Мария Александрова

ОКО ЗА ОКО

Пролог

Легенда о перстне

В давние времена в городе Константинополе жил человек. Слыл он великим мастером ювелирных дел. Не было ему равных в этом не только в Константинополе, но и по всей Византии. Делал мастер перстни, браслеты и ожерелья и тем зарабатывал немалые деньги.

Всего было в достатке у ювелира, не было у него только семьи. Жил он одинокой холостяцкой жизнью, а годы шли, и был он уже не молод.

Но вот однажды встретил мастер девушку, прекрасную, как сама любовь. Воспылал к ней страстью ювелир, и девушка, как это не удивительно, ответила ему взаимностью. Ювелир женился на ней — препятствий к этому никаких не возникло — и стал жить семейной жизнью.

Только после свадьбы понял мастер, что многое не разглядел в характере своей красавицы-жены. Оказалось, что под ангельским личиком скрывается дьявольский нрав. Но мастер все равно продолжал любить свою жену, а потому прощал ей все злобные выходки, принимая ее такой, какая она есть.

Время шло. Ювелир делал свои украшения, предоставив молодой жене полную свободу действий. Та занималась исключительно самой собой, не прилагая ни малейших усилий к тому, чтобы сделать счастливым мужа.

Однажды жена все же подарила мастеру радостную весть, сказав, что она беременна. В положенный срок на белый свет родилась девочка. Семейная жизнь начала потихоньку входить в спокойное русло. Конечно, примером добродетели жена мастера не стала, но и откровенно злобных выходок себе уже не позволяла.

На самом деле причиной этому было не рождение дочери и не изменения, произошедшие в характере жены. Ювелир и не догадывался, что его жена, уезжая на несколько дней, вовсе не гостит у родителей, как она обычно говорила, а принимает участие в служениях, противных Богу, т. е. в черных мессах.

Годы все шли и шли, мастер по-прежнему ни о чем не догадывался. Его только удивляло, что жена никогда не берет дочь с собой погостить у родных. Однако та всегда отговаривалась тем, что отец не может простить ее за то, что она подарила ему внучку, а не внука, и девочку видеть не хочет. Ювелир изумлялся стойкой неприязни свекра, но вслух ничего не говорил. Он-то любил свое единственное дитя до самозабвения.

Дочь подросла и стала писаной красавицей, не уступающей в красоте матери, лишь душа у нее была светлая, как у настоящего ангела, сошедшего с неба для того, чтобы спасти нашу грешную землю.

Но вот, однажды жена внезапно выразила желание взять девушку с собой. Та с радостью согласилась. Вернулась жена через месяц. Обливаясь слезами, поведала она мастеру о том, что их единственная дочь скончалась от болотной лихорадки по приезде к родственникам.

Ювелир был безутешен, но ни на минуту не усомнился в правдивости слов жены, только лишь изъявил желание как можно скорее посетить могилу дочери. Жена не сопротивлялась открыто, но каждый раз находила все новые поводы для того, чтобы отложить поездку.

Наконец ювелир заподозрил неладное и, не сказав жене ни слова, сам поехал к ее родителям. Каково же было его недоумение, когда он обнаружил, что родители жены скончались несколько лет назад. Сначала он не поверил этому, но сам посетил кладбище и нашел их могилы. Могилы же дочери ему найти так и не удалось.

Вернувшись домой, ювелир не сказал жене ни слова о том, где он был и что обнаружил. Та, испугавшаяся сначала, постепенно успокоилась и пришла к выводу, что ее супруг ездил по каким-то своим делам.

Ювелир начал следить за женой. Когда она очередной раз собралась ехать к родителям, он сказался больным и по этой причине отказался ехать с ней, проведать могилу дочери. Жена уехала, а он последовал за ней, стремясь докопаться до разгадки зловещей тайны.

Мастер прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть, как участники черной мессы приносят в жертву сатане молодую девушку. Это была уже не дочь ювелира, но тот проник в суть происходящего.

В следующий раз черная месса была прервана в самом разгаре появлением священников. Жену ювелира, по его просьбе, не предали смерти, как остальных участников преступных деяний, а привезли в монастырь, дабы изгнать из нее демона.

Ритуал был проделан со всей тщательностью, и, наконец, душа ее очистилась от скверны. Сразу же после того, как дьявол был изгнан, жена мастера скончалась.

Отпускать демона бродить по земле было бы весьма неосмотрительно, но погубить его было невозможно. Потому решили заточить демона, чтобы не мог он навредить людям. Для этого ювелир изготовил кольцо — простенький серебряный перстень с черным опалом. В него-то стараниями монахов и был загнан демон.

Когда изготовлялся перстень, монах наложил на него заклятье.

Он понимал, что когда-нибудь, несмотря на все старания монахов, перстень может попасть в чужие руки. Поэтому бывший ювелир постарался как можно более обезопасить проклятое украшение. Естественно, сделать его совсем безобидной побрякушкой ювелир не мог, но подчинить — в некоторой степени — демона, таящегося в кольце, воле его владельца, было монахам под силу.

На перстень наложили заклятье, по которому демон не мог вредить своему хозяину, но помогал ему во всем. Освободиться от власти хозяина демон мог лишь в том случае, если его владелец совершит три проступка, которые разрушат чары. Для того чтобы выпустить демона на свободу, владелец перстня должен был стать причиной смерти женщины, лжесвидетельствовать и лишить ребенка куска хлеба. После этого демон будет волен расправиться с ним, и ничто не станет ему в этом преградой.

Монахи не думали, что перстень еще когда-нибудь окажется в руках кого-нибудь из мирских людей. Мастер, постригшись, остался в монастыре и всегда носил перстень на левой руке как напоминание о своей неосмотрительности и постигшем его горе. Он завещал похоронить зловещее кольцо вместе с ним, тем самым навсегда избавив людей от напасти, но судьба распорядилась иначе.

Однажды мастер отправился с неким поручением в соседний монастырь. По пути на него напали разбойники. Ювелира убили, сняли с шеи золотой крест, а с пальца — дешевое серебряное кольцо с черным опалом. С тех пор проклятый камень начал странствовать по свету, принося людям горе.

Глава 1

Ослепительное утреннее солнце, после затянувшейся непогоды наконец вновь предстало пред жителями Углича во всем своем великолепии, щедро одаривая долгожданными лучами, словно последней милостью, около двухсот человек, находящихся на главной площади града, половине из которых в этот майский денек предстояло проститься с жизнью.

У Ярослава, протискивавшегося сквозь многочисленную толпу праздных зевак, от яркого блеска и мелькавших пред ним лиц нестерпимо ломило глаза, на которых и без того застыли еле сдерживаемые слезы.

Пробираться к центру площади с каждым шагом становилось все труднее и труднее, и вскоре Ярославу пришлось остановиться, натолкнувшись на непреодолимое препятствие. Прижавшись друг к другу настолько тесно, что затылком ощущалось чужое дыхание, люди плотным кольцом окружили место казни, и прекративший свое движение Ярослав мгновенно стал частью этой непроходимой живой стены.

Волнение, охватившее казавшееся безбрежным людское море, постепенно нарастало, однако Ярослав уже не замечал бурлящей вокруг него многотысячной толпы. До рези в глазах, пытаясь найти знакомые лица, всматривался он в то самое место на площади, где с минуты на минуту должна была произойти расправа доселе невиданного для мирного града размаха.

Гражданам Углича предстояло поплатиться за преданность юному царевичу Дмитрию, который, по тайному приказу Бориса Годунова, был зарезан Михаилом Битяговским. Угличане, гордившиеся выпавшей их городу честью воспитывать будущего самодержца, в праведном гневе растерзали убийцу и его сообщников.

Земля Российская тут же стала полниться слухами о причастности Годунова к смерти царевича, и тот, желая снять с себя все подозрения, решил уничтожить не только участвовавших в расправе над Битяговским, но и всех свидетелей кровавого дела. Под горячую руку Бориса попали как участвовавшие в убийстве Битяговского, так и ни в чем не повинные люди…

Там, куда, щурясь, так старательно вглядывался Ярослав, наконец показалось какое-то движение, и шумевшая все утро толпа, как по приказу, притихла. В полнейшей тишине слова читавшего указ звучали отрывисто, словно удары большого молота, и под каждым взмахом этого орудия погибала чья-то жизнь.

— …Егоркин Евдоким, Евсеев Иван, Евсеев Никита, Евсеев Николай, Зиновьев Павел… — оглашал список приговоренных к смертной казни читавший, и с трижды прозвучавшей фамилией пропала последняя надежда Ярослава на то, что его семья останется в живых.

Волна неописуемой горечи, обиды на весь белый свет накатила на Ярослава, пока стрельцы закидывали петли на шеи его отца и братьев, и сквозь навернувшиеся на глаза слезы, которые уже не было никаких сил сдерживать, он почти не видел, как встрепенулись и вместе с последними вздохами навеки замерли тела его родных.

Ярослав, единственный из оставшихся в живых в семье Евсеевых, не стал дожидаться, когда снимут тела. В отчаянии расталкивая окружавших, осыпаемый с разных сторон всевозможной бранью, он изо всех сил начал выбираться из толпы.

Когда наконец для обессиленного Ярослава место казни осталось далеко позади, он привычной дорогой, которая из-за бывшей в самом разгаре казни теперь пустовала, направился к своему другу Дмитрию. Однако задолго до того, когда стала видна усадьба Ефимовых, Ярослав нос к носу столкнулся с Димкой, который стремительно вынырнул из-за поворота.

— Ярыш! И где тебя черти носят! — выплеснул на Евсеева свое возмущение Димка, однако, заметив еще не высохшие на его лице слезы, смягчился. Беря друга под руку, он уже более мягко продолжал:

— Я же тебя просил не ходить туда… И вообще, как ты только узнал?

— Так, — Ярослав прижал руку к сердцу и, опустив глаза, тихо добавил. — Их больше нет…

Дмитрий даже не нашелся, что на это ответить, и между друзьями повисло тягостное молчание.

— Ты что-то хотел мне сказать? — первым нарушил тишину Ярослав.

— Да, знаешь, а ведь пока ты был… — Димка замялся, — ну пока ты был там, тобой интересовались, так что благодари Бога, что никто не додумался искать тебя здесь.

— Кто обо мне спрашивал? — брови Ярослава удивленно поднялись.

— Люди Салтыкова.

— Глеба?

— Угу, — кивнул Димка. — Ты его знаешь?

— Я-то — нет, но зато его прекрасно знал мой отец, — усмехнулся Евсеев.

— Я зря переживал? — не понял тона Ярослава Дмитрий.

— Нет, не зря. Кажется, теперь переживать придется мне. Сколько я себя помню, у Глеба с моим отцом тяжба.

— Твой отец ее выиграл?

— Нет, — возразил Ярослав, — они, наверное, уже лет десять воду в ступе толкли. Все уже давно привыкли, что земли за Ровным так до сих пор остаются без хозяина.

— Хочешь сказать, что в землях этих особой надобности никому не было? Десять лет — немалый срок, уже давно кто-то должен был прибрать их к рукам.

— Напротив, потому и Глеб, и мой отец так до сих пор и не могли их поделить. Зато теперь-то уж точно у ровенцев появится хозяин, потому и искали меня люди Глеба.

Размышляя вслух, как будто говорил сам с собой, а не рассказывал другу, Ярослав продолжал, все более и более хмурясь с каждым словом:

— Если я останусь в живых, то рано или поздно вновь смогу затеять тяжбу. Со смертью же всех претендующих на земли с одной стороны, весь удел беспрепятственно отходит другой…

Лицо Евсеева перекосилось от внезапной догадки, и, с силой пнув подвернувшийся под ноги камень, Ярослав прошипел, словно ядовитый змей:

— Сволочь…

— Хочешь сказать, он воспользуется тем, что ты остался один?

— Ну и тупой же ты стал, Димка! — не выдержал Евсеев. — Это ж надо придумать — воспользуется! Да я голову могу на отсечение дать, что сегодняшняя казнь отца и братьев — Глебовых рук дело!

— Нет, все-таки как же он хитро придумал! — не унимался Ярослав. — Никому ведь никогда и в голову не придет обвинить Салтыкова в их смерти — приказ Годунова, и баста! Вот только одного Глеб не рассчитал: что меня в доме не будет. То-то он рвет и мечет нынче, — впервые за сегодняшний день улыбнулся Ярослав.

— Чему же ты радуешься? — глядя на улыбку друга, спросил Дмитрий. — Он ведь тебя теперь в покое не оставит.

«Нет, это я его в покое не оставлю», — подумал Евсеев, и все самое страшное, что только может скрываться в самых дальних уголках человеческой души, всколыхнулось в душе Ярослава. Однако, сумев пережить самое худшее, что только могло случиться, Евсееву не составило труда подавить злобу.

— Скрыться тебе нужно, вот что я скажу, — посоветовал другу Ефимов. — Пошли ко мне. Кажется, никто не знает, что мы с тобой знакомы.

— Пока не знает, — уточнил Ярослав.

— Если ты хоть иногда будешь со мной соглашаться и прислушиваться к моему мнению, то никто и не узнает, — слегка обиженно возразил ему Дмитрий.

— А как же твое многочисленное семейство? Не думаю, что оно будет в восторге от такого гостя.

— А ты думаешь, я тебя со своими сестрами знакомить иду? — рассмеялся Димка. — Вот уж не дождешься, я ведь тебя как облупленного знаю.

— Хочешь сказать, мне с лошадками придется обниматься? — и на этот раз рассмеялся Ярослав, который от привычного шутливого тона их бесед наконец пришел в себя.

— А ты хочешь сказать, — возразил Димка, — что у тебя есть выбор? — И, когда поравнялись с усадьбой, не удержавшись, добавил, — если будешь вести себя тихо, так и быть, к лошадкам и прочим тварям тебя не отправлю.

Однако, вопреки ожиданию Ярослава, Ефимов как будто и знать не знал, чья это усадьба, с равнодушным видом провел друга мимо. Завернувши за угол, Димка медленно шел вдоль высокого забора, примерно в середине остановился и, взявши из него ничем не отличавшуюся от других доску, вынул ее, затем взялся за другую, и через пару мгновений в заборе образовалась дыра, в которую с успехом могли пробраться люди и не отличавшиеся такой стройностью, как Ярослав и Дмитрий.

Нырнув в эту самую дыру, Ярослав оказался позади какой-то дворовой постройки, и из-за исходившего оттуда запаха Евсеев грешным делом и правда подумал, что Димка оставит ночевать его в конюшне. Однако Евсееву повезло: задами каких-то построек, незаметно, с другого входа, они пробрались в ту часть усадьбы, где обитала прислуга.

Не успев прикрыть дверь, Ефимов прямо-таки впихнул Ярослава в ближайшую каморку, где, как догадался Евсеев, обитала только одна служанка. Усадив Ярослава на лавку, Дмитрий с напряженным лицом замер у двери.

А сделал он это вовсе не напрасно: не успели оба друга отдышаться, как послышались чьи-то шаги, и на пороге появилась довольно милая девица. Не ожидая здесь кого-то встретить, она в испуге попыталась издать один из тех душераздирающих криков, на который наверняка бы сбежалась вся усадьба, во всяком случае, та половина, где проживала прислуга, точно.

По всей видимости, Димка хорошо знал норов всех служанок, оттого с проворностью, которой мог бы позавидовать любой дворовый мальчишка, крепко зажал девке рот.

— Тихо, Ульяна, не шуми, не черти щекочут, — привыкнув всегда подшучивать, попытался угомонить ее Дмитрий и отпустил, только когда девка пришла в себя.

— Ну и напугал же ты меня! — со все еще бьющимся сердцем, пытаясь не переходить на крик, воскликнула Ульяна и только тогда заметила, что в каморке они не одни.

— Слушай, Уленька, — поняв удивление девки, обратился к ней Ефимов, — помощь мне твоя нужна. Моему другу, Ярославу, — указывая на Евсеева, объяснял Димка, — нужно немного пожить где-то…

— И местом его приюта ты выбрал мою скромную каморку! — перебила его Ульяна, которая, похоже, была не в духе.

— Я всегда считал тебя девкой сметливой, да догадливой, — умасливая ее, сказал Димка.

— Уста-то у тебя медовые, да только нрав тяжелый! — вздохнула Ульяна. — Вот и теперь, поди, сперва приятеля ко мне поселишь, а потом в моей скромности, да добродетели сомневаться станешь.

— Если бы я в ней сомневался, то уж явно не стал бы селить Димку в столь близком от тебя соседстве, — оправдался Ефимов и со всей строгостью, на которую только был способен, добавил. — Хочешь ты этого или нет, но Ярослав будет здесь жить, и никто не должен об этом знать.

— Хорошо, — согласилась Ульяна. Была она чуть обижена, поскольку, никогда ранее не разговаривал с ней Димка подобным тоном. — Только запомни, боярин ты мой дорогой, если что приключится вдруг, то помни, что ты сам привел сюда Ярослава, а я долго и упорно отказывалась.

— Приюти гостя, Ульяна, — словно не замечая ее последних слов, вновь приказал челядинке Дмитрий, — да не докучай сегодня расспросами. — На его лице застыло трудноописуемое выражение, видимо, созданное Ефимовым для придания своим словам большей значимости.

Затем, обращаясь уже к Евсееву, Дмитрий попросил друга:

— Ярыш, хотя бы на этот раз ты никуда не отправишься без моего ведома? Если вдруг что-то затеешь или нужно будет срочно меня увидеть, скажи Ульяне — она меня найдет. Да и со всем прочим тоже обращайся к Уле — ей можно доверять. А я покуда пойду — есть одно дельце, зайду вечером, расскажу.

И, уходя, уже на пороге, Димка вновь обратился к другу:

— Надеюсь, не придется мне жалеть о том, что привел я тебя к Уленьке?

— Будь уверен, — усмехнулся Ярослав, — я не хочу к лошадкам.

Глава 2

Несмотря на обиду, Ульяна верно выполнила все пожелания Дмитрия, и даже придирчивому гостю не на что было пожаловаться. Уля не то что не докучала Евсееву расспросами, за все то время, которое они пробыли вместе, она так и не заговорила с Ярославом, не считая пары слов о том, где Евсееву предстоит спать и хочет ли он чего-нибудь отведать. Позже, убедившись, что гость не собирается никуда направляться и ему уже ничего не понадобится, Ульяна со спокойной душой покинула каморку, и Ярослав вновь остался один.

В темной комнатушке, в которую не доносились никакие звуки, Ярослав, предаваясь самым безрадостным мыслям, с особенной остротой ощутил свое одиночество; он еще не знал, что с сегодняшнего дня это чувство уже никогда его не покинет.

Последний ребенок в семье Евсеевых, Ярослав и без того был обижен судьбой. Его мать умерла почти сразу после рождения, а бабушка, едва он подрос, отправилась вслед за ней, так что, не имея ни теток, ни сестер, Ярослав был лишен той необходимой для каждого женской ласки, отсутствие которой в детстве человек ощущает на протяжении всей жизни.

Отец Ярослава, думский боярин Иван Евсеев, был известным, влиятельным человеком в Угличе, но потому и слишком занятым — у него никогда не находилось достаточно времени для семьи. И если старшие братья Ярослава воспитывались еще в те времена, когда Иван не пропадал с утра до вечера в Думе и не был вечно озабочен тяжбой с Глебом Салтыковым, то Ярослав как раз остался и без должного внимания со стороны отца.

Несмотря на это, а, может быть, наоборот, именно поэтому, Ярослав горячо любил и отца, и братьев, так что потеря семьи была для него тяжким ударом. Кроме того, с их смертью восемнадцатилетний Ярослав лишился всех близких людей.

В страшных муках напрягал он память, пытаясь вспомнить хоть кого-нибудь из родственников, но напрасно: отец никогда не распространялся о родне, и ни разу в их доме не было людей, которые бы были ему близки по крови.

Вот только бабушка однажды обмолвилась о предках всей семьи Евсеевых: словно сказку, рассказывала она своему любимому внучку одну красивую историю, которая до глубины души поразила маленького Ярыша.

Ярослав уж давно не помнил тех звучных фраз и красивых описаний, которыми изобиловал рассказ бабули, но смысл сказанного помнил и сейчас: давным-давно, вместе с Рюриком, из варяжских земель прибыл на Русь предок их славного рода, явившего этому свету не одно поколение храбрых воинов…

И кто бы мог подумать, что придет время, когда, вспоминая этот рассказ, Ярославу придется пожалеть о том, что он его услышал! Какое же горькое сожаление испытывал сейчас единственный из всех Евсеевых, оставшийся в живых, за то, что не догадался попросить бабулю продолжить рассказ, за то, что так ни разу и не поинтересовался, в каких городах, по каким землям разбросаны люди, в чьих жилах тоже течет варяжская кровь. Со смертью бабушки и отца разве что Господь сможет подсказать, где Ярославу искать родственников…

Убедившись в том, что поиски родни никогда не увенчаются успехом, Ярослав решил никогда не заниматься этим бесполезным делом, и его мысли сами собой плавно перетекли совсем в другое русло.

Пора было задуматься о том, что же делать дальше. Ярослав не только остался без родных: все имущество Евсеевых, исключая разве что те самые треклятые Ровенские земли, было изъято в пользу государства, потому-то Ярослав возвращался с казни отнюдь не в родовое гнездо. А теперь, вдобавок ко всем несчастьям, ему еще приходилось скрываться от людей Салтыкова.

В том, что смерть его близких — дело рук Глеба, Евсеев перестал сомневаться в тот самый миг, как только узнал, что его ищут. «Хорошенькое же у меня положение, — думалось Ярославу, — ни родных, ни имущества, да еще и Салтыков ночами не спит, не зная, где меня искать и как получше извести!»

Евсеев до сих пор удивлялся, что, всегда находя общий язык с родителем, в день смерти царевича Дмитрия его угораздило повздорить с отцом и налакаться у Димки. Ведь стоило тогда Ярославу проявить чуть меньше упрямства и не уйти из дому, как вместо трех Евсеевых повесили бы четверых.

Чудом оставшись в живых, Ярослав теперь менее всего хотел расставаться с жизнью, тем более, когда еще оставалась надежда — ведь где-то совсем рядом ждала его голубоглазая Елена, с родителями которой уже оговорен был день свадьбы…

Однако переживания этого ставшего для Ярослава роковым дня вскоре дали о себе знать, и в мыслях о милой сердцу Елене Ярослав наконец попался в цепкие объятья сна.

Димка, заботясь о друге, хотя и пообещал прийти, не стал беспокоить Ярослава, смекнув, что Евсееву необходимо отдохнуть, и решил появиться на следующее утро. Но случай распорядился иначе, и Ефимов увидел друга лишь к вечеру.

Ярослав, увидевший Дмитрия, с перекошенным лицом появившегося на пороге каморки, от всей души рассмеялся:

— Димка, ты что, жабу проглотил?

Но Димка ничего не ответил — застав Ярослава в хорошем настроении, он никак не мог решиться сообщить другу весть, которая вызвала на его лице столь выразительную гримасу, и Ярослав, не услышав от Ефимова ответной колкости, забеспокоился.

— Ну, что на этот раз? Говори напрямик, не томи, хуже все равно не будет… — с этими словами Ярослав, вплотную подойдя к Димке, наградил его одним из тех своих взглядов, под которым Ефимов всегда робел.

Дмитрий, зная, что Ярослав все еще смотрит на него, опустил глаза, чувствуя, что теперь ему не удастся отвертеться, собирался с силами.

Прекрасно зная, что Ярослав не спускает с него глаз, Димка наконец выдавил:

— Ну… э-э-э, знаешь, Елена Авдеева замуж выходит.

— Не может быть… Разве я не говорил, что в августе у нас свадьба? — смутился Ярослав, подумав, что перешел дорогу другу. — Вот уж не думал, что ты на нее тоже глаз положил.

От этих слов Ефимов покраснел еще больше, но решил довести дело до конца:

— Да нет, не я на нее глаз положил, а Сергей Салтыков.

От ставших теперь понятными Димкиных слов Ярослав изменился в лице.

— Елена? Авдеева? Ты ничего не путаешь?

— Нет, Ярыш, к сожалению, это так.

— Не может быть, у нас ведь и помолвка была, и с родителями ее все оговорено… — все еще не веря в сказанное, пытался отделаться от неприятной мысли Евсеев.

— Прости, что мне приходится тебя огорчать. Я сам сперва не поверил, а потом убедился в этом на собственной шкуре.

Васька Прохоров сказал мне, что к отцу Елены приходило несколько человек — просили руки Елены, и он, кажется, пока еще никому не ответил согласием, в надежде, что дочерью заинтересуется кто-нибудь получше.

— Ярыш, — виновато взглянув на друга, продолжал Димка, — ты уж меня прости, но вчера, решив проверить его слова, я ходил в дом Авдеевых просить руки Елены. Ты знаешь, что мне сказал Семен? Мол, приходи завтра, тогда и скажу свое решение…

Слушавший друга Ярослав постепенно покрывался мертвенной бледностью.

— Я, не поленившись, пришел с утра, но Семен ответил мне отказом. Дескать, поскольку все женихи для него равны, он оставил последнее слово за Еленой, и та выбрала Салтыкова Сергея…

Ярослав медленно, словно ему не подчинялось собственное тело, сел на лавку, охватил руками опущенную голову и больше ее уже не поднимал.

Уже не горечь утраты, как во время казни отца и братьев, не обида наполняли его сердце: доселе невиданное юному Ярославу чувство возникало в его потрясенной пережитыми несчастьями душе.

Нет, не слезы на этот раз скрывал Ярослав, спрятав от друга лицо, пока опешивший Дмитрий, не зная, что же нужно сказать, как утешить друга, переминался с ноги на ногу. Склонив голову, он боролся с нахлынувшим на него желанием немедля, заточив поострее топорик, отправиться к Салтыковым, рубануть им промеж глаз сначала Глебу, потом Сергею…

Если прежде, думая об Елене, у Ярослава возникало нежное и трепетное чувство, то теперь лютая ненависть охватывала все существо Ярослава при одной только мысли о дочери Семена. «И это моя Аленка так жестоко надо мной посмеялась?» — думал Евсеев, вспоминая те нежные и теплые слова, которые, несмотря на зоркий родительский глаз, постоянно приглядывающий за будущими супругами, все-таки успели сказать друг другу Ярослав и Елена.

В общем-то, Ярыш предполагал, что выходить замуж за другого ее вынудили родители, но вот выбирать себе в мужья Салтыкова, сына убийцы всей его семьи, ее-то уж точно никто не заставлял. Ярослав знал, что Семен сказал правду: если бы выбор стоял за ним, то отец Елены наверняка выбрал бы Ефимова. Что ни говори, но отец Димки куда более важная птица, чем Глеб Салтыков, да и сам по себе Димка видный парень.

«Ну подождала бы, пока после казни хотя бы недельки две пройдет, — думал Ярослав, — раз уж Елене все равно, кто ее мужем будет». Обиднее всего было то, что, зная об уже давно существующей неприязни между семьями Салтыковых и Евсеевых, Елена, словно издеваясь над Ярославом, выбрала себе в мужья именно Сергея, младшего сына в семье Салтыковых.

В темной каморке, на низенькой лавке, склонившись почти до самого пола, закрыв руками от друга искаженное злобой лицо, Ярослав сам себе дал страшную клятву. Что бы ни случилось, куда бы ни повернула злодейка-судьба, рано или поздно, но настанет тот день, когда Ярослав отомстит и Салтыковым за смерть своих родных да за причиненную боль, и Елениной продажной семейке, которая только и помышляла о том, как бы побыстрее спихнуть дочь, и самой изменнице.

На этот раз сдержав приступ нахлынувшего гнева, Ярослав понял: ему не суждено успокоиться до тех пор, пока он не сдержит данную только что клятву.

Димка, взглянув наконец на поднявшего голову Ярослава, даже испугался: в глазах Евсеева на миг промелькнули какие-то дьявольские огоньки, и почти наяву комната наполнилась запахом крови…

Глава 3

На следующий день Ярославу предстояло узнать еще одну неприятную новость: он стал самым известным человеком в Угличе. Люди Салтыкова, уже ни с кем не считаясь и нисколько не скрывая своих намерений, чуть ли не с собаками искали единственного из оставшихся в живых из семьи Евсеева.

Впрочем, находясь в усадьбе Ефимова, Ярослав был под хорошей защитой: мало того, что никто не знал о дружбе Ярослава и Дмитрия, но Глеб, даже несмотря на его ставшее теперь довольно завидным положением, не рискнул бы соваться к Ефимовым.

Однако сидеть взаперти у Ярослава не было ни сил, ни желания, к тому же быть в тягость другу тоже не хотелось. Что ни говори, но так ведь вечно не могло продолжаться, и, поразмыслив, он понял: будь что будет, но на этой неделе ему придется покинуть Углич.

Нельзя сказать, что это решение давалось Евсееву легко. Что ни говори, но, привыкнув, что все проблемы всегда решались отцом, для которого не существовало слова «невозможно», никогда не выезжая за пределы родного города, Ярослав испытывал вполне понятную тревогу человека, жизнь которого перевернулась с ног на голову.

Однако после пережитых потрясений для Евсеева сложно было даже представить такую ситуацию, которая привела бы его в замешательство. Оттого, ни на миг не сомневаясь в правильности задуманного, Ярослав тут же сообщил Димке о принятом решении, едва тот появился на пороге.

Димка в ответ на предложение друга глубокомысленно молчал, почесывая темечко. Терпению Ярослава уже наступал предел, когда наконец Димка выдал:

— Слушай, Ярыш, тебя что, кто-то выгоняет? — И, усмехаясь, добавил: — Или тебя Улька притомила?

— Ну не век же мне здесь сидеть, сам поразмысли. Это еще Салтыков не пронюхал… Знаешь прекрасно, шила в мешке не утаишь.

По решительному тону Ярослава Димка понял, что спорить с ним бесполезно.

— Ну что ж, отправляйся, я тебя не держу, — недовольно ответил Дмитрий, — только ты как, на своих двоих от Салтыкова убегать будешь?

Ярослав молчал, не зная, что ответить другу.

— То-то же. Коня тебе нужно и денег на первое время. — Подняв почему-то только одну бровь, Димка продолжал: — Сейчас мне никто коня увести не позволит, да и с деньгами туго — отец и так на меня зол за мою последнюю выходку. Вот если только попозже…

— А если попозже ничего не получится? Мне что, и впрямь Ульяну в жены брать придется?

— Не переживай, — успокоил друга Димка. У меня, как никак, именины скоро. Забыл, что ли?

Ярослав покраснел — разве ж можно было забыть, как после бурного празднования в том году слуги в обоих домах с ног сбились, ища Димку и Ярыша, пока они отсыпались бог знает на чьем сеновале! За собственными заботами да хлопотами он и впрямь запамятовал, что у Димки скоро именины.

Однако Димка ничуть не обиделся, понимая положение друга.

— К именинам будет у меня и конь, и деньги, и еще кое-что, — пообещал улыбающийся Димка. — Вот тогда и отправишься в путь, если, конечно, не передумаешь. Добро?

— Добро, — согласился виноватый Евсеев, хотя эта весть вовсе не привела его в восторг: до именин Дмитрия оставалось еще три недели, и Ярослав с ужасом представил, что ему, словно пленнику, придется все три недели торчать взаперти.

Конечно, Евсеев понимал, что Димка советует ему остаться ради его же блага, но все-таки… Дмитрий, проводящий с другом самое большее час за весь день, не мог даже представить, что такое сидеть один на один со своими мрачными мыслями.

Однако Ярославу не пришлось дожидаться именин Дмитрия: впервые за последние дни, приносившие Евсееву только горе, ему улыбнулась удача. Не прошло и двух дней, как в каморку, где медленно погибал от тоски Ярослав, ворвался взъерошенный Димка, причем не один.

Вслед за ним тихо, словно крадучись, вошел человек лет эдак тридцати-тридцати пяти. По его виду сложно было догадаться, кто он таков, но Ярыш голову на отсечение мог дать, что этот высокий, мощный незнакомец жил где угодно, только не в Угличе, потому и не беспокоился, что он мог быть человеком Салтыкова.

— Знакомься, Ярыш, это мой двоюродный брат Юрий Фатеев, — обратился Ефимов к Ярославу. — И, кивая головой в сторону Евсеева, сказал уже брату: — А это Ярыш, про него я тебе и говорил.

Незнакомец, оказавшийся Димкиным братом, пронзая Евсеева взглядом, протянул ему руку:

— Здорово, Ярослав.

Ярослав, которому даже холодно стало от блеска стальных глаз Юрия, не хотел показывать своего смущения.

— Здорово, Юрий, — не опуская глаз, таким же тоном ответил Евсеев, протягивая Фатееву в ответ свою руку, и Ярославу показалось, что его ладонь попала в раскаленные тиски, так плотно сжал ее Димкин брат своей широченной лапищей.

С губ Ярыша уже готов был слететь стон, но заметив, что Димка не спускает с него глаз, Ярослав стерпел. Чуть ли с ума не сходя от боли, внешне Евсеев оставался спокоен: даже бровью не шевельнув, он с невозмутимым видом смотрел прямо в серые глаза еще не знакомого ему человека.

Есть в народе такая пословица: «На миру и смерть красна». Знать, глядя на Ярослава, пришла она кому-то в голову. Стоило только кому-то засомневаться в способностях Ярыша — не важно, переплыть ли Волгу в апреле или закукарекать во время званого обеда — и Ярослав тут же пытался доказать, что это ему по силам.

За какое бы дело он ни брался, все казалось ему, что стоит только ему что-то сделать не так, как тут же над ним начнут смеяться. Так и на этот раз, Евсеев скорее умер бы на месте, чем хотя бы одним взглядом выдал свою слабость.

Фатеев столь же неожиданно, как и сжал, отпустил ладонь Ярослава, и, пока кликнутая Ефимовым Ульяна собирала на стол, а Ярослав растирал посиневшую руку, Димка, усмехаясь, подмигнул Юрию.

Уже за накрытым столом между гостем и двумя друзьями завязалась теплая беседа, и только тогда у Евсеева прошло то странное ощущение, которое возникло при знакомстве с Юрием.

Юрий, скорее всего предупрежденный Димкой, не стал лезть Ярышу в душу с расспросами, Дмитрий как всегда шутил, и вскоре Ярослав почувствовал себя настолько свободно, что его перестал настораживать стальной взгляд гостя.

Вот тут-то Ефимов, воспользовавшись моментом, рассказал Ярышу, зачем он все-таки привел брата: хотя у Димки с Юрием все давно было обговорено, Дмитрий не хотел принимать решение за товарища.

— Знаешь, Ярыш, — сказал он, — Юрий у меня всего на два дня гостем, а потом опять в дорогу.

Не зная, к кому же обратиться, Ярослав, словно разговаривая сам с собой, спросил:

— А куда?

— В Москву, — ответил Юрий.

Мысли, словно листья по осени, быстро-быстро закружились в мозгу Ярослава, и он решил: кто бы ни был этот человек, но он сейчас всеми силами постарается набиться ему в попутчики.

— А с кем ты отправляешься в путь? — спросил Евсеев.

— Один, — усмехнулся Фатеев.

— А тебе попутчик не помешает? — задал очередной вопрос Ярослав.

Юрий оценивающе оглядел Ярослава, и последнему на миг показалось, что ни за какие коврижки Фатеев не возьмет его с собой.

— Попутчик не знаю, а вот слуга точно не помешает, — ответил Юрий, и лукавые огоньки промелькнули в его глазах.

Кровь прилила к щекам Ярослава: и это ему, сыну Думского боярина, словно простому холопу, предстояло прислуживать этому грозному человеку, которого он знал всего пять минут! Однако оставаться вечным нахлебником Ефимова, не видя белого света, просиживать в каморке Ульяны казалось Евсееву гораздо худшим занятием, потому, наверное, он согласился бы и на гораздо худшее предложение.

«В конце концов Юрий все-таки Димкин брат, и Ефимов наверняка замолвит за меня словечко при случае,» — думалось Ярославу.

— А в Москве тебе этот слуга пригодится? — не унимался Ярослав.

— И не только в Москве, — опять странно, словно что-то скрывая, ответил Ярослав.

— А меня бы ты взял к себе в услужение? — уже напрямую спросил Ярослав, и за его спиной наконец с облегчением вздохнул Димка.

— Взял бы, но мне нужен малый не робкого десятка, — решил подзадорить Ярослава Юрий, словно зная, в чем слабое место Ярыша.

— Меня еще ни один человек в трусости не упрекнул! — гневно сверкнув очами, возразил Ярослав. — Ты не смотри, что я у Димки прячусь, не от страха это. Но сам должен знать — один в поле не воин, да и глупо умирать, пока не отомстишь обидчику.

На этот раз уже Юрий подивился кровожадному взгляду Ярослава, в котором чувствовалась даже не решимость и не отвага. Полное безразличие к своей жизни и холодную расчетливость убийцы, у которого не дрогнет рука в самый последний момент, заметил Юрий в темных глазах восемнадцатилетнего юноши, и подумал: «А ведь с него, несмотря на его молодость, будет толк, да еще какой!»

— Значит, договорились? — уже не тем насмешливым тоном, но полностью серьезно спросил Юрий.

— По рукам? — и во второй раз протянул ему свою огромную руку.

— По рукам, — ответил ему Ярослав, и со стороны Димке их рукопожатие показалось дружеским.

Глава 4

Димка, прекрасно знавший и Ярослава, и своего шального брата, никак не ожидал, что они так быстро поладят. Юрий был весьма привередлив, и сразу предупредил Димку, что никогда не свяжется с Ярославом, если тот будет похож на тех разбалованных боярских сынков, с которыми он привык иметь дело.

Гордый Ярослав, в свою очередь, несмотря на свое весьма и весьма шаткое положение, плюнув на все, мог, не принимая ничьей помощи, отправиться пешком, стоило Юрию обмолвиться парой неосторожных слов.

Однако, желая помочь другу, Димка даже рискнул поспорить с Юрием, что Фатееву не придется разочароваться в Ярыше. Хорошо зная своего брата, Ефимов был уверен: если только Ярослав придется по душе Юрию, Фатеев не станет лгать, желая выиграть спор. Но Дмитрий знал и другое: понравиться Юрию мог далеко не каждый.

Теперь, же, когда знакомство состоялось, Димка облегченно вздохнул. Юрка, конечно, поначалу всласть поиздевается над Ярославом, зато Евсееву можно больше не переживать. Ярослав не только спасется от преследований Салтыкова, но за всю его дальнейшую судьбу можно теперь быть спокойным.

Поскольку Юрий собирался погостить у брата всего два дня, то Ярославу спешно пришлось собираться в дорогу. Коня, из-за которого болела голова и у Ярыша, и у Димки, без труда достал Юрий, с остальным помог сам Димка, и на следующий день, задолго до рассвета, решено было отправляться в путь.

Ярослав в ночь перед отъездом долго не мог уснуть, все ворочался и, забывшись всего на два-три часа, пробудился, когда июньское небо только-только начинало сереть. В столь ранний час спали даже собаки, потому Евсеев, никого и ничего не опасаясь, наверное, в первый или во второй раз за последние дни вышел на улицу.

Полной грудью вдыхая по-утреннему свежий воздух, Ярослав вглядывался в далекое небо, словно спрашивая, что же на этот раз уготовила ему судьба, не жаловавшая его в последнее время. Не то чтобы он опасался новых бед — ничего, кроме жизни, остаться без которой Ярослав боялся меньше всего, у него не осталось.

На этот раз его беспокоило другое: предстоит ли когда-нибудь вернуться в родные места, или уже никогда не суждено ему услышать колокольный звон, взглянуть на ослепительные золотые купола славившегося своими церквями Углича.

Привыкнув просыпаться рано, Евсеев каждое утро встречал вместе с перезвоном множества колоколов и колокольчиков, на разный лад оповещавших о наступлении утра. Из казавшегося многим угличанам единого звука Ярослав безошибочно мог выделить голос любого из них, сказать, в какой церкви зазевался сегодня звонарь, а где проявил излишнее тщание.

Пробудившись в этот день гораздо раньше обычного, Евсеев чувствовал себя как-то неуютно, и, когда наконец послышались первые звуки никогда не надоедавшей мелодии, Ярослав понял, чего же ему так не хватало.

В последний раз в лучах восходящего солнца слушая перезвон сотен колоколов, Ярослав, плача, прощался с ними, словно со старыми друзьями. Когда же, завершая утренний перезвон, зазвучал последний колокол, Ярослав, утирая слезы, сам себе дал зарок:

«Я вернусь, — думал он, — я обязательно вернусь, и отомщу всем тем, кто лишил меня даже этой маленькой радости».

Размышления Ярослава прервал взявшийся, словно из ниоткуда, Димка:

— Ярыш, ну где ты пропадаешь? Я чуть было Ульяну не прибил, а ты тут прогуливаешься?

— За что ты ее чуть не прибил? — поинтересовался Ярослав.

— За что, за что… Пропал неизвестно куда, так грешным делом бог знает что подумаешь…

— Ладно, не бурчи, — тайком утирая не успевшие высохнуть слезы, сказал Ярослав, — иду.

Димка, в глубине души не желавший расставаться с товарищем, словно побитый пес, засеменил назад, и за ним с таким же тяжелым сердцем поплелся Ярослав. Сборы были недолгими, и уже через каких-то десять-пятнадцать минут Юрий и Ярослав стояли у запряженных лошадей.

Прощание было коротким: не желая выдавать Евсеева, Юрий настоял на том, чтобы его никто не провожал, кроме Димки. Фатеев, несмотря на раннюю побудку, выглядел свежим, и, казалось, отправлялся не в дальний путь, а на пирушку к соседу, Ярослав казался то ли безразличным, то ли так хорошо себя держал в руках, и только один Димка заметно нервничал.

Юрий, не желая, чтобы между друзьями повисло тягостное молчание, поговорил еще немного с Дмитрием, а затем были сказаны обычные в таких случаях напутствия. Когда же запас пожеланий иссяк, Ярослав, до сих пор молчавший, крепко обнимая на прощание друга, наконец сказал:

— Я вернусь, Дмитрий, я обязательно вернусь, попомни мое слово.

— Дай Бог, Ярыш, — дрогнувшим голосом ответил Димка.

Ярослав, покидая единственного дорогого человека, едва сдерживал слезы, оттого так поспешно сел на коня и вместе с Юрием пустил его галопом, желая, чтобы ветер побыстрее скрыл следы его слабости.

Димка долго глядел вслед брату и другу, и пока оседало поднятое ими облако пыли, все размышлял о том, сведет ли их судьба еще когда-нибудь или нет. И хотя Ефимов был знаком с Ярославом от силы год, да и виделись они не так уж часто, за это время они успели так крепко сдружиться, что теперь Димке было искренне жаль, что они столь быстро расстались.

«А ведь Ярыш упрямый, — посетила вдруг Дмитрия неожиданная мысль, — если уж он что обещал, то обязательно выполнит. Значит, непременно свидимся, если только Ярослав башки своей не потеряет».

Тем временем, пока Дмитрий оставался наедине со своими сожалениями, за спинами Ярослава и Юрия уже давно скрылись из вида стены Углича, и вскоре они пустили коней шагом.

Еще некоторое время Юрий и Ярослав ехали молча, а потом, когда июньское солнце растопило утреннюю прохладу, между попутчиками тоже установились теплые отношения.

Юрий, хотя и знал о Евсееве многое от Дмитрия, невзначай поинтересовался его прошлым. Нельзя сказать, что с великой охотой, очень кратко, многого не договаривая, Ярослав рассказал Фатееву о своей судьбе. Однако Юрий, прекрасно понимая состояние Евсеева, умело повел беседу, и не желавший откровенничать Ярыш все-таки разговорился.

— Скажи, Ярослав, а ты на самом деле хотел бы вернуться в Углич? — спросил Фатеев у своего попутчика.

— Хотел бы, — ответил Ярослав.

— А если не удастся?

— Рано или поздно все равно удастся, — уверенно сказал Ярыш.

— Неужто у тебя здесь еще кто-то остался?

— Не кто-то, — усмехнулся Ярослав, — а что-то, — и, глядя на удивленное лицо Фатеева, добавил: — Должок у меня здесь есть, и я не могу оставить его неоплаченным.

— Давай оплатим его сейчас, — прикинулся непонимающим Юрий, — ведь нам с тобой еще не один день вместе хлеб да соль делить, зачем же ты будешь в такую даль возвращаться?

— Не денежный это долг, да и не позволю я, чтобы мои долги кто-то другой оплачивал, — холодно ответил Евсеев.

— Так почему ты медлишь? — поддел Ярослава Юрий. — Еще не поздно вернуться, сполна воздать обидчику по заслугам.

Ярослав покраснел. На самом деле, а почему бы и нет? Однако над желанием отомстить все-таки одержал верх здравый смысл.

— Неужто ты один с половиной города тягаться можешь? — пытаясь противостоять напору Юрия, спросил Ярыш.

— Конечно, если только подумать вначале хорошенько. Знаешь, что я тебе скажу: я ведь, когда тебя в услужение взял, в слуге-то и не нуждался вовсе.

Ярослав от удивления даже остановил коня.

— Я человек вольный, — словно не замечая, продолжал Фатеев, — и не в моих правилах принуждать людей. Всегда я мыслил широко и поступал согласно своим мыслям, и тебе советую делать так же. А коли не по зубам тебе бороться чуть ли не со всем светом, думающим не так, значит, не будет у нас с тобой ни дружбы, ни службы.

Юрий верно рассчитал: Ярослава задели за живое слова Фатеева. Вспыхнув, он довольно резко ответил:

— По-твоему выходит, что надо рубить головы всем, кто с тобой не согласен?

— По-моему, — передразнивая Ярослава, заметил Юрий, — нужно всегда делать то, что считаешь нужным, и если кто-то будет этому препятствовать, отстаивать, неважно, словом или делом, подкупом или мечом, твое право поступать так, как тебе хочется.

Ярослав не привык к таким речам, но после пережитого такой взгляд на мир казался ему довольно заманчивым. Задумавшись, Евсеев вдруг очень ясно представил, какова будет его жизнь, если ему никогда больше не придется поступать, оглядываясь на кого-то, скрывать свои думы, все время чего-то опасаясь, и от этих мыслей Ярославу стало легко-легко, словно у него с плеч сняли целый пуд.

Пока Евсеев обдумывал сказанное попутчиком, Фатеев с улыбкой наблюдал за его меняющимся лицом. И хотя Ярослав так ничего и не ответил Юрию, Фатеев догадался, что его слова упали на благодатную почву, и пусть не сейчас, но очень скоро Ярослав согласится с ним.

Пока продолжался путь, беседы Юрия и Ярослава почти не прекращались, и действительно, постепенно, день за днем, яд Фатеевых речей проникал Ярославу в самую душу. Чем дольше слушал Ярослав Юрия, тем больше ему казалось, что он прав, прав во всем — от начала до конца, и вскоре уже открыто поддерживал Фатеева.

Евсеева, ставшего понимать этого странного человека, больше не настораживал пронзительный взгляд его стальных глаз, и странное чувство, сродни тому, которое испытываешь вблизи связанного, но от того не утерявшего своей свирепости хищника, которое поначалу возникало у Ярослава, наконец пропало.

Глава 5

Никогда не бывавший за пределами Углича, Ярослав за все время пути так и не догадался, что они едут отнюдь не в Москву. Конечно, немало этому способствовал Юрий, всегда сам разговаривавший со всеми людьми, с которыми по разным причинам приходилось иметь дело. Однако когда путники достигли широкого распутья, Фатеев свернул вовсе не на самую широкую и укатанную дорогу, которая, как можно было догадаться по ее виду, могла вести только в столицу.

За все время пути Ярослав так ни разу и не почувствовал себя слугой Юрия, но, несмотря на это, Евсеев никогда не смел перечить Фатееву, если, конечно, дело касалось только того, как Ярославу поступать и что кому говорить в дороге.

Так же и на этот раз, несмотря на свои сомнения, Ярослав не собирался ничего говорить Юрию, но тот первым затронул волновавшую Евсеева тему.

— Слушай, Ярослав, а ведь эта дорога не в Москву ведет, — сказал он Ярышу, притормаживая коня.

Евсеев воспринял эту новость молча, как будто она его не касалась.

— Я уже говорил тебе, — продолжал Фатеев, — что не в качестве слуги взял тебя с собой. Ты не думай, что ослышался: у меня на твой счет задумка была, еще когда у Димки тебя в первый раз увидел.

Ярослав по-прежнему молча взирал на Фатеева, ожидая дальнейших разъяснений.

— Знаешь, Ярослав, а я ведь вовсе не Московский боярин, как, наверное, тебе говорил Димка, и зовут меня вовсе не Юрий Фатеев.

Евсеев, наслушавшись от Юрия многих странных речей, нисколько не удивился.

— А какое это имеет значение? — спросил он, и, как ни странно, пришлось поражаться не Евсееву, но Фатееву. Юрий долго смеялся — он даже не подозревал, что его ученик окажется таким способным и обставит учителя.

— Это и впрямь не имеет никакого значения, если ты никогда не слышал моего имени. В тех местах, куда я сейчас собираюсь направиться, имя Герасим Евангелик знакомо каждому.

Ярослав напряг память, но так ничего связанного с этим именем и не смог припомнить.

— Так значит, это и есть твое настоящее имя? Мне оно ничего не говорит… Но почему ты его скрываешь?

— И вряд ли оно могло быть тебе известно. Не подумай, что хвалюсь, но большинство казаков, да и не только, оно приводит в трепет. Там, в Запорожье, у меня под началом состоят самые отчаянные во всей округе головы, и, уж поверь, очень многие люди желали бы продырявить мою башку или вонзить нож под сердце. Вот потому-то, находясь в незнакомых землях, я на всякий случай осторожничаю.

И, дав попутчику время поразмыслить над сказанным, Юрий, оказавшийся Герасимом, продолжил:

— Вот почему еще у Димки я предупреждал, что мне нужен малый не робкого десятка. И когда говорил, что слуга мне нужен, имел в виду, что было бы неплохо иметь еще одного удальца под своим началом.

Однако Ярослав по-прежнему никак не реагировал на все слова Герасима, и потому Евангелик, уже решивший за Ярослава, что тот пополнит ряды его банды, на миг усомнился в том, что Евсеев примет его предложение.

