему удается поплясать в баре с такими же, как он, и трахнуть почтовый ящик, — ответил коп. Затем добавил, обращаясь к насупившемуся клиенту: — Это Голливуд, приятель. Давай снимать документальное кино.

Клиент сердито посмотрел на него и спросил:

— Что за дерьмо ты несешь?

Коп из полиции нравов ответил:

— Ты продолжай говорить одними губами, а мы будем снимать скрытой камерой, направленной тебе в лицо. Комментируй потом жене и детишкам эту немую сцену.

Мэг задержала своего первого клиента через несколько минут после Баджи. Это был белый парень на «лексусе», по виду — бизнесмен, возвращавшийся с работы из центра домой в Уэст-Сайд. Он был более осторожным, чем клиент Баджи, и обогнул квартал два раза. Но Мэг привлекала клиентов как магнитом. На втором круге парень на «лексусе» остановился на углу.

Копы из полиции нравов сказали, что худощавая высокая Баджи еще могла вызвать подозрения, но Мэг была такой миниатюрной, такой экзотичной и сексуальной, что должна была усыпить бдительность любого. И действительно, бизнесмен не усомнился в искренности ее намерений.

— Ты похожа на очень чистую девушку, — сказал он. — Это так?

— Да, это так, — ответила она, поборов соблазн использовать японский акцент. — Очень чистая.

— По-моему, ты прекрасна, — сказал он. Потом осторожно оглянулся и добавил: — Но мне нужно знать, что ты чистая и безопасная.

— Я очень чистая девушка, — заверила Мэг.

— У меня семья, — сказал он. — Трое детей. Я не хочу приносить заразу в свой дом.

Чтобы успокоить его, Мэг сказала:

— Нет, конечно, нет. Где вы живете?

— В Бель-Эйр, — ответил бизнесмен. Потом добавил: — Я никогда не делал ничего подобного.

— Конечно, нет, — сказала она.

Затем пошла игра.

— Сколько ты берешь?

— А что вам нужно?

— Это зависит от того, сколько ты берешь.

— Это зависит от того, что вам нужно.

— Ты по-настоящему привлекательна, — сказал он. — Твои ноги такие стройные и одновременно сильные.

— Спасибо, сэр, — сказала Мэг, считая, что ему нужно отвечать вежливостью.

— Ты должна всегда носить шорты.

— Я часто так и делаю.

— Ты кажешься умницей. Такой любезной. Держу пари, ты знаешь, как услужить мужчине.

— Да, сэр, — сказала она, думая: «Черт возьми, может, ему нужна гейша?»

— Я достаточно взрослый, чтобы быть твоим отцом. Это тебя не смущает?

— Нисколько.

— Возбуждает?

— Ну… возможно.

При этих словах он расстегнул ширинку, вытащил стоящий пенис и начал мастурбировать, воскликнув:

— Ты такая молодая и красивая!

Испытав настоящий шок, Мэг прокричала так, чтобы ее услышала команда прикрытия:

— Вот дерьмо! Он онанист! Убирайся отсюда!

На секунду она даже забыла почесать колено.

Через минуту команда преследования на автомобилях с включенными проблесковыми маячками остановила «лексус». Когда же подъехала команда прикрытия, Мэг только и смогла выговорить:

— Черт, он только что залил спермой машину за семьдесят пять тысяч долларов!

Доставив на передвижной командный пункт бизнесмена, его арестовали по статье 647а уголовного кодекса — распутное поведение в общественном месте, — и Мэг даже немного пожалела больного ублюдка.

После того как его сфотографировали и сняли отпечатки пальцев, он повернулся к Мэг и сказал:

— По правде говоря, у тебя толстые бедра. И могу поспорить, комплекс дочери.

— О, да ты психолог, — сказала Мэг. — Глядя на мои бедра, ты меня полностью раскусил. Прощай, дорогой папочка.

Уже собираясь уйти, она заметила, что на нее смотрит симпатичный молодой коп из полиции нравов по фамилии Тернер, и, покраснев, непроизвольно взглянула на свои бедра.

— Они великолепны, как и все остальное, — заверил ее Тернер. — И наплюй на дочерний комплекс.

За два часа Мэг Такара задержала трех клиентов, а Баджи Полк — двух. Когда третий клиент Баджи, опустившийся ублюдок в побитом «понтиаке», предложил «снежок» за возможность трахнуться, его арестовали за хранение наркотиков.

— Хорошо работаешь, Баджи, — похвалил Симмонс. — Развлекайся, но будь настороже. На улицах много настоящих ублюдков.

Мэг встретилась с таким уже через десять минут. Это был человек лет сорока с небольшим за рулем «ауди» последней модели и в одежде из дорогого магазина. С таким парнем она, возможно, пошла бы танцевать в одном из ночных клубов, куда ходила с подругами.

Он медлил, пока вокруг нее крутились другие клиенты, нервно заводя разговор, потом уезжая. Его мучил страх перед копами, перед ограблением, перед болезнью — множество страхов, смешивающихся с похотью, а то и делавших ее еще сильнее.

Когда парень в «ауди» наконец дождался своей очереди и заговорил с Мэг, неуверенно затронув тему секса за деньги, он стал вторым за вечер, кто возбудился настолько — и так быстро, — что расстегнул штаны.

Мэг сказала, склонив голову:

— Вот это да! Ты мастурбируешь! Как занятно!

— Все из-за тебя, — сказал он. — Все из-за тебя! Я бы заплатил тебе за минет, но потратил все деньги. И, черт возьми, не могу поднять инструмент!

Пока команда преследования мчалась к углу, фары большого фургона осветили внутренности «ауди». Мэг пригляделась и увидела, что это правда: инструмент не стоял. Но он был ярко-красным!

— Боже мой! — воскликнула Мэг. — У тебя кровотечение?

Он перестал мастурбировать и посмотрел на нее. Потом отпустил свой вялый член и сказал:

— А, это. Это помада трех других проституток, которые сосали его сегодня вечером. Вот куда ушли все мои деньги.

Чуть позже Баджи нарушила приказ Симмонса не сходить с тротуара, когда большой трехосный грузовик, перевозящий телят, завернул за угол и припарковался в единственном месте, где мог уместиться, в первом переулке к северу.

Она не смогла удержаться от искушения и подошла к кабине, хотя в переулке было очень темно. Поднявшись на ступеньку, Баджи выслушала водителя со шрамами на лице в обычной майке и ковбойской шляпе:

— Пятьдесят баксов. Здесь. Сейчас. Забирайся и отсоси у меня, дорогуша.

Этот клиент казался таким необычным, что когда прибыла вторая команда прикрытия, один из копов с удивлением спросил:

— Интересно, и что ты скажешь боссу, если мы тебя арестуем, а грузовик конфискуем?

Баджи тоже задала вопрос ковбою:

— Их везут на бойню?

Ковбой был настолько зол, что некоторое время молчал, но потом все же ответил:

— Вы что, не едите телятину? Или убиваете гребаных омаров, прежде чем кидаете их в кипяток? Не задавайте дурацких вопросов, леди.

Задержание этого клиента создало бы так много проблем, что после условного освобождения ему разрешили ехать дальше вместе с грузом.

Баджи, покончив с делами на командном пункте, вернулась на свой угол на Сансет-бульваре. Она старалась не вспоминать обреченно мычащих телят. Впервые за весь вечер ей стало по-настоящему грустно.

Баджи не простояла одна и трех минут, как подъехала «хонда» с арканзасскими номерами, в которой сидели двое молодых парней, почти подростки. Она все еще чувствовала себя подавленной из-за телят и тех легкомысленных мужей и отцов, которых они сегодня задержали вместе с Мэг, спрашивая себя, какие болезни эти неудачники привозят домой своим женам. Может быть, смертельные. Может быть, даже СПИД.

Она сразу поняла, с кем имеет дело: с парой морских пехотинцев. У обоих были незагорелые лбы и очень короткие прически с выбритыми висками. На обоих — дешевые футболки с названиями рок-групп на груди, которые они, вероятно, купили в сувенирном магазинчике на Голливудском бульваре. Оба натянули неуверенные улыбки на свои туповатые лица, и после того как Баджи испытала необъяснимую печаль, сейчас она испытывала необъяснимую ярость.

— Привет, ягодка, — обратился к ней один из морпехов.

Баджи подошла к машине и рявкнула:

— Еще раз назовешь ягодкой, пристрелю!

Слово «пристрелю» моментально изменило ситуацию.

— Надеюсь, у тебя нет пистолета, — сказал парнишка.

— Почему нет? — спросила Баджи. — Разве девушка не имеет права себя защитить?

— Не знаешь, где можно поразвлечься? — Парнишка попытался вернуть себе напускную храбрость.

— Поразвлечься? — сказала Баджи. — Что ты имеешь в виду?

Морпех взглянул на приятеля, который нервничал еще больше, и пояснил:

— Ну, нам хотелось бы повеселиться. Понимаешь, что я имею в виду?

— Да, — сказала Баджи. — Я понимаю, что ты имеешь в виду.

— Если это не слишком дорого.

— А это что значит? — спросила Баджи.

— Мы можем заплатить семьдесят баксов, — ответил парнишка. — Но ты обслужишь нас обоих, ладно?

— Где находится ваша база? — поинтересовалась Баджи, думая, что команда преследования уже готовится к выезду.

— А в чем дело? — спросил юнец.

— Я родилась ночью, но не прошлой. — «Им не больше восемнадцати», — подумала она.

— Кэмп-Пендлтон, — сказал парнишка, с лица которого исчезала усмешка.

— Когда вас отправляют в Ирак?

Теперь он был полностью озадачен. Он посмотрел на водителя, опять на Баджи и ответил, стараясь выглядеть мужественно:

— Через три недели. А что, вы собираетесь обслужить нас бесплатно, из чувства патриотизма?

— Нет, маленький тупой козел, — ответила Баджи. — Я собираюсь отпустить вас, чтобы вы поехали в Ирак и там вам оторвали ваши безмозглые головы. Я из полиции, команда парней из полиции нравов находится в минуте езды, и если вы будете здесь, когда она подъедет, придется объясняться с командиром части. А теперь убирайтесь к чертовой матери из Голливуда и никогда сюда не возвращайтесь!

— Слушаюсь, мэм, — сказал парнишка. — Спасибо, мэм!

Они уехали прежде, чем ее команда прикрытия медленно проехала мимо угла, и Баджи заметила, как привлекательный коп по фамилии Тернер вначале покачал головой, потом пожал плечами, как бы говоря: «Одного можно отпустить, главное, чтобы это не вошло в привычку».

Копы из полиции нравов понимали, что их подопечным нужно отдохнуть, поэтому предложили заглянуть в ближайший «Бургер кинг», но Мэг с Баджи попросили отвезти их в японский ресторан на Сансет-бульваре. Они решили, что мужчины-полицейские не захотят есть сырую рыбу и они отдохнут от мужского пола, которого на сегодня было уже достаточно. Тридцать минут передышки и разговор о ночной работе казались им настоящим счастьем. Копы из полиции нравов высадили их и сказали, что заедут, чтобы поработать еще час, и на этом все закончится.

Тернер произнес, не отрывая взгляда от Мэг:

— Еще час, и сворачиваемся.

— Господи, в этом отделе все копы используют киношные выражения, — вздохнула Баджи, когда они вошли в ресторан.

Мэг заказала сашими, а Баджи — более привычное суши, стараясь соблюдать приличия и не скрести деревянными палочками по тарелке, что так вульгарно проделывали многие бледнолицые в суши-барах.

— Скольких ты захомутала? — спросила Баджи.

— Троих, — ответила Мэг.

— У меня на одного больше, — сказала Баджи. — И еще двоих я отпустила. Служивые из Кэмп-Пендлтона. Я для них стала благочестивой сучкой, которую они запомнят на всю жизнь.

— Я не встретила ни одного, которого стоило бы отпустить, — сказала Мэг. — Самая мерзкая сволочь, которую мне только приходилось видеть. Может, мне не следовало надевать садомазохистский наряд?

— Ты все еще участвуешь в соревнованиях по стрельбе? — спросила Баджи. — Я читала о тебе в «Блю лайн», когда работала в Центральном участке.

— Становится неинтересно, — ответила Мэг. — Парням не нравится стрелять со мной. Боятся, что я буду первой. Я даже сняла с формы значок заслуженного стрелка.

— Я тебя понимаю, — сказал Баджи. — Если мы, девушки, хотя бы заводим разговор об оружии, нас уже считают лесбиянками.

— Недавно Таможенное управление США устроило соревнования и пригласило меня. Я отказалась, когда увидела название «Стрельба из дамского пистолета». Можешь поверить? Когда меня попросили участвовать, я сказала: «Чудненько. Ранний ужин с чаем и котильоном?» Парень из таможни так ничего и не понял.

— Сегодня трое поинтересовались, не коп ли я, — сообщила Баджи. — У меня было искушение спросить: «Вы опять зададите мне этот вопрос, когда ваш инструмент будет у меня во рту?»

Обе рассмеялись, и Мэг сказала:

— Симмонс назвал бы это провокацией. Ты обратила внимание на душку Тернера?

— Я рассмотрела его, пока он пялился на тебя, — ответила Баджи.

— Может, ему нравятся «госпожи»? — предположила Мэг.

— У меня такое чувство, что ему понравится, если ты наденешь комбинезон и военные ботинки.

— Интересно, он женат?

— Боже, почему мы занимаемся инбридингом с другими копами? — спросила Баджи. — Почему не перекрестным опылением с пожарными или с кем-нибудь еще?

— Да, должны быть другие способы портить себе жизнь, — согласилась Мэг. — Но он определенно милый.

— Наверное, паршивый в постели, — сказала Баджи.

— Красавчики часто такие, — сказала Мэг. — Но наверняка не такой паршивый, как детектив с Семьдесят седьмой улицы, с которым я встречалась. Угощает тебя двумя бокалами вина и хочет за это насиловать тебя целый час. Украл одну из моих плеток, подонок.

— Сегодня я подцепила пьяного, который едва мог вести машину, — сказала Баджи. — Когда команда прикрытия вызвала «катер», чтобы доставить его в тюрьму, он спросил меня, встречаюсь ли я с кем-нибудь. Потом попросил вытащить его из тюрьмы. Задал мне кучу вопросов. Когда его забирали, мне пришлось сказать: «Да, я встречаюсь с мужчиной. И не могу вызволить тебя из тюрьмы. Не моя вина, что ты испытываешь ко мне столь сильные чувства. И наша встреча устроена не судьбой, а „Компстатом“». Боже, стоит только войти в образ глупой блондинки, как от мужиков нет отбоя! Когда этому парню выписывали штраф, он попытался меня обнять! Сказал, что прощает меня.

— Один клиент по-настоящему хотел избить меня, когда его забирали, — сказала Мэг, — я это почувствовала. Он пожирал меня глазами все время, пока оформляли документы, потом сказал: «Может, когда-нибудь встретимся на улице, офицер».

— Что ты ответила?

— Я ответила: «Да, я знаю, что ты сильнее, что сможешь надрать мне задницу. Но если мы встретимся и ты попробуешь это сделать, я тебя застрелю. Выстрелю в лицо, чтобы тебя хоронили в закрытом гробу».

— Когда я только начинала работать в полиции, — сказала Баджи, — то говорила таким ублюдочным отморозкам: «Ты не прибавишь себе уважения, ударив женщину. Только попробуй это сделать, и мои напарники как следует надерут тебе задницу».

— А что ты говоришь сейчас?

— Ничего. Если никто не видит, просто вынимаю баллончик с перечным газом и брызгаю в глаза. Некоторое время напарники называли меня «Перец Полк».

— Самый жуткий момент сегодня был, когда клиент заехал слишком далеко в переулок и мне пришлось идти через автостоянку. По моей ноге пробежала огромная крыса!

— О Господи! — ужаснулась Баджи. — И что ты сделала?

— Завизжала. А потом пришлось быстро объяснять команде, что все нормально. Мне не хотелось признаваться, что это была всего-навсего крыса.

— Я ужасно боюсь крыс, — сказала Баджи. — И пауков. Я бы заплакала.

— Я чуть не заплакала, — сказала Мэг. — Едва сдержалась.

— Как твое сашими?

— Не такое свежее, как хотелось бы. Как суши?

— Полезно для здоровья, — сказала Баджи. — С Фаусто я ем буррито и получаю больше жиров, чем все женское население Лорел-Каньона за неделю.

— Но они сжигают калории у пластических хирургов и во время приготовления пищи, — сказала Мэг. — Представляю себе еженедельную диету из стеблей сельдерея и пучков моркови по фэн-шуй.

Баджи подумала о том, как приятно просто сидеть, пить чай и болтать с подружкой.

За последний час работы Баджи удалось задержать еще одного клиента. Мэг хотела обогнать ее и арестовать двух, но дела шли вяло. До конца смены оставалось всего тридцать минут, когда Мэг увидела, что мимо медленно проехал вишнево-красный джип «Мерседес» с хромированными колпаками. За рулем сидел молодой афроамериканец в трехсотдолларовом тренировочном костюме и дорогих адидасовских очках. Он проехал один раз, потом второй.

Мэг не стала улыбаться ему в ответ, как улыбалась остальным клиентам, в том числе двум чернокожим. Этот парень вызывал в уме одно слово: «сутенер». Потом она поняла, что если окажется права, это будет завершающим аккордом рейда. Арест за сутенерство. Поэтому когда он проезжал мимо в очередной раз, она улыбнулась, а он жестом показал за угол и припарковал внедорожник. В машине грохотал хип-хоп, и он убавил громкость, чтобы поговорить.

Когда Мэг осторожно подошла, чернокожий спросил:

— В чем дело, мамочка, ты не любишь шоколадные конфетки?

«Да, он сутенер», — подумала она и сказала:

— Я люблю всякие конфетки.

— Еще бы, — сказал он. — Забирайся и давай поговорим о деле.

— Мне и тут хорошо.

— В чем дело? — спросил сутенер. — Ты, случайно, не коп?

При этих словах он широко улыбнулся, и Мэг поняла, что он в это не верит.

— Я могу разговаривать здесь, — повторила она.

— Брось, малышка, — произнес он, и она заметила, что его зрачки расширены. — У меня для тебя кое-что есть.

— Что? — спросила она.

— Кое-что.

— Что «кое-что»?

— Садись в машину, — сказал он, и Мэг не понравилось, как он это произнес. Он «вмазанный», это точно. Может быть, крэк, может быть, «снежок».

— Это вряд ли, — ответила она и пошла прочь. Все шло не по сценарию.

Он открыл дверцу внедорожника, выпрыгнул, обогнул его сзади и преградил ей путь к бульвару.

Мэг чуть не использовала кодовое слово «ловкач», но подумала, как хорошо было бы арестовать сутенера.

— Говори быстрее, — сказала она, — потому что у меня нет времени на всякое дерьмо.

А сутенер ответил:

— Думаешь, можешь приходить и работать на этом углу? Не можешь, если за тобой никто не будет присматривать. И это не дерьмо. Это правильно.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Мэг.

— Я буду твоим защитником, — ответил он.

— Как мой старик? Мне не нужен защитник.

— Нет, нужен, сука, — заявил он. — И защита уже началась. Сколько ты сегодня сделала за вечер, работая на моем углу? На моем бульваре?

— Тебе лучше убраться с моей дороги, ловкач, — сказала Мэг. Теперь она по-настоящему испугалась, хотя заметила, как один из копов из полиции нравов перебежал Сансет-бульвар и направился к ней.

Она ждала, что вот-вот подъедет мобильная команда прикрытия, как вдруг сутенер сказал:

— Сейчас я покажу тебе, какой я ловкач.

Ее сбил с ног удар кулака. Мэг не увидела замаха, поскольку ее лицо было повернуто к бульвару, откуда она ожидала помощи, повторяя про себя: «Только бы поскорее». Упав, она ударилась головой об асфальт. Почувствовав головокружение и тошноту, попыталась подняться, но сутенер сидел на ней, ощупывая ее тело в поисках спрятанных денег.

— Может, в твоей дырке? — спросил он, и она почувствовала его руки в паху. Почувствовала его пальцы внутри себя.

Затем раздались хлопанье автомобильных дверей, громкие голоса, визг сутенера, и Мэг стало так плохо, что ее вырвало прямо на костюм «госпожи». Над последним вечерним представлением опустился занавес.

Фаусто Гамбоа вел машину, когда услышал пугающие слова «Ранен офицер» и сообщение о том, что на место сборища проституток на Сансет-бульваре мчится «скорая» по коду-3. Он чуть не наградил Бенни Брюстера травмой шеи, круто развернув баранку и не обращая внимания на знак остановки, словно его там и не было. Разогнав машину, он помчался в сторону Сансет-бульвара.

— О Боже! — повторял он. — Это одна из девочек. Я так и знал. Я так и знал.

Бенни Брюстер, который в основном работал с Такарой, сказал:

— Надеюсь, это не Мэг.

Фаусто резко взглянул на него, почувствовав приступ гнева, но подумал, что не может обвинять Бенни, который надеется, что ранена не его напарница. «А я надеюсь, что это Мэг». Это было ужасное чувство, но разбираться в нем не было времени. Следующий поворот он прошел почти на двух колесах.

Когда пришел вызов, Пророк обедал на Голливудском бульваре у своего любимого ресторанчика, где подавали тако. Он стоял рядом с машиной, доедая второй тако с жареным мясом и прихлебывая из огромного стакана хорчато, мексиканскую рисовую воду с корицей.

Пророк первым прибыл на место преступления, если не считать команды прикрытия и медиков, загружающих Мэг в «скорую помощь». Плачущая Баджи сидела на заднем сиденье машины прикрытия, а сутенер в наручниках лежал на тротуаре и время от времени вскрикивал от боли.

Симмонс, старший коп из полиции нравов, сказал Пророку:

— Мы вызвали вторую «скорую».

— Как Мэг?

— Плохо, сержант, — ответил Симмонс. — Ее левый глаз лежал на щеке. Из того, что я смог разобрать, кости вокруг глазницы разбиты.

— О, нет! — прошептал Пророк.

— Он ударил ее, она упала и сильно ударилась головой о тротуар. Когда мы подъехали, она еще была в сознании.

Пророк показал на сутенера и спросил:

— Что с ним?

Он понял, что произошло, по лицу копа, который, поколебавшись, ответил:

— Он оказал сопротивление.

— Дознавателей оповестили?

— Да, мы вызвали своих ребят, — ответил Симмонс. — Они скоро будут здесь.

Коп из полиции нравов избегал взгляда Пророка, потом наконец сказал:

— Хозяин винного магазина, возможно, захочет пожаловаться на то, как мы проводили арест. Он что-то сказал об этом. Я приказал ему подождать, пока не прибудут дознаватели. Надеюсь, он успеет передумать.

— Я поговорю с ним, — пообещал Пророк. — Может быть, я его успокою.

Подойдя к винному магазину, Пророк увидел молодого копа, который нервно расхаживал взад и вперед. Другие копы из полиции нравов в чем-то его настойчиво убеждали. Подъехала вторая «скорая», и Пророк услышал, как сутенер застонал, когда его укладывали на носилки.

В винном магазине пожилой пакистанец закончил обслуживать покупателя и повернулся к Пророку:

— Вы пришли меня допросить?

— Что вы видели? — спросил Пророк.

— Слышал, как хлопали дверцы машины. Слышал, как закричал мужчина. Громко. Еще слышал крики. Ругательства. Опять закричал мужчина. Я выбежал, увидел, как молодой белый бьет ногами черного на земле. Раз, раз, раз. Ругается и бьет. Видел, как другой белый мужчина схватил молодого и оттащил. Черный мужчина продолжал кричать. Сильно кричать. Видел наручники. Я знаю, что это полицейские. Я знаю, что они приезжают в этот квартал, чтобы арестовать уличных женщин. Это все, что я могу сказать.

— С вами будут разговаривать дознаватели, — сказал Пророк, покидая магазин.

Баджи уехала в одной из машин полиции нравов. Четыре копа и две машины все еще оставались на месте происшествия. Подошел молодой коп, расхаживавший взад и вперед, когда прибыл Пророк.

— Я знаю, что меня ждут неприятности, сержант, — сказал он. — Знаю, что есть гражданский свидетель.

— Может быть, тебе стоит позвонить по горячей линии Лиги защиты полицейских и попросить адвоката, прежде чем делать какие-либо заявления? — посоветовал Пророк.

— Я так и поступлю, — заверил его молодой коп.

— Как тебя зовут, сынок? — спросил Пророк. — Последнее время меня подводит память.

— Тернер, — ответил коп. — Роб Тернер. Когда я работал в патруле, никогда не дежурил в вашу смену.

— Роб, — сказал Пророк, — не нужно делать мне каких-либо заявлений. Позвони в лигу. У тебя есть права, поэтому не бойся ими воспользоваться.

Было очевидно, что Тернер доверяет Пророку, зная о его репутации.

— Единственное, я хочу, чтобы вы знали… — сказал Тернер, — чтобы все знали… Когда я прибежал, этот вонючий сутенер сидел на ней, запустив руки ей в трусики. Такая красивая девушка… и ее лицо так изуродовано. Я хочу, чтобы все копы знали, что я увидел, когда прибежал. И я не жалею ни о чем, кроме работы. Мне действительно будет жалко лишиться жетона полицейского.

— Достаточно разговоров, сынок, — сказал Пророк. — Сядь в машину и соберись с мыслями. Найди адвоката. Тебе предстоит долгая ночь.

Вернувшись к машине, Пророк увидел, что на другой стороне улицы Фаусто и Бенни Брюстер разговаривают с копом из полиции нравов. Они выглядели мрачными. Заметив его, Фаусто перешел улицу. Пророк надеялся, что Фаусто не станет говорить чего-то вроде «Я же предупреждал», потому что был не в настроении это выслушивать. Абсолютно не в настроении.

Но все, что Фаусто сказал, прежде чем они с Бенни Брюстером уехали, было:

— Это хреновая работа, Мерв.

Пророк открыл пакетик с таблетками и вздохнул:

— Но не для таких старых боевых коней, как мы с тобой, Фаусто. Это все, что у нас осталось. Мы вечные копы.

Глава 11

Рано утром в больнице «Седарс-Синай» Мэг Такаре сделали операцию по восстановлению лицевых костей. За ней должны были последовать другие операции, но сейчас основной заботой врачей было спасти зрение в левом глазу. После поступления в тюремное отделение клиники сутенер, Реджинальд Клинтон Уокер, тоже пошел под нож: ему удалили разорванную селезенку. Уокера обвинили в преступном нападении, поскольку он причинил тяжкие телесные повреждения Мэг Такары, но, естественно, в данном случае обвинение в нападении на офицера полиции было неприменимо.

В смене не было ни одного копа, который не думал бы, что тяжкие телесные повреждения и занятие сутенерством станут причиной соглашения между обвинением и зашитой, но капитан участка и капитан патруля поклялись, что сделают все возможное, чтобы окружной прокурор выдвинул самые серьезные обвинения. Однако дело было приостановлено, потому что Уокер подал многомиллионный иск к управлению полиции и городу за повреждение селезенки, и никто не знал, чем все это закончится.

Днем, за час до инструктажа смены, дежурная медсестра в «Седарс» увидела высокого загорелого молодого человека в футболке и джинсах с мелированными волосами, который нес огромный букет из красных и желтых роз. Перед палатой офицера Мэг Такары сидели и плакали ее мать, отец и две младшие сестры.

Сестра Мэг спросила:

— Цветы, случайно, не для офицера Такары?

— Да.

— Я так и думала, — произнесла медсестра. — Вы четвертый. Но к ней никого не пускают, кроме членов семьи. Они ждут, пока закончится перевязка. Можете поговорить с ними, если хотите.

— Не хочу их беспокоить, — ответил молодой человек.

— Очень красивые цветы. Хотите, я поставлю их в воду?

— Конечно, — сказал он. — Только занесите их в палату при первом удобном случае.

— Приложить к цветам визитку?

— Я про нее забыл, — сказал посетитель. — Нет, не нужно визитки.

— Сказать ей, кто принес цветы?

— Просто скажите… скажите, что когда она почувствует себя лучше, пусть родные отвезут ее к океану.

— К океану?

— Да. Океан — великий целитель. Можете передать ей это, если хотите.

На инструктаже присутствовали лейтенант и три сержанта, в том числе Пророк. Он взял на себя заботу объяснить, что произошло, и сделал это так просто, будто случившееся было в порядке вещей. События на Сансет-бульваре деморализовали и обозлили копов, и начальство знало об этом.

Когда Пророка попросили поговорить об этих событиях, он сказал лейтенанту:

— В своих мемуарах Лоуренс Аравийский писал, что быть старым и мудрым означает быть усталым и разочарованным. Он не дожил до того, чтобы убедиться, насколько он был прав.

В полшестого вечера Пророк, сидящий рядом с лейтенантом, выпил пару таблеток и обратился к копам, собравшимся в комнате для инструктажа:

— По последним данным, Мэг находится в сознании и отдыхает. Похоже, мозг не поврежден, и хирург сказал, что настроен оптимистично насчет восстановления зрения. По крайней мере большей части зрения.

В комнате стояла такая тишина, какой Пророк еще не слышал, пока Баджи Полк дрожащим голосом не спросила:

— Они считают, она будет выглядеть… так же?

— О ней заботятся лучшие хирурги. Я уверен, она будет выглядеть прекрасно. Со временем.

Фаусто, сидевший рядом с Баджи, спросил:

— Она выйдет на работу, когда поправится?

— Слишком рано об этом говорить, — ответил Пророк. — Все будет зависеть он нее самой. От того, как она будет себя чувствовать после пережитого.

— Она вернется, — заявил Фаусто. — Ведь это она бросилась за гранатой, да?

Баджи хотела что-то сказать, но не смогла. Фаусто похлопал ее по руке.

— Детективы и наши капитаны пообещали, что сутенер отправится за решетку, если от них будет что-то зависеть, — сказал Пророк.

— Может, от них ничего не будет зависеть, — возразил Б. М. Дрисколл. — Я уверен, уже сейчас у его постели сидят полдюжины адвокатов. От иска он получит больше денег, чем сможет сделать на всех шлюхах с Сансет-бульвара.

— Да, наш мэр-активист со своим избранником, полицейским комиссаром, ненавидящим копов, этого не пропустят, — сказал Капитан Сильвер. — Это точно.

Прежде чем Пророк успел ответить, Капитан Смоллет сказал:

— Здесь наверняка разыграют расовую карту. Как обычно, сданную снизу колоды.

Поднимать расовый вопрос лейтенанту не хотелось, хотя ему было известно, что сегодня он станет предметом бурного обсуждения. Расовый вопрос затрагивал всех в Лос-Анджелесе, сверху донизу, в том числе управление полиции, и это он тоже знал.

Чувствуя себя не в своей тарелке, лейтенант сказал:

— Не секрет, что для средств массовой информации и активистов-общественников это необыкновенная удача. Белый коп зверски избивает ногами чернокожего арестованного. Они хотят не просто выгнать офицера Тернера с работы, но и осудить его, и, возможно, осудят. А потом заявят, что этот случай доказывает: все мы расисты.

— Я хочу кое-что сказать по этому поводу, лейтенант.

Воцарилась тишина. Бенни Брюстер, бывший напарник Мэг Такары, единственный черный коп в комнате, если не считать сержанта ночной смены, сидевшего справа от лейтенанта, хотел что-то сказать. О чем? О розыгрыше расовой карты? Притеснении черных белыми? Лейтенанту стало не по себе. Ему ни к чему были все эти придирки.

Все смотрели на Бенни Брюстера, который продолжил:

— Если бы первым подоспел я, а не Тернер, и увидел то, что увидел он, я бы сейчас сидел в тюрьме. Потому что вытащил бы пистолет и разрядил в этого сутенера весь магазин. Поэтому сейчас я был бы в тюрьме. Это все, что я хотел сказать.

Послышались одобрительные возгласы, а некоторые копы даже зааплодировали. Лейтенанту хотелось восстановить порядок, и он пытался понять, что нужно для этого сделать, но тут снова взял слово Пророк.

Он оглядел лица копов и удивился тому, какие они все молодые. Он сказал им:

— Жетон полицейского, который вы носите, — самый прекрасный и известный в мире. Его копировали многие полицейские управления, а вы носите оригиналы. Все эти критики, политиканы и козлы из СМИ приходят и уходят, а ваш знак остается неизменным. Можете сколько угодно злиться и возмущаться тем, что происходит, но не следует становиться циниками. Потому что цинизм сделает вас старыми. Работа полицейского — самая увлекательная. В жизни нет ничего интереснее. Поэтому идите на улицы и работайте. Да, Фаусто, постарайся обойтись двумя буррито. Обещали ветреную погоду.

После того как они приняли два вызова и выписали один штраф, Баджи Полк повернулась к Фаусто Гамбоа и сказала:

— Со мной все в порядке, Фаусто. Честно.

Фаусто, сидевший на пассажирском месте, спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу, чтобы ты перестал спрашивать, не мешает ли мне открытое окно, или где я хочу пообедать, или не надеть ли мне куртку. Прошлая ночь закончилась. Я в порядке.

— Я не хотел быть…

— Нянькой. Вот и не надо.

Фаусто смущенно замолчал. Баджи краем глаза взглянула на него, а он быстро отвернулся, якобы рассматривая бульвар, но Баджи заметила тень улыбки, которую он не мог скрыть.

Все пришло в норму, когда Баджи погналась за серебристым «саабом», который выехал от студии «Парамаунт» на запад и среагировал на сигнал светофора минимум с трехсекундным опозданием. Водитель разговаривал по сотовому телефону.

— Господи, — сказала она. — Что он делает: разговаривает со своим агентом?

Когда они заставили «сааб» остановиться, водитель пытался очаровать Баджи, чья очередь была выписывать штрафы. Он сказал, пытаясь игриво улыбаться:

— Я не мог проехать на красный, офицер. Когда я был на перекрестке, не горел даже желтый.

— Вы опоздали на красный сигнал светофора, сэр, — возразила Баджи, глядя на права, потом на водителя, улыбка которого стала раздражающе вкрадчивой.

— Я никогда не стал бы спорить с офицером полиции, особенно с такой хорошенькой, как вы, — сказал он, — но вы, вероятно, перепутали сигнал. Я очень осторожный водитель.

Баджи направилась к своему автомобилю и положила книжку бланков на капот, в то время как Фаусто не спускал глаз с водителя, который быстро вышел и подошел к ней. Баджи жестом дала понять Фаусто, что сама справится с этим придурком, и Фаусто остался на месте.

— Прежде чем вы начнете выписывать штраф, — сказал водитель, уже не пытаясь очаровать ее, — мне бы хотелось попросить не делать этого. Еще одна квитанция, и я потеряю страховку. Я работаю в кинобизнесе, и мне нужны водительские права.

Не поднимая головы, Баджи произнесла:

— О, у вас есть другие штрафы. Мне показалось, вы назвали себя осторожным водителем.

Когда она начала писать, он в гневе устремился к своей машине, сел за руль и начал звонить по сотовому.

Закончив выписывать квитанцию, Баджи отнесла ее парню. Фаусто стоял как приклеенный у правой дверцы его машины, наблюдая за руками водителя. Баджи знала, что Фаусто играет в ангела-хранителя, но не стала возмущаться — это даже как-то ее успокаивало.

Она передала парню заполненный бланк и сказала:

— Это не является признанием вины, а всего лишь обязательством явиться в суд.

Водитель выхватил книжку с бланками, подписался и отдал ее обратно, тихо проговорив, чтобы не услышал Фаусто:

— Ты, наверное, не трахаешься с мужчинами. Спорю, ты даже не знаешь, как выглядит настоящий член без батареек внутри. Увидимся в суде.

Баджи оторвала его копию квитанции и отдала ее со словами:

— Я знаю, как вы глядит диктофон с батарейками. Вот так. — И она похлопала по рации на поясе, которая была размером с диктофон. — Рассмотрим ваше дело в суде присяжных. Мне хотелось бы, чтобы они услышали, что вы думаете о женщинах-полицейских.

Не говоря ни слова, он уехал, а Баджи крикнула вслед его автомобилю:

— Прощай, козел!

Сев в машину, Фаусто заметил:

— Ты не прибавила ему радости.

— Но зато он не вызовет меня в суд.

— Откуда ты знаешь?

Она похлопала по рации:

— Он говорил нехорошие вещи, а я записала их на свой маленький диктофон.

— Он купился на этот глупый прикол? — спросил Фаусто.

— Думаю, да, — ответила она.

— Иногда ты бываешь не такой занудой, как другие молодые копы, — признался Фаусто и поинтересовался: — Как ты себя чувствуешь?

— Не начинай сначала.

— Я имею в виду материнство.

— Может быть, позже мне придется остановиться на доильном пункте.

— В следующий раз оставишь пистолет мне, — сказал Фаусто.

В тот день Фарли Рамсдейл был в отвратительном настроении. Так называемый «снежок», который он купил у жалкого вонючего мексиканского ублюдка в «Тако у Пабло», где круглосуточно тусовались наркоманы, оказался дерьмовым. Самое худшее было сидеть там целый час, ждать мексиканца и слушать хип-хоп, грохочущий в машине пары обдолбанных курильщиков, которые тоже ждали этого парня. Что мексиканцы делают в Голливуде?

Оказалось, что это самый дрянной «снежок», который ему доводилось пробовать. Даже Олив пожаловалась, что их надули. Но «приход» они все же почувствовали. Доказательством было то, что они не спали всю ночь, пытаясь починить видеомагнитофон, у которого сломалась перемотка. Запчасти валялись по всей комнате. Заснули они только за час до полудня.

Когда Фарли проснулся, он был так раздражен, что ногой запихнул запчасти под диван и закричал:

— Олив! Просыпайся и поднимай свою тощую задницу. Нам нужно работать.

Она встала с дивана прежде, чем он перестал ворчать, и сказала:

— Хорошо, Фарли. Что ты хочешь на завтрак?

Фарли с трудом поднялся на ноги. Нужно перестать отключаться на диване. Он уже не мальчик, у него мучительно болела спина. Подойдя к Олив, которая не отрываясь смотрела на него с преданной улыбкой, он заглянул ей в беззубый рот.

— Черт возьми, Олив! — воскликнул он. — У тебя недавно выпал еще один зуб?

— Не думаю, Фарли, — ответила она.

Он тоже не мог вспомнить. Голова у него болела так, словно туда кто-то забрался и стучал изнутри молотом.

— Если потеряешь еще один зуб — все. Можешь отсюда выметаться.

— Я могу вставить протезы, Фарли! — заныла Олив.

— Ты и так выглядишь, как Джордж Вашингтон. Свари-ка мне чертову овсяную кашу.

— Можно я на пару минут сбегаю к Мейбл? Она очень старая, я о ней беспокоюсь.

— Можешь сколько угодно заботиться о старой ведьме, — разрешил Фарли. — Может, в следующий раз она угостит нас тарелочкой похлебки из крыс и жаб.

Олив побежала к дому, стоящему на другой стороне улицы через три дома от их бунгало, — единственному дому в квартале, двор которого зарос сорняками гуще, чем у Фарли. Мейбл жила в каркасном коттедже, возведенном в 1950-х годах, в эпоху дешевого строительства. Краска на стенах во многих местах покрылась пузырями, облезла и отслоилась, сетка на двери так заржавела, что рассыпалась бы от более или менее сильного толчка.

Внутренняя дверь была открыта, и Олив, всмотревшись через сетку, позвала:

— Мейбл, вы дома?

— Да, Олив, заходи, — отозвался удивительно сильный голос.

Олив вошла и обнаружила Мейбл за кухонным столом пьющей чай с ломтиками лимона. Перед ней на тарелочке лежало ванильное печенье, а рядом — моток пряжи со спицами.

Мейбл было восемьдесят восемь лет, и этот коттедж принадлежал ей вот уже сорок семь лет. На старухе был купальный халат, надетый поверх футболки и хлопковых тренировочных брюк. Ее лицо изрезали морщины, но оно не потеряло своей формы. Она весила меньше пятидесяти килограммов, но имела больше зубов, чем Олив. Мейбл была независимой и жила одна.

— Привет, Олив, дорогая, — сказала Мейбл. — Налей себе чашечку прекрасного чая и возьми печенье!

— Я не могу остаться, Мейбл. Фарли хочет, чтобы я приготовила завтрак.

— Завтрак? В такое время?

— Он поздно просыпается, — сказала Олив. — Я просто хотела убедиться, что все нормально, и спросить, не нужно ли вам что-нибудь купить.

— Очень мило с твоей стороны, дорогая, — сказала Мейбл. — Сегодня мне ничего не нужно.

Олив почувствовала угрызения совести, потому что каждый раз, когда она ходила в магазин для Мейбл, Фарли утаивал по крайней мере пять долларов сдачи, хотя старушка еле выживала на социальную помощь и небольшую пенсию за мужа. Однажды Фарли утаил целых тринадцать долларов, и Олив понимала, что старая женщина все поняла, но промолчала.

У Мейбл не было детей или других родственников, и она много раз говорила Олив, что страшится того дня, когда ей придется продать коттедж и отправиться в дом престарелых, где окружные бюрократы будут содержать ее всю оставшуюся жизнь на деньги от продажи дома. Она ненавидела самую мысль об этом. Все прежние друзья Мейбл умерли или переехали, и теперь Олив была ее единственной подругой. И она испытывала благодарность за это.

— Возьми с собой печенья, дорогая, — предложила Мейбл. — Ты так похудела, что я за тебя беспокоюсь.

Олив взяла два печенья и сказала:

— Спасибо, Мейбл. Я загляну к вам вечером. Чтобы убедиться, что с вами все в порядке.

— Мне хотелось бы как-нибудь вечером посмотреть с тобой телевизор. У меня бессонница, и я знаю, что вы тоже долго не ложитесь. В ваших окнах все время горит огонь.

— У Фарли проблемы со сном, — сказала Олив.

— Жаль, что он с тобой плохо обращается, — сказала Мейбл. — Извини, что говорю это, но мне действительно жаль.

— Он не такой уж плохой, — заверила ее Олив. — Если узнать его получше.

— У меня есть чем тебя покормить, если зайдешь вечером, — сказала Мейбл. — Никогда не могу доесть то, что приготовила. Так случается со старухами вроде меня. Мы всегда готовим так, словно наши мужья живы.

— Забегу позже, — пообещала Олив. — Обожаю вашу стряпню.

Показав на рыжую полосатую кошку, Мейбл попросила:

— Если Тилли опять придет к вам, принеси ее, пожалуйста.

— Тилли мне нравится, — сказала Олив. — Она прогоняет крыс.

Ближе к вечеру они наконец вышли на улицу. Это был первый день, когда им удалось завести машину Фарли и вернуть Сэму его «пинто».