Банда Герасима в последнее время потерпела значительный урон: в последней стычке погибло около десяти человек, людей не хватало, и потому Герасим не прочь был принять под свое крыло пару сорвиголов.

Конечно, Евсеев был очень молод, мало повидал на своем веку, но нрав у него был еще тот. К тому же Герасим сразу заметил, что решительный Ярослав, обладавший редкостной настойчивостью, не имел никаких привязанностей, был зол на весь белый свет, а, кроме того, нисколько не дорожил собственной жизнью.

Из Ярослава, по всем наметкам Герасима, должен выйти лихой казак, да и неплохо иметь в своем подчинении человека, который чем-то тебе обязан.

Рассуждая таким образом, Герасим вовсе не хотел, чтобы все его старания пошли насмарку, оттого, зная нрав Ярослава, решил в очередной раз усомниться в его способностях, возможно, таким образом лишив Евсеева терзавших его сомнений.

— Конечно, не всякий выдерживает казацкую жизнь, и никто не сможет за тебя ручаться, будет ли тебе она под силу. Так что если чувствуешь, что не по Сеньке шапка, развернем коней, отправимся в Москву, а там, так и быть, раз обещал я Дмитрию пристроить тебя, то сдержу свое слово.

В точку попал Герасим: едва он договорил фразу, как возмущенный Ярыш, даже не подумав, согласился, лишь бы у Герасима не было и в мыслях, что он струсил.

— А с чего ты взял, что не по Сеньке шапка? Я ведь еще и не примерял ее, — резко ответил Евсеев.

— Не тебе одному предлагал я быть моим слугою, — усмехнулся Герасим, — и ты не будешь единственным, кто отказался быть под моим начальством.

Ярослав, подумав, что Герасим уже уверен в том, что услышит в ответ, разозлился.

— Не знаю, кому ты делал такие предложения, но я, никогда не скрывая своей фамилии, — в ответ пытаясь поддеть Герасима, ответил Ярослав, — ни разу не посрамил свой род, испугавшись трудностей.

Герасим, ожидая от вспыльчивого Ярослава чего-нибудь и похлеще, даже порадовался таким словам.

— Ну что ж, славный потомок Евсеевых, — делая вид, будто немного обижен, — ответил Герасим, — посмотрим, как у тебя пойдет дело. А если не приживешься среди моих соколов, то собственноручно выпорю тебя.

— А если приживусь? Мне на тебя руку поднимать?

— А если приживешься да окажешься удальцом, я тебе в подчинение отряд отдам. Идет?

— Идет, — согласился Ярослав, и оба товарища стеганули коней, решив поторопиться.

Немало еще пришлось помучиться в пути Ярославу и Герасиму, и с каждым днем Евангелик все больше и больше убеждался в том, что он не ошибся насчет Евсеева. Ярослав, несмотря на то что был младшим сыном и потому, вполне возможно, балованным ребенком, ни разу не пожаловался на какие-то трудности, даже тогда, когда туго приходилось отличавшемуся завидной выносливостью Герасиму, так что вскоре Евангелик даже зауважал Ярослава.

Евсеев же не только из упрямства проявил столько выдержки: если раньше на него все-таки давила неопределенность, то теперь, когда его судьба стала ясна, Ярыш ощущал себя во много раз увереннее. И отношения Ярослава с Герасимом стали во много раз лучше: поняв, кто же такой этот странный человек на самом деле, Евсеев отправил куда подальше всю свою подозрительность и недоверие.

Несмотря на то что Ярослав никогда и носа не высовывал дальше Углича, прелесть новизны для него пропала слишком быстро. Казавшиеся поначалу такими удивительно незнакомыми и разными города, селения, дороги и необозримые Российские дали вскоре стали казаться до странного похожими, и позже Евсеев стал путаться, а порой и просто забывать, где именно и что он видел.

Ярыш давно сбился со счету, какой день они находились в пути, и когда ему уже стало казаться, что скоро он срастется со своим конем, Евангелик торжественно сообщил попутчику, что их путь почти закончен. Евсеев сначала даже не поверил Герасиму: ни одна травинка, ни один кустик ничем не выдавали близкое присутствие людей, и конца и края не было этой узкой тропе, по которой, казалось, очень давно не ступала нога человека.

Однако эта самая незаметная тропа неожиданно для Ярослава повернула, и оба путника оказались на берегу небольшой речушки, по всей видимости, неглубокой. И, действительно, нисколько не озадачившись, Герасим резво спрыгнул и, взяв коня за узду, потянул упиравшееся животное в воду. Ярослав взмок, прежде чем ему удалось повторить то, что с такой легкостью проделал его товарищ, и оба наконец оказались на противоположном берегу.

Евангелик не стал запрыгивать на коня, Ярыш сделал то же самое, и, следуя всем изгибам тропинки, оба путника, утомленные, грязные, мокрые, ведя рядом с собой коней, пешком вошли в скрытое пригорком поселение.

Хотя и многое успел повидать Ярослав, однако на этот раз ему немало пришлось удивиться. Не то чтобы вид этих убогих хибар казался ему странным… Нет, такое Евсееву и в страшном сне не могло присниться. Жилища, которые и избами-то совестно было назвать, тесно лепились друг к другу в полнейшем беспорядке, словно ставивший их человек то ли никогда не просыхал, то ли в глубоком детстве упал с коня, да так с тех пор и не пришел в себя.

Люди, о которых так красочно рассказывал и которыми так гордился Юрий, выглядели ничем не лучше своих жилищ. Те из казаков, которые первыми встретились Евсееву, до странного напоминали Ярышу конюха Прола, все теплое время года ходившего раздевшись по пояс, словно гордясь своей широченной волосатой грудью, и исходивший от них запах перегара еще больше усиливал сходство. Почти все отличались громадными размерами, звериными мордами, так что худощавый Ярослав в таком окружении почувствовал себя ощипанным цыпленком.

«Вот уж не думал, — размышлял Ярыш, — что для того, чтобы мыслить вольно и поступать согласно своим мыслям, нужно так жить…» Совсем по-другому представлял себе Евсеев ту вольную жизнь, о которой говорил Герасим, и шаг за шагом проникая в становище казаков, он с ужасом осознавал ту страшную правду, с которой ему теперь предстояло жить.

Не то и не так говорил Герасим: не любовь к правде да вольной жизни объединила этих мрачных людей. У каждого, чтоб оказаться здесь, была на то своя причина, но всех согнало сюда горе и безысходность.

Вглядываясь в угрюмые жестокие лица, Ярослав понимал, что совсем скоро он сам станет таким же злобным оборванным бандюгой, и, его в лучшем случае защищаясь, убьет какой-нибудь честный человек, а в худшем — собственный собутыльник. От этой мысли волна страшной, жгучей ненависти к тем, из-за кого ему придется так безрадостно провести свою только начинавшуюся жизнь, поднялась из самых глубин души Ярослава…

Кто знает, что бы предпочел Ярыш: болтаться вместе со своей семьей на виселице или стать казаком, если бы в день казни удалось ему хоть одним глазком взглянуть на это становище, но отступать было уже слишком поздно.

Не тех кровей был Ярослав, чтобы так легко сломаться под ударами судьбы, да и не привык он проигрывать споры, потому во что бы то ни стало решил он выдержать и это испытание, уготованное ему свыше. А когда станет все равно, продолжать ли такую жизнь или умирать, Евсеев отправится назад, в Углич, и там сполна заплатит за все свои муки…

Глава 6

Дружным смехом, а вернее, гоготом, встретила собравшаяся толпа известие о том, что Ярослав будет теперь под началом Евангелика.

— А мамка его отпустила? — издеваясь, спросил какой-то казак, видимо, славившийся острым языком.

— Да у него еще молоко на губах не обсохло! — прогремел другой, самый огромный из всех стоявших рядом.

И шайка разразилась еще большим смехом.

— Прекратить эти разговоры! — предупредил Герасим все прочие язвительные слова, уже готовые сорваться с уст других верзил, осматривавших Ярослава с ярко выраженным чувством превосходства на лице. — Ярослав — мой друг, и с этим придется считаться.

Казаки притихли, но ненадолго — они знали, что совсем скоро Герасиму совсем не будет никакого дела до своего друга, вот тогда-то и можно будет потешиться всласть. Однако все произошло немного не так, как предполагали казаки, и в этот день Евангелик увел Ярослава в свое жилище. Правда, как позже выяснил Ярослав, оно мало чем отличалось от всех прочих, но в глазах казаков это считалось честью.

Переговорив с высоким и, по сравнению с остальными, худым казаком, Герасим оставил остальные дела на потом и, разделив со своим подчиненным немудреный обед, увалился отдохнуть с дороги, предложив Ярославу сделать то же самое.

После нескольких бессонных ночей, которые Евсеев и Евангелик провели на ногах, под покровом ночи преодолевая самые опасные участки пути, Ярослав, несмотря на все свои переживания, тут же уснул, а пробудился только на следующее утро, когда небо еще только начинало светлеть.

Герасим, услышав, что Евсеев зашевелился, тоже пробудился, и, чумной от долгого сна, Евангелик предложил товарищу освежиться. Ярослав покорно пошел вслед за Герасимом, и тот вывел его к злополучной реке, через которую Ярыш вчера едва перетянул коня. Недолго думая, атаман сиганул в реку, которая, как выяснилось, в некоторых местах была достаточно глубокой.

По привычке повторяя все за Герасимом, Ярослав тоже прыгнул в воду, но, когда ледяная вода коснулась еще не остывшего тела, мигом выскочил на берег. Зато Герасим, словно ничего не чувствуя, долго еще плескался, пока окоченевший Ярослав пытался натянуть кинутую впопыхах как попало одежду.

— Ну что, Ярыш, не раздумал еще казаком быть? — посмеиваясь, спросил Герасим.

— Нет, — пытаясь скрыть дрожь, охватившую все его тело, ответил Ярослав.

— Тогда пошли, покажу тебе твое новое жилище.

Ярославу чуть плохо не стало, когда наконец Герасим завел его в смердящую хибарку. По всей видимости, здесь совсем недавно кто-то обитал, и жилище еще хранило следы этого человека. У входа стояли чьи-то сапоги, и их обладатель, судя по не очень большому виду последних, был одним из тех редких в становище людей, которые не обладали богатырским сложением Уже внутри Евсеев обнаружил другие вещи, как попало валявшиеся по углам.

Бедолага-Ярослав еще и не подозревал, что ему крупно повезло — вот бы пришлось помучиться, утопая в огромной рубахе, путаясь в широченных штанищах, если бы прежний жилец не был худ. Это сейчас, когда еще свежи были воспоминания о родном доме, где мог Ярыш, если не понравится, как что-то пошили, заставить переделывать, Евсеев не мог себе представить, как он наденет чужую вещь. Пройдет совсем немного, и Ярослава уже не будут волновать такие мелочи…

— Живи, Ярыш, — усмехаясь, напутствовал Евсеева атаман.

После того как Евсеев увидел то место, где ему предстояло провести немалую часть своей жизни, а — кто знает — может быть, там же ее и закончить, Евангелик торжественно посвятил Ярослава в казаки: отдав Евсееву в полное распоряжение того самого коня, на котором он прибыл, Герасим вручил ему саблю.

— Держи, казак, — бережно проводя рукой по холодной стали, сказал атаман, — да береги ее. Немало она повидала хозяев, и ни один не опозорил своего имени. Надеюсь, ни мне, ни ей не придется за тебя краснеть.

Руку резко повело вниз, когда Ярослав принял у Герасима саблю, и Евсееву стоило немалых усилий удержать в руках этот почетный подарок.

— Данило! Поди-ка сюда, — крикнул Евангелик выходившему из ближайшей хибарки казаку, в котом Ярыш узнал того человека, который с такой ехидцей отреагировал на появление нового человека в становище.

Данило послушно подошел, и Герасим обратился к нему с указанием.

— Мне самому теперь недосуг заниматься этим, потому тебе придется научить уму-разуму Ярослава. А тебе, Евсеев, — приказывал Евангелик уже Ярославу, — помимо меня во всем следует подчиняться и слушаться Данилу Наливайко.

Данило издевательски посмотрел на своего нового подчиненного, и у Евсеева похолодело в груди. Эх, и придется же натерпеться ему от этого языкастого!

Сделав все, что считал нужным, Герасим, отправился обратно в свою избу, и Данило с Ярославом остались один на один. Как только Евангелик отошел настолько далеко, что уже не мог слышать разговора обоих казаков, Наливайко тут же обратился к Евсееву.

— Тоже мне, казак, — повышая голос на последнем слове, процедил он сквозь зубы, — даже саблю держать, и то не может. А ты на коня хоть сумеешь запрыгнуть?

— Думаешь, я на своих двоих из Углича прибыл? — не выдержав таких наговоров, дерзко ответил Ярослав.

— Х-м, — тоже мне, умник нашелся. Да ведь одно дело за день три версты сделать, а вот сможешь ли ты плясать на своем коне?

Ярослав озадачился: то ли так туманно выражался, то ли издевался над ним Наливайко, но что-то не мог он ни на своей памяти, ни по рассказам других такого припомнить.

— Это как? — рискнул все-таки спросить Ярыш.

— То-то же, — прервал молчание Наливайко. — Пошли, покажу, а заодно и посмотрим, что ты умеешь.

Евсеев понуро побрел за Данилой, с этого момента ставшим для него и наставником, и советчиком, и господином. Отвязав двух самых горячих коней, Наливайко проворно вскочил на одного из них и внимательно наблюдал, как то же самое сделает Ярослав.

На этот раз Ярыш не сплоховал — во всяком случае, новый господин ничего ему не сказал. Не торопясь, они выехали подальше от стана, и здесь, на широких просторах, где можно было разгуляться, Данило и решил проверить умения Ярослава. Но сначала Евсееву удалось узнать, как же можно плясать на коне.

Отъехав подальше от новичка, Данило ласково потрепал коня за холку, словно человеку, сказал ему что-то очень тихо, а потом, натягивая то один, то другой повод, то подстегивая, то легонько похлопывая, показал такое, что Ярославу даже не снилось.

Наливайко не солгал: конь у него и впрямь плясал, по очереди то поднимая, то опуская сперва передние, а потом задние ноги, идя то по кругу, то боком, то вставая на дыбы, и, что больше всего позабавило Ярослава, в такт своим движениям помахивал хвостом. В конце концов Данило с силой натянул поводья, и конь, повинуясь всаднику, медленно опустился на колени, так что Наливайко сумел сойти с коня сразу на землю.

— А теперь посмотрим, что у тебя получится, — сказал Данило. — Сперва я тебя нагоню, а потом ты меня попробуй.

Но, заметив какое-то непонятное выражение на лице Ярослава, добавил:

— Кони у нас с тобой одинаково лихие, но если хочешь, возьми моего.

Несмотря на то что в Угличе никто из сверстников Ярослава не владел лучше конем, чем младший из трех братьев Евсеевых, Данило с легкостью его нагнал. Но когда казаки поменялись местами, Ярослав так и не мог повторить то, что только что проделал Наливайко. Оба всадника отмахали, наверное, не одну версту, но Евсеев так и не приблизился к убегавшему, и тогда Ярослав решился на отчаянный шаг.

Видя, что Данило поворачивает, Ярыш решил пуститься ему наперерез, но Наливайко, прекрасно зная, что тропинка ведет к реке, свернул настолько резко, что не ожидавший этого Ярослав, не успев ни повернуть, ни затормозить, со всего маху полетел с разгоряченного коня…

Как же было обидно Ярославу, когда, чуть не убившись, нацепляв на волосы не то тину, не то еще какую-то зеленую речную пакость, под раскатистый хохот Данилы поднимался Евсеев из береговой грязи, словно водяной, а рядом с ним, в воде, поднимая тучи брызг, барахтался его не более удачливый конь…

— Ну что я тебе говорил? — так и не придя в себя, смеялся Данило. — Коня развернуть, и то не можешь, а еще рассказываешь, что не пешком из Углича добирался.

Ярослав, скрепя сердце, промолчал, на горьком опыте убедившись, что стоит сказать хоть одно неосторожное слово, как за него придется поплатиться. Отмывшись, Ярослав в полном молчании уселся на коня, и так ничего и не ответив Даниле, ждал его дальнейших указаний.

Данило, от души повеселившись, заметил, что Ярослав, несмотря на то что был цел и невредим, стал мрачен, как туча.

— Да ладно тебе, Ярослав, — легонько стеганув коня, сказал Наливайко. — Думаешь, ты один вот так здесь искупался?

Ярослав, по-прежнему ничего не отвечая, так же легонько стеганул коня и, сделав вид, будто ничего не произошло, чуть позади Наливайко направился к становищу.

Когда мокрый Ярослав и веселый Данило почти приехали, Наливайко еще раз обратился к своему подчиненному:

— Прекращай дуться, теперь ты настоящий казак.

— Выходит, ты меня в казаки крестил? — не удержавшись, все-таки поддел Ярослав своего обидчика.

— Вроде того, — рассмеялся Наливайко. И, спохватившись, сам себе уже добавил, — а я, выходит, твой крестный…

Глава 7

С «крещением» Евсеева в казаки постоянные подшучивания и придирки отнюдь не закончились, напротив, все прелести казацкой жизни для Ярослава только начинались. Чего только не вытворяли казаки, как только не издевались над новичком…

Ярыш поначалу принимал все очень близко к сердцу, обижался, с не меньшей язвительностью отвечал на все колкости казаков, пытался тоже делать им пакости, но никогда не опускался до того, чтобы жаловаться Герасиму, даже когда шутки были далеко не безобидными. Раз уж Ярослав что решил, значит, пути назад уже нет, потому, собрав всю свою волю, он ждал, когда же наконец он уживется с такими далеко не простыми людьми.

В этой тяжкой борьбе за то, чтобы завоевать к себе должное отношение, Ярослав и сам не замечал, как постепенно слушался чуть ли ни одного его взгляда норовистый конь, как легко он обращался со сперва пригнувшей его к земле саблей, как по-мужски ширились его плечи…

Начав принимать непосредственное участие во всех делах казачьего войска, Евсеев проявил себя далеко не худшим образом, и вскоре с удивлением обнаружил, что не слышно больше у него за спиной колкостей и грубых шуточек, и даже во взгляде ядовитого Наливайко нет привычной издевки.

Данило, а, впрочем, и многие другие казаки, заметили, что этот упрямый малец оказался слишком способным учеником: не успели они оглянуться, как Ярыш уже мог кое в чем потягаться и со старыми казаками, хотя, можно сказать, только вчера попал в войско.

Ярослав, ощутив к себе совсем другое отношение, наконец вздохнул с облегчением, а вскоре и вовсе почувствовал себя свободно. Мало-помалу казаки приняли его в свой круг, и переставший испытывать постоянное напряжение Ярыш вскоре завоевал всеобщее уважение.

Евсеева никто не мог назвать озорником и весельчаком, но и нельзя было сказать, что он зазнавался. Поначалу, привыкая к новым людям, Ярослав больше оставался в тени, но когда окончательно освоился, очень многих стал поражать этот казавшийся почти мальчишкой лихой кареглазый казачок.

Немало повидали старые казаки, и среди них не было трусов, однако такого они еще не встречали. Казалось, и не человеком был вовсе Ярослав, с такой невозмутимостью смотрел он не то что опасности, а самой смерти в глаза, но эта обычно беспощадная бабенка, то ли зная, что всегда сможет ухватить Ярыша в свои цепкие объятья, то ли просто проявив непривычную для нее слабость, упорно не хотела иметь дело с Евсеевым.

Бывало, в ужасе замирали даже годами закаленные товарищи Ярослава, но тот по-прежнему оставался спокоен и, наверное, благодаря этому хладнокровию, несмотря на всю свою молодость и недостаток опыта, Ярослав с честью мог справиться с любым заданием не только Данилы, но и самого Герасима.

Впервые поразительное бесстрашие Ярыша заметили, как только Евсеев из положения новичка и ученика перешел к службе. Однажды, когда люди Наливайко совершали очередной объезд, Данило, видя, что все спокойно, для быстрейшего завершения дела разделил отряд на несколько частей, поручив каждой из них осмотреть свой участок границы.

Евсеев вместе с еще пятью казаками попал под начало шебутного Анатолия Даниленко, и им предстояло прочесать те места, по которым Герасим и Ярослав когда-то возвращались из далекого пути. Видимо, не только казацкому старшине была знакома эта дорога, потому что как раз у реки, возле того самого злополучного места, где Евсеев едва перетянул коня на противоположный берег, только что перешли реку несколько путников.

Знать, совсем тяжела была доля этих несчастных, раз решили они сунуться чуть ли не в самое становище казаков!

Однако по внешнему виду путников было ясно: незнакомцы вовсе не похожи на несчастных, и чутье подсказывало Анатолию, что эти люди могут быть хорошей добычей. Поскольку из-за скрывавшего Наливайко и его подчиненных холма путники не могли заметить казаков, Анатолий предложил неожиданно на них напасть и ограбить.

Долго ждать согласия не пришлось: отряд единодушно поддержал Даниленко, и Ярослав, толком и не сообразив, почему Анатолий спрашивает согласия у своих подчиненных, не желая на этот раз попасть впросак, поспешно согласился.

Как и условились, казаки напали неожиданно, но и путники оказались начеку: схватка завязалась жестокая. И с той, и с другой стороны на каждого человека пришлось по одному противнику, так что силы были равны, и очень долго ни одна сторона не уступала.

Все же одному из незнакомцев, до странного напоминавшему медведя, удалось повалить своего противника, и теперь перевес оказался на стороне путников. Даниленко уже стал понимать, что для казаков дело может закончиться печально, а когда этот похожий на медведя человек накинулся на Ярослава, Анатолий мысленно попрощался с Евсеевым.

Но не тут-то было! Несмотря на всю свою звериную силу и мощь, незнакомец так и не смог победить казака. Евсеев не только не испугался, но, поняв, что долго не сможет сопротивляться такому напору, пустился на хитрость.

В тот самый момент, когда противник собирался прикончить Ярослава, Евсеев, вместо того, чтобы обороняться или нападать самому, направил удар на коня, и несчастное животное, заржав так, что кровь в жилах останавливалась, и поднявшись на дыбы, сбросило своего седока.

Ярыш воспользовался слабостью незнакомца, и, поняв, что если здесь и сейчас, немедленно, он не лишит жизни этого необъятного человека, то всего лишь через какое-то неуловимое мгновение ему самому придется навсегда распрощаться с белым светом, со всей силы всадил саблю в еще не успевшего подняться противника.

К тому моменту уже расправившиеся со своими врагами другие казаки с замирающим сердцем наблюдали за этим жутким зрелищем. Это сейчас, имея на своей совести не меньше десятка убитых, они без колебаний могли лишить человека жизни, но каждый из них знал, какой ценой дается первая смерть.

Потому широко открытыми глазами, полными неописуемого удивления, взирали Даниленко и его подчиненные на то, как худенький Ярослав хладнокровно обирает тело только что убитого им необъятного человека. Конечно, без малейших сомнений они сделали сейчас то же самое, но вот после своего первого убийства вряд ли кто мог похвастаться подобным поступком.

Евсеев, решив поинтересоваться, настолько ли богат, как и упитан этот человек, не зря рыскал по его телу: руки убитого были плотно унизаны перстнями, а после тщательных поисков Ярыш обнаружил довольно увесистый кошелек. Как и прочие казаки, ни на миг не сомневаясь в том, что он делает, Ярослав забрал найденное.

Среди казаков было за правило отдавать награбленное старшине, или лицу, его заменяющему, чтобы тот справедливо разделил его между всеми. Ярыш, видя, как поступили остальные товарищи, у которых тоже оказались довольно богатые противники, даже нисколько не пожалев о том, что не все это добро достанется ему, отдал трофеи Анатолию.

В молчании, под каким-то непонятным впечатлением от увиденного, возвращался отряд после удачного обхода, и пять человек время от времени поглядывали на Ярыша, который с невозмутимым лицом, будто ничего не случилось, смирял рвавшегося вперед нетерпеливого коня.

Когда дело дошло до дележа, Даниленко решил дать Ярославу возможность самому выбрать себе трофей: что ни говори, но именно у Ярослава в этот раз была самая большая добыча, тем более что ни один новичок никогда еще так не отличался.

Ярыша, успевшего не только приспособиться к существующим в стане порядкам, но и потихоньку начинавшего воспринимать мир так же, как эти когда-то ужаснувшие его огромные люди, стали мало волновать прежние блага. Однако кое-что все-таки отличало Ярослава от остальных казаков. Увидев такую груду денег и драгоценностей, лицо любого из казаков, помимо их воли, приобрело бы алчный вид, но Ярыша мало тронула такая картина.

Нельзя было сказать, что он не любил земные удовольствия — он просто понимал, что даже если бы все это добро целиком и полностью принадлежало ему, он вряд ли смог бы сейчас им воспользоваться так, как того хотелось. Ярослав прекрасно знал, что здесь, в стане, эти самоцветы ему просто ни к чему.

Однако оставить память о своем первом удачном деле, после которого казаки смотрели на него совсем другими глазами, все же хотелось, и Евсеев решил выбрать себе какой-нибудь перстенек. Один за другим, по очереди, примерял Евсеев все перстеньки, которые и он, и другие казаки сняли с рук своих противников, но они оказались огромными для тонких жилистых пальцев Ярыша.

Ярослав совсем было отчаялся подобрать что-нибудь по размеру, как под конец заметил старинный серебряный перстенек, который, судя по виду, мог быть Ярославу впору. Нельзя сказать, что он был дорогим, он даже отдаленно не напоминал тех огромных самоцветов, которые Евсеев отложил в сторону, но стоило Ярышу только взглянуть в глубины черного округлого камня, как ему тут же захотелось оставить этот перстенек у себя.

Евсеев попробовал померить перстенек, и — удивительное дело — тот оказался словно нарочно изготовленным для него, так ладно он сидел. «Что ж, — думал Ярослав, — буду теперь носить его не снимая, раз уж мне так повезло в первый раз. Кто знает, может быть, дальше он будет приносить мне удачу?»

Однако в тот миг, когда Евсеев, надев трофей, решил на него полюбоваться, яркая вспышка ослепила Ярослава. В испуге Ярыш прищурил глаза, а когда вновь открыл, только маленький багряный огонек метался, искрился в самой серединке темного камешка, словно пытаясь вырваться наружу, и Евсеев почувствовал невероятный прилив сил, будто только что он глотнул живой воды.

Ярославу казалось, что сейчас в мире не существует ничего невозможного; стоит только за что-то взяться, как по одному только мановению руки свершится его самое безумное желание. Горячая волна пробежала по телу Ярыша, он вздрогнул, и словно не было ни вспышки, ни огонька — только скромный перстенек темнел на загорелой руке…

Ярослав перевел взгляд на Даниленко, стоявшего рядом, но тот по-прежнему стоял рядом, и, будто ничего не произошло, ждал ответа Ярослава.

— Ты видел? — оставаясь все еще под впечатлением увиденного, не сдержавшись, выпалил Ярослав.

— Выбрал наконец-то? — думая, что речь идет о трофее, поинтересовался Анатолий.

— Выбрал, — ответил Ярыш, поняв, что Даниленко ничего не заметил, и понуро побрел к своей хибарке.

Уже придя домой, Евсеев еще долго смотрел на перстенек, но ничего странного уже не замечал; тяжкие мысли одолевали Ярослава: довела все-таки казачья жизнь, что средь бела дня мерещится всякое…

Глава 8

Однако даже странные видения не могли изменить упрямого нрава Ярослава: не желая проигрывать заключенного с Герасимом спора, день за днем он продолжал свои казацкие подвиги. И его старания были вознаграждены — казаки давно уже забыли, как когда-то смеялись над новичком.

Теперь частенько Евсеев поражал отряд и бесстрашными вылазками, и мастерством в военных делах, а смекалистее Ярослава не было человека во всем войске. Завоевав искреннее уважение даже лихого и острого на язык Данилы, Евсеев стал незаменимым человеком в отряде, и вскоре это заметил и Герасим: вызвав его как-то к себе, вновь завел он давным-давно начатый разговор:

— Что, казак, я смотрю, пообвык ты среди моих орлов?

Ярослав в ответ только усмехнулся — уж сейчас-то, когда с ним советовался Наливайко вместе со всем отрядом, он мог открыто смотреть в глаза Герасиму, не стыдясь за то, что не оправдал ожиданий Евангелика.

— Ну что ж, пора сдержать данное слово — раз обещал я тебя во главе отряда поставить, значит, так и быть тому, — порадовал Ярыша Герасим и назвал тех людей, которые теперь будут находиться в подчинении у Евсеева.

Ярославу не очень-то хотелось расставаться со своими товарищами, и хотя поначалу Евсееву здорово доставалось, было вдвойне приятно завоевать их уважение. Однако хотел Ярыш того или нет, принять на себя командование незнакомыми людьми все-таки пришлось, и он послушно кивнул в ответ Герасиму, иначе Евангелик мог подумать, что Ярослав не уверен в своих силах.

В войске ни одна душа не стала возмущаться такому назначению — ведь хотя и был молод их старшина, однако далеко не всякий казак мог похвалиться таким бесстрашием, удалью, но, самое главное, таким умом и сообразительностью.

Приняв на себя командование отрядом, Евсеев понял, что не только отчаянная храбрость нужна казаку: сколько же раз, став старшиной, приходилось ему думать и решать за других. Одно дело рисковать собственной шкурой, но совсем другое — распоряжаться жизнями своих товарищей.

С какими душевными муками порой давались Ярославу приказания, когда он знал, что одно его слово решит судьбу человека, с которым бок о бок приходилось делить и радости, и горести. День за днем, порой даже лишаясь сна в размышлениях о том, как же лучше поступить, этот самый молодой старшина во всем войске приобретал далеко не юношеский опыт.

Вот за эту серьезность, с которой подходил Ярыш к любому делу, казаки, оказавшиеся под его командованием, искренне уважали своего старшину, и ни один из них не мог попрекнуть Ярослава в несправедливости или неумении.

Однако, будучи требовательным к себе, Ярослав с такой же строгостью относился и к своим подчиненным, потому вскоре отряд Евсеева по праву завоевал звание лучшего.

В том же случае, если кто-то из его казаков не справлялся с порученным ему делом, Ярослав брался за дело сам, и позже даже сам атаман поражался, как же Евсееву удавалось выпутаться из казавшейся совсем безвыходной ситуации.

Слишком часто с Евсеевым стали происходить странные вещи, и очень многим начинало казаться, будто какая-то неведомая сила хранит отчаянного Ярослава…

Так же случилось и в этот раз.

Слишком далеко от стана увело отряд Ярыша приказание Герасима: никто из казаков, даже давно служивших в войске и хорошо знавших окрестности, никогда здесь не бывал. Тревога была напрасной, и, удостоверившись в том, что все спокойно, отряд уже готов был поворачивать обратно, но кому-то в голову пришла шальная мысль осмотреть здешние места.

Ярослав легко чувствовал настрой своего отряда — надо же было без толку в такую даль ехать — потому не стал возражать. Однако вскоре ему пришлось пожалеть о своем решении: не зная здешних дорог, Евсеев свернул на незнакомую тропинку, и за первым же поворотом едва не свернул себе шею.

Какая же лихая голова затеяла проложить здесь путь, что прямо посреди дороги оказался пень! Бог знает, чем бы это могло кончиться, если бы Ярослав ехал чуть быстрее, но на этот раз ему повезло, и пострадал только конь. Со всего маху налетев на то, что осталось от когда-то могучего дуба, гнедой, отлетел в сторону, но чудом удержался на ногах.

Ярослав, спрыгнув, осмотрел своего любимца: из рваной раны на передней ноге коня алой струйкой стекала кровь. Евсеев громко и злобно выругался: дело серьезно осложнялось. Взяв коня под уздцы, с нерадостными мыслями в голове он решил пройтись вперед и проверить, осилит ли гнедой дальнейший путь.

Конь передвигался с большим трудом, но все-таки послушно шел за своим хозяином, и, повернув еще разок по злосчастной тропинке, Ярослав вывел отряд к довольно большому селению.

Казаки уж было подумали, что оно давным-давно заброшено, так тихо было на пустующей улице, однако, подъехав поближе, заметили двух детишек, копошащихся в грязи около ближайшей избенки. Задиристо кричали петухи, у входа тучами роились мухи, и, судя по нескольким мальчишеским головам, высунувшимся из другого жилища, село было обитаемо.

То, что в избах остались только дети, легко объяснялось: в жаркий августовский денек их родители трудились в поле — было время жатвы. Казаки сообразили это сразу — и по выжидающему взгляду подчиненных, одновременно опустивших глаза на своего старшину, Евсеев сразу догадался, что они замышляют.

У Ярослава было лишь одно мгновение на то, чтобы принять решение, и, видя застывшее на лицах напряжение, он понял, что отказать им сейчас просто глупо. Старшина кивнул, и для казаков этого было достаточно — словно заранее все продумав, они быстро разбежались по избам. В этот же миг доселе тихое селение тут же наполнилось шумом: ругались казаки, визжала прятавшаяся по разным углам малышня, кудахтали куры…

Ярослав в грабеже участия не принимал: единственное, что он хотел позаимствовать у селян, так это коня. На случай, вдруг удача ему не улыбнется, он привязал своего прежнего любимца и отправился на поиски. Но на этот раз Евсееву почему-то не везло: он заглянул во все дворовые постройки, даже в те, где коня и в помине не могло быть, но так его и не нашел: по всей видимости, все имеющиеся животины были в поле.

Ярослав все еще продолжал поиски, когда казаки уже успели сделать свое дело, и нетерпеливо дожидались старшину. Желая без лишнего шума ускользнуть из села, пока не вернулись труженики, они послали Павла разузнать, куда же тот запропастился.

Павлу не стоило большого труда найти Ярослава, и Евсеев, которому осталось осмотреть еще несколько дворов, решил не задерживать отряд.

— Скажи остальным, чтобы отправлялись той же дорогой, — обратился он к Пашке. — Свою долю тоже кому-нибудь передай, а сам жди меня — если я не найду коня, придется нам ехать вдвоем.

— Где тебя ждать? — поинтересовался Пашка.

— Возле моего гнедого, — ответил Ярослав, — я мигом.

Понятливый Пашка тут же передал приказ казакам, и те спешно увозили награбленное той же тропиночкой. Однако Пашка, зная, как тяжело придется ему со старшиной на одном коне, решил помочь Ярославу и, вопреки приказу дожидаться Евсеева возле гнедого, тоже отправился на поиски коня, зная, что Ярышу осталось досмотреть не так уж и мало.

Однако это занятие заняло больше времени, чем рассчитывал Пашка и, боясь, что его рвение может только все испортить, решил отправиться туда, где договаривались. Завидев обоих животин — коня старшины и своего собственного, одиноко стоявших у покосившегося забора, у Павла отлегло от сердца — хорошую же взбучку пришлось бы ему получить, если бы Евсеев появился здесь раньше него.

Радостно подошел Павел к своему коню, но в тот момент, когда Пашка, насвистывая, потрепал гнедого за холку, мощный удар обрушился на его голову. Разноцветные круги поплыли перед глазами ничего не ожидавшего Павла, неимоверная тяжесть потянула вниз, и казак повалился на землю, с которой ему уже не суждено было больше подняться…

Зато Евсеев был предупрежден о поджидавшей его опасности: так ничего и не найдя, он возвращался в тот самый момент, когда два селянина как раз оттаскивали тело Павла от животин. Однако подойти незамеченным Ярославу не удалось — один из двоих мужиков все-таки его заметил.

Бросив тело, один из них, помоложе, схватил лежавшую невдалеке дубину, которая, судя по всему, и была орудием убийства Павла, другой, постарше, со зверским выражением на лице, не найдя вблизи ничего подходящего, выламывал жердь из забора.

Подойди Ярослав хотя бы мгновением раньше, и он наверняка бы успел прыгнуть на Пашкиного коня и помчаться что есть духу, а теперь придется убить этих двоих, иначе они вобьют его в землю своими огромными дубинами.

— Степка, бей гада! — прокричал тот, что постарше, у которого никак не хотел ломаться забор.

— Угу, — промычал оказавшийся Степаном мужик и двинулся прямо на Ярослава.

Ярыш понял, что одной силой ему не справиться с такой спокойно-звериной мощью, и решил пуститься на хитрость.

Вместо того чтобы попытаться наступать, он кинулся наутек, и Степан, не желая упускать Евсеева, побежал за ним. Может, и не был так силен Ярослав, но вот ловкости ему было не занимать: с козлиной прытью перепрыгнув через забор, он побежал к тому месту, где все еще пытался обзавестись дубиной второй мужик.

Степан не смог проделать то же самое, да и понять, что дальше собирается делать грабитель, тоже вовремя не сумел.

— Матвей, берегись! — отчаянно прорезал знойный воздух крик Степана, но было уже поздно: пальцы мужика все еще продолжали сжимать наполовину поддавшуюся жердь, когда под взмахом Евсеевой сабли по сухой августовской траве покатилась голова Матвея…

Смерть друга еще больше разъярила Степана, и для себя он решил во что бы то ни стало не дать уйти живым этому бандюге. Зайдя во двор, как положено, он с огромной дубиной настиг Ярослава, который от собственного удара откинулся к тому моменту на забор. Только чудо могло спасти старшину от этого смертоносного удара…

И это чудо произошло. Когда дубина уже готова была опуститься на самое темечко Ярыша, забор, который до этого так старательно разламывал Матвей, не выдержал тяжести Ярославова тела и рухнул.

Евсеев, раньше своего противника почувствовавший, что произойдет, вскочил так проворно и неожиданно для Степана, что тот опешил. И Ярыш, поняв, что этот краткий миг замешательства — последняя возможность спасти свою шкуру, тут же им воспользовался. Второй раз взлетело в воздух смертоносное оружие, и запоздалая попытка мужика увернуться только осложнила дело: сабля пошла ровно, рассекая тело Степана надвое…

Глава 9

«Ну и жара!» — подумал Илюшка, поставив бадейку на землю и утирая пот, ручьями скатывавшийся с тщедушного мальчишеского тела. От зноя и усталости у него кружилась голова, но работавшие на поле люди были еще очень далеко. Как хотелось бросить здесь эту тяжеленную бадью, пуститься так, чтоб только пятки засверкали, и с разбегу броситься в прохладную воду.

«Ведь другие мальчишки сейчас купаются, — сам перед собой оправдывался за слабость Илья, но, несмотря на огромное желание, не оставлявшее его ни на минуту, так поступить он не мог. — У других мальчишек есть мамка, — размышлял он, — а у меня только батя». И думалось Илюшке, что если бы была жива мамка, вместе с другими мальчишками он бы сейчас плескался в речке.

Рядом никого не было, и мальчишка не стал скрывать слезы, нахлынувшие на глаза от обиды: вновь вспомнились ласковые руки матери, ее теплые слова и по весне — жаворонки из теста, одного из которых мамка разрешала сделать Илье своими руками…

А потом другое, но уже совсем безрадостное воспоминание пришло на ум Илюшке: выстуженная изба, множество старушонок, топчущихся по углам, и тело матери, окутанное белым саваном…

Утерев слезы, Илья размял затекшую ладонь и, подняв не по размеру большую бадью, понуро побрел туда, где виднелись люди.

Поле после жатвы напоминало бревно с густо торчащими в нем гвоздями — так больно вонзались в ноги маленькие ржаные пенечки, оставшиеся от колосьев. Но, несмотря на это, Илюшка не стал идти по его краю: так бы его путь был в два раза длиннее, и тогда уж он точно не донес бы бадью.

Как же потом проклинал себя Илюшка за то, что не пошел как обычно! Но дело было уже сделано…

Когда наконец, весь в поту, с отнимающимися руками, Илюшка все-таки донес бадью на поле, отца он там не нашел.

— А где батя? — спросил он у соседки, которая сжинала рожь рядом с наделом его отца.

— Так он до дому пошел, — переводя дух, ответила ему Галя, и Илья, не выдержав, расплакался.

И зачем только он не плюнул на все и не побежал на речку, раз все равно батя пошел домой, а он зря надрывался!

— Ты чего? — не зная тайных Илюшкиных мук, изумилась Галина, но, увидев посиневшие мальчишечьи пальцы, все поняла.

— Полно тебе, — утешила она Илюшку, — давай пока мне бадейку, и беги, гуляй, а отец пить захочет, я своего пострела пошлю.

— Так он не собирался никуда уходить, — давясь слезами, не унимался Илюшка.

— Да никуда не денется, придет твой батя, — устав выслушивать Илюшкин рев, прогремел муж Галины, здоровенный Тарас.

Илья, хорошо знакомый с грозным соседом, тут же успокоился, но уходить не стал, решив все-таки дождаться отца. Мальчишка прождал уже добрый час, но ни Степана, ни Матвея, который вместе с ним отправился в селение, до сих пор не было, так что забеспокоился не только Илья.

К тому моменту тяжелые снопы заполнили телегу и грозили вот-вот свалиться, так что пора было отвозить урожай.

— Ну что, так и будешь посреди поля стоять? — кликнул Илью Тарас, разворачивая коня к селу, и мальчик покорно побрел за соседом.

Еще издали, приближаясь к селу, Тарас заметил, что, должно быть, где-то поблизости от его двора столпилась вся ребятня, то ли еще не ушедшая, то ли уже вернувшаяся с речки, и по тому, как тихо они собрались в кружочек, он сразу понял, что стряслось что-то недоброе. А чуть позже, окидывая взглядом ближайшие дворы, Тарас знал уже наверняка, что в селе побывали незваные гости.

Молчали ребята не случайно: на лицах застыло неописуемое выражение ужаса, и на все расспросы Тараса ничего внятного никто не ответил, и только самые старшие указывали пальцами на двор Степана.

Тарас, оставив телегу, забежал во двор, прошелся до его конца, куда указывали мычащие ребятишки, и обмер: у вывороченного и поваленного забора на некотором расстоянии друг от друга лежали три тела. Один из мертвых не был знаком Тарасу, но по его виду селянин с легкостью догадался, что незваными гостями были казаки. Остальных, напротив, он знал слишком хорошо: несмотря на то что один из них был обезглавлен, Тарас понял, что в один миг он лишился сразу обоих соседей.

— Батя… — разрушил оцепенение мужика истошный крик, и Тарас слишком поздно спохватился, что в спешке он совсем забыл про увязавшегося за ним Илюшку.

За всю свою нелегкую жизнь Тарасу никогда не привелось увидеть зрелища страшнее: коленками пав в лужу крови, мальчишка склонился над разрубленным телом своего отца, и его приглушенные рыдания звучали совсем не по-детски…

А когда Тарас пришел в себя, то его посетили иные, не менее мрачные мысли: у мальчонки этой зимой умерла мать, только что погиб отец. Знал он также, что у Илюшки не осталось ни одной близкой души — сам помог хоронить всю родню Степана, в том году помершую от брюха.

«Что же теперь будет с Илюшкой? — думалось Тарасу. — Пропадет ведь хлопец».

И не прочь Тарас был взять к себе Илюшку, да сам едва сводил концы с концами: у них с Галиной и без того семеро детей. Как сложится судьба мальчишки? Даже если и приютит кто Илюшку, не сладким будет его сиротское детство: с первых лет жизни предстояло Илье познать голод и нищету…

Глава 10

Несмотря на то что нередко доводилось Евсееву губить людей, и эти два селянина были не первыми пострадавшими от руки Ярослава, но почему-то он долго не мог забыть происшедшего с ним в далеком селе. То ли потому, что пострадал Пашка, а может оттого, что привык убивать только в честном бою, но даже сам от себя пытался он скрыть истинную причину своих мук.

И в мыслях не хотел Ярыш возвращаться к тому моменту, когда, зарубив обоих селян, весь в крови, с еще дрожащими руками запрыгнул он на Пашкиного коня, и только тогда, натянув поводья, заметил, как словно кровью, налился алым огоньком тот самый перстенек, который однажды уже немало удивил Ярослава.

Евсеев сначала подумал, что просто-напросто его испачкал, однако перстенек по-прежнему оставался алого цвета, даже после того, как Ярослав отер его о штанину. У Ярыша чуть волосы на голове не зашевелились, когда, глядя на бывший когда-то черным камешек, он ясно видел, как тот поменял цвет, и как Евсеев ни потирал глаза, как ни наклонял перстенек в надежде на то, что камешек просто что-то отражает, тот упорно светился алым огоньком.

За все время пути упрямый камешек горел ровным алым светом, и лишь когда весь отряд достиг стана, напоследок вспыхнув, вновь превратился в ничем не примечательный черный опал.

Неприятный холодок в груди остался у Ярыша с того момента, когда он понял, что дело вовсе не в тяжелой казацкой жизни. «Ох, и выбрал же я трофей на свою голову!» — мелькнуло в тот миг предчувствие у Ярослава, но подарить кому-то или просто не носить, а, уж тем более, выбросить его Ярослав почему-то не мог. Казалось, будто какие-то незримые нити навсегда связали перстень и его владельца…

Однако больше ничего необычного за своим талисманом Евсеев не замечал, и постепенно страшный случай в селе стал стираться из памяти Ярослава.

Остался лишь горький осадок на дне Ярославова сердца. Как ни крути, а Ярослав все же не был прирожденным душегубцем. Если бы судьба была к нему более благосклонна, то жил бы он мирной жизнью под родительским кровом. Посещал бы церковь, одаривал милостынею нищих, стоящих на паперти, отбивал бы поклоны, молясь о здравии родных и близких. Потом бы возмужал, женился, завел кучу ребятишек и стал добропорядочным и богобоязненным боярином, подобно своему отцу.

Но так случилось, что жизнь его сложилась иначе. Все его родные, дорогие люди были погублены. Умерли они смертию жестокой и распростилися с жизнью из-за чужого злого умысла да по клевете. Все произошедшее перевернуло душу Ярослава. Теперь он понял, что в этом мире можно убивать безнаказанно, и кара Господня не постигнет тебя за это на месте.

В какой-то мере, можно сказать, Ярослав отрекся от Бога, поскольку с легкостью теперь нарушал его заповеди. Но делал он все это не со зла, а просто потому, что это было ему выгодно, и еще потому, что он не видел повода для того, чтобы этого не делать.

В жизни каждого человека существуют определенные табу. Были когда-то они и у Ярослава. Но теперь эти неписанные законы потеряли всякий смысл. Именно такие люди, потерявшие закон в душе своей и становятся самыми страшными преступниками. Потому что им все равно. Мертва душа их, и не умеет она ни огорчаться, ни радоваться, ни милосердствовать, ни гневаться…

Жизнь Ярослава текла размеренно и даже скучно. Да и в казачьем стане все было по-прежнему. Но однажды произошло событие, которому суждено было очень сильно повлиять на дальнейшую жизнь Ярослава. В казачьем стане появился новичок.

Нельзя сказать, что после Ярослава войско никогда не пополнялось новыми людьми, однако все они, как правило, не были так молоды. Очень многие уже имели достаточный опыт, потому им не пришлось, как Ярославу, с таким трудом приспосабливаться к новой жизни.

И вот опять в войске появился человек, который, попади он к казакам в одно время с Ярославом, вряд ли смог бы даже потягаться с Евсеевым. Как и в прошлый раз к Ярославу, к новичку приставили Данилу Наливайко, с тем, чтобы он обучил решившего стать казаком молодца уму-разуму.

Когда Евсеев первый раз взглянул на Григория Отрепьева, тот не произвел на него должного впечатления. И вправду, в новичке не было ничего особенного: не сказать, чтобы он отличался богатырским сложением, но и не худ, среднего роста, с круглым белым лицом. Собой хорош не был, скорее напротив: одна рука короче другой, рыжеватые волосы, тусклые голубые глаза. Вдобавок ко всему две бородавки — одна под правыми глазом, другая на лбу — портили и без того не слишком приятную наружность новичка.

Однако, невзирая и на неприглядность и на то, что умений у него и вовсе никаких не было, Григорий легко нашел общий язык даже с острословом Наливайко, не говоря уже и о других казаках. Господь, обделив его пригожестью, щедро одарил многими другими способностями: казалось, благодаря своему обаянию, он мог поладить даже с чертом, если, конечно, сам не был таковым.

Ничего и никого не стесняясь, он, словно прилежный ученик, тщательно выполнял все советы и приказы своего наставника, прислушивался не только к словам старшины, но и рядовых казаков, и никогда не хвалился тем, что уже умел или чему научился. На все попытки казаков подшутить над новичком, Григорий не обращал внимания, так что, может быть, поэтому они вскоре и прекратились.

Евсеев, лишь издали мельком наблюдая за Григорием, диву давался, как же быстро и с какой легкостью этот неказистый мужичишка добивался того, что давалось Ярославу с такими муками. Не то чтобы Отрепьев был отчаяннее или умелее Ярыша, даже наоборот, кое в чем, наверное, новичку и через пару лет нельзя будет потягаться с Евсеевым, но вот в самом главном, что больше всего заботило Ярослава, Григорий все-таки его обставил: удивительным образом Отрепьеву удавалось расположить к себе любого человека, так что не прошло и недели, как Гришка был знаком чуть ли не со всем войском.

Но, несмотря на то что Ярослава, правда, вовсе не за общительность, тоже знали очень многие казаки, этим двум самым известным людям в войске все никак не удавалось даже поговорить друг с другом. Григорий очень многое знал про Ярослава, Ярослав был наслышан про Григория, но дальше этого дело не продвигалось.

Однако Отрепьеву и Евсееву все-таки суждено было познакомиться.

Ярослав все еще недоумевал, зачем же Герасим вызвал его в такую рань, когда в дверях чуть не столкнулся с новичком, которого тоже ждал Евангелик, и к атаману они вошли почти одновременно.

— Хорошо, что вы пришли вместе, — после теплого приветствия сказал Герасим казакам, а затем обратился уже к Ярославу.

— Вместо покойного Павла теперь у тебя под началом будет Григорий Отрепьев, — и после этих слов атамана Ярыш и Гришка одновременно изучающе посмотрели друг на друга.

— Он уже побывал у Наливайко, — продолжал Герасим, — но тебе, Ярослав, все же предстоит обучить его кое-чему еще.

Ярослав представил себе, как, наверное, Данило недавно «крестил» новичка, но, сдерживая усмешку, в знак согласия кивнул головой.