— На этой японской рухляди барахлит коробка передач, — проворчал Фарли. — Когда получим деньги с армянина, нужно будет присмотреть другую тачку.

— Нам нужно купить новую стиральную машину, Фарли, — напомнила Олив.

— Нет, мне хочется, чтобы о мои футболки ломались лезвия ножей, — сказал он. — Так я чувствую себя в безопасности среди мексикашек в «Тако у Пабло».

«Когда Козмо мне заплатит, прощай, Олив, — думал он. — Легче освободиться от наручников, чем от этой глупой суки».

Фарли закурил и, как часто случалось, начиная с его тридцатого дня рождения, который он отметил три года назад, почувствовал ностальгию по Голливуду. Вспомнил, как здорово было, когда он был подростком, вспомнил славные денечки в голливудской средней школе.

Он выпустил кольцо дыма в переднее стекло и попросил:

— Выгляни в окно, Олив. Что ты видишь?

Олив не нравилось, когда он задавал такие вопросы. Она знала, что если ответит неправильно, он будет на нее кричать. Но она была послушной, поэтому посмотрела на торговые заведения на бульваре — здесь, в восточной части Голливуда.

— Я вижу… ну… Я вижу… магазины.

Фарли покачал головой, выдул дым через нос, как будто фыркнул в отвращении, и Олив занервничала.

— Ты видишь хоть одну вонючую вывеску на родном языке?

— На моем?

— На английском, черт побери!

— Ну, вижу парочку.

— Я хочу сказать, что нет разницы, живешь ли ты в гребаном Бангкоке или возле Голливудского бульвара между Бронсон и Нормандией. За исключением того, что здесь купить наркотик или потрахаться стоит дорого — не то что там. Я хочу сказать, что кругом узкоглазые и шпионы. Не говоря уже о русских и армяшках, как эти хреновы грабители, Айлия и Козмо, которые хотят забрать себе Голливуд. И не забывай о вонючих филиппинцах. Они кишат на улицах вокруг бульвара Санта-Моника, отбирая у людей работу, отмывая ночные горшки и разбивая свои машины о бетонные блоки, потому что еще ни один узкоглазый в истории не научился водить так же хорошо, как белый человек. Ты видишь, что происходите нами, американцами?

— Да, Фарли, — ответила она.

— Что, Олив? — требовательно спросил он. — Что происходит с нами, американцами?

Олив почувствовала, как у нее вспотели ладони — и не только от «снежка». Она опять влипла, не зная, что ответить на этот вопрос. Это было похоже на ее детство, когда она стала приемным ребенком в семье из Кукамонги в округе Сан-Бернардино и ей пришлось идти в новую школу, где она не знала, что ответить, всякий раз, когда ее вызывала учительница.

Но потом она вдруг вспомнила:

— Мы будем теми, кому будут выдавать вид на жительство, Фарли.

— Ставлю пять с плюсом, — удовлетворенно произнес он, выдувая через нос очередное облако дыма. — Правильно.

Когда они добрались до кладбища старых автомобилей и проехали через открытые ворота, которые были обычно закрыты, Фарли припарковал машину возле небольшого офиса. Он хотел было выйти, но неожиданно понял, почему ворота были открыты. На кладбище машин появился охранник.

— Черт побери! — заорал Фарли, когда к машине, лая и рыча, подбежал доберман.

Хозяин кладбища и ремонтного двора, которого звали Грегори, вышел из офиса и крикнул:

— Одар!

Доберман подбежал к нему, и Грегори запер его в домике.

Хозяин с лицом, перепачканным смазкой, вернулся, вытер руки и сказал:

— Это лучше, чем запирать ворота. К тому же на Одара не действует вид полицейских жетонов.

Это был худощавый, жилистый человек с черными редеющими волосами, одетый в свитер и рабочие брюки в масляных пятнах. Внутри гаража на гидравлическом подъемнике стоял «кадиллак-эскалада» последней модели — по крайней мере большая его часть. С него сняли два колеса и передний бампер, а двое латиноамериканцев разбирали шасси.

Олив осталась в машине, и Фарли показал Грегори пачку из двадцати трех карточек-ключей от магнитных замков. Грегори взял их и спросил:

— Из каких они гостиниц?

— Олив достает их в определенных гостиницах на бульваре, — ответил Фарли. — Их оставляют на стойке портье и в фойе у телефонов. А еще в барах. — Тут Фарли подумал, что, судя по его словам, все получается слишком легко, и добавил: — Это рискованное занятие, требующее много времени, к тому же им должна заниматься женщина. Если ты или я попробуем ошиваться в гостинице, нас немедленно вышвырнет охрана. Плюс нужно знать, в каких гостиницах есть подходящие карточки-ключи. Олив знает, но никому не рассказывает.

— Даю пять баксов за штуку.

— Брось, Грегори, — сказал Фарли. — Карточки в отличном состоянии. Подходящего размера и цвета. С прекрасной магнитной полосой. Можно купить у Козмо поддельные водительские права, магнитная полоса идеально к ним подходит. К таким правам не придерется ни один уличный коп.

— Я давно не разговаривал с Козмо, — сказал Грегори. — Когда ты его видел?

— Давно не видел, примерно с год, — соврал Фарли. — Послушай, Грегори, за очень небольшие деньги каждый нелегальный иммигрант, работающий в твоем бизнесе, может хоть завтра получить надежные права. Не говоря уже о твоих друзьях и родственниках с родины.

— Друзья и родственники из Армении могут получить настоящие водительские права, — гордо сказал Грегори.

— Конечно, могут, — заискивающе произнес Фарли. — Я имел в виду, что могут их получить сразу же, как только приедут. Я бывал в армянских домах в восточном Голливуде. Снаружи дерьмо, а внутри телевизор с пятидесятидвухдюймовой диагональю и стереосистема, которая может снести стены, если включить ее на полную мощность. И может быть, белый «бентли» в гараже. Я знаю, что вы ловкие бизнесмены.

— Если ты знаешь это, Фарли, то должен знать, что я не плачу больше пяти долларов за карточку, — отрезал Грегори, вынимая бумажник.

Фарли согласился и, когда ехал обратно на бульвар, чтобы купить «снежка», сказал Олив:

— Дешевый коммуняка, козел. Видела, что стоит у него на подъемнике?

— Новая машина? — спросила Олив.

— Новая «эскалада». Ее угнал один из рабочих этого армяшки. Потом ее разбирают, а кузов сдают в металлолом. Обыскивают каждое кладбище старых автомобилей в стране, пока не найдут разбитую «эскаладу», покупают кузов, привозят, заново собирают машину из краденых запчастей с законным кузовом и регистрируют в отделе транспортных средств. Это типично армянские хитрости. Они похожи на вонючих цыган. Козмо — один из них. Нам нужно было разбомбить все советские марионеточные государства, пока была возможность.

— Я боюсь Козмо, Фарли, — сказала Олив, но он ее не слушал, злясь, что так дешево отдал карточки-ключи.

— Слышала, как он назвал собаку? Одар. Так армяне называют нас, не армян. Проклятый козлодранец. Если бы у меня не было собственности, я бы уехал из Голливуда подальше от всех этих хреновых иммигрантов.

— Фарли, — продолжала Олив, — когда мама оставила тебе дом, он был оплачен, так ведь?

— Конечно, он был оплачен. Черт, когда родители покупали дом, он стоил всего тридцать девять тысяч.

— Сейчас ты мог бы продать его за большие деньги, Фарли. Мы могли бы уехать и не требовать деньги с Козмо и Айлии.

— Возьми себя в руки, — прошипел он. — Это самая большая удача в моей жизни. Я от нее не отступлюсь. Ею нужно воспользоваться.

— Мы могли бы бросить «снежок», — настаивала Олив. — Ты мог бы пройти курс реабилитации, а я совершенно уверена, что смогу его бросить, пока ты лечишься.

— А, понимаю, — сказал он. — Это я заставляю тебя принимать наркотики и совершать преступления, да? Ты была девственницей и заводилой команды поддержки, прежде чем встретилась со мной?

— Я не это имею в виду, Фарли, — ответила она. — Я просто думаю, что смогу бросить, если бросишь ты.

— Не забудь рассказать эту историю на кастинге, когда тебя спросят. Ты была хорошей девочкой, которую соблазнили злобные, безнравственные люди. Кстати, кто дал тебе крышу над головой, средство передвижения, кто тебя кормит, одевает и обеспечивает всем, что необходимо для жизни?

Фарли припарковался за четыре квартала от Голливудского бульвара, чтобы не получить штраф, и они направились к тату-салону, принадлежавшему члену банды байкеров. В кресле сидел нервный молодой человек, над которым склонился бородатый татуировщик c грязными светлыми волосами, собранными в хвост, в красной короткой майке, джинсах и сандалиях. На левом плече клиента он рисовал что-то похожее на единорога.

Татуировщик кивнул Фарли, стер кровь с плеча молодого человека и, сказав ему: «Сейчас вернусь», — вышел из комнаты. Фарли последовал за ним.

Оставшись с татуировщиком наедине, Фарли сказал:

— Пару десятков.

Татуировщик вышел во вторую комнату и через несколько минут вернулся со «снежком», расфасованным в пластиковые пакетики.

Фарли передал ему шесть двадцатидолларовых купюр и вышел в зал, где Олив восхищалась рисунком на плече у парня, но тот выглядел удрученным и, похоже, уже жалел о своем решении.

Олив улыбнулась и сказала ему:

— Это будет замечательный рисунок. Это лошадь или зебра?

— Пойдем, Олив, — бросил Фарли. Подойдя к машине, он заметил: — Хреновы байкеры — отвратительные художники. У людей под кожей остаются пузырьки, а от них — шрамы. Ремесленники — вот кто они такие.

Они проехали полдороги домой и остановились на сигнал светофора, когда Олив вдруг выпалила:

— Знаешь что, Фарли? Ты не считаешь, что это немного слишком? Я имею в виду, требовать с Козмо десять тысяч долларов? Тебя это нисколечко не пугает?

— Пугает? — спросил он. — Я скажу тебе, что я думаю. Я думаю о том, чтобы провернуть то же самое с этой дешевкой Грегори, вот что я думаю. К дьяволу его! Я больше не буду иметь дело с этим ублюдком, поэтому мне интересно, как он отреагирует, если я позвоню и скажу, что сообщу копам о его ремонтном бизнесе. Интересно, с какой мордой он залезет в свой пухлый бумажник и отстегнет «зелень» за мое молчание?

Ладони Олив вспотели еще больше. Ей не нравилось, что ситуация меняется так быстро. Что меняется Фарли. Она очень боялась Козмо и даже Айлии.

— По-моему, очень непросто будет встретиться с Козмо и забрать у него деньги. Я беспокоюсь за тебя, Фарли.

Фарли очень удивился.

— Я не глупец, Олив, — сказал он. — Подонок Козмо ограбил ювелирный магазин с пистолетом. Думаешь, я буду встречаться с ним в пустынном месте? Никогда. Это случится в каком-нибудь безопасном людном месте.

— Это хорошо, — одобрила Олив.

— И туда, конечно, пойдешь ты, а не я.

— Я?

— Это будет безопаснее, — сказал Фарли. — Он ненавидит только меня. С тобой все будет в порядке.

В семь часов вечера Грегори позвонил своему знакомому по бизнесу Козмо Бедросяну и поговорил с ним на родном языке. Грегори сказал Козмо, что купил карточки-ключи некоторых гостиниц у Фарли, наркомана, с которым Козмо познакомил его в прошлом году, когда его рабочим понадобились удостоверения личности.

— Фарли? Я давно не видел этого чудика, — солгал Козмо.

— Да, мой друг, — сказал Грегори, — я просто хотел узнать, можно ли доверять этому человеку.

— В каком смысле?

— Такие, как он, иногда становятся информаторами. Полиция обменивает маленькую рыбку на больших китов. Она может считать меня китом.

— В этом смысле ему можно доверять, — заверил его Козмо. — Он такой безнадежный наркоман, что полиция не захочет с ним связываться. Но его нельзя ссужать деньгами. Это было бы глупо.

— Спасибо, — поблагодарил Грегори. — Возможно, как-нибудь я угощу тебя и прекрасную Айлию хорошим ужином в «ГУЛАГе».

— Спасибо, с удовольствием, — сказал Козмо. — Но у меня есть идея. Надеюсь, ты сможешь кое-что сделать для меня.

— Конечно.

— Я буду очень благодарен, если в будущем месяце в ночь, которую я назову, ты позвонишь Фарли и скажешь, что тебе нужны карточки-ключи, поскольку из Мексики приехали новые рабочие с семьями. Предложи ему больше, чем заплатил сегодня. Скажи, чтобы он привез их в твою мастерскую. После наступления темноты.

— Я закрываюсь засветло. Даже в субботу.

— Знаю, — сказал Козмо, — но, может быть, ты дашь мне дубликаты ключей от ворот? Когда приедет Фарли, я буду на ремонтном дворе.

— Подожди-ка, — сказал Грегори. — Что все это значит?

— Вопрос в деньгах, которые он мне должен, — успокоил его Козмо. — Хочу припугнуть малыша-наркомана. Может, заставлю отдать деньги, которые у него при себе. Имею право.

— Козмо, я не люблю насилия, ты это знаешь.

— Конечно, — сказал Козмо. — Самое большее, что я сделаю, — отберу у него машину, пока не расплатится. Заберу ключи и отгоню машину к себе, а он пусть идет пешком. Вот и все.

— Разве это не кража? Он может вызвать полицию.

Козмо рассмеялся и сказал:

— Это деловой спор. Кроме того, Фарли — последний человек в Голливуде, который будет вызывать полицию. Он не проработал честно ни одного дня в жизни.

— Не знаю… — сказал Грегори.

— Послушай, брат, — сказал Козмо. — Оставь ключ у меня дома сегодня после работы. У меня еще есть дела, поэтому меня не будет, но Айлия дома. Она приготовит свой особый чай. В стакане, по-русски. Что скажешь?

Грегори долго молчал, но потом подумал об Айлии. Великолепная русская блондинка Айлия с красивыми пухлыми губами, длинными ногами и большими сиськами.

Он молчал слишком долго, поэтому Козмо пообещал:

— Кроме того, я дам тебе сто долларов за беспокойство. С радостью.

— Ладно, — наконец согласился Грегори. — Но никакого насилия на моей территории.

Повесив трубку, Козмо сказал Айлии на английском:

— Ты не поверишь нашей удаче. Через несколько часов Грегори с кладбища автомобилей принесет ключ от ворот. Я обещал ему сто долларов. Веди себя хорошо. Угости его своим чаем.

Через два часа приехал Грегори и обнаружил, что Козмо верен своему слову — его не было дома. Айлия пригласила его войти и после того, как он положил на стол ключ, предложила посидеть, пока она поставит чайник.

На Айлии было красное платье, поднимавшееся каждый раз, когда она хоть немного наклонялась, и он мог видеть белые пухлые бедра. Ее груди вываливались из черного кружевного бюстгальтера.

Поставив на стол два стакана, блюдца и печенье, Айлия сказала по-английски:

— Козмо не будет весь вечер. Дела.

— Тебе одиноко? — спросил Грегори.

— Да, — ответила она. — Грегори, Козмо пообещал тебе сто долларов?

— Да, — сказал Грегори, не в силах отвести глаз от крупных белых грудей.

— Они у меня, но…

— В чем дело, Айлия?

— Мне нужны туфли, а Козмо не слишком щедрый человек, возможно, я скажу ему, что заплатила, но…

— Да, Айлия?

— Возможно, мы сделаем так, как говорят американцы…

— Да, Айлия?

— Будем трахаться до умопомрачения?

Чай был забыт, и через несколько секунд Грегори остался в одних носках. Но вдруг он разволновался и сказал:

— Айлия, ты должна пообещать одну вещь. Козмо не должен узнать, чем мы занимались.

Расстегивая бюстгальтер и снимая черные трусики, Айлия ответила:

— Не беспокойся, Грегори. Козмо говорит, что в Америке в любой сделке каждый кого-нибудь трахает. Так или иначе.

Глава 12

Нейт Голливуд всегда говорил, что в Голливудском участке служат два типа копов: «Старбакс» и «Севн-илевн». Нейт определенно принадлежал к первой группе, и его счастье, что его напарник и протеже Уэсли Драбб был выходцем из семьи, ни разу не заходившей в «Севн-илевн». Голливуд не мог долго работать, не зайдя в «Старбакс» на углу Сансет и Ла-Бри или на углу Сансет и Гоуэр-стрит. С другой стороны, в Голливудском отделе были копы (тип «Севн-илевн»), которые в перерыв любили заглянуть в «Айхоп». Нейт говорил, что еда в «Айхоп» содержит столько холестерина, что им можно закупорить ветку метро. Он редко посещал даже популярный «Гамбургер хамлет», предпочитая одну из закусочных в тайском квартале возле Голливудского бульвара и Кингсли. Или заведение здоровой пищи в западной части Сансет-бульвара, где подавали прекрасный эспрессо с горячим молоком.

С красивого лица Нейта Вайса окончательно исчезли следы битвы с ветераном войны, настаивавшим, чтобы его подвезли на угол Санта-Моники и бульвара Ла-Бри. Последнее, что Нейт о нем слышал, — это то, что парень признал себя виновным в обмен на смягчение приговора, несомненно, он скоро вернется к наркотикам, воспоминаниям о прошлом и стремлению доехать до угла Санта-Моники и бульвара Ла-Бри.

Нейт снова занимался в спортивном зале три раза в неделю и бегал по утрам, кроме того, у него была назначена встреча с настоящим агентом, который мог бы значительно помочь его кинокарьере. Он познакомился с ним на одной из торжественных церемоний, поскольку был одним из немногих полицейских, которые обожали работать у красных ковровых дорожек в кинотеатрах Граумана или «Кодак», где иногда требовались сотни блюстителей порядка.

— Уэсли, ты помнишь о независимом фильме, на который я пытаюсь найти деньги? — спросил Нейт. — У тебя была возможность поговорить об этом с отцом?

— Еще нет, — ответил Уэсли. — Папа в Токио. Но на твоем месте я не стал бы слишком надеяться. Он очень консервативный человек, когда речь идет о бизнесе.

— Я тоже, Уэсли, я тоже, — заверил его Нейт. — Я говорил, что вступаю в Гильдию киноактеров?

— Не помню, — ответил Уэсли, думая: «Он когда-нибудь прекратит или нет? Парню тридцать пять лет. Он станет кинозвездой не раньше, чем Университет южной Калифорнии сменит футбол на лакросс».

— Каждый раз, когда я участвую в массовке, я получаю ваучер. Еще одна такая работа, и у меня будет достаточно ваучеров, чтобы заплатить вступительный взнос. Тогда я смогу вступить в Гильдию киноактеров.

— Потрясающе, Нейт, — сказал Уэсли.

Когда Нейт Голливуд ложился в постель после смены, его посещали фантазии о том, как он сидит в высоком парусиновом кресле в гриме и защитном нагруднике, не назначает свидания девушкам из массовки, использует слово «энергия» по крайней мере в каждом третьем предложении и живет в таком большом доме, где нужен специальный проводник, чтобы попасть в гостевую спальню. Такие были мечты у Натана Вайса по прозвищу Голливуд.

Что касается Уэсли Драбба, то в его мыслях царило смятение. Последнее время он настойчиво пытался убедить себя, что не совершил ужасной ошибки, уйдя из Университета южной Калифорнии, не получив степень магистра делового администрирования. Он часто сомневался в мудрости решения переехать из семейного дома в Пасифик-Пэлисейдс в весьма посредственную квартиру в западном Голливуде, которую нелегко было оплачивать в одиночку и без чеков, которые он тайно получал от матери и которые несколько месяцев благородно отказывался обналичивать, пока наконец не сдался. Что он хотел доказать? И кому?

После инцидента с ручной гранатой и драки, в которой Нейт пострадал сильнее, чем делал вид, Уэсли доверил свои сомнения старшему брату, Тимоти, надеясь получить совет.

Тимоти, работавший в «Лоуфорд и Драбб» всего три года и получивший в прошлом году более 175 тысяч долларов (отец всегда говорил, что начинать нужно с самого низа), спросил:

— Что ты от этого получил, Уэсли? И пожалуйста, не вешай мне на уши студенческую экзистенциальную лапшу.

Уэсли тогда сказал:

— Я просто… Я не знаю. В принципе мне нравится то, что я делаю.

— Ты идиот, — заявил брат, заканчивая разговор. — Только постарайся, чтобы тебя не убили, а просто покалечили. Мама не переживет, если потеряет младшего сына.

Уэсли Драбб не очень боялся быть покалеченным или убитым. Он был достаточно молод, чтобы считать, что такое случается только с другими парнями или девушками — например, с Мэг Такарой. Он не мог объяснить брату, отцу, или матери, или членам своего братства, которые сейчас учились на старших курсах, одну вещь — то, что Пророк был прав. Эта работа была более увлекательной, чем любая другая.

Да, случались скучные вечера, когда на улицах почти ничего не происходило, но и они не были такими уж скучными. Отрицательной стороной можно было считать небывалый надзор, осуществлявшийся над управлением полиции и породивший огромное бремя бумажной работы, критику со стороны СМИ и требования политкорректности, которых гражданский служащий никогда не понял бы. Но к концу дня Уэсли Драббу становилось интересно, он увлекался работой. Только поэтому он все еще был копом. И только поэтому мог остаться копом в обозримом будущем. Но в этой точке его размышления заходили в тупик. Как в его возрасте можно понять истинное значение слов «обозримое будущее»?

После того как Нейт Голливуд выпил в «Старбаксе» эспрессо с горячим молоком и его настроение улучшилось, пришел вызов на угол Голливудского бульвара и бульвара Кауэнга, где двое бездомных в сумерках затеяли боксерский поединок. Ни один из этих чудиков не мог нанести другому серьезных травм, не имея оружия, но драка происходила на Голливудском бульваре, а этого местные торговцы не терпели. Проект «Восстановим Голливуд» был в самом разгаре, все мечтали о толпах туристов и о том, чтобы потрепанный старый Голливуд получил такую же славу, как Уэствуд, Беверли-Хиллз или Санта-Барбара, не имея поблизости океана.

Воюющие стороны перенесли сражение в переулок за книжным магазином и выбились из сил, наградив друг друга полудюжиной тумаков. Сейчас они находились в стадии обмена ругательствами и потрясания кулаками на расстоянии трех метров. Уэсли припарковал «катер» на бульваре Кауэнга к северу от Голливудского бульвара, и они подошли к двум старым бомжам.

— Тот, что худой, — Тедди Тромбон. Был приличным джазменом, пока не выпил пару железнодорожных составов виски. Того, который очень худой, я давно вижу на улицах, но не думаю, что разговаривал с ним.

Очень худой бомж — похожий на хворостину мужик неопределенного возраста, но скорее всего младше Тедди Тромбона, — имел на голове грязную шляпу, еще более грязный галстук на совсем уж грязной серой рубашке и был облачен в вылинявшие штаны. На ногах у него красовалось то, что когда-то было кожаными ботинками, а теперь больше напоминало обмотки из скотча. Он проводил вечера, шаркая по бульвару и бессвязно рыча на каждого, кто не подавал ему доллар или два.

Имея дело с бомжами, вряд ли стоило беспокоиться, кто из копов войдет в контакт, а кто будет его прикрывать. Кроме того, Нейту Голливуду хотелось побыстрее покончить с этим делом, поэтому он вмешался в их беседу со словами:

— Господи, Тедди, какого черта ты затеял драку на Голливудском бульваре?

— Это он, — сказал Тедди, все еще задыхаясь от изнеможения. — Он начал.

— Пошел в задницу! — огрызнулся его противник с полубезумным взглядом, свойственным людям, которые пьют слишком много дешевого портвейна.

— Будь попроще, — посоветовал Нейт, глядя на мужика и его тележку, заваленную всяким барахлом. Ему совсем не хотелось арестовывать этого бомжа и описывать его хлам.

— Как тебя зовут? — спросил Уэсли очень худого чудика.

— Твое какое дело?

— Не заставляй нас тебя арестовывать, — сказал Нейт. — Ответь офицеру.

— Филмор Ш. Брейкен.

Пытаясь наладить отношения, Уэсли улыбнулся и спросил:

— Что означает «Ш»?

— Передаю по буквам, — ответил Филмор. — Ш-о-л-б-а-т-ы.

— Шолбаты? — удивился Уэсли. — Какое необычное имя.

— Шел бы ты, — объяснил Нейт и добавил: — Все, Филмор, считай, что ты за решеткой.

Когда Нейт достал из кармана латексные перчатки, Филмор пробормотал:

— Шекели.

Не надевая перчаток, Нейт предложил:

— Ладно, даю тебе последний шанс. Ты согласен двигаться дальше, оставить Тедди в покое и помириться?

— Конечно, — сказал Филмор Ш. Брейкен, подходя к Тедди и протягивая ему руку.

Тедди заколебался, потом посмотрел на Нейта и протянул свою руку. А Филмор Ш. Брейкен взял ее в свою и влепил Тедди хук слева, который хоть и был довольно слабым, все же усадил Тедди Тромбона на тротуар.

— Ха! — сказал Филмор, восхищенно рассматривая свой сжатый кулак.

Оба копа натянули латексные перчатки и надели наручники на костлявые запястья Филмора, но когда его повели к машине, он начал протестовать:

— Как насчет моего добра?

— Это бесполезный мусор, — сказал Нейт Голливуд.

— Там моя наковальня! — закричал Филмор.

Уэсли Драбб подошел к тележке, осторожно покопался в ней и под грудой алюминиевых банок, носков и чистых трусов, скорее всего украденных из прачечной самообслуживания, обнаружил наковальню.

— Выглядит тяжелой, — задумчиво произнес Уэсли.

— В этой наковальне вся моя жизнь! — воскликнул арестованный.

— Зачем тебе наковальня в Голливуде? — спросил Нейт. — Сколько лошадей ты тут видишь?

— Это моя собственность! — заорал бомж.

В этот момент из задней двери книжного магазина, ковыляя, вышел толстый, астматического вида мужчина и сказал:

— Офицер, этот мужик весь день буянил на бульваре. Приставал к моим покупателям и плевался на них, если они отказывались дать ему денег.

— Пошел ты, жирный дегенерат! — сказал Филмор.

Нейт обратился к владельцу магазина:

— Вынужден попросить вас об одолжении. Не могли бы вы подержать тележку на складе, пока этот человек сидит в тюрьме?

— Сколько времени он там пробудет?

— Зависит от того, за что мы его арестуем — за появление в общественном месте в пьяном виде или за избиение, свидетелями которого мы только что стали.

— Я не хочу подавать жалобу, — сказал Тедди Тромбон.

— Заткнись, Тедди, — посоветовал Нейт Голливуд.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Тедди.

— Я не такой пьяный, как он, — вставил очень худой бомж, указывая на Тедди.

Он был прав, и это было очевидно. Тедди едва стоял на ногах и без ударов противника.

— Ладно, вот что я вам скажу, — предложил Нейт, решая свершить правосудие так, как принято на бульваре. — Филмор отправляется на пару часов в вытрезвитель, а потом возвращается и забирает свою собственность. Как насчет этого?

Все согласились с этим планом, и владелец магазина отвез тележку на склад, находящийся недалеко от задней двери.

Пока Нейт вел арестованного к машине, Тедди Тромбон подошел к Уэсли Драббу и сказал:

— Спасибо, офицер. Он плохой человек, этот бомж. Подлый пьяница.

— Это наша работа, — ответил Уэсли.

Но Тедди протянул Уэсли какую-то карточку, сопроводив это словами:

— Здесь кое-что может быть для вас полезным.

Это была визитная карточка местного китайского ресторана «Дом Чан».

— Спасибо, как-нибудь туда зайду, — пообещал Уэсли.

— Переверните ее, — сказал Тедди. — Там записан автомобильный номер.

Уэсли перевернул карточку, увидел цифры, напоминающие калифорнийский номерной знак, и спросил:

— Ну и что?

— Это синий «пинто». В нем сидели два наркомана, мужчина и женщина. По-моему, она называла его Фредди. Или Морли. Не могу вспомнить точно. Я видел, как они возились с почтовым ящиком на Гоуэр-стрит, к югу от бульвара. Они крали почту. Это ведь федеральное преступление.

— Погоди минутку, Тедди, — остановил его Уэсли. Подойдя к напарнику, который заталкивал Филмора Ш. Брейкена на заднее сиденье машины, он показал ему карточку и сказал: — Тедди дал мне номер машины. Она принадлежит наркоманам, которые воруют почту из почтовых ящиков. Парня зовут Фредди или Морли.

— Все наркоманы воруют из почтовых ящиков, — ответил Нейт Голливуд, — и вообще все, что могут спереть.

Уэсли показалось, что он должен обратить внимание на полученные сведения и не выбрасывать карточку. Но ему не хотелось выглядеть зеленым новичком, поэтому он вернулся к Тедди, отдал ему карточку и посоветовал:

— Тебе лучше отнести ее в почтовое отделение. У них есть люди, которые расследуют такие случаи.

— Пожалуй, я оставлю ее себе, — разочарованно протянул Тедди.

По дороге в участок Нейт вспомнил секретаршу, работавшую в офисе по отбору актеров массовки, в котором он побывал в прошлый вторник. Она строила ему глазки и дала свой номер телефона. Он подумал, что они с Уэсли могут взять готовой еды, а потом он уединится где-нибудь в участке и поболтает с ней по сотовому.

— Напарник, ты сегодня готов к гамбургерам? — спросил он Уэсли.

— Конечно, — ответил тот. — Но ты-то ешь только здоровую пищу.

Нейт, думая о маленькой секретарше, о том, чем они могут заняться в его следующий выходной, и о том, что она может замолвить за него словечко перед боссом, почувствовал прилив бодрости. Он называл это состояние голливудским счастьем.

— А как насчет тебя, Филмор? — спросил он. — Ты готов съесть гамбургер?

— Дьявол меня забери! — взвизгнул бомж. — Еще бы!

Они остановились у закусочной, обслуживающей автомобилистов, взяли четыре гамбургера и жареной картошки на всех и направились в участок.

Там Нейт сказал арестованному:

— Давай договоримся так. Я даю тебе не только гамбургер с картошкой, но и освобождаю тебя от тюрьмы. Ты полчаса посидишь в маленьком «обезьяннике» и съешь свой гамбургер. Я даже куплю тебе кока-колу. Потом, после того как мой напарник заполнит идентификационную карточку для будущих задержаний, я тебя отпущу, и ты пойдешь на бульвар, заберешь свою тележку и двинешь домой, в свое гнездышко, где бы оно ни находилось.

— Хотите сказать, что я не попаду ни в тюрьму, ни в вытрезвитель?

— Правильно. Мне нужно сделать важный телефонный звонок, поэтому у меня нет времени с тобой возиться. Договорились?

— Дьявол меня забери! — вскричал Филмор.

Когда он вышел из машины на автостоянке участка, Уэсли посмотрел внутрь и спросил его:

— Что это на сиденье? Песок с пляжа?

— Нет, это псориаз, — ответил Филмор Ш. Брейкен.

— Черт! — воскликнул Уэсли.

Б. М. Дрисколл и Бенни Брюстер приняли вызов в жилой дом на Стенли-стрит к северу от Фаунтин-стрит. Во время вызова они находились за полквартала от территориальной юрисдикции шерифа западного Голливуда, и позже Бенни Брюстер много думал об этом и жалел, что они не находились за полквартала к югу.

Управляющая домом ответила на их звонок и пригласила войти. Квартиры в этом здании ни в коем случае не были пристанищем для бедных. Б. М. Дрисколл подумал, что и сам не прочь бы поселиться здесь, если бы мог позволить себе оплатить аренду. На женщине были блейзер и юбка, и выглядела она так, словно только что вернулась с работы. Седые волосы управляющей были коротко подстрижены, и ее вполне можно было назвать привлекательной женщиной зрелого возраста.

— Меня зовут Кора Шелдон, — сказала она, — я позвонила насчет новой жилички из четырнадцатой квартиры. Ее имя — Эйлин Леффер. Она переехала в прошлом месяце из Окснара вместе с двумя маленькими детьми. — Управляющая помолчала и прочитала их договор об аренде. — Шестилетний сын Терри и семилетняя дочь Сильвия. Она сказала, что работает моделью, показалась мне очень респектабельной и пообещала принести рекомендации, но до сих пор этого не сделала. Возможно, у нее проблема.

— Какого рода проблема? — спросил Бенни.

— Днем я работаю, но вечером не вижу и не слышу детей. Хозяин дома раньше сдавал меблированные квартиры только взрослым, поэтому дети для меня в новинку. Я никогда не была замужем, но знаю, что нормальные дети иногда кричат и играют. Эти же — нет. Не думаю, чтобы их записали в школу. Даже в выходные, когда я дома, я не слышу и не вижу ее детей.

— Вы сами пробовали с этим разобраться? — спросил Б. М. Дрисколл. — Ну, знаете, постучаться в дверь, предложить по-дружески чашку чая?

— Дважды. Мне не ответили ни разу. Я беспокоюсь. У меня есть ключ, но я просто боюсь открыть дверь и посмотреть.

— У нас нет достаточных оснований, чтобы войти, — сказал Бенни. — Когда вы стучали в дверь последний раз?

— Вчера вечером в восемь часов.

— Дайте мне ключ, — велел Б. М. Дрисколл. — И войдите с нами. Если никого нет дома, мы просто потихоньку выйдем, и никто ничего не узнает. Мы делаем это только ради маленьких детей.

Подойдя к четырнадцатой квартире, Бенни постучал. Никто не ответил. Он постучал громче. Ответа не было.

— Полиция, — позвал Бенни. — Кто-нибудь есть дома? — И опять постучал.

Кора Шелдон кусала губы, а Б. М. Дрисколл открыл ключом дверь и включил свет в гостиной. В комнате царил беспорядок, повсюду были разбросаны журналы, на полу валялись две бутылки водки. На кухне стояла вонь, а когда они заглянули в нее, увидели, что раковина забита грязными тарелками. Газовая плита была залита какой-то перекипевшей белой жижей.

Б. М. Дрисколл включил свет в коридоре и заглянул в ванную, еще более грязную, чем кухня. Бенни проверил хозяйскую спальню, обнаружив незастеленную постель, бюстгальтер и трусики на полу, и вышел, пожав плечами.

Дверь в другую спальню была закрыта. Кора Шелдон пояснила:

— Во второй спальне две кровати. Это, наверное, комната детей.

Б. М. Дрисколл подошел к двери, открыл ее и зажег свет. Здесь было еще хуже, чем в хозяйской спальне. На полу и комоде стояли тарелки с ореховым маслом и крекерами. На полу перед телевизором валялись пустые банки из-под содовой и пачки «сухого завтрака».

— Да, из нее не вышло хорошей хозяйки. — Он пожал плечами. — Но что из этого?

— Напарник, — сказал Бенни, указав на кровать. Он шагнул к ней и осветил фонариком темные, похожие на винные, пятна. — Кажется, кровь.

— О Боже! — вскрикнула Кора Шелдон.

Б. М. Дрисколл заглянул под кровать, а Бенни подошел к стенному шкафу, дверь которого была слегка приоткрыта.

Они были здесь. Оба ребенка сидели под висящей на плечиках одеждой матери. Шестилетний мальчик начал всхлипывать, семилетняя сестра обняла его. Дети были голубоглазыми, только мальчик был блондином, а его сестра — брюнеткой. Оба ребенка несколько дней не мылись и были сильно напуганы. Мальчик был бос и одет в шорты и запачканную кровью футболку. На девочке было хлопковое платьице, отделанное кружевом и также запачканное кровью. На ногах у нее были белые носки и розовые кроссовки.

— Не бойтесь, мы вас не обидим, — сказал Бенни.

Кора Шелдон повторила:

— О Боже!

— Где ваша мама? — спросил Б. М. Дрисколл.

— Она уехала со Стивом, — ответила девочка.

— Стив живет здесь? — уточнил Бенни, а когда Кора Шелдон начала было говорить: «Я не сдавала квартиру никому по имени…» — заставил ее замолчать, подняв руку.

Маленькая девочка сказала:

— Иногда.

Б. М. Дрисколл спросил:

— Они давно уехали?

— Наверное, — ответила девочка.

— Два дня назад? Три дня? Или раньше?

— Не знаю, — ответила малышка.

— Ладно, выходите, мы на вас посмотрим, — велел он.

Бенни рассматривал пятно на кровати.

— Вам кто-нибудь делал больно? — спросил он девочку.

Она кивнула, расплакалась и нехотя вылезла из стенного шкафа.

— Кто? — спросил Бенни. — Кто делал вам больно?

— Стив, — ответила она.

— Как? Как он вас обидел?

— Здесь, — сказала она и приподняла платьице.

Все увидели запекшуюся кровь на обеих ногах, начиная от бедер, и темные пятна крови на белых хлопковых носочках.

— Выйдите, пожалуйста! — приказал Бенни Коре Шелдон, взял за руки обоих детей и вывел их в гостиную, не забыв закрыть дверь спальни, чтобы сохранить нетронутым место преступления.

Б. М. Дрисколл схватил рацию, чтобы сообщить детективам, что у них появилась работа и что для доставки детей в больницу требуется транспорт.

— Подождите в своей квартире, мисс Шелдон, — попросил Бенни.

Глядя на детей, она повторила:

— О Господи! — расплакалась и пошла к двери.

Когда она вышла, девочка повернулась к младшему брату:

— Не плачь, Терри. Мамочка скоро вернется.

Почти в полночь Капитан Смоллет и Капитан Сильвер заехали в участок, чтобы получить подпись сержанта под отчетом об ограблении. Одна транссексуалка утверждала, что шла по бульвару по вполне законному делу, когда рядом остановилась машина с двумя парнями. Один из них выскочил и выхватил сумочку транссексуалки, в которой были пятьдесят долларов и «великолепный» новый парик за триста пятьдесят долларов. Потом парень ударил ее и скрылся на машине.

Капитан Сильвер занимался тем, что пытался найти регистрационные данные на транссексуалку — не арестовывалась ли она за проституцию, — когда дежурный офицер попросил Капитана Смоллета подменить его, пока он сбегает наверх и, не торопясь, наслаждаясь процессом, опорожнит кишечник.

Капитан Смоллет согласился, и в этот момент в помещение, шаркая, вошел очень злой и раздраженный Филмор Ш. Брейкен.

Капитан Смоллет взглянул на бомжа и заметил:

— Приятель, ты, должно быть, слишком пьян, если пришел в полицейский участок по собственной воле.

— Я хочу подать жалобу.

— Какую жалобу?

— На полицейского.

— Что он сделал?

— Должен признаться, он угостил меня гамбургером.

— Да, понимаю, почему ты разозлился, — сказал Капитан Смоллет. — Он должен был купить тебе филе миньон, правильно?

— Он привел меня сюда за гамбургер и оставил мою собственность у жирного дегенерата в грязном книжном магазине на Голливудском бульваре.

— В каком грязном книжном магазине?

— Я могу его показать. В любом случае этот дегенерат не смотрел за моей собственностью, как обещал, и теперь она пропала. Пропало все, что было в моей тележке.

— И что же, позволь спросить, было в твоей тележке?

— Моя наковальня.

— Наковальня?

— Да, это вся моя жизнь.

— Черт возьми! — восхитился Капитан Смоллет. — Ты кузнец? Для тебя может найтись работа в конном взводе.

— Я хочу увидеть начальника и подать жалобу.

— Как твое имя?

— Филмор Шекели Брейкен.

— Подождите здесь минуту, мистер Брейкен, — сказал Капитан Смоллет. — Я должен посоветоваться с сержантом.

Пока Капитан Сильвер ждал, когда Пророк подпишет отчет о преступлении. Капитан Смоллет быстро нашел в телефонной книге адрес адвокатской конторы Гарольда Дж. Лоуэнстайна, пользующегося дурной славой и нелюбимого в Управлении полиции Лос-Анджелеса адвоката, делавшего деньги на исках к копам и городу, которому они служили. Кто-нибудь из полицейских всегда описывал, что он сделает с Гарольдом Дж. Лоуэнстайном, если задержит его за вождение в пьяном виде.

Затем Капитан Смоллет набрал номер дежурного помещения. После восьмого гудка, когда он уже начал думать, что его идея не сработает, трубку подняли.

Филмор Шекели Брейкен сказал:

— Алло?

— Мистер Брейкен? — спросил Капитан Смоллет, изо всех сил пытаясь походить на Энтони Хопкинса в роли дворецкого. — Я говорю с мистером Филмором Шекели Брейкеном?

— Да, кто это?

— Это горячая линия адвокатской конторы Гарольда Дж. Лоуэнстайна, эсквайра, мистер Брейкен. Нам только что позвонил офицер из Голливудского участка и сообщил, что вы нуждаетесь в нашей помощи.

— Да? Вы адвокат?

— Я всего лишь ассистент адвоката, мистер Брейкен, — уточнил Капитан Смоллет. — Но мистер Лоуэнстайн очень заинтересован во всех делах, которые касаются должностных преступлений офицеров полиции Лос-Анджелеса. Вы не могли бы подойти завтра в одиннадцать утра в наш офис и обсудить это дело?

— Ясный пень, смогу. Только возьму ручку.

Он отошел от телефона, и Капитан Смоллет услышал, как он кричит:

— Эй, дайте мне какую-нибудь паршивую ручку!

Наконец Филмор вернулся и сказал:

— Давай, братан.

Капитан Смоллет продиктовал адрес адвокатской конторы Гарольда Дж. Лоуэнстайна, номер его кабинета, потом сказал:

— Мистер Брейкен, звонивший от вашего имени офицер сообщил, что в настоящее время вы стеснены в средствах, поэтому не дайте себя запугать, если кто-то из наших служащих попытается отговорить вас. Мистер Лоуэнстайн захочет лично поговорить с вами, поэтому не принимайте ответ «нет» от грубой и бесцеремонной секретарши.

— Если кто-то попробует остановить меня, я надеру ему задницу, — пообещал Филмор.

— Так держать, мистер Брейкен! — одобрительно произнес Капитан Смоллет, теперь уже больше напоминая Шона Коннери, чем Энтони Хопкинса.

— Я приду в одиннадцать.

Филмор ждал в дежурном помещении, когда Капитан Смоллет вернулся и сказал:

— Мистер Брейкен, сержант готов вас принять.

Филмор гордо выпрямился, посмотрел в глаза высокому полицейскому и заявил:

— Наплевать на сержанта. Он может поговорить с моим адвокатом. Я подаю в суд на вас, ублюдки. Когда я с вами покончу, мне будет принадлежать весь участок, и если тебе повезет, я когда-нибудь куплю тебе гамбургер, козел.

И с этими словами Филмор Шекели Брейкен, шаркая ногами, вышел из участка с улыбкой, широкой, как Голливудский бульвар.