— А ты, Григорий, помимо меня будешь во всем подчиняться Ярославу, — добавил уже Отрепьеву Евангелик, и направился к выходу, давая понять, что на этом разговор закончен.

Вот уж не думал Герасим, что, переведя Гришку под начало Ярослава, этим самым он создаст в войске самый лихой отряд. Но прежде чем это случилось, Ярослав и Григорий долго присматривались друг к другу.

В конце концов, Евсеев и Отрепьев нашли-таки общий язык, а случилось это по нескольким причинам. У Ярослава еще свежи были в памяти свои собственные муки, когда все войско смеялось то над одним промахом Ярыша, то над другим, и невольно он проникся к новичку сочувствием, прекрасно понимая его состояние. Кроме того, на Евсеева подействовало очарование этого невзрачного с первого взгляда человека, и старшина потихоньку стал с Григорием более откровенен.

Григорий же был искренне благодарен Евсееву за заботу, которой старшина мог и не проявлять, и то ли сказалось то, что оба казака были одногодками, то ли было у них что-то общее в характере, только Отрепьев тоже привязался к Ярославу.

День за днем пролетали в непрестанных разъездах, и все это время Ярослав и Григорий проводили бок о бок, вместе выполняя приказы Герасима. Евсеев то словом, то делом во многом помогал своему подчиненному, и вскоре у старшины не было причин беспокоиться за новичка. Однако, исполняя пожелание Евангелика обучить Отрепьева тому, что он еще не постиг, Ярослав и сам кое-чему у него учился.

Во всем войске до сих пор Ярыш был, пожалуй, единственным человеком, который когда-то видал лучшую жизнь, потому никто из казаков не мог сравниться с его прежними друзьями. Несмотря на то что Евсеева уважали и ценили, несмотря на то что он все-таки научился за это время иметь дело с кем угодно, Ярослав искренне так ни к кому и не привязался.

И вот теперь Евсеев, кажется, нашел того, с кем ему было столь же легко общаться, как и с прежними товарищами.

Отрепьев, в свою очередь, тоже понял, что Ярослав, может быть, единственный во всем войске стоящий человек, и оба казака сдружились.

Прошло совсем немного времени, когда Григорий окончательно обвык среди казаков, и с тех пор никто и помыслить себе не мог, чтобы Ярыш и Гришка затевали какое-нибудь дело порознь. Стоило кому-то увидеть Ярослава, и было ясно, что Гришка где-то рядом.

После того как Ярослав наконец нашел среди казаков родственную душу, оба друга прославились на все войско. Конечно, Ярослава и без того хорошо все знали, однако до сих пор он никогда не совершал столько «подвигов». Казакам казалось, будто сам бес вселился в Ярыша — если и до сих пор его нельзя было обвинить в трусости, то теперь он просто бесчинствовал.

Даже опытные казаки изумлялись тому, что по службе совершали Ярыш с Гришкой, а уж от того, что они вытворяли в стане в свободное время, волосы на голове начинали шевелиться! И только один человек в войске не изумлялся странным поступкам переменившегося Ярослава — еще когда чуть ли ни за руку Герасим привел Евсеева в стан, он знал, что скрывается за хлипкой юношеской наружностью.

Но, несмотря на то, что Отрепьев и Евсеев искренне привязались друг к другу, дружба эта все-таки больше изменила Ярослава, и Герасим даже не догадывался, что, может быть, впервые в жизни ему пришлось просчитаться. Не так прост был Гришка, как это казалось, и вскоре это предстояло узнать всему войску…

Глава 11

Словно капельки в дождь, один за другим летели дни, и не успел Ярослав оглянуться, как наступила пасмурная осень. Третий день, не переставая, шел ливень, словно пытаясь утопить Запорожье, и за этой сплошной водной стеной почти что в двух шагах от себя ничего невозможно было различить.

Никаких приказаний от Герасима не было: грязь была такая, что в ней, наверное, с легкостью можно было увязнуть по самые уши, так что в такую погоду вряд ли кому пришло бы в голову даже нос высунуть за порог. И казаки не стали исключением: уныло сидели они в своих жилищах, собравшись где по несколько человек, а где чуть ли ни всем отрядом, и даже распитие горелки не приносило обычной радости.

В этот раз Ярослав не стал присоединяться к кому-то из отряда: вчера он здорово перестарался, не в меру употребив этого напитка, и теперь восстанавливал силы после жуткого похмелья. «Гришка вряд ли придет», — с сожалением подумал Ярыш: Отрепьев пил тогда вместе с Ярославом, и, кажется, даже больше него.

Однако Евсеев недооценил своего друга — несмотря на ливень и недавнюю попойку, Гришка пришел, и, судя по его чуть ли ни сияющему лицу, вовсе не чувствовал необходимости в отдыхе.

— Слушай, Ярыш, — поздоровавшись, серьезно обратился Григорий к старшине, — у меня к тебе разговорчик есть.

— Ну? — кивнув головой, удивленно спросил Евсеев.

— Ярослав, а ведь ты совсем не похож на всех остальных казаков. Что же тебя здесь держит?

— Да и ты не похож, а тоже тут оказался, — немного замявшись, ответил Ярыш — до сих пор друзья никогда не касались в разговоре дел давно прошедших.

Герасим так никому и не рассказал, где он откопал такой клад для всего войска, потому никто даже не догадывался, что вынудило Ярослава пойти в казаки. Единственное, что было известно о прошлом Евсеева, так это то, что жил он когда-то в Угличе — сам как-то сболтнул, будучи еще под началом у Наливайко.

Ярослав не любил возвращаться к этой теме, и даже Гришке так до сих пор и не обмолвился ни одним словом о том, что было до того, как вместе с Герасимом он въехал в казачий стан, оттого сейчас и замялся.

— А ведь я, Ярыш, не случайно здесь оказался, — исподтишка начал беседу Григорий. — Не голод и не лихая судьба завела меня к казакам — по доброй воле я сюда пожаловал. Вот только, — Отрепьев упор посмотрел на Евсеева, — не собираюсь я здесь долго засиживаться. Если бы знал я наверняка, что и для тебя счастье не в казачьей жизни, предложил бы кое-что получше…

— Как я в казаках оказался? Долгая эта история… — приняв решение, после долгого молчания ответил Ярослав.

— Да спешить-то некуда, — все равно на дворе Бог весть что творится. А это — чтоб легче говорилось, — доставая из-за пазухи бутыль, добавил Гришка, и, несмотря на все отговорки Евсеева, все-таки склонил его к тому, чтобы немного выпить.

Ярослав как можно короче начал рассказывать о своей прошлой жизни, но, по мере того, как убавлялась горелка, Евсеев скрытничал все меньше и меньше. Ничем не приукрасил свою историю Ярыш, все время говоря только правду: и то, что произошло в Угличе, и то, что совсем не так представлял он себе казачью жизнь, и отнюдь не расстроится, если придется с ней расстаться. Ярослав рассказал другу даже про то, что хочет вернуться в Углич.

Однако кое-что Евсеев все-таки скрыл: не стал говорить Гришке, зачем он так рвался в родной город, да еще про перстенек утаил.

С неподдельным интересом слушал Григорий историю Ярослава, и по мере того, как от рассказа о своем детстве Евсеев перешел к трагическим событиям, происшедшим вскоре после его восемнадцатилетия, все больше и больше вытягивалось лицо Отрепьева, и с особым вниманием воспринимал он все события из жизни Ярыша, которые хоть как-то были связаны со смертью царевича Дмитрия.

Некоторое время оба друга провели в тишине: нелегко давались Евсееву эти воспоминания, а Отрепьев все еще находился под впечатлением услышанного, однако Гришка первым нарушил затянувшееся молчание:

— Так значит, ты не прочь покинуть войско?

— Нет. Да только что на что менять?

— Ну это ты зря, — не согласился Отрепьев.

— А ты можешь предложить что-то получше? Так почему же ты здесь оказался, да еще говоришь, что по доброй воле?

Отрепьев понял, на что намекал Ярослав: откровенность за откровенность, и теперь настала его пора открыть другу свою тайну.

— Знаешь, Ярыш, — начал свой рассказ Григорий, — ко мне судьба была не так благосклонна: ведь мне даже в детстве не довелось повидать ничего хорошего…

И теперь уже Ярослав, затаив дыхание, слушал неспешный рассказ товарища.

С его слов Евсеев узнал, что судьба тоже немало потрепала друга. Родился он в Москве в семье боярина Богдана Отрепьева, и назвали его тогда Юрием. Отца помнил плохо — Гришке и семи лет не было, как Богдана зарезал пьяный литвин. Жили они с матерью довольно бедно, и Гришка очень рано от нее ушел. Служил он сначала в доме Романовых, потом у князя Бориса Черкасского…

Хотя Отрепьев и не сказал этого, но Ярослав без труда догадался, что служба в знатных домах сильно повлияла на весь характер Гришки: насмотревшись на первых вельмож государства, полюбил он роскошь, их окружавшую, и стал досадовать на свою бедность.

С тех пор намерение разбогатеть, столь же твердое, как и стремление Ярослава отомстить за причиненную боль, завладело всем существом Григория, и после этого где он только ни был, чего только ни повидал, стремясь во что бы то ни стало осуществить свое тайное желание.

Не сказав ни слова ни матери, ни деду, он исчез, и, как выяснилось через несколько месяцев, он постригся в монахи, назван Григорием, и живет в суздальском Ефимьевском монастыре. Затем перебрался в Галицкую обитель Иоанна Предтечи, после в другие и, наконец, остановился в Чудове монастыре, в кельи у своего деда.

У старца радостно защемило сердце при виде того, как некогда дерзкий мальчонка превратился в скромного монаха, и вскоре благодаря деду Григорий стал известен самому патриарху Иову. Очень скоро Иов посвятил Григория в дьяконы и взял к себе для переписки и книжного дела, ведь Григорий хорошо умел не только списывать, но и даже сочинять каноны святым, причем даже лучше многих книжников.

Сделавшись почти необходимым патриарху, он часто ездил с ним во дворец, увидел царское величие и пышность и пленился ими еще больше. Любопытный по своей натуре, он с жадностью слушал речи разумных людей, в особенности когда в искренних, тайных беседах произносилось имя царевича Дмитрия, и в душе решительного Григория зародилась дерзкая мысль…

— Знаешь, Ярыш, — обратился Григорий к Евсееву, — есть у меня одна задумка, и если не хочешь ты всю жизнь в седле провести да горилку пить, если по нраву тебе отчаянные поступки, ты меня поддержишь.

Опять давили на больную мозоль Ярослава, опять сомневались в его способностях, и что бы сейчас ни предложил Отрепьев, Ярыш заранее на все был согласен.

— Давно не дает мне покоя одна шальная мысль, — все больше и больше заинтересовывал Ярослава Григорий. — Ты ведь жил в Угличе и тебе известно, что не своей смертью умер юный царевич Дмитрий. Сам видел, сколько людей, виновных и безвинных, пострадало от руки Годунова, лишь бы только закрыть людям рот, лишь бы только всей России было невдомек, что же случилось на самом деле…

Широко раскрытыми глазами смотрел Ярослав на своего друга — правду говорил Отрепьев, да только зная, что произошло, молчал целый город… Откуда же Гришке все так хорошо известно?

— …Сдается мне, — продолжал Григорий, — народ с радостью примет весть о том, что чудесным образом царевич спасся. Ведь все, кроме угличан, так и верят придуманной Борисом истории. А раз так, почему бы не выдать себя за покойного царевича?

Даже отчаянный Ярослав не ожидал такого поворота — на самом деле мысль была дерзкой!

— Да кто поверит-то? — с сомнением спросил Ярослав.

— А почему не поверить? Народ хочет верить в им же придуманные сказки. Что ни говори, но на престоле вовсе не законный наследник, и его появление снимет камень с души у тысяч россиян. В конце концов, раз законного царя все равно убили, какая разница между мной и Годуновым?

«Действительно, какая разница?» — подумал Ярослав. На этот раз возразить ему было нечего.

— Только как же ты решил провернуть это дело? — поняв, что в словах товарища на самом деле что-то есть, спросил Ярослав.

— А ты думаешь, я в казаках оказался, потому что мне надоело святых славить? Да я у Иова в дьяконах как у Христа за пазухой был! Для того я сейчас, Ярыш, дрянь эту пью, — указывая на горилку, продолжал Гришка, наливая еще по одной, — да на шкурах сплю, чтобы потом все эти люди, с которыми мы бок о бок жизнью рискуем, знали меня и ценили, и чтобы завтра они поверили моим словам, так, как поверили уже многие.

Уже достаточно разгоряченный зельем Ярослав, словно пристыженный, уже без удивления слушал пламенные речи Григория.

— Хочешь сказать, что ты уже кому-то раскрыл свою «тайну»? Да и пойдут ли за тобой казаки? Они — народ своенравный, если что им не по нраву окажется, тут их никак не переубедить, ничего не поделаешь… — засыпал Евсеев своего собеседника вопросами.

— Ярыш, я ведь тебе не пустое предлагаю. Слухами земля уже полнится, и, признаюсь тебе, — склонив голову к уху Ярослава, шепотом продолжал Григорий, — это тоже моих рук дело. В Киеве давно поговаривают, что царевич жив, и к тому моменту, когда я объявлюсь, долго ждавший народ поверит чему угодно…

На миг в хибарке воцарилось молчание: Григорий, как показалось Евсееву, уже представлял себя царем, а Ярослав обдумывал сказанное Отрепьевым…

— Да и дело не только в народе, — вновь заговорил Гришка. — Есть еще люди, которые пусть и не поверят в то, что я законный наследник, но поддержат меня.

И заметив недоуменный взгляд Ярослава, Отрепьев объяснил:

— Польский король самому черту на престол поможет сесть, если он в этом какую выгоду почует. И, уж поверь мне, он непременно ее почует, стоит только пообещать…

Мало кто мог похвастаться такой же дерзостью, как Ярослав, но на этот раз ему пришлось признать, что Гришка его переплюнул: даже в те времена, когда его отцу в ножки кланялся чуть ли не весь Углич, у боярского сына никогда и в мыслях такого не было, что можно так запросто беседовать с королем, хотя бы и польским.

— Сдается мне, Гришка, что нас с тобой и на порог к Сигизмунду не пустят, а ты ему еще и обещать что-то собрался! — задетый самоуверенностью Отрепьева, возмущенно возразил Ярослав.

— Знаешь, Ярыш, — не обращая внимания на тон Ярослава, грустно ответил Гришка, — когда мы с матерью один кусок хлеба на двоих делили, я даже не мечтал, что с самим патриархом во дворец ездить буду. — А впрочем, старшина, — тряхнув головой, словно отмахиваясь от нахлынувших воспоминаний, продолжил Отрепьев, — я ни на чем не настаиваю. Подумай хорошенько над моими словами. А как только позволят дороги, с тобой или без тебя, я покину войско.

Ярослав внимательно посмотрел на своего собутыльника: странная поза Григория резко подчеркивала его изъян, лукавая усмешка застыла на губах, а рыжие нечесаные вихры, словно рога, торчали в противоположные стороны…

«Да он и впрямь сам дьявол!» — озарило Ярослава, но эта мысль его ничуть не испугала. Напротив, непреодолимое, ни с чем не сравнимое желание наполнило все существо Ярослава — желание потягаться с самим чертом…

Глава 12

Казалось, что после странной беседы Ярослава с Отрепьевым Гришка словно провалился сквозь землю. Покинуть отряд в такую грязь Григорий не мог. И Ярыш без труда смекнул, что тот намеренно не попадается ему на глаза — ждет, когда старшина сам известит его о принятом решении.

Вспоминая уже на трезвую голову все сказанное Отрепьевым, Ярослав понял, что с ответом можно не торопиться — у него с детства было какое-то особенное чутье на погоду, и он почему-то был уверен, что природа еще долго не позволит Григорию попытаться осуществить свой замысел. Знал Евсеев и другое: самое малое, ближайшие три дня дождь будет идти не переставая — значит, чтобы окончательно все обдумать, у него есть три дня.

Как Ярослав предполагал, так и случилось, и эти три дня он провел в страшных душевных муках между двумя противоположными желаниями: с одной стороны, во всем этом замысле его что-то настораживало, но с другой, какая-то непреодолимая сила так и подмывала его послать к лешему всю эту казацкую жизнь и, оседлав лихого коня, мчаться на нем куда глаза глядят, лишь бы только подальше отсюда.

Однако на этот раз терзался не только Ярослав: несмотря на то что Григорий твердо решил выдать себя за покойного царевича, он все-таки с трепетом ожидал ответа Ярослава. Сколь бы цепким ни был людской ум, какой бы твердой волей ни обладал человек, все равно один в поле не воин. Григорию пришлось немало пережить, прежде чем прийти к этой простой истине, потому он и беспокоился, зная, что для выполнения своего замысла более подходящего человека, чем Ярослав, ему не найти.

Когда истекли третьи сутки, дождь действительно прекратился. Выйдя на улицу, Гришка даже не понял, что произошло, таким ярким казалось неожиданно появившееся солнце, а потом сделалось радостно: кажется, скоро его утомительным ожиданиям должен прийти конец. Но это произошло даже быстрее, чем Гришка предполагал: не успел Отрепьев всласть порадоваться, как непонятно откуда появился Ванька Туров.

— Гринь, тебя Евсеев зовет, — бросил он Отрепьеву. — Сказал, срочно.

И пока до оторопевшего Гришки доходили слова Ваньки, того и след простыл.

Ярослав встретил Отрепьева бледный и мрачный, так что у Григория аж душа в пятки ушла. «Не поедет, — отчаянно забилось сердце у бывшего монаха, — не поедет».

— Ну что, Григорий, — грозно начал Ярослав, словно сейчас Отрепьеву предстояло получить выволочку, — ты, насколько я помню, войско собирался покинуть? — И, уже хитро улыбаясь, добавил, — в попутчики возьмешь?

— Ох, Ярыш, ты меня и напугал, — громко, с облегчением вздохнул Гришка. — Я уж грешным делом было подумал, что ты мало того, что откажешься, так еще и меня отговаривать будешь, — и оба казака громко, во весь голос, рассмеялись.

— А теперь рассказывай по порядку, что ты затеял, — вновь стал серьезным старшина, — знаешь ли ты точно, как осуществить свою задумку?

Тень сомнения проскользнула по лицу Отрепьева, так что Ярослав без труда догадался, что четкого плана у Гришки нет.

— Поначалу, Ярыш, я хотел покинуть войско как можно быстрей — слухи будоражат умы людей все больше и больше. Кто знает, может быть, какой-то смельчак найдется раньше меня? Но твои последние слова заставили меня задуматься. Ведь и вправду, для того, чтобы казаки меня поддержали, я пробыл здесь слишком мало. К тому же покинуть войско, как выяснилось, не так уж легко: вряд ли Герасим захочет с тобой расставаться, тем более, что ты ему кое-чем обязан. Покинуть же войско как Бог на душу положит — значит никогда уже сюда не вернуться.

— Если тебя беспокоит только это, — немного подумав, обратился к другу Ярослав, — можешь не переживать — это я беру на себя. Войско мы покинем запросто, и если твоя задумка удастся, казаки нас поддержат. Будь уверен, что бы ни случилось, помощь казаков у тебя будет, даю тебе слово.

Слово старшины Евсеева было знакомо всему войску — Ярослав редко бросался обещаниями, но уж если давал слово, то непременно его сдерживал, чего бы это ему ни стоило. Вот почему Григорий воспринял эти слова с неподдельной радостью.

— Раз так, можно считать, что половина дела уже сделана, — ответил старшине Гришка, — а в остальном мой план прост. Для начала нужно попасть на службу к очень знатному пану, который был бы вхож к королю, а там будет видно…

— Эк у тебя все просто! — перебил его Ярослав. Да ты посмотри на нас — невесть откуда взялись, да еще и выглядим, как разбойники! Да будь я знатным паном, я б за версту такие рожи к себе не подпустил.

— Ну, рожа — дело десятое, — рассмеялся Гришка, и дальше продолжал уже шепотом. — У меня есть небольшой запас, так что перед паном мы не оплошаем.

— Да и вряд ли к знатному человеку так легко попасть в услужение, — не унимался Евсеев, — тем более что какая попало служба тебя не устроит — ведь для осуществления задуманного нужно будет быть не последним человеком у этого самого пана. Верно? А все теплые места давно заняты.

— Верно, да не совсем. Я ведь от службы не денег и не власти хочу. Главное — почаще попадаться на глаза этому самому пану, чтобы он запомнил меня, заинтересовался хоть каплю. И если так и будет, помяни мое слово — ждать тебе придется недолго.

Евсеев не стал возражать, но недоверчивое выражение по-прежнему не сходило с его лица. Тогда Отрепьев сделал последнюю попытку убедить друга:

— Не хочу хвалиться, но, согласись, за то немалое время, которое я здесь пробыл, у меня нет ни одного не то что врага, но даже недоброжелателя. Без лишнего бахвальства могу сказать, что меня знает все войско, и нет такого человека, с которым бы я не нашел общий язык. Сам патриарх был ко мне благосклонен, и, уж поверь, какой-нибудь тщеславный польский пан не будет исключением.

— Ладно, убедил, — лицо Ярослава просветлело.

— Ну так когда выезжаем?

— Как только грязь подсохнет. Но, — добавил Евсеев, — мы легко покинем войско только в одном случае: когда придет время, ты не должен мне перечить. Идет? — Ярослав протянул Гришке руку.

— Идет, — согласился Отрепьев, — и крепким рукопожатием оба друга скрепили свою готовность действовать сообща.

Григорий, до сих пор отличавшийся хладнокровием, на этот раз ужасно на себя злился. Всю неделю он провел как на иголках, дожидаясь, когда же кончится распутица и по дорогам можно будет ездить, и каждый день только что руками не проверял, высохла эта проклятая грязь или нет. Ярослав же, напротив, был спокоен, словно и не было меж ними жарких споров и сомнений.

Вскоре мечта Григория осуществилась — окончательно установилась хорошая погода и, кажется, уже не собиралась меняться. Однако эта чудесная перемена на Ярослава не произвела никакого впечатления. Евсеев был по-прежнему невозмутим и ни словом не обмолвился Григорию о том, когда же они отправятся в путь.

Не выдержав, Отрепьев попытался поторопить своего друга, но Гришкина отчаянная попытка так ни к чему и не привела.

— Забыл, что мне пообещал? — холодно ответил Ярослав на все нетерпеливые вопросы Григория, и пристыженному Отрепьеву ничего не оставалось, как просто ждать.

Пролетал день, другой, третий, а потом, словно снег на голову, на казаков посыпались приказы Герасима, и Гришке уже некогда было рассуждать да размышлять — к концу дня он просто валился с ног от усталости.

Так было и этим, уже не по-осеннему морозным ноябрьским утром. Проснувшись ни свет ни заря, Григорий не думал ни о чем — все его существо боролось с липким чудовищем, имя которому — непробудный сон. Почти ничего не осознавая, ежеминутно потирая лицо руками, чтобы хоть как-то взбодриться, вместе со всем отрядом он продвигался вслед за Евсеевым.

Позже Гришка все-таки победил в этой неравной борьбе, и когда наконец к нему вернулось нормальное состояние, он с удивлением понял, что отряд заехал довольно далеко. Судя по суровым выражениям на лицах, задание было нешуточным. И в самом деле, у развилки дорог старшина остановил отряд.

Как выяснилось, задание действительно было не из лучших; от Герасима поступил слишком простой приказ без всяких объяснений: умертвить группу примерно из десяти человек, которая, перейдя через реку, будет пытаться найти дорогу, ведущую в поселение Городище.

Однако точное нахождение этой самой группы в приказе не оговаривалось, и вся тяжесть этой задачи целиком и полностью ложилась на плечи Ярослава, которому оставалось надеяться на свое знание местности да на какое-то внутреннее чутье.

Чтобы ускорить поиски, Ярослав разбил отряд на три части, каждую из которых направил в разные стороны. Гришка оказался в самой маленькой группе отряда, которая отправлялась вместе с Евсеевым. Но то ли удача на этот раз отвернулась от всего отряда Ярослава, то ли задание Герасима было с подвохом, только ничего у Евсеева и его подчиненных не выходило. Битый час слонялся и сам Ярыш, и две другие части отряда, но не то что группы из десяти человек — даже признаков людского существования так и не встретили.

Тем не менее эта встреча все-таки произошла, и хотя Ярослав планировал застать незнакомцев врасплох, получилось совсем наоборот. В тот самый момент, когда Ярослав, Григорий и прочие казаки в очередной раз попытались перейти на другой берег, на состоявший теперь из пяти человек отряд из зарослей камыша, хотя и сухого, но от того не менее густого, словно демоны, выскочили какие-то люди.

Нападение было столь неожиданным, что Ярослав в первые же минуты, можно сказать, потерял почти весь свой отряд — три человека даже и понять ничего не успели, как эти кровожадные «камышовые люди» лишили их жизни. Наверное, Ярыш и Гришка тоже бы отправились на тот свет, не отличайся Евсеев недюжинным умом и хитростью.

Ухватив Гришкиного коня за повод, он шепнул ему:

— Падай, — и сделал то же, что советовал другу.

Гришка послушался Ярослава. Пока странные разбойники были заняты тремя трупами казаками, оба друга не то вплавь, не то вброд, не то ползком по грязи достигли камышей. Забравшись вглубь, Ярыш грязной рукой прижал Отрепьева к земле. Тут же макушки камышей перестали шевелиться, и теперь даже при желании нельзя было понять, где находятся два беглеца.

Стуча зубами от холода, мокрые, продрогшие, Ярослав и Григорий не отрывали лиц от земли, боясь, что малейшее их движение может быть услышано. Однако все произошло совсем наоборот: как раз Гришка с Ярышем услышали «камышовых людей».

— Смотри-ка, — прозвучал чей-то грубый голос, — на том берегу еще два коня.

— Далеко они уйти не могли, — произнес кто-то другой.

— Бог с ними, два — не десять, — ответил первый.

Наверняка это еще не все. Поехали, а то провороним остальных, — приказным тоном добавил он, и Ярослав с Григорием услышали удаляющийся конский топот.

Вскоре все звуки затихли, и друзья наконец вздохнули с облегчением: на этот раз их шкуры остались целы.

Когда Ярослав окончательно продрог, он решил все-таки выбраться из камышей. Приказав Гришке на всякий случай молчать, он вышел к тому месту, где часть его отряда только что пыталась перейти реку. С удивлением старшина обнаружил, что «камышовые люди» убили троих его подчиненных вовсе не из корысти, иначе бы их кони сейчас так свободно не разгуливали прямо у реки.

Ярослав внимательно огляделся: взгляд уже едва различал на горизонте какие-то удаляющиеся черные точки; по всей видимости, это и были люди, от которых оба друга только что прятались.

— Гришка, выходи, — позвал Евсеев друга, поняв, что им уже ничего не угрожает. — Лови коня, — добавил он, как только из камышей высунулась рыжая голова Отрепьева, — отъедем подальше, обогреемся.

Думать о чем бы то ни было больше казаки были просто не в состоянии — все тело пронизывала омерзительная дрожь, а окоченевшие руки едва могли удерживать повод.

Осознание того, что же произошло на самом деле, пришло гораздо позже, после того, как оба друга обогрелись и высушили одежду. Когда Евсеев и Отрепьев уже были на гнедых, Ярослав развернул коня в ту сторону, где встретиться с казаками они уж точно не могли.

— Дождался, Гришка, — ответил он на удивленный взгляд друга, — теперь в войско мы уже не вернемся.

Не поднимая пыли, не оставляя за собой следов, по широкой дороге галопом уносились два всадника в новый, доселе неведомый им мир, и никто не мог поручиться, что он примет друзей с распростертыми объятиями…

Глава 13

Когда на горизонте наконец стали видны очертания какого-то поселения, Ярославу пришла в голову забавная мысль: каким-то странным образом все перемены в его жизни начинались на рассвете. С первыми лучами утреннего солнца обезглавили его семью. Углич Ярыш покинул, когда только начало светать. На заре он въехал в казацкий стан… Вот и сейчас, заметив, как незнакомый город словно утопает в лучах только-только появившегося солнца, Евсеев понял, что в этом городе с ним наверняка что-то случится. Неважно, плохое или хорошее, но непременно что-то важное.

— У-у-у-ф, — выдохнул Гришка. — Прибыли. Это и есть город Брагин, — важно добавил он.

Ярыш ничего не ответил — на него какой-то тяжелой грудой обрушились воспоминания. Позади уже были Гащи, где они с Гришкой начали учить польский язык. Делом это оказалось совсем не легким, особенно для Ярослава, который долго не мог научиться правильно произносить, не столь уж замысловатые звуки польского языка. У Гришки дела шли много лучше, и вскоре он уже спокойно изъяснялся на этом пшикающем языке, непривычном для Ярославова уха. Поэтому и вышло так, что спервоначалу, если нужно было о чем-то разговаривать с местными жителями, занимался этим Гришка, а Ярослав помалкивал, да запоминал словеса чужой речи.

Но, как говорится, вода камень точит. В конце концов и Ярыш научился польскому. После этого и жить на чужой стороне стало ему вдвое легче прежнего.

Побывали друзья и в Лодзи, и в других городах и селениях, а теперь вот въезжали в Брагин. В очередной раз Ярославу предстояло привыкать к новым людям, новой жизни, которая опять будет такой непривычной и непохожей на прежнюю…

Мысли сами собой перенесли его в город, где он родился и вырос, и Евсеев вновь ощутил тоску по Угличу и непреодолимое желание туда вернуться. До сих пор не мог забыть он того беззаботного времени, когда он жил под родным кровом и время от времени дурачился вместе с Димкой. А еще пришло ему в голову, что в Угличе наверняка про него уже все забыли. Зато как обрадовался бы Димка, появись Ярыш сейчас на пороге!

Искренняя благодарность своему другу постепенно сменилась горьким сожалением о том, что в родном городе у него остались не только друзья, но и враги, и сердце Ярослава постепенно наполнялось ядом ненависти. Вот бы сейчас оказаться в Угличе! Уж тогда бы он не растерялся…

«Я вернусь, обязательно вернусь в Углич», — в очередной раз сам себе пообещал Ярослав, хотя он прекрасно понимал, что сейчас не время отправляться в Углич — не голодранцем хотел Ярыш встретить единственного близкого человека, а потому он попытался болью отогнать тяжкие мысли. Евсеев поднял взгляд прямо на солнце — и действительно яркий блеск обжег глаза, на миг перед ними поплыли черные круги…

Все тяжкие думы Евсеева так бы и улетучились, если бы нечаянно он не опустил взор на свою руку. На еле уловимое мгновение вспыхнул добытый перстенек яркой багряной искоркой и погас, словно ничего и не было. Но на этот раз Ярослав не усомнился в том, что увидел: он уже давно знал, что перстенек не так прост, как кажется, и время от времени самоцвет выкидывает что-нибудь разэдакое.

Однако не по душе Ярославу были эти странности — ведь никто, кроме него, ничего особенного за перстеньком не замечал, и после очередного дива на Евсеева нападало редкой силы чувство ужаса.

— Ярыш, ты чего такой бледный? — вдруг раздался обеспокоенный Гришкин голос.

— Не, ничего, — успокоил Евсеев друга, а у самого так мурашки по спине и бегали, и только когда въехали в город, Ярославу полегчало.

Сравнивая Брагин с Угличем, Евсеев диву давался, как же не похож этот незнакомец на родной, милый его сердцу город.

В Угличе всегда ощущалась свобода, какой-то простор души.

Узкие улочки Брагина, заполоненные людьми, вызывали у Ярослава чувство духоты. Люди здесь постоянно сновали туда-сюда, каждый был занят своим делом, непременно кажущимся ему самым главным, и вся эта сутолока поначалу просто огорошила Ярослава.

Несмотря на то что Евсееву многое пришлось испытать с тех пор, как он покинул родной дом, все это время он не расставался с вольной жизнью и, даже находясь в подчинении, обладал той долей свободы, которая была ему необходима как воздух.

Теперь же, глядя на маленькие домики Брагина, казавшиеся сделанными не человеческими руками, а стараниями каких-то маленьких сказочных существ, Ярослав уже сейчас ощущал, как же ему будет неуютно среди всего этого шума, гама и тесноты. А кроме того, ему еще предстояло служить какому-нибудь лысому пану.

Углич больше всего поражал обилием великолепных церквей и церквушек, колокола каждой из которых по утру начинали трезвонить на свой лад, создавая тот неповторимый звук, от которого у Ярослава всегда замирало сердце. В Брагине, даже при всем желании, едва можно было насчитать церквей в пять раз меньше.

Даже те, которые были высокие, острыми шпилями уходящие в небо, несмотря на всю их своеобразную красоту, не вызывали у Ярыша никаких трепетных чувств. Кроме того, к огромному разочарованию Евсеева, здесь нельзя было услышать колокольного звона. Эта новость, можно сказать, убила Ярослава, и он понял, что Брагин ему решительно не нравится.

Зато Гришка чувствовал себя здесь как рыба в воде. Его ничто не смущало и не пугало. Казалось, он был рожден для этой суматошной городской жизни, для вечной борьбы за свое место под солнцем. Если поначалу Ярослав с недоверием относился к задумке Отрепьева, решив к нему присоединиться по большей части из-за того, что ему до смерти надоело казачить, то теперь, глядя на то, с какой легкостью Гришка ориентируется в совсем незнакомом ему городе, он наконец-то искренне поверил в Гришку.

Впервые проезжая по непривычным улицам, оглядывая незнакомых людей, Евсеев понял и еще одну простую вещь. Все, что предложил Отрепьев, это не его, Ярослава, судьба, все это — Гришкино поле, и вспахивать его тоже предстоит Гришке, и урожай с него тоже снимет Отрепьев.

Может быть, Ярослав сейчас бы развернулся и, будь что будет, отправился куда глаза глядят, а глядели они в Россию. Однако ему пришлось отказаться от этой мысли — Евсеев был скован по рукам и ногам когда-то данным Гришке словом. Да и, в конце концов, нужно же как-то обустраивать свою жизнь, а если Гришкин план удастся, у него будет возможность вернуться в Углич с гордо поднятой головой.

— Ты чего такой кислый? — удивился Гришка — лицо задумавшегося Ярослава приняло довольно странное выражение.

— Не, ничего, — соврал Ярыш, — не мог же он поделиться с другом своими невеселыми мыслями, и напустил на себя обычный невозмутимый вид.

— Ну и чудненько, — потирая руки, сказал Гришка. — Чует мое сердце, что в этом городе у нас что-то получится.

Не дожидаясь, что же ответит Ярослав, Григорий снова заговорил, но на этот раз обращаясь вовсе не к другу.

— Эх, гнедой, — потрепав по холке, словно человека, сказал он своему коню, — сколько же мы с тобой всего повидали, что всего и не вспомнить. Только придется мне все-таки с тобой расстаться. — И, обращаясь вновь к Евсееву, сказал: — Да, Ярыш, придется продать наших любимцев — слишком странные мы будем слуги на конях.

Ярыш понял, почему Григорий заговорил об этом только сейчас — они приближались к большой базарной площади. Гришка смело направил коня в сторону площади, и спустя какое-то мгновение Ярослава захлестнула волна неугомонно-шумной базарной жизни.

Пока Евсеев с Отрепьевым осматривали город, солнце поднялось уже высоко, час был не такой ранний, и торговля была в самом разгаре. Хотя оба друга достигли самой окраины площади, на них отовсюду обрушились крики торговцев, на все лады расхваливающих свой товар и чего только не предлагавших!

Мешки, корзины, кульки, склянки, узелки с самым разнообразным содержимым всех возможных форм и размеров лежали, стояли, висели на шеях торговцев, и каждый из них непременно вызывал чей-нибудь рьяный интерес.

Где-то разбивали крынку с молоком, и вместе с ним на улицу выплескивалась чья-то громкая, отчаянная брань: начинали ругаться лишившийся этого самого молока и с ног до головы им облитый. Кто-то разливал масло, и тогда весенняя площадь, ставшая по-зимнему скользкой, превращалась в нечто невообразимое. Поскользнувшись, сначала падал один человек, затем другой, третий, падали друг на друга и валили тех, кто поначалу прочно стоял на ногах, при этом содержимое их корзин рассыпалось в разные стороны.

Только этого и ждавшие мелкие воришки, от которых и без того страдали и продавцы, и покупатели, хватали что попадется под руку, и за то время, пока пострадавшие поднимались и приходили в себя, от покупок почти ничего не оставалось.

Другие, более удачливые, привыкшие к тем неприятностям, которые запросто могут приключиться в этой огромной непредсказуемой толпе, избегающие карманных воришек, ничего никогда не разбивающие и не разливающие, отчаянно и упорно торговались, пытаясь сберечь хоть одну лишнюю монетку.

Много шума создавали также те, кто, едва приобретя товар, не отходя от торгаша, успевали обнаружить в покупке скрытый изъян. Вот тогда-то и начиналась самая страшная перебранка!

Ярослав поначалу прямо-таки захлебнулся во всем этом шумяще-бурлящем море — покупать ему здесь было нечего, и то единственное дело, которое завело их сюда, Гришка взял на себя. Оторопело смотрел Ярослав на весь этот шум, гам и толкотню, с трудом понимая, какая же нелегкая его сюда занесла…

— Слезай, Ярыш, — привел своего друга в чувство Гришка — пока Ярослав праздно глазел по сторонам, Отрепьев успел найти то место на площади, где продают лошадей.

Несмотря на то что Евсеев и Отрепьев уже давно обвыклись на чужбине и вовсе не были похожи на прежних казаков-разбойников, даже с большой натяжкой их нельзя было признать за коренных жителей этого города. Оттого торг был долгим: думая, что эти два человека срочно нуждаются в деньгах, брагинцы пытались приобрести хороших коней подешевке.

Однако природная Гришкина жадность все-таки восторжествовала. Точно зная, на сколько потянут их гнедые, Отрепьев не соглашался отдать их почти даром и, в конце концов, продал — хотя и со скидкой, но все же за хорошую цену.

— Э-э-э-х, — вздохнул Григорий, пряча за пазуху вырученные деньги, — вот теперь не мешало бы и пообедать.

Ярослав про себя согласился, что Гришка в очередной раз прав — только теперь, когда ответственное дело оказалось позади, он наконец понял, как же все-таки проголодался. Оба друга отправились на поиски корчмы.

Глава 14

Искать корчму Ярославу и Григорию долго не пришлось — близ торговой площади было полно таких заведений, и друзья зашли в первое попавшееся.

— Погоди, Ярыш, не спеши, — остановил Отрепьев друга, попытавшегося войти в просторный зал, — наше место нынче не с панами. Пошли со мной, — и Григорий повернул в смрадное помещение, из которого доносились полупьяные крики.

Друзья заняли свободный стол в углу, и Григорий взял самое незатейливое кушанье, хотя они вполне могли бы позволить себе кое-что получше.

Ярослав попытался было что-то сказать, но Гришка шепотом ему ответил:

— Ярыш, положись на меня, потом все объясню. И, главное, что бы я ни сказал, во всем со мной соглашайся.

Ярослав кивнул в знак согласия: в конце концов, ведь Гришка тоже в нужное время не перечил ему. А, впрочем, Ярослав так давно не ел, что, по большому счету, ему было все равно.

Проголодавшись с дороги, словно звери, Ярослав и Григорий ни на что не обращали внимание, пока не утолили голод, и только потом толком рассмотрели, кто же еще, кроме них, был в корчме.

Нельзя сказать, что людей здесь было много, но, похоже, все они давно знали друг друга. К такой мысли Ярослав пришел, потому что несколько сидящих здесь кружков, каждый примерно из пяти-шести человек, не обращали друг на друга никакого внимания, в то время как на Ярослава и Григория нет-нет да попадали их любопытные взгляды.

Гришка тоже это заметил и, хотя вовсе не собирался пить, заказал себе и Ярышу по кружечке. Ярослав поморщился, но, поймав на себе строгий взгляд Отрепьева, понял, что уйти трезвым ему не суждено.

Как только на столе Ярослава и Григория появились кружки, за соседним столом сразу оживились. Скорее всего, они сидели здесь уже давно, и, судя по тому, что едва притрагивались к почти полным кружкам, эти люди собрались здесь не только ради выпивки. Эта догадка совсем не обрадовала Ярослава — кто знает, что на уме у этих странных людей, смотревших на них почти в упор немигающими взорами.

Зато у Гришки не было никаких сомнений на счет соседей — он прекрасно знал этот жадный немигающий взгляд. Простое любопытство, без тени враждебности, светило в глазах этих людей, которым, кажется, до смерти надоело проводить воскресные дни в одной и той же корчме, за одним и тем же столом, с теми же неизменными соседями, точно так же скучавшими.

Поразмыслив, Отрепьев решил, что для начала в чужом городе не помешало бы иметь знакомых, тем более таких, которые не прочь поболтать. В тот момент, когда один из четверых, светловолосый и голубоглазый, скорее всего, одногодок Ярыша, в очередной раз внимательно посмотрел на обоих друзей, Гришка лукаво ему подмигнул, и все сомнения незнакомца как рукой сняло.

— Не в тягость буду? — подсаживаясь за столик Ярослава и Гришки вместе со своей кружкой, обратился к ним голубоглазый.

— Хороший человек никогда не в тягость, — приветливо ответил ему Отрепьев, а Ярослав только удивлялся, как же у Григория легко получается ладить с людьми.

— Что-то я вас здесь раньше не видел, — вновь к Гришке обратился незнакомец.

— Да мы здесь раньше и не бывали, — заметил Отрепьев.

— Чем же вам тогда «Золотая Бочка» приглянулась?

— Тем, что вовремя на пути оказалась, — рассмеялся Григорий. — А вы здесь частые гости, угадал?

— Угадал, — теперь улыбнулся голубоглазый. — А вы никуда не торопитесь?

— Уже — нет, — догадался Гришка, к чему клонит собеседник.

— Тогда как насчет того, чтобы вместе с моими друзьями, — голубоглазый кивнул в сторону остальных молодых людей, оставшихся сидеть за соседним столом, — выпить кружечку-другую?

— Да запросто! — настолько дружелюбно и без малейшего намека на какое-то бахвальство прозвучали слова Григория, что товарищи голубоглазого, слышавшие его нарочито громкий разговор с Отрепьевым, тут же пересели за столик двух друзей.

Несмотря на то что за все это время Евсеев не проронил ни слова, голубоглазый, все время обращаясь к Гришке, то и дело внимательно посматривал на Ярослава, и от этого взгляда Ярышу становилось даже холодно внутри.

В тот вечер Ярослав так и не мог понять, что же его отталкивало в новом знакомом, хотя он был далеко не уродом. То ли ему не нравился пронзительный взгляд голубых глаз, пронизывающий чуть ли не насквозь, то ли торчавшие дыбом волосы, то ли какое-то сходство нового знакомого с женщиной…

Однако, вопреки первому впечатлению, голубоглазый оказался приятным собеседником, и мало-помалу неприязнь Ярослава ослабевала. Разговор завязался легко и быстро, а впрочем, с Гришкиными способностями иначе быть и не могло. Выпив по кружечке, потом по другой, третьей, четвертой, все вскоре захмелели, и беседовать как-то сразу стало легче.

Ярослав, поначалу боявшийся неосторожным словом испортить какой-то замысел Отрепьева, перестал отмалчиваться, и мало-помалу собеседники разоткровенничались.

Как выяснилось, новые знакомые Ярослава и Григория — слуги князя Адама Вишневецкого, и поскольку в замке не на плохом счету, то частенько по воскресным дням захаживают в «Золотую бочку» — тут и недалеко — в случае чего, кто-нибудь из слуг может позвать, и недорого.

Григорий же на все расспросы этой дружной компании тут же присочинил замысловатую историю, которой все дружно поверили. Дескать, их прежний хозяин почти что на старости лет умудрился впасть в немилость: его Бог знает в чем обвинили, кажется, в измене, а замок вместе со всем имуществом отошел в казну государю.

Замок долгое время пустовал, и потому слуги остались ни при делах. Те, у кого в Лодзи была хоть какая-то родня, попытались дождаться нового хозяина, но Ярослав и Гришка, бывшие здесь чужаками, не могли этого сделать — кто знает, как долго придется сидеть без дела.

Найти работу в маленькой Лодзи, кроме как в замке, было невозможно, потому они, якобы, решили перебраться в Брагин — что ни говори, но здесь у них куда больше возможностей где-то пристроиться. В пути им везло — попадалась кой-какая работенка, вот почему сейчас они могли позволить себе отдохнуть за кружечкой с дальней дороги.

Видимо, Гришка и Ярослав пришлись по душе своим новым знакомым, потому что, услышав этот рассказ, они приняли в судьбе Евсеева и Отрепьева самое живое участие.

— Знаешь, Гришка, обратился к Отрепьеву голубоглазый, оказавшийся Яном Стовойским, — а вы с Ярышем с лошадями обращаться умеете? В замке давно не хватает конюха, да и второго заменили бы — трезв никогда не бывает, вот только не на кого…

Григорий и Ярослав дружно рассмеялись — уж кто-кто, а они, в казаках чуть ли не спавшие в седлах, наверняка умели обращаться с этими животинами в тысячу раз лучше, чем любой житель Брагина.

— Конечно, — заметил побледневший Ян, — может быть, конюх и не самая лучшая работенка, но попробуйте вы найдите другую, во всяком случае так быстро. Тем более, замок Вишневецкого не самое худшее место…

— Прости, если что не так, — успокоил Ярослав Яна, который, видимо, неправильно понял друзей, — и если ты серьезно, то мы будем рады стать не только вашими друзьями, но и подельниками.

— Не в обиду кому будет сказано, — добавил Григорий, — но с лошадями мы ладим наверняка лучше всех слуг Вишневецкого, так что с обязанностями конюхов легко справимся.

Ян даже оторопел: странные они все-таки люди — сперва смеются, а потом, даже толком не расспросив, что почем, соглашаются. Однако он обрадовался согласию новых знакомых — с такими молодцами не заскучаешь! В том же, что они справятся, Ян ни на минуту не сомневался — даже если Евсеев с Отрепьевым и не были такими знатоками, как говорили, все равно одного конюха так и не было, а другой вечно был пьян.

— Ну раз так, — ответил Ян, — завтра вы придете в замок — сегодня день воскресный, да и мы изрядно уже выпили, так что сегодня вам там делать нечего. Отдохните с дороги, выспитесь хорошенько, а я тем временем замолвлю за вас словечко.

— А где замок Вишневецкого? — поинтересовался Ярослав, и на этот раз рассмеялся уже Ян со своими друзьями:

— Сразу видно, что вы впервые в Брагине, ведь здесь каждая собака знает, где живет Адам Вишневецкий.

— А все-таки? — без улыбки спросил Гришка, и Ян понял, что оба друга не шутят.

— А все-таки, поскольку мы тут и так засиделись, то отправимся обратно в замок, а заодно и вам покажем, куда завтра нужно прийти.

Как выяснилось, друзья Яна и в самом деле изрядно выпили, и сам Ян, хотя и старался держаться, время от времени пошатывался. Однако «Золотая бочка» действительно находилась невдалеке от замка, и не успели Ярослав с Гришкой надышаться свежим воздухом, как, повернув за угол, Ян сообщил:

— Вот и пришли.

Гришка с Ярославом подняли взоры туда, куда указывал Ян, и только теперь поняли, почему нельзя было не знать, где находится замок Вишневецкого.

Зрелище и впрямь было впечатляющим: хотя Ярослав и Григорий, доехав до базарной площади, успели осмотреть добрую часть города и повидали почти все обиталища местной знати, замок князя все же их поразил. Как и все польские жилища, даже принадлежавшие богатым или влиятельным людям, он не отличался огромными размерами, зато поражал неповторимой красотой и своеобразием.

Узорные ворота, словно и были для того созданными, чтобы радовать глаз, а будто нарочно низкий зубчатый забор открывал взору не только островерхую крышу, но даже резное крыльцо и витые перила. Казалось, и не человек поселился в этом чудном замке, но какой-то странный сказочный житель…

— Завтра с первыми петухами я вас встречу у этих самых ворот, — обратился Ян к своим новым знакомым, и, заметив восхищенный взгляд Ярослава, рассматривающего замок, усмехнулся: — Не заплутаете?

— А вы не проспите? — тем же тоном ответил Григорий, указывая Яну на его товарища, который с пьяных глаз никак не мог проникнуть за ворота, и с дружным смехом на устах вся компания наконец-то рассталась.

Глава 15

— Знаешь, Гришка, не нравится мне что-то вся эта затея, — едва проснувшись, обратился Евсеев к другу. — Сам подумай, с чего этот Ян вдруг так о нас беспокоится. Ну посидели вместе вечерком, ну выпили… После этого не обязательно человеку помогать. Либо этот Ян что-то мудрит, либо он просто с пьяных глаз наговорил чего ни попадя, а сегодня и не вспомнит о своих обещаниях.

— Х-м, — усмехнулся Отрепьев, — в том, что он выполнит обещанное, я нутром чую. Ясное дело, он не просто так старается, только не все ли тебе равно, почему. Может, у них и впрямь никого калачом в конюхи не заманишь, потому он так рвет и мечет, а может, просто человеку не с кем по выходным кружечку браги выпить. Неважно, что он от нас хочет, главное, что благодаря ему мы свою задумку осуществим.

На этот раз красноречие Григория не пропало даром: как и договаривались, с первыми петухами Ярослав с Гришкой были уже у ворот.

— Да, неплохо живет этот Адам, — с пригорка завистливо разглядывая замок, заметил Отрепьев. — Ярыш еще вчера успел рассмотреть его снаружи, тогда как Гришка, расточая красноречие на Яна и его друзей, ни на что, кроме ворот, внимание не обратил.

— Что верно, то верно, — зевая, согласился с ним Евсеев. — Да ты больно губу-то не раскатывай. Это Ян с резного крыльца каждый день спускается, а нам с тобой только навоз убирать в конюшне придется…

— Странный ты, Ярыш, вроде бы пил меньше всех вчера, а такой мрачный, — заметил Отрепьев. — Погоди, будет и на нашей улице праздник.

— Дай Бог, — скептически заметил Ярослав. — Вот только вряд ли Адаму будет дело до своих конюхов, какими бы радетельными они не были.

— А вот это ты зря. Ежели у господина внимание к коням есть — он и конюхов жалует. В этом деле, Ярослав, помяни мое слово, ты окажешься просто мастером, да и про меня никто не сможет сказать, что я не за свое взялся. Хороших работников всегда ценят, тем более что у Адама, насколько я смотрю, с конюхами просто беда. К тому же видеть князя мы будем нередко — каждый день из его рук поводья брать придется.

Ярослав состроил Гришке непонятную рожу, но ничего не ответил. Спорить с Отрепьевым он не собирался — это Ярославу, когда-то жившему в боярском доме и имевшему целую кучу прислуги, было известно, каково среди слуг место конюха, но откуда это было знать Григорию.

В разговорах и размышлениях о том, как они будут себя чувствовать в конюхах, Евсеев с Отрепьевым встретили рассвет, дождались, когда солнце поднялось достаточно высоко, но ни Яна, ни остальных его друзей по-прежнему не было видно.

— Похоже, эти черти над нами подшутили, — заметил Ярослав, окончательно испортив настроение и без того измаявшемуся Гришке, который терпеть не мог чего-то дожидаться.

У Евсеева с Отрепьевым давно уже было за правило время от времени подшучивать друг над другом, и Ярослав решил, что сейчас как раз самый подходящий для этого момент — на него напало непреодолимое желание поиздеваться над Григорием.

— Пошли, краснобай, ты, похоже, зря вчера распылялся перед любителями посидеть в «Золотой Бочке», — сочувственно обратился Ярослав к Гришке. — Да они, похоже, сами не помнят, чего нам по пьяни наобещали, а мы тут разглагольствуем, хорошо быть конюхом или нет, — рассмеялся Евсеев.

— Чего ржешь? — вспылил Отрепьев — слова Ярослава попали в цель. — Я, во всяком случае, не сидел сложа руки, — со злостью плюнув на дорогу, кипятился Гришка. — Посмотрим, как у тебя что-то получится, а я и пальцем об палец не ударю, чтобы хоть чем-то тебе помочь.

Ярослава искреннее возмущение Гришки рассмешило еще больше — за все то время, которое Евсеев знал Отрепьева, ему ни разу не удалось задеть его за живое, тогда как Григорий делал это постоянно.

— Ну что, Гришка, побывал в моей шкуре? — решив наконец вволю насладиться своей первой «победой», никак не мог угомониться Ярыш.

В то время, когда взлохмаченный Гришка, злой, как черт, готовый кинуться в драку, отчаянно пытался сдержать порыв гнева, из-за ворот неожиданно появился Ян.

— Хорошо, что вы дождались, — с облегчением сказал Ян, иначе бы мне здорово досталось. — Никто не знает, как это случилось, но вчера наш конюх отдал Богу душу. Я, конечно, тут же и рассказал о том, что у меня кое-кто есть на примете. Словом, то, что вы работаете у Адама, вопрос уже решенный.

Пока Ян, выпаливший все это на одном дыхании, пытался отдышаться, весь вид ухмылявшегося Гришки так и говорил: «Что, Ярыш, моя взяла?», а не знавший, радоваться ему или огорчаться, Ярослав, смиренно опустив голову, старался не смотреть на Григория, зная, что Отрепьев сейчас разразится насмешкой. Однако Гришка, несмотря на ожидания Ярослава, так ничего и не сказал — радостная весть быстро смирила все его злорадство.

— Так чего мы стоим, пошлите, — видимо, боясь, что друзья могут передумать, заторопился Ян, и оба друга прошли во владения Вишневецкого.

«А вблизи замок кажется еще красивее», — подумал Ярослав, однако увидеть, каково внутри него, друзьям не удалось. Ян сразу же повел друзей в половину для прислуги, вход в которую находился с противоположной стороны замка и вовсе не отличался такой привлекательностью, как парадное панское крыльцо.

Да и вообще, надо сказать, замок оказался довольно обманчив: у него, словно у монетки, было две стороны. Одна, панская, была начищена и сияла, в то время как другая, скрытая от глаз постороннего наблюдателя, была полной ее противоположностью.

Несмотря на то что жилища Углича и Брагина были мало похожи и несмотря на все существующие между ними отличия, у Ярослава, вошедшего на половину прислуги, были те же самые ощущения, что и давным-давно, в родном городе, у Димки, когда он жил в одной комнатушке с Ульяной. Здесь было так же мрачно и неуютно, серые комнатушки пропахли всякой дрянью, и точно так же сновали туда-сюда по коридорам озабоченные люди с серыми лицами, с опущенными взорами.

— Вот здесь мне и приказано вас разместить, — повернув по узкому коридору и остановившись напротив какой-то каморки, обратился Ян к обоим товарищам. — Пока, правда, придется вам пожить вместе, но мне сдается, что продлится это недолго. «И мне тоже так сдается», — подумал Отрепьев — не успели они еще проникнуть за пределы замка, как Гришка уже строил планы.

Ян отворил дверь, и друзья заглянули внутрь. Комнатенка была маленькой — в ней стояло только две лавки, — но чистой, что очень удивило Ярослава. Наконец-то после долгих мытарств у него, пусть и напополам с Гришкой, будет хоть какой-то угол, и эта мысль несказанно обрадовала Евсеева.

— Сами дорогу сюда найдете? — спросил у друзей Ян.

— Запросто, — ответил ему Ярослав, — интересовавшийся не только господской половиной замка.

— Тогда пора показать вам конюшню, — заторопился Ян, у которого было полно своих дел, и все трое дружно повернули обратно.

Пока оба друга внимательно осматривали свое новое жилище, слух о том, что на службу приняты сразу два новых конюха, уже успел облететь весь замок, потому изо всех дверей длинного коридора на Гришку и Ярыша смотрели десятки любопытных глаз.

Гришка, которого было сложно чем-то смутить, с таким же интересом взирал на слуг Адама, и под его пристальным взглядом двери захлопывались. Однако через мгновение они открывались вновь, и только Ян, не занятый разглядыванием замка и запоминанием дороги, слышал восхищенные слова служанок, брошенные вслед не отличавшемуся такой невозмутимостью Ярославу.

У самого входа встретив какую-то девицу, Ян приказал ей в обед накормить друзей, а им показал, куда нужно будет прийти. Девка, не отвечая Яну, во все глаза смотрела на Ярослава, как будто не замечая ни Яна, ни Гришки, и Ян, уже слышавший перешептывания в коридоре и видевший этот жадный взгляд, догадался, что вскоре по Ярославу будут сохнуть все девки да бабы в округе.

Зайдя на конюшню, все это время не перестававший болтать Гришка по-прежнему шутил, тогда как Ярослав угрюмо молчал. В ужасе созерцал он ту невообразимую груду работ, которую им с Гришкой предстояло переделать — Евсеев даже не предполагал, что у Вишневецкого может быть так много лошадей. Похоже, что прежний конюх действительно пил проклятую. Лошадей он холил, тут грех жаловаться, но в конюшню нельзя было зайти, чтоб не зажать нос пальцами. Да и это не спасало — запах аж глаза резал.

— Януш, иди сюда, — крикнул Ян мальчонке, без дела крутившемуся неподалеку, — расскажешь, что здесь почем.

— А это новые конюхи? — сразу же задал вопрос любопытный Януш.

Ян кивнул головой и вновь обратился к Евсееву с Отрепьевым:

— Ладно, ребята, приступайте к делу, а если что знать нужно будет, спрашивайте у Януша, он здесь все и всех знает.

Не успели оба друга и глазом моргнуть, как Яна и след простыл, только мальчишка по-прежнему оставался рядом.

— Значит так, Януш, меня зовут Григорием, а его — Ярославом, — обратился к мальцу Отрепьев, — а теперь неплохо бы узнать, как их кличут, — спросил он, простирая руку в конюшню.

— Тебя бы Рыжим надо было звать, а не Григорием, и я с рыжими не дружу, — неожиданно выпалил Януш, и, скорчив Гришке рожу, несмотря на приказ Яна, отправился восвояси.

— То-то же, царевич, — рассмеялся Ярослав, когда мальчишка был уже вдалеке, — а ты говорил, что нет человека, с которым ты не смог бы поладить. Голову даю на отсечение, что этот маленький упрямец не будет с тобой водиться.

— Ну мы это еще посмотрим, — нисколько не задетый словами Ярослава, — ответил Гришка, — а вот с тобой он точно не будет водиться.

— Я же не рыжий, — возмутился Ярослав.

— Давай поспорим, — не выдержал Отрепьев.

— Давай, — согласился Евсеев.

— На что? — с огоньками в глазах спросил Гришка.

— Когда ты станешь царем, отдашь мне в распоряжение город.

— Углич? — не замечая подсмеивающегося тона Евсеева, спросил Отрепьев.

— Я еще не решил, может быть и не Углич.

— Добро. Но если ты проспоришь, то я сам из тебя рыжего сделаю.

— Да ну? И как это у тебя получится?

— Знаем способы, — уверенным тоном ответил Гришка. — Только не сейчас — вот будешь правой рукой государя, тогда и посмеемся. Добро? — спросил Отрепьев согласия Ярослава, протягивая ему руку.

— Добро, — крепким пожатием ответил ему Ярослав, и оба друга, каждый уверенный в том, что выиграет непременно он, а никак не его противник, дружно рассмеялись.

Глава 16

В первый день своей службы Ярослав с Гришкой просто умаялись — привыкнув в казаках с тщанием подходить к любому делу, на сей раз они даже перестарались. У прежнего конюха, хоть и грешно так говорить о покойниках, руки росли не откуда положено, и помимо этого с чаркой он дружил крепко. Так что благодаря прежнему замечательному работнику дел было невпроворот.

Однако чуть позже Ярослав изменил мнение об этом человеке.

— Гришка! — в ужасе закричал Евсеев, попытавшийся обойти конюшню с другой стороны.

— Ф-у-у-уф, — выдохнул Григорий — задумавшись, он на миг забыл обо всем на свете, и истошный крик Ярыша его испугал. — Ты чего орешь?

— Иди сюда, — уже тише прозвучал голос Евсеева.

Недоумевавший Гришка нашел Ярослава стоящим с обратной стороны конюшни у какой-то двери. Евсеев, не говоря ни слова, показал рукой внутрь, и глянувший туда Гришка просто обомлел: там тоже была конюшня.

— Ничего себе, — присвистнул Отрепьев. — Ну теперь мне понятно, почему Адаму понадобилось два конюха. Одна конюшня — мне, другая — тебе.

— Да прежний конюх был просто святой, — наконец обрел дар речи Ярослав. — Мало того, что он за всеми этими тварями следил, так он еще и надираться успевал!

— Ну и как мы поделим все это добро? — первым пришел в себя Отрепьев. — Предлагаю вот что: пусть эта конюшня твоею и будет, раз ты ее нашел.

— Что ж, пусть, — угрюмо согласился Ярослав — что в одной, что в другой работы было по уши, и никакой разницы меж ними Евсеев не заметил.

Приступив к делу, остальную часть дня друзья провели порознь, каждый в своей конюшне, и у них даже не было подходящего момента поинтересоваться друг у дружки, кто что сделал.

Однако, несмотря на то что конюшни были одинаковыми, Ярославу повезло больше — в самый разгар работы в дверях конюшни появился Януш.

Евсеев поначалу его не заметил, и все это время мальчишка наблюдал за ним, а когда Ярослав наконец поднял голову, Януш, нисколько не боясь, что ему может перепасть за свою прошлую проделку, смело подошел к новому конюху.

— Я так и думал, — деловито обратился Януш к Евсееву, — что это будет твоя конюшня, а не рыжего.

— Почему? — искренне изумился Ярослав.

— А ты лошадей любишь? — не ответив Ярославу, вновь задал вопрос мальчишка.

Евсеев не привык, чтобы с ним так разговаривали, и уже начинал злиться, но, вспомнив про спор с Гришкой, решил подружиться с этим странным мальчонкой.

— А ты как думаешь? — вопросом на вопрос ответил Ярослав.

— Еще не знаю, но вот рыжий их точно не любит, — серьезно ответил Ян.

— Почему ты так решил? — поинтересовался Евсеев. — Ты ведь его видел всего один раз, как же ты можешь узнать, любит он их или нет.

— Ну да, один раз! — возмутился мальчонка. — Это тебе кажется, что один. А я, думаешь, где все это время был? Я за рыжим наблюдал.

— Ну и что ты увидел? — улыбнулся Ярослав.

— А то и увидел, что не любит он лошадей, — ответил Януш. — Он, конечно, все делает, но работу свою не любит.

— Да разве прежние конюхи любили свою работу?

— Нет, — замотал головой мальчишка.

— Тогда почему ты к Гришке придираешься? — все-таки не удержавшись, вступился Ярослав за друга. — Никто не любил, и он не любит, зато у Гришки хоть порядок будет.

— Если не любить лошадей, долго здесь не протянешь, — размышлял Януш. — Кого-то выгоняют, кто-то сам уходит, а Йоська вот спился. И рыжий тоже долго не выдержит, — объяснил мальчишка.

«Верно подмечено», — подумал Ярослав — Гришка и впрямь не собирается задерживаться на конюшне.

— Так тебе же лучше будет, если Гришка здесь не задержится, — опять допытывался до мальчишки Евсеев. — А я смотрю, он тебе не нравится.

— Мне-то он и вправду не нравится, но если рыжий уйдет, ты один не справишься, — задумчиво произнес Януш, и Евсеев без труда догадался, что мальчонка помешан на лошадях.

— А почему бы тебе не стать конюхом? — спросил Ярослав у мальчишки. — Мне кажется, у тебя бы получилось.

У Януша поначалу радостно заблестели глаза, но потом, тяжко вздохнув, ответил:

— Да меня не берут, говорят, что мал еще.

— А все-таки, — резко сменил тему Ярослав, — почему ты рад, что я работаю в этой конюшне?

— А ты сам не догадываешься?

— Может быть, но я не обязательно думаю так же, как и ты.

Януш растерялся, и, не зная, что же ответить Ярославу, спросил у него, показывая на лошадей:

— А хочешь знать, как их всех зовут?

— Конечно, — ответил Ярослав, и мальчишка стал знакомить его со своими любимицами.

Очень скоро Ярослав понял, почему Янушу эта конюшня нравилась больше. Неприметная, она находилась позади обычной конюшни нарочно, чтобы с первого взгляда никто и не подозревал, что у Адама есть другие кони. Ярослав, сперва обращавший внимание только на грязь, теперь наконец рассмотрел и самих коней и с удивлением обнаружил, что они просто красавцы.

— Одного я не пойму, — обратился Ярослав к Янушу, когда они осмотрели всю конюшню, — ежели Адам такой знаток лошадей, почему у него до сих пор толкового человека в конюхах не было? Ведь с такими лошадьми нельзя как попало.

— Пока мой отец у князя в конюхах был, Адам горя не знал. А вот как отец помер, так с тех пор и мучится князь — то одного конюха возьмет, то другого, то третьего, да все какие-то непутевые. Нет в Брагине людей, которые могли бы всему этому ума дать, потому я сразу понял, что вы приезжие.

— А мы, по-твоему, можем всему этому ума дать? — повторяя слова мальчишки, спросил Ярослав.

— Рыжий — нет, а ты сможешь, если захочешь. Я вижу, ты знаешь толк в лошадях.

— Я постараюсь, — помня о споре, пообещал Евсеев, хотя прекрасно понимал, что вряд ли оправдает надежды мальчишки. Ярослав действительно разбирался в лошадях, но у него не было особого желания всю свою жизнь посвятить им.

— Ладно, я пойду, — столь же неожиданно решил уйти Януш, как и появился. — Князь сегодня никуда не поедет, так что можешь передать рыжему, что коней сегодня можно не готовить.

И Ярослав вновь остался один.

До вечера не покладая рук трудились Ярослав с Гришкой, пытаясь привести в порядок конюшню, и прерывались только на обед. Только к вечеру, выползая каждый со своего «поля боя», Ярыш с Гришкой наконец смогли вздохнуть свободно. За этот день усиленной работы им все-таки удалось совершить нечто невероятное, и если можно так сказать про конюшни, то они просто блестели.

Завтра предстояло не менее тяжелое дело — Ярослав с Гришкой решили, что нужно как следует отмыть коней, и если им позволят, то проще всего будет их искупать в ближайшей реке. Дело это хлопотное в любом случае, неважно, позволят им отправиться к реке или не позволят, и как только Ярослав и Гришка его выполнят, у них в работе наступит передышка — главное будет поддерживать конюшни в таком же порядке.

Не желая оставлять недоделки на завтра, друзья закончили работу поздно, потому Ян, не увидевший друзей за ужином, решил отправиться прямо в конюшню.

— Ба-а-а, — удивлялся Ян — сколько он себя помнил, ни разу конюшня не была такой чистой, — вот это да! Ну вы молодцы, ребятки! То-то мне повезло с вами! — И, придя в себя, сказал: — Все, идемте, на сегодня хватит, пора ужинать.

Друзья поужинали вместе с Яном, который, как понял Ярослав, был экономом. С Яном все слуги держались почтительно, зато на Ярослава с Гришкой кое-кто время от времени бросал странные взгляды, значения которых Ярослав так и не мог понять.

После ужина Ян пригласил Гришку с Ярославом сходить с ним в «Золотую бочку» — бывший среди всех слуг за главного, он знал наверняка, что в этот час Адам и не вспомнит о конюхах. Однако Гришка и Ярослав, еле державшиеся на ногах, отказались — у них не было ни сил, ни желания куда-то идти. Впрочем, Стовойский не обиделся, усмехнувшись, он сказал друзьям:

— Ничего, дальше будет проще, глядишь, сами меня еще позовете.

— Обязательно, только не сегодня и не завтра, — согласился Гришка на всякий случай, а у самого было только одно желание — лишь бы его никто сейчас не трогал.

Кое-как добравшись до своей комнатушки, едва державшийся на ногах Ярослав прилег и мгновенно попал в цепкие объятья сна. То ли не в меру потрудился Евсеев, то ли просто был такой день, только всю ночь ему снились странные сны.

Все началось с того, что сперва ему привиделась огромная лошадиная морда. Обнажив передние зубы, она внимательно всматривалась в лицо Ярослава, и у него возникло ощущение, будто эта морда хочет ему что-то сказать.

Позже, когда уже казалось, что нет никаких сил вглядываться в эти огромные глаза, у морды неожиданно появилось все остальное, и она превратилась в прекрасную белую лошадь. Встряхивая длинной расчесанной гривой и нетерпеливо постукивая копытом, она то и дело оборачивалась, словно чуяла где-то рядом хозяина.

Мгновение спустя Ярослав понял, кого ожидала красавица: словно из густого тумана к ней приближался высокий статный человек, одетый во все черное, и внезапно Евсеев понял, что видит со стороны самого себя.

Это обстоятельство нисколько не разочаровало Ярослава, напротив, было до странного любопытно что-то делать и одновременно видеть, как ты это делаешь. Евсеев подошел к лошади, в мгновение ока запрыгнул на ее спину и помчался во весь опор.

Встречный ветер нещадно трепал его черные курчавые волосы, а развевающаяся лошадиная грива временами закрывала Евсееву белый свет, так быстро он несся. Мимо пролетали луга, леса, реки, но кругом, насколько проникал взгляд, ничто не давало знать о присутствии человека, будто на этой огромной суровой земле Ярослав со своей лошадью были единственными живыми существами.

Вскоре от этой бешеной скачки, почти переходящей в полет, Ярославу стало казаться, что он вместе со своей прекрасной белой лошадью составляет единое целое, и, несмотря на все усилия, он так и не мог ни с чем сравнить это неповторимое чувство.

Неизвестно, сколько бы еще продлился этот незабываемый полет Ярослава, если бы нечаянно он не обронил взгляд на свою руку, и тут же все очарование момента как рукой сняло. На безымянном пальце Ярослава красовался тот самый перстенек, который уже не в первый раз удивлял и пугал Евсеева. Ярким багряным огнем то загорался, то потухал камушек, словно задавая ритм этому необычному полету…

И в тот же миг все перевернулось в глазах Ярослава: вновь появилась оскаленная лошадиная морда. Все это закрутилось, завертелось, замелькало в каком-то невообразимом вихре, и когда Ярыш в ужасе проснулся, ему всюду мерещились хвосты и копыта, только что рогов не хватало.

Глава 17

Когда с Ярослава слетели остатки дурного сна, он понял, что уже наступило утро. Вставать, да какой там вставать — шевелиться и то не хотелось — все тело Ярослава ломило так, будто он не конюшню чистил, а всю ночь камни на спине носил. Гришка еще спал, и Ярыш сам себе разрешил еще немного побездельничать.

Мысль о том, что им с Отрепьевым предстоит сегодня отправиться вместе со всеми лошадьми на реку, привела Ярослава в чувство. Начинать это хлопотное дело надо пораньше, потому он кинулся будить Григория.

Гришка, в отличие от Ярослава, чувствовал себя прекрасно, и Ярослав понял, что причина всех его страданий кроется в кривой лавке, на которой он уснул.

— Все, Гришка, я тебя покидаю, — совершенно серьезно сказал Ярослав.

У Отрепьева вытянулось лицо, но он безмолвствовал. Неужели Евсеев не сдержит своего слова, неужели сейчас, когда они почти у цели, он решил оставить его одного?

— Не могу я так больше, — немного помолчав, вновь обратился Ярыш к Григорию, — сил никаких нет так больше мучиться.

И, видя, как на глазах бледнеет Гришка, подумавший, что Ярослав не хочет служить у Адама, закончил мысль:

— С сегодняшнего дня сплю на сеновале, а то у меня от этой лавки все бока болят.

— Ну, Ярыш, я тебе этого никогда не прощу, — сорвался на крик Гришка, сообразив, как же ловко его разыграл Евсеев.

— Ха, — продолжал издеваться Ярослав, — так ты темноты боишься или одиночества?

Гришка уже готов был выплеснуть на Ярослава все свое возмущение, но, видя, какую рожу скорчил Евсеев, произнося последние слова, только и смог, что рассмеяться.

— Хорош балду гонять, нам сегодня весь табун предстоит перемыть, — вдоволь посмеявшись над другом, поторопил Ярослав Гришку, и Отрепьев покорно отправился вслед за Евсеевым.

Несмотря на то что час был ранний, из прислуги никто уже не спал. В коридорах то и дело туда-сюда сновали разные люди, которых Ярослав с Гришкой еще не успели узнать. Евсеев, любивший простор и волю, сразу невзлюбил отвратительный узкий темный коридор, по которому только и можно было выбраться из их каморки, потому заторопился и, резко открыв входную дверь, на пороге нос к носу столкнулся с девицей.

То ли потому, что Ярослав умудрился задеть ее дверью, то ли просто от неожиданности служанка уронила небольшую корзинку, которую держала в руках, и из нее во все стороны покатились разных размеров клубочки, которые, по всей видимости, она приносила своей госпоже для рукоделия.

Ярыш со времен Углича с девками не водился, потому поначалу растерялся, девица тоже, однако Евсеев оправился первым. Сообразив, что служанка по его вине уронила корзинку, Ярослав тут же кинулся ей помогать.

Словно примерзнув к земле, Анна в оцепенении смотрела на незнакомого ей молодого человека, который, опустившись чуть ли не на колени у ее ног, ловко подбирал разноцветные клубки.

Анна сразу же догадалась, почему ноги не хотят ее слушаться: этот воинственно открывший дверь мужчина был пригож собой. Незнакомец оказался высоким и ладно сложенным, так что заглядеться тут могла не только Анна, однако поразил он служанку даже не статью. Ни разу в жизни не видела она таких ярких зеленых глаз и жгуче-черных, цвета воронова крыла волос.

Не видала Анна до сей поры таких пригожих, да и не приглядывалась она к мужчинам особенно. Знала свою слабость — разумные речи были ей по сердцу, да нежные слова. А теперь, не зная, каков этот незнакомый человек, умен он или глуп, добр или зол, ни разу с ним не переговорив, Анна с ужасом поняла, что стоит ему только позвать, и из-за этих ярко-зеленых очей она пойдет за ним хоть на край света.

Не успела Анна даже и глазом моргнуть, как незнакомец собрал все рукоделие и с ласковой усмешкой подал ей корзинку:

— Не зашиб я тебя, красавица? В другой раз осторожнее буду.

Анна даже ничего не успела ответить незнакомцу, как вместе с каким-то поджидавшим его рыжим он мгновенно скрылся за углом. Кто этот незнакомый человек? Что он тут делал? Появится ли он здесь еще раз? Анна не знала. «Даже имя не спросил», — расстроено подумала Анна, и горячая волна обиды подступила к горлу.

— А ты, Ярыш, не промах, — усмехнулся Отрепьев. — На ходу успеваешь девок с ума сводить.

— Даже и не собирался, — попытался скрыть смущение Ярослав. Приглянулась ему девка…

Однако от наблюдательного Гришки, прекрасно все видевшего со стороны, трудно было что-то скрыть.

— Да ладно тебе, нашел кого обманывать, — возразил Гришка. — Между прочим, ты ей тоже понравился.

— Неужели? — вырвалось у Ярослава, и Гришка рассмеялся.

А вслед за ним рассмеялся и Ярыш, понимая, что Гришкин смех — плата за утреннюю проделку.

Гришка угадал верно — Анна и впрямь понравилась Ярославу.

Да что там, Ярославу — вся мужская половина замка сохла по Анне. Однако никого из слуг Адама Анютка так и не приласкала: она одинаково ровно и доброжелательно относилась ко всем своим обожателям, и если к кому и проявляла больше симпатии, так это к любителям поболтать.

Скорее всего, красота только бы навредила Анне, но ее никто не смел трогать: по никому не понятной причине жена Вишневецкого, княгиня Софья, относилась к Анне Зелинской почти как к родной, так что даже эконому пришлось угомониться.

А переживать действительно было из-за чего — Анна была просто красавицей. Правильной формы нос, изогнутые луком брови и огромные темные глаза под длинными ресницами могли свести с ума кого угодно. Ее густые шелковистые волосы так и хотелось погладить, а такой стройный стан впору иметь не служанке, а княжне.

Ярыш еще раз вздохнул — тихонько, чтобы не слышал Гришка, и постарался выбросить из головы все мысли об Анне куда подальше — что бы ни говорил Отрепьев, вряд ли такая красавица обратит внимание на простого конюха.

На реку их отпустили без слов — Ян ручался перед Адамом собственной шкурой, что новые конюхи не пропадут вместе со всеми его лошадьми. Это только в дурную голову князя могла прийти такая безумная мысль — куда можно деть эдакую прорву коней, да еще когда весь Брагин знает лошадей Вишневецкого?

На этот раз Ярослав с Гришкой действовали сообща, притом сперва на реку сгоняли одну конюшню, потом — другую, и все это время Евсееву помогал Януш. Этот день, в отличие от вчерашнего, оказался на удивление легким: как выяснилось, старый конюх, отец мальчишки, когда-то именно так и делал, и лошади, то ли помнящие старые добрые времена, то ли просто бывшие на редкость умными тварями, вели себя спокойно.

Ярослав, позволивший Янушу вернуться домой на любом понравившемся коне, окончательно расположил к себе мальчонку, и Гришке оставалось только локти кусать и досадовать, что упрямый Януш никак не хочет с ним водиться.

— Ладно, Ярыш, считай, что твоя взяла, — кивнув в сторону Януша, сказал он другу. — Так и быть, город я тебе подарю. Вот только скажи честно, ты его подкупил?

— Господь с тобой, Гришка, — рассмеялся Ярослав. — Да разве я стал бы ради ерунды деньги тратить?

— Ну, деньги-то и впрямь грех тратить, так, может, ты ему что наобещал?

— Ну ты, Григорий, и жадина, — возмутился Ярослав. — У тебя целое государство будет, а для меня одного города жалко?

— Да не в городе дело, Ярыш, — приняв всерьез слова Евсеева, оправдывался Отрепьев. — Я все никак не пойму, за что же он меня так не любит. Вроде бы ничего я ему дурного не сделал, напротив, первый с ним подружиться попытался, а он все равно морду от меня воротит, упрямец. Ей-богу, — вздохнул Гришка, — если это ты его против меня настроил, мне даже легче станет.

— Прости, друг, но легче тебе не станет: я ему про тебя ничего дурного не говорил и общаться с тобой тоже не запрещал. Хочешь, я с ним поговорю, узнаю, в чем дело?

— Не, не надо, — отказался Гришка. — Не хочет со мной водиться, как хочет. Вот буду я государем, тогда и пожалеет. Потерпи, Ярослав, еще немного, план у меня уже есть.

Остается только ждать.

Ярослав молча кивнул — ждать ему было не впервой.

Назад Ярослав, Гришка и Януш возвращались на самых красивых конях, и даже если бы Адам и увидел, как гордо Ярослав восседает на его любимце, все равно не сказал бы и слова.

То, что Евсеев выбрал любимца князя, было не случайно — Ярыш, прекрасно разбиравшийся в лошадях, мигом заметил самого лучшего. К тому же, после увиденного сна ему захотелось проехаться непременно на белой лошади.

Конечно, таких же ощущений, что и во сне, Евсееву испытать не удалось, но конь был все же очень хорош. Да и смотрелся Ярослав на нем просто великолепно: как заметил Януш, этот конь до сих пор не видел лучшего наездника.

Довольный тем, что этот день у него оказался не таким хлопотным, Ярослав последним въехал в замок. Гришка что-то заторопился, скорее всего, проголодавшись, потому подгонял лошадей, да еще у ворот Ярыша задержал Ян, поэтому Евсееву в полном одиночестве предстояло проехать через пустой двор.

«Ну и чудненько, — думал Ярослав, — что никто меня не заметит». Однако кое-кто все же увидел Ярослава: едва он успел приблизиться к замку, как из дверей опять вышла Анна, что-то весело напевая.

В руках у нее снова была корзина, но на этот раз уже большая, и, кажется, не тяжелая. Она осторожно закрыла дверь, спустилась по довольно крутым ступенькам, и только тогда подняла глаза. На ослепительно-белом коне без седла сидел всадник, одетый во все черное, с волнистыми, цвета воронова крыла волосами…

Глава 18

Когда другие служанки восхищенно обсуждали друг с дружкой нового конюха, Зелинская и представить не могла, что именно он и запал ей в душу, но после того, как Анна увидела его верхом на Адамовом любимце, сразу же все прояснилось. И как только она сразу не поняла, что этот зеленоглазый и есть конюх — ведь подруги все уши прожужжали, наперебой рассказывая Анне все, что только было о нем известно!

От такой догадки Анне сразу стало легче — теперь-то она знала, что Ярослав не должен задирать нос. Что ни говори, но он простой конюх, а Анна — любимица княгини. Будь они на равных, тогда другое дело, и, сообразив это, Анна сразу успокоилась.

Уже не робко, как прежде, смотрела служанка на Евсеева, и этот показавшийся Ярославу сомневающимся взгляд девушки решил все: опять дрогнула темная сторона его души. На миг ему показалось, что он не оправдал ожиданий этой красавицы. Опусти, как прежде, Анна глаза, он так бы, наверное, и проехал мимо, но пронзительный взгляд черных глаз задел за живое.

«Она будет моей!» — даже не понял, а звериным нюхом почуял Ярослав, и теперь его было проще убить, чем заставить переменить свое решение. Утвердившись в своем намерении завоевать сердце Анны, он решил тут же действовать.

Евсеев уже успел понять, что конь Адама хорошо обучен, и потому решил рискнуть. Вспомнив свою казачью жизнь, решил он повторить забаву, которой когда-то долго учился у Наливайко. Широко открытыми глазами смотрела Анна на то, как под умелой рукой Ярослава белоснежный конь послушно опустился на колени прямо перед ней, и гордый всадник спешился.

— Помочь? — скорее не спрашивая, а утверждая, обратился он к Анне, и, не дав ей ответить, взял у нее из рук корзину.

Поступок Ярослава попал в цель — ни разу в жизни не видевшая такого зрелища, ошарашенная Анна даже не знала, что сказать.

— Меня Ярославом зовут, а тебя как, красавица? — вновь спросил Евсеев у служанки.

— Анной, — ответила девушка, и все еще не в состоянии забыть увиденное, спросила:

— И как же это у тебя получается? У тебя, наверное, и отец, и дед лошадьми занимались.

— Вовсе нет, — рассмеялся Ярослав, стараясь справиться с волной нахлынувшей на него злобы: если бы не Салтыков, он бы сейчас как Вишневецкий жил, а не конюшни чистил. — С лошадьми ладить я с детства научился, но никогда и не предполагал, что мне с ними вот так работать придется.

— А чем же ты тогда занимался? — поинтересовалась Анна.

— Ух ты какая любопытная, — вновь улыбнулся Ярослав.

— А все-таки? — не унималась Анна.

— Какая разница — ты все равно не поверишь.

— Почему?

— Долгая эта история, — схитрив, ответил Ярослав, — а мы уже пришли, — разговаривая, Анна с Ярославом приблизились к той части замка, в которой жила прислуга. — Но если хочешь, я попозже могу рассказать, — Евсеев хитро посмотрел на Анну.

— Хорошо, — как показалось Ярославу, слишком быстро согласилась девка.

— К тебе можно зайти вечерком?

Анна замялась — ей не хотелось, чтобы вся женская прислуга подслушивала их разговор.

— А к тебе?

— Да запросто, — обрадовался Ярослав, а потом, смутившись, добавил, — вот только у нас с Гришкой — его тоже конюхом взяли — одна комнатенка на двоих, помехой он нам будет…

— А ты, стало быть, в дальней конюшне работаешь? — поразмыслив, спросила Анна.

— Верно.

— Тогда давай я вечерком туда подойду, — предложила Анна, ты ведь все равно поздно заканчиваешь, вот и поговорим.

— Испачкаться не боишься? — улыбаясь, поинтересовался Ярослав.

— А ты думаешь, я ни разу на конюшне не была? — тем же шутливым тоном ответила Анна.

— Значит, договорились?

— Договорились, — серьезно ответила девушка и, взяв корзинку, словно мышка в норку, юркнула в дверь.

Ярослав, не желавший выслушивать ядовитые Гришкины усмешки, решил скрыть свою встречу с Анной, потому ближе к вечеру нарочно завозился на конюшне.

— Ты идешь, Ярыш? — в конце дня зашел к другу Отрепьев.

— Не, Гришка, я ж тебе утром говорил, что на сеновале ночевать буду.

— А ужинать ты тоже на сеновале будешь?

— Да я, Гришка, что-то не хочу пока. Попозже.

— Ты уж не заболел ли, Ярослав? — удивился Отрепьев. — Или переработался? Бросай ты все это дело, до добра оно не доведет.

— Да, пожалуй, ты прав, — согласился с ним Ярослав. — Пойду-ка я полежу немного, — Евсеев нарочно отправился на сеновал, чтобы Гришка это видел.

Как только Отрепьев скрылся из виду, Ярослав чуть ли не бегом отправился обратно в конюшню. И, надо сказать, не зря: едва он отдышался, как у входа послышались чьи-то шаги.

— Анна? — тихонько позвал Ярослав, и, действительно, в дверях появилась Зелинская.

— Ну и где твой любимец? — едва войдя, спросила Анна.

— Какой любимец? — не понял Ярослав.

— Какой-какой, конь, конечно же. Должен же у тебя быть любимый конь.

— А почему должен?

— А ты разве не любишь лошадей?

Ярослав от души рассмеялся, а потом сказал удивленной Анне:

— Знаешь, Анютка, меня об этом уже второй раз спрашивают.

— Ну и кто же меня опередил?

— Януш.

— Ах, да, как же я забыла. Его отец, Мацей, прежде у князя конюхом служил. Хороший был человек, — добавила Анна, — вот только на лошадях помешанный. И Януш тоже. Мацей ведь на коне убился, а перед смертью просил, чтобы Януш никогда не занимался лошадьми. Вот потому Адам и не берет его конюхом, хотя он уже мог бы справиться.

— Вот ведь как, — озадачился Ярослав, — а я ему сам посоветовал в конюхи напроситься…

— Это наверно, и есть твой любимец, — наконец найдя белого коня, на котором Ярослав подъезжал к Зелинской, обрадовалась Анна. — Угадала?

— Нет, — покачал головой Ярослав. — Конь, конечно, знатный, что и говорить, но мне больше нравится другой.

— Какой? — удивилась Анна. — Да ведь лучше этого коня во всем Брагине не сыскать.

— Хм, — удивился Евсеев тому, что Анна так хорошо разбиралась в лошадях. — Я тоже поначалу так думал, пока не заметил одного жеребенка. Пошли, — и, взяв Анну за руку, Ярослав повел ее в самый дальний угол конюшни.

Когда Анна рассмотрела жеребенка, которого, впрочем, уже можно было принять за взрослого коня, то ахнула. Черный, как безлунная ночь, с длинным не по росту хвостом и гривой, он напряженно смотрел на пришедших огромными глазами и время от времени нервно постукивал правым копытом.

— Вот это да! — восхищенно произнесла Анна. — Сколько уже здесь служу, а ни разу его не видела. — Его что, прятали, что ли?

— Вовсе нет. Просто он был еще маленьким, и ты не обращала внимания на жеребенка, — объяснил Ярослав. — Его ведь даже Януш не заметил, а может быть, и заметил, но мне он про него ничего не говорил. Добрый конь будет, как подрастет. Эх, и придется же с ним помаяться, — задумчиво заметил Ярослав, — может, потому он мне и нравится, что не знаешь, что от него ожидать…

Почти до самого вечера проболтали Ярослав и Анна, сперва про лошадей, потом Ярослав рассказал про свою жизнь — и хотя ему совсем не хотелось обманывать девушку, пришлось сочинить о себе какую-то замысловатую историю. Позже Зелинская рассказала про себя, и с ее слов Евсеев узнал, что Анна сирота. Кто был ее отцом, до сих пор никто не знает, а мать умерла, когда Анютке было всего пять лет.

Много еще о чем переговорили Ярослав и Анна, и ни на миг меж ними не повисала тягостная тишина. «И почему же он в конюхи пошел?» — думалось Анне. — Оно, конечно, в лошадях он разбирался не хуже Мацея, но никому и ни за что не удалось бы убедить Анну, что он где-то когда-то был конюхом.

В историю, наскоро придуманную Ярославом, Зелинская тоже не поверила. Все в ней было складно и правдиво, но Анну смутила только одна вещь — откуда же тогда Евсеев научился так обращаться с лошадьми? Ведь по его рассказу получалось, что и в седле-то он нечасто бывал. Однако ничего говорить Ярославу Анна не стала — кто знает, может быть, придет то время, когда он сам ей все правдиво расскажет.

Помимо того, что она была красива, потрясающе красива, Евсеев сразу заметил, что Аннушка еще и умна. Пожалуй, впервые ему было так занятно разговаривать с девушкой, и, несмотря на все свое желание узнать Анну поближе, Ярослав в этот вечер так и не рискнул ее даже обнять. Каким-то внутренним чутьем Евсеев знал, что стоит ему сегодня только прикоснуться к девушке, и ноги ее не будет больше рядом с ним.

Вот поэтому с наступлением темноты Ярослав просто-напросто проводил Анюту до дверей.

— Зайдешь как-нибудь? — спросил Ярослав на прощанье.

— На конюшню?

— Если хочешь, можешь зайти к нам с Гришкой…

— Не нравится мне твой Гришка, — перебила его Анна.

— Ну тогда на конюшню. А если что, после работы я на сеновале.

Анна кивнула и тут же скрылась за дверью, а Ярослав, тяжко вздохнув, отправился на сеновал.

Глава 19

— Ярыш, ты чего такой хмурый? — через несколько дней после знакомства Анюты и Евсеева, встретив Ярослава, спросил у него Стовойский.

— Скучновато что-то, — солгал Ярослав, и лицо Яна странно просветлело от этих слов.

— А Григорий тоже скучает? — хитро спросил Стовойский.

— Да кто его знает… — неопределенно ответил Ярослав, давая понять, что Гришка не будет особенно радоваться этому предложению.

— Ну Бог с ним, с Гришкой, можно и без него сходить в «Золотую Бочку». Посидим, выпьем по кружечке… — Ян вопросительно посмотрел на Ярослава.

— Неплохо бы, — согласился Евсеев.

— Тогда до вечера?

— Угу.

Ярослав отнюдь не горел желанием напиваться в этот вечер, однако согласился. Похоже, что Гришка был прав: Стовойский относился к ним с особым вниманием, видимо, не желая терять ценных работников, и, судя по тому, что Ян зовет в «Золотую Бочку» второй раз, он действительно не любил пить один.

Ян в замке Вишневецкого был экономом, и Ярослав быстро сообразил, что добрым расположением Стовойского не стоит пренебрегать. Напротив, им можно попользоваться. Конечно, только пока. В общем-то, Евсеев потому и соврал про Гришку, что хотел наедине кое о чем попросить Яна…

Отправиться в корчму без Отрепьева не составило никакого труда — Григорий, перезнакомившийся за несколько дней со всей прислугой, укреплял свои дружественные связи, и порой даже не замечал, что рядом с ним нет Ярослава.

— Что, Гришка не пойдет? — первое, что спросил Стовойский, встретив вечером Евсеева, и, не дожидаясь ответа, тоном человека, привыкшего повелевать, сказал: — Идем.

В корчме все было по-прежнему, и хотя Ярослав здесь был всего один раз, он без труда узнал тех же самых людей, как и в прошлый раз скучавших за соседними столиками. Однако, несмотря на то что Стовойский был здесь частым гостем, эти самые люди воззрились на него с нескрываемым удивлением. Точнее, они круглыми глазами попеременно смотрели то на Яна, то на Ярослава, потом опять на Яна, как будто в том, что они появились вместе, было что-то невероятное.

Ян, кивнув почти всем на него смотревшим в знак приветствия, заказал им с Ярославом по кружечке, и только когда в неспешной беседе о том о сем они уже отпили больше половины, любопытные взгляды перестали им докучать.

— Ну что, Ярыш, доволен ты работой? — наконец задал прямой вопрос Стовойский.

Ярослав замялся — ему не хотелось быть неблагодарным, выражая недовольство, однако кто знает, может быть, Ян предложит ему что-то получше.

— Можно сказать, что да, — сказал Ярослав, и по его ответу так и нельзя было понять, доволен Евсеев или нет.

— Да, работенка не по тебе, ничего не скажешь, — задумчиво продолжил Ян, — но пока другой нет. Я могу тебе как-то помочь? — и при этом вопросе в глазах Яна вновь появились те неприятные искорки, которые испугали Евсеева при их первой встрече.

— Можешь, — на этот раз без тени сомнения в голосе произнес Ярослав. — Вот только дело это деликатное. Не хотел бы я, чтобы Гришка об этом знал.

— В чем же дело? Хлопотно с ним работать?

— Нет, напарник он что надо, да и человек неплохой, — запротестовал Ярослав. — Вот только жить мне с ним в тягость — храпит он по ночам, сил никаких нет, солгал Ярослав, — а скажи чего, обижается.

На лице Стовойского появилось изумленное выражение, и сердце Ярослава ушло в пятки. Казалось, все существо Яна так и говорило: «Гришка? Не может быть!» Однако эти слова так и не слетели с губ Стовойского, а вскоре от удивления не осталось и следа.

— Что ж, — усмехнулся Ян, — помогу, чем смогу. Тем более, я обещал, что долго это не продлится.

Ярослав поднял взор на Стовойского и вдруг испытал странное чувство, будто только что раздавил огромную жабу — настолько омерзительным был взгляд Яна. В этот миг Евсеев не только пожалел о том, что попросил эконома об одолжении, но и о том, что вообще оказался на службе у Вишневецкого. Хотя Ярослав был далеко не из робкого десятка, на этот раз ему хотелось, ничего не выясняя, бежать, бежать куда глаза глядят, только бы подальше отсюда.

— Ты что, Ярыш? — вдруг забеспокоился Стовойский и тут же стал прежним.

— А в чем дело? — не понял его Ярослав.

— Ты чего такой бледный сделался? С тобой все в порядке?

— Конечно, — Ярослав попытался улыбнуться.

— Пошли-ка домой, пока ты тут не свалился, — предложил Ян. — А на вид ты вроде кажешься крепким малым…

Ярослав и представить себе не мог, что причина уйти найдется сама собой. По дороге Стовойский пару раз спросил Евсеева, как он себя чувствует, и, видя, что с Ярославом все в порядке, вернулся к прерванному разговору.

— В общем так. Гришка пусть себе там и остается, а тебе я выделю другую комнатенку. Не Бог весть что, но зато отдельная, — кашлянув, сказал Стовойский. — Она только сегодня освободилась, но если хочешь, ты можешь занять ее прямо сейчас.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Ярослав, — так я и сделаю. Вот только перед Гришкой неловко.

— Я же обещал вас со временем расселить, вот и выполнил свое обещание, что ж тут неловкого? За Гришку ты не переживай — уж кто-кто, а он тебе только спасибо скажет.

Однако когда Ярослав увидел свое новое жилье, ему все-таки стало неловко: комнатка не в пример Гришкиной была просторнее и уютнее и находилась она в другой — спокойной части замка. Ярославу теперь можно было тихо и незаметно прошмыгнуть в свою комнатку прямо с улицы — длинного темного коридора здесь не было. Однако вскоре Ярослав успокоился — в конце концов, никто не мешал Гришке сделать то же самое — попросить Стовойского об услуге.

Вообще-то, Гришка никогда в жизни не храпел, да и Ярославу на сеновале было неплохо, и старался он так совсем по другой причине. В очередной раз пригласив Анну на конюшню, Евсеев заметил ее откровенно разочарованный взгляд, и, несмотря на то, что Анна все-таки пришла, Ярыш понял, что ей надоели такие встречи.

Попросив Яна об одолжении, Ярослав был уверен, что на этот раз он старается не напрасно: после которой уже встречи с Зелинской он знал наверняка, что вовсе не безразличен Анне. И вот наконец у них есть возможность спокойно встретиться… Ожидания Ярослава действительно оправдались: всего лишь один раз пришлось ему уговаривать Анну зайти к нему вечерком, и с тех пор Зелинская приходила уже сама.

Только теперь красавица Анна, по которой убивалась половина замка, наконец стала понимать этих несчастных, постоянно за ней увивающихся. Никогда не принимая всерьез ни одного мужчину, она впервые влюбилась, влюбилась без памяти, с первого взгляда, и он ответил ей взаимностью. Во всяком случае, Анне так казалось.

Да разве она могла думать иначе, если сам Ярослав верил в то, что лучшей девушки, чем Анна, не найти на всем свете! Пожалуй, искушенная в делах любовных особа, и та не смогла бы устоять перед неиссякающим напором его красноречия, перед теми пламенными взорами, которые время от времени бросал Ярослав на Анну, перед ласковыми словами, которые он так нежно шептал ей на ушко…

Ярослав, просто чудом на этот раз отвертевшийся от настойчивых уговоров сперва Гришки, потом Яна, уже тысячу раз пожалел о том, что ему на голову свалилось это чудо. Сидел бы он сейчас себе в корчме, брагу попивал, над Гришкой издевался. Так нет же! «Теперь вот торчи тут один, как пень, и сон не идет…» — тяжко вздохнул Ярослав.

Уже давно стемнело, и час, когда они договаривались встретиться с Анной, давно прошел. Дела ее никак не могли задержать — слуги, за исключением, наверное, только Яна с Гришкой, которых к тому же и не было в замке, давно уже спали. Ничего случиться с Анной не могло, вот только…

Могло произойти только одно — Анна больше не хотела с ним встречаться.

А ночь была просто великолепной, словно нарочно созданной для любви — в тяжком ожидании не знавший, чем себя занять, Ярослав распахнул окно и так и не смог от него отойти. Огромные звезды на далеком небе казались в тысячу раз ярче, чем обычно, но даже их мерцающий свет не мог разрушить чарующей темноты этой ночи. Не шелохнулась ни одна травинка, ни одна веточка на макушках деревьев, только бесшумно опадал липовый цвет, расстилаясь по земле пушистым ковром…

И вдруг все это неожиданно исчезло — Ярослав почувствовал на глазах чьи-то горячие ладони, и тут же кто-то прошептал:

— Тс-с-с…

Ярослав осторожно отнял ладони от своих глаз, не отпуская одной руки, обернулся и обомлел — перед ним была Зелинская, но как же она была потрясающе красива! Ярослав и не догадывался, что у Анны, всегда подтянутой, гладко причесанной, такие длинные волосы, такая пышная грудь…

— Анечка, — не отпуская руки Анны, только и смог вымолвить Ярыш, — какая же ты прелесть…

Будь у Ярослава сейчас несметные богатства, в этот миг он, не раздумывая, сложил бы их к ногам Анны, а приди она просить прощения, простил бы ей что угодно. Вот только не знала Анна, что до сих пор в душе Ярослава гнездится лютая ненависть к Салтыковым, ведь простил бы, ей-Богу, простил бы даже этих душегубцев, скажи Анна хоть слово.

Но Анюта так ни слова и не произнесла, а дальше для Евсеева все было как в тумане. Позже, очнувшись от этого сна наяву, он так и не мог понять, что же он говорил Анне, что она ему отвечала, хотя точно знал, что, как всегда, они долго болтали. Все, что он помнил, — это нежное Анино тело: приоткрытые для поцелуя влажные губы, упругую девичью грудь, тугие бедра… И слегка спутанные шелковистые волосы Ани, будто впитавшие в себя сладкий аромат цветущей липы…

Глава 20

Пока Ярослав со всей своей пылкостью ночи напролет проводил с прекрасной Анной, Отрепьев времени зря не терял. Григорий сумел перезнакомиться со всей прислугой замка. Он успевал перекинуться парой слов с любителями поболтать, выпить кружку-другую с любителями браги, и ни одна девушка в замке не осталась без его красного словца. Несмотря на неприглядный вид, совсем скоро почти вся прислуга, говоря Гришке «Доброе утро», улыбалась.

Был только один человек, который немного беспокоил Гришку. Хотя, казалось бы, Ян сам привел Гришку с Ярышем в замок, и об Отрепьеве за это время никто слова плохого сказать не мог, Стовойский что-то последнее время косо посматривал на Григория.

Гришка старательно обдумывал происходящее, но какой-то веской причины неприязни Яна он так и не нашел. А раз этой причины не было, значит, вполне возможно, что Стовойский может перемениться. «В конце концов, — думал Отрепьев, — Ян не тот человек, из-за которого так стоит переживать».