Когда Б. М. Дрисколл с Бенни Брюстером ранним утром закончили дежурство, Капитан Смоллет и Капитан Сильвер в раздевалке рассказывали о приключении с Филмором Шекели Брейкеном Нейту Голливуду и Уэсли Драббу.

После того как стих смех, Нейт сказал Капитану Смоллету и Капитану Сильверу:

— Кстати, ребята, приглашаю вас на вечеринку по поводу дня рождения. Ее устраивает моя новая подруга у себя дома, в Уэствуде. Возможно, познакомитесь с людьми из индустрии развлечений.

— Будет кто-нибудь из твоего племени? — спросил Капитан Смоллет. — Не хочу никого обижать, но мой лимит — два еврея. Как только собираются трое и больше голливудских иудеев, они начинают цеплять политические ярлыки на каждый одушевленный и неодушевленный предмет.

— Грязная антисемитская свинья с доской для серфинга! — шутливо воскликнул Нейт.

— Баджи будет? — спросил Капитан Смоллет.

— Возможно, — ответил Нейт.

— Ладно, мы придем. А то мой напарник все восхищается ею издалека.

Веселье прекратилось, когда вошли Б. М. Дрисколл и Бенни Брюстер с очень мрачными лицами. Оба начали быстро и молча переодеваться.

— Что с вами, ребята? — спросил Капитан Сильвер. — С эфира сняли вашу любимую «мыльную оперу»?

— Вам лучше не знать, — сказал Б. М. Дрисколл, чуть не срывая с себя форму. — Плохие дела. С маленькими детьми.

— Не огорчайтесь, — сказал Капитан Смоллет. — Разве вы не слышали, что сказал Пророк? Эта работа может быть увлекательной. Развеселитесь.

Неожиданно Капитан Сильвер, подражая Боно, запел:

— «Два выстрела счастья и выстрел печа-а-али».

Бенни Брюстер снял бронежилет и яростно затолкал его в свой отсек со словами:

— Сегодня не было выстрелов счастья. Только выстрел печали. Настоящей печали.

Глава 13

— Простите, пожалуйста, Андреа, — сказал Виктор Черненко.

Время близилось к полудню, но в комнате детективов находилось всего шесть человек — остальные были в разъездах, в суде или просто отсутствовали ввиду нехватки сотрудников.

— Да, Виктор? — сказала Энди, улыбнувшись поверх кофейной чашки.

— По-моему, сегодня вы выглядите восхитительно, Андреа, — произнес Виктор со своей обычной застенчивой улыбкой. — Кажется, я узнаю красивый желтый свитер из «Банановой республики», куда ходит за покупками моя жена Мария.

— Да, я купила его там.

Потом он вернулся к своему столу. Таков был Виктор. Даже если ему что-то было нужно, он мог медлить полдня, прежде чем попросить. С другой стороны, никто никогда не говорил ей комплиментов, которые делал Виктор, когда чего-то хотел от женщины-детектива.

Энди была рада, что Брент Хинкл продолжал работать совместно с Виктором и поэтому, вероятно, согласится сделать то, о чем в конце концов попросит ее Виктор. С тех пор как прибыл Хинкл, вера Энди в его возможности постоянно росла. Она навела о нем справки и узнала, что ему только что исполнилось пятьдесят три года, он был женат и разведен один раз — редкий случай среди копов в наши дни, — имел двух замужних дочерей и, судя по серийному номеру жетона, прослужил на пять лет больше, чем она. Другими словами, он был весьма вероятным кандидатом. Энди понимала, что она ему интересна, но Брент пока ни разу не показал этого, если не считать того, как он на нее смотрел.

Прошло еще двадцать минут, и Энди уже собиралась уходить, чтобы опросить пару свидетелей по делу о покушении на убийство — сутенер, и он же любовник, избил проститутку и выстрелил в нее пару раз, когда она пыталась убежать. Несомненно, в конце концов проститутка изменит свои показания (либо ее заставят изменить их) и все будет забыто. Но Энди нужно было довести дело до конца на случай, если завтра вечером сутенер вдруг убьет ее.

— Андреа, — сказал Виктор, во второй раз подойдя к ее столу.

— Да, Виктор.

— Вы не могли бы помочь нам с Брентом? У нас задание для женщины, а вы сегодня здесь единственная дама.

— Сколько продлится работа?

— Несколько часов, а потом я буду счастлив угостить вас ленчем.

Энди взглянула на Брента Хинкла, который разговаривал по телефону и делал заметки в блокноте.

— Хорошо, Виктор, — ответила она. — Моя побитая проститутка может и подождать.

Виктор вел машину по Глендейл-авеню на восток, рядом с ним сидела Энди, а Брент устроился на заднем сиденье. Виктор был очень внимателен и несколько раз извинился за то, что в машине не работает кондиционер.

— Итак, — сказала Энди, — все, что мне нужно сделать, — это проследить за русским парнем от магазина автозапчастей, в котором он работает, до места, где он обедает?

— Нам известно, что он всегда ходит в кафе быстрого обслуживания, но их там несколько, — уточнил Виктор.

Брент добавил:

— Информатор Виктора сообщил: этот парень, Лидоров, всегда проверяет, не следят ли за ним, но, возможно, не обратит внимания на женщину.

— И все, что нам нужно, — это взять образец ДНК?

— Точно, — подтвердил Виктор. — Моему информатору иногда можно доверять, а иногда нет.

— Ваша улика для сравнения ДНК тоже не совсем надежна, — заметила она, поворачиваясь к Бренту, который пожал плечами, как бы говоря, что Виктор зациклился на этом расследовании.

— Андреа, — пояснил Виктор, — когда я проводил повторный осмотр мета происшествия в ювелирном магазине и нашел этот окурок, сердце подсказало мне, что его оставил грабитель.

— Жертва была слишком напугана, чтобы запомнить, выбросил бандит окурок или забрал с собой, — с сомнением произнес Брент.

— Интуиция — очень интересное чувство, — заметил Виктор. — А у этого русского из Глендейла две судимости за вооруженное ограбление ювелирных магазинов.

— Я слышала, вы не уверены, что человек, ограбивший этот ювелирный магазин, русский.

Виктор сказал:

— Акцент, с которым говорил мужчина, по словам владельца магазина, отличался от акцента женщины. Но для людей, живущих в Голливуде, все они — русская мафия. На самом деле в Глендейле очень много армян. Многие посещают «ГУЛАГ», откуда ко мне и пришла информация. В «ГУЛАГ» ходят выпить и пообедать преступники из всего бывшего СССР, в том числе из бывшей Советской Армении. Но сейчас мы имеем преступника, который в прошлой жизни грабил ювелирные магазины.

— Не слишком много, — заметила Энди.

— Больше у нас ничего нет, — ответил Виктор. — За исключением кражи письма из конкретного почтового ящика на Гоуэр-стрит. Из этого письма преступники получили сведения о бриллиантах. Если бы я только мог найти этого почтового вора.

— У нас нет возможности следить за каждым почтовым ящиком, Виктор, — сказал Брент.

— Да, — согласился Виктор. — Именно поэтому я затеял сегодняшнюю слежку. Понимаю, что это рискованное дело.

Они остановились в соседнем квартале, и Виктор в бинокль старательно наблюдал за входной дверью магазина автозапчастей, а Энди повернулась к Бренту, собираясь спросить, как ему понравился Голливуд и на каком он месте в списке на лейтенантское звание.

Брент с удивлением узнал, что сын Энди служит в армии в Афганистане, и сказал:

— Не думайте, что я говорю это всем женщинам, но вы выглядите совсем молодой.

— Мне много лет, — возразила она, стараясь не покраснеть, и подумала, что если не возьмет себя в руки, то в следующий миг кокетливо заморгает.

— По-моему, сейчас в Афганистане достаточно спокойно, — продолжал он.

— В прошлом году он был в Ираке, — призналась Энди. — Не хочу даже вспоминать, как я себя чувствовала в те месяцы.

Брент замолчал, думая, что ему повезло иметь дочерей и им ничего не угрожает. Он не мог представить, каково это, когда единственного ребенка посылают в ад. Особенно для копов, агрессивность и напористость которых абсолютно бесполезны в таких ситуациях. Все время ощущать беспомощность и тревогу? Он считал, что это особенно тяжело для родителей-полицейских.

Виктор опустил бинокль, взял с колен фотокамеру и уверенно произнес:

— Это Лидоров. Он среднего роста, в черной рубашке и джинсах. У него прилизанные волосы и седые усы. Он идет к большому торговому комплексу в полуквартале от магазина автозапчастей.

Энди высадили на восточной стороне торгового комплекса, и она вошла туда через минуту после объекта слежки. Вначале она подумала, что потеряла Лидорова, но вскоре вновь заметила его, когда направилась к ресторанному дворику.

Лидоров постоял перед греческим магазином деликатесов, где два латиноамериканца готовили шаурму, потом перешел к итальянскому ресторанчику, перед которым еще один латиноамериканец мастерски подбрасывал тесто для пиццы. Потом он пристроился в китайском ресторанчике быстрого питания, где заказал у другого латиноамериканца что-то в картонке и лимонад в стакане с крышкой.

Энди наблюдала за ним со стороны итальянской кухни и думала, будут ли палочки полезнее вилок при отборе образца ДНК. Но когда Лидорову предложили палочки, он покачал головой и взял пластиковую вилку, потом уселся за одним из трех столиков перед прилавком и начал есть из картонки, запивая водой и поглядывая на проходящих мимо женщин.

Когда он встал, Энди приготовилась убрать за него столик, захватив с собой вилку и соломинку, через которую он пил. Но не тут-то было. Он взял недоеденную картонку со стаканом и не спеша направился обратно к выходу, потягивая лимонад. Она предположила, что вилка лежит в картонке. Так как же быть?

Лидоров вышел на солнечный свет, потянулся и прошел мимо двух пустых урн, куда вполне мог выбросить картонку и стакан.

«Не хочешь выбрасывать, ублюдок», — подумала Энди, следуя за ним на некотором расстоянии. Прохожих на тротуаре было мало, и она перешла на другую сторону улицы и подождала, пока подъедут коллеги.

Когда Виктор остановил машину рядом, она села в нее со словами:

— Извини, Виктор. Он взял ленч с собой в магазин.

— Ничего, Андреа, — утешил ее Виктор.

— Опа! — сказал Брент, следящий за русским в бинокль. — У него крепкие нервы.

Через две минуты они остановились за небольшим одноэтажным зданием, в котором находился магазин автозапчастей. У стены парковки на толстом бетонном основании стоял очень высокий контейнер для мусора с открытой крышкой. Трое детективов остановились перед ним. Виктор и Брент, оба ростом под метр девяносто, подтянулись на руках и заглянули в контейнер.

Спустившись на землю, Виктор сказал Энди:

— Хотите сначала услышать хорошую новость или плохую?

— Хорошую, — ответила Энди.

— Похоже, мусор вывезли сегодня утром, — заявил Брент. — Контейнер почти пустой. Мы видели картонку из китайского ресторана и стакан с соломинкой.

— А плохая новость?

— Мы не можем их достать, не забравшись внутрь, — бросил Брент.

— Ну, кому-то из вас, модников, придется запачкать костюм, — усмехнулась Энди.

— Андреа, — возразил Виктор, — я так далек от хорошей физической формы, что сомневаюсь, смогу ли это сделать. Я думаю, что если расстелю пиджак поверх края контейнера, чтобы вы не запачкали ваш красивый свитер, вы можете перегнуться и достать вилку и соломинку.

— А почему вы думаете, что я не упаду вниз и не сломаю себе шею?

— Мы будем держать вас за ноги, — заверил ее Брент.

— О, вы тоже считаете, что это хорошая идея?

— Клянусь, Энди, — сказал Брент. — Вряд ли я смогу залезть в контейнер без лестницы. А если мы здесь надолго задержимся, кто-нибудь нас увидит, и элемент неожиданности будет потерян. Даже если мы получим соответствие образцов, он быстро сбежит — не исключено, что обратно в Россию.

— Мои рыцари, — сказала Энди, снимая туфли. — Хорошо, что я не надела эротическое белье.

Мужчины, держа Энди за ноги, подняли ее к краю контейнера, где она, лежа на пиджаке Виктора, очень неохотно позволила опустить себя вниз головой и подобрала картонку и стакан.

— Вытащите меня отсюда, здесь воняет, — попросила она.

Вернувшись в машину с вилкой и соломинкой, упакованными в большой пакет для сбора улик, Виктор сказал:

— Теперь пиджак нужно чистить. Как ваш свитер, Андреа?

— За исключением порванной застежки на лифчике и синяков на животе и бедрах, я в порядке. Обещанный ленч должен быть хорошим, Виктор.

Ленч оказался действительно хорошим. Виктор отвез их в причудливо оформленный русский ресторан на Мелроуз-авеню, где они ели борщ с черным хлебом, блины и пили горячий чай из стаканов. И даже слушали дивные русские скрипки по стереосистеме. Виктор вел себя как настоящий хозяин.

— Иногда здесь подают украинские блюда, — пояснил он, когда они пили чай.

— Не думаю, что пойду сегодня на лечебную физкультуру, — сказала Энди. — Вы, ребята, и так растянули мне каждую мышцу.

— Кстати, о мышцах: ваши развиты гораздо лучше, чем мои, — заметил Брент. — Ваши ноги удивительны. Я хочу сказать, что они показались мне очень сильными, когда я их держал.

Опять этот взгляд. Энди была уверена, что после сегодняшних упражнений он сделает первый шаг к сближению. Может быть, когда они вернутся в участок и Виктор займется своими делами.

— Стараюсь быть в форме на случай, если объявят соревнования по нырянию в мусорные контейнеры. Их должны включить в полицейские Олимпийские игры.

Когда Виктор вышел в туалет, Брент сказал:

— Энди, не откажетесь ли вы посетить со мной новый наимоднейший ресторан «Джейд», о котором я прочитал в газете?

— Я не отказалась бы пообедать с вами, но он достаточно дорогой. Я читала отзывы, — сказала она и подумала: «Наконец-то!»

— Мои дочери давно не нуждаются в поддержке, а моя бывшая жена снова вышла замуж десять лет назад, поэтому я независим и благоустроен. Но, по зрелом размышлении, я, вероятно, слишком стар для такого места, как «Джейд».

— Вы выглядите моложе меня, — возразила она.

— Благодарю вас, дитя мое, — сказал Брент. — Значит, договорились?

— Да, давайте попробуем в четверг, чтобы избежать наплыва в выходные. Интересно, как я должна одеться?

— Все, что вы наденете, будет смотреться великолепно, — заверил он и смущенно опустил глаза.

«Эти зеленые глаза! — подумала Энди. — Они или вознесут меня на небеса, или разобьют о землю». Ее сердце сильно стучало, когда Виктор вернулся к столику.

— В одном можно быть уверенным наверняка, — произнес Виктор, расплачиваясь с официантом. — Даже если Лидоров ни при чем, будет полезно иметь образец ДНК этого грабителя. Он любит насилие. А леопард не меняет своих пятен.

Это был уже другой бандит, опьяненный ощущением власти и силы, который в этот день готовился совершить второе вооруженное ограбление в своей жизни. Но его подельница, курящая сигарету за сигаретой, ни в коей мере не разделяла его восторга. Они сидели в угнанном автомобиле на стоянке и ждали. Она жалела, что он едва говорил по-русски и ей приходилось рассказывать ему о своих страхах на английском.

— Предупреждаю тебя, Козмо, — сказала Айлия, напоминавшая клоуна в своем рыжем парике и больших темных очках, — мы собираемся совершить глупость.

— Дмитрий сказал, что все будет нормально.

— К черту твоего Дмитрия! — огрызнулась Айлия, и Козмо импульсивно ударил ее по лицу тыльной стороной ладони, но сразу же об этом пожалел.

— Дмитрий говорит, что долго вынашивал этот план. Что искал для его выполнения кого-нибудь вроде меня и тебя. Нам повезло, Айлия. Повезло!

— Нас убьют, — сказала она, вытирая глаза салфеткой и подправляя макияж.

— Мы разбогатеем, — возразил он. — Ты видела, что сделал парень в ювелирном магазине, когда увидел мой пистолет? Он обмочился. Ты видела, как он плакал? Охранники с деньгами тоже не хотят умирать. Дмитрий говорит, что деньги возместит страховая компания. Охранники увидят пистолет и отдадут мне деньги. Вот посмотришь.

Козмо, сидящему сейчас в машине в бейсболке «Доджерс» и темных очках, вчера после обеда позвонил Дмитрий. Козмо решил, что тот хочет поговорить о бриллиантах. Когда он появился в «ГУЛАГе» перед началом «счастливого часа», его отправили наверх в личный кабинет хозяина.

Козмо не удивился, увидев, что Дмитрий сидит, положив ноги на стол, как в прошлый раз, и смотрит порнофильм на экране компьютера. Только теперь это было детское порно. Когда Козмо вошел, Дмитрий приглушил звук, но оставил изображение, время от времени переводя на него взгляд.

— Ты хочешь поговорить о бриллиантах? — спросил Козмо, как обычно, на английском.

— Нет, — покачал головой Дмитрий. — Но я много думал о фартовом парне и моем друге Козмо. Думал о том, как ты получил бриллианты и как мы их продадим. А может быть, ты готов для более серьезной работы?

— Да? — уточнил Козмо, и Дмитрий узнал этот взгляд.

Он клюнул.

— Каким ты себя ощущал? Сильным? Сексуальным? Как будто трахаешь человека, когда наставляешь пистолет ему в лицо. Я прав, Козмо?

— Я чувствовал себя хорошо, — сказал Козмо. — Да, ты прав.

— Поэтому у меня есть работа, за которую ты можешь получить большие деньги. Наличными. По меньшей мере сто тысяч долларов, может быть, больше.

— Да?

— Ты знаешь о киосках на автостоянках больших торговых центров? Киосках, где стоят банкоматы? Я знаю один. Точно знаю, когда туда привезут деньги. Точно.

— Большой броневик? — спросил Козмо. — Я не смогу ограбить броневик, Дмитрий.

— Нет, Козмо. Только фургон. В нем два парня. Они везут деньги в большом — как это называется? — контейнере. Солдаты в России используют их для перевозки патронов. Один человек заходит за киоск, открывает дверь ключом и запирается изнутри. Перезаряжает банкомат милыми зелеными патронами из контейнера.

— Прошу тебя, Дмитрий, расскажи, как ты узнал об этом.

— Все когда-нибудь заходят выпить в «ГУЛАГ», — сказал Дмитрий со смешком, который так пугал Козмо. Он представлял себе, как Дмитрий вот так же посмеивается, вырывая человеку глаза.

— У этих людей есть оружие.

— Да, но они обычные охранники. Я кое-что знаю об этих двух людях. Они не пойдут на смерть ради денег. Все равно убытки покроет страховая компания. Это все знают. Никто ничего не теряет, кроме страховой компании. Нет проблем.

— Два парня, два пистолета, два ключа?

— Да, два ключа для — как это называется? — внутренней безопасности. Ты должен забрать деньги, прежде чем первый охранник войдет в киоск. Именно поэтому я подумал о тебе. В ювелирном магазине ты показал себя очень смелым человеком. И у тебя есть женщина с большими сиськами.

— Айлия?

— Да. Я называю тебе точное время и день. Айлия возится у банкомата. Она знает, как привлечь внимание человека, который идет от фургона с контейнером денег. Второй охранник всегда делает одно и то же. Он ждет, пока первый войдет в киоск. Потом выходит с собственным ключом. — Дмитрий усмехнулся и сказал: — Тебе понадобится всего одна минута, потому что ты фартовый парень. На тебя можно положиться, Козмо, ты кремень!

И вот теперь они ждали на оживленной голливудской автостоянке, сидя в пятнадцатилетней «мазде», которую угнал грузин — бармен Дмитрия. После ограбления они должны будут протереть машину, чтобы уничтожить отпечатки пальцев, и оставить ее где-нибудь восточнее Голливуда.

Айлия взяла себя в руки, но каждый раз, когда она оборачивалась к Козмо, натыкалась на его ненавидящий свирепый взгляд. Он бил ее и раньше, но в этот раз все было по-другому. Он чувствовал тяжелый запах ее пота и страха. Думал, что после этого она может уйти от него. Но если Дмитрий не ошибся насчет суммы денег в контейнере, он просто расплатится с ней и отпустит на все четыре стороны.

У Козмо мелькнула мысль сократить долю Дмитрия, сказав, что денег было значительно меньше. Эта мысль вызывала трепет, но она тут же исчезла, стоило ему вспомнить тот зловещий смех. Кроме того, один из охранников мог быть информатором Дмитрия, и тот мог точно знать, какая сумма перевозилась.

Козмо посмотрел на свой поддельный «Ролекс» и велел Айлии:

— Иди к киоску.

К большому облегчению Козмо, синий фургон «шевроле» совсем не напоминал бронированный автомобиль. Он постоял несколько минут с закрытыми дверями, как предупреждал Дмитрий, пока охранники оглядывали площадку. Однако они не заметили ничего необычного — просто покупатели, входящие и выходящие из магазинов торгового центра.

У банкомата с расстроенным видом стояла пышногрудая рыжеволосая женщина. Ее черная сумочка лежала рядом на полке. Женщина вынула сотовый телефон и, казалось, куда-то звонила. Потом с отвращением бросила телефон в сумочку и оглянулась, как будто искала… кого? Она снова попробовала получить деньги по пластиковой карте, но не смогла и немного отошла, глядя на магазин электронной техники на другой стороне автостоянки. Может быть, ждала мужа?

Охранники переглянулись. Это была их последняя остановка, поэтому они не могли сидеть весь вечер из-за какой-то бестолковой бабы. Сидевший на пассажирском сиденье вышел, откатил дверь фургона, взял единственный оставшийся контейнер и закрыл дверь. Затем он направился от фургона к киоску, а когда подошел, увидел, что рыжеволосая женщина плачет.

В шестичасовых новостях потом скажут, что охраннику было двадцать пять лет. Он был так называемым актером, приехавшим в Голливуд из Иллинойса три года назад в поисках работы и пытавшимся стать членом Гильдии киноактеров. Он служил в охранном агентстве полтора года. Его звали Этан Мангер.

— С вами все в порядке? — спросил Этан Мангер Айлию, на секунду остановившись.

Она, вытирая щеки салфеткой, объяснила:

— Никак не могу получить деньги по пластиковой карте. — Потом положила салфетку в сумочку и вынула из нее «рейвен» двадцать пятого калибра — один из самых дешевых пистолетов, который Козмо получил от бармена, — и направила его на потрясенного молодого охранника.

Водитель фургона включил микрофон, передал сообщение об ограблении и выпрыгнул из машины с пистолетом в руке. Он обошел фургон сзади, но наткнулся на Козмо Бедросяна, который, выбежав из-за соседнего автомобиля, крикнул:

— Бросай оружие или умри!

Водитель выронил пистолет и поднял руки, а когда ему приказали, лег лицом на асфальт. Все шло, как обещал Дмитрий, — не возникло никаких проблем.

Проблемой оказался лишь Этан Мангер. Молодой охранник, не зная, что напарника разоружили, начал пятиться к фургону. Он поднял свободную руку, держа в другой металлический контейнер, и сказал:

— Леди, не делайте этого. Уберите этот дрянной пистолет. Он может взорваться у вас в руках. Уберите его.

— Бросай контейнер! — закричала Айлия. Она была так напугана, что едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

— Только не волнуйтесь, леди, — сказал молодой охранник, отступая.

Айлии казалось, что прошли минуты, а не секунды. Она ожидала вот-вот услышать вой сирен, потому что в их сторону смотрели несколько прохожих, а одна женщина кричала:

— Помогите! Кто-нибудь, вызовите полицию!

Другая женщина что-то громко говорила в сотовый.

Затем выбежал Козмо с двумя пистолетами в руках. Этан Мангер повернулся, увидел Козмо и, возможно, оттого, что насмотрелся голливудских фильмов или играл решительных героев в «мыльных операх», попытался выхватить пистолет. Козмо выстрелил в молодого охранника из пистолета его напарника. Три раза в грудь.

Айлия не стала поднимать контейнер. Она просто бросила пистолет в сумочку и, визжа, побежала к краденому автомобилю. В ее ушах продолжали звучать выстрелы. Через минуту, которая показалась ей вечностью, Козмо рыком открыл заднюю дверцу машины и швырнул в салон контейнер и два пистолета. На секунду он похолодел от ужаса — «мазда» не заводилась. Он выключил зажигание, потом еще три раза попробовал включить, и когда «мазда» наконец завелась, они пулей вылетели с автостоянки.

Пятая смена еще загружала свои походные сумки и оборудование, когда экипажу «6-А-65» из второй смены пришел срочный вызов по коду-3. И конечно, все офицеры смены тут же покидали вещи в «катера», запрыгнули в них, и полицейские машины, визжа шинами, вынеслись со стоянки участка. Они мчались к месту ограбления, но в действительности надеялись по пути перехватить красную «мазду» с темноволосым мужчиной в бейсбольной кепке и рыжеволосой женщиной. Не часто дежурство начинается с ограбления и убийства.

Бенни Брюстер и Б. М. Дрисколл выехали последними, что не удивило Бенни. Б. М. Дрисколл в последнюю минуту вспомнил, что забыл в раздевалке антигистаминные таблетки, которые принимал, потому что летний ветер Санта-Анна сводил его с ума. Бенни Брюстер сидел в машине, барабаня пальцами по рулевому колесу, и думал, как ему не повезло: потерять такого героического напарника, как Мэг Такара, и получить взамен ипохондрика, с которым никто не хотел работать!

Бенни три раза навешал Мэг в больнице и каждый день заезжал к ней домой с тех пор, как ее выписали. Он не был уверен, что ее левая скула после пластической операции будет выглядеть точно так же, как раньше. Мэг сказала, что зрение в левом глазу составляло всего шестьдесят процентов от первоначального, но врачи надеются, что оно улучшится. Она пообещала Бенни, что вернется на службу, а он совершенно искренне заверил, что с нетерпением будет ждать этого дня.

Дата судебного заседания по делу напавшего на нее сутенера еще не была назначена. Мэг предположила, что, учитывая громадную сумму иска против города за внутренние повреждения, нанесенные Тернером, возможно, готовится какая-нибудь сделка. Сутенер согласится на пребывание в окружной тюрьме вместо сурового заключения в федеральном исправительном заведении, и дело с финансовыми претензиями к городу будет улажено. Мэг сказала, что очень сочувствует Тернеру, которого уволили из полиции и который ждал теперь решения о судебном преследовании.

— Жаль, меня там не было, Мэг, — повторял Бенни, когда они говорили об этом.

Мэг посмотрела на своего высокого чернокожего напарника и сказала:

— Я рада, что тебя там не было, Бенни. Тебя ждет хорошая карьера. Я так и сказала Пророку в первый раз, когда ты со мной работал.

Бенни Брюстер все еще думал об этом, когда Б. М. Дрисколл наконец сел в машину и заявил:

— Давай закроем окно и не будем его открывать без крайней необходимости. — Потом он шмыгнул носом и высморкался, взяв новую салфетку из коробки, которую поставил на пол рядом с креплением для ружья.

Бенни завел машину и медленно выехал со стоянки, с отвращением сказав:

— Подозреваемые, застрелившие охранника, уже, наверное, пересекли границу.

Б. М. Дрисколл ничего не ответил, лишь снял очки и протер их, чтобы прочитать указания на флаконе антигистаминных таблеток.

Уезжая с места преступления, где лежал умирающий молодой охранник, Козмо Бедросян думал только о бармене из «ГУЛАГа». Он собирался попросить Дмитрия подвергнуть жестоким пыткам и убить ублюдка-грузина, если только они с Айлией сами не погибнут в течение следующих нескольких минут. Украденная «мазда», которая, по заверениям бармена, была в хорошем рабочем состоянии, заглохла на первом же светофоре. И пока Козмо сидел, снова и снова мучая стартер, мимо промчалась полицейская машина с включенной сиреной и огнями, спешащая именно туда, откуда они только что сбежали.

— Давай бросим машину! — сказала Айлия.

— Деньги! — воскликнул Козмо. — У нас деньги!

— Наплевать на деньги, — сказала Айлия.

Двигатель было завелся, но тут же опять заглох. Козмо подождал и предпринял еще одну попытку. «Мазда», фыркнув, неуверенно тронулась на юг по Гоуэр-стрит.

Козмо решил, что она права, что им нужно бросить машину и уходить пешком.

— Сукин сын! — закричал он. — Я убью проклятого грузина, который всучил мне эту машину!

— Мы бросаем ее? — спросила Айлия. — Останови, Козмо.

И тут его осенило.

— Айлия, — спросил он, — ты знаешь, где мы едем?

— Да, по Гоуэр-стрит, — ответила она. — Останови машину!

— Нет, Айлия. Мы почти у дома жалкого наркомана Фарли.

Айлия никогда не была у Фарли, поэтому не поняла важности этого факта.

— Кому нужен твой чертов наркоман? Останови машину! Я выхожу!

Козмо знал, что они находятся всего в полутора кварталах от цели.

— Айлия, пожалуйста, не выпрыгивай. У Фарли есть маленький гараж! Фарли всегда оставляет свою машину на улице, поэтому мы легко спрячем нашу.

— Козмо! — опять завизжала она. — Я убью тебя или себя! Останови машину! Выпусти меня.

— Две минуты, — сказал он. — Через две минуты мы будем в доме Фарли. Поставим эту машину в его гараж. Наши деньги будут в безопасности. Мы будем в безопасности!

«Мазда» фыркала и содрогалась всю дорогу до улочки, на которой жил Фарли Рамсдейл. Козмо Бедросян боялся, что машина не одолеет последний поворот, но она справилась. И, словно обладая собственным разумом, «мазда» в последнем усилии рванула на слегка покатый склон подъездной дорожки и окончательно заглохла рядом со старым бунгало.

Козмо с Айлией быстро вышли, Козмо открыл дверь гаража, выбросил несколько ящиков с барахлом и старый, заржавевший велосипед на задний двор, чтобы освободить место для машины. Им пришлось закатывать «мазду» в гараж вместе. Козмо заткнул оба пистолета за пояс, схватил контейнер с деньгами и закрыл изъеденную термитами дверь.

Они подошли к входной двери бунгало, постучались, но ответа не получили. Козмо толкнул дверь и обнаружил, что она заперта. Они прошли к задней двери, Козмо отжал язычок замка кредитной картой, и они вошли, чтобы дождаться возвращения своих новых «партнеров».

Козмо считал, что теперь у него еще больше причин убить обоих наркоманов, и решил сделать это, как только они войдут в дом. Но не из пистолета. Соседние дома стояли слишком близко. Тогда как? И поможет ли ему Айлия?

В контейнере оказалось 93 260 долларов двадцатидолларовыми банкнотами. К тому времени как они закончили считать, Айлия выкурила полдюжины сигарет и казалась достаточно спокойной, если не считать трясущихся рук. Козмо начал смеяться и никак не мог остановиться.

— Не так много, как обещал Дмитрий, но я счастлив! — воскликнул он. — Я не жадный. — Это еще больше его рассмешило. — Скоро я должен позвонить Дмитрию.

— Ты убил охранника, — серьезно сказала Айлия. — Нас поймают, мы попадем в камеру смертников.

— Откуда ты знаешь, что я его убил?

— Я видела, как в него попали пули. Три. Прямо сюда. — Она коснулась груди. — Он мертв.

— Чертов парень! — крикнул Козмо. — Он не отдавал деньги. Дмитрий сказал, что проблем не будет. Охранник отдаст деньги. Это не моя вина, Айлия.

Айлия покачала головой и достала еще одну сигарету. Козмо тоже закурил и положил пачки денег обратно в контейнер, оставив восемьсот долларов, которые он поделил с Айлией со словами:

— Это заставит тебя реже думать о камере смертников.

Он отнес контейнер в машину и хотел запереть багажник, но ключ не подошел. Он снова обругал грузина, положил контейнер на заднее сиденье «мазды» и запер дверь.

Когда он вернулся в дом, Айлия лежала на изношенном диване с таким видом, словно у нее ужасно болела голова. Он подошел к ней и опустился на колени, испытывая сильнейшее желание.

— Айлия, помнишь, как мы занимались сексом, когда украли бриллианты? Сейчас я чувствую то же самое. А ты? Хочешь, мы опять будем трахаться, пока не останемся без сил?

— Если дотронешься до меня, Козмо, — сказала она, — останешься без мозгов, потому что я их прострелю. Клянусь Пресвятой Богородицей.

Меньше чем за милю от них Фарли и Олив сидели, припарковавшись рядом с интернет-кафе, в «пинто» Сэма, снова взятом напрокат. Несколько наркоманов вышли из кафе, завершив блуждания по Интернету, но среди них не было ни одного, у кого мог бы оказаться приличный «снежок» на продажу.

— Давай попробуем киоски с тако, — сказал Фарли. — Мы должны вернуть машину Сэма до темноты и забрать наш кусок дерьма. К этому времени он, наверное, уже починил карбюратор. У наркоманов есть одно хорошее качество: Сэм может сидеть за кухонным столом, разобрав карбюратор на миллион частей, и по-настоящему наслаждаться этим. Вроде как возится с чертовым пазлом или что-то в этом роде. Если подумать, от «снежка» можно получить дополнительные преимущества.

— Как хорошо, что замолчали полицейские сирены и «скорые», — сказала Олив. — От них у меня разболелась голова.

«Она, черт побери, как собака, — подумал Фарли. — Сверхчувствительный слух, даже когда необкуренная». Олив могла, сидя в ресторане, слышать разговоры на другом конце переполненного зала, и Фарли решил, что нужно как-то использовать единственный ее талант.

— Что-то случилось в одном из магазинов торгового центра, — сказал он. — Может, какой-нибудь хренов еврей-продавец назначил справедливую цену? От этого куча мексикашек упала замертво, и к ним вызвали несколько «скорых».

Он выезжал со стоянки и сворачивал на восток, когда какая-то машина на перекрестке повернула в том же направлении и проехала перед Фарли, заставив его резко затормозить.

— Черт тебя побери! — закричал Фарли в окно на пожилую женщину-водителя и покрутил пальцем у виска.

Он не проехал и квартала, как услышал сзади сигнал клаксона.

— Копы! Вот не везет! — пробормотал Фарли, посмотрев в зеркало заднего вида.

Бенни Брюстер сказал Б. М. Дрисколлу:

— Вставай, твоя очередь.

Старший коп вытер нос салфеткой, водрузил на нос сползающие очки и вздохнул:

— Я вообще-то сегодня не в форме, чтобы много работать. Нужно было взять больничный.

Потом он встал, подошел к «пинто» со стороны водителя и увидел, что Фарли Рамсдейл копается в бумажнике в поисках водительских прав. Олив посмотрела направо и увидела полицейского: Бенни Брюстер посмотрел на нее и заглянул внутрь машины.

— Здравствуйте, — сказала Олив.

— Добрый вечер, — ответил Бенни.

Когда Б. М. Дрисколл начал изучать права, Фарли спросил:

— В чем проблема?

— Вы выехали на полосу движения, заставив движущийся автомобиль затормозить и уступить вам дорогу, — ответил Б. М. Дрисколл. — Это нарушение правил дорожного движения.

— Сэр, как насчет того, чтобы показать регистрацию на машину? — произнес Бенни.

— О, черт! — сказал Фарли. — Это не моя тачка. Это машина моего друга, Сэма Колхейна. Моя тачка стоит у него дома, он ее ремонтирует.

Когда он быстро полез в «бардачок», рука Бенни дернулась к пистолету. В «бардачке» ничего не было, кроме фонарика и замка от гаража Сэма.

— Подтверди офицеру, Олив, — попросил он. — Это машина Сэма.

— Это точно, офицер, — сказала Олив, — Сэм ремонтирует наш карбюратор. Он разложен у него на столе, словно пазл.

— Хватит, — сказал ей Фарли. Потом, повернувшись к Б. М. Дрисколлу, добавил: — У меня есть мобильник. Можете по нему позвонить Сэму. Я наберу номер. Это не краденый автомобиль, офицер. Черт возьми, я живу всего в десяти кварталах отсюда, у Голливудского кладбища.

Бенни Брюстер посмотрел поверх крыши машины на напарника и беззвучно одними губами произнес слово «наркоманы».

Потом, когда Б. М. Дрисколл вернулся к своей машине, чтобы проверить по компьютеру личность Фарли Рамсдейла и автомобильный номер и выписать штраф, Бенни решил немного попортить жизнь наркоманам и сказал Фарли:

— Если мы прокатимся к вашему дому, чтобы удостовериться в вашей личности, вы пустите нас внутрь?

— Почему бы нет? — ответил Фарли.

— В доме есть что-нибудь, что вы не хотели бы нам показать?

— Погодите, — сказал Фарли. — Вы говорите об обыске?

— Сколько раз вы сидели за хранение наркотиков? — спросил Бенни.

— Я была в тюрьме три раза, — сказала Олив. — Один раз, когда знакомый парень заставил меня украсть вещи в «Сирсе».

— Заткнись к чертовой матери, Олив, — буркнул Фарли и обратился к Бенни: — Если не оштрафуете, можете обыскать меня, машину, Олив, прийти ко мне домой, и я докажу все, что говорил, но не позволю шарить в ящиках с нижним бельем.

— Ты имеешь в виду пол с нижним бельем, — поправила его Олив и пояснила: — Фарли всегда бросает белье на пол, а я должна его собирать.

— Олив, прошу тебя, заткнись, — угрожающе прошипел Фарли.

Бенни увидел, что Б. М. Дрисколл возвращается с бланками квитанций, и сказал:

— Поздно. Похоже, штраф уже выписан.

Б. М. Дрисколл поверх крыши автомобиля посмотрел на своего высокого напарника и сообщил:

— Мистера Рамсдейла несколько раз арестовывали за хранение наркотиков и мелкие кражи, не так ли, мистер Рамсдейл?

— Мальчишеское прошлое, — пробормотал Фарли, подписывая квитанцию.

— Я не оштрафовал вас за отсутствие регистрации, — произнес Б. М. Дрисколл. — Но передайте своему другу, Самуэлю Колхейну… кстати, где он живет?

— На Кингсли-стрит, — сказала Олив. — Я не помню номер дома.

Б. М. Дрисколл кивнул Бенни:

— Все сходится. — Потом обратился к Фарли: — Приятного вечера, мистер Рамсдейл.

Когда они ехали к киоску с тако, чтобы купить «снежка», в котором Фарли сейчас отчаянно нуждался, он сказал Олив:

— Видишь, что получается, когда полицейский жетон цепляют на ниггера? Этот проклятый африканец хотел обыскать мой дом.

— Может, нам стоило пригласить их домой, чтобы они увидели, что ты законный владелец дома и сведения в водительских правах верные? — задумчиво произнесла Олив. — И пусть себе обыскивают. У нас дома нет ничего, кроме стеклянной трубки, Фарли. Именно поэтому мы здесь. Дома нет ни «снежка» — вообще ничего.

Фарли повернулся и уставился на нее, едва не въехав в едущий впереди пикап.

— Приглашать копов домой для обыска? Наверное, ты приготовила бы для них кофе?

— Если бы он у нас был, — ответила она, кивнув. — И если бы они не выписали штраф. С полицией лучше дружить. Злость приносит только неприятности.

— Господи Иисусе! — воскликнул Фарли. — А что потом? Может, ты предложила бы им потрахаться, чтобы показать свое дружелюбие? Надеюсь, этого не произошло бы. Олив. Потому что такое предложение равноценно террористической угрозе, а это государственное преступление.

Глава 14

Баджи и Фаусто стали первыми, кто прекратил гонку за красной «маздой». Практически все машины поехали на восток, на территорию уличных банд и менее богатых районов, где обитали большинство голливудских уличных преступников. Однако описание подозреваемых могло привести их куда угодно. Экипажи искали мужчину, белого или, возможно, латиноамериканца лет сорока с лишним, среднего роста и веса, с темными волосами. На нем были бейсболка «Доджерс» и темные очки, синяя футболка и джинсы. Его подельницей была женщина, белая, также около сорока лет, высокая, с хорошей фигурой и рыжими волосами, про которые две латиноамериканки сказали, что они похожи на дешевый парик. На женщине тоже были темные очки, она была одета в цветастое платье в обтяжку и белые босоножки. Обе свидетельницы обратили внимание на большую грудь. Дополнительное описание операторам связи дал Виктор Черненко после опроса на месте преступления.

Площадку вокруг банкомата оградили лентой и оцепили полицейские. Виктор знал, что это дело будет передано в отдел ограблений и убийств, но был уверен, что здесь действовал и те же преступники, которые ограбили ювелирный магазин.

На бортовом компьютере появилось сообщение, и Фаусто сказал Баджи:

— Ну, теперь они забились в нору. Лучшее, что мы можем сделать, — это найти брошенную «мазду». Скорее всего они ее где-нибудь оставили.

Вызов, по которому их направили, квалифицировали как покушение на убийство, а в Голливуде это могло означать что угодно. В конце концов, это была земля мечты и фантазий. Звонок поступил из довольно дорогого, с художественными изысками дома в Лорел-Каньоне, построенного на разных уровнях. Вызов не имел кода, и это заставляло думать, что принявший его оператор не считал его заслуживающим немедленной реакции.

Вызвавший полицию человек ждал под сводчатой крышей на балконе из красного дерева. Фаусто с Баджи поставили машину и начали подниматься по внешней деревянной лестнице. До заката оставался еще час, но на лестнице было темно от растущих по обе стороны папоротников, пальм и разных экзотических растений.

Фаусто, задохнувшийся от крутого подъема, подумал, что садовники здесь, должно быть, зарабатывают кучу денег.

Хозяин открыл дверь и придержал ее со словами:

— Проходите, господа.

Ему было семьдесят девять лет, он был одет в халат цвета слоновой кости с атласными лацканами и кожаные тапочки с монограммами. У него были золотисто-каштановые пересаженные волосы и седые усы щеточкой. Он представился как Джеймс Р. Хьюстон, но добавил, что друзья называют его Джимом.

Интерьер дома напоминал о 60-х годах: ковры с жестким ворсом, желто-зеленый диван с цветочным рисунком, датская мебель в стиле «модерн» в столовой и даже тщательно вырисованный клоун в золоченой раме, напоминающий те, что рисовал бывший комедийный актер Ред Скелтон.

Когда Фаусто спросил, не Ред ли Скелтон писал эту картину, и получил отрицательный ответ, Баджи поинтересовалась:

— Кто такой Ред Скелтон?

— Знаменитый комик прошлого, — ответил старик. — И прекрасный художник.

Уступив настойчивости хозяина, они согласились выпить по стаканчику лимонада из графина, стоящего в столовой. Потом старик сказал Фаусто:

— Хоть я и не имею чести повесить на стену картину клоуна кисти Реда Скелтона, я снимался с ним в одной картине. Кажется, это было в девяносто пятом.