Григория волновало другое — в его голове уже совершенно ясно сложился план, как же он осуществит свою давнюю мечту. Сомнения у него были только в одном — рассказать о нем Ярославу или нет? Если Евсеев узнает в последний момент, все будет выглядеть гораздо правдоподобнее. «Да и Ярослав последнее время какой-то странный стал, — рассуждал Гришка, — или ему в конюхах быть понравилось?»

Знал бы Ярослав о муках Отрепьева, подумал бы, что это Гришка сглазил его счастье…

Теперь встречи Ярослава и Анны перестали быть редкостью. Почти каждую ночь тихонько проскальзывала Анюта в уютную комнатенку Ярыша, и вместе с ней он забывал и о своей давней обиде, и о том, что был он сейчас просто-напросто конюхом, и о Гришкиных честолюбивых замыслах.

Так же и в этот раз, выглядывая в окно, чтобы хоть чем-то себя занять, Евсеев дожидался своей ненаглядной. К счастью, ждать пришлось недолго: Ярослав еще даже не успел разозлиться на всех подруг Анны, из-за которых девушка вечно задерживалась, как по едва слышному шороху он догадался, что в комнату кто-то вошел.

— А… — удивленно осекся Ярослав, собираясь произнести «Анечка» — в комнатенку вошла вовсе не Зелинская, а когда первое удивление Евсеева прошло, ему чуть не стало дурно. «И чего это Яну вздумалось приходить ко мне в такой час?»

— Тихо, Ярослав, — попросил Ян, — давай не будем мешать людям спать, — и от этого шепота у Евсеева мурашки по спине побежали. — Разговорчик у меня к тебе есть…

— Тогда выкладывай, с чем пришел, — сразу же решил перейти к делу Евсеев — кто знает, на сколько затянется этот разговор, а в любой момент могла зайти Анна.

— Давай присядем, — попросил Ярослава Ян.

Ярослав, не придав этим словам никакого значения, вслед за Стовойским послушно уселся на скамью. Стовойский тут же к нему подвинулся, и, положив Ярославу руку на колено, почти в самое лицо начал шептать:

— Скажи, Ярослав, ты Гришку хорошо знаешь?

— Да как тебе сказать… — замялся Ярослав, — достаточно. — Странный вопрос Стовойского тут же вызвал у него подозрения. «Неужто Ян что-то заподозрил?»

— Ярыш, скажи откровенно, почему вы с Гришкой почти перестали видеться? — не унимался Ян, и только тут Ярослав заметил, что Стовойский держит свою руку на его колене. Ярослав немного отодвинулся, однако Ян придвинулся к нему снова. Вот тогда страшная догадка озарила Евсеева, но он все еще отказывался в нее верить…

— Да с чего ты взял, что мы с Гришкой не видимся? — обратился Ярослав к Стовойскому. — Видимся мы с ним, прекрасно видимся, — скороговоркой выплеснул из себя Евсеев.

— Видитесь, говоришь? — злобно прошипел Ян. — В корчме ты с Гришкой ни разу не был, ужинаете вы тоже отдельно. Да и для чего ты тогда комнату отдельную у меня просил? Разве для того, чтобы с Гришкой часто видеться?

Если бы на дворе не была ночь, то было бы видно, как сильно Ярослав побледнел при этих словах…

— Ну, Ярыш, выкладывай, кто он, — продолжал свирепствовать Ян. — А я-то, болван, радовался, что ты от Гришки ушел, думал, что из-за меня, комнатенку справил. А ты, оказывается, уже себе приискать кого-то успел…

Во всей этой гневной речи, произнесенной с таким жаром, ничто так не испугало Ярослава, как слово «Он». Только теперь Ярыш начал понимать, чем же ему в свое время так не понравился этот голубоглазый весельчак, что значили его странные взгляды и почему он так старательно помогал Ярославу с Гришкой попасть в замок.

Евсеев настолько растерялся, что даже не знал, что делать. Немало он испытал на своем веку: и смерти в глаза не раз смотрел, и сам убивал, подчинялся и отдавал приказы, хитрил и сам обманывался, да и женщин немало повидал, но вот чтобы его мужик домогался, такого с ним еще ни разу не было!

— Чего ты как в рот воды набрал? Теперь от меня скрывать нечего. Януш, что ли…

Однако договорить Стовойский не успел — дверь неожиданно распахнулась, и в комнату влетела запыхавшаяся Анна. Трудно сказать, кто из всех здесь собравшихся испугался больше всего — то ли Ян, застигнутый врасплох, то ли Анна, до сих пор так старательно скрывавшая свою связь с Ярославом, то ли сам Евсеев, в ужасе ожидавший, что так или иначе, но эта история выплывет наружу.

— Анна? — вытаращив глаза на Зелинскую, удивленно спросил Ян. — Что-то случилось?

— Да ничего не случилось, — заметив смущение Стовойского, сразу пришел в себя Ярослав. — Анна пришла ко мне, не случайно и не в первый раз.

Ян недоуменно смотрел то на Анну, то на Ярослав, будто не веря своим глазам, меж тем Ярослав обратился уже к Зелинской:

— Заходи, Анна, не стой на пороге, — повелительный тон Ярослава тут же привел Анну в чувство, и она присела на лавку рядом с Евсеевыим, подальше от Яна.

— Эх, Ян, разве я тебя когда-нибудь обманывал? — укоризненно произнес Ярослав, заметив испуганные искорки в глазах Стовойского при виде Анны. — Надеюсь, ты все прекрасно понял? Ты сохранишь мою тайну, — кивая на служанку, предложил Евсеев, — а я сохраню твою. Да и Анна забудет о том, что видела тебя здесь этой ночью. Правда, Анюта?

Зелинская поспешно закивала головой, и вслед за ней условия Ярослава принял и Ян.

— Да, конечно… — как же это… я же… — бормотал Стовойский, и, глядя на то, как всегда собранный эконом никак не мог найти подходящих слов, Анна догадалась, что здесь произошло что-то серьезное.

Уже давно закрылась дверь за Стовойским и затихли по коридору его легкие шаги, а Ярослав все никак не мог сбросить с себя навалившееся оцепенение. Погрузившись в мрачные мысли, он тупо смотрел в распахнутое окно, и ничего не понимавшая Анна так и не рискнула его побеспокоить…

Однако, несмотря на мрачные предчувствия и Ярослава, и Анны, а, может быть, и Яна, после этой ночи ничего страшного не произошло. Ярослав по-прежнему служил в конюхах, к нему все так же по ночам приходила Анюта, и никто ни о чем не догадывался. Стовойский все с той же заносчивостью приближенного к Адаму слуги совал свой нос в чужие дела.

Ярослав и Ян по-прежнему желали друг другу доброго утра, Стовойский интересовался, как идут дела на конюшне, и даже, как казалось уже Гришке, последнее время стал как-то дружелюбнее. Евсеев и Стовойский дружно сделали вид, будто ничего не произошло. Изменилось только одно — с тех пор Стовойский никогда не приглашал в «Золотую Бочку» ни Ярослава, ни Григория, и Евсеев ни разу не заметил на себе пристального, пугающего взгляда Стовойского.

Ярослав, сообразив, что ничего не случилось, быстро успокоился. Уже никто и ничто не мешало Ярославу наслаждаться Анютой, и попробуй их кто-нибудь побеспокоить, тот же самый Ян помог бы Евсееву. Однако, несмотря на это спокойствие, с той проклятой ночи словно черная кошка пробежала между Ярославом и Анной.

Ярыш и сам не мог понять, что случилось, но его перестали радовать эти встречи. Неожиданно для себя самого Ярыш вдруг обнаружил, что Анна — такая же обычная служанка, как и все, разве что лицом краше вышла, а ничего особенного в ней нет. Только сейчас он начал замечать, что Анна очень часто его не понимает, и вскоре Ярослав с горечью начал понимать, что Анна ему просто-напросто стала надоедать.

Ярослав, решив проверить свою догадку, несколько дней выдумывал разные отговорки, чтобы с ней не встречаться, и, действительно, после небольшой разлуки ему захотелось, чтобы, как и прежде, Анна пришла к нему в комнатенку поздно ночью. Долго ждать не пришлось — стоило Ярославу дать понять Анне, что этой ночью он страстно ее жаждет, как Зелинская была у него на пороге.

Еще две ночи продлилось блаженство Ярослава, а потом на него вновь нападала хандра. Не то чтобы ему совсем разонравилась Анна, вот только видеться с ней он хотел бы немного пореже. Конечно, напрямую сказать об этом Анне он не мог, боясь ее обидеть, но в то же время в постоянные отговорки она бы перестала верить. Что же делать? Вечный вопрос…

Однако то ли Ярослав был любимцем судьбы, то ли ему просто на этот раз повезло, только и эта проблема вскоре благополучно разрешилась. Княгиня Софья приболела, и Анна, как самое близкое ей лицо из прислуги, почти все время была при ней; прибегать к Ярославу ей удавалось редко. Пожалуй, кажется, слишком редко — Ярослав потихоньку начинал тосковать по Анюте…

Глава 21

Умереть со скуки Ярославу все же не пришлось — судьба щедро одарила его и на этот раз.

Уж так получилось, что в этот вечер, пораньше закончив работу, Ярослав попал к ужину раньше остальных. Чуть позже зашел Гришка, но он что-то был не в духе. И хотя Отрепьев, как всегда, со всеми шутил и балагурил, Ярослав сразу же это заметил. Хуже недовольного Гришки быть ничего не могло, потому, не дожидаясь, пока друг закончит ужинать, Ярослав постарался незаметно уйти из поварни.

В коридоре, куда так быстро выскользнул Ярослав, было темно и тихо: большая часть прислуги не успела еще вернуться из панской половины, а те, кто вернулся, были заняты ужином. Ярослав улыбнулся: на сегодня работа закончена и впереди его ждал целый свободный вечер. Насвистывая, он неспешно направился к выходу…

— Ишь, рассвистелся, тебе что, пан много платит? — послышался из раскрывающейся двери недовольный женский голос, и в тот же миг Ярослав примолк.

Однако вовсе не просьба женщины прервала веселый посвист Евсеева. Наверное, потерять дар речи — это самое меньшее, что Ярослав мог сделать при виде произнесшей эти слова девушки. Его первой мыслью было то, что он свихнулся, второй — что у него что-то случилось с глазами, третьей — что все с ним произошедшее было дурным сном и он опять в Угличе.

Вышедшую из комнатенки девушку от Елены Авдеевой, которая была первой любовью Ярослава и чуть не стала его женой, отличала только скромная одежда служанки да несколько грубоватый голос. Такой же формы нос, брови, ямочка на подбородке, те же огромные голубые глаза под густыми ресницами и слегка вьющиеся белокурые волосы…

— Чего стоишь, как пень, или выходи, или пропусти, — совсем не как милая Елена прикрикнула на Ярослава служанка, и по ее тону он догадался, что эта девица, несмотря на молодость, уже успела многое повидать.

Странное чувство вызвало у Евсеева это просто сказочное сходство: с одной стороны, он был страшно зол на Елену, и малейшее о ней воспоминание будило в Ярославе зверя, но, с другой, словно в отместку за то, что Елена не стала его женой, Ярышу захотелось обладать этой так на нее похожей девицей.

Какое-то мгновенье эти оба чувства боролись в душе Ярослава, но, в конце концов, все-таки победило второе, и Евсеев тут же решил действовать.

— Да ты никак торопишься? — в тон ей ответил Ярыш, по-прежнему заслоняя проход.

— Не так же, как некоторые, ходят тут, свистят, — напирая на Ярослава, возмущалась служанка.

— Допустим, не некоторые, — немного отодвигаясь, спокойно произнес Ярослав. — Конюх я, а зовут меня Ярославом. — И, кинув на бойкую девицу один из своих самых пламенных взглядов, к которому еще ни одна женщина не осталась равнодушной, Евсеев попросил: — Может, перестанешь шуметь, красавица? Куда тебе под вечер торопиться? Да всех слуг уже давно отпустили.

— А ты что, думаешь, мне только во время работы есть куда торопиться? — куда более мягким тоном спросила служанка, и Ярослав понял, что его взгляд попал в цель.

— Может, если подумать, не стоит торопиться?

— Вот если подумать, то как раз стоит…

— А если не думать? — рассмеялся Ярослав. — Может, хоть скажешь, как звать тебя, красавица?

— Барбара, — улыбнулась служанка. — Вот только я на самом деле спешу, — и, протиснувшись между стеной и Ярославом, она проворно выбежала во двор.

Ярослав, очухавшись, попытался догнать Барбару, но не тут-то было! Казалось, она только что прикрыла за собой дверь, но когда Евсеев выбежал наружу, ее уже нигде не было видно. «Как сквозь землю провалилась, — подумал Ярослав. — Ну да ладно, не таких уламывали». Как и когда-то и с Анной, ему чуть ли не до боли захотелось завоевать эту шуструю девицу.

Однако, несмотря на внешнее сходство, норовом новая зазноба и близко не напоминала скромницу Елену. Да что уж говорить о Елене, если своей прытью Барабара Кучиньская переплюнула даже отнюдь не робкую Зелинскую…

— Ну что, опять торопишься? — на следующий день, подкараулив Барбару после ужина, допытывался Ярослав.

На этот раз отговориться спешкой Кучиньская не могла — по ее неторопливой походке и слегка задумчивому лицу было видно, что Барбара никуда не собиралась.

— А тебе-то что? — по привычке осадила она Ярослава, хотя сегодня Барбара совсем не казалась той напористой, ничего не страшившейся девицей.

— Может, на этот раз не будешь от меня убегать как угорелая?

— Еще чего не хватало! Это с каких пор я от кого-то бегать стала!

— Ну раз ты ни от кого не бегаешь, может, и ко мне иногда заходить будешь? — Ярослав лукаво улыбнулся.

— И ни за кем я тоже не бегаю, — опять нахмурилась Барбара. — Надо будет, сам придешь.

— Так уже надо! Куда приходить-то?

— Ну ты и шустрый, — рассмеялась Барбара. — А сюда и приходи, как стемнеет.

Ярослав даже ошалел от такой удачи — вот уж не думал, что Барбара окажется такой сговорчивой!

Как только зашло солнце, словно прыткий мальчишка, Ярослав прибежал на условленное место. Долго переминался он с ноги на ногу, дожидаясь Барбары, о чем только не передумал, а ее все не было. В конце концов, где-то около полуночи терпение Ярослава лопнуло, и, поняв, что Кучиньская над ним просто подшутила, отправился ночевать.

— Ну, как спалось? — наутро издевательски спросила Евсеева Барбара.

Ярослав готов был растерзать Кучиньскую, по вине которой он смог заснуть только незадолго до наступления утра, но сдержался. С самой потрясающей улыбкой, на какую он только был способен, Евсеев ответил:

— Да разве такой чудной ночью кто-то спит? Разве что некоторые гордячки, которые любить не умеют.

Барбара даже порозовела от злости — неужто он и впрямь с кем-то провел эту ночь? Словно не расслышав ответа, Кучиньская молча прошествовала вдоль коридора, и уже за спиной услышала заливистый смех конюха.

Как только дверь за ней захлопнулась, Барбара чуть было не расплакалась. Конечно, она нарочно не стала встречаться с Евсеевым, и, в общем-то, сама виновата, но мысль о том, что Ярослав этой ночью был в чужих объятьях, привела ее в бешенство. Каков нахал! Сперва чуть ли не в ножки падает, а потом прямо в лицо смеется!

Позже, немного успокоившись, Барбара распереживалась уже совсем от другой мысли: а почему, собственно, ее так задело то, что Ярослав с кем-то там милуется? Ну мало ли кругом мужиков, которые вокруг нее увивались, а потом с другими бабами путались? В ужасе Барбара начинала понимать, что этот острый на язык конюх запал ей в душу.

Однако, несмотря на весь свой бравый вид, Евсеев тоже переживал. Радость от маленькой победы быстро прошла, и Ярослав уже сто раз пожалел о своих словах. Вот теперь-то ему точно не видать Барбары как своих ушей! Весь день напролет Ярослав мучительно обдумывал, что же делать…

Вечером Барбара пришла к ужину попозже и, заметив, что Евсеев тоже здесь недавно, нарочно ела как можно медленнее. Один за одним слуги стали расходиться, и даже Гришка, вечно со всеми болтавший и потому обычно заканчивавший последним, не стал дожидаться Ярослава. В поварне остались только Ярослав и Барбара.

Ярыш не выдержал первым и в конце концов, словно ужаленный, сорвался с места. Попробовал бы только Ярослав сейчас присесть на лавку к Барбаре, и наверняка она осыпала бы его целой грудой ядовитых слов, на какие только была способна. Однако он ушел, даже на нее не взглянув, и Барбаре стало ужасно грустно.

Склонив голову, чтобы никто не заметил выступивших слез, Кучиньская поплелась в свою комнатку. Благо, она наконец отвоевала право жить одной, иначе бы «заботливые» соседки тут же начали выспрашивать, что да почему, принялись утешать. «Как же хорошо, что меня никто не увидел», — подумала Барбара — коридор был пуст, а до комнатки оставался один шаг.

Барбара прикрыла дверь и чуть не взвизгнула от неожиданности — у нее в комнате был незваный гость. Однако он успел предупредить ее намерение — просто-напросто зажал ей ладонью рот и не отпускал руку до тех пор, пока испуг Барбары не прошел.

— Не кричи, глухих здесь нет, — отпуская руку, попросил Ярослав.

— Что ты здесь делаешь? — возмутилась Кучиньская. — Твоя комната, кажется, совсем в другой стороне.

— Ты ведь как-то сказала: «Надо будет, придешь сам». Вот я и пришел.

Барбара в изнеможении опустилась на скамью — на этот раз возразить ей было нечего!

— Ну и чего тебе от меня надо? — пытаясь скрыть слезы, спросила Барбара.

— Во-первых, я не хочу, чтобы ты плакала, — садясь рядом со служанкой и бережно отирая слезы, — сказал Евсеев.

Барбара опять не знала, что ему ответить — кто бы мог подумать, что этот задиристый конюх может быть таким нежным.

— А во-вторых, — поднимая Барбару на руки, продолжал Ярослав, — ты самая лучшая девушка на свете.

— А той ночью ты тоже был с самой лучшей девушкой на свете? — все еще пыталась не сдаваться Кучиньская.

— Той ночью самая лучшая девушка просто не пришла… — грустно заметил Ярослав.

Барбаре было так хорошо в крепких объятиях этого зеленоглазого красавца, и его слова прозвучали так убедительно, что Барбара не стала больше возмущаться и сопротивляться, поддавшись просто колдовскому обаянию Ярослава…

Глава 22

В последнее время жизнь Ярослава превратилась в какой-то удивительный сон. Едва дождавшись темноты, он чуть ли не бегом отравлялся в комнатку голубоглазой Барбары, и с ней вновь становился веселым угличским парнишкой, а следующую ночь он проводил уже с темноокой красавицей Анной.

Ни та, ни другая даже и не подозревали, что пылкий Ярослав шепчет страстные слова не только ей. Да Ярыш и сам не знал, как же у него получается выдумывать тысячи причин, вовремя уходить, вовремя приходить, а после почти бессонных ночей умудряться объезжать горячего жеребца.

Казалось бы, теперь, когда ему все-таки удалось завоевать Барбару, Ярослав должен был совсем охладеть к Анне, однако все случилось совсем наоборот. Зелинской даже казалось, что Ярослав стал без нее скучать.

Анна и вправду не ошиблась — он действительно скучал по ней, когда был с Барбарой, но стоило только ему оказаться в объятьях Анюты, и он начинал тосковать по Барбаре. Обе очень разные, и на вид, и нравом, Кучиньская и Зелинская одинаково нравились и были одинаково необходимы Ярославу. Почему так произошло, Ярослав не мог понять, но твердо знал одно — если ему придется расстаться с одной из них, то вскоре прекратятся и встречи с другой…

Проснувшись рано утром, Евсеев долго смотрел в потолок и никак не мог понять, где же он: то ли у Кучиньской, то ли у себя в комнате, и понял, что не у себя, только когда перевел взгляд на Барбару. Ярослав тихонько, чтобы ее не разбудить, поднялся — пора было уходить, уже светало.

Едва успел Ярослав перебраться к себе, как услышал в дверь тихий стук. «Неужто Анна приходила? А вдруг она видела, откуда я пришел?» — бешено заколотилось сердце Ярыша. Евсеев распахнул дверь, уже готовясь к объяснению, но на пороге стоял Януш.

— Ты чего в такую рань? — облегченно вздохнул Ярослав.

— Рыжий захворал, — опустив голову, сказал Януш.

— Что с ним? Лекаря вызвали?

— Вызвали, только он еще не пришел. Не знаю, что с ним, но жар у него сильный.

— А ты как узнал, что он захворал?

— Ну… — Януш замялся, — меня к нему Зося еще вечером послала корзинку отнести, а я забыл. Утром как вспомнил, тут же и помчался к нему, а то Зоська мне всыплет как следует. Я постучал, никто не отвечает, а дверь, сразу видно, что не заперта, — с виноватым видом произнес Януш.

— Ну?

— Ну я и вошел, а рыжий лежит весь красный. Я ему: «Рыжий!», а он не отвечает. Я поближе подошел, потрогал — живой вроде. Вот тогда он и очнулся. Я спрашиваю: «Рыжий, ты чего?» А он мне в ответ как прохрипит: «Худо мне», — сбивчиво рассказывал Януш.

— А лекаря кто вызвал?

— Я потом в коридоре Иоанну встретил, она и послала за лекарем.

«Или ко мне шла, или от меня, — подумал Ярослав. — Нет, наверное, ко мне, иначе бы Януш сюда не прибежал».

— А ты ко мне сам пришел или Гришка послал?

— Иоанна. Говорит, мол, иди, Ярослава разбуди…

— Ладно, пошли к Гришке.

Гришка и впрямь выглядел худо: красный, потный, он лежал, как-то непонятно запрокинув голову, и на все вопросы отвечал странно хриплым голосом что-то несуразное.

— Похоже, у Григория бред, — решила Анна.

— Да ну? — возразил Ярослав, не хотевший верить в болезнь своего друга.

— Да ты только послушай, что он говорит, — тихонько возразила Анна, и Ярославу на самом деле нечего было ей ответить. Гришка и впрямь шептал что-то странное. То ли молитвы, то ли каноны святым в его речи переплетались с вообще непонятными словами о няньке, о каком-то ноже, крови.

Понять, почему Гришка шептал молитвы, было несложно — ведь Ярослав прекрасно знал, что Отрепьев почти всю жизнь провел в рясе, но вот другая картина никак не хотела складываться в голове Евсеева. Вроде бы ничего похожего с ним не случалось. Ан нет, ведь он мальчонкой был, когда у него отца зарезали…

Вскоре появился лекарь, и всем переживавшим за Отрепьева пришлось удалиться. За то недолгое время, что Гришка с Ярославом служили у Адама конюхами, Григорий всем успел полюбиться, потому печальная весть, мигом облетевшая замок, повергла всех в уныние.

— Что с ним? — в один голос, но на разные лады произнесли несколько человек у вышедшего от Григория лекаря.

— Глоточная, — с сомнением в голосе произнес лысоватый Стефан, похоже, и сам не знавший, какая хворь напала на Отрепьева.

— Жить будет? — заметив тон лекаря, спросил Ярослав.

— Это уж одному Господу известно. Мужик он, конечно, крепкий, но хворь тяжелая. Если до завтрашнего утра доживет, то бояться нечего будет, иначе Адаму придется нового конюха искать.

— Да чем же ему помочь можно? — допытывалась Зося, то ли неровно дышавшая к Григорию, то ли просто по доброте душевной желавшая ему помочь.

— Это дело нехитрое. Жар снимать обтиранием, примочки, отвары из трав… Держи, Зося, — обратился Стефан к служанке, протягивая ей какой-то пакет, и лекарь начал подробно рассказывать, что нужно делать, как готовить и принимать отвар.

Евсеев стоял и ушам своим не верил — неужто завтра утром Гришка может отправиться на тот свет? Ему не только было жалко друга — вместе с Григорием могла погибнуть и частичка его души.

Нет, этого просто не может быть! Ведь по большей части из-за Отрепьева он согласился покинуть отряд Герасима, в котором к тому же был не последним человеком. А теперь, если Гришки не станет, что же, ему так и придется конюхом служить на чужбине?

Кажется, только сейчас Ярослав стал осознавать, что именно Отрепьев наполнял его жизнь хоть каким-то смыслом. Ведь не будь Гришки, он бы ни за что не поставил перед собой никакой цели, и не стань его сейчас, Евсеев никогда не попробует сам осуществить его задумку…

— Ярыш, я знаю, что ты переживаешь за Гришку… — в раздумьях Ярослав и не заметил, как к нему подошел Стовойский, — но ты ему ничем не сможешь помочь. Прости, дружище, — хлопая Евсеева по плечу, виновато добавил Ян, — но тебе придется сегодня заменить Отрепьева на конюшне.

— Да, конечно, — уныло пробормотал Ярослав, и попросил Анну:

— Анюта, забежишь ко мне, скажешь, что и как.

Однако Ярославу больше не пришлось забивать голову мрачными мыслями — работать пришлось за двоих, и дела совсем замотали почти не спавшего Евсеева. До обеда Анютка забегала несколько раз на конюшню, но в ее словах не было ничего утешительного.

Поначалу его состояние никак не менялось, потом жар усилился, а вскоре прекратился даже бред. Ярослав, отправляясь к обеду, заскочил на минутку проведать Отрепьева, но расстроился еще больше — Гришка был похож на труп, только что еще дышал.

В остальные полдня, бегая из одной конюшни в другую, Ярослав, не спавший почти всю ночь, да еще и переживавший за Гришку, и сам скорее напоминал мертвеца, чем живого человека. «Слава Богу, что этот день закончился, — подумал Ярослав, чуть ли не выползая под конец дня из конюшни. — Теперь понятно, отчего Юзеф так горько пил. Эдак я и сам по вечерам скоро валяться здесь буду». Однако, несмотря на весь соблазн, выпить кружечку и завалиться спать Евсеев не мог — наверняка Гришке сейчас в тысячу раз хуже.

Завидев множество слуг, с угрюмыми лицами толпившихся около дверей Гришкиной комнаты, Ярослав понял, что мрачные пророчества Стефана начинают сбываться.

— Как он? — спросил Евсеев у Зоси, которая, кажется, переживала за Гришку больше всех.

— За духовником послали, — пытаясь сдержать слезы, прошептала Зося.

— К нему можно?

— Можно, но кроме духовника, он никого не хочет видеть…

Эта весть просто убила Ярослава, и он в изнеможении сполз по стене. «Эх, Григорий, от сабли не погиб, а теперь от какой-то глоточной помереть придется? Вот тебе и судьба…»

Глава 23

Ярославу казалось, что в ожидании духовника прошла целая вечность — кто-то приходил, кто-то уходил, и все постоянно спрашивали, как же себя чувствует Гришка. Только Ярослав и Зося так и остались в коридоре. Не глядя друг на друга, они с замиранием сердца ждали, что же будет дальше. Вскоре мерное шушуканье наконец прекратилось — слуги почтительно расступились, пропуская запыхавшегося Отца Василия.

— Дети мои! Умирающему необходим покой. Позвольте ему в тишине покаяться в своих грехах, — обратился он к толпившимся около Гришкиной комнаты, и слуги Адама покорно покинули коридор.

Только когда стихли последние шаги, Отец Василий вошел к Отрепьеву. В маленькой, тесной комнатенке было душно и темно: единственная свеча, дававшая слабый, неровный свет, не могла разрушить темноты наступившей ночи. Пахло чем-то непонятным, кажется, какими-то травами.

Василий присел около умиравшего, и тот открыл глаза. Григорий, вперив в Отца Василия смутный взгляд, долго хрипел, пока наконец едва слышно не смог выговорить:

— Умираю. Предай мое тело земле с честью, как хоронят детей царских…

Голос Григория на некоторое время затих, но чуть позже он продолжил:

— Не объявлю своей тайны до гроба; когда же закрою глаза навеки, ты найдешь у меня под лавкой свиток и все узнаешь, но другим не сказывай. Бог судил умереть мне в злосчастии…

Отрепьев еще что-то пытался сказать, но вместо слов из его горла был слышен только хрип; глаза Григория закрылись, и он впал в забытье. Василий подумал было, что Гришка умер, но, приложив ухо к его груди, понял, что он жив — сердце все еще билось.

— Григорий! — позвал конюха Василий.

Ответа не было. Он взял Отрепьева за руку, пошевелил, но умирающий по-прежнему не отзывался. Отец тихонько подошел к двери, послушал. Кажется, поблизости — никого. Для верности Василий все-таки выглянул — все тихо. Дрожащими от волнения руками Василий обыскивал лавку — было в словах Григория что-то такое, что заставило отца трепетать. Чуяло сердце — что-то важное должно быть в этом свитке.

Поиски, однако, не приводили к успеху. Василий уж было подумал, что слова умиравшего были обычным в таких случаях бредом, как вдруг его рука и в самом деле наткнулась на какой-то сверток. Вытащить его оказалось непросто — для этого нужно было подвинуть Григория.

Василий еще раз пошевелил Отрепьева — нет, он в беспамятстве, и, смело его отодвинув, вынул сверток. Отец поспешно его развернул — там, как и говорил Григорий, действительно была бумага.

Отец поспешно ее развернул, и, по мере того, как он читал все дальше и дальше, его глаза все больше и больше расширялись от удивления…

Длинная и витиевато написанная, эта бумага гласила о том, что умиравший здесь человек, служивший у Адама Вишневецкого, которого все знали под именем Григория Отрепьева, был законным наследником престола Российского, царевичем Дмитрием, который чудом остался жив.

Вместо него, как писалось в бумаге, злодеи умертвили сына иерейского Сергея Мещерякова. Дмитрия же укрыли добрые вельможи и дьяки Щелкаловы, а после выпроводили в Литву, исполняя приказ Иоаннов, данный им на сей случай.

Странное чувство охватило Василия, когда он прочел эту бумагу. Вряд ли человек станет что-то выдумывать, собираясь отдать Богу душу, а это значило, что он только что разговаривал с Российским государем.

И всего минуту спустя у чуть было не сбитой с ног Зоси от удивления даже глаза округлились — ни разу в жизни не видела она ни одного человека, бежавшего быстрее, чем святой отец…

— Пан Вишневецкий, к вам отец Василий пожаловал. Говорит, что срочно, — сообщил Томаш уже собравшемуся ко сну князю.

— Ну что ж, зови, — недовольно ответил Адам — отказать отцу Василию было нельзя.

Однако, как только тот появился, все недовольство князя как рукой сняло. Ей-богу, стоило лечь на часок попозже, чтобы только посмотреть на такое!

— Ты один? — одной рукой подбирая рясу, а в другой держа какую-то замусоленную бумагу, прямо с порога спросил красный, запыхавшийся святой отец.

— Один, — ответил Адам, едва удерживаясь от распиравшего его смеха, и, глядя на то, как недоверчиво Василий высунул нос за дверь и осмотрел все углы, не удержавшись, загоготал в голос.

— Адам, ты своего конюха Отрепьева давно нанял?

— Это из-за конюха такие предосторожности? — еще пуще рассмеялся Вишневецкий. — Совсем недавно.

— А за ним ничего странного никогда не замечал?

— Рыжий он да одна рука короче другой — если, конечно, это можно назвать странностью, — продолжал смеяться Адам.

— За ним разговоров странных никогда не было замечено?

— Я как-то с конюхами не привык беседовать. Хочешь, Яна позову, он-то про него многое знает…

— Нет, вот никого как раз звать не стоит. Значит, ничего странного про него тебе не известно… Все верно, все верно, — забормотал Василий.

— Да ты бы хоть присел, отец Василий, — перестав смеяться, предложил Вишневецкий. — Что стряслось? Как ты здесь оказался?

— Отрепьев, конюх твой, помирает, духовника просил.

— Помер? — с искренней заботой в голосе спросил Адам.

Не успел он порадоваться, что наконец с конюхами беды закончились, и вот опять.

— Пока нет, но во что бы то ни стало его нужно спасти, — серьезно сказал Василий. — Сейчас он в забытьи, но перед этим он кое-что успел мне сказать…

Рассказав, как все было, Василий протянул Адаму бумагу:

— Читай.

Усмехающееся лицо Адама приняло серьезное выражение.

— Ты уверен? — теперь в вопросе Вишневецкого не было и тени насмешки.

— Да.

— Ян! — выглянув в коридор, со всей мочи закричал Адам, и спустя мгновение, словно выросший из-под земли, на пороге появился Стовойский.

— Моего лекаря, — приказал Ян. — Немедля! — В голосе Вишневецкого появилась угроза.

— Сюда?

— К Отрепьеву. — И, обращаясь уже к отцу Василию, сказал: — Пошли.

Второй раз предстояло удивиться Зосе, когда она увидела чуть ли не бегущего отца Василия, только уже вместе с князем. На этот раз Зося оказалась умней и, проворно спрятавшись за углом, не стала попадаться им под ноги. Мгновение спустя, выглянув из-за угла, она успела увидеть, как оба важных лица вошли в Гришкину комнату…

— Григорий, ты жив? — трогая Отрепьева за плечо, — спросил Вишневецкий.

Отрепьев на миг открыл глаза, мутным взором посмотрел на Адама, попытался что-то сказать, но вместо слов святой отец и князь услышали только хрип. Гришка даже покраснел от натуги, но он так и не смог ничего выговорить — силы его оставили.

— Жив, — сам себе сказал Адам, и в этот момент в комнату вошла Зося.

Любопытство все-таки одержало в ней верх, и, несмотря на вполне понятную боязнь, она рискнула войти.

— Лекарь был? — обрадовавшись кстати появившейся служанке, спросил Адам.

— Был.

— Что сказал?

— Глоточная у него. Если до утра дотянет, то жить будет.

Вишневецкий попытался посмотреть в окно — похоже, была глубокая ночь.

— Дотянет, — будто приказывая, ответил он Зосе, — обязательно дотянет. Такие люди, Зося, не должны так умирать.

Глава 24

Отрепьев действительно дотянул до утра. Лекарь Вишневецкого примчался мигом и также признал у Отрепьева глоточную, но, в отличие от Стефана, принялся лечить его сам.

Бедный Гришка! Чего он только не натерпелся от нового лекаря! Тот Отрепьева и обтирал, и поил какими-то снадобьями, и примочки делал, и растирал, и глотку чем-то пытался смазывать. Так что Гришке, вовсе ничем не болевшему и старательно все это время претворявшемуся, в конце в концов пришлось-таки побороть хворь, пока Иероним его не залечил.

«Ей-Богу, — все это время думал Отрепьев, — проще на самом деле хворать, чем так над собой издеваться!» Мало того, что ему пришлось выдержать и осмотр Стефана, и помощь плакавшей Зоси, и пытки Иеронима, сочинять что-то похожее на бред, краснеть, потеть и прочее, так еще и видеть, как страдает Ярослав, все это время свято веривший в его хворь. «Ох, — с замирающим сердцем размышлял Гришка, — и всыплет же мне Ярослав после всего этого! Самое меньшее, прибьет на месте!»

С этой мыслью, незадолго до рассвета, Григорий «пришел в себя», и Адам с отцом Василием облегченно вздохнули.

— Ну что, теперь будет жить? — спросил Вишневецкий у Иеронима.

— Будет, теперь будет, — гордо доложил лекарь князю. Самое большее, недельку помучается, но, поскольку ваш Отрепьев — натура крепкая, я бы даже сказал изумительно крепкая, то, скорее всего, дня через три уже встанет.

И Адаму, и Отцу Василию одновременно нестерпимо захотелось переделать слова Иеронима: «натура крепкая» заменить на «натура царская». Однако Вишневецкий все еще сомневался, и, как только Иероним позволил беспокоить Григория, он тут же решил добиться от него каких-то подтверждений его царского происхождения.

— Ну что, Григорий, жив? — первым делом спросил Адам у Отрепьева, которому вроде бы полегчало.

— Вроде, — прохрипел Гришка.

— Это твое? — протягивая конюху свиток, который Василий вынул у «умиравшего», спросил Адам.

— Мое, — приняв смущенный вид, — прошептал Отрепьев. — Только я ведь просил Святого Отца достать сверток только после моей смерти…

— Благодари Бога, что остался жив, Григорий, — попытался оправдать Василия Адам, — ведь никто и не надеялся, что ты останешься жив. И раз уж так все вышло, выкладывай, правда ли все это? Чем ты можешь доказать слова свои?

— Истинная правда, — перекрестившись, с горящими глазами ответил Григорий.

Дрожащей рукой Отрепьев снял с груди огромный крест на простой тесемке, и на глазах удивленного Вишневецкого с легкостью разделил его на две половинки.

— Смотри, — со слезами на глазах извлекая изнутри золотой, осыпанный драгоценными каменьями крест, сказал Гришка. — Эту святыню подарил мне Иван Мстиславский, став моим крестным отцом.

Утренний луч едва коснулся дорогого подарка, и прямо в руках Адама заискрились, засверкали тысячами огоньков самоцветы, обжигая глаза, огнем полыхнуло золото…

Сомнений в том, что Отрепьев и есть царевич Дмитрий, у Вишневецкого больше не было — несмотря на все свое богатство и власть, даже князь не мог похвастаться такой вещицей, и впрямь достойной царского отпрыска.

— Отдыхай, царевич, — уходя, с улыбкой на устах обратился Адам к Григорию.

«Неужто еще и князь заболел?» — встретив Адама после беседы с Григорием, подумала Анна — у князя дрожали руки, а лицо было мертвенно бледным.

Однако Вишневецкий был бледен вовсе не из-за болезни — он и представить себе не мог, что судьба преподнесет ему такой дар. Это может быть, это на самом деле может произойти! Адам увидит своего бывшего слугу на московском троне! От всех представившихся возможностей хотелось петь…

Когда ближе к полудню в дверях конюшни появился Стовойский и пронзил Евсеева одним из своих самых отвратительных взглядов, Ярославу чуть не стало дурно. Нет, за Гришку он уже не переживал — то, что Отрепьев остался жив и с ним будет все в порядке, Ян сообщил ему едва ли не с первыми лучами, велев спешно готовить коней, причем в таком количестве, что Евсеев освободился только сейчас. Какой же будет новость Стовойского, Ярослав не знал, однако после таких взглядов ничего хорошего от Яна ждать не стоит.

Внезапно из-за спины эконома появилась настолько сияющее лицо Януша, что все неприятные предчувствия Ярослава как рукой сняло. Януш подошел к Евсееву, и, осторожно вынимая из его руки повод, радостно воскликнул:

— Ярыш, ты не поверишь, но теперь я — новый конюх!

— Гришка… — в ужасе прошептал Ярослав.

— Нет, с Гришкой все хорошо, — перебил его Януш. — А ты между прочим тоже больше не конюх.

— Это почему? Ничего не понимаю, — глядя на Стовойского, спросил Евсеев.

— Тебе приготовили местечко потеплей, — сквозь зубы процедил Стовойский. — Пошли.

За всю дорогу Стовойский не проронил и слова, и Ярослав не стал докучать эконому — мгновением раньше, мгновением позже, он все равно сейчас все узнает. Да и не до того ему было — впервые попав в другую половину замка, Евсеев внимательно рассматривал роскошные панские хоромы.

— Вот твой новый господин, — открывая двери, холодно произнес Стовойский. — Будешь теперь подчиняться ему, а за всякой надобностью обращаться ко мне.

Гришка поступил верно, решив не рассказывать Ярославу о своем плане. Знай Евсеев наперед, как решил осуществить свою задумку Отрепьев, ни за что на свете не удалось бы ему изобразить такого искреннего изумления, которое отобразилось на его лице.

— Привыкай, Ярослав, — заметив неподдельное удивление Евсеева, добавил Ян. — Теперь ты будешь служить царевичу Дмитрию, наследнику Российского престола.

Уже давно смолкли гулкие шаги Яна, а Отрепьев с видом тяжелобольного человека по-прежнему продолжал лежать на пышном ложе. Ярослав выглянул — ни возле дверей, ни по коридору никого не было, закрыл дверь на щеколду, осмотрел все углы, и только тогда собирался обратиться к другу.

— Ну, Гришка, — сдергивая с друга одеяло, гневно воскликнул Ярослав, уже собираясь поколотить Отрепьева, — ну паразит, предупредить, что ли, не мог…

Выполнить свое намерение Евсееву не удалось — моментально оживший и принявший нормальный вид Григорий, на миг забыв об осторожности, засмеялся так громко и заразительно, что Ярослав, не выдержав, рассмеялся вместе с ним.

— Я чуть не поседел, за него переживая, работаю за двоих, из одной конюшни в другую бегаю, а он тем временем вылеживается, — никак не мог успокоиться Ярослав.

— Да уж, вылеживаюсь! Врагу бы так вылеживаться, — возмутился Отрепьев. — Ярыш, хочешь, как другу, один совет?

— Давай, — из любопытства согласился Евсеев.

— Если на самом деле захвораешь, никогда и ни за что не обращайся к лекарям! Заморят ведь, непременно заморят! — злобно проговорил Гришка. — Два, Ярыш, представляешь, два лекаря нашли у меня глоточную, а ведь я ни одного мига ничем не хворал! Что они со мной только не делали! Другой на моем месте помер бы давно.

— Вот это верно, — рассмеялся Ярослав. — Тебя, точно, сам черт не берет. Ну а мне-то что не рассказал?

— Ты бы тогда рта от удивления не раскрыл, и хитрый лиса Ян непременно бы это заметил.

— Ну ладно, убедил. А теперь рассказывай, что дальше собираешься делать. Или опять не скажешь?

— Не гони лошадей, Ярослав, — ответил Гришка, — я ведь хворый пока. Вот и посмотрим, что за это время Адам сделает. А ничего не сделать теперь, когда он мне поверил, он просто не может, — предваряя вопрос Евсеева, добавил Отрепьев.

— Значит, царевич Дмитрий будет болеть, а я ему тем временем покорно служить? — улыбаясь, спросил Ярослав.

— Ну если хочешь, можешь на конюшне остаться.

— Нет уж, не дождешься, — торопливо ответил Ярослав, и оба друга в очередной раз дружно рассмеялись…

Григорий верно рассчитал и на этот раз — за то время, пока протекало выздоровление мнимо больного царевича, Адам не сидел сложа руки. Гришка почувствовал это сразу — Отрепьеву было изготовлено великолепное жилище, богатая одежда, а Ярослав, ставший во главе многочисленной прислуги, мог теперь если не свысока, то, во всяком случае, на равных смотреть на Стовойского.

Однако это не главное: по всей Литве благодаря Адаму разнесся слух о чудесном спасении Иоаннова сына. Слух этот, сам по себе от начала и до конца бывший плохой выдумкой, переходя из уст на уста, приобретал все больше и больше невероятных подробностей, так что вскоре даже Отрепьев не мог бы узнать «своего» спасения в почти сказочных народных байках.

Однако это было уже не важно. Чудесная весть, словно чумная болезнь, расползалась по землям с невероятной скоростью; выходя за пределы Литвы, долетела она и до Российского престола…

Глава 25

В отличие от Григория, старательно пытавшегося «выздороветь» и лежащего в постели, Ярослав решил вознаградить себя за хлопоты и переживания во время мнимой болезни Отрепьева и наслаждался жизнью.

Конечно, к Ярославу относились совсем по-другому, нежели чем к ставшему такой важной птицей Григорию, но это нисколько не мешало ему чувствовать себя просто счастливым человеком. Теперь, когда, казалось бы, на него свалилось хлопот столько же, сколько всегда было у Стовойского, Ярослав впервые вздохнул свободно.

А радоваться было действительно чему — в отличие от Яна, который у Вишневецкого был вечно виновен во всех бедах, происходивших в замке, новый господин Ярослава не мог на Евсеева и голоса повысить, а уж тем более заставить что-то делать. В конце концов, ведь были и другие слуги.

Однако, несмотря на то что Евсеев мог послать куда подальше все свои новые обязанности, делать он этого не стал. Распоряжаться людьми для Ярослава было куда легче, да и привычнее, чем чистить конюшни, так что он с легкостью находил время и для работы, и для всего прочего.

Вот только среди всего этого прочего у Ярослава появилась новая головная боль: к нему уже давно перестала ходить Анюта. И дело было вовсе не в том, что Ярослав жил теперь в другой части замка: ведь пришла же к нему Барбара. Найти Зелинскую самому и поговорить с ней начистоту Евсеев тоже не мог: казалось, Анна нарочно окружала себя людьми, чтобы избежать разговора наедине…

— Анюта, наконец-то! — обрадованно воскликнул Ярослав, когда на пороге его теперешней богатой комнаты появилась Зелинская. — Ты где так долго пропадаешь? Я так соскучился… — целуя Анну, прошептал Евсеев, и только теперь заметил, что она изменилась.

«И когда она только успела располнеть?» — подумал Ярослав — Зелинская уже не была той стройной красавицей, по которой он так долго воздыхал. Да и лицо у нее было какое-то опухшее, глаза красные. Похоже, плакала.

— Что-то случилось, Анюта?

Зелинская, опустив глаза, некоторое время молчала, и скрепя сердце, наконец вымолвила:

— Случилось, Ярослав. У нас будет ребенок.

— Ты уверена? — спросил Евсеев, и только после этого понял, как же глуп его вопрос: не от безделья так раздалась Анютка.

— Уверена.

Что ответить Анютке, Ярослав просто не знал — несмотря на огромный опыт за плечами, такого с ним еще ни разу не случалось.

— И что? — только и смог спросить Евсеев.

— И то, что княжна меня выгонит, если ты на мне не женишься.

Если первая весть была для Ярослава больше радостной, то вторая просто повергла его в уныние — жениться сейчас, да тем более на Анне, он вовсе не хотел.

— Ты так думаешь или вы уже с ней говорили?

— Говорили, говорили, — понимая, к чему клонит Евсеев, расплакалась Анна.

— Полно тебе, Аннушка, никуда она тебя не выгонит. Рассказывай, что княжна тебе сказала, — попытался Ярослав успокоить Анну, усаживая ее на мягкое ложе.

Спокойный тон Ярослава возымел на Анну должное действие, и, немного угомонившись, она наконец рассказала Ярославу, какой между ними с княжной был разговор.

— От княжны ведь ничего не скроешь, она быстро заметила, — со слезами в голосе пролепетала Анна. — И сразу спрашивает: «Кто он?» Я не сказала. Тут она как закричит: «Ах, негодяйка, да ты еще и не знаешь, кто он!» — голос Анны начал срываться.

— Ну, полно тебе, — еще раз успокоил Анну Евсеев. — А дальше-то что?

— Дальше княжна сказала, что ежели ты на мне не женишься, то она меня завтра выгонит…

— А если бы я был женат, на этот случай она ничего не сказала? — тихо спросил Евсеев.

— Так ты женат? — глядя на Ярослава полными слез глазами, спросила потрясенная Анна.

— Нет, Анна, я не женат, я только спросил. Ты можешь мне ответить?

— Женат, — с горечью сказала Анна сама себе, и, словно сломленный цветок, поникла.

— Княжна и об этом побеспокоилась, — потухшим голосом продолжала Зелинская. — В таком случае отец должен признать ребенка и затем помогать мне и малышу. А еще она вот что сказала. Если виновник из ее слуг и он откажется, стоит мне назвать его имя, и княжна его тотчас выгонит.

— А если он не из ее слуг?

— Тогда выгонят меня, — и Анна зарыдала во весь голос, только сейчас понимая, что Ярослав теперь слуга другого господина.

— Слушай, Анна, — строго проговорил Ярослав — весь этот плач потихоньку стал ему надоедать, — слушай меня внимательно. Никто и никогда тебя не выгонит, это раз. Жениться на тебе я не буду, это два. Ребенка я признаю и всячески буду вам помогать, это три.

Анна оторопело смотрела на Ярослава. Поначалу она надеялась на то, что вскоре станет женой Евсеева, однако после неожиданного возвышения своего любимого она в этом разуверилась, решив, что теперь ей не видать Ярослава как своих ушей. То, как радостно встретил ее Ярослав, заставило Зелинскую вновь надеяться. Но вслед за этим, что бы Евсеев ни говорил, Анна решает, что он женат.

Что же делать теперь, радоваться или огорчаться, Анна просто не знала. Ей почему-то казалось, что может произойти что-то одно: либо Ярослав на ней женится, и все будет замечательно, либо нет, и тогда ее выгонят…

— Почему же ты мне раньше не сказал, Ярослав? — вытирая слезы, грустно спросила Анна. — Кто она?

— Да нет у меня жены, пойми же наконец, Анюта, — пытаясь не сорваться, ответил ей Евсеев.

— Тогда почему ты на мне жениться не хочешь?

— Потому что очень скоро, Анна, я уеду, уеду далеко и надолго, — попытался объяснить Ярослав, и от этих слов ему самому стало грустно.

— Тебе обязательно уезжать?

— Обязательно — я человек слова.

— Значит, меня все равно выгонят. Только когда ты уедешь.

— Анна, неважно, буду я здесь или нет, никто тебя пальцем не посмеет тронуть, это я тебе обещаю. Разве я когда не сдерживал своего слова?

Эти слова были правдой — еще ни разу не пришлось Зелинской упрекнуть Евсеева в том, что он не выполнил своего обещания.

— Возьми меня с собой, Ярослав, — тихонько попросила Анна.

— Не могу, Анна, — беря Зелинскую за руку и глядя ей в глаза, ответил Евсеев, — там, куда я еду, женщине не место.

— А куда ты едешь?

— Со временем Анна, ты узнаешь, но сейчас я тебе ничего не могу рассказать. Пойми, Анюта, — заметив, что Анна снова готова расплакаться, нежно обнял ее Ярослав, — я ведь не о себе беспокоюсь. Женюсь вот на тебе, и поминай как звали. Убьют, а ты и знать не будешь. А если ты кому приглянешься, что тогда? Всю жизнь меня ждать будешь? Или среди ночи в страхе просыпаться, что я вот-вот вернусь, а ты при живом муже с другим милуешься?

— Где ж ты раньше был со своей заботой? Почему ты мне об этом только сейчас говоришь?

— Потому что я и сам не знал, что так все получится, — пытаясь сказать это как можно убедительнее, соврал Ярослав.