Конечно, он намекал, что был актером. Баджи Полк уже знала, что, когда подозреваемый или жертва оказывается актером, коп автоматически спрашивает:

— А чем вы занимаетесь, когда не снимаетесь?

Когда она задала старику этот вопрос, он ответил:

— Многие годы я занимался недвижимостью. У моей жены есть кое-какая собственность, которой я управляю. Джеки Ли — моя вторая жена. — Потом поправился: — На самом деле третья. Первая жена умерла, а вторая, ну… — С этими словами он махнул рукой, как бы стараясь отделаться от второй жены, и сказал: — Я вызвал вас по поводу моей теперешней жены.

Баджи открыла книгу рапортов и спросила:

— Ее кто-нибудь собирается убить?

— Нет, — ответил он, — это она пытается меня убить.

Неожиданно его рука, держащая стакан с лимонадом, задрожала, и кубики льда зазвенели.

Фаусто — как имеющий значительно больший опыт борьбы с голливудской преступностью — взял допрос на себя.

— Где сейчас ваша жена?

— Уехала в Сан-Франциско со своей сводной сестрой. Они вернутся в понедельник утром, поэтому я позволил себе вызвать вас. Думал, вы найдете какие-нибудь улики, как в…

— Как в «„Си-эс-ай“: „Место преступления“», — закончил за него Фаусто. — Сейчас все только и говорят об этом телесериале! Но настоящие копы к нему даже близко не стоят.

— Да, — сказал старик. — «„Си-эс-ай“: „Место преступления“».

— Каким образом она пытается вас убить? — спросил Фаусто.

— Она хочет меня отравить.

— Откуда вы знаете? — спросила Баджи.

— У меня болит живот каждый раз, когда она готовит. Я начал ужинать в ресторанах, потому что боюсь отравиться.

— И у вас нет никаких материальных улик, не так ли? — спросила Баджи. — Ничего, что можно сохранить? Как делают в «Си-эс-ай»?

— Нет, — ответил он. — Но это происходит ежедневно. Она хочет уморить меня постепенно. Она очень утонченная и умная женщина.

— У вас есть другие доказательства покушения на убийство? — спросил Фаусто.

— Да. Жена кладет всякую отраву в мои ботинки.

— Продолжайте, — сказала Баджи. — Откуда вам известно?

— У меня стали уставать ноги. И подошвы внезапно начинают болеть ни с того ни с сего.

Фаусто взглянул на часы и спросил:

— Что-нибудь еще?

— Да, по-моему, она подкладывает токсические вещества в мои шляпы.

— Давайте я угадаю, — предложил Фаусто. — У вас болит голова?

— Откуда вы знаете?

— Я вижу эту проблему следующим образом, мистер Хьюстон, — сказал Фаусто. — Если мы арестуем вашу жену, она наймет самых дорогих адвокатов, как Майкл Джексон. Те проверят улики и скажут, что она всего лишь отвратительный повар, а туфли и шляпы вам жмут. Понимаете, к чему я клоню?

— Да, я вас понимаю.

— Поэтому я считаю, что пока вы должны с этим смириться и вызвать нас, когда соберете достаточно улик. Намного больше улик.

— Думаете, я должен рисковать жизнью и есть ее стряпню, чтобы собрать улики?

— Просите ее готовить диетические блюда, — посоветовал Фаусто. — В диетических блюдах замаскировать яд очень непросто. Не бойтесь ничего и спокойно наслаждайтесь картофельным пюре, овощами, куском мяса, рыбы или курицей, но только не жареными. Избегайте пряностей и острых соусов. В них легко можно подмешать яд. И купите туфли на полразмера больше. Вы употребляете алкоголь за обедом?

— Три порции мартини. Его тоже подает жена.

— Сократите до одного мартини. Очень трудно подмешать токсичную дозу в один бокал. Пейте его после обеда, но не перед сном. И надевайте шляпу, только когда выходите на солнце. Я думаю, все эти меры разрушат план убийства или выведут преступника на чистую воду.

— Но вы вернетесь, когда у меня будет больше улик?

— Обязательно, — сказал Фаусто. — С удовольствием.

В доме Фарли Рамсдейла царила гнетущая атмосфера. Прошло уже три часа с тех пор, как Козмо с Айлией закатили машину в маленький гараж, но Фарли и Олив еще не вернулись. В какой-то момент Козмо подумал, что Айлия заснула, поскольку та лежала на диване с закрытыми глазами.

Но когда он подошел к окну, чтобы выглянуть на темную улицу, Айлия сказала:

— Держись подальше от окон. Все полицейские Голливуда ищут мужчину в синей футболке и женщину в парике. Здесь мы не можем вызвать такси. Водитель вспомнит нас, когда услышит об ограблении. Кроме того, полиция может прийти сюда, чтобы поговорить с Фарли, а он будет знать, что это мы, и сдаст нас.

— Заткнись, Айлия! Я должен подумать!

— Мы не можем уехать на автобусе. Нас может заметить полиция. Мы не можем позвонить твоим друзьям, чтобы нас отсюда вывезли, потому что с ними придется делиться деньгами. Мы в западне.

— Заткнись! — сказал Козмо. — Мы в не западне. У нас есть деньги. Уже стемнело.

— Как мы доберемся домой, Козмо? Как?

— Может быть, заведется автомобиль.

— Я не сяду в этот автомобиль! — сказала Айлия. — Его ищет каждый коп. Каждый коп в Голливуде! Каждый коп в Лос-Анджелесе!

— Машина должна остаться здесь, — согласился он. — Мы положим деньги в сумки для покупок. На кухне есть бумажные мешки.

— Понимаю, — сказала Айлия. — Мы уйдем из этого дома пешком, потому что не осмелимся вызвать такси. Потом позвоним с сотового, и такси подберет нас на улице, где мы будем в тени. А из такси высадимся за несколько улиц от нашего дома?

— Да. Совершенно верно.

— А потом Фарли с Олив вернутся домой, найдут в гараже машину, увидят по телевизору сюжет об ограблении и смерти охранника и узнают преступников по описанию. Думаешь, они не поймут, кто это сделал? Думаешь, они не позвонят в полицию и не спросят, назначено ли вознаграждение за поимку убийц? Автомобиль в гараже. Думаешь, этого не случится, Козмо?

Козмо сел и обхватил голову руками. Он думал уже три часа, но никакого выхода не нашел. Он планировал убить Фарли и Олив на кладбище автомобилей перед тем, как получить деньги за бриллианты, но обстановка изменилась. Он должен убить их, как только они войдут в дом. Но он не мог стрелять из пистолета.

Он подошел к Айлии, встал на колени рядом с диваном и сказал:

— Айлия, эти наркоманы должны умереть, когда вернутся домой. У нас нет выбора. Мы вынуждены убить их. Возможно, кухонным ножом. Ты должна помочь мне, Айлия.

Она села и заявила:

— Я больше никого не буду убивать вместе с тобой, Козмо. Никого.

— Но что нам делать? — взмолился он.

— Расскажи им все. Сделай их партнерами. Отдай половину денег. Пусть они помогут нам убрать отсюда машину и оставить ее где-нибудь или поджечь. Потом они отвезут нас домой. При этом, надеюсь, нас не увидит полиция. Вот что мы должны делать, Козмо. Мы больше не будем убивать.

— Прошу тебя, Айлия! Подумай!

— Если попытаешься расправиться с Фарли и Олив, тебе придется убить и меня. Ты не сможешь зарезать нас всех, Козмо. Я тебя застрелю, если смогу.

С этими словами она вынула пистолет из сумочки, прошла через всю комнату к продавленному креслу перед телевизором и села, положив пистолет на колени.

— Пожалуйста, не говори глупости, — пробормотал Козмо. — Я должен позвонить Дмитрию. Но не сейчас. Не сегодня. Я пока не буду разговаривать с Дмитрием. Прежде я должен посмотреть, как все сложится.

— Нас поймают, — твердила она. — Или убьют.

— Айлия, — сказал он, глядя на нее. — Давай займемся любовью. Мы будем чувствовать себя гораздо лучше, если займемся любовью.

— Не приближайся ко мне, или я выстрелю, а тебе не нужны выстрелы на тихой улочке. Или ты хочешь заодно зарезать всех соседей?

Баджи и Фаусто продолжали патрулировать улицы, когда Баджи предложила:

— Давай поедем в «Тако у Пабло» и прижмем пару наркоманов. Может, найдем «снежок». Нам в послужном списке не помешал бы арест в результате наблюдения.

— Хорошо, — сказал Фаусто, поворачивая на восток. — Но, что бы ты ни делала, не заказывай тако в этой забегаловке. Ты слышала о наркомане из «Пабло», который засунул упаковки со «снежком» себе в зад и пытался доказать, что это сделал его партнер? Так вот, иногда он подрабатывает там поваром.

У Олив расстроился желудок от катания по улицам, а Фарли был уже вне себя от ярости. В десятый раз он воскликнул:

— Неужели во всем хреновом городе не осталось пары доз?

— Пожалуйста, Фарли, не нужно, — сказала Олив. — Ты сам себя заводишь.

— Мне нужен «снежок», — заявил он. — Черт побери, Олив, мы мотаемся по городу уже несколько часов!

— Может, еще раз попробовать в пончиковой?

— Мы пробовали уже два раза! — ответил Фарли. — Мы испробовали все чертовы места, о которых я мог вспомнить. Ты можешь назвать место, где мы не были?

— Нет, Фарли, — ответила она. — Не могу.

Фарли привстал, посмотрел направо и увидел, что на стоянке паркуется машина «6-Х-76». Из нее вышли высокая светловолосая женщина-полицейский и старый коп, который, по мнению Фарли, был мексиканцем или сальвадорцем, что было еще хуже.

Фарли отвернулся от них и сказал:

— Олив, только не говори, что эти копы собираются нас задержать. Второй раз за день. Только не это!

— Они смотрят на нас, — предупредила Олив, и Фарли услышал, как она весело сказала: — Добрый вечер.

Фарли положил обе руки на баранку, чтобы полицейские не занервничали и не отстрелили ему башку, а женщина-полицейский ответила:

— Добрый. Кого-нибудь ждете?

Фарли показал на Олив и сказал:

— Да, она актриса. Ждет признания.

Это все и решило.

— Выйдите из машины! — скомандовал Фаусто.

Поскольку такое случалось с Фарли десятки раз, он держал руки на виду, когда Фаусто открыл дверцу с водительской стороны. Фарли вышел, покачал головой и удивился, почему все неприятности происходят именно с ним.

Фаусто быстро обыскал его и сказал:

— Давайте посмотрим удостоверение личности.

Когда вышла Олив, Баджи оглядела ее тощую фигуру, прикрытую короткой футболкой, обнажавшей впалый живот и костлявые бедра, и джинсами детского размера. Баджи небрежно ощупала карманы, чтобы проверить, нет ли в них упаковок «снежка», потом посветила фонариком на локтевые сгибы Олив, но, поскольку та кололась нечасто, следов иглы не обнаружила.

— Кончай, амиго, — сказал Фарли. — Ваши ребята сегодня нас уже задерживали. Они нас проверили, «пробили» машину и выписали чертов штраф. Могу я открыть бардачок и показать вам квитанцию?

— Нет, стой, где стоишь, амиго, — сказал Фаусто, подчеркнув последнее слово. — Напарник, открой бардачок, — обратился он к Баджи. — Посмотри, лежит ли там квитанция.

Баджи открыла бардачок и вытащила квитанцию на штраф.

— Ее выписал Б. М. Дрисколл сразу после инструктажа. Около интернет-кафе.

— Держу пари, амиго, — сказал Фаусто, — тебе не приходило в голову, что тебя так часто задерживают, потому что ты ошиваешься в местах, где наркоманы торгуют «снежком». Это допущение хоть раз мелькало на твоем компьютерном экране?

Фарли подумал, что лучше обойтись без испанских слов, поскольку они не помогают в разговоре с этим мексикашкой. Он выбрал другую тактику.

— Не стесняйтесь, офицер. Вам не нужно даже спрашивать. Обыщите мою машину.

— Ладно, — согласилась Баджи и обыскала автомобиль.

Пока она этим занималась, Фарли заметил:

— Да, меня несколько раз арестовывали за мелкие кражи и хранение амфетамина. Но у меня нет наркотиков. Если хотите, я сниму кроссовки. Если бы мы не стояли здесь, я бы снял чертовы штаны. Я устал убеждать вас, ребята. Делайте, что вам нужно, и отпустите меня домой.

— Мы даже сказали тем полицейским, что они могут поехать к нам домой, — услужливо добавила Олив. — Нам все равно, даже если вы обыщете наш дом. Можете перевернуть его сверху донизу, нам все равно.

— Олив, — прорычал Фарли, — умоляю, заткнись к чертовой матери!

— Я правильно вас понимаю? — спросила Баджи. — Вы настолько чистые, что отвезете нас домой и позволите провести обыск? Что ты об этом думаешь, напарник? — обратилась она к Фаусто.

— Вы действительно это сделаете? — переспросил Фаусто, записывая адрес Фарли. — Отвезете нас в свою берлогу? Вы настолько чистые?

— Знаете, в этот момент у меня есть искушение согласиться. Если позволите мне лечь, можете перевернуть весь дом сверху донизу и вывернуть его наизнанку. А если найдете там наркотики, значит, у Олив есть тайный любовник, который их поставляет. Ну а если Олив может найти любовника, то на свете действительно существуют чудеса, и я могу выиграть в Калифорнийскую лотерею. Тогда я уеду из этого проклятого города, подальше от вас, ребята, потому что вы меня достали, вы достали меня!

Фаусто посмотрел на страдальческое, покрытое холодным потом лицо Фарли Рамсдейла, отдал ему водительское удостоверение и сказал:

— Приятель, тебе нужно как можно скорее пройти курс лечения. Трамвай, на котором ты едешь, прибыл на конечную остановку. Дальше рельсы кончаются.

Уже сидя в машине, Баджи сказала:

— Мне хотелось бы заехать по этому адресу немного позже.

— Зачем?

— Парню нужно достать амфетамин. Сегодня они будут курить «снежок» и расслабляться, или на него наденут смирительную рубашку. Он готовый клиент психушки.

Айлия расхаживала по комнате и курила. Козмо лежал на диване, устав с ней спорить.

— Сколько мы здесь сидим? — спросил он безразлично.

— Почти шесть часов, — ответила она. — Мы не можем больше ждать. Нужно уходить.

— Без денег, Айлия?

— Ты вытер все следы с машины?

— Я уже говорил, что вытер. А теперь, пожалуйста, заткнись.

— Ты выбросил окурки из автомобильной пепельницы? Это тоже улики.

— Да.

— Достань из машины контейнер с деньгами.

— У тебя появилась идея, Айлия? Чудесно. Тебе не нравятся мои идеи. Вроде той, что мы должны убить этих наркоманов.

— Замолчи, Козмо. Положи контейнер с деньгами под дом. Найди доску, которая закрывает лаз под дом, и положи его туда.

Она принялась высыпать окурки из пепельниц в бумажный пакет, а Козмо спросил:

— Айлия, а машина? Она не на ходу. Что ты хочешь с ней сделать?

— Мы ее оставим.

— Здесь? Айлия, ты сошла с ума! Фарли с Олив…

Взяв на себя инициативу, она оборвала его:

— Ты вытаскивал что-нибудь из гаража?

— Да, велосипед и несколько коробок. Проклятый гараж полон барахла. Там почти нет места для машины.

— Я так и думала, — сказала она. — Положи все обратно.

— Что ты собираешься делать, Айлия?

— Они наркоманы, Козмо. Посмотри на этот дом. Кругом мусор и хлам. Они не ставят машину в гараж, почти не заходят в него. «Мазда» может простоять несколько дней. Они об этом даже не узнают.

— А мы?

— Возьми рубашку Фарли. Посмотри в спальне. Я сниму парик, мы пройдем несколько кварталов и вызовем по телефону такси. Сейчас это немного безопаснее. Потом поедем домой.

— Хорошо, Айлия, — согласился он. — Но ты все-таки обдумай варианте их смертью. У нас нет другого пути. Ты должна понять это.

— Мне нужно подумать, — пробормотала она. — А теперь за работу. Поторопись.

Когда Козмо вернулся из спальни в гостиную, поверх футболки на нем была грязная узорчатая рубашка с длинными рукавами.

— Надеюсь, ты довольна, Айлия, — усмехнулся он. — Прежде чем мы попадем домой, меня искусают крохотные твари, которые ползают в одежде Фарли.

Когда копы наконец оставили их одних на стоянке «Тако у Пабло», Фарли сказал:

— Олив, по-моему, нужно ехать домой и перетерпеть. Сегодня мы «снежка» не достанем.

— У нас почти литр водки, — ответила Олив. — Я намешаю в нее пару пакетов сухого пунша, и ты можешь пить, сколько захочешь.

— Хорошо, — согласился он. — Это должно помочь мне продержаться ночь.

— Надеюсь, тебя не будет рвать, — сказала Олив. — Ты такой худой и уставший.

— Не будет, — заверил ее Фарли.

— А я приготовлю тебе чего-нибудь вкусного.

— От этого меня точно вырвет.

Когда они добрались до дома, Фарли чувствовал такую усталость, что едва смог подняться по ступенькам крыльца. Войдя в дом, Олив сказала:

— Фарли, здесь пахнет дымом.

Он бросился на диван и схватил дистанционный пульт со словами:

— Олив, так и должно быть. Если ты вдруг забыла, напомню: мы курим «снежок». Каждый раз, когда он у нас появляется, хотя в последнее время это случается нечасто.

— Да, но пахнет дымом от сигарет. Разве ты не чувствуешь?

— Я так чертовски устал, Олив, — ответил он, — что не почувствовал бы запаха дыма, даже если бы ты себя подожгла. Что было бы неплохой идеей.

— Ты почувствуешь себя лучше, когда поешь, — пообещала Олив. — Как тебе понравятся тосты с сыром?

Диспетчер, передавшая вызов к «Китайскому театру Граумана», решила пошутить с экипажем «6-Х-32» и передала его как срочный.

Капитан Смоллет и Капитан Сильвер, не веря своим ушам, слушали сообщение: «Всем экипажам, находящимся в районе, и экипажу шесть-икс-тридцать два, вызывает женщина на Голливудском бульваре к западу от Хайленда. Причина вызова — драка. Бэтмен против Человека-паука. Видели, как Бэтмен забежал в „Кодак-центр“. Полицию вызвала Мэрилин Монро. Шесть-икс-тридцать два, примите вызов по коду-3».

Когда они прибыли на место, Мэрилин Монро помахала им со двора «Китайского театра Граумана», а туристы щелкали фотоаппаратами как сумасшедшие. Сразу за ними подъехали Дрисколл и Бенни Брюстер.

Сидевший за рулем Капитан Сильвер сказал:

— Как думаешь, какая из Мэрилин нас вызывала? Одна из них очень даже ничего, старик. Понял, о которой я говорю?

— Это не та, — разочаровал его Капитан Смоллет.

Их Мэрилин стояла в знаменитой позе «над вентиляционной шахтой», но тока воздуха не было, и ее юбка не поднималась. Она была одета в платье Монро, а ее дорогой парик был просто превосходным. Даже застенчивая, но чувственная улыбка соответствовала на все сто. Проблема была лишь в том, что ее рост составлял сто девяносто сантиметров и она не была женщиной.

Капитан Смоллет первым вышел из машины и увидел Человека-паука, который сидел на обочине, держась за голову и потирая подбородок. К нему подошел Капитан Сильвер и выяснил подробности драки, которая, естественно, произошла из-за неподеленной территории.

Пока Капитан Смоллет разговаривал с Мэрилин Монро, какой-то турист попросил их подвинуться влево, чтобы он смог сфотографировать эту сцену на фоне театра Граумана. Мэрилин охотно повиновалась. Немного поколебавшись и выслушав шутки туристов, называвших его занудой, Капитан Смоллет подошел к ней и выдержал с сотню фотовспышек со всех направлений.

Наконец Мэрилин сказала:

— Это было ужасно, офицер! Бэтмен ни с того ни с сего ударил Человека-паука фонариком. Этот Бэтмен — просто свинья. А Человек-паук мне всегда нравился. Надеюсь, вы разыщете этого толстого кабана в красном плаще и бросите его в тюрьму!

Зазвучали аплодисменты, и Мэрилин Монро сверкнула улыбкой, которую можно было назвать только ослепительной.

Пока Капитан Смоллет пытался получить информацию от Мэрилин Монро, его окружили три Элвиса. Они работали вместе только по пятницам и, увидев суету у театра Граумана, тут же воспользовались возможностью получить настоящую известность. И они не были разочарованы. Фургон с телестудии, услышавшей переговоры полиции, выгружал оператора и репортера на углу Голливудского бульвара и Хайленд в тот самый момент, когда там появились Элвисы.

Они говорили с Капитаном Смоллетом все сразу: Тощий Элвис, Толстый Элвис и даже Вонючий Элвис, под мышками у которого расплылись темные круги пота, заставлявшие туристов задерживать дыхание.

— Бэтмен никогда больше не будет обедать в этом городе! — воскликнул Тощий Элвис.

— Человек-паук — это круто! — воскликнул Толстый Элвис.

— Я был свидетелем подлого нападения человека в накидке! — заявил толпе Вонючий Элвис, и запах его пота был таким мерзким, что Капитану Смоллету пришлось сдать назад.

Капитан Смоллет попросил Б. М. Дрисколла проверить «Кодак-центр», а когда тот спросил, как выглядит подозреваемый, ответил:

— Просто забирай любого парня в красной накидке, висящего вниз головой. Если это окажется граф Дракула, извинись и отпусти.

Патрульные не знали, что в толпе под видом туристов с рюкзаками и фотокамерами работает команда полицейских под прикрытием. Они арестовали Эльмо Щекотуна за грубое обращение с туристкой, которая сфотографировала его и отказалась платить тариф в три доллара.

Эльмо схватил ее за руку и прошипел: «Можешь поцеловать меня в задницу, сука!» В следующее мгновение копы под прикрытием прижали его к стене «Кодак-центра», сняли плюшевую голову и обнаружили в ней больше двухсот однодолларовых банкнот и грамм кокаина.

Туристы начали фотографировать Эльмо, но телекамеры все еще были направлены на Мэрилин Монро, пока Бенни Брюстер не сказал Капитану Смоллету:

— Эй, у Эльмо в голове дурь!

Услышав это, репортеры развернули свои камеры в сторону Эльмо, который вопил, что в его голове не было дури, когда он ее надевал, намекая на полицейскую подставу.

Капитан Сильвер решил помочь обыскать «Кодак-центр», где несколько минут назад видели Бэтмена. Погоня была короткой, так как со свисавшим над ремнем обширным животом Бэтмен еле тащился перед кинотеатром «Кодак», когда сзади на него набросился Капитан Сильвер. Подозреваемого уложили и заковали в наручники, и Капитан Сильвер боялся, что у измученного Бэтмена случится сердечный приступ.

— Как делать искусственное дыхание через маску и нагрудник? — спросил он у Б. М. Дрисколла.

Когда Капитан Сильвер наконец добрался до внешнего дворика кинотеатра Граумана со своим несчастным, закованным в наручники, пленником, собралась толпа, сверкали фотовспышки, а подбежавшая репортерша спросила:

— Офицер, у вас были трудности с поимкой Бэтмена? Погоня была опасной?

Капитан Сильвер принял для камеры героическую позу и сказал:

— Кишка у него тонка. — Затем он быстро провел Бэтмена к черно-белому «катеру» и посадил на заднее сиденье.

Репортерша славилась своей настырностью и весьма ею гордилась. Она поспешила к Капитану Сильверу, стоявшему рядом с полицейской машиной, и демонстративно передала микрофон человеку из своей команды, чтобы показать, что она подходит к копу без оборудования.

— Кишка… тонка? — переспросила она с обворожительно сексуальной улыбкой, от которой Капитан Сильвер застыл на месте. — Вы можете перевести для нас это выражение? Не волнуйтесь, это не для эфира.

Капитан Сильвер, раскрыв рот, уставился на ложбинку между ее грудей. И, черт возьми, она во второй раз облизнула губы! Он взглянул на съемочную команду, сгрудившуюся на тротуаре, наклонился к ушку репортерши и прошептал:

— Это всего лишь означает, что он жидко какает. — Затем, подмигнув с бесшабашной улыбкой, повернулся и запрыгнул в машину. Ему было приятно наблюдать, как репортерша давала указание команде снять отъезжающий 6-Х-32.

Однако Капитан Сильвер не видел, как она дотронулась до микрофона, скрытого в воротнике пиджака. А торжествующая улыбка, которой она одарила звукорежиссера, была раза в два сексуальнее, чем улыбка, предназначавшаяся ему.

В вечерних новостях продюсер вставил вместо слова «какает» гудок, но все и так было понятно. Репортерша появилась в кадре напротив «Китайского театра Граумана».

С дерзкой улыбкой человека, которому известны все тайны Голливуда, она сказала в камеру:

— Ваш бесстрашный репортер передает с Голливудского бульвара, где даже супергерои склоняются перед Управлением полиции Лос-Анджелеса, которое можно обвинить во всем, кроме… тонких кишок.

Начальник смены сообщил Капитану Сильверу, что он, вероятно, получит еще один официальный выговор за свое «интервью», а возможно, его даже на некоторое время отстранят от работы.

На следующий день Козмо спал до часу дня. Его разбудил запах чая, и он вдруг запаниковал. Что, если она поехала забрать деньги? Но потом он услышал, как она возится на кухне, моет посуду, поэтому успокоился, пошел в ванную и принял душ.

Когда Козмо пришел на кухню, Айлия сидела за столом, курила и пила горячий чай. Другой стакан ожидал его. Оба молчали. Козмо попил чаю, закурил сигарету и только потом спросил:

— Когда ты встала?

— Три часа назад, — ответила она. — Я много думала.

— И что надумала?

— Сколько Дмитрий собирается заплатить тебе за бриллианты?

— Двадцать тысяч, — солгал он.

— Хорошо, — сказала она. — Отдай ему бриллианты. Просто так. Деньги мы оставим себе.

— Все?

— Нет, мы поделимся с Фарли и Олив. Договоримся с ними о самой выгодной для нас сделке. Потом уедем из Лос-Анджелеса. Например, в Сан-Франциско. Начнем сначала. Никакого оружия. Никаких смертей.

— Айлия, Дмитрий знает, сколько у нас денег. Разве ты не включала телевизор и не слышала об ограблении?

— Нет, — ответила она. — Не хочу больше слышать об этом.

— В новостях говорили, сколько мы похитили. Дмитрий потребует половину.

— Мы можем уехать из Лос-Анджелеса с пятьюдесятью тысячами долларов, даже если Фарли возьмет половину. Нам нельзя отдавать деньги Дмитрию. Мы отдадим бриллианты.

— Этого недостаточно. Он убьет нас, Айлия. Я знаю, что сейчас он злится, потому что я ему еще не позвонил. Знаю, что сейчас он очень злится.

— Мы уедем из Лос-Анджелеса.

— Он найдет нас в Сан-Франциско и убьет.

— Мы рискнем.

— Фарли с Олив не донесут о нас в полицию, если мы отдадим им деньги?

— Нет. Им нужны наркотики. Им нужны деньги на наркотики. Если они возьмут половину денег, они, как ты говоришь, окажутся повязаны с нами. Они ничего не смогут рассказать полиции. Подождем два, может быть, три дня. Я точно тебе говорю, что эти наркоманы не знают о «мазде» в гараже. А под дом они не полезут никогда в жизни. На два-три дня мы в безопасности. Переждем здесь.

— Айлия, мы можем оставить себе половину денег, а половину отдать Дмитрию. — Потом он чуть не проболтался о сделке с бриллиантами, сказав: — Думаю, я могу поторговаться с Дмитрием. Думаю, что мы сойдемся на тридцати пяти тысячах. У нас будет почти восемьдесят пять тысяч долларов, и мы останемся в Лос-Анджелесе. Если, конечно, ты позволишь убить наркоманов. Я знаю, как это сделать. Ты останешься в стороне. — Козмо хотел на этом закончить, но решил добавить постскриптум. — Пожалуйста, Айлия. Тебе ведь нравится здешняя жизнь. Нравится жить в Голливуде. Я прав?

Айлия встала и подошла к плите. Она долго стояла молча. Потом, не поворачиваясь, ответила:

— Хорошо, Козмо. Убей их. Но никогда не говори мне об этом. Никогда!

Глава 15

Юго-восточная часть Голливудского участка возле бульвара Санта-Моника и Уэстерн-авеню была территорией латиноамериканских банд, включая «Восемнадцатую улицу» и некоторых сальвадорцев из огромной банды «МС-13». «Белая ограда», одна из самых старых мексиканских банд, активно орудовала в окрестностях Голливудского бульвара и Уэстерн-авеню, а «Мексиканская мафия», она же «ММ», или «Эль Эрне», действовала то тут, то там, но считалась самой могущественной и могла даже руководить операциями из тюрем штата. В районе Голливуда не было черных банд наподобие «Калек» или «Крови», орудующих в юго-восточном Лос-Анджелесе, потому что здесь жило очень мало черных.

Уэсли Драбб получил эту важную для него информацию, когда ему позволили набраться нового опыта, направив на два дня в отдел по борьбе с бандами Голливудского участка. Но теперь, когда они ехали по Россмор-авеню, граничащей с Уилширским загородным клубом, его болтовня о бандах казалась до смешного неуместной и раздражала Нейта Вайса по прозвищу Голливуд.

Уэсли сказал:

— Калифорнийское управление исполнения наказаний считает, что «Эль Эрне» имеет примерно двести членов в тюремной системе.

— Что ты говоришь! — Нейт любовался роскошными многоквартирными домами и кондоминиумами по обеим сторонам его любимой улицы Лос-Анджелеса.

— Их обычно определяют по татуировке с изображением черной руки с буквой «М» на ладони. В тюрьме особого режима, Пеликан-Бэй, один из членов банды «ММ» имел в банке шестьдесят тысяч долларов, пока власти не заморозили его счет. Он проворачивал сделки из тюрьмы с самым строгим режимом!

— Надо же! — Нейт представил Кларка Гейбла в черном галстуке и Кэрол Ломбард в соболях: они улыбались привратнику, отправляясь кутить в город. Возможно, в «Кокосовую рощу».

Потом его мечты перекинулись на Трейси и Хэпберн, хотя он знал, что они никогда не жили на этой улице. Ну и что из того? Ведь он всего лишь фантазировал.

Уэсли продолжал:

— Бандиты делали заказы прямо из своих камер. Если ты «в шляпе» или тебе «открыт зеленый свет», это означает, что на тебя объявлена охота.

— Странно, — протянул Нейт. — В кино, если открыт зеленый свет, это означает, что тебе дается разрешение снимать картину. В Голливуде это означает, что ты живешь. В тюрьме — что ты умрешь. Странно.

Уэсли сказал:

— Мне говорили, что в Голливуде можно встретить гангстеров-азиатов из банд «Маленькие азиатские калеки» и «Азиатские мальчики-солдаты». Ты когда-нибудь с ними сталкивался?

— Не думаю, — сказал Нейт. — Я встречался с более законопослушными и более ранимыми выходцами из Юго-Восточной Азии, которые перережут тебе глотку, если только попробуешь назвать их азиатами.

— А название азиатской банды, которое мне нравится больше всего, — «Клуб маленьких волшебников», или «КМВ».

— Господи Иисусе! — воскликнул Нейт. — «КМВ» — это Канал музыкальных вестей! В мире не осталось ничего святого.

— Я слышал о судах, которые ограничивают поведение членов банд, но знаешь ли ты, что бандитам нужно лично вручить пространные юридические документы, объясняющие условия судебного запрета? Два или три члена банды, собравшиеся вместе, уже нарушают судебный запрет, и даже хранение и использование сотового телефона может считаться нарушением. Ты можешь себе представить?

— Если хочешь знать мое мнение, — заявил Нейт, — хранение сотового телефона лицом женского пола, которое пытается вести автомобиль, тоже должно считаться преступлением.

— В следующий раз я буду изучать татуировки, разговаривать с членами банд и узнавать о войнах между бандами.

— У нас появился начинающий «крот»? — спросил Нейт, зевая. — Может, попросишь о переводе, Уэсли? Например, на Семьдесят седьмую улицу или в Юго-Восточный участок, где люди держат дома ракетные установки для личной защиты?

— Когда меня отправили в Голливуд, мне сказали, что это хороший участок, где часто случаются мелкие преступления. Наверное, скоро мне захочется перевестись в хороший участок, где часто случаются серьезные преступления. Я слышал, что до декретного соглашения на автобусе спецназа Рампартского участка имелась надпись: «Мы устрашаем тех, кто устрашает других». Представь, каково было работать в бригаде по борьбе с бандитизмом.

Нейт посмотрел на Уэсли как на полного идиота и сказал:

— Уэсли, дни величия Управления полиции Лос-Анджелеса прошли. Они уже не вернутся.

— Я просто подумал, что работа, скажем, в Юго-Восточном участке принесет больше… пользы.

— Тогда вперед, — буркнул Нейт. — Можешь коротать долгие ночи, переходя от притона к притону, орать «Полиция!» и слушать, как спускают воду в туалетах по всему кварталу. Это единственное развлечение копов в неблагополучных районах. А вид проезжающих мимо бандитских «крейсеров» намного лучше, чем торжественные шествия по красным ковровым дорожкам, где звезды выставляют напоказ все свои прелести. Так, что ли?

Уэсли Драбб действительно стремился к настоящей полицейской работе на бандитских территориях или в любом другом месте, где требовались активные действия. Он становился все более нервным и напряженным, а Нейт до смерти надоел ему со своими бесконечными экскурсами в прошлое Голливуда.

Уэсли молча вел машину, кусая ноготь. Нейт наконец заметил это и произнес:

— Эй, напарник, что-то ты невесел. Может, проблемы с подружкой? Обращайся ко мне, я специалист в этом деле.

Уэсли не так давно закончил стажировку, поэтому не мог ответить: «Нейт, ты меня достал! Мне до смерти надоели твои путешествия в историю кинематографа». Вместо этого он ответил:

— Нейт, ты думаешь, мы должны кружить вокруг загородного клуба? Это зона Уилширского отдела. Мы работаем в Голливудской зоне.

— Прекрати говорить «отдел»! — взорвался Нейт. — «Участок» звучит солиднее. Терпеть не могу эти новые термины.

— Хорошо, Голливудский участок. Мы сейчас за его пределами. Это Уилширский участок.

— Подумаешь, несколько кварталов, — сказал Нейт. — Оглянись на это великолепие.

Нейт Голливуд имел в виду Россмор-авеню, на которой элегантные многоквартирные дома и дорогие кондоминиумы носили такие имена, как «Россмор», «Эль-Ройал», «Марлоу» и «Кантри-клаб мэнор», и располагались в пяти минутах ходьбы от частного поля для гольфа. Все они были построены во французском и испанском стиле Золотого века Голливуда.

Видя, что Уэсли не разделяет его энтузиазма, Нейт спросил:

— Может, хочешь проехаться мимо церкви сайентологов? Если повезет, увидим Джона Траволту. Но мы не можем приставать к их так называемым прихожанам, иначе на нас пожалуются фашисты из их службы безопасности. Ты знаешь, что они один раз пожаловались на наш вертолет? Сказали, что хотят сделать свою штаб-квартиру зоной, свободной от вертолетов управления полиции.

— Нет, — буркнул Уэсли. — По правде говоря, меня мало интересует сайентология или Джон Траволта.

— Как будто мы в Европе, — сказал Нейт, когда заходящее солнце озарило вход в «Эль-Ройал». — Разве ты не видишь, как Мэй Уэст выходит из этой двери под ручку с привлекательным актером и не спеша идет к ожидающему на улице лимузину?

«Мэй Уэст»[3] — так называл отец Уэсли Драбба спасательные жилеты, которые хранил на борту семидесяти пятифутовой яхты. Уэсли не знал, что их назвали в честь женщины, но повторил:

— Да, Мэй Уэст.

— Когда-нибудь я буду жить в одном из этих домов, — мечтательно произнес Нейт. — Раньше загородные клубы ограничивали членство евреев. И актеров. Говорят, Рэндолф Скотт сказал управляющим: «Я не актер и могу доказать это сотней картин». Но некоторые утверждают, что это был Виктор Мэтьюр. Или даже Джон Уэйн, но он вряд ли играл в гольф. Это история Голливуда, и не важно, кто это сказал.

Уэсли никогда не слышал о первых двух актерах-гольфистах. У него начались спазмы в мышцах шеи и челюстей. Он даже заскрипел зубами и расслабился, только когда Нейт вздохнул и сказал:

— Ладно, поедем найдем плохого парня и посадим его в тюрьму.

Наконец Уэсли Драбб с огромным облегчением повел машину прочь от киношного Голливуда в Голливуд настоящий.

Когда они проезжали центр геев и лесбиянок, на город упала тьма, и Нейт сказал:

— Здесь они могут расслабиться. Или напрячься. Это место голливудской мечты. Не понимаю, почему ты здесь не бываешь.

Через несколько минут на бульваре Санта-Моника Уэсли притормозил.

— Посмотри, как шагает тот парень. Давай его потрясем.

Нейт посмотрел на другую сторону улицы и увидел бледного исхудалого мужчину лет сорока с лишним в свитере с длинными рукавами и джинсах, который шел по бульвару, засунув руки в карманы.

— Ну и что ты в нем такого увидел?

— Держу пари, это не вставший на учет досрочно освобожденный. Он идет так, словно гуляет во дворе тюрьмы.

— Ты многому научился в отделе по борьбе с бандами, — заметил Нейт. — Может быть, даже чему-то стоящему, но я этого еще не заметил.

— Полицейские, осуществляющие надзор за досрочно освобожденными, с опозданием вводят данные в компьютер, но его все равно можно проверить. Даже если на него нет ордера, он может иметь при себе наркотики.

— Может, он ищет себе пару, — предположил Нейт. — Это бульвар Санта-Моника, прибежище мужской любви, гомосексуалистов и гомиков-убийц. Он может искать замену тому, кого оставил в тюрьме. Парня с татуировкой обнаженной бабы на спине и дыркой в заднице шириной с туннель метро.

— Мы можем его проверить?

— Да, давай, облегчи душу, — кивнул Нейт.

Уэсли остановил машину в нескольких метрах от мужчины, оба копа вышли и осветили его фонариками.

Худой человек, видимо, к этому привык: он остановился и вынул руки из карманов. С таким парнем можно было не вступать в предварительные переговоры, и когда Уэсли спросил, есть ли у него какое-нибудь удостоверение, тот сам, не ожидая требования полицейских, неохотно подтянул рукава свитера, показав предплечья, покрытые тюремными наколками поверх старых шрамов.

— Больше не колюсь, — заявил он.

Нейт перевел луч фонарика налицо мужчины и сказал:

— Глазки у тебя налитые, приятель.

— Я пью, как настоящий алкаш, — ответил бывший зек, — но не ширяюсь. Я устал сидеть по статье одиннадцать-пятьдесят пять. Я всегда ходил под кайфом, и меня постоянно арестовывали. Как будто по нескольку недель отсиживал пожизненное.

Уэсли записал данные мужчины, в удостоверении личности значилось имя Брайан Аллен Уилки, и пробил информацию по бортовому компьютеру. Оказалось, что его много раз арестовывали за хранение наркотиков, однако ордера на задержание не было.

Прежде чем отпустить его, Нейт спросил, куда он направляется.

— К Пабло, поесть тако.

— Это деревня наркоманов, — сказал Нейт. — Только не говори, что куришь «снежок», вместо того чтобы колоться.

— Понемногу, — сказал Брайан Уилки. — Мне бы не хотелось, чтобы об этом знал мой надзирающий офицер, но сейчас я дошел до выпивки и амфетамина время от времени. Это ведь прогресс, правда?

— Не думаю, что это понравилось бы «Анонимным алкоголикам», приятель, — сказал Нейт. — Это жизнь, а не кино!

Через несколько минут, проезжая мимо «Тако у Пабло», Уэсли с Нейтом увидели перед входом старый автомобиль и пару тощих наркоманов, спорящих с другим парнем, тоже явным наркоманом. Дебаты были такими горячими, что «торчки» не заметили черно-белую патрульную машину, которую Уэсли остановил за полквартала, выключив фары, чтобы понаблюдать за разворачивающейся перед его глазами сценой.

— Может быть, один из них зарежет другого, — сказал Нейт, — тогда ты сможешь арестовать его за серьезное преступление. Или лучше пусть один из них вытащит оружие, и мы сможем устроить перестрелку. Это развеет твою грусть?

Фарли Рамсдейл размахивал руками, как ветряная мельница, и Олив испугалась за него. По подбородку Фарли стекала слюна, он визжал, как недорезанный поросенок, потому что крохотного роста наркоман, известный под именем Малыш Барт, который был примерно одного возраста с Фарли, не хотел продать ни одну из имевшихся у него двух десятков доз. Фарли отказывался покупать по слишком высокой цене и старался ее сбить.

Олив считала, что Малыш Барт поступает подло, поскольку Фарли часто продавал ему «снежок» по скромной цене. Но все эти крики и ругань доставят им только неприятности.

— Ты неблагодарный кусок блевотины! — орал Фарли. — Помнишь, как я спас твою жалкую задницу, когда тебе так сильно был нужен «снежок», что ты готов был замочить ниггера?

Малыш Барт, на шее которого красовалась татуировка в виде собачьего ошейника, оправдывался:

— Старик, дела нынче плохие, товара совсем нет. Это все, что у меня есть, и больше пока не ожидается. Мне нужно платить за квартиру.

— Ты маленький ублюдок! — закричал Фарли, сжимая кулаки.

— Эй, приятель! — сказал, отступая. Малыш Барт. — Прими успокоительное! У тебя крыша едет!

Олив вышла вперед:

— Фарли, остановись, пожалуйста. Поехали домой. Прошу тебя!

Неожиданно Фарли сделал то, чего никогда не делал. Он дал ей звонкую пощечину, и она была настолько ошеломлена, что секунду молча смотрела на него, а потом разрыдалась.

— Все, хватит, — сказал Уэсли и вышел из машины. За ним последовал Нейт Голливуд.

Фарли не видел, как приближаются полицейские, но Малыш Барт их заметил и торопливо произнес:

— Э-э-э… мне пора.

Он направился было в другую сторону, но Уэсли приказал:

— Стоять на месте.

Через несколько минут Уэсли и Нейт Голливуд обхлопывали Малыша Барта с Фарли, а Олив вытирала слезы полой кофточки.

— В чем дело? — спросил Фарли. — Я ничего не делал.

— Ты ударил женщину, — сказал Уэсли. — Я свидетель.