Какое-то время в комнате царила тишина — каждый думал о своем, однако первым из оцепенения выпал Ярослав.

— Ты на меня так и будешь дуться? — наградив Зелинскую одним из своих самых очаровательных взглядов, сказал Евсеев, будто ничего не произошло.

— Мне пора, — будто не замечая намека Ярослава, ответила Анна.

— Завтра ко мне зайдешь?

— Может быть. Если не выгонят, — закрывая дверь, ответила Зелинская.

— Фу-ф, — выдохнул Ярослав, про себя подумав о том, что в жизни не видел более упрямой женщины. Говорят же ей, что никто ее не тронет, а она заладила: выгонят, выгонят.

Однако еще не успели стихнуть шаги Анны, как в комнату Ярослава ворвалась Барбара. «Все, допрыгался, — предполагая, что обе женщины непременно должны были столкнуться, подумал Ярослав».

— Что с тобой, Ярыш? — удивленно разглядывая ходившего из угла в угол Евсеева, спросила Кучиньская.

— А с тобой? — злобно проговорил Евсеев, уже ожидая от Барбары упреков.

— Странный ты какой-то сегодня, — все больше удивлялась служанка. — Не успеешь войти, а он как зверь набрасывается. Может, мне зайти в другой раз? — уже собираясь уходить, спросила Барбара.

— Прости, Барбара, — загораживая проход, опомнился Ярослав. — День сегодня плохой, вот и все. Но если ты останешься, он станет в тысячу раз лучше.

На этот раз пылкие взгляды Ярослава не пропали даром — Барбара осталась…

Дальше день действительно стал лучше, но сделала его таким совсем не Барбара.

— Ты где пропадаешь? — едва завидев Ярослава, налетел на него с расспросами Гришка. Где тебя только не искали!

— А что случилось? Некому воды подать? — глядя на валявшегося Григория, съязвил Евсеев.

— Пока ты где-то прохлаждаешься, мы тут с Адамом разговаривали. Между прочим, он и тобой интересовался.

— Ну и что? Я буду торжественно изгнан из замка за безделье?

— Адам теперь знает, что ты сын боярский и лишился семьи из-за участия твоих родных в моем спасении. Так что со мной на Волынь ты поедешь уже не слугой.

— На Волынь?

— В замок Висневец, к брату Адама, Константину. Он птица высокого полета…

— Когда? — перебил друга Ярослав.

— Как только я выздоровею, — рассмеялся Отрепьев. — Потому тебя и искали, а ты сразу — водички подать… Что скажешь? — продолжил он уже серьезно.

— Скажу, что хватит тебе валяться. Завтра же поднимайся на ноги, а дня через четыре, думаю, можно будет и ехать.

— Значит, решено?

— Да. Кстати, Григорий, у меня к тебе небольшая просьба есть. Выполнишь?

— Сперва рассказывай, а там видно будет.

— Княжна Вишневецкая одну свою служанку, Анну Зелинскую, выгнать хочет. Так вот, пусть она ее не только не выгоняет, но и пристроит получше.

— Ха, — присвистнул Отрепьев, — а ты, Ярыш, не промах. Вот только придется мне тебя огорчить — лучшего места, чем у Анны, ни у одной служанки нет.

— Так ты выполнишь мою просьбу? Уже завтра она может потерять это место.

— Конечно, думаю, в такой мелочи Адам мне не откажет.

— Значит, договорились.

— Договорились.

— Да, Ярыш, чуть не забыл, — крикнул Гришка Ярославу, уже закрывавшему дверь. — На радостях не закрывайся завтра весь день со своей Анной, — ухмыляясь, добавил Гришка, а то тебя потом с собаками не найдешь…

Глава 26

Этой же ночью Евсееву приснился странный сон. Нет, он совсем не был кошмаром, но с некоторых пор Ярослав хотел, чтобы ему вообще никогда не снились сны. Когда это произошло впервые, Ярыш уже не помнил, но, случившись однажды, стало какой-то напастью.

Все начиналось с того, что ему всего-навсего снился сон и, может быть, даже неплохой, но по непонятной причине он долго не мог забыться, сам по себе всплывая в памяти в самые неподходящие моменты.

Но это было еще не все: проснувшись наутро после такого сна, Ярослав чувствовал себя настолько уставшим, будто ему и в самом деле пришлось испытать все увиденное. А потом, именно тогда, как только Ярослав забывал о сне, с ним непременно что-нибудь случалось.

Сперва Евсеев этого не замечал, думая, что это простая случайность, однако вскоре он все больше и больше убеждался, что его сны каким-то странным образом влияют на все с ним происходящее. Жаль только, что увидеть эту связь Ярослав мог только после того, как это что-нибудь случалось. И вот опять сон…

Такой бурной реки Ярославу еще ни разу не доводилось встречать, и, несмотря на всю свою храбрость, в жизни ни за какие коврижки он не рискнул бы по ней сплавляться. Однако во сне страха не было — уверенно взял он в руки весла, словно делал это уже тысячу раз, и со странным спокойствием оттолкнулся от берега. В тот же миг бурные воды реки стихли перед Евсеевым, будто перед своим повелителем, и вот он уже плывет по широкой и спокойной реке.

Теплый ветерок треплет его темные волосы, в синих водах отражается ослепительное полуденное солнце, мерно покачивается маленькая лодка. Вон там, прямо за бортом, плещется стая рыбешек: только протяни руку, и их можно будет достать.

Ярослав наклоняется к воде — вот они, совсем рядом, так что можно видеть каждый хвостик, каждую чешуйку, и не пугаются его пристального взгляда, не уплывают прочь. А сколько их! «Кажется, их число увеличивается, — думает Ярослав. — Верно. Уж этой громадной рыбищи точно здесь не было. И чего это она на меня так смотрит? Наверное, хочет сожрать. Или боится, что я ее сожру. А почему бы и нет?»

Ярослав резким движением опускает руку в воду, пытаясь поймать рыбину, и его пальцы сами собой плотно сжимаются в кольцо вокруг скользкого рыбьего тела. Но в тот же миг маленькая лодочка переворачивается, накрывает Ярослава, и вместе со своей добычей он идет ко дну.

Вот уже в прозрачных водах видно песчаное дно, Ярослав пытается от него оттолкнуться, но рыбина тянет вниз, не давая выбраться наверх. Евсеев, скрепя сердце, отпускает рыбу, но теперь вода, становясь словно живой, давит ко дну, и уже нечем дышать. Нечаянно взгляд Ярослава падает на свою руку: на ней алым пламенем горит заветный перстенек.

И тотчас вода отпускает Ярослава; словно сам превратившись в рыбину, он с легкостью поднимается наверх, и в грудь врываются живительные струи, спасая, от, казалось бы, неминуемой смерти…

— Черт побери, — заругался Ярослав, едва открыв глаза, — опять!

Однако на душе не было тягостного осадка, и, поразмышляв, Ярослав решил, что сон все-таки хороший — ведь он в конце концов спасся. А раз так, нечего и переживать…

— Ярослав, ты не поможешь мне? — впервые за время пребывания Евсеева в замке Вишневецкого обратился к нему с просьбой Януш.

— Конечно. А в чем дело? — удивился Ярослав — Януш имел не свойственную для своего возраста и положения гордость, и никогда ни о чем никого не просил, потому слова нового конюха очень его удивили.

— Знаешь… Ну… Э-э-э… — мялся Януш, не зная, как бы лучше попросить Ярослава.

— Говори прямо, что нужно? — прервал Евсеев мучения парнишки.

— Конечно, теперь это моя работа, вот только никто в замке, кроме тебя, не сможет это сделать… — Издалека начал Януш. — Не зря я его Бешеным прозвал — он никому в руки не дается, а ведь жеребца пора объезжать.

— А-а-а, — сообразил Ярослав, что Януш ведет речь о его любимце, — Бешеный, говоришь? Верно. Упустим время, потом ничего не сделаешь. Ладно, попробую, — хлопая парня по плечу, обнадежил его Евсеев, — хотя, если говорить правду, я и сам этого коня побаиваюсь. Да, Януш, а у тебя помощник есть или ты один?

— Взяли тут какого-то, — обиженно заметил Януш, — и где только такого безрукого нашли!

— А ты бы один справился? — вспоминая свою службу, когда Гришка якобы болел, поинтересовался Ярослав.

— Вряд ли, — честно признался Януш. — Но зачем же кого попало брать?

— Ладно, конюх, готовь Бешеного, а я пока переоденусь.

Конь и впрямь оправдывал свое имя — Евсееву стоило немалого труда даже оседлать Бешеного.

— Красив строптивый, правда, Ярослав? — восхищенно спросил Януш.

— Красив-то красив, да вот только как обуздать этого красавца? — не столько Янушу, сколько самому себе сказал Ярослав.

— Мне кажется, — поддержал Ярослава Януш, — у тебя получится — Бешеный к тебе иначе относится.

В словах Януша была доля правды — за то время, пока Евсеев с парнишкой пробирались за город, Бешеный то ли узнал своего прежнего хозяина, то ли просто присмирел, так что у Евсеева появилась надежда на то, что из всей этой затеи выйдет хоть какой-то толк.

Странно, но запрыгнуть на Бешеного Ярославу удалось легко: конь вел себя совершенно спокойно, и, казалось, даже не замечал навалившейся на него обузы.

— Ух ты! — не в силах скрыть своего восхищения, воскликнул Януш. — И как у тебя получилось! Сколько раз я пытался на него запрыгнуть, так он меня даже близко не подпускал.

Евсеев легонько стеганул коня, и в тот же миг, словно вихрь, Бешеный сорвался с места. «Зверь!» — блеснула у Ярослава одна единственная мысль, и больше он уже ни о чем не думал.

Бешеный понес настолько быстро, что даже у видавшего виды Ярослава перехватило дух. Пытаться управлять конем было бесполезно — вцепившись одновременно и в поводья, и в гриву коня, Евсеев пытался совершить только одно — не слететь с коня во время этой бешеной скачки.

По опыту Ярослав знал, что пытаться обуздать коня сразу не стоит: не долго думая, он просто-напросто сбросит всадника. Нужно поначалу дать коню волю, и тогда, не обращая внимания на седока, он мчит во весь опор до тех пор, пока не иссякнут силы. Только тогда можно попробовать подчинить себе коня.

То, что с Бешеный долго не выбьется из сил, Ярослав знал с самого начала, и то, что конь вскоре стал замедлять шаг, его очень удивило. Неужто так быстро с него слетела вся прыть? Не может быть. Однако именно так и произошло — Бешеный бежал все медленнее и медленнее, и вскоре перешел на шаг.

Ярыш отдышался и решил рискнуть — будь что будет, может быть, конь и в самом деле так быстро выдохся. Евсеев натянул поводья, и тут же понял, что скорее он сам себя уморит, чем выбьется из сил Бешеный. Оказалось, что за время предыдущей скачки этот странный конь несся далеко не во весь опор — у Ярослава аж в ушах засвистело от такого бега.

Внезапно огромной силы толчок вырвал поводья из рук Ярослава, все вокруг закрутилось, завертелось в каком-то невообразимом вихре, и вслед за страшным ударом Ярослав провалился во тьму…

— Ярыш, а Ярыш, ну какой черт тебя дернул залезть на этого коня? У тебя что, заднее место зуделось? По старой службе соскучился? — возмущался Гришка. — Вот уж точно про тебя сказано, что дурная голова ногам покоя не дает!

— Подумаешь, с коня упал, — защищался Ярослав — если не считать сломанной руки, которая жутко болела, да многочисленных синяков, чувствовал он себя вполне сносно. — Можно подумать, что с тобой такого не случалось.

— Вот как раз со мной такого не случалось, — пуще прежнего кипятился Григорий. — С коня он упал! Да ты, мил человек, не просто с коня упал, ты с него на полном скаку упал, а потом еще вверх тормашками сажень пять летел. Да нормальный человек после такого сразу бы Богу душу отдал, а у него только рука сломана! Ты бы лучше Бога благодарил, чем со мной спорить.

— Да ты-то чего так распереживался? Не ты же в конце концов с коня упал, а я.

— И он еще спрашивает, чего я распереживался! А ты хоть помнишь, какой день сегодня?

— Конечно. Воскресный.

— А давай поспорим, что нет, — язвительно заметил Гришка.

— Давай, — мигом согласился Ярослав, но в самый последний момент одернул уже протянутую другу руку. — Ты хочешь сказать, что я не сегодня с коня упал? — удивленно спросил Евсеев.

— То-то же, — наконец успокоился Григорий. — Ты, между прочим, целый день в беспамятстве пролежал, а теперь еще и спрашиваешь, чего я переживаю.

Это для Ярослава было действительно новостью — ему ведь казалось, что с того момента, как он полетел с Бешеного, не прошло и часа.

— Полно, Гришка. Думаешь, я за тебя не переживал, когда ты с глоточной валялся? Так я хоть не прикидывался, — оправдывался Ярослав.

— Уж лучше бы и ты прикидывался, — мрачно заметил Отрепьев. — Как ты теперь на Волынь поедешь? А ведь уже пора.

Ярослав примолк — его сломанная рука действительно мешала поездке.

— Ну что ж, Гришка, поезжай один, — закончил раздумье Ярослав.

— Ох, Ярыш, не вовремя ты упал, ей-богу, — тяжко вздохнул Отрепьев. — Мало ли как дело обернется, как же мы с тобой свидимся?

— Нашел из-за чего переживать! Если дело против нас обернется, какая разница, что мы не свидимся, — разъяснял Ярослав. — Что тебя в петлю, что меня в петлю, вот на том свете и свидимся. А если тебе повезет, то мы обязательно встретимся. Без войска ведь ты не сможешь выступить, и пока оно будет собираться, пройдет не один день, так что я с легкостью тебя найду. Да и Адам, думаю, будет настаивать, чтобы ты заехал в замок.

— Что ж, будем верить, что ты окажешься прав. Ничего другого нам не остается…

Глава 27

Григорий так и не мог поверить, что все это на самом деле происходит с ним. Сколько бессонных ночей провел он в обдумывании своего плана, сколько раз, еще будучи отроком, за скудным обедом мечтал он об этом дне, и вот наконец это случилось. Нет, конечно же, станет он все-таки Российским самодержцем, или нет, Григорий еще не знал. Ясно было другое: дорога, ведущая к его цели, широко открыта.

Это убеждение у Гришки появилось, когда вместе с Адамом они прибыли к его брату Константину, в родовое гнездо фамилии — замок Висневец. Бесспорно, как хорошего обманщика, Григория сложно было чем-то удивить, но на этот раз случившееся здесь превзошло все его ожидания…

— Что скажешь, Юшка? — Адам, Константин и канцлер Лев Сапега обратились к невзрачному лысоватому человеку, внимательно рассматривавшему Григория.

Юшка, ничего не отвечая, подошел к Отрепьеву еще ближе, пристально заглянул ему в лицо, обошел со спины, и только вновь оказавшись к новоявленному царевичу лицом к лицу, наконец заговорил:

— Он! Вот вам крест, что он! — дрожащими руками начал креститься Юшка, или Юрий Петровский. — Хоть и младенец он тогда был, а как сейчас помню — ручонка-то одна другой короче, и бородавка. Под глазиком бородавка была…

Григорий даже удивиться не успел, как Юрий, упав на колени, целовал ему руки и, плача, приговаривал:

— Жив! Жив наш благодетель, Дмитрий Иоаннович! Спасибо, Господи, что сохранил ему жизнь!

Григорий с непроницаемым лицом, какое, по его мнению, должно было быть у истинного государя, взирал на валявшегося в его ногах холопа, в то время как в душе у него все кипело. Кто-то из здесь сидящих заплатил за эти наигранные слезы, а это значило, что из этих трех влиятельных в Польше людей, самое меньшее, одному нужен был Димитрий-Григорий.

Адам, Константин и Лев переглянулись — на их лицах застыло торжественное выражение. Дорога была открыта…

Чем дальше в лес, тем больше дров: Григорий даже не успел осмотреть замок Висневец, как его вновь поторопили в путь. На этот раз Отрепьева под свою опеку брал уже Константин — вместе с ним Григорию предстояло отправиться в замок Самбор к Юрию Мнишек, тестю Вишневецкого…

— Добрый день! — расплылся в широченной улыбке невысокий темноволосый толстячок. — Пан Константин, — обнимая Вишневецкого, он чуть ли не светился от радости, — сколько лет, сколько зим! Негоже так подолгу пропадать. Ну, заходите, заходите гости дорогие, негоже на пороге стоять.

Странно, но этот тучный старичок и добродушный хозяин, самолично встречавший гостей, совсем не производил впечатления значительного и влиятельного человека. А ведь именно он, Юрий Мнишек, был одним из самых значительных и влиятельных людей. Этот пан, сенатор Речи Посполитой, был воеводою сендомирским и старостою львовским, в его управлении были королевские экономии в Самборе…

«Неужто это все еще порог?» — удивленно думал Григорий — ему казалось, что перед этим, миновав рвы и крепостные стены, они с Константином брели по огромным коридорам замка целую вечность.

Несмотря на свое бедняцкое происхождение, Отрепьев успел повидать, как живут знатные вельможи — служил ведь он, правда, еще отроком, и в доме Романовых, и у князя Бориса Черкасского, но Самборский замок поразил Гришку своим размахом.

Местами укрепленный, защищенный рвами и опоясанный толстыми крепостными стенами, замок служил передовым постом против татар и имел военное значение, так что его, скорее, можно было назвать городом. Располагаясь в красивой местности на левом берегу Днестра, он, однако, был также роскошным местопребыванием для королевской четы. Замок состоял из четырех отдельных строений: дворец короля, дворец королевы, палац для гостей, в котором помещалась одна только обширная столовая, и в отдельном здании приемная зала.

Тем не менее их королевские величества редко посещали замок, поэтому Юрий Мнишек свободно располагал всеми этими помещениями, а также их многочисленными службами, окруженными громадными домами, кухнями, сараями, конюшнями и погребами…

То ли все уже было оговорено заранее, то ли у Юрия ни один день не обходился без гостей, только приезд Адама и Григория не был для него неожиданностью. Юрий тут же провел гостей в огромную столовую, и в мгновение ока многочисленная прислуга, словно только их и ждавшая, накрыла богатый стол.

— Ну, Константин, знакомь с гостем, — уже за обедом спохватился Мнишек.

— Царевич Дмитрий, — торжественно объявил Вишневецкий, — чудом оставшийся в живых сын Иоанна…

И пока Константин с воодушевлением рассказывал о том, как его конюх самым чудесным образом оказался сыном царским, лицо Юрия вытягивалось все больше и больше.

— Все может быть, — с сомнением в голосе произнес Мнишек. — Но, к счастью, мы можем это проверить. Есть тут у меня один слуга, Лазаж Вжизевский. Так вот, этот Лазаж любит рассказывать, как он во время осады Пскова в плен Московский попал. Говорит, что в плену этом он царевича видел. Ребенком, конечно, да, с его слов, у царевича приметы есть, так что его и взрослым узнать можно.

— Кшиштоф, — позвал Мнишек слугу, — кликни-ка Вжизевского.

У Гришки сердце в пятки ушло — ни пронзительный взгляд Юрия из-под грозно сдвинутых бровей, ни худое лицо Лазаша, словно только что спасенного от голодной смерти, казалось, не предвещали ничего хорошего.

— Лазаш, — сурово обратился к нему Мнишек, — этот человек говорит, что он спасенный царевич Дмитрий. Сможешь ли ты его опознать?

— Смогу, — просипел Лазаш, и начал подозрительно осматривать Гришку своими выпученными рыбьими глазами, ощупывать руки Отрепьева длинными, отвратительно костлявыми пальцами…

— Царевич, истинный царевич, — второй раз просипел Вжизевский и поклонился Григорию до земли.

У Отрепьева отлегло от сердца, однако радости не было. В замке Константина слуга падал на колена, целовал руки, а здесь едва поклонился. В том, как здесь его признали за царевича, Гришка сразу приметил, что либо придется играть по правилам Мнишека, либо погибнуть позорной смертью как самозванцу…

— Царевич, — почтительно повторил за Вжизевским Мнишек. — Значит, сам Дмитрий Иоаннович стал моим гостем? Такое ведь раз в жизни бывает, — радостно защебетал Юрий и, обращаясь уже к Константину, добавил:

— А ведь этой радостью с другими поделиться нужно, Константин, верно я говорю?

— Пан Юрий всегда говорит верно, — сказав это Гришке, но, надеясь польстить тестю, ответил Константин.

— Значит, нужно устроить пир: пусть люди знают правду. Как только радостная весть разнесется по белу свету, наверняка найдутся еще люди, которые смогут признать царевича, — разъяснил Мнишек. — Вот тогда и видно будет, как лучше поступить. А пока пусть царевич привыкает жить по-царски…

Как выяснилось, пан Юрий и в самом деле не бросал слов на ветер — с первых же дней на новом месте Отрепьеву пришлось познать всю прелесть роскошной жизни. Мнишек ничего не жалел для дорогого гостя — ни дорогих одежд, ни богатых угощений, ни развлечений. Вот только обещанного пира до сих пор не было.

Однако Мнишек вовсе не забыл про свое обещание — время было давно уже намечено, гости созваны. Юрий нарочно откладывал пирушку. Оповещенный о чудесном спасении царевича, он ни на миг не задумывался о том, истинный ли сын Иоаннов к нему приедет или нет. Кем бы он ни был — потомком царского рода или ловким обманщиком, из его более чем удачного появления можно было извлечь огромную выгоду. Так что в хитроумной голове воеводы план действий созрел прямо-таки мгновенно…

— Как ты, Димитрий, не скучаешь? — на пороге новой комнаты Григория наконец появился хозяин замка.

— С таким заботливым хозяином скучать вряд ли придется, — искренне ответил Отрепьев — он и в самом деле был благодарен Юрию за заботу, — но вниманием меня не балуют. — Предоставленный самому себе, последнее время Григорий начал беспокоиться, что о нем просто-напросто забыли.

— Да? — претворился изумленным Юрий. — Значит, я как раз кстати. Хотел тебя на обед позвать. Только ты не отказывайся, — торопливо добавил воевода, заметив, что Отрепьев порывается что-то сказать, — а то сколько уж времени прошло, а на царевича никто еще и не взглянул.

Гришка даже и не собирался отказываться, и вскоре ему впервые предстояло познакомиться с семьей Мнишека. В общем-то, семья сендомирского воеводы была отнюдь не многочисленной: если не считать самого Юрия, она состояла из его жены Ядвиги, двух дочерей и сына Станислава. Старшая дочь, Урсула, не так давно старательными усилиями своего отца стала женой богатого князя Константина Вишневецкого, потому за столом оказалась только младшая дочь. Восемнадцатилетняя Мария была как раз девицей на выданье…

Григорий только взглянул на нее и понял, что пропал. Кусок не шел ему в горло, и ведь ни какой попало кусок! И тем не менее за этим богатым столом, где не было, пожалуй, разве что птичьего молока, Гришка ничего не мог взять в рот. Не в силах скрыть своего восхищения, во все глаза он смотрел на Марию, и никто из Мнишков, казалось, этого не замечал.

Бесспорно, Мария была просто красавицей, но Григорий находил в этой красоте нечто большее. Вне всякого сомнения, этот высокий, как и у отца, лоб, тонкий нос, узкие, будто искусно очерченные губы, грациозно выгнутые брови и огромные продолговатые, словно миндалины, глаза могли принадлежать только королеве.

«Что ж, — подумал Григорий, глядя на прекрасную Марию, — я приму все условия алчных поляков и она станет моей. Хотя бы ради этого стоит стать государем…»

Глава 28

Кто знает, сколько бы дней провел Отрепьев в пустом безделье, наслаждаясь прелестями новой жизни, если бы не увидел Марию: в отличие от всех влюбленных, уносящихся в какие-то неведомые дали, Григорий спустился с небес на землю.

Он чувствовал, что настало время действовать, однако Мнишек по-прежнему ничего не предпринимал. Настаивать же Григорию казалось не только бессмысленным, но и просто опасным. Так что, несмотря на всю роскошь, его окружавшую, на душе у Отрепьева было неспокойно, ой как неспокойно.

Однако именно Мария, которая ввергла Григория в это тягостное ожидание, стала его спасением, причем случилось оно так внезапно, что Отрепьев даже не сразу это понял…

— О чем задумалась, красавица? — обратился Григорий к Марии, которая, погрузившись в свои думы, одна сидела в огромной пустой зале.

— Ой, — вскликнула Мария, нарочно забравшаяся в такие глубины замка, чтобы никто ее не нашел, — как же вы меня напугали!

— Совсем не хотел. Не помешаю? — присаживаясь рядом со своей возлюбленной, спросил Отрепьев.

«Уже помешал», — подумала Мария, однако с любезной улыбкой на устах ответила:

— Вовсе нет.

Размышляла Мария как раз о Григории, и в том, что именно Отрепьев разрушил ход ее мыслей, она увидела знак свыше.

Отец уже давно нашептывал Марии, что не только ее собственное благополучие, но и судьба всей страны находятся в ее руках, но она до сих пор не могла решиться на этот рискованный шаг.

Не по годам рассудительная Мария понимала, что, несмотря на кажущийся успех всего предприятия, оно может закончиться неудачей. Тогда в лучшем случае она окажется до гробовой доски связана с каким-то рыжим без роду и племени, а в худшем позор ляжет не только на ее голову, но и на головы ее близких. Однако и соблазн стать царицей тоже был велик.

«Что ж, — рассудила Мария, — вот все и разрешится. Если сейчас этот человек предложит мне стать его супругой, значит, того хочет Бог».

— Что ты сегодня невеселая такая? — заметив даже сквозь улыбку следы тяжких раздумий, поинтересовался Отрепьев.

— Да так, немного взгрустнулось, вот и все, — отговорилась Мнишек.

— Скажи, Мария, у тебя мечта есть? — неожиданно спросил Григорий.

В опасной близости от своей возлюбленной, глядя в ее пьянящие глаза, Гришка едва сдерживал свою страсть. Нет, так больше не может продолжаться — сейчас он все ей скажет, а там будь что будет.

— Конечно. У всякого человека есть мечта.

— Расскажи мне о своей мечте, Мария, — попросил Отрепьев.

— Нет, не расскажу, — не согласилась Мнишек.

— Почему?

— Не сбудется.

— Тогда хочешь, я расскажу тебе свою?

— А не боишься, может ведь не сбыться?

— Нет. Если ты о ней не узнаешь, то точно не сбудется, — ловя взгляд девушки, пылко ответил Отрепьев. — Раньше я и не надеялся, что когда-то займу по праву принадлежащее мне место. Но теперь, когда это кажется таким возможным, таким близким, я мечтаю о том, чтобы ты, Мария, взошла на трон, чтобы ты стала не только моей царицей.

Отрепьев нежно взял Марию за руку, и, не отрывая взгляда от ее глаз, обратился к ней еще раз:

— Ответь мне сейчас, Мария, хочешь ты стать моей женой или нет. Ведь если у нас с тобой одна мечта, тебе не нужно раздумывать.

Ошарашенная Мария не могла поверить, что это произошло. Либо этот рыжий умеет читать мысли, либо он слишком смел, но и в том, и в другом случае он непременно взойдет на трон…

— Если отец даст согласие на наш брак, то он не будет свершен против моей воли, — согласилась Мария, и в этот миг Григорий про себя благодарил Бога за дарованное ему счастье…

Как только Отрепьев расстался с Марией, он тут же отправился к Юрию. У Гришки дрожали колени, ноги совсем не хотели его слушаться, когда он подходил к Мнишеку: ведь за то, что воевода согласится на брак, не могла поручиться даже его дочь.

— Что-то ты сегодня бледный какой-то, — сразу заметил странное состояние Отрепьева Мнишек, — уж не захворал ли?

— Можно сказать и так, — решил не откладывать разговора Гришка. — Давно я уже захворал, пан Юрий, и мое здравие в ваших руках.

— Неужто? — не понимая пока, о чем идет речь, удивился воевода. — Мой лекарь всегда в твоем распоряжении.

— Благодарю за заботу, только не лекарь мне нужен. Я болен вашей дочерью, и только брак с Марией может меня спасти.

На лице Мнишек появилось удивленно-довольное выражение, но он по-прежнему молчал, по всей видимости, ожидая от Евсеева еще каких-то слов.

— Пан Юрий, я прошу руки вашей дочери. Дадите ли вы согласие на наш брак? — Григорий пронзительно посмотрел на Мнишека.

— Да ты присядь, Димитрий, — издалека начал воевода, — если у нас с тобой такой разговор будет.

Григорий послушно присел, и Мнишек не спеша начал беседу.

— Знаешь, Димитрий, так сразу согласиться на ваш брак я не могу. Нет-нет, — заметив, как побледнел при этих словах Отрепьев, успокоил его Юрий, — никому другому в жены я Марию не отдаю. Но пойми меня правильно, я ведь отец, а какой отец не хочет счастья своему ребенку? Бог не дал нам с Ядвигой сыновей, да и Мария у меня одна осталась — ведь Урсула сама скоро станет матерью. Младшая она у меня, оттого я так за нее переживаю. Разве будет мое сердце за нее спокойно, если она станет твоей женой?

— Да неужто я ей плохим мужем буду? — возмутился Отрепьев. — Разве ж я против ее воли иду? Пан Юрий, ведь вы заботитесь о своей дочери, потому что любите ее. Я ее тоже люблю, так неужто я о ней не позабочусь?

— Эх, Димитрий, так ты меня и не понял. Разве твоя любовь защитит Марию, ежели тебя за самозванца посчитают? Разве сможет Мария с тобой в Россию поехать — ведь ты туда с мечом отправляешься. А ну как ты потерпишь неудачу — кто может ручаться, что твою жену пощадят? До тех пор, пока ты не станешь царем, разве могу я быть уверенным в безопасности моей дочери?

Говоря все это, Юрий беспокойно ходил из угла в угол, размахивая руками, пытаясь придать своим словам как можно больше убедительности.

— Даже если и станет она женой царя, кто поручится, что моя дочь будет счастлива? Ведь она католичка. Сможет ли она свободно исповедовать свою веру? Да и будет ли она полновластной царицей? Ведь иноземка, иноверка…

Мнишек замолчал, многозначительно задумавшись.

— Пан Юрий, скажите откровенно, — поинтересовался Григорий, — сможет ли Мария когда-нибудь стать моей женой? Не случится ли так, что пока я буду добывать престол, вы ей найдете другого мужа? Будете ли дожидаться моего успеха?

— Что ж, скажу откровенно, Димитрий: никого другого я не хочу видеть мужем моей дочери, так что ждать мы будем. Все, что будет в моих силах, я сделаю для того, чтобы ты взошел на Российский престол: очень скоро я представлю тебя королю. Но учти, — совсем другим тоном добавил Юрий, — при всем к тебе моем расположении, как бы я к тебе хорошо ни относился, счастье моей дочери превыше всего. Так что в случае твоего неуспеха моя дочь никогда не станет твоей женой.

Григорий, потупив голову, молчал, словно раздумывая, нужно ли дальше настаивать или стоит попросить руки дочери у более сговорчивого папаши, так что Мнишек испугался.

— Не беспокойся, я верен своему слову, — пытаясь приободрить Отрепьева, мягко сказал воевода. — Конечно, тебе кажется, что я слишком многого от тебя требую, но ведь речь идет о моей дочери, а она мне дороже всего. Подумай над моими словами и готовься ехать в Краков: как бы ты не принял мои слова, свои обещания я сдерживаю.

— Я люблю Марию, — не желая долго раздумывать, ответил Григорий. — Я сам хочу видеть ее царицей, сам хочу, чтобы она была счастлива. А будет счастлива она, буду счастлив и я. Потому, чего бы мне это ни стоило, но я стану Российским самодержцем. Уж будьте в этом уверены.

Глядя на то, как Григорий чуть ли не клялся в любви до гроба его дочери, Мнишек торжествовал: желание выдать дочь замуж за Отрепьева возникло у хитрого воеводы сразу же, как только тесть рассказал ему о новоявленном царевиче. Однако никто не мог поручиться, что именно Мария приглянется этому самому царевичу, и последние дни, прошедшие для Мнишека в тягостных ожиданиях, чуть не свели его с ума.

Зато теперь воевода был полностью вознагражден за свою расчетливость и терпение. Претенденту на российский престол не только приглянулась Мария: он был влюблен, влюблен без ума и, кажется, готов был пойти на что угодно, только бы заполучить Марию.

В общем-то, расчет Мнишека был верен: Отрепьев действительно чуть не потерял рассудок из-за Марии и готов был согласиться со всеми требованиями ее отца. Однако кое в чем сендомирский воевода все-таки просчитался: даже любовь не могла искоренить сидевшей у него в крови хитрости. Намереваясь согласиться со всеми предоставленными ему требованиями, Григорий вовсе не собирался их выполнять…

Глава 29

В то самое время, пока влюбленный Григорий строил планы на будущее, на его менее удачливого друга беды валились одна за другой: мало того, что сломанная рука не давала покоя, так еще и в самом замке черт знает что творилось.

Все началось с того, что уехал Гришка, и положение Ярослава стало довольно странным. Бывший еще совсем недавно конюхом, а потом пусть и высоким, но все-таки слугой, неожиданно для всех он оказался боярским сыном. Кое-кто относился к этому недоверчиво, но основная часть прислуги с этим согласилась — очень многие уже давно заметили, что Ярослав не так прост, как кажется.

Так что теперь, будучи бывшим слугой Адама и в то же время его гостем, Ярослав не чувствовал себя свободно ни с Адамом, ни с его многочисленной прислугой. В общем-то, сам Вишневецкий волновал Евсеева мало. Да оно и понятно — после того, как погорбатишься на кого-то, сложно к нему хорошо относиться.

Беспокоило Ярослав совсем другое: с тех пор, как он упал с этого проклятого коня, и Анну, и Барбару словно подменили. Ладно Анна — та ребенка ждала, оттого и бросалась на Ярослава то со слезами, то с поцелуями. Но вот что происходило с Барбарой, понять было сложно…

— Что-то ты редким гостем у меня стал, Ярослав? — недовольным тоном спросила Кучиньская, зайдя к нему в комнату, словно хозяйка.

Глядя на ее сурово сдвинутые брови, Ярослав подумал, что, должно быть, внешнее сходство Барбары и Елены Авдеевой не случайно. Елена, казавшаяся кроткой овечкой, самым неожиданным образом ему сподлила. Теперь вот Барбара, никогда не ревновавшая Ярослава и не расспрашивавшая ни о чем лишнем, который день пытается ему приказывать. Кто знает, может, у белокурых и голубоглазых в крови привычка скрывать свое истинное лицо?

— Ты что так кричишь, Барбара, я же не глухой, — раздраженно ответил Ярослав.

— А ты чего так злишься?

— А ты чего? Вбежала, как угорелая, без стука, кричит, не поймешь из-за чего. А вдруг бы у меня князь был?

— Значит, правду про тебя говорят, — успокоившись, проговорила Барбара. — Вот значит как.

— Какую такую правду? Что про меня говорят? Ничего не понимаю.

— Когда конюхом был, можно было как угодно и когда угодно приходить, а теперь значит со стуком? Не зря говорят про тебя, что загордился. Раз ты у нас такой важный боярин, что ж ты об этом раньше не говорил?

— А когда я это говорил? Об этом, между прочим, Димитрий Адаму рассказал, — спокойно возразил Ярослав. — Да и не о себе я вовсе беспокоюсь. Между прочим, окажись князь у меня, тебе бы влетело, что без стука врываешься да на гостей князевых голос повышаешь.

Барбара примолкла: Ярослав и в самом деле был прав.

— Ладно тебе, горячая моя, перестань обижаться, — как будто и не было между ними напряженного разговора, ласково сказал Евсеев, целуя Барбару, и Кучиньская мигом позабыла обо всех своих обидах.

Вот только Ярослав долго не смог забыть этого разговора. И вроде бы не со зла так налетела на него Барбара, только слова служанки больно задели Евсеева, разбередив старую рану. Ведь не соврал на этот раз Григорий, ни слова не соврал. Евсеев и вправду был боярским сыном, притом ни какого попало боярина! В том, что фамилию Евсеевых до сих пор помнят в Угличе, Ярослав мог поклясться чем угодно, хотя в Угличе не осталось ни одного их родственника, ни одного однофамильца.

Вновь вспомнился Углич, отец, братья, Елена и шебутной Димка. Казалось бы, столько лет прошло, а все не забывалась обида, не проходила злость, не исчезало желание вновь о себе напомнить, да так, чтобы волосы на голове кое у кого дыбом поднялись!

«Ох, — доберусь я до вас, Салтыки проклятые, вот тогда вы у меня попляшете!» — мрачно подумал Ярослав и, схватив попавшуюся под руки кружку, с силой запустил ее в стену.

Кружка, ударившись о стену, с грохотом рассыпалась на мелкие кусочки, и Ярославу от этого почему-то сразу стало легче.

— Что случилось, Ярослав? — за спиной Евсеева неожиданно послышался женский голос, и он пожалел, что рядом не было другой кружки.

— Ничего, — ответил он спокойно, пряча дрожавшие руки. — Это у тебя, Анна, непременно что-то случается. Ты что, кружек никогда не разбивала?

— Разбивала. Но вот в стены ими никогда не бросалась.

— Так, значит, ты все это время за мной наблюдала? И когда я только вас стучаться научу, — в сердцах проговорил Ярослав.

— Кого это вас? — удивилась Анна. — К тебе еще кто-то входит без стука?

— Ко мне все входят без стука, — сообразив, что проболтался, ответил Евсеев.

— Прислуга ты хотел сказать? — взвилась Анна. — Конечно, ты ж у нас теперь сын боярский, друг царевича. Мог бы мне сразу сказать, что поэтому на служанке жениться не хочешь. Значит, спать с безродной можно, замараться не побоялся?

— Да, я сын боярский! — не сдерживаясь, закричал Ярослав. — Почему меня в этом постоянно упрекают? Да, я не хочу на тебе жениться! Разве я тебе не объяснял, почему? Анна, да будь у этого ребенка другой отец, разве бы он столько сделал бы для вас обоих? Даже если бы и женился, все равно бы столько не сделал.

Анна примолкла — она еще ни разу не видела таким Ярослава.

— Разве тебе плохо живется? — разойдясь, выговаривал ей Ярослав. — Разве княгиня тебя обижает? Ведь из всей женской прислуги, Анна, у тебя лучшее место. Не говори, что оно у тебя и без того было — ведь ты его сто раз могла потерять. Но никогда и ни за что ты его не потеряешь. Теперь у тебя новое жилье, Анна, — продолжал Евсеев. — Оглянись — ведь оно мало чем отличается от моей комнаты. Да будь ты даже женой Стовойского, ты бы так не жила! Чем же ты недовольна?

На миг в комнате воцарилось молчание: растерянная Анна никак не могла ответить Ярославу, чем же она все-таки недовольна.

— Кажется, я знаю, чем она недовольна, — словно ядовитая змея, угрожающе зашипела Барбара, с растрепанными волосами влетевшая в комнату.

Ярослав побледнел: сотни раз ждал он этого мига, сотни раз, будучи в объятиях одной, ожидал, что вот-вот зайдет другая. Сколько раз они неминуемо должны были столкнуться, но этого все не происходило. И вот теперь, когда Ярославу, чтобы из всего этого выпутаться, оставалось только выздороветь, к тому же когда Барбара никак, ну просто никак не должна была здесь появиться, это случилось.

— Сволочь! — подойдя вплотную к Ярославу, закричала Барбара. — Вот оно, значит, что! Вот, значит, почему к тебе без стука не входить! Так, значит, ты нам обоим все это время голову морочил! Ловкий обманщик!

— Знаешь, Анна, — резко разворачиваясь к ошарашенной Зелинской, продолжала Барбара, — почему он на тебе не хочет жениться? Потому что все это время, признаваясь в любви тебе, он клялся в любви и мне. Почему ты так и не сказала, что он — отец твоего ребенка? Если бы я это знала раньше…

— Ярослав? Это правда? — не веря своим ушам, проговорила Анна.

— Правда, правда! Не веришь? Видишь, он молчит, указывая на присмиревшего Ярослава, усмехнулась Кучиньская. — Прелесть моя, говорил? Солнышком называл? Вижу, что называл, — заметив, как побледнела Анна, торжествующе ответила Кучиньская.

— Скажи, Барбара, вы давно… — Анна запнулась.

— Давно, Анна. Думаю, этот подлец не стал еще отцом…

Что же дальше сказала Барбара, Ярослав не услышал — ее остальные слова потонули в крике разгневанной Анны:

— Паршивец! А еще боярский сын! Отродье ты бесово, а не боярский сын! Теперь мне ясно, о чем вы со Стовойским тогда толковали. Он, наверное, видел, как Барбара от тебя уходила, — верещала Зелинская. — Вот, значит, какие у тебя делишки были, а я-то, дура, и в самом деле верила, что Ян тебе поручения давал.

Анна метнула странный взгляд на Барбару, Барбара ответила ей тем же, и не успел Евсеев оглянуться, как обе разгневанные женщины налетели на него с кулаками, повалили на пол и стали изо всех сил его хлестать. Начали руками, потом схватили какую-то тряпку…

Ярослав, помня, что Анна беременна, боялся навредить ребенку и потому поначалу не сопротивлялся. Однако злоба женщин все нарастала и нарастала; Бог знает, чем бы все это могло кончиться, и вскоре Евсеев не выдержал. «Черт с вами, склочные бабы», — подумал он и с силой отшвырнул налетевшую на него Барбару.

Кучиньская, отлетев до самой двери, с грохотом плюхнулась на пол, а испуганная Анна так и не рискнула подойти к Ярославу. Евсеев тем временем быстро поднялся, и теперь уже Анне с Барбарой предстояло выслушать его гневную речь.

— Думали, я так и буду терпеть? Привыкли, что я добренький, — отряхиваясь, прогремел Ярослав. — Что вы на меня налетели, словно на дикого зверя? Разве я вас силой заставлял со мною быть? Разве вы сами того не хотели? Неужто вам плохо со мною было? Разве я не старался для вас обеих? Анна, тебе я это только что говорил. А ты, Барбара, разве забыла о моей помощи? Ведь до сих пор ты свою госпожу в глаза не видела, а теперь ты у нее на хорошем счету. Разве не так?

Обе служанки, ни разу не видевшие Ярослава в такой ярости, в ужасе молчали.

— И с чего это я обманщик? Анна, я ведь тебе говорил, что нет у меня жены, так Барбара мне не жена. Барбара, — поворачиваясь к другой женщине, допытывался Евсеев, — а ты разве спрашивала, есть ли у меня другая? Ни разу. Так в чем вы теперь меня вините?

— Что ж, — внезапно перестав горячиться, продолжал Ярослав, — наверное, так даже лучше. Не цените вы мою заботу, и не надо. Чтобы даже ноги вашей на моем пороге не было, слышите? — угрожающе приказал Ярослав. — Никогда.

Ни Анна, ни Барбара так ничего и не смогли ответить обидчику; громко хлопнув дверью, Ярослав стремительно ушел, и его торопливые шаги еще долго гулким эхом отдавались в ушах обеих женщин.

Глава 30

Старания князей Вишневецких и Мнишека не прошли даром: слух о том, что царевич жив, разлетелся мигом. Выжидать больше было незачем — через два дня после разговора Мнишека и Григория о Марии Юрий сообщил Отрепьеву о том, что пора отправляться в Краков — искать поддержки у польского короля.

Как возникло такое внезапное решение, Гришка мог только догадываться, на самом же деле все было очень просто. Пока сендомирский воевода старательно пытался свести свою дочь с новоявленным царевичем, Вишневецкие обивали пороги Сигизмунда в надежде, что король примет самое живое участие в этом деле. И его королевское высочество соблаговолил взглянуть на царского отпрыска.

Григорий отправился в дорогу вместе с Константином Вишневецким и Мнишеком в тот же день и, как казалось, без приготовлений — просто напросто к этому дню Юрий был готов уже давно. Так что в конце марта, после мучительного переезда по разбитым весенним дорогам, Отрепьев наконец прибыл в польскую столицу.

Тем не менее прежде, чем отправить Григория пред ясны очи Сигизмунда, сендомирский воевода решил повременить. Встреча могла не принести требуемого результата: двое из самых влиятельных государственных людей в стране — Ян Замойский и Ян Карл Ходкевич — убеждали короля не вмешиваться в это дело. Григорию, а следовательно, Мнишеку и Вишневецким предстояло добиться расположения сенаторов.

Юрию не пришлось долго раздумывать над тем, как этого добиться, и почти сразу же по прибытии в столицу пан Мнишек устроил пир для тех из своих сотоварищей по сенату, которые были тогда в Кракове…

С детства ждал Григорий тех дней, когда он будет жить в богатстве и роскоши, а когда возник план выдать себя за Димитрия, сомнений в том, что именно так и будет, у него уже не было. Но впервые Отрепьев почувствовал это не в замке Адама и не в замке Константина, и даже не в Самборе, наслаждаясь всеми благами гостеприимного хозяина. Только собираясь на пир, созванный Мнишеком, Григорий первый раз ощутил себя царевичем.

В богатой, воистину достойной царского сына одежде, удачно скрывавшей недостатки стана, окруженный ставшей теперь многочисленной свитой, в которой было много знатных московских людей, входил он в огромную залу под пытливыми взглядами польских вельмож.

Среди присутствующих воцарилось молчание, а потом легкий, едва слышный шепот, словно шелест листьев на ветру, пронесся по зале.

— Вроде бы неказист, но поступь царская!

— Верно, не сказать, что красавец, но какой взгляд — жгучий, огненный, — переговаривались паны — в том, что перед ними находится истинный царевич, никто не сомневался.

Прислуга проворно подносила блюда, разливала лучшие венгерские вина, а меж тем Мнишек со всем радушием гостеприимного хозяина представлял гостям Отрепьева. У Григория от обилия лиц, каждому из которых приходилось уделить внимание, вскоре начало пестрить в глазах, закружилась голова, и он прекрасно осознавал, что из всех здесь собравшихся позже с великим трудом вспомнит разве что нескольких.

Пожалуй, только одно лицо Отрепьев не мог бы забыть никогда: среди гостей Мнишека был папский нунций Рангони. И дело было не в том, что его черная сутана резко выделялась на фоне ярких одежд вельмож, и даже не в том, что все здесь присутствующие относились к нему с большим уважением. За этими резкими чертами: пронзительными черными глазами, крючковатым, словно у хищной птицы, носом, узким подбородком чувствовалась сила, сила и мощь приводящего в трепет ордена иезуитов.

На этом пиру Григорию не удалось переговорить с Рангони, но то ли по внимательным взглядам, которые время от времени бросал на Отрепьева нунций, то ли повинуясь собственному чутью, но Григорий решил, что нунций непременно ему поможет…

Приметив этого человека, Отрепьев тем не менее расточал все свое обаяние направо и налево, Мнишек не упускал замолвить словечко о том, что доводы в пользу претендента все множатся, а гости тем временем пировали.

Однако, несмотря на все старания Мнишека и обаяние Григория, который, вне всякого сомнения, произвел на присутствующих должное впечатление, доводы воеводы не достигли намеченной цели — гости не обнаружили особого расположения присоединиться к этому делу…

— Эх, и устал же я сегодня, — присаживаясь после пира рядом с Отрепьевым, пожаловался ему Юрий. — Малого наши с тобой старания стоили — сенат нас не поддержит. Сейм, вероятнее всего, — с сожалением произнес Мнишек, — тоже.

— Да уж… грустно вздохнул Гришка — он думал о том, что не видать ему теперь Марины, как своих ушей.

— Ничего, не переживай, — приободрил Отрепьева Мнишек, будет и на нашей улице праздник. Не так плохи наши дела, Димитрий, как это кажется.

Григорий вопросительно посмотрел на Юрия, и воевода, заметив взгляд Отрепьева, оглянувшись, тихонько ему прошептал:

— Что ж, пусть сенат не соглашается, пусть сейм нас не поддержит, но, в конце концов, последнее слово всегда говорит король.

— Но ведь король не может не считаться с их мнением? — недоверчиво спросил Гришка.

— Верно. Из-за них он не сможет открыто нас поддержать, но ведь не это главное. Для успеха нашего дела достаточно будет и тайного содействия короля.

— Но как мы заручимся этой тайной поддержкой? Одного нашего голоса может быть недостаточно…

— Ха, — усмехнулся Юрий, — голос может быть и не один.

— Нас еще кто-то поддержит?

— Думаю, да. Но это зависит от тебя, — загадочно проговорил Мнишек.

— Кто?

— Знаешь, Димитрий, — резко прекратил разговор Юрий, — на сегодня с тебя хватит. Давай-ка лучше отдохнем — завтра нам предстоит трудный день…

Григорий прикусил губу — спорить с воеводой было бесполезно…

****

Тому, что так давно должно было случиться и произошло только сейчас, спустя день, Евсеев был благодарен Богу. И почему он до сих пор не мог решиться на то, чтобы послать куда подальше всех склочных служанок? «Как же, наверное, легко живется Стовойскому без баб», — завистливо думал Ярослав, вовремя вспомнив про эконома.

Если раньше он просто не мог обойтись ни без Анны, ни без Барбары, то теперь он был почти счастлив, освободившись от их назойливого внимания. «Никогда, никогда в жизни не женюсь, — сам себе поклялся Ярослав, — и даже никогда не буду встречаться ни с одной женщиной дольше двух недель». Обида на то, что две каких-то служанки отколотили его чуть ли не до синяков, никак не проходила.

Как же наивен был Ярослав, думая, что это он бросил обоих служанок! Самого интересного он просто-напросто не знал — Анна и Барбара вовсе не просто так оставили Евсеева в покое. После того, как Ярыш, громко хлопнув дверью, в злосчастный день покинул своих зазнобушек, в его комнате был еще один гость.

— Что, голубушки, допрыгались, — со злобной усмешкой открывая дверь, проговорил Стовойский. — Вы чего это руки распустили на больного человека? Да еще и на Адамова гостя!

Анна и Барбара, притихнув, в ужасе смотрели на Яна, не зная, что же ему ответить.

— Молчите? Хорошо, значит, осознаете всю тяжесть содеянного, — свирепствовал Ян. — Так вот, теперь уже я говорю вам обоим: оставьте Ярослава в покое! Он больше не будет вас защищать. Так что одного моего слова, уж поверьте, будет достаточно, чтобы вас вышвырнули на улицу, как паршивых собачат…

Яростные слова Стовойского не пролетели мимо ушей служанок, и потому Ярослав мог теперь вздохнуть с облегчением. Адама в замке все это время тоже не было — с тех пор, как он повез Григория к своему брату, он так и не возвращался. Так что Ярославу ничего не оставалось делать, как есть, спать и выздоравливать.

Поправка Евсеева пошла на удивление быстро, так что порой самому Ярославу казалось, будто не все здесь чисто. Казалось, только вчера он полетел с коня, а рука уже почти не болела — скоро, совсем скоро можно будет ехать к Гришке. Вот только где он, как он, узнать было нельзя. «Скорей бы Адам приехал», — то и дело думал Ярослав, но от этого ничего не прояснялось.

Так, пока Григорий каждый божий день не мог уснуть от мучивших его дум, опасений и сомнений, для Ярыша в праздном безделье пролетали день за днем…

— Князь едет, князь едет! — казалось, по всем углам замка был слышен радостный голос Януша.

Ярослав удивился: почему он сам так ждал этого дня, было понятно, но почему Януш так радуется, было просто странно. Однако как только в воротах появился конь Вишневецкого, вопрос Евсеева тут же забылся — собственные думы отодвинули все остальное на второй план.

— День добрый, князь, — даже не подойдя, а подбежав к Адаму, — поприветствовал Ярослав Вишневецкого. — Новости добрые?

— Да как сказать, — уклончиво ответил Адам, и Ярослав похолодел.

— Гришка жив? Здоров? — испугался Евсеев.

— Здоров твой Григорий, здоров, — смеясь, заверил Ярослава князь. — В замке все расскажу, — слезая с коня, добавил он.

— Как твоя рука? — на ходу бросил Адам. — Она тебе скоро понадобится.

— Да она и так мне не помешала бы, — догадавшись, что вести хорошие, на этот раз рассмеялся уже Ярослав.

Князь, только повидавшись с женой, велел подать обед к нему в кабинет и пригласить Ярослава. Голодный с дороги, Адам, нисколько не смущаясь, пытался одновременно что-то жевать и говорить, оттого весь его рассказ изобиловал причмокиваниями, приплямкиваниями, а то и вовсе становился непонятным и прерывался до тех пор, пока пережевываемая пища не позволяла зазвучать словам.

— …Так что все пока у нашего Гришки получается, — заканчивал рассказ Вишневецкий. — Осталось только добиться поддержки короля.

— А он поддержит? Сенат против, сейм тоже, Замойский и Ходкевич будут упираться, — тягостно размышлял Ярослав.

— Должен. Мнишеку не в первый раз уговаривать Сигизмунда, — мерзко ухмыляясь, ответил Адам.

— А если все-таки нет?

— Тогда все зависит только от самого Гришки, тьфу, от Димитрия, — осекся Вишневецкий, — никак не могу привыкнуть. — Есть еще иезуиты, но я не ручаюсь, что твой друг примет их условия, — с сомнением в голосе проговорил князь.

— Какие условия?

— Католичество. Во всей Руси, — пытливо глядя в глаза Ярославу, ответил Адам, стараясь по виду Евсеева угадать, решится ли на это Отрепьев.

— Фи-у, — не удержавшись, присвистнул Ярослав. — Вот уж не знаю, решится ли на это Григорий. Да если он сейчас примет католичество, тогда ему точно не видать российского престола.

— Ну, тогда у него не будет сильной поддержки в лице иезуитов, — разводя руками, ответил Вишневецкий. — А о том, что Гришка католик, до самого последнего момента никто может и не узнать.

— Ну а нам-то что делать? — раздражаясь, спросил Ярослав. — Сидеть и гадать, как он поступит?

— Вот сидеть-то как раз и не надо, — наконец закончив трапезу, заключил Адам. — Что бы там Гришка не набедокурил, нам в любом случае следует отправляться в Самбор. Если у Григория что-то выйдет, все действия начнутся оттуда. Вот только позволит ли тебе рука помогать Отрепьеву?

— Думаю, что позволит, — решительно ответил Евсеев. — Сперва нам нужно будет доехать, да и неизвестно, сколько времени у Григория уйдет на то, чтобы добиться расположения короля. Думаю, к тому моменту я и забуду, что когда-то ломал руку.

— Дай Бог, чтобы так оно и было, Ярослав, — хлопая по плечу бывшего конюха, закончил разговор князь. — Отдохну я с дороги, пожалуй, да через денек или два, я еще не решил, выедем.

Сказано — сделано, и как князь и обещал, через два дня Евсеев с Адамом отправились в Самбор.

Сон долго не шел к Отрепьеву, и первая половина ночи для Гришки прошла в тягостных раздумьях — кто же все-таки станет его новым покровителем? Был ли этот будущий помощник на пиру или Григорий еще ни разу его не видел? Что он потребует за свою поддержку? Вопросов было больше, чем ответов.

«Эх, жаль, что со мной нет Ярослава», — угрюмо подумал Отрепьев. Никто не понимал его так хорошо, как Евсеев, вот и сейчас Гришке не хватало его вечных усмешек и заразительного смеха. Или, в конце концов, просто пары одобрительных слов…

Вопреки обещаниям воеводы, следующий день прошел для Григория в бездействии, и Отрепьев уж начал было подумывать, что никакого пособника у Мнишека нет. Всем его опасениям пришел конец только на следующее утро, когда слуги разбудили мнимого царевича ни свет ни заря, сообщив, что пан Юрий срочно хочет с ним поговорить.

Разговор с воеводой оказался краток.

— Его величество пожелал тебя видеть, так что готовься — к полудню мы должны быть во дворце, — сразу же сообщил Григорию Мнишек. — Однако прежде, чем ты предстанешь перед королем, у тебя будет еще одна встреча.

— С кем?

— С папским нунцием Рангони, — ответил Юрий, и Отрепьев лишний раз порадовался, как же точно у него работает чутье.

— Я уже говорил, что все зависит только от тебя. Думаю, — напутственно продолжал воевода, — ты примешь верное решение. Но помни, Григорий, что счастье моей дочери находится в твоих руках.

А дальше Григорию казалось, что все происходит с ним во сне. Опять его мучительно готовили напоказ: желая, чтобы он выглядел достойно высокому положению царского отпрыска, одевали то в одно, то в другое, то и дело заставляя пройтись, озабоченно оглядывали с ног до головы. Вновь собиралась свита, собственная свита, подобострастно относившаяся к нему, словно к истинному сыну Иоаннову.

Когда Отрепьев был готов, вместе с отцом прекрасной Марии он немедля направился к нунцию. Как выяснилось, претендента на российский престол ждал здесь пышный обед — Рангони было, что сказать Григорию…

— Наконец-то, — искоса поглядев на Мнишека, низким, чуть хрипловатым голосом проговорил Рангони, — могу я один на один переговорить с царским отпрыском.

— Что ж, не буду вам мешать, — с явной неохотой подчинился воевода, тем не менее улыбаясь нунцию, и, уходя, шепнул Отрепьеву:

— Помни, что судьба Марии в твоих руках.

— Пути Господни неисповедимы, — приглашая Григория за стол, елейно проговорил Рангони, что совсем не вязалось с его грозным обликом. — Кто бы мог подумать, что царский отпрыск окажется в таком бедствии?

В зале воцарилась тишина: Рангони с глубокомысленным видом молчал, Отрепьев, ожидая от нунция условий, тоже не решался заговорить первым.

— Но все в руках Божьих, и в силах Господа и наших восстановить справедливость, — хитро взглянул на Гришку Рангони, и Отрепьеву на душе стало легче — вот теперь он узнавал в нунции хищника.

— Я благословлю тебя, Димитрий, — продолжал Рангони, — и тогда Господь будет хранить тебя, а король поддержит. Но я могу благословить только католика, — в голосе нунция появились стальные нотки. — Для успеха в своем деле, Димитрий, тебе необходимо принять католическую веру. За себя и за державу… — казалось, вопрос застыл в сдвинутых бровях Рангони.

— Я приму истинную веру, — решительно ответил Григорий, — веру, с которой восторжествует справедливость.

Рангони не стал надолго откладывать принятое мнимым царевичем решение, и сию же минуту папский нунций и Отрепьев заключили договор: Гришка письменно обязался за себя и за Россию пристать к латинской церкви, а Рангони быть его ходатаем не только в Польше и Риме, но и во всей Европе.

Отрепьев именем царевича Димитрия, сына Иоаннова, подписал бумагу, и вслед за этим вместе с Рангони Отрепьев отправился во дворец. Теплый прием короля был ему обеспечен…

Гришкино сердце билось сильнее, чем всегда: вот оно, долгожданное счастье, вот она, последняя черта, которая отделяла его от давней, еще детской мечты. Осталось получить только поддержку короля, а дальше…

Дальше, пожалуй, как раз все и начиналось. Российский трон не был пуст — его прочно, словно там и был рожден, занимал Борис Годунов, и никто не мог поручиться, что Григорию удастся его не то что занять, но хотя бы пошатнуть. Впереди предстояло тяжкое дело — нужно было убедить людей, что ты и есть истинный царевич, собрать войско, двинуться на Москву. И это войско непременно должно было победить. Только тогда его мечта действительно могла стать явью.

Но Гришке дальнейшее казалось гораздо проще — сейчас, когда он только и мог, что соглашаться на все условия поляков, было намного сложней. Ведь позже, когда самыми разнообразными ухищрениями он выторгует себе поддержку — деньги и людей, все будет зависеть только от него. А там, где решения принимал он сам, Отрепьеву редко приходилось проигрывать.

Тем более что у него есть просто золотой помощник — Ярослав. Конечно, у него нет денег и власти польских магнатов, зато — а в этом Григорий был уверен — его слова будет достаточно, чтобы под знамена спасенного царевича обратилось целое войско сорвиголов…

— Его величество просит вас к себе, — открывая двери в кабинет Сигизмунда, доложил Отрепьеву королевский секретарь.

— Благослови тебя Бог, — перекрестив Гришку, напутствовал его Рангони, — иди.

Григорий послушно вошел в кабинет. «Неужто и я, когда стану царем, буду выглядеть таким надменно-важным?» — целуя руку Сигизмунда, не вовремя подумал Григорий. Несмотря на любезную улыбку, с которой Сигизмунд стоя встретил своего гостя, Отрепьев сразу же почувствовал ту громадную пропасть, которая отделяла его от королевской особы.

— Расскажи мне свою историю, Димитрий, — усаживаясь сам и приглашая сесть Григория, попросил Сигизмунд.

Король улыбался, король спрашивал, и, значит, было время действовать. Гришка, изо всех сил стараясь выглядеть правдивым, рассказал ему свою историю.

Сигизмунд слушал, не перебивая и не задавая вопросов, и его лицо было, скорее, доброжелательным и заинтересованным, чем равнодушным или недоверчивым.

— Государь! — обратился Отрепьев к Сигизмунду в конце своей речи, — Вспомни, что ты сам родился в узах и спасен единственно Провидением. Державный изгнанник просит у тебя сожаления и помощи.

В ту же минуту королевский секретарь подал Гришке знак, чтобы тот вышел в другую комнату, и в дверях краем глаза Отрепьев успел заметить, что следующий разговор у Сигизмунда будет с Рангони.

В комнате, куда прошел Отрепьев, его уже поджидал Мнишек, толпилась многочисленная свита, и все взгляды, казалось, говорили одно: «Ну что? Ну как?» Гришке же до всего этого, казалось, не было дела — он знал, что сейчас его снова позовут, и тогда его судьба будет решена.

И, правда, не успел никто задать ни одного вопроса предполагаемому царевичу, как его снова позвали. Но на этот раз Гришка, положив руку на сердце, пытался убедить Сигизмунда не столько словами, сколько своим смиренным видом.

Король, взглянув на Отрепьева, улыбнулся и с веселым видом ему сказал:

— Мы, выслушав и рассмотрев все ваши свидетельства, несомненно, видим в вас Иоаннова сына, и в доказательство нашего искреннего благоволения определяем вам ежегодно сорок тысяч злотых на содержание и всякие издержки. Сверх того, вы вольны сноситься с нашими панами и пользоваться их усердным вспоможением. Да поможет вам Бог, московский князь Димитрий!

Обрадованный таким поворотом дел, Григорий не мог вымолвить ни слова, в то время как нунций сдержанно благодарил Сигизмунда.

Эта победа на первый взгляд казалась сомнительной: Сигизмунд вовсе не по доброте душевной поддержал Отрепьева. За свою помощь мнимый царевич должен был заплатить весьма обременительными обязательствами. Ему пришлось согласиться с тем, чтобы отдать Польше половину земли Смоленской и часть Северской; заключить вечный союз между обоими государствами; разрешить свободный въезд иезуитов в Московию, дозволить строить католические церкви, и, наконец, обещал помочь королю вернуть шведский престол.

Но рука Отрепьева даже не дрогнула, когда ему пришлось подписать бумагу, закрепляющую этот договор, — Григорий ни на миг не сомневался в том, что в случае успеха своего предприятия он ни за что не выполнит эти обещания. Зато деньги были самые настоящие, не обещанные и не в будущем: злотыми, здесь и сейчас.

Едва Григорий отложил перо, как Рангони тут же засуетился, давая понять, что царевичу делать здесь больше нечего.

Король получил от претендента то, что хотел — теперь была очередь нунция, и Рангони немедля повез Отрепьева в дом сендомирского воеводы.

— Это пан Станислав Ленчиньский, — по пути представил Рангони Отрепьеву невысокого, худощавого человека, вся наружность которого была ничем не примечательна. Казалось, отвернись от него, и ни за что не вспомнишь, как же он все-таки выглядел. Запоминалось только одно — яркие, как у Яна Стовойского, голубые глаза.

— Так вот, Димитрий, — продолжал нунций, — сегодня, ближе к вечеру, за тобой заедет Станислав. Тебе предстоит принять истинную веру, но сделаем мы это тайно — на Руси могут и не поддержать царевича-католика.

Вечером того же дня, как и было договорено, неприметный Ленчиньский посетил краковское обиталище Мнишека. Вышедшего к нему навстречу человека, закрывающего лицо, Станислав поначалу и не узнал, так не похож был статный царевич на простолюдина в бледном рубище.

Отправились пешими, благо, что было недалеко, и всю дорогу провели в молчании — Станислав, боясь нарушить торжественность момента, Отрепьев — тяготясь происходящим.

Действие свершилось в доме краковских иезуитов. Там было темно, душно и тесно — в ожидании будущего российского самодержца собралась целая толпа. С приходом Григория перешептывания прекратились и в комнате повисла гробовая тишина.

«Ну и рожи, — подумал Гришка, внимательно осматривая всех здесь находившихся, — один другого краше. И кому же из них мне исповедоваться? Нет, не этому, — глядя в широкое, плоское лицо одного из них, подумал Григорий, — и не этому, — переводя взгляд на другого, высокого и светловолосого, никак не мог выбрать Отрепьев. — Ему, — решил Гришка, заметив в углу приятного молодого человека, который из всех собравшихся только и мог вызвать симпатию».

Молодой иезуит, по всей видимости, не ожидавший такой чести, явно смутился, но отказываться даже не пытался, решив, что раз уж его выбрал царский отпрыск, значит, на то воля Божья. И Григорий удалился на исповедь…

Иезуиты изумились такому выбору, но возражать никто не посмел. Гришка же, решив посмеяться над всем происходящим, нарочно выбрал Александра себе в духовники, решив, что очень многие, ожидавшие стать участниками великого действа, будут разочарованы. К тому же молодой, а следовательно, неопытный духовник вряд ли заметит искусную Гришкину ложь.

Да, Отрепьев вовсе не проникся словами нунция и отнюдь не мечтал воссоединиться с католической церковью. К этому Григория принуждали обстоятельства, потому во время таинства он внутренне усмехался над надеждами иезуитов с его помощью подчинить Риму все незримые страны Востока.

Да, Григорий просто-напросто внутренне смеялся, и когда Александр отпускал ему все грехи, и когда принимал тело Христово с миропомазанием от римского нунция… Смеялся, сохраняя раболепный вид…

— Димитрий, — ты должен самолично возвестить Папу, — в конце действа отдавая Отрепьеву перо и бумагу, сообщил ему Рангони.

Чем сильнее Григория утомляло все происходившее, тем более смиренно он себя вел. Внутри у Григория уже давно все кипело, однако, приняв у нунция перо, скрепя сердце, отрепьев писал. Будто издеваясь над самим собой, в нем он называл себя «самой жалкой овечкой», «покорным слугою» Его Святейшества, отрекался от «заблуждения греков», признавал непорочность догматов «истинной Церкви», и, наконец, целовал ноги Его Святейшества, как ноги «самого Христа», и исповедовал полную покорность и подчинение «верховному пастырю и отцу всего христианства»…

«Знать, ничто и никогда не вытравит из меня тяжких монашеских лет», — думал Григорий, поражаясь, откуда в нем только берутся эти елейные слова. Ведь даже шальное казачество не смогло заслонить в его душе черной монашеской рясы…

Письмо Клименту VII было последним испытанием Отрепьева в Кракове — самое тяжелое было уже позади, врата отворялись все шире и шире. Там, за ними, — тернистая дорога, путь, пройдя который, он получит в награду царскую корону…

Стоя у закрытой двери, Григорий мучительно размышлял, словно витязь на распутье. Там, за ней, его ждет воевода, который рано или поздно, с теми или иными условиями, но согласится отдать Отрепьеву в жены прекрасную Марину, как ласково называл ее Гришка, но этот же человек ввергнет его в страшную, кровавую войну. Никто не знает, чем она кончится ни для него, ни для пошедших за ним людей, ни для самой России.

Но можно было и не открывать эту дверь. Можно было развернуться, и вот так, в рубище, с именем Христа на устах отправиться бродить по белу свету, надеясь на доброту людей. Казалось, целая вечность предстала в этот краткий миг пред лицом Григория…

— В Самбор! — рванув дверь на себя, даже не подумал, а внутренне прокричал Отрепьев. И вечность сжалась до размеров темной комнатки, освещенной только одной свечой…

Глава 32

— Ярыш! Подлец ты эдакий! Ну, слава Богу, — радостно прокричал Отрепьев, спрыгивая с коня. — Жив, здоров? — все еще не веря, что наконец свиделся с Евсеевым, расчувствовался мнимый царевич.

— Уж кто подлец, так это ты, Гришка, — возразил Ярослав, обрадованный не меньше Отрепьева. — А важный-то какой стал, — оглядывая друга с ног до головы, — заметил Евсеев. — Все ладненько?

— Лучше и не придумаешь, — понижая голос до едва слышного шепота, ответил Григорий. — Один на один все расскажу, — заметив, что к ним уже приближались люди, — добавил Отрепьев.

— Димитрий Иоаннович, — пожалуйте в замок, — громко сказал Евсеев, так что подходившие это слышали. И тихо добавил:

— Чего мы, в самом деле, у конюшни стоим, ведь давно уже не конюхи?

— Что верно, то верно, — сказал Григорий, и оба товарища, дружно смеясь, направились к замку.

Встреча с другом не надолго успокоила Отрепьева — как только Гришка ступил королевскую часть замка, его неудержимо потянуло к Марии. Григорий чувствовал перед другом некоторую неловкость за свое чувство, и сознаваться в том, что он без памяти влюблен в дочь воеводы, ему вовсе не хотелось. Так что, обещая Ярышу рассказать все один на один, он делал это не только из соображений осторожности.

Однако ни повидаться с Мариночкой, как он ласково называл свою возлюбленную, ни остаться наедине с самим собой Отрепьеву удалось не сразу — свита, прислуга, беседы, обеды… И кто бы мог подумать, что, еще не получив короны, придется тяготиться царским образом жизни!

«Что ж, раз ко мне уже относятся, как к царю, то и вести я себя должен, как царь», — пришел к выводу Гришка. Задумав сегодня же разрешить все свои сомнения, он отправился в кабинет Мнишека, настойчиво желая с ним переговорить насчет Марии.

— Что ж, Димитрий, — выслушав пылкую речь Отрепьева, заявил Юрий, — похожий разговор у нас уже был, и от слов своих я отказываться не собираюсь. Давай говорить начистоту.

— Согласен, — заторопился Григорий.

— Мария станет твоей женой, но не раньше, чем ты станешь царем. Чтобы это смогло случиться, я сделал все, что мог, и ты сам видел, что это немало. Теперь твоя очередь…

На этот раз Мнишек не хитрил. Напротив, уже ни о чем не беспокоясь и не скрываясь, он торговался, торговался как базарная баба, стараясь как можно дороже продать свою дочь. Влюбленному Григорию ничего не оставалось, как только принять эту цену.

Условия и впрямь были грабительскими: торжественной клятвой скрепив свои обязательства, Григорий письменно обещал следующее.

Выдать на руки сендомирскому воеводе тотчас же по вступлении на престол миллион злотых на приданное Марине и на уплату старых и предстоящих впереди долговых обязательств ее отца.

Поднести невесте приличествующую ей часть драгоценностей и столового серебра из тех сокровищ, которые хранятся в Кремле.

Отправить к польскому королю посольство с целью испросить согласие Его Величества на предполагаемый брак.

Отдать будущей царице в полное владение Великий Новгород и Псков. Марина должна получить в них все права верховной власти и право строить католические храмы, монастыри и школы; она сохранит этот удел и в том случае, если останется бездетной. Дочь воеводы может свободно исповедовать католическую веру. Кроме того, в том случае, если претендент не достигнет престола, Марина имеет полное право отвергнуть брачный союз или отложить его осуществление на другое время.

Григорий, не видя перед собой иного выхода, подписал бумагу. Но даже любовь к Марие еще не значила, что Отрепьев выполнит свои обязательства…

В конце дня, сославшись на усталость и пожелав отдохнуть, новоявленный царевич наконец-то смог остаться один. На самом же деле, как только его оставили в покое, Отрепьев опрометью помчался к Ярославу.

— Ярыш, у тебя никого нет? — открыв дверь, первым делом спросил Григорий.

— Слава Богу, — облегченно вздохнул Евсеев, — я тебя насилу дождался. — Конечно же, никого.

— Рассказывай, Ярыш, как у тебя?

— Да мне-то что рассказывать, ведь я не при делах был, — начал отпираться Ярослав, желая поскорее услышать подробности — вкратце он уже успел понять, что Отрепьев получил поддержку Сигизмунда.

Однако об этом говорилось шепотом и только среди нескольких лиц, так что Ярослав не столько услышал, сколько догадался и ощутил это каким-то внутренним чутьем.

— Хотя, если хорошенько подумать, кое-что все-таки есть, — спохватился Евсеев. — Адам сейчас локти кусает — как-никак, но царевич его сокровище, а теперь вот оно ускользает из его рук. Боюсь, что скоро вся эта троица — Мнишек и Вишневецкие, передерутся из-за тебя.

— Не передерутся, — заверил друга Отрепьев. — Скажу откровенно: в этом деле хлопотал больше всего Мнишек, так что Адаму с Константином придется смириться с тем, что происходит.

— А ты ручаешься, что они примирятся?

— Куда они денутся! Как-никак, Вишневецкие братья, а Мнишек тесть Константина. Да и все равно им с этого перепадет, так что они не будут в обиде.

— И как много им перепадет? — Взволнованно спросил Ярослав. — На что купилась вся эта братия?

— Ярослав, здесь точно никого нет?

— Я тебя что, обманывал когда, что ли?

Гришка, не обращая внимания на слова Ярослав, тихонько выглянул за дверь, затем закрыл ее на щеколду, и только потом шепотом рассказал, какой же ценой была куплена Сигизмундова помощь.

— …И это еще не все, — поведав наконец и о том, как же он принял католичество, продолжал Гришка. — У меня только что был разговор с Мнишеком. Ему тоже пришлось кое-что пообещать…

Ярослав слушал Отрепьева не перебивая, с круглыми от удивления глазами, и решился ответить Григорию, только когда тот, беспокойно заерзав на стуле, наконец прервал свой долгий рассказ.

— Знаешь, что, Гришка, ты, конечно, волен поступать, как тебе того хочется, но скажу сразу: что-то перестала мне нравиться эта затея, — недовольно сообщил Евсеев. — То, что ты всю казну на этих поляков выпотрошишь, это еще полбеды, но какой же из тебя царь выйдет, коли ты направо и налево земли раздавать будешь?

— Вот так да! Не ожидал от тебя, Ярослав! Да неужто ты и впрямь думаешь, что я все обещанное выполнить собираюсь? — возмутился Григорий.

Ярослав недоуменно примолк: то, что данное слово можно не сдержать, никак не укладывалось у него в голове.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — прервал размышления Ярослава Гришка. — О том, что если что-то обещаешь, то это во что бы то ни стало нужно сделать, тем более, когда бумага подписана. А вот я возьму и не сделаю. И что тогда? Конец света настанет? Мир перевернется? Скажи? — повышая голос, разошелся Отрепьев.

— Да тысячи людей не сдерживают своего слова, так почему я должен его сдержать? — беспокойно ходя из угла в угол, продолжал Григорий. — Если уж на то пошло, план мой с самого начала был ложью. Так почему же, до сих пор руководствуясь обманом, я должен внезапно стать праведником?

— Что ж, — внезапно перестал горячиться Отрепьев, — если я стану царем, то непременно спрошу у тебя совета, стоит мне сдержать слово или нет.

— Да ты чего так распетушился-то? — вопросом ответил Ярослав на всю эту пылкую речь Отрепьева. — С чего ты взял, что я заставляю тебя выполнять все требования поляков? Но ведь ты подписал бумаги, так что поляки потом смогут тебя прижать. Кто знает, чем это может обернуться? Тревожно мне, Григорий, вот и все. Нехорошо на душе как-то.

Внезапно Евсеев ощутил легкое покалывание в пальцах левой руки и, не задумываясь, поднял ладонь. Словно подтверждая мрачные предчувствия Ярослава, злополучный перстенек, будто налившись кровью, горел ровным алым пламенем.

— Ты чего, Ярыш? — заметив, что Ярослав, словно окаменев, с бледным лицом уставился на собственную руку.

— Ты видишь, Григорий? — странным голосом обратился Евсеев к другу, протягивая ему руку.

— Что, Ярослав, все еще болит? — участливо спросил Отрепьев, подумав, что Евсеев еще не оправился после падения.

— Болит, Григорий, болит, — в очередной раз убедившись, что никто, кроме него самого, не замечает удивительных свойств перстенька, вздохнул Ярослав. — Душа у меня болит…

Глава 33

С тех пор, как Отрепьев с Мнишеком вернулись из Кракова с поддержкой короля, Самборский замок преобразился. Слух о чудесном спасении царевича, облетев всю Польшу, распространялся с быстротой молнии и за ее пределами, охватил Украину, будоражил умы и сердца россиян, и именно он заставлял самых разных людей со всех сторон света стекаться в замок.

Одни верили в то, что Отрепьев и есть истинный сын Иоанна, другие, надеясь на смуту, просто-напросто решили поживиться, а третьи, как в свое время Евсеев, шли в Самбор от безысходности. Кто-то, не имея за душой ни гроша, приходил пешим, кто-то приезжал конным, во всеоружии…

Так или иначе, всех этих людей связывало одно — надежда. Надежда на то, что явление Димитрия, истинного ли, мнимого ли — все равно, но что-то изменит в их судьбах.

Их ожидания и в самом деле были не напрасны: ни мнимый царевич, ни его покровители, ни Ярослав, в конце концов, не желали медлить — теперь у самозванца было все необходимое, чтобы попытаться отнять у Годунова корону.

Однако после того как первая радость самозванца и его свиты прошла, стало ясно, что набранное войско все же слишком мало и слабо для такого важного дела — необходимы были еще союзники — более сильные и многочисленные.

В общем-то, главным образом Отрепьев рассчитывал на казаков: их огромное буйное племя как нельзя больше подходило для этой цели. В том, что казаки примкнут к рядам мнимого царевича, сомнений не было…

Хмурым сентябрьским утром в кабинет Мнишека было созвано пять человек. Точнее, четыре — Отрепьев, бывший зачинателем этой встречи, пришел сюда сам. Ярослава, зашедшего из этих пяти последним, изумило прежде всего то, как серьезны были их лица — ни тени улыбки даже у обычно озорного Григория.

— …Донские казаки должны составить основную силу нашего войска, — с жесткостью в голосе говорил Григорий Свирскому — высокому, плотного сложения человеку с огромной головой. — Огромнейшая часть казаков была казнена Годуновым за разбои, так что мы с легкостью заручимся их поддержкой.

— Сия грамота, — протягивая бумагу Свирскому, сообщил Отрепьев, — призывает их встать под знамена сына Иоаннова, которому они присягали в верности.

— Отправляя тебя с сим важным поручением, — смягчаясь, продолжал Гришка, вверяю тебе не только свою судьбу, но и будущее счастье тысяч людей. Посему надеюсь на рвение и радение в нашем деле, которое не останется без благодарности. Пока же пан Мнишек выдаст вам все необходимое…

«А ведь Гришка и вправду рожден для того, чтобы царствовать», — подумал Ярослав, глядя на то, с какой серьезностью Отрепьев отдает распоряжения.

Тем временем, пока Свирский толковал с Мнишеком, Отрепьев уже обратился к другому стоявшему здесь человеку — остерскому старосте Ратомскому:

— Вам же, Михайло, предстоит другая задача. Весть о моем спасении, вне всяких сомнений, достигла уже и пределов России. Однако прежде нам предстоит пройти через Украину — нам нужно найти там сторонников.

— Держи, Михайло, — и, старосте протягивая грамоту, приказывал Григорий. — Текст сей бумаги предстоит донести до народа, подкидывая людям такие же грамоты в городах, селах, и на дорогах. В остальном действуй на свое усмотрение…

И уже второй из присутствующих получал от Мнишека злотые — наступала очередь Ярослава получать приказания. Однако Гришка дождался, когда в комнате останутся только Евсеев и Мнишек.

— Ярыш, — тихим голосом сказал Отрепьев, — мне вовсе не хочется с тобой расставаться…

Григорий молчал, то ли не решаясь что-то сказать, то ли ожидая, что Ярослав сам начнет разговор.

— Гри… — осекся Евсеев, — Димитрий, ты ведь знаешь, что я держу слово и не забыл о своем обещании. Я тоже вместе с остальными отправлюсь с поручением. Моя задача — поднять запорожских казаков, не так ли?

— Да, Ярослав, ты давал мне такое обещание, но сейчас в этом нет необходимости. Вместо тебя может поехать любой другой — казаки все равно поднимутся.

— Почему ты так уверен?

— Вчера мне доложили, что Запорожье в волнении — думаю, они только и ждут, что нашего гонца.

— Тогда в чем дело — лучше и быстрее, чем я, вряд ли кто справится с этой задачей, — настаивал Ярослав.

— Что ж, раз ты так решил, пусть будет по-твоему, — согласился Отрепьев. — Но я не настаиваю.

— Нет, Гришка, я должен это сделать, — твердо ответил Евсеев. — Даже не столько для тебя, сколько для себя.

— Что ж, тогда, скорее всего, встретимся под Киевом, — смирился с решением друга Григорий. — Пошлешь гонцов, известишь, что и как. Войско, какое будет, тем временем уже выступит. Предполагается, что там соединимся и с донскими казаками, и с запорожскими.

— Думаю, ждать придется не долго, — заметил Ярослав.

— Да Бог…

Сборы Евсеева были короткими — Ярослав твердо знал, куда отправляется и что ему предстоит. Единственное, что его смущало, так это попутчики и помощники — почти всех из них он даже видел впервые. Однако других взять было просто неоткуда, и уже в полдень Отрепьев и Евсеев простились…

Вскоре Отрепьеву предстояла еще одна разлука — теперь уже с Мариной. На этот раз Юрий Мнишек, до сих пор столь зорко охранявший свою дочь от пылкого Григория, сделал исключение — оставил Марию наедине с Гришкой.

— Мариночка, ты будешь по мне скучать? — с дрожью в голосе спросил Гришка.

— Конечно, Дмитрий, — грустно ответила Марина, и ее слова казались искренними.

День за днем, шаг за шагом, достойная дочь своего отца, Марина училась великому искусству притворства и обмана. Впрочем, в ее словах все же была доля правды. Теперь, когда Григорий получил поддержку короля и имел под своим началом целое войско, юная Мнишек нисколько не сомневалась в том, что он станет царем. Мечтая о том, что она станет царицей столь огромного государства, Мария и вправду будет скучать по Гришке — как, сами того не замечая, ощущают необходимость друг в друге одинаково порочные люди.

— Можно, я поцелую тебя на прощание?

Мария боязливо покосилась на дверь, но все же кивнула головой, и Гришка впился в Марию жарким, долгим поцелуем. Несмотря на свою молодость, много о чем Марина судила верно. Она понимала, что, невзирая на все теперешние слова о любви, став царем, Григорий может быстро найти себе другую. Значит, нужно не дать о себе забыть…

— Молись за меня, Мариночка, — с сожалением оторвавшись от своей возлюбленной, попросил Отрепьев, — и тогда царская корона будет моим свадебным подарком…

Простившись с Мариной, под Глинянами, в первых числах сентября, Отрепьев произвел осмотр своему войску. Ополчение и впрямь было многочисленным: под знамена Димитрия становилось около десяти тысяч человек, и войско постоянно увеличивалось непрерывным потоком добровольцев. Кроме того, Григорий сильно рассчитывал и на казаков, которые, по расчетам, должны были присоединиться к его войску в Киеве. Беспокойство вызывало только одно — огромную часть его ополчения составляли люди без устройства и оружия.

Главным предводителем этого похода стал сам Отрепьев, сопровождаемый двумя иезуитами, Станислав Мнишек, сын сендомирского воеводы, Дворжицкий, Фредро и Неборский; каждый из них имел свою собственную дружину и хоругвь.

Выступая в поход, Отрепьев старался как можно скорей перебраться на ту сторону Днепра. Точнее, такую мысль подсказывали Григорию его сторонники. Именно здесь, в пограничных юго-западных областях, в этом волнующемся обществе, было какое-то лихорадочное ожидание. Московские перебежчики манили царевича надеждой, что по ту сторону реки его встретят солью и хлебом.

Именно по этой причине, оставляя обычный путь польских нашествий на Москву по прямой линии через Оршу, Смоленск и Вязьму, Григорий выбрал базой своих действий укрепленные города Северской земли. Через Фастов и Васильков он медленно двигался к Днепру.

Однако не все было так гладко, как казалось. Хотя войско шло беспрепятственно, Отрепьеву спокойно спать не пришлось. Именно в этих краях были владения князя Януша Острожского, который еще более чем Замойский, был враждебно настроен по отношению к этому походу…

— Димитрий Иоаннович, — обращаясь к Отрепьеву, доложил Неборский — сутулый человек, высоким ростом которого, казалось, тяготился даже его конь, — за нами в пяти верстах следуют два отряда.

— Острожского?

— Да.

— Многочисленные?

— Нет, но это не какие-то нищие бродяги. Это настоящие воины…

— И давно они за нами следуют?

— Точно неизвестно. По всей видимости, полдня.

— Приближаются? — озабоченно спросил Григорий.

— Кажется, нет. Просто следуют за нами.

— Что ж, пока ничего не предпринимать, — после краткого раздумья решил Гришка. — О малейшем их приближении сообщать мне незамедлительно…

Так, в постоянной тревоге, прошло несколько дней, и отряды Острожского не прекращали преследование. Но страхи оказались напрасными — вскоре Отрепьеву донесли, что Острожский остановился. По всей видимости, он не собирался мешать мнимому царевичу.

Однако не успели пройти одни тревоги, как на сердце у Отрепьева вновь стало неспокойно — войска приближались к Киеву. Как их встретит этот город? Признает ли власть Димитрия? Соединится ли здесь Гришка с отрядами донских казаков? Встретится ли с Ярославом, в конце концов?

Впереди, ужасая своей неизвестностью, ждал древний город…

Глава 34

— Стой? Кто идет? — еще издали прокричал Ярославу всадник, ехавший впереди небольшого отряда.

Вообще-то вопрос казался более чем дерзким — по численности спутники Ярослава превосходили едущий им навстречу отряд почти втрое. Однако Ярослав знал, что это не пустое бахвальство, потому, не на миг не задумываясь, приказал остановиться.

— Казак казака видит издалека, — вспоминая когда-то бытовавшую в войске Герасима поговорку, сказал Ярослав.

Едущие навстречу мгновенно остановились, и к Евсееву со спутниками стал приближаться только один всадник, очевидно, глава отряда. Ярослав тоже стал потихоньку подъезжать, и оба главаря встретились где-то посередине между своими отрядами.

Долго в полнейшей тишине осматривали друг друга оба всадника, ничего не говоря, только щурясь, вглядывались в глаза, пока в один голос, тихо, не сказали друг другу:

— Ярослав?

— Данило?

Спустя мгновенье оба отряда увидели нечто странное: с радостными криками их предводители обнимались, не слезая с коней.

— Бог мой! Неужто ты жив? — удивлялся Наливайко. — А ведь мы думали, что тебе не повезло.

— Повезло, Данило, еще как повезло! Если бы так всю жизнь везло!

— Да я смотрю, ты и так не бедствуешь, — заметил Наливайко. — И одет ты не как холоп, и конь у тебя добрый…

— Что верно, то верно, — не стал отпираться Ярослав, — да ты лучше скажи, наши-то как? Герасим, Даниленко, Ванька Туров…

— Ведь в тот день, Ярослав, как ты пропал, Евангелик тоже погиб, — тяжко вздохнув, сообщил Наливайко. — И Ванька Туров. Тяжелый был день…

— Да уж, — в ответ вздохнул Евсеев, и некоторое время, почтив память Герасима, оба предводителя молчали.

— И кто теперь за атамана? — выйдя из оцепенения, спросил Ярослав.

— Угадай с одного раза, — предложил Данило.

— Ну, поздравляю, языкастый, — протягивая руку, улыбнулся Евсеев. — Не подводи казаков.

— Спасибо на добром слове!

— Анатолий-то жив?

— Жив! — рассмеялся Данило. — Его сам черт не берет.

— А здесь кто-нибудь из прежних есть? — кивая в сторону отряда, спросил Евсеев.

— Есть, а как же! Алехин, Лучько, Василь Зараев… начал было перебирать Наливайко. — Да чего мы стоим! Пошли лучше, сам посмотришь.

Ярослав покосился на свой отряд.

— Кличь своих, — сразу же понял намек Данило, и тут же махнул рукой своему отряду:

— Сюда, ребятки!

Оба отряда начали медленно приближаться.

— А ведь это Ярыш Евсеев, — обращаясь к своим подчиненным, сказал Наливайко, и в тот же момент среди всадников раздались радостные крики…

Ярослав и сам не подозревал, что встреча с прежним, пугающим прошлым так его порадует. Еще добрых полчаса, позабыв о своих новых подчиненных, Ярослав обнимался с прежними товарищами, расспрашивал их о разном, рассказывал о себе и, пока не прошла радость, так и не вспомнил о дожидавшемся отряде.

— Что, Ярослав, гостем-то будешь? — наконец придя в себя, поинтересовался Наливайко.

— Конечно, — согласился Евсеев. — За тем и приехал.

— Неужто?

— Попозже расскажу.

— Поворачивай к стану, — приказал Данило казакам, и оба отряда наконец тронулись.

Весть о явлении Димитрия уже успела достичь ушей и Наливайко, и находившихся под его началом казаков, но каково же было удивление Данилы, когда он узнал, что новоявленным царевичем был не кто иной, как Гришка Отрепьев.

— Так чего же он молчал! — ни на миг не усомнившись в басне Евсеева, удивился атаман. — Может, тогда и не надо было бы к полякам-то за помощью отправляться.

— Так ведь он и не хотел открываться, — пытаясь объяснить, как и что произошло, — говорил Евсеев. — И, по большому счету, не столько Григорий, сколько сами поляки затеяли это дело. Но даже если бы Гришка сам захотел открыться, все равно нужна была чья-то помощь, нужны были деньги. В общем-то, потому я и прибыл, что сейчас у Димитрия есть поддержка и деньги, но не хватает войска…

На то, чтобы принять участие в походе, Наливайко согласился быстро и даже ни с кем не посоветовавшись:

— Даниленко тебя тоже поддержит, я в этом уверен, а будет его слово, будет и согласие всех остальных.

Теперь предстояло сообщить свое решение всем остальным, и вскоре был созван совет. Как и предсказывал Наливайко, возражений не было ни у кого. Было, конечно, недоумение, удивление, но казаки дружно поддержали эту идею. Собственно, Ярослав и не сомневался в ином исходе этого дела, и оно оказалось самой легкой частью намеченного. Запорожье было большим, и для успеха всего дела нужно было добиться поддержки как можно большей части казачества.

К счастью, Ярославу повезло и на этот раз: Наливайко, сославшись на то, что он хорошо знает Запорожье вообще и кое-кого из других атаманов, с радостью согласился ему помочь.

— С эдаким отрядом ты далеко не уйдешь, — говорил Данило, имея в виду спутников Ярослава. — Это хорошо, что ты на меня первого нарвался, а ведь будь на моем месте кто-то другой, кто знает, чем бы дело закончилось. И, уж извини, Ярослав, твой отряд вряд ли вызовет расположение у других запорожцев.

Ярослав возражать не стал, а только порадовался такому обороту дела. Сразу же после совета казаки начали готовиться к походу, и с первыми лучами следующего дня войско двинулось, собираясь по пути призвать на свою сторону и других атаманов…

В стане атамана Никиты Нехведько случился переполох. Словно в разоренном муравейнике, туда-сюда носились озабоченные казаки. Кто-то страшно бранился, кто-то чистил сабли, кто-то седлал коней… Однако все то и дело спрашивали одно и то же — вернулись ли гонцы, не слышно ли новостей?

Впрочем, беспокойство подчиненных Нехведько было вполне понятным — рано утром казакам стало известно, что к ним движется другое казачье войско, и судя по его числу и грозному виду бойцов, настроено оно было далеко не дружелюбно.

Вскоре на взмыленных лошадях с ног до головы в пыли в стан примчались два казака, немедля прошли к атаману и тут же беготня прекратилась. Стан погрузился в молчание. Стан ждал.

— Что стало известно? — сурово спросил Нехведько вошедших к нему гонцов.

— Войско от нас уже в двух часах езды, — сообщил атаману один из гонцов, Алексей Пархоменко.

— Они быстро движутся, — обеспокоенно заметил Никита. — Чье это войско, известно?

— Нет, мы не стали приближаться слишком близко, но все же кое-что успели узнать. Войско казачье, движется с запада, но в его составе есть небольшой отряд, который, судя по виду, составляют ляхи.

— Ляхи? — удивился Нехведько.

— Притом богатые ляхи, — сообщил Алексей.

— Странно это, очень странно, — заметил Никита, и, обратившись к другому гонцу, сказал:

— Прикажи войску быть в полной готовности, но первыми ничего не предпринимать. Посмотрим, с чем они к нам придут.

Слова атамана немедля облетели все войско, и к тому моменту, когда на горизонте появилось чужое ополчение, казаки Нехведько были во всеоружии. Атаман занял надлежащее ему место во главе войска и в тягостном ожидании казаки готовились встретить возможных противников.

Нехведько и его казаки наконец замерли — огромное войско приблизилось настолько, что можно было ожидать нападения. Но нет, предводитель чужаков подал знак, и воины остановились. К войску Нехведько атаман подъезжал один, последний сделал то же самое, и вскоре в предводителе столь долгое время беспокоившего его войска Никита без труда узнал Данилу Наливайко. Он был одним из грозных Запорожских атаманов, с которым у Никиты не так давно завязались неплохие, можно даже сказать, дружественные отношения, так что он с облегчением вздохнул.

— Здорово, Никита, — без тени воинственности обратился к атаману Наливайко.

— Здорово, Данило, — ожидая, что же будет дальше, не стал ничего спрашивать другой атаман.

— Никак, у тебя войско в поход собралось? — сразу же перешел к делу Наливайко. — Далеко ли?

— Не хотели мы к походу готовиться, — сознался Нехведько, — да пришлось. Откуда мне было знать, что за войско ко мне движется и с чем. Да ты и до сих пор не сказал, с чем ко мне пожаловал…

— Ну, раз твое войско все равно в поход готово, почему бы к нам не присоединиться? На днях ко мне в войско прибыл гонец, — начал объяснять Данило. — Он сообщил нам о том, что сын Иоаннов, царевич Дмитрий, чудом остался жив и вот теперь зовет нас под свои знамена. Вот потому-то я и собрался в поход, что дал гонцу согласие. А каково будет твое слово?

— Нужно спросить войско, — не ожидая такого предложения, поосторожничал Никита, — да рассказать ему, что и как. Гонец-то здесь?

— А как же, — заторопился Наливайко. — Вот давай он сейчас и обратится к твоему войску, расскажет, что и как, согласия спросит?

— Может, Данило, у тебя лучше получится? — несколько смутившись, предложил Нехведько.

— Это почему? — удивился Данило.

— Так ведь твой гонец наверняка среди казаков человек новый, может с ними и не найти общего языка.

— Да кто ж тебе это сказал?

— Знаем мы, — хитро ответил Никита, — что у вас целый отряд ляхов.

— Отряд и вправду есть, хорошо работаете, — рассмеялся Наливайко, — да только Евсеев не лях вовсе.

— Евсеев… — задумался Нехведько. В этой фамилии было что-то знакомое.

— Ярослава почти мальчонкой еще покойный Герасим в казаки привел, так что не переживай, с казаками он сможет поладить, — заверил атамана Данило.

— Что ж, быть по-твоему, — согласился Никита. — Зови своего Ярослава, будем совет держать.

У Евсеева от ужаса по спине проползла дрожь. Сейчас ему предстояло убедить пойти за собой столь огромное войско, десятой части которого он даже не мог заглянуть в глаза.

Однако это испытание Ярослав выдержал с честью. Казакам, измученным тяжким ожиданием, внутренне уже приготовившимся к встрече с врагом, было почти что все равно, с кем сражаться, тем более, что этот поход сулил так много. После пламенной речи Евсеева казаки бурно поддержали его предложение, и, повинуясь своим атаманам, оба войска смешались.

«Так держать, — подумал Ярослав, — только так!» — Запорожье только начиналось.

Глава 35

До Киева оставался всего день пути, и мало-помалу Отрепьев начал переживать. Именно сегодня ему предстояло узнать об успехе или неуспехе своего дела, ведь под Киевом было условлено встретиться с подкреплением. От того, поддержат ли его казаки или нет, зависело очень многое. Проходил час за часом, солнце поднималось все выше и выше, а впереди — никаких следов войска…

Именно тогда, когда у Григория была уже твердая уверенность, что под Киевом он вряд ли получит поддержку, свернув на боковую дорогу, Отрепьев заметил следы. Следы, которые могли принадлежать только многочисленному конному отряду, и у Гришки отлегло от сердца. Отрепьев приказал прибавить шагу, и вскоре войско мнимого Димитрия наконец встретило подмогу. Огромнейшая рать, общей численностью около пяти тысяч человек, с нетерпением поджидала Гришку.

— Да здравствует Димитрий Иоаннович!

— Слава царевичу!

— Долой Бориса! — летели со всех сторон радостные возгласы.

Кто-то кричал, кто-то кидал вверх шапки, кто-то оглашал воздух выстрелами вверх…

«Вот оно, что значит быть царем!» — подумал Гришка, глядя на все это волнующееся перед ним людское море, и сам не заметил, откуда у него только взялись силы на то, чтобы держать перед этой ратью речь. Наверное, в этот миг Отрепьев и вправду верил в то, что говорил, так самозабвенно звучала его речь, так пламенно и искренне лились его слова…

Вскоре после того, как утихли первые восторги, Отрепьеву наконец удалось встретиться с Ратомским и Свирским. Ратомский сообщил, что донские казаки с радостью приняли его предложение, так что теперь чуть более двух тысяч человек, лихих сорвиголов, примкнули к его войску. Свирский также порадовал Григория — примерно остальные три тысячи вольницы были приведены им.

Радость Григория омрачало только одно — среди всего этого войска почему-то не было Ярослава, а ведь его задача казалась самой легкой…

— Почему мрачны, Димитрий Иоаннович? — обратился к Гришке Неборский. — Что-то оказалось не так?

— Угадал, — грустно ответил Отрепьев.

— Рать маленькая оказалась?

— Почти угадал, — усмехнулся Григорий. — Да, я и вправду посылал еще одного гонца — поднять запорожских казаков. Да не столько за рать я беспокоюсь, сколько за гонца…

— А-а-а, — протянул Неборский, — так вот куда Евсеев пропал, а я-то все голову ломал. Думаю, куда он мог деться? Да понапрасну печалитесь — везет Евсееву, уж и не знаю, почему, но чертовски везет, так что зря переживаете. Да и до Киева есть еще время…

Не успел Неборский сказать это, как, подъехав поближе к Отрепьеву, юный Мнишек сообщил:

— Гонец говорит, что впереди нас ожидает отряд. Кажется, казаки…

— Ну, что я говорил! — перебил его Неборский.

— Прибавить шагу, — радостно приказал Отрепьев. — Это наш отряд.

Отряд и впрямь оказался нашим — как только к нему приблизилось войско мнимого Димитрия, толпа радостно его поприветствовала, и Отрепьев вновь обратился к воинам с речью, сам меж тем думая, что где-то здесь на него сейчас смотрят люди, которым он когда-то подчинялся. А вот теперь они подчиняются ему…

— Эх, Ярослав, вечно же ты озоруешь, — радостно приветствуя друга, говорил ему Отрепьев. — Я уж было начал беспокоиться.

— О чем? Да до города еще ехать и ехать, а мы ведь близ Киева договорились встретиться.

— Ну Ярыш! Изо всего выкрутиться можешь, — рассмеялся Григорий. — Из наших-то народ есть?

— Кое-кто есть, но не так много. Герасим погиб… — и Ярослав начал рассказывать Гришке все казацкие новости…

К полудню впереди показались зубчатые стены Киева, но Отрепьев уже не переживал — на это просто не было сил. Уже отболело, отзамирало, уже давно ушло в пятки и вернулось обратно его дерзкое сердце, так что порой Гришке казалось, что его у него больше нет.