— Это была случайность, — сказал Фарли. — Разве не так, Олив? Я не хотел ее бить. Просто жестикулировал, споря с этим парнем.

— О чем был спор? — спросил Нейт.

— О том, действительно ли Джордж Буш такой идиот, каким кажется. Мы вели политические дебаты.

Малыш Барт не беспокоился, потому что «снежок» лежал под задним ковриком машины, припаркованной за полквартала. Ему лишь нужно было успокоиться, не нервировать копов, и тогда, считал он, его отпустят.

Когда Нейт оттащил Фарли метров на десять от остальных, тот крикнул:

— Олив, скажи, что это было случайно!

— Заткни свою пасть, — сказал Нейт. — Где твоя машина?

— У меня нет машины, — соврал Фарли и сам удивился, зачем он это сделал. В его автомобиле не было наркотиков. Он не курил «снежок» два с половиной дня. Поэтому стал таким нервным. Поэтому чуть не удушил Малыша Барта. Ему так надоело, что его все время тормозят копы, что он соврал. Ложь была формой мятежа против всех них. Против всех ублюдков, которые его доставали.

В течение следующих двадцати минут были составлены протоколы, имена пробиты через компьютер, который выдал досье на Фарли Рамсдейла. Фарли наконец перестал брюзжать, а Олив плакать.

Малыш Барт попытался на самом деле завести разговор о политике, чтобы поддержать шутку насчет Джорджа Буша, но полицейские на нее не купились. Они знали, что затевалась какая-то сделка с наркотиками, а Малыш Барт не хотел давать им повод потребовать у него ключи и попробовать открыть одну из восьми машин, стоящих недалеко от «Тако у Пабло». Ему особенно не хотелось, чтобы полицейские заглядывали под коврики.

Фарли думал, что копы еще будут долго их мучить, но тут молодой коп подбежал к старшему и крикнул:

— Попытка похищения человека, «Омарс-лондж» на Айвар! Поехали, Нейт!

Когда Фарли с Олив и Малыш Барт остались стоять у «Тако у Пабло», Фарли сказал Малышу Барту:

— Эти копы спасли твою проклятую жизнь.

Барт ответил:

— Приятель, тебе нужна помощь. Ты зашел слишком далеко. Слишком далеко. — С этими словами он убежал к своей машине и уехал.

Олив попросила:

— Фарли, поехали домой, и я…

— Олив! — рявкнул он. — Если ты сейчас скажешь, что приготовишь мне вкусные сандвичи с сыром, клянусь, я вышибу тебе зуб.

Голливудские детективы расследовали серию изнасилований, произошедших во время свиданий, которые они называли «дружескими изнасилованиями». Обычно жалобы звучали так: «Я проснулась обнаженная с неизвестным мужчиной. Меня опоили наркотиком».

Дела не поступали в суд. Чтобы получить доказательства, нужен был немедленный анализ мочи, но наркотики, которые подмешивали жертвам, распадались в течение четырех — шести часов. Поэтому всегда оказывалось слишком поздно проводить специальные исследования вне лаборатории управления полиции, которая могла анализировать лишь контролируемые вещества. Кстати, как утверждали адвокаты защиты, большое количество алкоголя давало эффект, во многом схожий с эффектом от употребления наркотика.

О случаях изнасилований во время свиданий в Голливудский участок сообщали лица обоего пола, но офис окружного прокурора зарегистрировал только одну жалобу. Жертву вскоре после встречи вырвало, поэтому вещество удалось выделить и определить.

Вызов к «Омарс-лондж» по коду-3 получил экипаж «6-Х-76», но Баджи с Фаусто опередили Уэсли Драбб и Нейт Голливуд, сразу за которыми подъехали Бенни Брюстер и Б. М. Дрисколл, пожаловавшийся, что его укачало из-за слишком быстрой езды.

Прибывшие первыми экипажи уступили место Баджи и Фаусто, поскольку вызов предназначался им, и Баджи вошла в ночной клуб, чтобы опросить жертву. Хотя бумагами в этот вечер должен был заниматься Фаусто, а она вела машину, Баджи решила сама написать рапорт, потому что жертвой была женщина.

Когда их провожали в личный офис, Фаусто прошептал:

— В этом заведении хозяева меняются так же часто, как скатерти. Нынешнего хозяина найти невозможно, но можешь быть уверена, что это русский.

Сара Батлер сидела в офисе, о ней заботилась официантка в белой накрахмаленной рубашке, черном галстуке-бабочке и черных брюках. Официантка была красивой натуральной блондинкой, а жертва похищения — примерно возраста Баджи — была еще красивее, но не натуральнее. Бретельки черного платья скрепляли английские булавки, колготы были порваны в клочья, колени ободраны и кровоточили, как и ладони, тушь для глаз растеклась по щекам, а помада размазалась по подбородку. Она была злой и пьяной.

Когда полицейские вошли, официантка прикладывала завернутый в салфетку лед к колену жертвы. На стуле рядом с ней висела шуба из искусственного меха.

Баджи села и попросила:

— Расскажите, что произошло.

— Меня похитили четыре иранца, — сообщила Сара Батлер.

— Когда? — спросила Баджи.

— Примерно час назад, — ответила Сара Батлер.

Баджи посмотрела на Фаусто, который кивнул и вышел, чтобы передать код-4, означающий, что на месте преступления достаточно сил, поскольку подозреваемые давно скрылись.

— Что вы сказали, когда позвонили в полицию? — спросила Баджи. — Нам показалось, это случилось только что.

— Не знаю, что я сказала, я была слишком расстроена.

— Хорошо, — терпеливо произнесла Баджи, — давайте с самого начала.

Сообщив всю контактную информацию для рапорта и назвав свою профессию — актриса, — Сара Батлер начала рассказывать:

— Я договорилась встретиться здесь с подругой, но она позвонила мне на сотовый и сказала, что муж неожиданно вернулся из командировки. И я подумала, что раз уж пришла, могу здесь выпить.

— Сколько вы выпили?

— Не помню.

— Продолжайте.

— Я разговорилась с каким-то парнем у бара, и он начал угощать меня мартини. Я выпила не так много.

Беспокоясь из-за лицензии на продажу спиртного, официантка посмотрела на Баджи:

— Мы не обслуживаем пьяных клиентов.

— Продолжайте, пожалуйста, — повторила Баджи Саре Батлер.

— Достаточно быстро я почувствовала себя как-то странно. Очень кружилась голова. Думаю, парень подсыпал мне наркотик, но я выпила недостаточно, чтобы отключиться.

— Сколько мартини вы выпили?

— Не больше четырех. Или пяти.

— От этого может отключиться даже бегемот, — заметила Баджи. — Продолжайте.

— Парень, угощавший меня мартини, предложил довезти меня до дома. Сказал, что его черный «мерседес» с водителем припаркован перед входом. Сказал, что будет ждать в машине. Я согласилась и пошла в дамскую комнату освежиться.

— Вы не подумали, что вас могут изнасиловать? — спросила Баджи.

— Тогда нет. Я подумала об этом только после похищения.

— Хорошо, продолжайте.

— Когда я вышла из клуба, у обочины стоял длинный черный автомобиль, и я села на заднее сиденье. И черт побери, в машине оказались четверо пьяных иранцев. Один из них закрыл дверь, и машина тронулась. Они смеялись как последние идиоты. А я поняла, что это был лимузин и я села не туда. Я кричала, чтобы они остановились и выпустили меня.

— Откуда вы знаете, что это были иранцы?

— Я хожу на актерские курсы с двумя иранцами, они постоянно тараторят на фарси. Поверьте, я знаю иранцев. Или персов, как они предпочитают называть себя, когда живут в нашей свободной стране, ублюдки.

— Хорошо, что было потом?

— Они меня лапали, и я расцарапала одному из них лицо. Он приказал водителю остановиться, и они выкинули меня из машины — прямо на улицу, и я прибежала сюда. Я хочу, чтобы их арестовали и осудили за похищение человека.

— В этом деле будет трудно доказать похищение человека, — сказала Баджи, — но давайте закончим отчет и посмотрим, что об этом думают детективы.

— Мне все равно, что думают детективы, — заявила Сара Батлер. — Я уже сделала за них половину работы. — С этими словами она вручила Баджи тщательно сложенную салфетку: — Это частицы кожи с лица иранца. А мою шубу можно обследовать на отпечатки пальцев.

— С меха отпечатки пальцев не снимаются, — возразила Баджи.

— Офицер, не говорите о том, чего не знаете, — сказала Сара Батлер. — Мой отец — адвокат, и я не позволю детективам проигнорировать мое заявление. По грязи на моем платье можно определить, где я лежала на улице, если кто-нибудь начнет утверждать, что меня не выкидывали из машины. А по следам от ногтей после анализа ДНК можно будет точно определить одного из похитителей. — Она помолчала и добавила: — Кроме того, Седьмой канал уже в пути.

— Сюда едут репортеры?

— Да, я их вызвала. Поэтому предлагаю очень серьезно отнестись к этому делу.

— Скажите, мисс Батлер, вы смотрите «Си-эс-ай: Место преступления»?

— Постоянно. И знаю, что какой-нибудь дешевый иранский адвокат может заявить, что я села в эту машину нарочно, а не случайно. Но я все предусмотрела.

— Не сомневаюсь, — сказала Баджи.

— Человек, который угощал меня мартини, может подтвердить, что ждал меня в своей машине. Это доказывает, что я села в лимузин по ошибке.

— Полагаю, вам известно имя этого человека и его контактная информация?

— Его зовут Андрей. Это русский джентльмен, который работает менеджером в «ГУЛАГе» в восточном Голливуде. Он дал мне визитную карточку. Думаю, вы должны его проверить и посмотреть, обвиняли ли его когда-нибудь в том, что подмешивал наркотики девушкам в своем ночном клубе или где-нибудь еще. Мне кажется, мартини подействовало на меня слишком сильно.

— Хотите добавить что-нибудь еще? — спросила Баджи, намереваясь убраться отсюда, прежде чем появятся телевизионщики.

— Только то, что мой отец позвонит в «ГУЛАГ» или при необходимости зайдет лично, чтобы убедиться, что мое заявление о преступлении расследуется должным образом. А теперь простите, мне нужно подготовиться к приезду Седьмого канала.

Когда Баджи вышла, Фаусто, частично присутствовавший при опросе, поинтересовался:

— Как ты это назовешь: преступлением, результатом алкоголизма первой степени или проявлением предменструального синдрома?

— В виде исключения я с тобой соглашусь, старый женофоб, — сказала Баджи.

Дмитрий рассердился бы еще сильнее — если это было вообще возможно, — узнай он, что ночной менеджер Андрей пытался познакомиться с женщиной, которая впоследствии подала заявление в полицию. Дмитрий не хотел, чтобы полиция посещала его заведение — ни под каким предлогом. Однако в тот вечер «ГУЛАГ» наводнили копы, среди которых была Энди Маккрей, которую вызвал из дома ночной детектив, Жалостливый Чарли Гилфорд.

Когда Чарли сообщил Энди, что не может связаться с детективами из убойного отдела, двое из которых лежали с гриппом, она предложила вызвать одного из детективов из отдела по расследованию ограблений и дала номер сотового Брента Хинкла.

Чарли позвонил Бренту Хинклу, сказал, что в «ГУЛАГе» произошло убийство, и спросил, хочет ли тот помочь Энди. Брент ответил, что выезжает.

Потом Брент закрыл крышку сотового телефона, посмотрел на Энди, которая лежала рядом с ним в постели, и сказал:

— Так нечестно.

Она поцеловала его, выпрыгнула из постели и спросила:

— Ведь ты предпочтешь расследовать вместе со мной убийство, чем лежать всю ночь один?

— Наверное, ты права, — сказал Брент. — Кажется, это называется преданностью.

В зале для особо важных персон на верхнем этаже «ГУЛАГа», который охранялся вышибалой, шла частная вечеринка. Дмитрий выделил для нее двух официанток и пожалел, что не трех, поскольку вечеринка оказалась гораздо многочисленнее, чем ожидалось. Вскоре на расставленных по стенам диванах и креслах не осталось ни одного свободного места: молодые девушки сидели на коленях у парней, которые совсем не возражали против таких вольностей. Остальные стояли в три ряда у перил, наблюдая за танцующими на первом этаже.

Это были иностранные студенты, собравшиеся на вечеринку, которую подготовил для них технический колледж с помощью агента, организующего мероприятия для различных ночных клубов Голливуда. Большинство из собравшихся были арабами, но здесь были индусы, а также несколько пакистанцев. И еще здесь присутствовали два незваных гостя из южного Лос-Анджелеса, приехавшие погулять в Голливуд: члены банды «Калеки», один из которых утверждал, что приходился агенту двоюродным братом.

Во внутреннем дворике, куда гости выходили покурить, Дмитрий установил видеокамеру. И преступление произошло именно там. Одному из молодых арабов, двадцатидвухлетнему студенту, не понравилось то, что высокий «калека» в малиновой шляпе, надетой на парик, сказал его девушке. Началась драка. Араб с помощью нескольких друзей уложил высокого «калеку» на пол. Пока разнимали дерущихся, никем не замеченный «калека» подошел к арабу сзади, развернул его к себе лицом и вогнал ему нож в живот.

Пока гости кричали и вызывали «скорую», оба «калеки» вышли из внутреннего дворика через парадный вход ночного клуба на улицу. К приезду реанимации и полиции молодой араб истек кровью и не подавал признаков жизни. Тем не менее его повезли в Пресвитерианскую больницу, и по дороге медики тщетно пытались оказать ему помощь.

Б. М. Дрисколл и Бенни Брюстер огородили место происшествия и попросили всех свидетелей драки остаться. Однако после того, как по ночному клубу разнеслась весть об убийстве, он начал быстро пустеть. Когда приехали Энди Маккрей и Брент Хинкл (в разных машинах), Бенни Брюстер с Б. М. Дрисколлом уже записывали показания, которые давали полдюжины арабов и две их плачущие подружки.

Бенни Брюстер ввел Энди в курс дела и представил им агента Мориса Вули, чрезвычайно обеспокоенного чернокожего, который сидел в дальнем конце опустевшего бара с высоким стаканом «Джека Дэниелса». Это был полный человек лет пятидесяти с лишним, одетый в консервативный двубортный костюм, с осоловевшими от выпивки глазами.

— Мистер Вули, — обратился к нему Бенни, — это детектив Маккрей. Расскажите ей о бандите, совершившем убийство.

— На самом деле я о нем почти ничего не знаю, — сказал агент. — Просто он из Джордан-Даунз, где вырос я сам, вот и все. Я там больше не живу.

— Я поняла, что он ваш двоюродный брат, — сказала Энди.

— Двоюродный брат моего товарища по детским играм, — быстро сказал агент. — Я даже не знаю его настоящего имени.

Бенни Брюстер внезапно изменил тактику, свирепо посмотрел на него и спросил:

— А какая кличка у двоюродного брата вашего товарища по детским играм? Как вы его называете?

Толстые щеки агента затряслись.

— Я всегда называл его Дуби Ди. Клянусь могилой моей матери.

Бенни нахмурился и сказал:

— Может быть, в могиле вашей матери найдется лишнее местечко?

— Вы знаете его номер телефона? — спросила Энди.

— Нет, — ответил агент, крутя на пальце перстень с цирконом и каждые две секунды бросая взгляд на высокого чернокожего копа, который, казалось, был готов вцепиться ему в глотку.

— Этот офицер утверждает, что вы пригласили Дуби Ди в качестве своего личного гостя.

— Только потому, что встретил его на улице, когда шел навещать маму. Он сказал, что хочет попасть на одну из моих голливудских вечеринок. А я, дурак, ответил: ладно, мол, когда устрою следующую, дам тебе знать. И вот я получаю этот заказ, сообщаю о нем ему и записываю как своего гостя. Еще с одним соседским парнем. И посмотрите, что я получил вместо благодарности.

— Если у вас нет его телефонного номера, как вы сообщили ему о вечеринке?

— У меня есть адрес его электронной почты, — сказал агент, передавая Энди свой сотовый телефон. — Его телефонная компания позволяет звонить или отправлять электронные письма.

Когда они закончили работать в «ГУЛАГе» и собирались уходить, к Энди подошел мужчина в парике со странной улыбкой. Он пожал руки обоим детективам и сказал:

— Я Дмитрий Зоткин, владелец «ГУЛАГа». Меня глубоко огорчила ужасная случайность, произошедшая сегодня в моем клубе. Готов помочь вам всем, чем смогу. Всем, чем смогу. — С этими словами он вручил им свои визитные карточки и слегка поклонился.

— Возможно, завтра у нас появятся к вам вопросы, — сказала Энди.

— На обороте карточки — номер моего сотового. Можете звонить в любое время. Я всегда к вашим услугам.

Вернувшись в участок, Энди нашла интернет-провайдера Дуби Ди. Она оставила ему телефонное сообщение, запросив имя и телефонный номер клиента и заверив, что утром вышлет факсом официальный запрос.

— Напишем трехстраничный запрос и завтра подадим его в Голливудский суд. Ты когда-нибудь проделывал такое? — спросила Энди Брента.

— Я отстал от жизни, — ответил он.

— Провайдер проведет триангуляцию с ретрансляционных узлов. Если нам повезет и Дуби Ди пользуется своим телефоном, провайдер будет звонить каждый час, чтобы сообщить, где он находится. Это вроде джи-пи-эс в сотовом телефоне. Если он избавится от телефона, считай, нам не повезло.

— Как ты думаешь, мы сегодня попадем домой, чтобы хоть немного поспать?

Глядя в его зеленые глаза, она спросила:

— Сон — это все, о чем ты мечтаешь?

— Это лишь одно, о чем я мечтаю.

Глава 16

В четверг вечером Пророк появился на инструктаже вместе с детективом, которого большинство патрульных видели в участке, а копы постарше знали по имени.

— Вот что, парни, — обратился к ним Пророк. — Это детектив Черненко. Ему есть что вам сказать, и это важно.

Виктор стоял перед ними в своем обычном помятом костюме с пятнами на лацканах.

— Добрый вечер, — сказал он. — Я расследую дело об ограблении ювелирного магазина, при котором так отличилась офицер Такара. Кроме того, меня очень интересует произошедшее три дня назад ограбление банкомата, когда был убит охранник. Я считаю, что к обоим преступлениям причастны одни и те же люди, и теперь все со мной согласны.

Нужно найти человека, который ворует почту из почтовых ящиков. Это преступление типично для наркоманов, поэтому приглядывайтесь к «торчкам», которые крутятся около синих почтовых ящиков на углах. Особенно в районе Гоуэр-стрит к югу от Голливудского бульвара. Если увидите что-то подозрительное, ищите приспособления вроде бечевки с липкой лентой на конце, с помощью которой они выуживают письма. Если ничего не найдете, составьте подробное описание подозреваемого и оставьте его мне в конце смены. Вопросы есть?

Уэсли Драбб повернулся и посмотрел на Нейта Голливуда, который сидел со смущенным видом, явно думая о том же, о чем и Уэсли.

Фаусто Гамбоа, ветеран смены, спросил:

— Почему именно Гоуэр-стрит к югу от Голливудского бульвара, Виктор? Можете с нами поделиться?

— Это не секрет, Фаусто, — ответил Виктор. — Это очень слабый след, но мне кажется, что сведения о бриллиантах были получены из письма, украденного из почтового ящика на Гоуэр-стрит.

Уэсли Драбб опять посмотрел на Нейта Голливуда, но не понял, собирается ли тот признаться, что несколько дней назад они упустили ключ к разгадке, и поднял руку.

— Давай, Драбб. У тебя вопрос? — подбодрил его Пророк.

— На прошлой неделе, — сказал Уэсли, — мы приняли вызов по поводу драки двух бездомных на Голливудском бульваре. Один из них сказал, что пару недель назад он видел, как мужчина и женщина крадут письма из синего почтового ящика в нескольких кварталах к югу от бульвара на Гоуэр-стрит.

Это заявление не вызвало бурной реакции, но Виктор заинтересовался им и спросил:

— Он сообщил какие-нибудь подробности?

Уэсли опять бросил взгляд на Нейта.

— Да. Он сказал, что у парня синий «пинто». А его напарницей была женщина. Он слышал, что она называла его то ли Фредди, то ли Морли.

— Спасибо, офицер, — поблагодарил Виктор. — Я проверю последние идентификационные карты на Фредди и Морли, но это будет нелегко.

Пророк заметил, что Уэсли опять взглянул на Нейта Голливуда, и сказал:

— По-моему, ты не закончил, Драбб. Что-нибудь еще?

— Да, сержант. У бездомного была визитная карточка с номером машины почтового вора.

Виктор от удивления раскрыл рот.

— Фантастика! Дайте мне, пожалуйста, эту карточку, офицер!

Уэсли потупил взгляд и, не желая подставлять напарника, ответил:

— Боюсь, я ее не захватил.

Тогда взял слово Нейт Голливуд:

— Это я посоветовал Уэсли отдать ее обратно. Я подумал, что наркоманы постоянно крадут почту, поэтому эта карточка вряд ли нам пригодится. Это моя вина, а не Драбба.

— Речь идет не о вине. — Пророк вздохнул. — Как звали бездомного с карточкой? Где детектив Черненко может его найти?

— Его зовут Тедди Тромбон. Мы составили идентификационную карточку на него и другого бомжа, с которым он дрался. Но ни у того, ни у другого нет постоянного адреса. Такие парни живут где придется.

— Вайс, ты с Драббом сегодня выполняешь специальное задание, — сказал Пророк Нейту Голливуду. — Не отвечай на вызовы. Просто не выходите в эфир. Вам нужно найти Тедди Тромбона. Привезите этот автомобильный номер детективу Черненко.

— Извините, сержант, — смущенно пробормотал Нейт Голливуд.

— Не переживайте, офицер, — успокоил Виктор. — Подозреваемые, несомненно, на несколько дней легли на дно, но вскоре должны начать действовать. Пришла наша очередь играть в их ворота.

В дни, когда у копов бывало очень много вызовов, они иногда сравнивали рапорты, чтобы определить, кто из них получит приз «Самое сумасшедшее голливудское происшествие». Почетным претендентом на этот приз стал экипаж «6-Х-32» за вызов в восточный Голливуд, где у винного магазина ошивались три члена банды «Восемнадцатая улица». Продавец-ливанец подумал, что у одного из бандитов под толстовкой явно было спрятано что-то большое. Напуганный постоянными сообщениями о терактах по всему миру, продавец решил, что бандиты собираются подбросить бомбу в магазин, потому что он как-то заявил в полицию на члена этой банды, укравшего бутылку джина.

Явившиеся на вызов Капитан Смоллет и Капитан Сильвер поставили трех бандитов вдоль стены винного магазина. Им помогали Нейт Голливуд и Уэсли Драбб, которым надоело искать Тедди Тромбона. Уэсли был вне себя от радости от мысли, что прикрывает коллег, осуществляющих задержание членов банды.

Один из бандитов — невысокий, покрытый татуировками и наголо обритый парень в мешковатых длинных шортах и просторной толстовке — смотрел на полицейских через плечо. Копам нравились низко сидящие широкие штаны, потому что они часто спадали и убегающие от преследования бандиты, запутавшись в них, падали. У этого парня на груди под толстовкой было явно спрятано что-то очень большое.

Капитан Смоллет вытащил пистолет и, держа его у ноги, сказал:

— Ладно, бандюганы, повернитесь и очень медленно поднимите рубашки. Посмотрим, что вы прячете.

Когда очередь дошла до невысокого парня, они увидели, что к его груди эластичным бинтом прикреплен телефонный справочник Лос-Анджелеса.

— Что это за чертовщина? — спросил Капитан Смоллет.

— Это телефонная книга, — ответил бандюган.

— Я знаю, что это телефонная книга. Зачем ты примотал ее к своей груди?

Бандит оглянулся по сторонам.

— За мной охотится ветеран из «Белой ограды». Думаешь, я буду просто так стоять и ждать, пока получу пулю?

— Приятель, знаешь, что ты только что сделал? — спросил у него Капитан Сильвер. — Теперь ты сможешь прославиться на всю страну, потому что изобрел доступный для всех бронежилет!

Прошло два дня после того, как краденая «мазда» и деньги были спрятаны в доме Фарли Рамсдейла, и Козмо решил, что они с Айлией скрывались уже достаточно долго. Он позвонил Грегори на кладбище автомобилей и договорился, чтобы один из мексиканцев подогнал эвакуатор по адресу Фарли. Козмо особо подчеркнул, что эвакуатор должен прибыть ровно в семь вечера.

— Зачем ты покупаешь старую машину, которая не ездит? — спросил Грегори на армянском.

— Для Айлии. Нам нужно две машины, — ответил Козмо. — Я даю тебе заказ на ремонт и плачу триста долларов за эвакуацию, потому что это будет субботний вечер. Кроме того, я дам водителю пятьдесят долларов чаевых, если он подъедет точно в семь.

— Ты щедр, — усмехнулся Грегори. — А когда ты вернешь запасной ключ от ворот, который я оставил Айлии?

— В понедельник вечером, — пообещал Козмо. — Когда приду посмотреть, какой ремонт требуется «мазде».

— Хорошо, Козмо, — сказал Грегори. — Моего водителя зовут Луис. Он достаточно хорошо говорит по-английски. Он доставит твою машину ко мне в мастерскую.

— Спасибо, брат, — сказал Козмо. — Увидимся в понедельник.

Когда он повесил трубку, Айлия, лежавшая на кровати и смотревшая по телевизору старую музыкальную комедию, спросила:

— Что ты собираешься сегодня делать?

— Хочешь узнать о моих планах, Айлия?

— Я помню, что просила тебя кое о чем не рассказывать. Так вот. Расскажи, как ты собираешься избавиться от машины и достать наши деньги, но не говори ничего, кроме этого.

— Хорошо, Айлия. Я приеду к дому Фарли в семь часов вечера, чтобы помочь водителю эвакуатора забрать «мазду». Дам ему пятьдесят долларов, чтобы он позвонил мне, когда доставит машину к Грегори. Если он не позвонит, я буду знать, что полиция арестовала его и нашла «мазду». Потом мы заберем наши деньги и бриллианты, улетим в Сан-Франциско и никогда больше не вернемся.

— Но может быть, Фарли уже нашел машину или наши деньги и позвонил в полицию, а та устроила засаду в его доме.

— Если я не позвоню в половине восьмого и не скажу, что все в порядке, бери такси до аэропорта и улетай в Сан-Франциско с бриллиантами. И благослови тебя Господь. Наслаждайся жизнью. Я никогда не расскажу полиции о тебе. Никогда.

— Ты очень рискуешь, Козмо.

— Да, но думаю, все обойдется. Вряд ли Фарли с Олив заглядывали в гараж или под дом. Все, что им нужно, — это наркотики. И ничего больше.

— Откуда ты знаешь, что в семь Фарли с Олив не будет дома?

— Теперь ты задаешь вопрос, ответ на который не хочешь слышать.

— Ты прав. Не говори мне.

У этого вопроса был простой ответ. Козмо собирался позвонить Фарли и договориться о встрече, потом приехать в шесть вечера к нему домой с сумкой. В нее он положит пистолет, рулон скотча и кухонный нож, который он наточил, когда Айлия ходила в винный магазин за сигаретами. Если Фарли с Олив будут дома, он постучится, они его впустят, он направит на них пистолет, свяжет руки скотчем, заклеит рты и перережет горло. Полиция решит, что это результат разборок между наркоманами, не договорившимися о цене на наркотики.

Если в назначенный час Фарли с Олив не окажется дома, существовал другой план, включавший запасной ключ от ворот автомобильного кладбища. Завтра им позвонит Грегори, якобы желающий купить несколько карточек-ключей, и предложит приехать к нему в мастерскую. Там их уже будет ждать Козмо, а от тел он избавится где-нибудь в восточном Лос-Анджелесе. Всего лишь очередное убийство наркоманов.

Что же касается машины, то если водитель эвакуатора позвонит по сотовому и сообщит, что доставил ее, в понедельник утром Козмо поедет на автомобильное кладбище, скажет, что передумал ремонтировать «мазду», и попросит Грегори пустить ее под пресс. Он был уверен, что за тысячу долларов Грегори сделает все, что нужно, и не будет задавать лишних вопросов.

Козмо не видел недостатков в своем плане, как ему казалось, продуманном до мелочей. Он лишь жалел, что Айлия не захотела его выслушать. Она наверняка бы удивилась его предусмотрительности. Его беспокоило только одно — Дмитрий, который мог рассердиться, что Козмо ему не позвонил, подумать, что он предатель, и подослать к нему русских головорезов.

В пять пятнадцать Козмо ехал к дому Фарли. Руки у него дрожали. Он решил сделать два важных звонка, которые должны были решить его судьбу. Вначале он набрал номер сотового Дмитрия — единственный, который должен был использовать после завершения работы.

Телефон прозвонил пять раз, потом в трубке раздался голос:

— Да?

— Дмитрий, это я.

— Я знаю, кто это, — сказал Дмитрий. — Я думал, ты от меня сбежал. Это было бы очень глупо.

— Нет, нет, Дмитрий. Мы просто пережидали два-три дня.

— Не говори больше ничего. Когда мы увидимся по нашему делу? Ты должен передать мне кое-какие вещи.

— Мне нужно еще кое-что сделать. Может быть, я приду к тебе сегодня вечером.

— Это мне нравится, — одобрительно произнес Дмитрий.

— Может быть, придется подождать до утра понедельника.

— А вот это не годится.

— Есть два…

— Достаточно! — прервал его Дмитрий. — Я ничего не хочу слышать о твоих делах. Если не позвонишь сегодня вечером, я буду ждать в понедельник. Если не увижу тебя в понедельник, значит, ты очень глупый человек.

— Спасибо, Дмитрий, — сказал Козмо. — Я буду честно вести свой бизнес с тобой.

Отключившись, Козмо сделал второй важный звонок — Фарли Рамсдейлу, но услышал только голосовое сообщение. Такое случилось впервые. Этот наркоман почти не спал и всегда брал трубку. Это здорово озадачило Козмо. Он решил позвонить еще раз через тридцать минут. У него имелся альтернативный план для Фарли и Олив, но он не сулил ничего хорошего. Козмо прихватил с собой все необходимое — он был готов совершить убийство.

Куда, к черту, подевалась Олив? Она знала, что у них кончились деньги и опять придется воровать письма из почтовых ящиков или пытаться сбыть фальшивые купюры, которые у них еще оставались. Или просто пойти в «Радиошэк» или «Бест бай» и стянуть DVD-плейер, чтобы потом продать его в интернет-кафе. Вот как все было плохо!

Но куда пропала эта глупая сука? Все, что знал Фарли, — это что она пошла искать проклятую кошку сумасшедшей Мейбл! Он был уже готов пойти разыскивать Олив, когда позвонил Малыш Барт.

Узнав голос, Фарли спросил:

— Чего тебе нужно?

— Мне жаль, что мы поссорились, — сказал Малыш Барт.

— И ты звонишь, чтобы сказать, что хочешь послать мне цветы?

— Я хочу сделать тебе деловое предложение.

— Какое?

— Я хочу, чтобы ты доставил пару совершенно новых компьютеров в очень приличный дом на западной стороне Лорел-Каньона.

— Доставить сейчас?

— На своей машине.

— Почему ты не хочешь сделать это сам?

— У меня отобрали права за вождение в состоянии наркотического опьянения.

— Это единственная причина?

— И я повредил спину — не могу носить тяжести.

— Они не очень тяжелые. Вот что я тебе скажу: как насчет того, чтобы отвезти компьютеры в твоей машине?

— Ее конфисковали при задержании.

— Ага. Сколько платишь за доставку?

— Пятьдесят баксов.

— До свидания, Барт, — сказал Фарли.

— Нет, подожди! Сто баксов. Это займет у тебя самое большее полчаса!

— Сто пятьдесят.

— Фарли, я зарабатываю на этом не слишком много. Это не самые современные, крутые компьютеры.

— Я не стану рисковать, перевозя краденые компьютеры, меньше чем за сто двадцать пять баксов.

— Хорошо, договорились.

— Когда?

— Мы можем встретиться на углу Голливудского бульвара и Фэрфакс через двадцать минут? Я покажу тебе, где забрать товар. Он в гараже поблизости. Когда загрузишься, я поеду с тобой по адресу доставки.

— Почему бы тебе не поехать со мной? Вместе и заберем компьютеры.

— Нельзя, чтобы меня видели около места погрузки. Я не могу тебе объяснить.

— Деньги будут с тобой?

— Половина. Вторую половину отдам, когда сделаем работу.

— Может, встретимся позже? Я не могу найти свою проклятую суку.

— Она тебе не нужна.

— А кто, по-твоему, будет поднимать тяжелое? — спросил Фарли. — Кроме того, если что-то пойдет не так, она попадется первой.

— Мы не можем ее ждать. Встречаемся через двадцать минут, — отрезал Барт.

Фарли вышел на улицу, но Олив там не было. Он заглянул к Мейбл и нашел старую ведьму за гаданием на картах таро, в которое Олив верила всем сердцем.

Фарли посмотрел через ржавую сетку на задней двери.

— Эй, Мейбл, не видела Олив?

— Да, она ищет Тилли. Мне кажется, Тилли беременна. Она странно себя ведет и бродит повсюду, словно ищет себе гнездышко. Ты знаешь, когда-то она была совсем дикой. Я взяла ее в дом и приручила.

— Вот как, — протянул Фарли. — Уверен, тебе присудили премию Общества зашиты животных. Если увидишь Олив, скажи, что мне надо по-быстрому сделать одну работу. Пусть она ждет меня дома.

— Хорошо, Фарли, — ответила Мейбл. — Кстати, если тебе интересно, карты легли для тебя неудачно, — добавила она. — Пожалуй, тебе тоже лучше остаться дома.

Она услышала, как он буркнул: «Спятившая с ума старая сука», — и сошел с крыльца.

Олив искала Тилли и сейчас стояла на заднем дворе — за шесть домов от своего, — болтая с хозяйкой о прекрасных белых камелиях, окаймлявших участок, и любуясь бело-розовыми азалиями, вскарабкавшимися на изгородь. Олив сказала хозяйке, что мечтает о собственном саде. Женщина предложила научить ее основам садоводства и рассказать, какие семена и рассаду лучше использовать.

Олив показалось, что она услышала шум мотора «тойоты» Фарли; она извинилась и выбежала на улицу, но увидела только задние габаритные огни на перекрестке. Она закричала, но Фарли не услышал ее и уехал. Олив пошла домой, надеясь, что он не слишком рассердился.

Малыш Барт ждал на углу Голливудского бульвара и Фэрфакс, нетерпеливо переминаясь, словно ему приспичило в туалет. Или, что более вероятно, получить наркотик. Фарли не нравилась эта сделка. Малыш Барт не мог вести машину, потому что у него отобрали права? Когда это останавливало наркомана от того, чтобы сесть за руль? Он не мог переносить компьютеры из-за больной спины? Не мог подъехать в машине Фарли к гаражу, где хранились компьютеры? Что за чушь!

Малыш Барт подошел к машине и тихо сказал:

— Медленно поезжай за мной, гараж через полквартала. Когда подойду к дому, покажу пальцем. Гараж будет за спиной. Подъедешь к нему по подъездной дорожке. Двери открываются вручную. Загрузишь компьютеры и подберешь меня в двух кварталах к северу.

Пока Фарли медленно ехал за Бартом, ему ужасно не хватало Олив — больше, чем когда-либо за те полтора года, что они прожили вместе. Это была очень плохая сделка. Барт боялся забрать товар, а это означало, что он не доверял либо вору, укравшему компьютеры, либо скупщику краденого, который нанял его, чтобы доставить товар.

Если бы Олив была здесь, проблемы исчезали бы сами собой. Он высадил бы ее в месте погрузки, она вошла бы в гараж и все проверила. Если бы там ее схватили копы, он просто проехал бы мимо. Если он и был уверен в чем-то, то только в том, что Олив никогда его не заложит. Она даст себя арестовать и отбудет срок, если придется, а потом, выйдя из тюрьмы, вернется к нему, словно ничего не случилось.

Но Олив здесь не было. А чертов Малыш Барт показывал на дом, весьма скромный для этого района. Барт пошел дальше. Фарли припарковался и осмотрел гараж.

Дом чем-то напоминал его собственный. Он был построен в том неизменном калифорнийском стиле, который все называли «испанским». Это означало черепичную крышу и гипсовые стены. Чем дольше он смотрел на него, тем меньше ему нравилось все это мероприятие.

Фарли вышел из машины и перешел улицу. Подошел к передней двери и позвонил. Не получив ответа, прошел к боковой двери, которая находилась всего в десятке метров от гаража, громко постучал и крикнул:

— Олив, ты здесь? Э-э-эй, Олив?

Именно в этот момент из гаража выскочили два детектива из Голливудского отдела, показали ему значок, поставили к стене, обыскали и поволокли в гараж. Там ничего не было, кроме верстака, нескольких инструментов и колес, а также двух коробок с новыми компьютерами.

— В чем дело? — спросил он.

— Это ты нам расскажи, — ответил старший из детективов.

— Моя подруга Олив пошла обедать со знакомым и оставила мне его адрес.

— Точно, — сказал молодой детектив. — За что ты сидел в тюрьме?

— Мелкие детские шалости, — ответил Фарли. — За что вы меня забрали?

— Тебя арестовывали за квартирные кражи?

— Нет.

— Скупку?

— Скупку чего?

— Не прикидывайся дурачком. Скупку краденого.

— Нет, просто детские шалости. Хранение наркотиков. Пара мелких краж.

— Будешь отпираться?

— Я ни в чем не виноват! — воскликнул Фарли.

— Ну что, напарник, — обратился один детектив к другому, — везем этого шалуна в участок. Похоже, наша засада не удалась.

— Эй, приятель, — торопливо заговорил Фарли, — я, наверное, неправильно записал адрес, вот и все. Меня будет искать моя подружка, Олив. Если дадите позвонить, она вам все подтвердит.

— Повернись, шалун, — сказал старший детектив. — Заложи руки за спину.

После того как на Фарли надели наручники, его вывели на улицу, где их уже ждал автомобиль детективов. Затем копы обыскали «тойоту», но, естественно, ничего не нашли. Даже таракана в пепельнице.

Когда они приехали в участок, Фарли увидел развешанные на стенах киноафиши. «В каком это чертовом полицейском участке на стенах висят киноафиши?» — подумал Фарли. И как он попал в этот фильм ужасов? Он знал наверняка: если бы с ним поехала Олив, его бы здесь не было. Его арестовали из-за этой тупой суки!

После пяти часов Фарли так и не пришел и не позвонил. Олив устала и очень хотела есть. Она вспомнила, как Мейбл говорила, что оставит ей ужин, и ей захотелось помочь ей приготовить еду, если она позволит. Хорошо было бы поужинать и поболтать с ней.

Когда она пришла к Мейбл, старуха очень обрадовалась.

— Извините, Мейбл, — сказала Олив. — Я не смогла найти Тилли.

— Не беспокойся, дорогая. Она объявится. Она всегда приходит домой. Все-таки Тилли наполовину дикая кошка. У нее цыганская душа.

— Хотите, я помогу приготовить ужин?

— О да. Если пообещаешь остаться и поужинать со мной.

— Спасибо, Мейбл. С удовольствием.

— Потом мы сыграем в джин-рамми. Если не знаешь правил, ничего страшного, я тебя научу. Я знаю о картах все. Не помню, рассказывала ли я тебе, что в свое время хорошо зарабатывала, предсказывая судьбу? Это было шестьдесят пять лет назад.

— Правда?

— Правда. Есть определенные юридические тонкости насчет предсказания судьбы, которые я не соблюдала. Меня дважды арестовывали и доставляли в Голливудский участок за несоблюдение этих дурацких тонкостей.

— Вас арестовывали? — Олив не могла скрыть удивление.

— О да, — сказала Мейбл. — Я была своенравной девушкой в свое время. Старый полицейский участок был восхитительным зданием. Его построили в 1913-м, в год, когда поженились мои родители. Когда я родилась, меня назвали в честь звезды немого кино, Мейбл Норманд. У меня не было ни братьев, ни сестер. Знаешь, я встречалась с полицейским из Голливудского участка. Он был один из тех, кто арестовал меня во второй раз. Он и убедил меня бросить предсказывать судьбу за деньги. Его убили на войне. Через неделю после высадки союзников в Нормандии.

Олив обожала слушать рассказы Мейбл о старом Голливуде, и ей очень не хотелось прерывать ее, но она вспомнила о Фарли и сказала:

— Мейбл, позвольте я сбегаю домой и оставлю Фарли записку, чтобы он знал, где я. И сразу вернусь!

— Только поскорей, дорогая, — сказала Мейбл. — Я расскажу массу историй о золотом веке Голливуда. И мы сыграем в карты. Это будет так интересно!

Глава 17

Козмо Бедросян ругал дорожное движение. Он ругал Лос-Анджелес за то, что это самый зависимый от автомобилей и самый загруженный автомобилями город в мире. Он ругал бармена-грузина, который достал ему краденую машину, и из-за него Козмо чуть не поймали. Но больше всего он ругал Фарли Рамсдейла и его глупую женщину. Он стоял в пробке в восточной части Сансет-бульвара и смотрел на окружавшие его вывески на языках Юго-Восточной Азии, которые тоже ругал.

Потом он услышал вой сирены, несколько секунд испытывая ужас, пока не увидел «скорую», пробивающуюся по встречной полосе бульвара, очевидно, чтобы добраться до места ДТП, которое блокировало движение по Сансет. Козмо ругался, то и дело поглядывая на циферблат своего поддельного «Ролекса».

Фарли продержали в комнате для допросов, как ему показалось, целый час, позволив выйти в туалет только один раз и наблюдая, как он мочится, точно так же, как это делал надзирающий офицер, дважды в месяц заставлявший его мочиться в бутылочку. Наблюдали без всякого сочувствия, словно не понимая, как трудно писать, когда следят, чтобы ты не перелил в бутылку мочу, не имеющую следов наркотика, из пузырька, спрятанного в трусах.

Потом вошел один из двух детективов и стал изображать из себя плохого копа, задавая вопросы об ограблении склада электронного оборудования, о котором Фарли ничего не знал. Другой детектив сыграл хорошего копа и предложил ему чашку кофе. Плохой коп перехватил инициативу, и спектакль повторился сначала.

У Фарли затряслись руки и участился пульс. Он понимал, что копы не купились на историю с неверным адресом, но не отступал от нее. И ему казалось, что они понемногу начинали приходить к убеждению, что он не причастен к ограблению склада, а был простым наркоманом с тремя долларами и 65 центами в кармане, нанятым, чтобы взять товар и доставить его по адресу.

Он немедленно сдал бы Малыша Барта, если бы думал, что это ему поможет, но что-то в голосе хорошего копа подсказало, что его могут освободить. Однако тут вошел плохой коп, отвел его в «обезьянник» с деревянной скамьей и запер. Теперь каждый проходящий мимо полицейский мог заглянуть через большое стеклянное окно и таращиться, словно он на самом деле был обезьяной в зоопарке Гриффит-парка.

Когда пятая смена ровно в шесть вышла с инструктажа, некоторые полицейские действительно вытаращились на него.

— Эй, Бенни, — толкнул Б. М. Дрисколл напарника, — это тот наркоман, которого мы оштрафовали?

— Да, — ответил Бенни Брюстер, потом постучал по стеклу и спросил: — Что случилось, приятель? Тебя поймали, когда ты продавал «снежок»?

— Пошел ты, — пробормотал Фарли, а когда Бенни рассмеялся и отошел, прорычал: — Это тебе нужно сидеть в зоопарке вместе с остальными гориллами, проклятая обезьяна!

Баджи с Фаусто видели, что Бенни разговаривает с кем-то в «обезьяннике». Баджи посмотрела в окно и сказала:

— Фаусто, этот тот парень, на которого мы заполняли идентификационную карту у забегаловки с тако.

Фаусто посмотрел на Фарли.

— Да, это тот самый наркоман с тощей подругой. Даю голову на отсечение, его забрали за торговлю наркотиками у «Тако у Пабло». Они ничему не учатся и не меняются.

Когда мимо «обезьянника» проходили Нейт Голливуд и Уэсли, Нейт услышал замечание Фаусто, заглянул внутрь и воскликнул:

— Черт побери, этого парня знает вся полиция! Эй, Уэсли, посмотри-ка!

Уэсли посмотрел и согласился:

— Да. Как его зовут? Рамсдейл?

— Фарли, — произнес Нейт. — Как звезду прежних лет, Фарли Грейнджера.

— Что? — спросил Уэсли.

— Ничего, — ответил Нейт. — Поехали искать Тедди Тромбона. Мы должны его найти, или сегодня ночью меня будут мучить кошмары о том, как я преследую этого старикана, а он держит меня на расстоянии вытянутой трубы своего золотого тромбона.

— Тебе действительно снятся такие сны?

— Нет, — сказал Нейт, — но это прекрасно впишется в последовательность снов в киносценарии, как по-твоему?

Одним из сержантов второй смены была сорокалетняя чернокожая женщина, Вильма Коллинз. Она имела хорошую репутацию среди полицейских, но постоянно мучилась из-за проблем с весом, над которым подшучивали все копы Голливудского участка. Она не была тучной, но обладала весьма пышными формами.

Все знали, что за несколько часов до окончания смены сержант Коллинз любила забежать в «Айхоп» и полакомиться творожными блинчиками, яичницей с колбасой и пропитанными в масле бисквитами. Это служило причиной непрекращающихся шуток о забитых холестерином сосудах сержанта Коллинз.

Когда команда серфингистов загружала походные сумки и готовилась к выезду, вся полицейская стоянка и кабинет начальника смены вдруг взорвались хохотом. Некоторым даже пришлось сесть, чтобы прийти в себя. Этот случай впоследствии стал легендой Голливудского участка.

Оказалось, что сержант Коллинз забыла рацию на прилавке «Айхоп» и мексиканец, собиравший грязную посуду, включил микрофон и передал сообщение на частоте Голливудского участка.

— Алло, алло! Пухлая чернокожая леди-полицейская! Алло, алло! Вы забыли свое радио! Алло! Пухлая чернокожая леди! Вы слышите? Алло, алло!

Выйдя с инструктажа, Нейт Голливуд и Уэсли Драбб почти не разговаривали. Нейт сидел за рулем, и Уэсли никогда не видел, чтобы он так внимательно осматривал улицы.

Наконец Уэсли сказал:

— Я должен был сказать о Тедди Тромбоне на инструктаже.

— Знаю, — ответил Нейт. — А я обязан был сказать, чтобы ты взял номер машины и по крайней мере записал его в идентификационную карточку.

— Я должен был сам об этом догадаться.

— У тебя едва закончилась стажировка. Ты все еще работаешь в режиме «да, сэр, так точно, сэр». Это была моя вина.

— Мы найдем Тедди, — заверил Уэсли.

— Надеюсь, карточка еще у него, — сказал Нейт. И, подумав, добавил: — Ведь это была визитная карточка, правильно? Чья?

— Китайского ресторана. Чин или Чань — что-то вроде этого.

— «Дом Чан»?

— Да, точно!

— Ладно, давай нанесем туда визит.

Эвакуатор был припаркован напротив дома Фарли Рамсдейла, а водитель-мексиканец стучался в дверь, когда на улицу, визжа покрышками своего старого «кадиллака», въехал Козмо Бедросян. Дорожные пробки нарушили весь его план.

Он выскочил из машины и побежал к крыльцу, повторяя:

— Я друг Грегори. Это я.

— Никого нет дома, — сказал мексиканец.

— Это не важно. Пойдем посмотрим машину.

Козмо подбежал к гаражу, открыл подточенные термитами двери и с облегчением увидел, что в гараже ничего не изменилось.

— Давай выкатим ее на улицу, — сказал он. — Нужно все сделать быстро, у меня срочные дела.

Вдвоем мексиканец и Козмо легко вытолкнули машину на подъездную дорожку. Водитель знал свое дело и через несколько минут подцепил «мазду» и поднял ее лебедкой. Козмо едва сдерживался, чтобы не побежать обратно к дому, где под фундаментом был спрятан контейнер с деньгами.

Прежде чем сесть в грузовик и уехать, водитель спросил Козмо:

— Я должен позвонить через тридцать минут?

— Нет, мне нужно больше времени. Позвони через час, сегодня очень плотное движение. За это время как раз доедешь до двора Грегори. Потом позвонишь, хорошо?

— Хорошо, — ответил мексиканец, ожидая обещанных чаевых.

Козмо открыл бумажник, дал водителю пятьдесят долларов и сказал:

— Поставь «мазду» к разбитым машинам. Ладно?

Эвакуатор не проехал и пол квартала, как Козмо открыл багажник «кадиллака» и вынул сумку с орудиями убийства. Он собирался подождать появления наркоманов еще по крайней мере час.

Быстро вернувшись на задний двор дома, Козмо увидел, что съемная панель лаза под дом открыта. Он уронил сумку, упал ничком в грязь и заполз под дом. Контейнера с деньгами не было!

Выкрикивая армянские ругательства, Козмо вскочил, вынул из сумки пистолет и взбежал на заднее крыльцо. Даже не удосужившись отжать язычок замка кредитной картой, как в последний раз, ногой выбил хлипкую дверь и ворвался внутрь, готовый убить любого, кто окажется в доме, после того как вытрясет из него всю правду.

Но в доме никого не было. На кухонном столе он увидел записку, написанную детским почерком. В ней говорилось: «Пошла поесть к Мейбл. Принесу тебе восхитительный ужин».

Альтернативный план — заманить наркоманов на кладбище автомобилей Грегори и убить их там — провалился. Деньги у них. Они близко не подойдут к Козмо и согласятся встретиться только чтобы получить деньги за шантаж. Теперь, когда им известно об ограблении банкомата и убийстве охранника, они захотят еще больше. Наверное, они обнаружили «мазду». Фарли украл контейнер и потребует за молчание много денег.

Возможно, единственный выход — отдать Фарли бриллианты. Отдать ему все и сказать, чтобы он сам договаривался с Дмитрием. Потом просить Дмитрия убить обоих наркоманов после того, как их заставят рассказать, где деньги, и уговорить его честно поделиться. Да, многое пошло не так, как нужно. В конце концов, если бы его бармен не пригнал машину, которая едва ездила, этого могло бы и не случиться.

А может быть, ему следует поехать домой, взять бриллианты и вместе с Айлией ехать в аэропорт? Положение было слишком сложным. Ему нужна была Айлия. Она очень умная женщина, а одному ему решить эту проблему не по силам. Он сделает все, что она скажет.

Козмо взял сумку и пошел к машине. Он никогда в жизни не был так деморализован. Если «кадиллак» не заведется, он просто вынет пистолет и застрелится. Но автомобиль завелся, и Козмо поехал домой к Айлии. Когда он был всего в двух кварталах от квартиры, зазвонил сотовый.

Он ответил и услышал голос водителя-мексиканца: «Мистер, я на дворе Грегори с машиной. Проблем не было. Все в порядке».

Украденный автомобиль был в порядке, чего нельзя было сказать обо всем остальном.

В пятнадцать минут восьмого Фарли вывели из «обезьянника» и сказали, что он свободен.

— Мы знаем, что ты связан с этими компьютерами, — сказал ему плохой коп, — но пока тебя отпускаем. Можешь идти, но подозреваю, что мы еще встретимся.

— Кстати, о ходьбе, — произнес Фарли. — Моя машина стоит там, где вы меня забрали. Как насчет того, чтобы отвезти меня туда?

— Да ты наглец, приятель, — ухмыльнулся плохой коп. — Мы не такси.

— Слушайте, вы пристали ко мне с какими-то обвинениями, продержали здесь несколько часов, а я не делал ничего плохого. Могли бы по крайней мере довезти меня до моей машины.

Перебранку услышал Пророк. Он вышел из кабинета и спросил Фарли:

— Куда тебе надо?

Фарли посмотрел на старого сержанта и ответил:

— На Фэрфакс, к северу от Голливудского бульвара.

— Я сейчас уезжаю и могу тебя подбросить.

Через пятнадцать минут, когда Пророк высадил Фарли у его автомобиля, тот сказал:

— Большое спасибо, сержант. Вы хороший человек.

Пророк на прощание напутствовал его голливудским заклинанием:

— Будь попроще, Фарли. Это жизнь, а не кино. — Но он знал, что этот наркоша не изменится. Да и кто в Голливуде верил, что жизнь — это не кино?

— Тедди? — переспросила миссис Чан, которую уборщик-латиноамериканец позвал с кухни. — Он здесь ужинает?

— Он бомж, — ответил Нейт Голливуд.

— Бомж? — удивленно произнесла она, пытаясь понять значение этого слова.

— Бездомный, — пояснил Уэсли. — Бродяга.

— А, бродяга, — протянула она. — Я его знаю. Тедди, да.

— Он сюда приходит?

— Иногда приходит к задней двери, — сказала миссис Чан. — Иногда в семь часов, иногда позже. Мы даем ему еду, которая идет на выброс. Тедди, да. Он сидит на кухне и ест. Милый человек. Спокойный. Нам его жалко.

— Когда вы видели его в последний раз? — спросил Уэсли.

— Может быть, во вторник вечером. Трудно вспомнить.

Нейт что-то записал в своем блокноте и попросил:

— Когда он появится, позвоните, пожалуйста, по этому номеру. Передайте, чтобы немедленно приехал экипаж шесть-икс-семьдесят два. Я все записал. Мы не собираемся его арестовывать. Нам нужно просто поговорить. Понимаете?

— Да, я позвоню.

Когда Фарли вернулся домой, свет в окнах не горел, а дверь гаража оказалась открыта. Что Олив понадобилось в гараже? Там не было ничего, кроме старого хлама.

Он открыл ключом входную дверь и вошел, крикнув:

— Олив! Ты здесь?

Не услышав ответа, он пошел на кухню — посмотреть, не осталось ли апельсинового сока, и обнаружил, что заднюю дверь кто-то вышиб!

— Черт! — выругался он.

Грабители в первый раз вломились в его дом, хотя за последние два года в их квартале воры средь бела дня ограбили несколько домов. Правда, телевизор не тронули. Фарли прошел в спальню и увидел, что стереосистема тоже на месте. Никто не обыскивал и ящики в спальне. Это не было похоже на домушников. Фарли, во всяком случае, так не работал, когда сам был квартирным вором пятнадцать лет назад.

Потом он заметил записку на кухонном столе. Мейбл. Он должен был догадаться. Гребаная старая ведьма, наверное, гадала для Олив, и тощая слабоумная идиотка забыла о времени. Он зашел в спальню, чтобы раздеться, перед тем как принять душ, и обратил внимание, что шкаф стоял полупустым. Исчезла вся одежда Олив, в том числе жакет, который он украл для нее из магазина в качестве рождественского подарка. Он выдвинул ящик и увидел, что нет ее белья и носков. Она сбежала от него!

Записка. Он выскочил из передней двери и, перебежав улицу, оказался у дома Мейбл. Стоял такой теплый вечер, что дверь была открыта, и Фарли увидел, что у соседки включен телевизор. Он положил руки на дверную сетку и позвал:

— Мейбл!

Старуха в пижаме, халате и ворсистых тапочках зашаркала из задней спальни коттеджа.

— Фарли? Что ты тут делаешь?

— Ты знаешь, где Олив?

— Нет, а что?

— Она оставила записку, что пошла к тебе ужинать.

— Да, мы поужинали. И Олив нашла Тилли под вашим домом, где она соорудила себе маленькое уютное гнездышко. Тилли сейчас в моей спальне, негодная шалунья. Мне так и не удалось полностью приручить ее.

— Олив сказала, куда идет?

— Да, домой.

Когда Фарли вернулся домой, ему пришлось сесть, чтобы обдумать положение. Последнее время все шло наперекосяк. Разваливался весь его мир. Это беззубое вонючее чучело без единого доллара в кармане его бросило! Это было невероятно! Безмозглая тупица Олив Ойл бросила Фарли Рамсдейла, который дал ей все!

На этот раз в постели, пытаясь унять пульсирующую головную боль, лежал Козмо. Он сразу же рассказал Айлии, что произошло, потом упал на колени рядом с креслом и начал целовать ей руки.

«Он проиграл, — подумала Айлия. — Козмо плачет по мамочке». Теперь он больше ее не ударит.

Айлия приготовила третий стакан чая, прикурила сигарету от окурка последней и наконец сказала:

— Козмо, это полный облом.

— Да, Айлия, — с болью произнес он.

— Я думаю, нужно собирать чемоданы и готовиться у отлету.

— Да, Айлия. Я сделаю так, как ты скажешь.

— С другой стороны, — продолжала она, не глядя на него, чтобы подчеркнуть важность своих слов, — мы точно не знаем, что наши деньги у Фарли.

— Айлия, прошу тебя! Деньги пропали. Фарли пропал. Я не могу дозвониться ему по сотовому. Фарли всегда носит сотовый с собой. Он наркоман. Наркоману необходим сотовый телефон.

— Есть только один способ узнать наверняка, — сказала она. — Сядь, Козмо.

Он мгновенно подчинился.

— Позвони Фарли. Продолжай выполнять свой план. Скажи ему, что Грегори нужны карточки-ключи. Много. Он заплатит хорошие деньги. Посмотрим, что он ответит.

У Козмо слишком сильно болела голова, но он не посмел не послушаться. Он чувствовал себя так, словно опять находился в Советской Армении и выполнял приказы секретаря партбюро. Теперь Козмо боялся Айлию. Он послушно набрал номер.

— Алло! — крикнул Фарли на другом конце провода.

Козмо был ошарашен. На секунду он потерял дар речи, и Фарли снова закричал:

— Олив? Это ты?

Глядя на Айлию, Козмо ответил:

— Это я, Фарли.

— Козмо? — спросил Фарли. — Я думал, это Олив. Эта гребаная наркоманка исчезла!

— Олив? Она ушла? — Он заметил ироническую улыбку в уголках губ Айлии и спросил: — Ты знаешь, куда она ушла?

— Нет, — сказал Фарли. — Сучка! Не имею понятия.

Айлия движениями губ подсказала: «Карточки», — и Козмо произнес:

— Мне очень жаль, Фарли. Ты знаешь Грегори? Ему срочно нужны карточки-ключи.

— Карточки-ключи? Козмо, ты забыл, что у нас есть незаконченные дела? Думаешь, я намерен долго ждать? Думаешь, буду связываться с какими-то карточками-ключами?

— Пожалуйста, Фарли, — продолжал настаивать Козмо. — Сделай это ради меня. Я в большом долгу перед Грегори. Просто сегодня вечером оставь карточки на его дворе. Он работает до полуночи и даст тебе сто пятьдесят долларов. Ты купишь «снежок».

Слово «снежок» вызвало глубокий отклик в душе Фарли. Сейчас ему хотелось покурить, как никогда в жизни. Он отчаянно нуждался в Олив. Если бы она была с ним, он отвез бы ее на кладбище автомобилей и послал продать карточки. Если Козмо хотел убрать их, ему пришлось бы довольствоваться Олив. Черт ее подери!

— У меня остался всего десяток первоклассных карточек, — сказал Фарли.

— Этого достаточно. У Грегори несколько новых рабочих, которым нужны водительские права. Грегори платит так мало, что у него мало кто задерживается. Всегда новые рабочие.

— Во дворе есть собака?

— Я скажу Грегори, чтобы он ее привязал. Нет проблем.

— Скажи Грегори, чтобы он мне позвонил. Если он попросит приехать, я приеду. Он не бандит. Он бизнесмен. А насчет тебя я не слишком уверен.

— Хорошо, я сейчас позвоню Грегори. А если он попросит приехать?

— Тогда я буду у него в девять часов. Скажи, чтобы Грегори положил деньги в конверт и просунул его в ячейку сетки ограды. Если деньги там будут, я заеду и отдам карточки.

— Ладно, Фарли, — сказал Козмо и добавил: — Позвони, если Олив придет домой.

— Зачем?

— У меня есть для нее хорошая работа.

— Ты лучше побеспокойся о баксах, которые отдашь в эти выходные, — пробурчал Фарли. — А об Олив, если она вернется, я позабочусь сам.

Когда Козмо закрыл сотовый телефон, Айлия глубоко затянулась и, не выдыхая дым, сказала:

— Если он приедет сегодня на кладбище автомобилей, он ничего не знает об ограблении банкомата.

— Но я все равно его убью. Прекратится хотя бы шантаж с бриллиантами.

— Шантаж продолжится, Козмо. Наши деньги у Олив, она знает об обоих наших делах. Для нас опасен не столько Фарли, сколько она.

— Но я все равно должен его убить?

— Да, он должен умереть. Олив, возможно, не станет нас шантажировать. Сейчас у нее много денег. Она накупит кучу наркотиков и умрет счастливой через два-три года.

— Наших денег, — сказал он.

— Да, Козмо. У нее наши деньги. Звони Грегори. Повтори все еще раз и заставь его поверить, что ты только хочешь напугать Фарли, чтобы он вернул долг. Скажи Грегори, что заплатишь за «мазду» в понедельник.

Прежде чем набрать номер Грегори, Козмо спросил:

— Скажи, Айлия, когда Грегори привозил ключи от своей мастерской, ты с ним трахалась? Нет?

— Конечно, да, Козмо, — сказала она. — А что?

— Если Грегори не захочет связываться с Фарли, побоится пускать под «мазду», можно я скажу, что ты еще раз хочешь приготовить для него стакан чая? Чтобы успокоить его?

— Конечно, Козмо, — ответила Айлия. — Мой чай — лучший в Голливуде. Спроси у Грегори. Спроси у всех, кто пробовал мой чай.

Экипаж «6-Х-72» получил вызов через двадцать минут после того, как отъехал от «Дома Чан». Нейт Голливуд развернулся и вжал педаль газа в пол.

Когда они вернулись в ресторан, миссис Чан кивком указала в сторону кухни. Там они нашли Тедди Тромбона, сидящего рядом с чурбаном для рубки мяса у задней двери и счастливо уписывающего за обе щеки огромную миску поджаренной лапши.

— Тедди, — спросил Нейт, — ты нас помнишь?

— Я не причиняю никаких неприятностей, — забеспокоился Тедди. — Меня сюда пригласили.

— Никто не говорит, что ты причиняешь неприятности, — сказал Нейт.

— Всего пара вопросов, и можешь продолжать наслаждаться своей лапшой, — сказал Уэсли. — Помнишь драку на бульваре? Мы приехали на вызов. Ты дал нам карточку с записанным на ней автомобильным номером. Помнишь?

— О да! — ответил Тедди. К его бороде прилипла лапша. — Тот сукин сын ударил меня исподтишка.

— Точно, — согласился Нейт. — У тебя сохранилась карточка? Та самая, с автомобильным номером.

— Конечно. Но она никому не нужна.

— Она нужна нам, — сказал Уэсли.

Тедди Тромбон положил вилку, залез в карман грязными пальцами и вынул визитную карточку «Дома Чан».

Уэсли взял ее, взглянул на номер и кивнул Нейту, который сказал:

— Тедди, на какой машине ездил тот почтовый вор?

— Старый синий «пинто», — ответил Тедди. — Я записал это на карточке.

— А как выглядел тот парень?

— Я мало что помню. Белый мужчина лет тридцати. Может, сорока. Злобный, раздражительный. Оскорбил меня. Поэтому я и записал автомобильный номер.

— А его подельник? — спросил Уэсли.

— Женщина. Это все, что я запомнил.

— Ты узнал бы их, если бы встретил еще раз? — спросил Нейт.

— Нет, они были для меня просто темными тенями. Он был просто темной тенью, которая грязно ругалась.

— Повтори нам, как она его называла, — сказал Уэсли.

— Не помню.

— Ты говорил «Фредди», — напомнил Уэсли.

— Разве?

— Или «Морли».

— Наверное, если вы так говорите. Но я не помню.

— Ты видел их до или после того случая?

— Да, я видел, как они пытались надуть кассиршу в магазине.

— Когда?

— Через несколько дней после того, как он меня оскорбил.

— В каком магазине?

— Может, это был «Таргет». А может, «Радиошэк». Или «Бест бай». Не помню. Я бываю в разных местах.

— По крайней мере, — сказал Нейт, — ты их хорошенько рассмотрел, так ведь?

— Да, но я все равно не помню, как они выглядят. Они белые. Может, лет тридцати. Или сорока. Но может быть, и пятидесяти. Я больше не различаю возраст. Можете спросить у парня в магазине. Он дал мне десять баксов за то, что я подсказал, что они мошенники. У них была поддельная кредитная карта. Или поддельные деньги. Что-то в этом роде.

— Господи! — пробормотал Нейт, в отчаянии глядя на Уэсли.

Уэсли сказал:

— Если мы найдем магазин и парня, который их видел, ты по крайней мере сможешь сказать, что это те же самые люди, которые воровали почту?

— Это он воровал почту, — поправил его Тедди. — Она не воровала. У меня такое впечатление, что она нормальная женщина. А он — полное дерьмо.

— Если с тобой захотят поговорить детективы, где тебя найти? — спросил Уэсли.

— На улице в восточной части Голливудского кладбища стоит брошенное офисное здание. Пока что я живу там. Но несколько раз в неделю прихожу сюда поужинать.

— Можешь вспомнить что-то еще? — спросил Нейт Голливуд, вынимая из бумажника десять долларов и кладя их на чурбан.

— Черт возьми, я часто не могу вспомнить день недели, — сказал Тедди. Потом посмотрел на них и спросил: — Кстати, а какой сегодня день недели?

Виктор Черненко был известен тем, что нередко засиживался на работе допоздна. Сейчас же он был просто одержим желанием раскрыть ограбление ювелирного магазина и банкомата, и большинство копов-ветеранов знали об этом. Нейт тоже это знал и мчался в участок быстрее, чем в «Дом Чан», не обращая внимания на дорожные знаки.

Они с Уэсли ворвались в комнату детективов и были счастливы увидеть Виктора, который что-то печатал на компьютере.

— Виктор, — сказал Нейт, — вот она!

Виктор посмотрел на визитную карточку, на автомобильный номер, на слова «синий „пинто“» и спросил:

— Мой почтовый воришка?

Брент весь день работал вместе с Энди в юго-восточном Лос-Анджелесе над убийством в «ГУЛАГе». Дуби Ди, личность которого установили благодаря данным, полученным от провайдера связи, оказался Лателлем Гранвиллем, ветераном банды «калек», которого много раз арестовывали за продажу наркотиков и ношение оружия. Он начал пользоваться сотовым во второй половине дня.

Используя триангуляцию с ретрансляционных узлов и помощь детективов Юго-Восточного участка, определили его местонахождение — в жилом доме на Сто третьей улице, где жила семья еще одного «калеки», по имени Делберт Минтон. У него было даже больше арестов, чем у Лателля Гранвилля, и он оказался тем самым бандитом, который дрался с убитым студентом. Обоих бандитов арестовали в доме Минтона и привезли в Голливудский участок для допроса. Оба отказались говорить и потребовали встречи с адвокатом.

Это был очень трудный день, детективы устали и были голодны, так как работали сверхурочно. В отсутствие Энди звонила официантка Анджела Хоторн — одна из тех, кого детективы опрашивали в «ГУЛАГе» в ночь убийства. Тогда официантка сказала Энди, что когда началась драка, она находилась у бара и ничего не видела. Зачем же она звонила?

— Это детектив Маккрей, — представилась Энди, когда женщина сняла трубку.

— Здравствуйте, — произнесла Анджела Хоторн. — Я сейчас дома. Я больше не работаю в «ГУЛАГе». Дмитрий меня выгнал, потому что я не легла под одного из его богатых русских клиентов. У меня есть сведения, которые могут вам помочь.

— Я слушаю, — сказала Энди.

— Наверху здания, рядом с окном кабинета Дмитрия, установлена видеокамера, записывающая все, что делается на внутреннем дворике. Я уверена, что на время вечеринки ее не снимали. Но когда вы приехали, камеры там не было. Возможно, ее снял Дмитрий.

— Зачем ему это?

— Он параноидально боится огласки, копов и судов. И ему не нужны неприятности с черными бандитами. Кстати, он редко пускает к себе черных клиентов. Дмитрий просто не хочет быть втянутым в дело об убийстве. В любом случае, если получите от него ту камеру, наверняка увидите, как черный бандит вонзает нож в бедного парнишку. Только не упоминайте мое имя, ладно?

Повесив трубку, Энди спросила Брента:

— Тебе нужны деньги за переработку?

— А что?

— Придется еще поработать сверхурочно. В «ГУЛАГе», возможно, имеется видеопленка с записью нашего убийства!

Брент оглядел комнату, но остальные детективы уже разошлись по домам. Оставался только ночной детектив, Жалостливый Чарли, который сидел, положив ноги на стол, и, как обычно, цыкая зубом, читал спортивную страницу «Лос-Анджелес таймс».

— Я единственный, кто у вас есть? — спросил он.

— Не будь размазней. Это интересней, чем стучать в Отдел внутренних расследований.

— Не знаю, — с сомнением произнес он. — Я начинаю скучать по команде, занимающейся расследованием поджогов. По крайней мере там меня иногда кормили.

— Когда закончим, я угощу тебя поздним ужином с бутылкой хорошего пино, которую я специально припасла для такого случая. Ну как?

— Я уже оживаю, — потянулся Чарли.

— Осталось одно, — продолжала Энди. — По-моему, нужно захватить Виктора. Нам может понадобиться русский переводчик, если владелец ночного клуба начнет все отрицать, как он скорее всего и сделает. Виктор — мастер обращения с такими людьми. У него хорошие навыки, которые он приобрел в недобрые старые дни в Советской Армии.

— Он только-только приехал домой, — заметил Брент. — Вряд ли ему это понравится.

— Он мне должен, — успокоила его Энди. — Я ныряла для него в мусорный бак и порвала бретельку бюстгальтера.

Тут, как обычно, вмешался подслушавший чужой разговор Жалостливый Чарли:

— Вы ищете Виктора? Он спешно уехал с Нейтом Голливудом и парнишкой, с которым работает Нейт. Обожаю смотреть, как бегает Виктор. Он похож на медведя на роликовых коньках.

Глава 18

Синий «пинто» был зарегистрирован на имя Самуэля Р. Колхейна, проживавшего на бульваре Уайнона. Виктор Черненко сидел на заднем сиденье черно-белой патрульной машины, озабоченный скоростью, с которой вел машину Нейт Голливуд, все еще жаждавший искупить свою вину.

Уэсли сказал Виктору:

— Знаете, детектив, единственная проблема в том, что когда мы в первый раз говорили с Тедди Тромбоном, он сказал, что имя парня звучало как Фредди или Морли.

— Может быть, Самуэль продал машину Фредди, — предположил Нейт. — Будь оптимистом.

— Или одолжил ее Морли, — добавил Виктор.

Дом был почти полной копией старого бунгало Фарли Рамсдейла, за исключением того, что он был хорошо отремонтирован, с небольшим газоном, геранью вдоль дома и клумбой с петуньями рядом с передним крыльцом.

Уэсли побежал на задний двор, чтобы отрезать путь к бегству. Наступили сумерки, но фонарик был пока не нужен. Уэсли спрятался за гаражом и ждал.

Виктор, взявший на себя руководство операцией, постучал в дверь, Нейт стоял слева от него.

Самуэль Р. Колхейн был не таким худым, как Фарли, но находился на последней стадии амфетаминовой зависимости. Его лицо покрывали гнойнички, а уголок правого глаза постоянно дергался. Он был на несколько лет старше Фарли и уже начинал лысеть. Хотя он и не увидел стоящего сбоку Нейта Голливуда, но немедленно узнал в Викторе копа.

— Что вам нужно? — осторожно спросил он.

Виктор показал свой полицейский жетон и сказал:

— Нам нужное вами поговорить.

— Приходите с ордером, — ответил Самуэль Р. Колхейн и начал было закрывать дверь.

Виктор вставил в проем ботинок, а Нейт протиснулся мимо него и, коснувшись жетона на форменной рубашке, сказал:

— Это постоянный пропуск, приятель.

Когда задняя дверь открылась, Нейт свистнул. Уэсли вошел и увидел, что наркоман сидит на диване в гостиной с мрачным видом. Виктор официально зачитывал ему права с карточки, текст на которой каждый коп, включая Виктора, выучил наизусть.

Нейт передал напарнику водительские права Самуэля Р. Колхейна и попросил:

— Пробей его по компьютеру, Уэсли.

Закончив зачитывать права, Виктор обратился к несчастному домовладельцу:

— Вы не рады нас видеть?

— Послушайте, — сказал Самуэль Колхейн, — вы не обыщете мой дом без ордера на обыск, но я буду говорить с вами, чтобы узнать, какого черта вам нужно.

— Нам нужно знать, где вы были в один конкретный вечер.

— Какой вечер?

— Три недели назад. Вы сидели за рулем «пинто», и с вами была подружка, так?

— Ха! — сказал Самуэль Колхейн. — За рулем «пинто» с подружкой? Нет! Я голубой, приятель. Голубее неба. Вы приняли меня не за того парня.

Виктор продолжал настаивать на своем:

— Тем вечером вы были на Гоуэр-стрит к югу от Голливудского бульвара.

— Кто вам сказал?

— Вас видели.

— Чепуха! Мне незачем вечерами ездить на Гоуэр-стрит. Кстати, я даже не выхожу из дома до полуночи. Я ночной житель.

— В вашей машине сидела женщина, — не сдавался Виктор.

— Я вам говорю, что я голубой! Мне что, нужно вас оттрахать, чтобы доказать это? Подождите, а в каком преступлении вы меня обвиняете?

— Вас видели у почтового ящика.

— У почтового ящика? — спросил он. — А, теперь понял. Вы собираетесь пришить мне кражу почты.

Вошел Уэсли и передал Виктору идентификационную карточку, на которой были записаны данные об арестах и судимостях Самуэля Р. Колхейна.

— Вас арестовывали за мошенничество один… два раза, — читал карту Виктор. — Один раз за подделку документов. Это, как говорится, согласуется с кражей государственной почты из общественных почтовых ящиков.

— Ладно, черт с вами, — сдался Колхейн. — Я не намерен проводить ночь в тюрьме и ждать, пока вы сообразите, что взяли не того парня. Я расскажу, что к чему, если вы обещаете убраться и оставить меня в покое.

— Продолжайте, — сказал Виктор.

— Я на неделю дал напрокат свой «пинто» одному знакомому. У меня есть другая машина. Он живет недалеко от Гоуэр с идиоткой-наркоманкой, которая воображает себя его женой, хотя они не женаты. Я предупредил их обоих, чтобы не валяли дурака и не занимались темными делишками в моем «пинто». Они меня не послушались, так ведь? Я покажу, где он живет. Его зовут Фарли Рамсдейл.

Нейт Голливуд и Уэсли Драбб посмотрели друг на друга и хором воскликнули: «Фарли!» — напугав не только Самуэля Колхейна, но и Виктора Черненко.

«Проклятая Олив, никогда не кладет вещи туда, где они должны лежать!» Фарли все еще думал об Олив в настоящем времени, хотя сердцем понимал, что она уже в прошлом. Он должен был признать, что кое-чего ему будет не хватать. Она была вроде тех бедуинок, которые идут пешком через минное поле, в то время как муж едет по ее следам на осле в пятидесяти метрах позади. Всегда была более чем послушна. До недавнего времени.

Наконец он нашел карточки-ключи в нижнем ящике кухонного стола вместе с таймером, которым она никогда не пользовалась, и сильно подгоревшей кастрюлькой с длинной ручкой, которой она пользовалась постоянно. Это были лучшие карточки, которые им удавалось украсть, и он всегда продавал их за хорошую цену. Точно такого же цвета и размера, с таким же магнитным кодом, как в калифорнийских водительских правах. Нужно было только поставить на лицевой стороне поддельное факсимиле. Фарли собирался найти другую женщину-напарницу, чтобы она слонялась по гостиницам и доставала такие карты. Возможно, почти нормальную женщину, которая не будет вызывать подозрений. Он попытался вспомнить среди своих знакомых почти нормальную женщину, но немедленно прекратил попытки.

Разумеется, он понимал, что встреча на кладбище автомобилей была опасной. Козмо мог предложить ее, чтобы убить их. Но после того как Фарли рассказал ему, что Олив сбежала, а Козмо продолжал настаивать, Фарли решил, что все в порядке. Этот гребаный армяшка не посмеет убивать его. Ведь сбежавшая Олив может сдать его копам, если Фарли пропадет бесследно. Или посмеет?

Он способен на это. Фарли никогда не имел дела с такими людьми, как Козмо, поэтому выработал собственный план. Конечно, он поедет на уединенное автомобильное кладбище, расположенное на пустынной дороге в восточном Лос-Анджелесе, где по своей воле не появится ни один здравомыслящий белый человек. Но Фарли не собирался выходить из машины ни при каких обстоятельствах. Он собирался подъехать к ограде и выхватить конверт, не покидая водительского места. Если в нем будут деньги, он заедет во двор, тут же развернется и посигналит, пока не выйдет Грегори. Тогда Фарли выбросит из окна пакет с карточками и умчится с этого двора на территорию белых людей — если Голливуд в наши дни может считаться территорией белого человека.

А если ловушки не будет и Грегори, обидевшись на такой способ доставки, пригрозит больше не иметь с ним дел, — что ж, так тому и быть. Грегори не должен якшаться с вооруженными армянами вроде Козмо. Он должен держаться таких же вороватых, пронырливых армян-кровососов, как и он сам. Да, подумал Фарли с крепнущей уверенностью, в этом плане нет слабых мест. И начал представлять, сколько «снежка» сегодня выкурит.

От умственных усилий он неожиданно проголодался, но не смог перенести даже мысль о сандвиче с сыром. Ему страшно захотелось пончиков от Руби — пару толстых, наполненных кремом и залитых шоколадом пончиков. В ящике со своим бельем, куда Олив никогда не залезала, он нашел двадцатидолларовую заначку, подпер как можно лучше сломанную дверь и направился в кафе к Руби. Подобно «Тако у Пабло» и интернет-кафе, «Пончики от Руби» были одной из последних остановок маршрута наркоманов.

На автостоянке он увидел пару знакомых наркоманов, тоже голодных, но мечтающих не о пончиках. Если подумать, это был первый раз, когда он пришел сюда, чтобы перекусить. Голливудские вечера становились все более и более странными и пугающими для Фарли Рамсдейла, и он ничего не мог с этим поделать.

На самом деле они не нуждались в Самуэле Р. Колхейне, поскольку сами могли найти дом Фарли. Достаточно было одного звонка. Идентификационная карта пестрела записями о Фарли Рамсдейле и Олив О. Рамсдейл, а также содержала домашний адрес, указанный в водительских правах. Как и других наркоманов, их постоянно задерживали, а правонарушения регистрировали. Но Виктор нарочно заставил Колхейна сопровождать их, чтобы тот, оставшись один, не смог предупредить Фарли по телефону.

Самуэль Р. Колхейн в своем «пинто» привел экипаж «6-Х-72» и Виктора Черненко к дому Фарли. После этого он поехал домой, а копы припарковались и вышли из патрульной машины, держа в руках выключенные фонарики.

Как и раньше, Уэсли отправился прикрывать заднюю дверь. Он увидел, что она приоткрыта, болтается на одной петле и приперта кухонным стулом. На стук Нейта и Виктора никто не ответил, свет в доме не горел. Уэсли проверил пустой гараж.

— Он типичный наркоман, — сказал Нейт, обращаясь к Виктору. — Скорее всего охотится за «снежком». Когда найдет, придет домой.

— Мне нужно позаботиться о наблюдении, — отозвался Виктор. — Я больше чем уверен, что Фарли Рамсдейл украл письмо из ящика, и это привело к ограблению ювелирного магазина. Но это только интуиция. Однако я убежден, что магазин и банкомат ограбили одни и те же люди. Если докажу, что я прав, это будет самое крупное дело в моей карьере.

— Оно может появиться в теленовостях и «Лос-Анджелес таймс», — поддержал Нейт Голливуд.

— Вполне возможно, — согласился Виктор.

Нейт Голливуд на секунду задумался, и ему на ум пришло одно слово: «известность». Он представил, как входит в офис по отбору актеров с «Таймс» под мышкой. И может быть, в газете будет его фотография.

— Виктор, — сказал он, — поскольку мы уже работали с вами, как насчет того, чтобы вызвать нас, когда появится этот парень? Мы будем рады предоставить вам транспорт или помощь в поиске улик — все, что захотите. Мы были в ювелирном магазине во время той шутки с гранатой, поэтому чувствуем, что это дело нас тоже касается.

— Детектив, — добавил Уэсли, — возможно, это будет самый большой успех в моей жизни. Вызовите нас, пожалуйста.

— Можете быть уверены, — ответил Виктор, — что я вызову вас лично. Сегодня я не пойду домой, пока не поговорю с мистером Фарли Рамсдейлом и его подругой, которая называет себя Олив О. Рамсдейл. А вы, если хотите, можете сейчас поехать и поискать их в местах сборищ наркоманов. Возможно, у нас недостаточно улик, чтобы связать их с преступлением, но нам нельзя сидеть и ждать у моря манны небесной.

Айлия читала Козмо нотации, как ребенку, а он сидел с сигаретой, зажатой в желтых от никотина пальцах, охотно их слушая, поскольку своих идей у него не было.

— Пойми меня, Козмо, и поверь мне. Олив исчезла, а Фарли на ремонтном дворе Грегори не выйдет из своей машины. Не выйдет из-за тебя. Не думай, что все люди такие же глупые, как… — Она осеклась и продолжила: — Ты должен убить его в машине. За кладбищем автомобилей.

— Айлия, я не найду там места, чтобы спрятаться. Там пустынная дорога, на которой ночью не ставят машины. Где мне спрятаться?

— Подумай, — сказала Айлия. — Пошевели мозгами. После того как убьешь, отвезешь его на его же машине за милю от двора. Оставишь его там. Вернешься во двор и заберешь нашу машину.

— Как я вернусь? — прервал он ее. — Вызову такси?

— Нет, — возразила она. — Ни в коем случае! Хочешь, чтобы полиция узнала, что кто-то ехал на такси с места обнаружения трупа до ремонтного двора Грегори? Черт возьми, Козмо!

— Хорошо, Айлия. Извини. Я вернусь пешком.

— Потом мы с тобой поедем к Дмитрию. Ты положишь в карман бриллианты. Не слишком много. Отдашь бриллианты Дмитрию. Его человек проверит их. Ты скажешь, чтобы он принес деньги вниз, в ночной клуб, и отдал мне. Я буду сидеть в баре. Он даст мне деньги, я пойду в женский туалет и достану оставшиеся бриллианты из надежного места, куда спрячу их заранее. В ночном клубе много народу. Мы будем в безопасности.

— Но, Айлия, — сказал Козмо, — ты забыла о деньгах из банкомата.

— Нет, не забыла. Ты должен рассказать Дмитрию почти всю правду.

— Айлия! Он убьет меня!

— Нет, ему нужны деньги из банкомата. Скажешь, что знаешь, где найти Олив. Скажешь, что найдешь ее завтра. Скажешь, что мы заберем деньги и убьем ее. Привезем половину денег Дмитрию, как договаривались.

— Он очень рассердится, — сказал потерявший надежду Козмо. — Он убьет меня.

— Дмитрий хочет кого-то убить? Скажи, чтобы убил проклятого грузина, который всучил нам никуда не годную машину!

— А что будем делать завтра? Мы не сможем найти Олив и не сможем привезти деньги Дмитрию.

— У американцев есть одна пословица, Козмо. Я не уверена, что означает каждое слово, но догадываюсь об общем значении. Завтра мы уберемся из Доджа.[4]

У Пророка выдалась тяжелая ночь. У лейтенанта был выходной, и Пророку пришлось выполнять обязанности начальника смены, в том числе принять телефонный звонок от раздраженного адвоката, Энтони Батлера.

— Мистер Батлер, — сказал он, — детективы разошлись по домам, поэтому если вы позвоните завтра…

— Я весь день ждал ваших детективов! — закричал адвокат. — Точнее, моя дочь. Вы знаете, что ей подмешали наркотик в заведении под названием «Омарс-лондж»?

— Да, я взял рапорт и просмотрел, как вы просили, но я не детектив.

— Я разговаривал с вашим ночным детективом двадцать минут назад. Этот человек — идиот.

Пророк не стал с этим спорить, лишь сказал:

— Я лично прослежу, чтобы начальнику детективного отдела доложили о вашем звонке и чтобы он завтра прислал кого-нибудь к вам в офис.

— Человек по имени Андрей, который пытался отравить мою дочь, знает, что она села не в тот автомобиль. Ему, вероятно, известно и что вызывали полицию. А откуда мы знаем, что он не друг этих иранцев? Вероятно, он может их опознать. Что, если это грязный заговор с участием Андрея и иранских свиней? Я поражен, что никто до сих пор не приехал в «ГУЛАГ», хотя бы чтобы опознать Андрея.

— Если он действительно менеджер «ГУЛАГа», у него хорошая работа и он никуда от нас не денется, — ответил Пророк. — Он будет там завтра. А вы, как адвокат, должны понимать, как трудно будет доказать, что вчера вечером ей подмешали наркотик.

— Я хочу знать, был ли этот человек связан с подобными случаями, — сказал адвокат. — Сара — мой единственный ребенок, сержант. Сотрудник отдела безопасности нашей корпорации сегодня вечером будет сопровождать нас с дочерью в «ГУЛАГ». Если Андрей там, она покажет его, и мы запишем его фамилию и адрес. Я собираюсь испортить жизнь этому ублюдку с помощью или без помощи детективов Голливудского участка.

— Нет, мистер Батлер, — сказал Пророк. — Не нужно ехать в «ГУЛАГ» и поднимать там шум. Это кончится только крупными неприятностями для всех. Вот что я вам скажу: я сегодня вечером поеду туда сам и соберу все нужные сведения, на основании которых смогут работать детективы. Как насчет этого?

— Вы даете мне личную гарантию, сержант?

— Совершенно верно, — сказал Пророк.

Повесив трубку, Пророк вызвал в участок машину «6-Х-76» и принялся подробно изучать рапорт. Именно такие мелочные разборки утомляли его больше всего и заставляли чувствовать себя настоящим стариком. Если кто-нибудь спрашивал, сколько ему лет, Пророк всегда отвечал:

— Столько же, сколько Роберту Редфорду, Джеку Николсону, Джейн Фонде, Уоррену Битти и Дастину Хоффману.

Ему казалось, что эти нестареющие образы голливудских звезд смягчат то, что он видел в зеркале: глубокие складки, сбегающие по щекам к шее, свисающую кожу на подбородке, углубляющиеся морщины в уголках светло-карих глаз.

Но уловка больше не работала. Многие молодые копы спрашивали: «Кто такой Уоррен Битти?» Или: «В каких кинофильмах снималась Джейн Фонда?» Или даже говорили: «Джек Николсон — это тот невысокий старикан, который ходит на игры „Лейкерс“?» Пророк открыл ящик стола и отпил из флакона с антацидным средством. Когда в кабинет начальника смены вошел экипаж «6-Х-76», он спросил:

— Это так называемое похищение в «Омарс-лондж» — полное дерьмо, так?

— Оно дурно пахнет, сержант, — заметила Баджи. — Женщина настояла, чтобы мы составили рапорт о похищении. Угрожала подать в суд. Вызвала телерепортеров, но от них ничего не слышно — наверное, они тоже решили, что это лажа. По ее словам, ее отец — адвокат с политическими связями.

— Он только что звонил.

— Она актриса, — многозначительно произнес Фаусто.

В Голливудском участке это многое объясняло.

Пророк кивнул.

— Ради нашего спокойствия я попозже вечером съезжу в «ГУЛАГ» и возьму фамилию и адрес Андрея, чтобы, когда ее папочка позвонит в следующий раз, детективы его утихомирили. Нам не нужны лишние конфликты.

— Во сколько ты поедешь? — спросил Фаусто.

— Через пару часов.

— Мы встретим тебя там и отвезем в «Маринас».

— Что это такое?

— Новый мексиканский ресторан на Мелроуз.

— Я недостаточно богат для Мелроуз-авеню.

— Нет, это маленькое семейное заведение. Я угощаю.

— Интересно, лечат ли от пристрастия к техасско-мексиканской кухне? Меня постоянно мучает изжога.

— Как скажешь.

Пророк заколебался.

— Домашняя тортилья? И свежий мексиканский соус?

— Вот это мне нравится, — кивнул Фаусто.

— Хорошо, я позвоню, когда буду в «ГУЛАГе», — уступая, сказал Пророк.

— Приду через пять минут, Фаусто, — бросила Баджи, направляясь в туалет.

Когда она вышла, Пророк сказал:

— Я распределяю экипажи на следующий срок. Что ты думаешь насчет Баджи?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты не хотел работать с женщиной, но сделал мне одолжение. Не хочу просить об одолжении второй месяц подряд, если ты не изменил свою точку зрения.

Некоторое время Фаусто молчал. Потом посмотрел на потолок и вздохнул, словно принимал трудное решение.

— Знаешь, Мервин, если у тебя опять трудности и ты нуждаешься в моей помощи…

— У нас такой некомплект, что составление графика дежурств — ужасно тяжелая задача, — вздохнул Пророк. — Ты облегчишь мне работу.

— Она хороший молодой коп, но, по-моему, только выиграет, если рядом с ней чуть подольше будет находиться старый боевой конь вроде меня.

— Я рад, что ты так считаешь, Фаусто. Спасибо за помощь.

— Ладно, пойду заберу ее, — улыбнулся Фаусто. — Сплошная беда с этими женскими брюками — уходит столько времени, чтобы просто пописать. Надо придумать для них форму вроде набедренных повязок.

Пророк проводил Фаусто до задней двери, выходящей на стоянку, и на обратном пути поймал Баджи.

— Баджи, — сказал он, — ты не будешь возражать, если тебе придется поработать еще один срок со старым усатым мексиканцем?

— Нет, сержант, — ответила она, улыбаясь. — Мы с Фаусто понимаем друг друга. Вообще-то мы неплохая команда.

— Спасибо, — кивнул он. — Работа с тобой сотворила с ним чудо. Он помолодел лет на десять. Иногда я думаю, что я гений.

— Мы все это знаем, сержант, — опять улыбнулась Баджи.

Фарли подъехал к кладбищу автомобилей в назначенное время и припарковался с выключенными фарами метрах в пятидесяти. Если какая-нибудь тень, хоть сколько-нибудь напоминающая Козмо Бедросяна, появится у ограды, он уедет — и плевать на деньги. Но в течение десяти минут все было спокойно. Ему нужно было подъехать поближе, чтобы убедиться, что ворота открыты, а конверт торчит из сетки ограды, поэтому он медленно двинулся в сторону двора, не включая фар. Он услышал, как на соседнем дворе лают собаки, и вспомнил Одара, очень крупного добермана, названного армянским именем, которое обозначало тех, кто не родился армянином.

Фарли находился на противоположной стороне дороги, но ночью мимо кладбища автомобилей проезжало так мало машин, что он решил не разворачиваться. За оградами по обеим сторонам дороги лежали разобранные и побитые автомашины, стояли высокие краны. Он видел маленькие офисные здания или автофургоны, служащие офисами, и более крупные ангары, где разбирали и собирали автомобили. Вокруг было темно, только на некоторых зданиях и кое-где вдоль оград горели ночные фонари.

Медленно подъезжая ко двору Грегори с выключенными фарами, он разглядел в лунном свете, что ворота открыты. А в сетке ограды виднелось что-то белое. Очевидно, это торчал конверт с деньгами.

Фарли опустил окно машины, выхватил из сетки конверт и, отъехав на безопасное расстояние, остановился. Он открыл конверт, включил верхний свет, и вот они, сто пятьдесят долларов десятками и двадцатками. Он дважды пересчитал их, и страх постепенно сменился возбуждением. Он подумал о «снежке», который будет сегодня курить. Это было все, о чем Фарли мог сейчас думать, но потом он вспомнил, что нужно отдать карточки.

Теперь Фарли ехал смело. Он свернул к кладбищу автомобилей с включенными фарами, однако окна в его машине были подняты, а двери — заперты. Одар, привязанный к длинной натянутой проволоке, позволявшей бегать от ворот к офису, лаял и рычал, но рядом с воротами не было никого — только лежала пустая железная бочка. Фарли почувствовал себя в такой безопасности, что лениво развернулся во дворе, несколько раз посигналил, опустил окно и выбросил пакет с карточками-ключами на асфальт, после чего направил машину к ворогам.

И тут в лучах фар появился Козмо Бедросян, вылезающий из железной бочки. У Фарли оставалось время, чтобы сильно вжать педаль газа, но к тому моменту, когда он подлетел к воротам, Козмо уже закрыл их.

«Тойота» врезалась в створки и остановилась. Левая фара была разбита, переднее крыло зацепило покрышку. Двигатель заглох, и Фарли в панике повернул ключ зажигания влево, потом вправо, а Козмо с пистолетом в руках бежал к машине.

— Стой, Фарли! — кричал Козмо. — Я не сделаю тебе ничего плохого!

Фарли всхлипнул, когда мотор наконец взревел. Он включил заднюю скорость и проехал через весь двор, врезавшись в дверь офиса и разбив оба задних фонаря.

Одар сходил с ума. Из пасти его показалась пена. Он рвался с поводка, рычал и хрипло лаял. Он бросался на машину, ломавшую и крушившую хозяйское добро, и на человека, который появился во дворе через два часа после того, как хозяин, привязав его, ушел. Одара раздирало желание напасть. На кого угодно! На что угодно!

Фарли включил вторую скорость и газанул, целясь в Козмо, но тот отпрыгнул и выстрелил сбоку, через пассажирское окно. Пуля прошла рядом с головой Фарли. Он направил автомобиль в ворота и ударил их во второй раз. Машина содрогнулась и снова отскочила, но створки не раскрылись. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида и увидел Козмо, бегущего к «тойоте» с пистолетом в одной руке и фонариком в другой.

Фарли опять дал задний ход и вдавил педаль газа в пол. Колеса бешено закрутились, и машина рванулась назад, но Козмо опять отпрыгнул и выстрелил еще два раза, но отдача увела обе пули, и они прошли над крышей «тойоты».

Машина неслась назад, водитель не решался крутить руль, но все же повернул, на этот раз избежав столкновения с офисом. Потом Фарли нажал на тормоз и, крутанувшись, остановился, все еще чувствуя головокружение.

Он увидел неясные очертания в свете фар и понял, что это Козмо Бедросян бежит, чтобы убить его. Фарли газанул на низкой передаче, рванул руль влево, даже не зная, есть ли там Козмо, услышал выстрелы и увидел вспышки прямо перед глазами. Поврежденное левое крыло задело бедро Козмо, и тот отлетел метров на шесть, упав на асфальт и выпустив пистолет, который отскочил в кучу обломков металла и промасленных тряпок.

Фарли знал, что ударил Козмо. Он опять вдавил педаль газа, направив машину к воротам, но в последний момент нажал на тормоз, выскочил и побежал к воротам, каждую секунду ожидая пули в спину или голову. Он откинул стальную задвижку, распахнул ворота почти настежь и, обернувшись, увидел, что на него, шатаясь, идет Козмо — без пистолета, но с металлическим прутом в руке, который он подобрал в куче мусора. Козмо хромал и ругался на своем языке. И шел на него.

Фарли полностью открыл ворота и бросился к водительскому сиденью, но опоздал: металлический прут разбил боковое стекло со стороны водителя, Фарли едва увернулся и побежал, преследуемый Козмо, — побежал в темноту к рядам машин, готовых пойти под пресс, затем к другому ряду, где автомобили ожидали разборки на запчасти.

Одар больше не мог этого вынести. Терпеть двоих незваных гостей, бегающих по его двору, было выше его сил. Его переполнял адреналин, и он стремительно рванулся к обоим мужчинам. Поводок натянулся как струна, и протянутая наверху проволока лопнула. А Одар с горящими демоническими глазами, оскаленной мордой и пеной на клыках бросился на них.

Фарли увидел Одара первым и, подтянувшись, вскарабкался на крышу разбитого «плимута». Козмо тоже заметил Одара, но у него не хватало времени, чтобы замахнуться прутом, поэтому он последовал примеру Фарли и запрыгнул на капот, а оттуда на крышу потерпевшего аварию «ауди». Одар следовал за ним вплотную, черная шерсть блестела в лунном свете.

Пес подпрыгнул вверх, но соскользнул на землю, затем подпрыгнул снова, таща за собой поводок, и через несколько секунд уже стоял на крыше «ауди». Но Козмо уже перемахнул на крышу соседнего «понтиака», а оттуда — на почти разобранный «сабербан». Неожиданно Одар прекратил преследование Козмо и переключился на Фарли, который тоже прыгал с крыши на крышу частично разобранных автомобилей, пока не обернулся и не увидел, что собака гонится за ним, делая то же самое.

Вскоре Козмо стал двигаться медленнее, начала сказываться травма. Фарли услышал его тяжелое дыхание на крыше старого «кадиллака», а сбитый с толку пес, напрягшись, стоял на крыше «мустанга», переводя взгляд с одного мужчины на другого, словно решая, на кого напасть первым.

Тогда Козмо заговорил с Одаром на армянском, пытаясь перетянуть его на свою сторону, отдавая команды на языке, который животное привыкло слышать.

Фарли, не так сильно травмированный, как Козмо, но, возможно, еще больше обессилевший, тоже попытался убедить собаку. Но когда он заговорил, его слова прерывали истерические рыдания, а по щекам потекли слезы.

— Не слушай его, Одар! Ты такой же, как я! Я тоже «одар»! Убей его! Убей проклятого армяшку!

Одар кинулся на Фарли, и тот закричал тонко, как женщина. Этот вопль ужаса что-то разбудил в агрессивном животном. Пес развернулся, скакнул на капот, оттуда на крышу и полетел на Козмо, как снаряд, скинув его с машины на землю. Не удержавшись, он упал рядом с Козмо, неловко изогнувшись, взвизгнул от боли и поднялся, сильно хромая. Одар совсем не мог опереться на левую заднюю лапу и едва мог ступить на правую.

К этому времени Фарли уже бегом мчался к своей машине. Добежав, он запрыгнул на сиденье, но не смог завести двигатель. Плача от бессилия, выключил зажигание и запер дверь, в то время как Козмо хромал к куче металлолома, где потерял пистолет. Но фонарик Козмо не горел, и он мог лишь шарить руками в обломках металла, пока наконец не нашел оружие, порезав при этом палец до кости.

Фарли снова повернул ключ зажигания, и машина завелась. Он включил скорость и нажал педаль газа в тот самый момент, когда Козмо появился в пассажирском окне и выстрелил через стекло пять раз, промахнувшись четыре раза. Пятая и последняя пуля вошла Фарли под правую подмышку, когда он выворачивал руль налево. Машина, взвизгнув покрышками, вырвалась со двора.

Пес сидел на правом бедре, подвывая и рыча на Козмо, который прохромал к своему «кадиллаку», спрятанному между зданий. Козмо завел автомобиль и попытался преследовать Фарли. Но он не проехал и четверти мили, когда вынужден был съехать с дороги и остановиться. Он оторвал подол футболки и попытался остановить кровь, лившуюся из глубокой раны на голове и стекавшую на глаза.

В полумиле от кладбища автомобилей Фарли обнаружил, что ранен. Просунув левую руку под мышку, он нащупал теплую влагу, закричал, но все же продолжал вести машину, освещая дорогу одной фарой, несмотря на то что погнутые крылья царапали покрышки.

Фарли потерял ощущение времени, но, следуя инстинкту, направился в восточную часть Сансет-бульвара — туда, где он начинается недалеко от центра Лос-Анджелеса. Иногда Фарли останавливался на красный свет, иногда нет, но он не заметил полицейскую машину, проезжая на красный на Альварадо. Несколько водителей резко затормозили и начали сигналить.

Он неторопливо проехал через районы, заселенные этническими меньшинствами, где люди разговаривали на языках Латинской Америки, Юго-Восточной Азии и Среднего Востока, а также на русском, армянском, арабском и еще на дюжине других языков, которые он ненавидел. Он ехал на запад, в Голливуд, ехал домой.

Фарли Рамсдейл не слышал полицейскую сирену и, конечно, не знал, что экипаж Рампартского участка объявил о преследовании белой «тойоты», назвав ее номер, местоположение и направление движения, а экипажи Голливудского участка начали выдвигаться к Сансет-бульвару. Все копы были убеждены, что за рулем «тойоты» находится пьяный, потому что машина болталась из стороны в сторону всего на пятидесяти километрах в час, вынуждая встречный транспорт резко принимать вправо и останавливаться. Кроме того, водитель явно не слышал сирены и не видел череду черно-белых патрульных машин, следующих за автомобилем преследования.

На Нормандия-авеню Фарли пересек границу Голливудского участка, продолжая двигаться на запад. Но он уже не сидел за рулем. Фарли Рамсдейл находился в спортзале голливудской средней школы, кидая мячи в баскетбольное кольцо, и все броски были трехочковыми, пролетающими прямо в сетку. Бросок — попадание. А телка из группы поддержки, не обращавшая на него внимания, сейчас строила ему глазки. Сегодня вечером он ее трахнет, это точно.

На углу Гоуэр-стрит его нога соскользнула с педали газа, «тойота» уткнулась в задний бампер припаркованного «лендровера» и заглохла. Фарли не видел офицеров дежурной смены Голливудского участка. Ни тех, которые его знали, — Нейта Голливуда и Уэсли Драбба, Б. М. Дрисколла и Бенни Брюстера, Баджи Полк и Фаусто Гамбоа, ни тех, которые его не знали.

Все офицеры вышли из машин и осторожно, с пистолетами в руках, приблизились к «тойоте», поскольку Нейт по рации предупредил, что преследуемый автомобиль разыскивается в связи с ограблением. Они что-то кричали, но Фарли их не слышал.

Нейт Голливуд первым подошел к «тойоте», разбил заднее стекло со стороны водителя и поднял кнопку блокировки передней двери. Распахнув дверцу, Нейт увидел лужу крови, убрал пистолет в кобуру и крикнул, чтобы вызвали «скорую».

Глаза Фарли Рамсдейла закатились, веки затрепетали, словно крылья бабочки. Он умер задолго до того, как «скорая» выехала на Сансет-бульвар.

Глава 19

Козмо ругался всю дорогу, возвращаясь на запад, в Голливуд, и все время поглядывал на часы, сам не зная зачем. Он думал об Айлии, о том, что она скажет, и о том, что им делать. Козмо спрашивал себя, сколько времени понадобится Фарли, чтобы позвонить в полицию и сообщить, кто ограбил ювелирный магазин. По крайней мере он ничего не мог рассказать об ограблении банкомата и убийстве охранника. Айлия была права. Фарли не знал об этом, иначе он не приехал бы сегодня вечером на ремонтный двор Грегори. Но теперь это было очень небольшим утешением.

В пальце и в голове пульсировала боль. На голове над линией волос все еще кровоточила рваная рана. На палец нужно будет накладывать швы, на голову, возможно, тоже. У Козмо болели все кости и мышцы. Он забеспокоился, не сломано ли бедро. Можно ли ему ехать домой? Не ждет ли его там полиция?

Сегодня он стрелял из девятимиллиметровой «беретты», которую забрал у охранника. Козмо думал, что она бьет намного точнее дешевого уличного пистолета, которым он пользовался при ограблениях. И что же? Но по крайней мере у него еще остались патроны в магазине. У него не было никакого желания провести остаток жизни за решеткой тюремной камеры, как животное в зоопарке. Такая жизнь не для Козмо Бедросяна.

Он раскрыл сотовый телефон и позвонил Айлии. Если она не ответит, значит, полиция уже там.

— Да? — сказала Айлия.

— Айлия! С тобой все в порядке?

— Да, все в порядке. А с тобой, Козмо?

— Не совсем, Айлия. Все пошло не так, как нужно.

— Черт!

— У меня течет кровь из руки и головы. Мне нужна перевязка, новая рубашка и бейсболка. Только не старая бейсболка.

— Старую я выбросила. Я же не дура.

— Я скоро приеду. Мне нужно заправить машину. По-моему, безопаснее будет доехать до Сан-Франциско на ней.

— Черт!

— Да, Фарли, возможно, позвонил в полицию. Собери вещи. Я скоро буду.

Прежде чем начать собирать одежду, Айлия подошла к стенному шкафу и достала из него мешочек с кольцами, серьгами и отдельными бриллиантами. Оставила достаточно образцов, чтобы показать Дмитрию, а остальное положила в очень надежное место.

Перекресток Сансет-бульвара и Гоуэр-стрит был забит полицейскими машинами. Сюда приехал и Виктор Черненко, оставив наблюдение за домом Фарли Рамсдейла и решив, что как только вернется на работу, сразу же выпишет ордер на его обыск. Когда Нейт Голливуд заявил, что жертвой убийства определенно является Фарли Рамсдейл, Виктор подумал, что он, вероятно, намного более амбициозный человек, чем простой почтовый воришка. Однако каковы бы ни были его связи с русскими грабителями, они довели его до могилы.

А когда до детективного отдела дошло известие о том, что найденный мертвым водитель был ранен где-то к востоку от Голливудского участка, но разыскивается Виктором Черненко, этим очень заинтересовался ночной детектив Жалостливый Чарли, обычно безразличный ко всему.

Энди Маккрей и Брент Хинкл уже собирались отправиться в «ГУЛАГ», чтобы заняться собственным делом об убийстве и попытаться получить у Дмитрия видеозапись, когда на них многозначительно посмотрел Жалостливый Чарли.

— Даже не думай об этом, Чарли, — сказала Энди. — Парень был убит за пределами Голливуда. И в любом случае у меня столько дел, что я и с ними-то едва справляюсь.

Жалостливый Чарли пожал плечами, придвинул к себе телефон и начал звонить. Закончив, он надел свою клетчатую спортивную куртку и направился на угол Сансет и Гоуэр, чтобы не упустить случай прокомментировать еще одну несбывшуюся голливудскую мечту.

Уэсли Драбб был так взволнован, что Нейт Голливуд посоветовал ему пристегнуть ремень безопасности, чтобы не взлететь от счастья. Виктор Черненко поговорил с детективами из отдела по расследованию ограблений и убийств, занимавшимися делом об ограблении банкомата, и позвонил домой лейтенанту. Все происходило так быстро, что не оставалось ничего другого, как выписать ордер на обыск дома Рамсдейла и надеяться, что удастся найти женщину, называвшую себя Олив Рамсдейл. Ожидая ее, команда детективов отдела приняла дом под наблюдение.

Экипажу «6-Х-72» нечего было делать на месте преступления, поэтому Нейт с Уэсли неохотно вернулись на улицы к обычной полицейской работе.

— Я объявлю вам благодарность за хорошую работу независимо от того, раскроем мы это дело или нет, — заверил их Виктор. — И не забудьте про Олив. Вы ее знаете. Может быть, увидите ее у забегаловки, где продают тако, или в пончиковой, или в интернет-кафе.

— Мы будем приглядываться, — пообещал Нейт.

— Держите глаза на макушке, — сказал Виктор. — И спасибо вам.

Энди и Брент решили перекусить, перед тем как пойти в «ГУЛАГ». У русских ночных клубов была одна общая черта — они не закрывались до последнего клиента, поэтому Энди подумала, что в их распоряжении масса времени.

Они сидели в ресторанчике в тайском квартале, Энди ела зеленую папайю, а Брент расправлялся с курицей под соусом карри, и его глаза слезились от острой приправы. Оба пили тайский кофе со льдом, чтобы унять жжение во рту, а заодно встряхнуть себя кофеином, поскольку очень мало спали в последние двое суток.

— Так как я новенький и помогаю тебе, хоть и числюсь в команде по ограблениям, — сказал Брент, — думаю поговорить с лейтенантом, чтобы работать по убийствам в полную силу. Вам ведь не хватает людей.

— Никому не хватает, — ответила Энди, потягивая через соломинку кофе со льдом.

— Вряд ли кто-то будет за меня бороться, — продолжал Брент. — Босс знает, что я здесь только до того момента, когда подойдет моя очередь в списке на повышение.

— Лейтенант Хинкл. Это звучит. Из тебя получится хороший начальник смены.

— Не такой хороший, как из тебя. Ты поразишь всех насмерть и окажешься в первых рядах следующего списка. Личный состав будет тебя обожать.

— Это почему же?

— У тебя доброе сердце.

— Откуда ты знаешь, что у меня внутри? Ты видел меня только снаружи.

— Инстинкт копа.

— Осторожней, приятель. Я в таком возрасте, когда от комплиментов может закружиться голова, и тогда я выкину какую-нибудь глупость. Например, приму тебя всерьез.

— Я на несколько лет старше тебя и готов к тому, чтобы меня принимали всерьез.

— Давай отложим этот разговор до конца смены, — остановила его Энди, — когда я смогу на нем сосредоточиться.

— Как скажешь, напарник.

— Я говорю, что нужно взять видеокассету и закрыть дело об убийстве.

— Виктор встретит нас там, чтобы переводить?

— Он сегодня очень занят, но обещал приехать.

— Тогда идем в «ГУЛАГ», товарищ, — сказал Брент с улыбкой, от которой вокруг его зеленых глаз появились морщинки и которая заставила Энди зардеться.

Вид Козмо, который, хромая, взбирался по лестнице, шокировал Айлию. Она обработала ему рану на голове и остановила кровотечение. Глубокий порез на пальце она сжала лейкопластырем и забинтовала, как могла, чтобы на следующий день врач наложил швы. Где найдется врач и где они будут завтра, ни один из них не знал. Айлия не хотела об этом думать и сконцентрировалась на том, чтобы сегодня же получить деньги от Дмитрия.

— Мы можем бежать прямо сейчас, Айлия, — сказал Козмо. — У нас есть бриллианты. Мы найдем покупателя в Сан-Франциско.

— У нас опасное положение, — возразила Айлия. — Слишком много чего случилось. У нас больше нет времени. Когда Фарли сообщит о нас в полицию, она сразу же явится. Нельзя искать покупателей в Сан-Франциско. Деньги нам нужны немедленно. Знаешь, Козмо, я, наверное, вернусь в Россию. Не знаю, что делать.

Он тоже не знал. Единственное, в чем он не сомневался, так это в том, что заявиться к Дмитрию без денег и лгать было опасно. Поэтому Козмо боялся. Дмитрий был очень умный. Даже умнее Айлии.

Козмо позвонил на номер сотового, который дал ему Дмитрий.

— Да, — ответил Дмитрий.

— Это я, брат, — сказал Козмо.

— Не называй своего имени.

— Я хочу приехать через тридцать минут.

— Хорошо.

— Ты готов закончить наши дела?

— Да, а ты?

Козмо с трудом ответил:

— Готов, брат.

— Увидимся через полчаса, — сказал Дмитрий, и Козмо показалось, что он видит его улыбку.

Чтобы скрыть рану на голове, Козмо надел черный берет, который носила Айлия вместе с черным свитером и сапогами, когда хотела выглядеть очень сексуальной. Козмо надел белую спортивную куртку, голубые брюки и свои лучшие кожаные туфли. За пояс брюк он засунул «беретту» и затянул ремень потуже, чтобы пистолет не выпал.

Айлия надела самую обтягивающую красную юбку, свитер с глубоким V-образным вырезом, из которого вываливались ее груди, а поверх него — короткий черный жакет с блестками. А поскольку они шли в русский ночной клуб, она выбрала высокие черные сапоги на десятисантиметровом каблуке. «Мне не откажешь в шике», — подумала она. Ей нравилось это слово — «шик».

Козмо выдавил улыбку и сказал:

— Мы идем получать тридцать пять тысяч долларов, Айлия. Мы идем в «ГУЛАГ».

Пророк посмотрел на часы. Он начинал чувствовать голод, а ночь выдалась очень беспокойной: преследование автомобиля с водителем-мертвецом, потом просьба Виктора Черненко отдать в его распоряжение одну из машин смены — и все это вместе с обычным голливудским сумасшествием. Можно подумать, сегодня ночь полнолуния. Он почувствовал изжогу, проглотил две таблетки антацида и сказал сержанту третьей смены:

— Мне нужно кое-что сделать, чтобы успокоить одного козла адвоката. Он грозится уничтожить каждого, кто встретился или не встретился с его бестолковой дочерью, подавшей ложное заявление о преступлении. Я просто узнаю имя и адрес менеджера ночного клуба, если подозреваемый действительно менеджер. Может, тот парень просто носит с собой визитки менеджера, чтобы произвести впечатление на девушек, с которыми знакомится в барах.

— В какой клуб собираешься? — спросил сержант.

— Русское заведение, называется «ГУЛАГ». Ты его знаешь?

— Нет, но полагаю, это место сборищ русской мафии. Такие заведения меняют хозяев и название чаще, чем хозяева меняют нижнее белье.

— После этого поеду перекусить с Фаусто и его напарницей, — добавил Пророк. — Они нашли новую семейную мексиканскую забегаловку. Звони, если понадоблюсь.

Выехав с автостоянки Голливудского участка, Пророк отправил экипажу «6-Х-76» сообщение. В нем говорилось, что он направляется в «ГУЛАГ» и пробудет там не более пятнадцати минут.

Когда Козмо подъехал к «ГУЛАГу», автостоянка была забита машинами. Ему пришлось припарковаться в дальнем углу возле мусорных баков.

— Дмитрию следует нанять парковщиков, — нервно заметила Айлия.

— Он слишком жадный, — ответил Козмо.

Они услышали грохот музыки, как только вышли из машины. Козмо затушил сигарету, коснулся пистолета под курткой и захромал ко входу вместе с Айлией.

Айлия подошла к бару и обратилась к взмокшему бармену, не успевающему обслужить всех желающих выпить:

— Простите, пожалуйста.

Пьяненький молодой парень, сидящий у бара, повернулся, посмотрел сначала на ее лицо, потом на грудь, после чего встал и заявил:

— Я уступлю вам место, если разрешите угостить вас выпивкой.

Айлия одарила его своей самой приятной профессиональной улыбкой и села на предложенное место.

— Это очаровательно, дорогой.

Услышав ее акцент, он улыбнулся и спросил:

— Вы русская?

— Да, дорогой, — ответила она.

— Как насчет коктейля «Черный русский»?

— Я предпочитаю белых американцев, — сказала она, а молодой парень громко рассмеялся. Он находился в том состоянии, когда все кажется смешным.

Айлия пожалела, что здесь нельзя курить. В этот момент она готова была обменять бриллиант на сигарету.

Как бы ни был занят Виктор Черненко, он помнил, что дал обещание Энди Маккрей, а обещания нарушать нельзя. Он взглянул на часы и сказал Жалостливому Чарли, что должен ненадолго отлучиться в русский ночной клуб «ГУЛАГ», чтобы помочь Энди обработать владельца на его родном языке. Что же касалось детективов, направлявшихся в участок, чтобы помочь в раскрытии убийства Рамсдейла и голливудских ограблений, то Виктор планировал оставаться на работе, пока еще была надежда найти подружку Фарли. У него была копия ее дела, в котором числились мелкие кражи и хранение наркотиков, и он убедился, что имя Олив Рамсдейл она присвоила себе недавно. При аресте она назвалась Мэри Салливан, но кто мог гарантировать, что и это было ее настоящее имя?

Потом он позвонил домой жене Марии.

— Здравствуй, моя дорогая, — сказал он. — Это твой любящий муж.

— Какого черта! — буркнул Жалостливый Чарли и посмотрел на Виктора так, будто тот громко рыгнул. Чарли терпеть не мог телефонного сюсюканья.

— Я работаю над самым важным делом в своей карьере, моя, маленькая ласточка. Возможно, что сегодня мне придется ночевать в участке. Я еще не знаю точно.

Затем Виктор выслушал ответ с блаженно-глуповатой улыбкой на широком славянском лице, произнес: «Я тебя тоже», — и почмокал в микрофон, прежде чем повесить трубку.

— Это твой первый брак? — спросил его Чарли.

— Первый и последний, — ответил Виктор.

Чарли покачал головой:

— Должно быть, это национальная особенность русских.

— Я не русский, — снисходительно поправил Виктор. — Я украинец.

Жалостливый Чарли попросил:

— Принеси мне кровяной колбасы из «ГУЛАГа», если это приличное, чистое заведение.

— Это польское блюдо, а не русское, — ответил Виктор, направляясь к двери.

— Польское, русское, украинское… Виктор, не морочь мне голову! — простонал Жалостливый Чарли.

Козмо постучал в дверь кабинета Дмитрия и услышал:

— Войдите.

Войдя в кабинет, он увидел Дмитрия в кресле с высокой спинкой за письменным столом, но на сей раз тот не закинул ноги на стол и не смотрел экзотическое порно на экране компьютера. На кожаном диване у стены сидел пожилой человек в темном костюме и полосатом галстуке, его лысый череп обрамляла бахрома седых волос.

У окна, выходящего во внутренний дворик, на котором произошло убийство, стоял бармен-грузин в накрахмаленной белой рубашке, галстуке-бабочке и черных брюках. Его вьющиеся черные волосы были даже гуще, чем у Козмо, а темные следы щетины на квадратном подбородке не могла убрать ни одна бритва. Он кивнул Козмо.

Дмитрий улыбнулся своей таинственной улыбкой и сказал:

— А вот и наш фартовый парень! Познакомься с мистером Грушиным, Козмо. И покажи ему свой товар.

— У меня только образцы, — объяснил Козмо.

Улыбка с лица Дмитрия исчезла, а кожа в уголках рта побледнела, поэтому Козмо быстро добавил:

— Все остальные бриллианты внизу у Айлии. Не беспокойся, брат.

— Я не беспокоюсь. — Дмитрий снова улыбался. — Почему ты ранен?

— Объясню позже, — ответил Козмо, вынул из кармана куртки пластиковый пакет и высыпал на стол Дмитрия два кольца, три комплекта серег и пять бриллиантов без оправы.

Мистер Грушин встал и подошел к столу. Грузин пододвинул ему кресло для посетителей. Мистер Грушин вынул из кармана ювелирную лупу и изучил каждый предмет под светом настольной лампы, а когда закончил, кивнул Дмитрию, встал и вышел из кабинета.

— Могу я увидеть деньги, брат? — спросил Козмо.

Дмитрий открыл верхний ящик стола, вынул три толстые пачки денег и положил их перед собой на стол, не пригласив Козмо сесть.

— Хорошо, мой друг. Расскажи мне о банкомате. И когда я получу свою половину денег?

Козмо почувствовал, как по спине у него стекает пот. Его ладонь была влажной, когда он протянул раненую руку и показал на грузина:

— Он дал нам неисправную машину. Она заглохла, едва мы отъехали от банкомата!

Грузин что-то быстро сказал Дмитрию по-русски, потом повернулся и сердито крикнул:

— Врешь! Машина была хорошей. Я ее вел. Ты врешь.

Козмо почувствовал слабость в желудке и урчание в кишечнике.

— Нет, Дмитрий, врет этот грузин! Мы едва отъехали от банкомата, когда она заглохла, поэтому машину пришлось оставить в гараже моего знакомого. Нас чуть не поймала полиция!

— Врешь! — повторил грузин, делая угрожающий шаг к Козмо, но Дмитрий жестом остановил его.

— Хватит, — сказал он им обоим.

— Я говорю правду, брат, — не сдавался Козмо. — Клянусь.

— Ну, Козмо, и где же деньги из банкомата? — спросил Дмитрий.

— Женщина того человека, у которого мы оставили бесполезную машину, украла наши деньги и убежала от этого человека. Но не волнуйся. Мы найдем ее и вернем деньги.

— Этот человек, — спокойно сказал Дмитрий, — ничего не знает обо мне? Ничего не знает о «ГУЛАГе»?

— Нет, брат! — сказал Козмо. — Ничего!

— А что с этим человеком? Как его зовут?

— Фарли Рамсдейл, — ответил Козмо. — Он наркоман.

Дмитрий недоверчиво посмотрел на Козмо, потом на грузина и опять на Козмо.

— Ты оставил мои деньги у наркомана?

— У нас не было выбора, брат! — простонал Козмо. — Этот грузин дал нам машину не на ходу. Фарли не было дома, и мы спрятали машину у него в гараже, а деньги — под домом. Но проклятая наркоманка нашла их и сбежала!

Во рту у Козмо пересохло, губы слипались. Грузин свирепо и угрожающе таращился на него, но Козмо не мог оторвать взгляда от тридцати пяти тысяч долларов. Такую толстую пачку денег он не мог себе даже вообразить.

— Позови Айлию, — велел Дмитрий. — Приведи ее, и я угощу вас выпивкой. Мы закончим сделку с бриллиантами, а ты расскажешь, как надеешься поймать ту наркоманку и когда отдашь деньги из банкомата.

Этого момента он боялся больше всего. Айлия сказала, что он должен это сделать в любом случае. Козмо с трудом сглотнул и сказал:

— Нет, брат. Я возьму деньги сейчас, а потом твой грузин спустится со мной в бар, а Айлия пойдет в туалет, достанет бриллианты из надежного места и передаст их грузину. Внизу много людей. Это будет безопасней для всех.

Дмитрий громко рассмеялся и спросил:

— Козмо, сведения в газетах и по телевидению были правильными? Сколько ты нашел в контейнере?

— Девяносто три тысячи, — ответил Козмо.

— По телевизору передали, что там было сто тысяч, но ничего, я тебе верю. Это означает, что ты должен мне сорок шесть тысяч пятьсот долларов, а я должен тебе тридцать пять тысяч долларов. Вычитаем и получаем, что ты должен мне одиннадцать тысяч пятьсот долларов. И бриллианты тоже. Все очень просто, разве не так?

С Козмо ручьем стекал пот. Рубашка промокла насквозь, он вытирал ладони о брюки, стоя словно нерадивый ученик перед извращенцем русским и вором грузином. Ему захотелось коснуться «беретты», холодившей поясницу.

— Дай мне, пожалуйста, три минуты, — попросил он, — и я объясню, почему машина, которую для нас угнал грузин, стала причиной проблем.

Пророк очень удивился, увидев в красной зоне с восточной стороны ночного клуба припаркованную служебную машину детективов. Ему тоже пришлось поставить машину здесь, потому что на автостоянке свободных мест не было. Пророку стало интересно, кто из детективов приехал сюда и зачем. Когда он шел к двери, проезжавший мимо черно-белый патрульный автомобиль притормозил, и Фаусто коротко просигналил, чтобы привлечь его внимание. Пророк подошел к машине, наклонился к окну и сказал:

— Я недолго, Фаусто.

— Нуждаетесь в компании? — спросила Баджи. — Я никогда не была в этих роскошных русских дворцах.

— Пошли, но мы там до смерти всех напугаем, — сказал Пророк. — Там уже работает команда детективов.

— Зачем? — спросил Фаусто.

— Может, расследуют позавчерашнее убийство? — предположил Пророк. — Пять копов в одном заведении? Русские подумают, что вернулись времена СССР.

Войдя вместе с Фаусто и Баджи в ночной клуб, Пророк заметил Энди и Брента, стоящих у туалетов и беседующих с парнем во фраке, который, наверное, и был менеджером Андреем.

Уровень децибел потрясал, разноцветные прожекторы и стробоскопы разбрасывали огни по танцполу, где танцевали (или «общались», как говорил Дмитрий) пары, в основном молодые. Со своего места в конце бара Айлия заметила трех вошедших копов в форме, которые направились к узкому коридору у кухни. Пророк, Фаусто и Баджи привлекли внимание, но не слишком большое. Детективы, увидев их, удивились.

— Что вы здесь делаете? — Энди пришлось перекрикивать музыку. — Только не говорите, что во внутреннем дворике произошло еще одно убийство.

Пророк обратился к уныло стоящему парню в смокинге:

— Вы Андрей?

— Да, — ответил тот.

— Можете с ним поговорить, — разрешила Энди Пророку. — Мы уступаем очередь, поскольку ждем хозяина, Дмитрия.

Пророк сказал Андрею:

— Мне нужно с вами кое о чем поболтать и записать вашу фамилию и адрес. Я все объясню в более тихом месте, если такое здесь вообще имеется. — Потом, подмигнув Энди, он указал на Фаусто и Баджи: — Это мои телохранители. Они сопровождают меня всюду.

На лице Андрея в тот момент было такое выражение, словно хуже в его жизни ничего уже быть не может. Но он не знал, что скоро все станет гораздо, гораздо хуже.

Глаза Дмитрия были полузакрыты, пока Козмо, опуская упоминания о своих оплошностях, рассказывал об ограблении банкомата. Он ни словом не обмолвился о своей сегодняшней встрече с Фарли Рамсдейлом.

Когда Козмо закончил, Дмитрий сказал:

— Ты был прав, застрелив охранника.

— Да, Дмитрий, он не отдавал деньги, как ты обещал.

Дмитрий пожал плечами и сказал:

— Иногда поступает неверная информация о противнике. Спросите об этом президента Буша. — У Козмо проснулась надежда, а Дмитрий повернулся к грузину: — Может быть, в его рассказе есть немножко правды. Может быть, машина была не так хороша, как ты думал.

— Дмитрий! — начал было грузин, но, увидев выражение глаз хозяина, замолчал.

— Итак, Козмо, — продолжал Дмитрий, — ты собираешься получить деньги из банкомата завтра, когда поймаешь наркоманку, так?

— Совершенно верно.

— Тогда вот что я для тебя сделаю. Ты должен мне одиннадцать тысяч пятьсот долларов плюс бриллианты. Я прощаю тебе этот долг! Ты поднимаешься сюда с Айлией, отдаешь бриллианты, и мы в расчете. Завтра, когда поймаешь эту наркоманку, возьмешь себе девяносто три тысячи долларов. Свою долю и мою тоже. Я более чем великодушен со своим братом, Козмо.

Дмитрий вопросительно посмотрел на грузина, и тот кивнул, подтверждая, что Дмитрий очень рассудительный и очень великодушный человек.

Все оказалось напрасно. Козмо являл собой образец отчаяния. На его глазах Дмитрий открыл верхний ящик стола и кинул в него верхнюю пачку денег. Когда он потянулся за второй пачкой, Козмо, не помня себя и наблюдая как бы со стороны, откинул полу куртки и нащупал рукоятку «беретты».

— Дмитрий! — закричал грузин, поднимая взявшийся ниоткуда пистолет.

Дмитрий что-то крикнул на русском, рванул второй ящик и протянул руку к собственному пистолету.

Энди сказала остальным копам и менеджеру Андрею:

— Мы ждали достаточно долго. Сейчас поднимемся, и я постучусь в кабинет Дмитрия.

Ее слова прервал выстрел, потом еще два, за которыми последовало целых пять. Два детектива и три копа в форме побежали вверх по лестнице. Энди доставала из сумочки пистолет, когда Фаусто с Баджи, обогнав ее, припали на одно колено, держа в вытянутых руках пистолеты, нацеленные на дверь кабинета Дмитрия. Пророк подбежал с другой стороны двери со своим старым шестидюймовым револьвером и встал так, чтобы все оружие находилось на разной высоте и имело свой сектор обстрела.

В кабинете Козмо Бедросян корчился от боли в левой руке, которая превосходила все, что ему пришлось испытать этой ночью от Фарли Рамсдейла или собаки-убийцы. Он получил сквозное ранение в бицепс, и пуля задела кость.

Грузин лежал поперек стола, из раны на его шее струей била кровь. Но раны на его груди были куда более страшными.

Дмитрий сидел, привалившись к спинке кресла, с дыркой во лбу, которая на самом деле лишь добила его, когда он, уже умирая, ранил Козмо.

Оглушающий шум ночного клуба заглушил звуки выстрелов, прогремевших в кабинете Дмитрия, поэтому гости продолжали развлекаться. Время от времени Айлия поглядывала в сторону лестницы, удивляясь, почему не возвращается Козмо.

А тот надеялся, что не потеряет сознание до того, как спустится к Айлии с пачками денег под рубашкой. Прикосновение денег, трущихся о кожу, было очень приятным. Он хотел было засунуть пистолет за пояс, но подумал, что какой-нибудь служащий из кухни мог услышать выстрелы, и, держа оружие перед собой, открыл дверь.

Даже в замкнутом пространстве это напомнило Фаусто огонь из автоматического оружия, который он слышал во Вьетнаме. Баджи позже призналась, что для нее все прозвучало как сплошной громоподобный взрыв. Она не в состоянии была различить отдельные выстрелы.

Козмо Бедросян успел выпустить только одну пулю, которая прошла над головами полицейских. В него же выстрелили восемнадцать раз — и девять раз промахнулись, вероятно, когда он падал. Все пять копов выстрелили по крайней мере дважды, а Фаусто и Баджи оказались самыми меткими.

Поскольку это была ее первая перестрелка, Энди Маккрей позже сказала дознавателям, расследовавшим применение оружия, что все события происходили, как при замедленной съемке. Она видела (или думала, что видит), как из пистолетов вылетали горячие гильзы, часть из которых попала ей в лицо.

Пророк сознался, что за сорок шесть лет впервые стрелял из своего револьвера за пределами полицейского тира.

Но самое интересное признание сделала Баджи. Она сказала, что в тесном пространстве вспышки выстрелов и пороховой дым создали такой эффект, что жевательная резинка стала напоминать наждачную бумагу, поскольку она дышала открытым ртом.

Поднявшаяся затем паника была гораздо хуже, чем в ночь убийства во внутреннем дворике. Посетители услышали грохот множества выстрелов в верхнем коридоре. Баджи с Фаусто сбежали вниз, чтобы перехватить менеджера или любого другого человека, который мог знать, что послужило причиной первоначальной перестрелки в кабинете. Пророк срочно вызывал подмогу по рации.

К тому времени когда Виктор Черненко подъехал ко входу, из клуба валом валили люди и бежали к своим автомобилям. На стоянке царил такой хаос, что задние машины не могли выехать. Мигали фары, гудели клаксоны. Виктор пробился сквозь толпу истеричных посетителей и, прыгая через две ступеньки, взбежал наверх.

Увидев место кровавой бойни, он сказал Пророку:

— Один из русских может быть тем, кого я ищу! Скорее всего именно он застрелил Фарли Рамсдейла!

Бледный Пророк, испытывающий самую сильную изжогу в своей жизни, ответил:

— Помощник официанта сказал, что сидящий в кресле — это хозяин. Тот, кто лежит поперек стола, — бармен. А человека, которого мы застрелили… — он показал на окровавленное, бесформенное тело, лежащее в углу сразу за дверью, — никто не знает. Это он убил остальных двоих.

— У вас есть латексные перчатки? — спросил Виктор, а когда Пророк отрицательно покачал головой, сказал: — А, черт с ним! — И, вытащив бумажник из заднего кармана Козмо, сбежал вниз по лестнице, не обращая внимания на свои окровавленные руки.

Выйдя на тротуар перед входом, он услышал завывание сирен: со всех сторон к ночному клубу съезжались патрульные машины.

— Пойдем со мной! — крикнул Виктор Уэсли Драббу, только что выскочившему из машины, которую Нейт припарковал во втором ряду.

Уэсли последовал за детективом на стоянку клуба, где тот начал с фонариком заглядывать в каждый автомобиль, проезжающий через узкий, воронкообразный выезд. В большинстве машин сидели пары или одинокие мужчины. За рулем немногих сидели одинокие женщины, и фонарик Виктора внимательно ощупывал лицо каждой из них.

Когда начал выезжать последний ряд машин, он было подумал, что ошибся, но потом увидел блондинку с пышной грудью за рулем старого «кадиллака». Виктор повернулся к Уэсли и посветил фонариком на водительские права Козмо, показав Уэсли имя. Потом перевел луч фонарика на «кадиллак» и сказал:

— Проверь, пожалуйста, регистрацию на этот номерной знак. И побыстрее!

Виктор повесил полицейский жетон на кармашек пиджака, подошел к дверце водителя и постучал фонариком по стеклу. В другой руке он держал пистолет — достаточно низко, чтобы женщина его не видела. Он улыбался.

Женщина опустила окно, улыбнулась в ответ и спросила:

— В чем дело, офицер?

— Назовите, пожалуйста, ваше имя.

— Айлия Роскова. Есть проблемы? — Она посмотрела, продвигается ли очередь автомобилей, но та не двигалась.

— Может быть, — ответил Виктор. — Это ваша машина?

— Нет, я взяла ее у подруги. Она живет рядом. Я такая глупая, что даже не помню ее фамилию.

— Могу я посмотреть на регистрацию?

— Можно мне заглянуть в «бардачок»?

— Ради Бога, — разрешил Виктор, светя фонариком на ее правую руку и одновременно в «бардачок».

— Нет, — наконец произнесла она. — Здесь нет никаких бумаг.

— Значит, эта машина принадлежит женщине?

— Да, — сказала Айлия, — но не той, которая сидит перед вами. — Ее улыбка стала шире, кокетливее.

Подбежали Нейт Голливуд и Уэсли, который прошептал:

— Козмо Бедросян. То же имя, что и на правах.

— Стало быть, вы знаете владельца машины? — спросил Виктор у Айлии.

— Да, — осторожно произнесла Айлия. — Ее зовут Надя.

— Вам известен человек по имени Козмо Бедросян?

— Нет, я такого не знаю, — ответила Айлия.

Виктор поднял пистолет к ее лицу и сказал по-русски:

— Выйдите из машины и держите руки там, где мы можем их видеть, мадам Роскова.

Когда Уэсли надевал на Айлию наручники, она заявила:

— Я немедленно позвоню своему адвокату. Я возмущена до глубины души!

Когда ее везли в Голливудский участок, Нейт спросил у напарника:

— Ну, Уэсли, что ты теперь думаешь об участке, в котором часто случаются мелкие преступления?

Глава 20

В три часа утра Айлия Роскова еще сидела в комнате детективов, в которой находилось больше народу, чем в дневные рабочие часы. Здесь были дознаватели из отдела правомочности применения силы, капитан зоны, начальник отдела детективов — все вылезли из теплых постелей ради этой женщины. А в «ГУЛАГе» было больше сотрудников из Управления полиции Лос-Анджелеса, чем посетителей в «счастливый час».

Пока было известно лишь, что бриллианты, найденные на письменном столе под телом бармена-грузина, соответствуют описанию похищенных драгоценностей, которое составил Сэмми Танампай. Номер на пистолете «беретта», которым Козмо Бедросян убил Дмитрия и бармена, совпадал с номером пистолета, отобранного у охранника во время ограбления банкомата.

Виктору Черненко, человеку, который с самого начала выдвинул правильную версию, сказали, чтобы он приготовился вместе с капитаном выступить перед журналистами около полудня, когда хоть немного отоспится и придет в себя. Виктор не сомневался: баллистическая экспертиза покажет, что пуля, убившая Фарли Рамсдейла, была выпущена из той же самой «беретты», а Фарли Рамсдейл, по всей видимости, был причастен к ограблению и поссорился с Козмо Бедросяном.

В комнате детективов под присмотром Баджи сидела женщина, знавшая, что оба предположения Виктора верны, но она отказывалась говорить. Запястья Айлии были прикованы наручниками к стулу, она отвечала русским словом «нет» на все вопросы, включая вопрос о том, понимает ли она свои конституционные права. Все ждали, когда Виктор выкроит время допросить ее на ее родном языке.

Энди Маккрей вместе с другими офицерами, участвовавшими в перестрелке, допрашивали дознаватели из отдела правомочности применения силы. Всех допрашиваемых развели по разным кабинетам. Энди отпустили третьей, и, вернувшись в переполненную комнату детективов, она поставила на видеомагнитофон кассету, конфискованную вместе с другими вещественными доказательствами из кабинета Дмитрия.

Просмотрев видеозапись вместе с Брентом Хинклом, склонившимся над ее плечом, она с удовлетворением кивнула. Убийство студента запечатлелось во всех деталях. Личность убийцы не вызывала сомнений.

— Он признает себя виновным ради смягчения приговора, как только эту запись увидит его адвокат, — заявила Энди.

Упаковав видеокассету, она посмотрела на Айлию Роскову, сидящую на стуле и сердито посматривающую на свою многострадальную охранницу, Баджи Полк, которую дознаватели допрашивали в течение часа. Энди отвела Виктора в сторону и спросила:

— Вы получили от нее какие-нибудь сведения?

— Ничего, Андреа, — сказал Виктор. — Она вообще не разговаривает, только просит сигареты. И настаивает, чтобы ее отвели в туалет. Я как раз собирался попросить об этом офицера Полк.

Энди продолжала внимательно осматривать Айлию, особенно ее бедра, затянутые в тесную красную мини-юбку.

— Давайте я ее отведу, — предложила она. — Где ее сумочка?

— Там, на столе.

— У нее есть сигареты?

— Да.

Энди подошла к столу и взяла сумочку, потом сказала Айлии Росковой:

— Хотите, мы отведем вас в туалет?

— Да.

— А после этого, может быть, вы захотите выкурить сигарету? — спросила Энди.

— Да.

— Снимите с нее наручники, Баджи.

Баджи расстегнула наручники, и арестованная встала, массируя запястья, готовая идти за копами.

Пройдя несколько шагов, Энди открыла сумочку и сказала, обращаясь к Айлии:

— Я вижу, у вас есть сигареты…

И тут сумочка вдруг выпала из рук Энди.

Айлия посмотрела на Энди, которая лишь улыбнулась, извинилась, но даже не попыталась поднять ее.

Айлия раздраженно нагнулась к сумочке, а Энди сделала шаг вперед, положила руку на плечо Айлии и надавила на него так, что та оказалась на корточках. Энди протянула другую руку вниз со словами:

— Разрешите помочь вам, мисс Роскова.

После того как Айлию в течение нескольких секунд удерживали на корточках — она сидела, молча раскрывая рот, — на пол упал бриллиант. Потом другой. Потом кольцо с четырехкратным камнем звякнуло о пол, покатилось по комнате и остановилось, наткнувшись на ботинок Виктора. Бриллианты выпадали из «надежного места», куда Айлия обещала их спрятать.

Энди подняла Айлию под руки и сказала:

— Мы позволим вам помочиться в унитаз, но будем наблюдать. Виктор, прежде чем поднимать вещественные доказательства, наденьте перчатки.

— Сука! — сказала Айлия, когда две женщины под руки повели ее к двери.

— Можете воспользоваться нашим биде, — сказала Баджи. — Таким же, как у меня дома. Вы на него сядете, но пробку мы вынимать не будем.

Брент Хинкл сказал Виктору:

— По-моему, теперь она будет с вами разговаривать.

— Откуда Энди известны такие приемы? — удивился Виктор.

— Она сразу это заметила и сказала мне. На юбке не было рубчиков от нижнего белья, вообще никаких его следов. Энди догадалась, что Росковой, возможно, нужно быстро избавиться от драгоценностей, поэтому она просилась в туалет.

— Но эта уловка? Поставить ее в такое положение… Откуда она знает этот прием?

— Виктор, есть некоторые вещи, которым нас не учили в школе детективов, женщины их просто знают, — ответил Брент Хинкл.

Когда Энди и Баджи вернулись с найденными бриллиантами, Баджи сказала:

— Я рада, что мне не пришлось вынимать вещественные доказательства. Я даже не могу прочистить водосточный желоб из страха перед пауками и другими ползающими насекомыми.

На следующий день, поспав пять часов в комнате отдыха и переодевшись в костюм, который привезла в участок его жена Мария, Виктор Черненко завершил расследование, проведя тщательный обыск машины и квартиры Козмо Бедросяна и дома Фарли Рамсдейла.

Они нашли пистолет «лорсин» 380-го калибра, принадлежавший Козмо, и «рейвен», с которым Айлия ходила на ограбление банкомата. В доме Фарли нашли украденную почту, стеклянную трубку для курения и разный мусор, типичный для дома наркомана. Обнаружили несколько предметов женской одежды, но, судя по всему, компаньонка Фарли Рамсдейла исчезла.

Виктор с двумя детективами обошли все дома по обе стороны улицы, но не узнали ничего важного. Ближайший сосед, пожилой китаец, сообщил на едва понятном английском, что никогда не разговаривал с Фарли и никогда не видел его женщину. Соседка на другой стороне улицы, восьмидесятидвухлетняя румынка, сказала, что видела только, как мужчина и женщина поздно возвращались домой, но ее ночное зрение было таким слабым, что она ни в коем случае не узнала бы их при дневном свете.

Опрос других, в основном пожилых, жильцов улицы также не дал никаких результатов. Даже когда им показывали старый снимок Олив, сделанный при аресте, никто не признал в ней знакомую. Казалось, она была человеком, который незаметно жил на улицах Голливуда и так же незаметно умрет.

Прочитав в газетах новости о Фарли Рамсдейле и бойне в «ГУЛАГе», перепуганный Грегори Абрамян сразу после полудня позвонил в Голливудский участок и все рассказал. После этого звонка его кладбище автомобилей стало напоминать место преступления: его огородили лентами и прочесали криминалисты и детективы из управления полиции.

Грегори стоял перед своим офисом рядом с посаженным на цепь доберманом, который, несмотря на закованную в гипс заднюю лапу, злобно рычал, готовясь к драке и до смерти пугая каждого копа, подходившего хотя бы на десять метров.

В показаниях Грегори, занесенных в полицейский отчет, говорилось: «В тот вечер я просто пообещал Козмо отбуксировать „мазду“. Про ограбления ничего не знаю. Может быть, Козмо привел этого парня, Фарли, чтобы уничтожить „мазду“? Я так думаю, они собирались сжечь „мазду“, чтобы скрыть следы ограблений, но между ними что-то произошло. Они подрались и ранили моего Одара. А Козмо застрелил этого парня, Фарли. Я с ним не знаком. Не знаком и с русской женщиной, которую вы арестовали. Я знаю Козмо, потому что мы иногда встречаемся в одной армянской церкви. Я стараюсь быть другом для всех им мигрантов из Армении и быть — как у вас говорится? — быть достойным Америки».

В конце этого длинного дня Виктор Черненко воспроизвел запись допроса Айлии Росковой для лейтенанта детективов и обоих капитанов — зоны и участка. Айлия перестала говорить «нет», после того как на пол комнаты детективов упали бриллианты. Она добровольно достала оставшиеся камни в туалете Голливудского участка, где они были упакованы и зарегистрированы.

Айлии зачитали ее права на английском и на русском, и она подтвердила, что понимает их. Допрос о ее роли в обоих ограблениях был долгим и тщательным. Она утверждала, что находилась в рабстве у Козмо Бедросяна, называя себя психологической заложницей, жившей в вечном страхе перед ним.

Когда один из капитанов посмотрел на часы, Виктор перемотал пленку и нашел ту ее часть, которая имела отношение к последним кусочкам головоломки — Олив и деньгам из банкомата.

«Олив присутствовала при том, как Фарли шантажировал Козмо, — послышался голос Айлии. — Когда он пригрозил рассказать полиции об украденном письме. Но Олив, как говорится у вас, слабоумная. Ее мозг уничтожен наркотиками. Меня поразило, что у нее хватило ума найти деньги, которые оставил Козмо после ограбления банкомата. Я очень удивлена, что она смогла похитить деньги и раствориться в никуда».

Затем раздался голос Виктора: «Вы не допускаете возможности того, что Козмо что-то скрывал от вас? Может быть, он где-то спрятал деньги, потому что не хотел делиться с вами?»

После долгой паузы прозвучал сердитый голос Айлии: «Это невозможно!» Потом она, очевидно, поняла, что поставила под сомнение свой портрет рабыни, и добавила: «Ну конечно, я так боялась его, что могла ошибаться насчет того, что делает Козмо. Он намного умнее меня. И двуличнее».

Виктор выключил магнитофон и сказал, обращаясь к начальникам:

— По-моему, мы зашли в тупик. Думаю, Козмо Бедросян забрал деньги из-под дома Фарли Рамсдейла в тот вечер, когда его машину отвезли на кладбище автомобилей. Мне кажется, что он отдал деньги другу или, что более вероятно, женщине. Русская гордость Айлии Росковой не позволяет признать такую возможность, она не допускает, что у него могла быть любовница и он планировал бросить Айлию. Полагаю, что затем Козмо хотел солгать Дмитрию Зоткину, сказав, что Олив украла деньги, но Дмитрий был слишком умен, чтобы этому поверить. Именно поэтому и началась перестрелка.

— Пока что вы были правы, — сказал капитан зоны. — Так что же, по-вашему, случилось с Олив?

— Мне кажется, она испугалась Козмо Бедросяна и убежала от Фарли Рамсдейла. Очевидно, сейчас она живет с каким-нибудь другим наркоманом. Или просто на улице. Когда-нибудь мы найдем ее умершей от передозировки. По правде говоря, теперь она вряд ли представляет какую-либо ценность для этого расследования.

— Как вы считаете, мы когда-нибудь найдем деньги из банкомата? — спросил капитан участка.

— Мы знаем, что Козмо Бедросян любил русских женщин, — ответил Виктор. — Возможно, одна из них в этот момент делает покупки на Родео-драйв на эти деньги. Именно сейчас, когда мы разговариваем.

— Хорошо, закрываем это дело, — подвел итог капитан зоны. — Когда будете выступать перед журналистами, просто постарайтесь не упоминать пропавшие деньги. Все остальное идеально сходится.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Виктор Черненко. — Это единственная муха в котлете.

Глава 21

К середине июня жизнь в Голливудском участке вернулась в нормальное русло. Копы-серфингисты при первой же возможности смывались на пляж в Малибу. Б. М. Дрисколл страдал насморком и был уверен, что это сезонная аллергия. Бенни Брюстер уговорил Пророка поставить Б. М. Дрисколла напарником к одному из новоприбывших, который его не знал, и Пророк уступил. Фаусто Гамбоа и Баджи Полк стали отличной командой, особенно после того, как Баджи убедила Фаусто, что он должен обращаться с ней как с парнем. Желание Уэсли Драбба исполнилось: его перевели в отдел по борьбе с бандитизмом, и у него появилась возможность участвовать в жестких полицейских акциях. Из-за крайней необходимости Нейт Голливуд согласился временно поработать офицером-наставником у только что окончившего академию стажера, Марти Шоу, который изводил Нейта тем, что постоянно называл его «сэр».

Но больше всего копы радовались возвращению Мэг Такары. Пророк решил усадить Мэг за письменный стол на то время, пока у нее не улучшится зрение, и она согласилась. Теперь она носила очки и готовилась вскоре взять отпуск по болезни, поскольку ей предстояла очередная пластическая операция. Мэг очень хотелось опять надеть форму, и ей это разрешили. Она узнала, что ее собираются наградить медалью за доблесть, проявленную при расследовании ограбления ювелирного магазина, и сказала, что ее родители будут гордиться ею.

Она даже поблагодарила Капитана Смоллета за прекрасный букет роз, который он принес в больницу, и сказала, что он ее лучший друг. Капитан Смоллет покраснел.

Когда Мэг Такара встретилась с Баджи Полк, они обнялись. Баджи посмотрела на щеку Мэг с небольшим темным углублением в том месте, где ткани еще не полностью восстановились, и сказала:

— Ты самая эффектная девчонка, которая когда-либо ловила клиентов на Сансет-бульваре.

В самом конце июня детективы из отдела по расследованию убийств Энди Маккрей и Брент Хинкл, работая поздно вечером, арестовали стареющего актера. Тот зашел в кабинет своего агента, ударил его по голове копией «Оскара», которую использовал вместо пресс-папье, и пригрозил вернуться с ружьем.

Когда об этой истории услышал Нейт Голливуд, он сказал, что ни один состав присяжных, собранный из членов Гильдии актеров, не обвинит своего коллегу и, возможно, даже заставит агента купить актеру другого «Оскара».

Когда они уже собирались домой, в кабинет детективов вошел очень мрачный Пророк и сказал:

— Энди, зайди, пожалуйста, к капитану.

— Что случилось? — спросила она, входя за Пророком к капитану, где увидела сержанта-майора армии США, мнущего в руках пилотку. — Не-е-ет! — крикнула Энди.

Брент Хинкл, услышав ее крик, вбежал в кабинет.

— Он не убит! — поспешил сказать Пророк. — Он жив!

Пророк обнял Энди, усадил ее на стул и закрыл дверь.

Сержант-майор сказал:

— Детектив Маккрей, нам сообщили, что ваш сын Макс ранен. Я искренне сочувствую.

— Ранен, — сказала она, как будто впервые услышав это слово.

— Это не был придорожный фугас, это была засада. Огонь велся из автоматического оружия и минометов.

— О Боже! — произнесла она и заплакала.

— Он ранен в ногу. Боюсь, что он ее потеряет. — Потом торопливо добавил: — Но ниже колена. Это гораздо лучше.

— Гораздо лучше, — пробормотала Энди, едва слыша его слова и едва их понимая.

— Вашего сына доставили в Ландстульский региональный медицинский центр в Германии, а оттуда его самолетом переправят в Военно-медицинский центр имени Уолтера Рида в Вашингтоне.

Сержант-майор выразил благодарность от своего имени и от имени командования, предложил помощь и наговорил кучу других вещей. А она не понимала ни слова.

Когда он закончил, Энди поблагодарила его и вышла в коридор. Брент Хинкл, обняв ее, шепнул Пророку:

— Я отвезу ее домой.

В Голливуде в те дни не было более беспокойного домовладельца, чем Мейбл. Нужно было столько всего сделать, а в сутках было так мало часов.

Прежде всего она установила новую дверь. Это была красивая алюминиевая дверь, которая, как сказал мастер, прослужит ей до конца жизни. При этом он посмотрел на Мейбл, и она догадалась, о чем он подумал: «Она совершенно точно прослужит до конца твоей жизни».

Затем последовала покраска наружных стен, которая еще не была закончена. Из-за жары Мейбл приходилось держать окна открытыми, несмотря на ужасный запах краски. Но все это лишь добавляло ей возбуждения. Очень скоро начнут красить внутри, клеить обои в кухне и ванной. Мейбл подумывала, не купить ли пару кондиционеров, прежде чем начнется внутренняя покраска. Это было волнующее и захватывающее время.

За завтраком Мейбл сказала Олив:

— Ты сегодня пойдешь на встречу анонимных наркоманов?

— Конечно, — ответила Олив, все еще бледная от наркотической абстиненции.

— Я начала посещать встречи анонимных алкоголиков в шестьдесят два года, — сказала Мейбл. — После смерти мужа начала увлекаться выпивкой. С тех пор не пью. Там ты встретишь хороших людей, которые с удовольствием тебе помогут. Я уверена, что встречи анонимных наркоманов похожи на встречи анонимных алкоголиков, разница только в том, что принимаешь. Но у меня нет сомнений, что ты справишься. Ты сильная девочка, Олив. Только у тебя не было возможности это доказать.

— Со мной все будет в порядке, Мейбл, — пробормотала Олив, пытаясь доесть омлет.

Врач Мейбл сказал Олив, что ей нужно хорошо питаться, поэтому Мейбл не переставая готовила с тех самых пор, как девушка поселилась у нее. Мейбл видела, что Олив очень трудно избавиться от тяги к наркотикам, поэтому отвезла ее на автобусе к доктору, у которого лечилась на протяжении тридцати лет.

Доктор обследовал Олив и дал ей лекарство для снятия ломки, но сказал, что лучшее лечение — это здоровое питание и отказ от любых наркотиков в будущем.

Мейбл радовалась, наблюдая, как Олив съела кусочек омлета и откусила тост, запив его апельсиновым соком. Неделей раньше она была не способна даже на это.

— Дорогая, — сказала Мейбл, — мы можем сейчас поговорить о твоем будущем?

— Конечно, — ответила Олив, понимая, что впервые в жизни кто-то озаботился ее будущим. Она никогда не думала, что у нее есть будущее. Или богатое прошлое. Она всегда жила настоящим.

— Как только ты поправишься, я собираюсь оформить отказ от права на дом. Знаешь, что это такое?

— Нет.

— Я собираюсь передать тебе права на этот дом с условием, что я смогу жить в нем до конца своей жизни.

Олив смущенно посмотрела на Мейбл:

— Я не понимаю, что это значит.

— Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать после того, что ты мне дала, — сказала Мейбл. — Я хотела оставить дом Армии Спасения, чтобы он не достался государству. Ты ведь знаешь, что дом Фарли передадут государству? У него не было ни наследников, ни завещания, поэтому его заберет штат Калифорния. Думаю, что губернатор Шварценеггер и без того достаточно богат. Ему не нужен мой дом.

Олив явно не понимала, о чем говорит Мейбл.

— Мне — дом? — спросила она. — Вы отдаете мне свой дом?

— Я лишь прошу, чтобы ты заботилась обо мне как можно лучше и как можно дольше. Мы можем нанять сиделку, какую-нибудь филиппинку, чтобы она выполняла неприятные обязанности по уходу за мной, когда я дойду до такого состояния. Мне хотелось бы умереть дома. Думаю, мой доктор поможет. Он добрый и честный человек.

Неожиданно по щекам Олив потекли слезы, и она сказала:

— Я не хочу, чтобы вы умирали, Мейбл.

— Ну-ну, дорогая. — Мейбл похлопала Олив по руке. — Мои родители дожили почти до ста лет. Надеюсь, у меня еще осталось немного времени.

Олив встала, взяла салфетку из коробки, стоящей рядом с креслом Мейбл, и вернулась за стол, вытирая глаза.

— Я больше не пользуюсь этой глупой комнатой для шитья, — сказала Мейбл, — поэтому мы можем превратить ее в твою спальню. Мы ее замечательно отделаем. Там стоит хороший гардероб. Сходим в магазин и заполним его одеждой.

Олив посмотрела на Мейбл по-собачьи мягкими и преданными глазами и спросила:

— У меня будет своя спальня?

— Конечно, дорогая. Но разумеется, у нас будет общая ванная комната. Ты же не будешь возражать, если у тебя не будет отдельной ванной?

Олив хотела ответить, что за всю свою жизнь не имела отдельной ванной. Или собственной спальни. Но она была настолько ошеломлена, что не могла говорить. Она просто покачала головой.

Мейбл продолжала:

— Думаю, мы сейчас же купим надежный автомобиль. Ты ведь умеешь водить машину?

— О да, — кивнула Олив. — Я хорошо вожу.

— Как только купим машину, первым делом поедем на экскурсию на киностудию «Юниверсал». Ты когда-нибудь была на студии «Юниверсал»?

— Нет, — ответила Олив.

— Я тоже, — сказала Мейбл. — Но нам нужно купить складное инвалидное кресло. Не думаю, что выдержу долгую прогулку. Ты не будешь возражать, если тебе придется толкать меня в инвалидном кресле?

— Я сделаю для вас что угодно.

— У тебя есть водительские права?

— Нет. Когда меня арестовали за вождение в состоянии наркотического опьянения, права отобрали. Но я знаю одного хорошего парня по имени Фил, который сможет их сделать. Хотя это очень дорого. Двести долларов.

— Ничего, дорогая, — успокоила ее Мейбл. — У нас куча денег, поэтому мы купим для тебя права. Но когда-нибудь ты должна постараться получить настоящие. — Думая о водительских правах, Мейбл сказала: — Дорогая, мне кажется, что твое настоящее имя не Олив Ойл.

— Нет, это имя дал мне Фарли.

— Да, это на него похоже, — заметила Мейбл. — Каково же твое настоящее имя?

— Аделин Скалли. Но его никто не знает. Когда меня арестовали, я назвалась по-другому.

— Аделин! — воскликнула Мейбл. — «Милая Аделин». Когда я была девочкой, я часто пела эту песню. Мы получим права на это имя. С этого дня ты — Аделин. Какое красивое имя!

Именно в тот момент полосатая кошка Тилли, лежавшая на кофейном столике и ни разу не слышавшая плохого слова в свой адрес с тех пор, как ее спасла Мейбл, прикончила консервы с тунцом и с отвращением столкнула опустевшую банку на пол.

— Бог мой, — сказала Мейбл. — Тилли начинает сердиться. Надо открыть другую банку. В конце концов, если бы не Тилли, мы не смогли бы начать эту новую чудесную жизнь, не так ли?

— Да, — согласилась Аделин, улыбаясь Тилли.

— И никому об этом ни слова, Тилли. — Мейбл погрозила кошке пальцем.

— Я по-настоящему счастлива, Мейбл, — сказала Аделин.

Глядя на ее улыбку, Мейбл заметила:

— Аделин, у тебя такие красивые густые волосы. Держу пари, получится прекрасная прическа. Давай сходим пострижемся и сделаем маникюр. И не хочешь ли ты вставить зубы?

— О да! Мне очень хотелось бы вставить зубы.

— Об этом мы позаботимся в первую очередь, — улыбнулась Мейбл. — Мы купим тебе прекрасные новые зубы!

К началу нового месяца положение с распределением экипажей стало улучшаться. Зрение Мэг Такары быстро улучшалось, и Пророк был доволен. Он предполагал вскоре вернуть ее в патрульную службу.

Энди Маккрей провела неделю в Вашингтоне, где каждый день навещала своего сына в госпитале Уолтера Рида. Вернувшись в Голливуд, она заявила, что стала свидетелем такого мужества, которое нельзя передать словами, и что никогда больше не будет недооценивать поколение своего сына.

В мире нет хуже сплетников, чем полицейские. Не многие из них могут хранить тайны, поэтому по Голливудскому участку поползли слухи, что Энди Маккрей и Брент Хинкл собираются пожениться. Жалостливый Чарли немедленно прокомментировал это событие в своем стиле.

— Еще одна церемония обмена «браслетами», — заметил он, обращаясь к Виктору Черненко. — Сейчас они называют друг друга «рыбками» и «зайчиками», а через шесть месяцев вышибут друг другу мозги. Так всегда происходит в Голливуде.

Виктор был счастлив, узнав, что его признали лучшим детективом квартала в Голливудском участке, и не обратил никакого внимания на прозаические замечания Жалостливого Чарли. Он сам обожал такие проявления нежности.

В тот вечер, перед тем как пойти домой, он позвонил жене и сказал:

— Я так рад, моя рыбка. Хочет ли моя маленькая ласточка, чтобы я купил биг-маков и клубничного мороженого?

Глава 22

Приближался День независимости, и Пророк полагал, что вполне удачно расставил экипажи. Когда Фаусто и Баджи принесли на подпись рапорт, он сказал:

— Фаусто, пора сходить в этот новый мексиканский ресторанчик — как он называется?

— «Идальго», — ответил Фаусто.

— Я угощаю.

— Ты выиграл в лотерею?

— Пора отметить лето в Голливуде, — пояснил Пророк. — Летом я становлюсь великодушным.

Фаусто посмотрел на выпирающий живот Пророка и сказал:

— Понимаю, что ты имеешь в виду.

— Мне нужно доложить, — вмешалась Баджи и, повернувшись к Пророку, заявила: — Я позволяю ему съесть шесть буррито в неделю. Пять он уже съел, поэтому сегодня вечером получит только одно.

— Дай нам несколько минут, — попросил Фаусто. — Мне нужно поставить печать в рапорте.

Пророк был один, когда почувствовал боль в верхней части желудка. Опять чертова изжога. Ни с того ни с сего он начал потеть, ему не хватало воздуха. Он вышел в приемную, пройдя мимо фотографий погибших офицеров, чьи имена были высечены на Аллее Славы Голливудского участка.

Пророк взглянул на полную луну — «голливудскую луну», как он ее называл, — глубоко вздохнул через нос и выдохнул через рот. Но ему не стало лучше. Вдруг возникла боль в плече и спине.

К участку направлялась женщина с заявлением о краже велосипеда сына, когда по улице промчался мотоцикл. Она увидела, как Пророк схватился за грудь и рухнул на тротуар.

Женщина вбежала в участок с криком:

— Полисмена застрелили!

Фаусто чуть не сбил ее с ног, распахивая стеклянную дверь, и выскочил на улицу, за ним мчались Баджи и Мэг Такара, которая временно работала в приемной.

Фаусто перевернул Пророка на спину и сказал:

— Он не ранен.

Потом склонился над ним и начал массаж сердца. Баджи подняла подбородок Пророка, зажала пальцами ноздри и стала делать искусственное дыхание «рот в рот», в то время как Мэг вызывала «скорую помощь». Из участка выбежали несколько копов и остановились, наблюдая.

— Давай, Мерв! — кричал Фаусто, продолжая нажимать на грудь Пророка. — Возвращайся к нам!

«Скорая помощь» прибыла быстро, но это уже ничего не могло изменить. Баджи и Мэг плакали, когда медики грузили носилки с Пророком. Фаусто повернулся, оттолкнул с дороги двух полицейских ночной смены и, ничего не видя перед собой, побрел к автостоянке.

Через неделю на инструктаже лейтенант сказал смене:

— У Пророка не будет обычных похорон. В его завещании оговорено другое.

— Ему нужно вырезать звезду на Аллее, — предложил Капитан Смоллет.

Лейтенант ответил:

— Звезды положены только сотрудникам Голливудского участка, убитым при исполнении обязанностей.

— Он был убит при исполнении обязанностей, — сказал Нейт Голливуд. — Он прослужил здесь сорок шесть лет. Это его и убило.

— Как насчет особой звезды для Пророка? — сказала Мэг Такара.

— Мне нужно поговорить с капитаном, — пробормотал лейтенант.

— Если кто и заслуживает звезды, — вставил Бенни Брюстер, — так это Пророк.

— Как же без похорон? — спросил Капитан Сильвер. — Мы должны что-нибудь для него сделать, лейтенант.

Б. М. Дрисколл напомнил:

— Пророк всегда говорил, что останется на работе, пока не умрет его бывшая жена, чтобы ей не досталась его пенсия. Как насчет нее? У них есть дети, которые могут захотеть устроить похороны?

Лейтенанту надоело это обсуждение, и он сказал:

— Ничем не могу помочь. Мне передали, что он распорядился по-другому. Все свое имущество он оставил Мемориальному фонду полиции Лос-Анджелеса, на стипендии. Это все, что я знаю.

Тогда встал Фаусто Гамбоа. Он заговорил на инструктаже впервые за все тридцать четыре года работы в полиции.

— Пророк не хотел, чтобы из его похорон устроили зрелище. Я это точно знаю. Как-то вечером много лет назад мы разговаривали об этом, когда поддавали у Дерева.

— А что скажет об этом его бывшая жена? — поинтересовался Б. М. Дрисколл.

— Не было никакой бывшей жены, — ответил Фаусто. — Это было лишь оправдание его сумасшедшего желания оставаться на этой работе. И если бы Пророк продолжал жить, начальству пришлось бы сорвать значок с его груди, чтобы от него избавиться. Ему было шестьдесят девять лет, он наслаждался жизнью и делал добро. Но теперь его смена закончилась.

— У него остался… хоть кто-нибудь? — спросила Мэг.

— Конечно, остался, — ответил Фаусто. — У него остались все вы. Его женой была Работа, а детьми — вы. Вы и те, кто был перед вами.

В комнате повисло молчание. Наконец Нейт Голливуд произнес:

— Разве мы не можем ничего сделать? В память о нем.

Немного подумав, Фаусто ответил дрогнувшим голосом:

— Да, можем. Помните, что он говорил про нашу работу? Пророк всегда утверждал, что в жизни нет ничего увлекательнее, чем настоящая полицейская работа. Поэтому сегодня вечером идите на улицы и работайте.

Как только на Голливуд опустилась ночь, экипаж «6-Х-76» отправился выполнять секретную миссию, о которой не знал никто в Голливудском участке. Фаусто и Баджи молчали, пока машина взбиралась вверх по Голливуд-Хиллз, направляясь к Маунт-Ли. Наконец она затормозила перед закрытыми воротами и остановилась.

Фаусто отпер ворота со словами:

— Мне пришлось расписаться чуть ли не кровью, чтобы смотритель парка дал ключ.

Баджи повела машину по парку и остановилась только тогда, когда дорожка для пожарных автомобилей окончательно сузилась. Вокруг стояла тишина — только стрекотали цикады да снизу доносился едва слышный шум автомобильного движения.

Баджи с Фаусто вышли из машины и открыли багажник. Фаусто достал из своей походной сумки погребальную урну.

Баджи шла впереди, освещая дорогу фонариком, который совсем не был нужен под светом полной луны. Наконец они оказались у основания ярко освещенных букв высотой с четырехэтажный дом.

Баджи взглянула наверх, на гигантскую, уходящую ввысь «Н», и сказала:

— Осторожней, Фаусто. Почему бы тебе не позволить сделать это мне?

— Это моя работа, — ответил Фаусто. — Мы были друзьями больше тридцати лет.

Земля вокруг буквы «Г» заметно осыпалась, поэтому они подошли к центру, к «И», где она была нетронутой.

Лестница стояла на месте, рядом с подмостками, и когда Фаусто взобрался до середины, Баджи крикнула:

— Хватит!

Но он карабкался дальше, пыхтя и отдуваясь, пока не добрался до самой вершины. А поднявшись, осторожно вскрыл урну и перевернул ее вверх дном со словами:

— Ты вечный коп, Мерв. Скоро увидимся.

И прах Пророка под магическим белым светом услужливой голливудской луны унесло ветерком в теплую летнюю ночь, освещаемую многометровой надписью «Голливуд».

Когда они, завершив миссию, вернулись на улицы города, Баджи первой нарушила молчание:

— Я собиралась приготовить на обед индюшку. Не хочешь прийти в гости и познакомиться с Кейти? Я сфотографирую, как ты дышишь на нее буррито. Можно купить небольшую птицу — как раз для нас с тобой и мамы.

— Я проверю свое расписание, — ответил Фаусто. — Может быть, смогу выкроить время.

Баджи добавила:

— Отец умер три года назад, но мама не встречается с мужчинами, поэтому тебе вряд ли удастся ее закадрить.

— Ну да, конечно, — отозвался Фаусто. — Можно подумать, что я кадрю старушек.

— Эта старушка почти на десять лет моложе тебя, приятель.

— Да? — Фаусто приподнял правую бровь. — А как она выглядит?

— Ну, Марти, — сказал Нейт Голливуд своему младшему напарнику, — сегодня мы будем заниматься настоящей увлекательной полицейской работой. Ты готов?

— Да, сэр, — ответил новичок.

— Черт возьми, Марти, — поморщился Нейт, — прибереги свое «сэр» для инструктора по военному делу, которым, вероятно, окажется наркоман в военной форме, насмотревшийся фильмов про войну! А я смотрел мюзиклы с Фредом Астером и Джином Келли. Меня зовут Нейт. Запомнил?

— Хорошо, Нейт. Извини.

— Кстати, ты любишь кино?

— Да… Нейт.

— Твой отец, случайно, не из богатых?

— Нет, — ответил Марти.

— Ну ладно. Все равно мой предыдущий напарник не помог мне, хоть и был богатым.

На бульваре толпился народ. Молодой коп повернулся к Нейту:

— Сэр… то есть Нейт, напротив «Китайского театра Граумана» буянит какой-то сумасшедший.

Не оборачиваясь, Нейт спросил:

— Что он делает?

— Размахивает руками и кричит на прохожих.

— В Голливуде это называется общением, — объяснил Нейт. — В наши дни трудно отличить обычных психов от людей, разговаривающих по сотовому. — Но потом он взглянул в сторону знаменитого кинотеатра, увидел того, кто буянил, и усмехнулся: — Ага! Этот мужик — известный нарушитель общественного порядка. Наверное, нам стоит поговорить с ним.

Нейт остановил машину в красной зоне и обратился к напарнику:

— Марти, сейчас ты войдешь с ним в контакт, а я буду прикрывать. Останусь в машине и посмотрю, как ты с ним справишься. Как думаешь, сможешь?

— Конечно, Нейт, — с энтузиазмом ответил Марти, выбираясь из автомобиля. Он взял дубинку и надел латексные перчатки.

Психованный мужик, размахивающий руками, увидел, что к нему направляется молодой коп, и перестал кричать. Он расставил ноги пошире и ждал.

Марти Шоу помнил из учебного курса, что к душевнобольным лучше обращаться по имени, поэтому на секунду остановился и спросил у Нейта:

— Вы, случайно, не помните, как его зовут?

— Фамилию не помню, — ответил Нейт Голливуд. — Но все называют его Эл. Неприкасаемый Эл.

От автора

Особая благодарность за потрясающие полицейские истории офицерам Управления полиции Лос-Анджелеса Чейту Асванонде, Матту Бенниуорту, Майклу Берчему, Уэнди Берндт, Вики Байнум, Элизабет Эступиньян, Лоре Эванс, Хедер Гари, Бретту Гудкину, Чаку Генри, Крейгу Херрону, Джеку Херрону, Брайану Хосподару, Энди Хадлетту, Джеффу Инджоллсу, Рику Джексону, Деннису Килколну, Элу Лопесу, Тиму Марсиа, Кэти Маканани, Роджеру Мэрфи, Биллу Пеку, Майку Портеру, Розе Редшоу, Тому Редшоу, Дэйву Синглеру, Биллу Солли, Оливии Спиндоле и Джо Витти.

Хочу также от всей души поблагодарить офицеров Управления полиции Сан-Диего Марка Амансио, Пита Амансио, Андре Брауна, Бретта Беркетта, Лори Кэрнкросс, Блейна Фергюсона, Пита Гриффина, Майка Гутьерреса, Ванессу Холланд, Джерри Крамера, Чарлза Лара, Вика Морела, Тони Пуэнте, Энди Риоса, Стива Робинсона, Стива Слоуна, Эллиота Счастны, Алекса Свиридова, Дона Уоткинса и Джо Уинни.

Кроме того, большое спасибо сотрудникам Управления полиции Палм-Спрингс Дейву Костелло, Дону Догерти, Стиву Дугласу, Митчу Спайку и специальным агентам Федерального бюро расследований Мэтту Десарно и Джеку Келли.

Отдельная благодарность писателю Джеймсу Эллрою за уговоры вернуться к истокам — Управлению полиции Лос-Анджелеса.

Примечания

1

Кинотеатр в Голливуде, одна из его достопримечательностей. Рядом с ним находится легендарная Аллея Славы, на которой оставили отпечатки своих ног и рук свыше 200 кинозвезд.

2

Джонни Кохран-младший (1937–2005) — известный адвокат, защищавший знаменитого убийцу О. Дж. Симпсона, певца Майкла Джексона, Родни Кинга и др.

3

Имеется в виду надувной спасательный жилет. Назван по имени кинозвезды, писательницы, сценаристки и секс-символа Мэй Уэст (1893–1980), славившейся пышным бюстом.

4

Город в штате Канзас. В конце XIX века был известен своими порядками, основанными на «законе револьвера».

Content

Джозеф Уэмбо
Голливудский участок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

От автора

Примечания