Зато юный Мнишек, Дворжицкий и Неборский, в отличие от своего предводителя, заметно беспокоились. Им никак не давала покоя мысль, как же их примет Киев. Неборский еще больше сутулился, Дворжицкий то и дело крутил ус, а юный Мнишек все время поглядывал на Димитрия, словно ожидая от него поддержки.

Меж тем Киев неумолимо надвигался, и что происходило за его стенами, было неизвестно — город, будто не замечая, что к нему приближается огромнейшая рать, молчал. Город затаился, город выжидал…

Войско, ожидая приказаний Димитрия, остановилось. Развернули знамена, затрубили в трубы…

— На Киев! — приказал Григорий — у него была теперь только одна дорога, только вперед, и обратного пути уже не было.

Войско, повинуясь своему предводителю, решительно двинулось к вратам града, собираясь, если это будет нужно, ломать ворота, лезть на стены, брать город штурмом…

Однако делать этого все же не пришлось — как только рать Отрепьева оказалась у самых стен, ворота отворились. Город встречал самозванца хлебом и солью.

У Отрепьева, въезжавшего по узким улочкам со своей огромной ратью в древний город, просто волосы дыбом становились — и кто бы мог подумать, что его ожидает такой прием. Почти все люди толпились на улицах, радостно кричали, многие плакали с именем Димитрия Иоанновича на устах, и все пытались взглянуть на него, ловили его взгляд, а многие желали бы и прикоснуться, будто рука царевича избавит их от всех невзгод.

У Григория бежали мурашки по коже: неужели все эти люди чествовали его, неужели это перед ним — перед сыном бедного боярина Богдана — падали ниц, ловили его каждый взгляд, каждый жест, каждое слово. Неужели они и вправду верили, что он царевич? Обращаясь ко всем этим людям с пламенной речью, он наслаждался наконец обретенной властью, хотя и не показывал того, но, как ребенок, радовался тому, что его задумка осуществлялась, верил в то, что будет царем…

А в это же самое время находившегося чуть поодаль Ярослава обуревали совсем другие мысли. Казалось бы, все началось с их полупьяного разговора в утлой хибарке, и вся эта затея больше казалась светлой мечтой, с которой просто было легче жить. А что из этого вышло! Неужто он сам, не зная, кто же на самом деле Димитрий, смог бы вот так плакать и радоваться спасению царевича!

Странно, но чем более успешно шли дела Григория, тем все меньше и меньше хотелось Евсееву продолжать начатое дело. Конечно же, променять свое теперешнее положение почти что царского любимца на нищету, отказаться от желаний, которые могли осуществиться только вместе с приобретенными властью и деньгами, и, самое главное, в трудный момент бросить друга он просто не мог.

«Если я доживу до того момента, как Григорий станет царем, сразу же оставлю все это дело, — подумал Евсеев. — Поеду в Углич, разберусь с Салтыками, а там видно будет, что делать».

Хотя и был Ярослав боярским сыном, да не в отца пошел. Другая, вольная, казацкая жизнь не давала ему покоя, внедрилась во все его существо, и вопреки всей тяге к богатству не по душе ему казалась нынешняя доля. Ведь замечал Ярослав подхалимство подчиненных, их продажность и мелочность, видел, как они отчаянно боролись друг с другом, строили козни, плели интриги в надежде на милость будущего государя, а ведь Отрепьеву, чтобы стать царем, еще столько всего предстояло сделать.

Ярослав быстро сообразил, что когда Гришка наденет корону, его окружение превратится просто-напросто в скопище ядовитых змей. А жить в гадюшнике он не собирался…

Несмотря на радушный прием, оставаться долго в Киеве было нельзя — Отрепьев не хотел терять времени даром, и как только войско покинуло город, решено было переходить Днепр.

— Дмитрий Иоаннович! Осмелюсь доложить, — совсем несмело начал Дворжицкий, — Днепр перейти невозможно.

— Что значит невозможно? — удивился Гришка.

— Кто-то угнал все паромы…

Словно туча на солнце в ясный день, на лице Григория появилась тень недовольства.

— Что ж, вали деревья, будем делать паромы, — приказал Отрепьев.

Не успели слова слететь с губ Григория, как многотысячное войско застучало секирами, вырубая деревья во всей округе. Никакие происки редких противников новоявленного Димитрия не могли остановить огромнейшую, полную решимости рать — переправа задержалась только на несколько дней. 13 октября 1605 года Отрепьев раскинул палатки на том берегу.

Глава 36

На левом берегу Днепра Отрепьев разделил войско: послал часть его к Белгороду, а сам шел вверх Десны, вслед за рассыпною дружиной переметчиков, которые служили ему верными путеводителями, зная места и людей. Уже 18 октября войско Отрепьева ступило на русскую землю, и в Шляхетской Слободе Гришке предстояло узнать первую радость на родной земле.

— Димитрий Иоаннович, — радостно сообщил Неборский, — прибыли люди из Моравска. Челом бьют, признают вас за царя, воевод Борисовых привезли…

— Так чего ждете, сюда их ведите, — с наслаждением принял радостную весть Григорий.

С воеводами Отрепьев обошелся более чем мягко — не бранил за верность Борису, жалел об их заблуждении, даровал им свободу и всячески жаловал, так что вскоре не только врата Моравска были открыты — воеводы приглашали Григория стать их гостем.

Совсем скоро слух о том, что Димитрий не только смел и решителен, но великодушен и справедлив, как и полагается быть истинному сыну царскому, со скоростью ветра разнесся по окрестным землям, и его власти стали покоряться и другие города…

Знаменитая столица древних Ольговичей тоже не замедлила последовать примеру Моравска — 26 октября перед войском Григория распахнул свои врата Чернигов. И граждане, и ратники так же встречали царевича хлебом и солью, так же радовались, плакали, выдавали своих воевод.

Вот только на этот раз Григорию долго не пришлось убеждать воевод встать под свои знамена: сопротивляясь поначалу только для вида, они не замедлили присоединиться к самозванцу. Самый главный из них, князь Иван Андреевич Татев, всей своей душою ненавидя Бориса, в первый же час своего плена с рвением поступил на службу к Гришке.

Для Отрепьева это была настоящая радость: ведь теперь ни какой попало люд, но знатные люди переходили на его сторону. Гришке искренне хотелось хоть как-то отметить это событие, тем более что его так старательно уговаривал на это Иван Андреевич: как никак, казна, здесь хранившаяся, была значительною, так не грех ею и попользоваться.

Не устояв под натиском обольщения, желая в полной мере вкусить всю прелесть чудом дарованной власти, Григорий согласился попировать со своими приближенными да с черниговскими воеводами. В итоге решено было ненадолго задержаться в Чернигове — войску все равно была нужна передышка…

То ли потому, что Чернигов был чем-то похож на Углич, то ли потому, что Ярослав просто вновь оказался на родной земле, но Евсееву почему-то было чертовски хорошо. Как же, оказывается, было приятно услышать родную речь — нет, не беседы с Гришкой и не те редкие разговоры, со своими земляками. Просто пройтись по улицам и послушать, чем же живет это город, о чем говорят люди…

А еще хотелось сходить в церковь — в нашу, настоящую: поставить Спасителю свечку, послушать перезвон колоколов…

«Да не помрут без меня», — справедливо решил Евсеев, и в простой одежде, пеший, чтобы никто его попросту не замечал, решил прогуляться по улочкам Чернигова. На душе почему-то было легко и светло, думы становились как-то яснее и радостнее — может быть, на то, что вытворяет сейчас Григорий, есть воля Божья.

Евсеев верно сделал, одевшись как простолюдин, — его и вправду никто не замечал, никто не льстил, не требовал указаний, распоряжений, не пробовал дознаться, истинный ли Гришка царевич, не лез в душу, наконец. Ведь это даже странно, что в городе, полном войска, так тихо и спокойно. Однако кое-что все же выдавало его присутствие — людей на улицах было много, хотя они и не создавали шума.

Ярослав, наслаждаясь мигом, ловя каждое мгновение, одну за одной проходил улицы, разглядывая дома, рассматривая прохожих, ожидая, что вот-вот он повернет, и за углом покажутся золотые маковки какой-нибудь небольшой церквушки…

«Здесь!» — про себя подумал Ярослав, неизвестно почему твердо уверенный в том, что именно за этим поворотом и окажется долгожданная церковь. Казалось, ноги сами несли его быстрей и быстрей, так что за угол он не повернул, а просто-напросто вылетел… И со всего маху в кого-то врезался, по всей видимости, в важного боярина.

От столь резкого удара оба человека кубарем покатились по земле, слетели шапки…

Из обоих упавших Ярославу повезло меньше — он ударился головой, и на миг у него потемнело в глазах, в то время как пострадавший от Евсеева со злобными криками уже поднимался.

— Куда ж ты прешь… — разражаясь громкой бранью, кричал важный человек. — Ты что, холоп паршивый, ходить по земле не умеешь?

И пока Ярослав пытался прийти в себя, огроменный мужик острым сапогом, словно собаку, со всего маху пнул Ярослава. Как ни странно, но этот удар сразу же привел Евсеева в чувство, и он попытался подняться. Не тут-то было — боярин, кажется, вошел во вкус — второй удар пришелся на бедную голову Ярослава, правда, уже плеткой.

— А, сволочь, зашевелился? Я тебя научу ходить! В следующий раз будешь смотреть, кто идет, — приговаривал боярин, посылая на Ярослава удар за ударом.

Евсеев еще раз попытался приподняться, но под градом побоев этого ему так и не удавалось. В конце концов Ярослав понял, что самое правильное будет не сопротивляться, а попытаться пережить эту бурную вспышку гнева, стараясь пострадать от нее как можно меньше. И Ярослав просто-напросто прикрыл голову руками…

Рядом, кажется, уже собиралась толпа, как по раздающимся рядом возгласам догадался Евсеев, и, видимо, это обстоятельство все-таки охладило пыл бьющего.

— То-то же, — сплюнув на землю, наконец опустил плеть боярин.

Ярослав, приподняв одну руку, осторожно взглянул на своего обидчика. Тот, кажется, уже не обращал на Ярослава никакого внимания — кто-то ему уже подавал коня, и проворно вскочив в стремя, боярин удалился на глазах исхлестанного Евсеева.

Ярослав просто трясся от гнева — сколько раз ему приходилось смотреть смерти в глаза, но познавать, что же такое же такое боль и кровь, ему всегда приходилось только в честном бою. С оружием в руках, на равных, а не так, как сейчас — позорно валяясь на земле под взглядами любопытных зевак.

«Только бы еще разок с тобой встретиться, на равных», — подумал Ярослав, и, стараясь подавить гнев, сжал кулаки. В том, что он непременно узнает своего обидчика, Евсеев не сомневался: несмотря на то что Ярослав видел его всего лишь краткий миг, облик этого боярина навсегда врезался в его память.

То, что это был человек сильный, крепкого сложения, Евсеев понял на собственной шкуре, а вот все остальное он рассмотрел. Боярин был высок, светловолос, с тусклыми голубыми глазами, широкими скулами и огромным красноватым носом. Пожалуй, его наружность даже не вызывала бы неприязни, если бы не огромные полные губы, которые портили все лицо…

— Ты жив, соколик? — склонившись над Ярославом, участливо спросила его в общем-то еще молодая, но сильно располневшая баба, и Евсееву от ее мягкого, доброго голоса сразу же стало легче.

— Жив, — утирая рукавом кровь, — сказал Ярослав, а про себя подумал: «А вот не дай бог я его встречу, будет мертв».

— Может, тебе нужно чего? — по-прежнему переживала баба.

— Да мне-то много нужно, — улыбаясь, подмигнул ей Ярослав, — да вот только кто ж мне столько позволит?

— Ну, значит точно живой, — рассмеялась баба, явно принимая словами Евсеева на свой счет. — За что ж он на тебя набросился, как зверь дикий?

— С ног я его сбил, — отряхиваясь, рассказывал Ярослав.

— Спешил небось?

— Спешил, да и сейчас спешу, — спохватившись, ответил Евсеев, собираясь уходить.

— Жаль, — разочарованно проговорила баба — видно, по душе пришелся ей «соколик».

— Скажи мне, ласточка, может знаешь, кто это был?

— Какой ты чудной! — обрадовалась и в то же время удивилась баба. — Неужто Арсения Вересаева не знаешь?

— Нет, не знаю, — искренне ответил Евсеев.

— Да как же Вересаева не знать-то можно? А ведь по глазам вижу, что не врешь. Важный он человек, соколик, очень важный — из первых думских бояр.

— Значит, Арсений Вересаев? — задумчиво переспросил Ярослав. — Ну, спасибо тебе, ласточка, — заметив, что толпившиеся люди уже разошлись, добавил Евсеев.

Поддавшись неожиданно нахлынувшему на него чувству благодарности, он вынул из-за пазухи кошель, и взяв бабу за руки, насыпал ей полную пригоршню монет.

— Чтобы дольше соколика помнила, — ответил он онемевшей от удивления бабе, и отправился в церковь, которая и вправду, как ожидал Ярослав, оказалась за углом.

Глава 37

Откровенно говоря, Ярославу совсем не хотелось идти на пир, устроенный Татевым. «И с чего только Григорий вообще затеял все это дело? — раздраженно думал Ярослав. — Пировать пока еще рано". Однако деваться было некуда — уж очень Гришка просил. Да и нужно было хоть как-то развеять тоску — конь ногу подвернул, Вересаев избил… «Пойду», — в конце концов решил Ярослав.

Иван Андреевич постарался на славу — знать, не впервой ему важных гостей ублажать, потчевать лучшими яствами. Длинный стол просто ломился от изобилия, расторопные слуги ловили каждое слово гостей, поднося то одно блюдо, то другое, вина лились рекой…

Гостей же оказалось больше, чем ожидал Евсеев, в основном это были черниговцы. «Наверное, — думалось Ярославу, глядя на то, с какой радостью пришли все остальные, — мне одному не хотелось на пир».

Как и полагалось, пили за хозяина дома — за Татева, потом за царя, точнее, за царевича, желая ему скорейшей победы и воцарения, потом за войско, за Россию, и по мере того, как опустошались чаша за чашей, разговоры между пирующими становились все громче, споры — все горячей, шутки — все откровеннее.

Вот только на Ярослава вино что-то не действовало. Вроде бы и пил он наравне со всеми, да что-то не становилось ему легче и радостнее. А вскоре стало совсем невмоготу — все кругом хмельные, веселятся, а ему хоть бы что.

Ярослав уж было собирался уйти, как вдруг его внимание совершенно случайно привлек человек, сидевший за левой половиной стола. Светлые волосы, красноватый нос, полные сальные губы. «Ба! Да ведь это Вересаев!» — осенило Ярослава, и в ту минуту все выпитое вино наконец на него подействовало, ударило в голову.

Просто встать и набить Вересаеву морду было нельзя — обижать черниговцев не следовало, подраться с ним в честном бою тоже представлялось затруднительным — ведь не с врагами пировал сейчас Ярослав, но с союзниками Григория.

Однако мысль о мести не давала Евсееву покоя. «Интересно знать, узнает ли меня Арсений или нет? — никак не мог успокоиться Ярослав. — Будь что будет», — в конце концов решил Евсеев, и так, чтобы на это никто нее обратил внимания, стал перебираться к левой половине стола.

Вскоре Ярослав оказался совсем близко, сел рядом с Арсением и начал неспешную беседу с боярином Алексеем Головиным. Несколько раз Евсеев глаза в глаза встретился с пронзительным взглядом Вересаева, однако ни одна черточка не изменилась на его лице, не дрогнула ни одна жилка, и Ярослав понял, что Арсений его не узнал.

Страшная тайная мысль возникла у Евсеева, когда он понял, что Вересаев не догадается об обиде Ярослава. Уж что-что, а мстить он умел лучше всего. «Пусть Арсений тоже будет опозорен!» — злобно подумал Ярослав и принялся за дело, вернувшись на свое место подле Отрепьева.

Меж тем пир во всю продолжался, и Татев, сидящий между Отрепьевым и Евсеевым, набрался уже порядочно. Да, в общем-то, все были хороши…

— Долой Борьку! — кричал Иван Ильич, поднимая чашу.

— Долой! — поддерживая своего воеводу, кричали черниговцы…

Занятые каждый своей чашей, ни сам Иван Ильич, ни гости не заметили, как Евсеев потихоньку срезал у Татева большой золотой крест, болтавшийся даже не на груди, а почти что на животе воеводы.

Вновь пирующие поднимали чаши, и вместе со всеми Евсеев радостно кричал: «Да здравствует царевич Димитрий!», одной рукой в это время подкладывая крест в карман Вересаеву. Теперь оставалось только ждать, когда Татев хватится дорогой вещицы.

Это и вправду случилось быстро. Не успело пройти и получаса, как Отрепьев вдруг обратился к черниговскому воеводе:

— Иван Андреевич, а что это вы без креста? Кажется мне почему-то, что я его сегодня на вас видел.

— Как без креста? — удивился Татев, и быстро сообразив, что креста и в самом деле нет, разбушевался.

— Так ведь был крест, ей-Богу, был, на пир ведь собирался, был! Люди добрые, ведь все видели? — обращаясь к пировавшим, негодовал воевода.

— Был, был крест, — кричали и черниговцы, и воины Отрепьева.

— Видели, — доносилось со всех сторон.

— Выходит, он на пиру пропал, — сделал вывод Отрепьев. — Значит, будем искать.

Воеводы, бояре и окружение Григория дружно откликнулись на этот зов — повставали из-за своих мест, оглядели все кругом: и за столом, и под столом… Креста нигде не было.

— Похоже, крестик-то увели, — подал кто-то идею, когда стало ясно, что все поиски бесполезны.

— Очень может быть, — заметил Отрепьев, — вещица-то ценная. Кто-нибудь выходил?

— Да нет, вроде бы все на месте были, — вспомнил сам Татев.

— Точно? — переспросил Григорий.

— Точно, — подтвердил Ярослав.

— Может, слуги? — подал идею Дворжицкий.

— Нет, слуги не могли, — уверенно сказал Иван Андреевич.

— Из слуг ко мне никто даже близко не подходил. К тому же, это все мои слуги, я им не такие богатства доверял, и до сих пор ни один человек из них меня не обманул.

— Иван Андреевич, ну-ка внимательно вспомните, может, все же кто-то подходил? — еще раз спросил Отрепьев.

Татев задумался, а потом угрюмо ответил:

— До пира и подходили ко мне слуги, и разговаривали, но ведь на пиру меня с крестом видели.

Пирующие загудели, понимая, на что намекал Татев.

— Что ж, — рассудил Григорий, выходит, вор среди нас. Пусть тогда Иван Андреевич всех осмотрит, и чтобы никому это в обиду не было, начнет с меня.

— Неужто я Иоаннова сына осматривать буду? — не мог осмелиться воевода.

— Всех, так всех, — ответил Григорий, и Татеву пришлось подчиниться.

Ярослав был вторым, Дворжицкий — третьим, Неборский — четвертым… Приближалась очередь Вересаева.

— А это что? — вытаскивая из кармана Арсения золотой крест, негодующе вскричал Татев.

Вересаев негодующе смотрел то на святыню, то на воеводу, не понимая, каким же образом крест оказался в его кармане. «Почему он здесь оказался? Как же я до сих пор его не почувствовал?» — удивлялся Арсений, не догадываясь, кто же мог сыграть с ним такую злую шутку.

— Неужто Арсений вор? — недоумевали бояре. — Да ведь у него самого на шее такой же крест, что ж он на чужое-то позарился?

— Ей-богу, не брал я этот крест, спохватившись, начал защищаться Вересаев.

— И в карман ты его не клал? — допытывался Татев.

— Да не клал я его, — только и твердил Арсений, не зная, что же еще сказать в свое оправдание.

— А-а-а, — неожиданно протянул Ярослав, — это как же не клал? Да ведь я сам видел: сперва за пазуху полез, потом в карман. Чего ж тебе за пазухой-то не понравилось?

Больше ничего Ярославу говорить и не пришлось — то ли не любили черниговцы Арсения, то ли недовольны были, что из-за него подверглись досмотру, только со всех сторон полетели злобные выкрики:

— Вор!

— Обманщик!

— Наказать негодяя! — послышалось со стороны Гришкиных воинов — очень многие прекрасно знали, что Ярослав никогда не бросал слов на ветер, а уж если что обещал, то в лепешку разобьется, но сделает.

Татев, не зная, как же поступить с вором, посмотрел на Отрепьева, Гришка — на Евсеева, ожидая услышать от него совет, и Ярослав тихонько шепнул Гришке:

— Выпороть принародно, как сидорову козу, вот потеха будет!

— Выпороть, прямо здесь, — предложил Гришка, и, дружно рассмеявшись, с этой идеей согласились и черниговцы во главе с Татевым, и воины Отрепьева.

Арсений больше ничего не говорил, понимая, что оправдываться просто бесполезно — он уже понял, что кто-то подложил ему свинью. «Кто же?» — напряженно думал Вересаев. Были здесь люди, которые его недолюбливали, но из них никто и никогда на такое бы не решился.

На кого только ни падали подозрения Арсения, но подумать на Ярослава ему и не пришло в голову — он ведь и вправду лазил и за пазуху, и в карман, да только не крест прятать, конечно, так что в том, что друг Димитрия это заметил, не было ничего удивительного. Винить же в подобном злодеянии совершенно незнакомого человека было просто глупо.

Тут же кликнули слуг, те принесли плеть, и Ивану Андреевичу собственноручно предстояло выпороть вора. Рука у Татева была тяжелая, а хмельной он и вовсе был зверь, так что туго пришлось Вересаеву. Один за одним сыпались на него беспощадные удары воеводы под зоркими взглядами пирующих, под их отвратительными насмешками, а то и просто-напросто бранью. И до безумия хотелось разрыдаться — не столько от боли, сколько от обиды…

И не только сам Вересаев — никто из окружающих не мог бы подумать, что Ярослав держит на него зло. Словно не замечая, что происходит, он тихонько сидел в сторонке, но радость словно распирала его изнутри — удалось все-таки отомстить! Удалось! «То-то же, сволочь, — подумал Ярослав, — получай заслуженное!»

Евсеев потер с насаждением руки и замер — ослепительно-алым пламенем, так, что жгло глаза, полыхал на его руке перстенек, словно живая, металась в нем какая-то искорка, будто в глубинах камня ей было тесно.

Взгляд Евсеева сам по себе замер на перстеньке, и внезапно ему стало дурно. Чудилось Ярославу, что неведомая рать ополчается против него, и все другие заботы на миг потонули в волне нахлынувших на него дурных предчувствий…

Глава 38

Вдоволь попировав, разделив казну между своими воинами и взяв из крепости 12 пушек, Отрепьев наконец покинул Чернигов. Теперь он спешил к Новгороду-Северскому, надеясь, что и в дальнейшем он не встретит сопротивления. И, действительно, на берегах Десны, Свины и Снова обошлось без кровопролития, здесь он встретил только коленопреклонение народа да радостные возгласы: «Да здравствует государь наш, Димитрий!» Однако из Новгорода вестей не было — жители не высылали ни гонцов, ни грамот, ни связанных воевод. Отрепьеву становилось тревожно…

Как это уже не раз случалось с другими городами, к Новгороду подходили на рассвете, 11 ноября.

На душе у Ярослава было муторно: чувствовал, что не добрый прием ждет войско в этом городе. Серые, неприветливые крепостные стены, хмурые лица своих же казаков, неизвестность… А ведь поход, можно сказать, только начинался. Во всяком случае, до сих пор действия войска Отрепьева скорее напоминали парадное шествие, нежели бунт против царя, захват власти. И вот теперь, кажется, впервые, приходилось брать в руки оружие. Ярослав тяжко вздохнул — начинается…

«Эх, — как только войско приблизилось к городу, поразился Ярослав, что предчувствия его не обманули, — будет Гришка жив, надолго запомнит Новгород!» Не хлебом-солью, но ядрами и пулями приветствовали их новгородцы.

— Отойти на безопасное расстояние, — приказал Отрепьев.

— Будем вести переговоры.

Отрепьев вместе с небольшим отрядом под белым флагом двинулся к стенам града.

В городе тут же заметили движение мнимого Димитрия, и на стену вышел воевода новгородский, Петр Федорович Басманов.

— Сей человек, — указывая на Григория, говорил Бучинский, — есть чудом спасшийся царевич Димитрий, сын Иоаннов, единственно законный наследник престола российского. Хотя и войском идут наши люди, но всем, кто признает истинного царя, мы предлагаем мир. Вспомните, люди Новгорода, что вы давали присягу царевичу, и встаньте под знамена Димитрия, дабы он занял законно принадлежащее ему место!

На крепостной стене послышался смех.

— Великий князь и царь в Москве, — отвечал Басманов, поджигая фитиль, — а ваш Димитрий-разбойник сядет на кол, вместе с вами.

Грянул выстрел — Петр Федорович на мирный исход дела не соглашался.

Димитрий вместе с отрядом вернулся к остальному войску, но надежду не потерял. Решено было отправить к воеводе новых гонцов. Однако и эта отчаянная попытка не увенчалась успехом — Басманов и Трубецкой были непреклонны.

— Готовиться к приступу! — приказал Отрепьев, узнав печальную весть.

Первая попытка взять крепость смелым приступом была отражена — в новгородцев, казалось, вселился сам бес, с таким завидным упорством они отражали натиск неприятеля. Польские гусары не могли справиться с защищенными артиллерией фортами, казаки, привыкшие сражаться на открытых пространствах, тоже терялись.

Попытка разрушить стены огнем тоже не удалась, и в бесплодных муках войско Отрепьева погибало прямо у него на глазах. Осада затягивалась…

Ярослав же последнее время как-то отдалился от своего друга. То ли потому, что на душе у него было тяжко и он совсем не хотел участвовать во всей этой затее, то ли потому, что Гришка много расположения проявлял к своим новым подчиненным, только порой Ярослав все меньше и меньше стал понимать своего друга.

«Вот она, власть, — думал Ярослав, — ни дня продыху, ни одной ночи поспать человек не может спокойно — приказы, распоряжения. А что будет, когда он царем станет?»

Ярослав, уже для себя решив не окунаться в мир интриг и не составлять свиту Гришки, если он все-таки станет царем, то же самое сделал и сейчас. По-прежнему оставаясь близок с Григорием, он не принял от него никаких высоких начальствующих должностей, возглавив, как прежде, отряд казаков, причем под началом Данилы Наливайко.

Однако отдаление это оказалось только временным — после очередного бесплодного приступа Григорий спешно призвал Ярослава к себе.

— Что-то не видать и не слыхать тебя, Ярослав, — грустно сказал Отрепьев. — Забыл про меня, что ли?

— Да где же быть воеводе, как не со своими воинами? Вот я у казаков и пропадаю.

— Я посоветоваться с тобой хотел, Ярослав, — сразу же приступил к делу Отрепьев.

— Что такое?

— Поляки взбунтовались, бежали, — растерянно сказал Отрепьев.

— Да пошли ты их к черту, этих поляков, разве нас мало россиян поддержало?

— Мнишек еще под Черниговым заговорил о возвращении, а нынче вот бежал.

Послать к черту Мнишека было сложно — Ярослав знал, что Отрепьев не просто влюблен в Марию, но просто-напросто ею болен. То, что бежал Мнишек, для него было даже более тяжким ударом, чем несгибаемый Новгород. С его исчезновением Марина для него могла стать пустым звуком.

— Ну и что, если он бежал! — пытался успокоить друга Евсеев. — Это же не помешает тебе стать царем! Ведь ты не со Станиславом о браке договаривался, но с Юрием. А с Юрия сам знаешь, какой спрос — будешь царем, будешь и женихом. Чего ж печалиться?

— Легко тебе говорить, Ярослав, — у тебя сердце свободно…

— Как тебе сказать, Григорий, — наконец решил сознаться Ярослав.

После того, как поход стал принимать серьезный оборот, Ярослава все больше и больше стали обуревать мысли о смерти. Нет, самой смерти он никогда не боялся. Его мучили совсем другие думы.

— Знаешь, Григорий, ведь в этом месяце я должен стать отцом.

— Когда ж это ты успел? — удивился Гришка. — А я до сих пор ничего не знал? Рассказывай немедля, негодник!

— Да что рассказывать? — заскромничал Ярослав. — Анну Зелинскую помнишь?

— Так это она от тебя? Ну, молодец, дружище!

— Так вот, я тебя кое о чем хотел попросить, Григорий, — попытался вернуться к прежнему разговору Ярослав, — только ты не смейся надо мной и не возражай. Договорились?

— Договорились, — пообещал Отрепьев.

— Мне что-то последнее время кажется, что не жилец я боле на этом свете…

— Еще чего надумал! — возмутился Григорий. — Все мы не жильцы в этом войске, если на то пошло.

— Я ж тебя просил, — с упреком ответил другу Ярослав.

— Прости, — извинился Гришка.

— Так вот, Григорий, если так случится, позаботься о моем ребенке. Всякое может быть, вдруг княгиня Софья забудет про свое обещание. Мы далеко, с чего ей об Анне хлопотать? Я же, дурак, об этом не подумал тогда.

— Знаешь, что, Ярослав, — начал Григорий, — мне кажется, что я тебя не надолго переживу, если это случится вскоре. Но если мне все же повезет больше, то я непременно позабочусь о твоем ребенке. Слову ты моему не веришь, — рассмеялся Гришка, — так что обещать не буду. Просто запомню это.

— Спасибо, Григорий, — пожимая другу руку, поблагодарил Ярослав, — спасибо.

Друзья ненадолго примолкли — в их искалеченных душах еще оставалось место не только для денег, власти и мести…

— Димитрий Иоаннович, — внезапно прервал размышления друзей голос Дворжицкого, — прибыли гонцы — войска Борисовы приближаются, многочисленные.

— Думаешь, стоит снять осаду? — с неудовольствием проговорил Григорий.

— Придется.

— Что ж, прикажи собираться в поход, — распорядился Димитрий.

Друзья расстались — пришло время действовать.

В общем-то, дела Отрепьева были не настолько плохи, чтобы приходили мысли о смерти. В то время как основная часть войска пыталась взять неприступный град, отдельные отряды Григория продвигались вперед, до самого Путивля, и мятежное настроение быстро разливалось по всей области. В две недели Путивль, Рыльск, Севск с уездом, Курск, Кромы, за ними Белгород и Царево-Борисов, огромные территории по бассейнам Десны, Сейма, Северского Донца, до верховья Оки признали истинным царем того, кто осаждал Новгород-Северский.

Однако уход поляков все же ослабил силы Отрепьева, потому благоразумнее всего было отступить, и в тот же день осада была снята.

Как ни странно, то, что Новгород-Северский так и не сдался, пугало только Отрепьева. Все же остальные, изнуренные неприступностью города, были рады его покинуть. Тем более что впереди их ждала поддержка других городов, уже готовившихся с распростертыми объятиями принять нового царя и его дружину…

Расчет Димитрия был таков: проходя через Севск по местности, где все крепости уже принадлежали Димитрию Иоанновичу, Отрепьев пытался перебраться в Кромы, там обойти неприятеля слева и продолжать путь на Тулу и Калугу…

Глава 39

Намерениям Отрепьева и его сотоварищей уйти от преследования не суждено было сбыться: войска Бориса следовали за ним по пятам и между Добрыничами и Чемлигом, на реке Севе, 21 января заставили принять битву. Понятно, почему Григорий так пытался избежать этой битвы: силы были явно неравны. Войско Григория, все вместе, включая и конных и пеших, было около пятнадцати тысяч человек, тогда как Борисова рать насчитывала около шестидесяти или семидесяти тысяч.

Узнав о том, что битва неминуема, Отрепьев решил рискнуть. Вызвав к себе ночью Дворжицкого и прочих воевод, а также Ярослава — для поддержки духа, говорил им следующее:

— Войска Борисовы теснятся в деревеньке, ночь темная… А почему бы не подпустить туда красного петушка? Это сравняет наши силы…

— Проводник нужен, — не думая, сразу же согласился Дворжицкий.

— Есть проводники — кое-кто из местных жителей согласился проводить туда наших людей.

— Что ж, за нами дело не станет, — согласился Дворжицкий.

Ярославу же предстояло принять в этой затее самое прямое участие вместе с некоторыми добровольцами: Михаилом Сориным, Матвеем Турчиным, да двумя местными жителями, Афанасием и Прохором. Шли тихо, не разговаривая, только время от времени Прохор с Афанасием что-то указывали друг другу скрюченными старческими руками, по всей видимости, советуясь о дороге. Вот уже показались утлые деревенские домишки, где-то поблизости оказался сеновал — пора было действовать.

— Доставай, — тихонько проговорил Турчин Сорину.

Внезапно где-то рядом громкий собачий лай возмутил спокойствие ночи, и один за одним, будто перекликаясь, залаяли все деревенские псы.

— Черт тебя дери, пес паршивый, — не выдержав, — разругался Турчин. В стане неприятеля послышались крики.

По всей видимости, стража уже поднималась.

— Поджигай, — уже нисколько не таясь, торопил Михаил Матвея.

— Да стоит ли? Все равно уже тревога поднялась, — засомневался Матвей.

— На всякий случай, — понимая, что Михаил прав, объяснил Турчин.

Вслед за этим почти сразу же вспыхнуло пламя — благо, что сено хорошо горит.

— Уносим ноги, — поторопил мужиков Ярослав, — живо!

Унести ноги Ярославу со своим товарищами удалось довольно легко — их никто не преследовал, но затея не удалась — сено даже толком разгореться не успело, как его потушили. В стане сразу же случилась тревога и войскам Бориса в спешном порядке пришлось покинуть деревеньку. Однако это не значило, что войска в испуге отступят. Как ни крути, битва была неизбежна.

Возвратившись в стан, Ярослав не услышал от Гришки ни слова упрека: наверное, он и сам до конца не верил в свою затею.

— Будем ждать рассвета, — только и ответил Отрепьев.

Остаток ночи Отрепьев не мог сомкнуть глаз, осознавая неизбежность поражения, но наутро казался бодрым и веселым, говорил, как и в день осады Новгородской, пламенные речи, пытаясь поднять дух воинов, а затем разделил войско на три части.

Для первого удара были избрано четыреста поляков и две тысячи россиян-всадников, которые, для того чтобы узнать друг друга в сече, отличались белою одеждой поверх лат. За ними должны были идти восемь тысяч казаков, также всадников, и четыре тысячи пеших воинов с пушками.

Утром началась сильная пальба. Россияне, столь многочисленные, не шли вперед, с обеих сторон примыкая к селению, где стояла их пехота. Оглядев устроение московских воевод, Отрепьев сел на гнедого карего аргамака и, держа в руке обнаженный меч, повел свою конницу долиною, чтобы стремительным нападением разрезать войско Борисово между селением и правым крылом. Однако Мстиславский угадал мысль неприятеля и двинул это крыло с иноземною дружиною к нему навстречу.

«Помоги мне, Боже», — прошептал про себя Отрепьев, и громким голосом крикнул: «Вперед, дружина!» — и первым бросился на врага. Воодушевленные своим предводителем, сторонники Григория рванули на неприятеля и сильным ударом смяли людей Борисовых и прогнали их, сломили дружину иноземную, несмотря на ее мужественное блестящее сопротивление. Григорий сам, забыв об опасности, тысячу раз рисковал жизнью, сражался, как простой воин, своим примером заставляя и других быть столь же храбрыми воинами.

Затем рать Отрепьева добралась и до пехоты московской, которая стояла пред деревнею с огнестрельным снарядом и не трогалась, как бы в оцепенении. Однако ожидание это было не страхом — залпом из сорока пушек, из десяти или двенадцати тысяч ружей ответила пехота Борисова на действия неприятеля, и множество всадников лишались жизни почти мгновенно, падали кони, а те, кто уцелели, в страхе пустились бежать, и, не в силах остановить это позорное бегство, понимая тщетность попыток оказывать сейчас сопротивление, бежал и сам Григорий, бежал Ярослав, бежало и все огромное войско…

То, что Григорий сражался как простой воин и его сложно было отличить от простого дружинника, спасло войско — думая, что сам Лжедмитрий мертв и все кончено, войска Борисовы не стали долго преследовать неприятеля. Однако и того было достаточно — рать Отрепьева понесла огромнейшие потери. Гришкиных людей разбили и гнали восемь верст, убили около шести тысяч, взяли немало пленников, пятнадцать знамен, тринадцать пушек. Празднуя победу и думая, что войска Самозванца были разгромлены, в Москву с радостной вестью поскакал сановник Шеин…

Однако в то самое время, когда в Москве пелись благодарственные молебны за победу, звонили во все колокола, а народ рассматривал взятые трофеи, Григорий был жив, и, более того, уже собирался с силами. Сперва Отрепьев ускакал в Севск и в ту же ночь бежал дальше, в город Рыльск. Однако, не найдя безопасности и в Рыльске, Гришка решил искать ее в Путивле, лучше укрепленном и ближайшем к границе…

Вопреки своим дурным предчувствиям, Ярослав остался жить и, более того, даже не был ранен, хотя ему пришлось поучаствовать в первом натиске под Добрыничами. Будучи не уверенным в успехе своего предприятия, Гришка не захотел упускать друга из вида, оттого приказал Ярославу оставить казачий отряд под командованием Анатолия Даниленко и перейти непосредственно под его командование. Ярослав возражать не стал, понимая, что это обидит друга, вот почему Евсеев оказался в Путивле вместе с Гришкой.

Оправившись наконец после неудачи под Добрыничами, Григорий не стал терять времени даром. Его разведчики проникали всюду от равнин Днепра до Уральских гор и Крымских степей, бродили вдоль Дона, Волги, Терека и Яика, всюду будоража население и набирая из воинственных племен местные ополчения.

Этих восстаний в Москве явно не предвидели — дело принимало серьезный оборот, а в очередной раз войска Бориса споткнулись на осаде маленького городка Кромы. Всю весну 1605 года боролись из-за этого пункта, откуда казаки легко могли легко угрожать тылу московской армии; для Отрепьева его потеря закрывала пути к Калуге. Вынужденный идти правым берегом Оки, он встретил бы на переправах ряд сильных укреплений, защищавших доступ к столице.

Сооруженный в 1595 году, этот маленький городок стал вечной головной болью Борисовых войск. Господствуя над левым берегом реки Кромы, он был окружен болотами, через которые проходила всего одна дорога. Сам город с посадами были укреплены по образцу московских крепостей: снаружи высокий земляной вал и такая же бревенчатая стена внутри с башнями и бойницами. Весь гарнизон состоял из двухсот стрельцов и немногих казаков.

Шереметев начал осаду в конце 1604 года, вел без успеха до марта, когда к нему присоединились главные силы Бориса и скоро завладели земляным городом; самый кремль частью сожгли, частью разрушили. Однако осажденные казаки оказывали стойкое сопротивление, скрываясь, как кроты, в подземных траншеях.

Ими командовал атаман Корела, слывший колдуном, маленький человек, весь в рубцах от незаживших ран. Его казаки лучше выносили все лишения и тяготы зимнего времени. Они привезли с собой много саней, служивших передвижной защитой, куда заботливо прятали запасы, сухари и водку. Забившись в норы, они пили и пели песни, а по временам выбирались из логовищ, чтобы смутить осаждающих меткостью своих долгоствольных мушкетов или просто побахвалиться…

Отрепьев, прекрасно осознавая, что бы для него значило потерять Кромы, держался за городок изо всех сил, стараясь помогать крепости даже из Путивля. Так, однажды, несмотря на осаду, ему удалось переправить туда сто возов хлеба и пятьсот казаков.

Чутье не подвело Отрепьева в том, что именно Кромы решат исход всего дела. Однако ни мнимый царевич, да и никто из войска, даже не предполагали, что это произойдет таким странным образом. Именно под Кромами Григорию пришлось узнать весть, которая потрясла всех…

Глава 40

Странно, но утром 5 мая и Григорий, и Ярослав проснулись с одним и тем же чувством — чувством огромной легкости, как будто у них с плеч сняли огромный груз.

— Кликни Евсеева, — умываясь, приказал Отрепьев Дворжицкому, который тоже проснулся рано.

Дворжицкий повиновался, и не успел Григорий и глазом моргнуть, как у него в комнате уже был Евсеев.

— Эх, Ярыш, — обращаясь к другу, весело сказал Гришка, — вроде нечему радоваться, а на душе-то как хорошо!

— Знаешь, Гришка, мне тоже, — не менее радостно ответил Евсеев, — только я знаю, что тому причиной.

— И что же?

— Сон мне хороший приснился, — признался Ярослав, — будто мы с тобой мешок зерна откуда-то украли. Да мешок огромный, нам с тобой тяжело, но отпустить никак нельзя.

— Ну и донесли мы этот мешок? — улыбаясь, спросил Григорий.

— Донесли, — рассмеялся Евсеев. — Вспотели, но донесли.

Дружный смех Гришки и Ярыша внезапно прервал стук в дверь: это был опять Дворжецкий.

— Димитрий Иоаннович, с вами сын боярский, Авраам Бахметьев, хочет переговорить. Из Кром прибыл, клянется, что весть важная, а потому хочет ее самолично царю сообщить.

— Что ж, зови этого самого Авраама, — в честь хорошего настроения, не раздумывая, согласился Григорий. — А весть хоть добрая?

— Говорит, что добрая.

— Ну, тогда тем более зови.

Минуту спустя в палатку влетел запыхавшийся Авраам. Худенький, невысокого роста с огромными глазами, он выглядел еще совсем мальчишкой. И действительно, поцеловав руку человека, которого он считал истинным государем, он с юношеским пылом обратился к Отрепьеву:

— Димитрий Иоаннович, весть из Москвы пришла — Борис Годунов скончался!

Григорий оторопело смотрел на Авраама, еще не понимая, что произошло, потом взглянул на Ярослава, словно не веря своим ушам. Евсеев с растерянным видом тоже смотрел на Отрепьева.

— Как скончался? Сам умер?

— Сам, — гордясь тем, что именно ему выпала высокая честь порадовать государя, сообщал Бахметьев. — Тринадцатого апреля обедал в Золотой палате с иноземцами. Встал из-за стола, а у него кровь из носа и ушей как хлынет! Лекари не смогли ничем помочь…

— Эх! — наконец придя в себя, изумился Отрепьев. — Вот это да! Не может быть! Знать, на то воля Божья, чтобы я царем стал! — на радостях кричал Григорий.

— Иди сюда, — подозвал Авраама Григорий и, крепко расцеловав Бахметева, щедро его наградил.

Грешно, конечно, радоваться смерти другого человека, но для Гришки, да и для всего его войска, эта весть и впрямь была радостной, даже несмотря на то, что престол все же не опустел.

Умирая, Борис оставил после себя двух детей — сына и дочь, и восемнадцатилетний Федор спокойно занял отцовский престол, когда мать его, царица Марья Григорьевна, подобно Ирине, уступила слезным мольбам всего народа и согласилась на воцарение сына.

Федор считался одаренным умом и способностями, однако он был юн, неопытен и, что самое главное, стараниями своего отца одинок. Борис так энергично удалял соперников и всех, кто казался ему опасен, что вокруг его семьи вскоре образовалась какая-то пустота. Зато мнимый Димитрий был дерзок и решителен, а щедростью и великодушием завоевывал все больше и больше сердец.

Новый царь, которому бездеятельность Мстиславского и Шуйского показалась подозрительной, решился на меру, перед которой отступал Борис: решено было их отозвать, а взамен отправить Басманова…

Семнадцатого апреля Петр Федорович прибыл в стан, созвал всех чиновников и рядовых под знамена и известил их о воцарении Федора. Басманов прочитал войску грамоты нового царя, причем весьма милостивые: юный монарх обещал верному, усердному войску беспримерные награды после сорочин Борисовых. Подобно Москве, войско присягнуло Федору, и с сим известием митрополит Исидор возвратился в столицу: сам Басманов доносил о том…

— Димитрий Иоаннович! К вам гонец прибыл, — доложил Григорию неизменный Дворжицкий.

— Кто таков? — удивился Отрепьев.

— Князь Иван Голицын, с сановниками и дворянами, с узником Годуновым.

— Готовься их принять немедля, — приказал Отрепьев, и его сердце радостно забилось. «Неужто случилось, — думал он, — неужто?»

Тотчас же после приказа к величаво восседавшему Отрепьеву прибыл князь Голицын со всею своею свитой и, смиренно бия челом, сказал:

— Сын Иоаннов! Войско вручает тебе державу России и ждет твоего милосердия. Обольщенные Борисом, мы долго противились нашему царю законному: ныне же, узнав истину, все единодушно тебе присягнули. Иди на престол родительский, царствуй счастливо и многие лета! Враги твои, клевреты Борисовы, в узах. Если Москва дерзнет быть строптивою, то смирим и ее. Иди с нами в столицу венчаться на царство!

Так Григорий узнал об измене Басманова, о которой не мог даже предположить! Да что там Григорий, вся Россия содрогнулась, не веря сей странной вести.

Но, как бы то ни было, семнадцатого мая Басманов, братья Голицыны и Салтыков провозгласили низложение Федора и воцарение Димитрия на собрании созванных ими представителей четырех городов — Рязани, Тулы, Каширы и Алексина, так что радостную весть Григорий услышал даже с опозданием.

Единодушно признанный войском как царь благодатный, Отрепьев распустил часть его на месяц для отдохновения, другую послал в Москву, а сам с двумя или тремя тысячами сподвижников шел тихо вслед за нею.

Везде и народ, и воины встречали его с дарами; крепости, города сдавались. Все ревностно преклоняли колена, славили Бога и Димитрия, как некогда героя Донского или завоевателя Казани! На улицах, на дорогах теснились к его коню, чтобы лобызать ноги мнимого Димитрия!

До полной Гришкиной победы оставалось только одно: чтобы его приняла Москва. А столица вряд ли бы встретила его с распростертыми объятиями — письма Григория туда не доходили, ответа не следовало. Да и не могло его быть — как-никак, на престоле уже был царь, и он не желал с ним расставаться.

Тогда Отрепьев затеял следующее: из своих сановников избрал двух, смелых и расторопных — Наума Плещеева и Гаврилу Пушкина. Дал им грамоту и велел ехать в Красное село с тем, чтобы возмутить тамошних жителей, а через них и столицу.

Как Григорий задумал, так и случилось. Купцы и ремесленники, давние враги Годунова, пленились доверенностью мнимого Димитрия, присягнули ему в верности и торжественно ввели в Москву, открытую, безоружную, ибо воины, высланные царем для усмирения сих мятежников, бежали назад, не обнажив меча.

Красносельцы, славя Димитрия, нашли множество единомышленников в столице, мещан и людей служивых. Кого-то увлекали силой, кто-то пристал из любопытства, и сей шумный сонм направлялся к Лобному месту. Здесь, по данному знаку, все умолкло, чтобы слушать грамоту Григория к синклиту, большим дворянам, сановникам, людям приказным, воинским, торговым, средним и черным.

«Вы клялися отцу моему, — писал Отрепьев, — не изменять детям его и потомству его во веки веков, но взяли Годунова в цари. Не упрекаю вас: вы думали, что Борис умертвил меня в летах младенческих; не знали его лукавства и не смели противиться человеку, который уже самовластвовал и в царствование Федора Иоанновича: жаловал и казнил, кого хотел. Им обольщенные, вы не верили, что я, спасенный Богом, иду к вам с любовию и кротостью. Драгоценная кровь лилася… Но жалею о том без гнева: неведение и страх извиняют вас.

Уже судьба решилась: города и войско мои. Дерзнете ли на брань междоусобную в угодность Марии Годуновой и сыну ее? Им не жалеть России: они не своим, а чужим владеют; упитали кровию Землю Северскую и хотят теперь разорить Москву…»

Григорий, еще будучи казаком, а потом конюхом, умел сладить с кем угодно, так что и теперь его пылкие слова проникли в души россиян. Народ поверил, что Отрепьев и впрямь есть истинный сын Иоаннов.

— Время Годуновых миновалось! Мы были с ними во тьме кромешной: солнце восходит для России! — кричали одни.

— Да здравствует царь Димитрий! Клятва Борисовой памяти! Гибель племени Годуновых! — кричали другие.

С сими воплями огромная толпа кинулась в Кремль, схватила Федора, его мать и сестру, а также всех родственников и друзей царских, поволокла в темницы…

Та дорога, которую когда-то давно, еще в детстве, узрел перед собой Юшка Отрепьев, близилась к концу. Вот оно, долгожданное, вот оно, с таким трудом добываемое счастье.

Его ждала великодержавная столица, златоглавая Москва…

Глава 41

Ясным летним днем новоявленный царь Дмитрий подошел к древним стенам Москвы и расположился станом на лугах Москвы-реки возле села Коломенского.

Москва радостно встречала своего царя. Знатнейшие горожане поднесли ему хлеб-соль, златые кубки и соболей, а бояре великолепную утварь царскую.

Призывали бояре Дмитрия в Москву, говоря, что нет боле врагов, поглотила их мать сыра земля и древний град теперь ждет своего повелителя.

И ждать Москве пришлось недолго. В прекрасный солнечный летний день самозванец вступил в столицу. Процессия отличалась небывалой торжественностью и пышностью. Впереди ехали польские гусары, литаврщики, трубачи, дружина всадников с копьями, пищальники, колесницы, заложенные шестернями, и богато украшенные верховые лошади царские. Далее шествовали барабанщики и полки российские, духовенство с крестами и, наконец, сам Дмитрий в одежде, поражающей великолепием. Восседал он на белом коне, и убранство его слепило глаза. На шее нового государя блистало ожерелье, подобного которому не было более в мире.

Рядом с Дмитрием шествовали бояре и князья, чуть позади шли торжественно немцы, казаки, стрельцы и дружина литовская.

Над Москвой разливался колокольный звон. Звонили во всех церквях, словно на великий праздник. Улицы были наполнены бесчисленным множеством людей. Они толпились по сторонам дороги, залезали на крыши домов, на кровли церквей. Все башни и стены были также усыпаны зрителями.

Увидев Дмитрия, люди падали ниц и восклицали: «Здравствуй, отец наш, государь и великий князь Димитрий Иоаннович, спасенный Богом для нашего благоденствия! Сияй и красуйся, о солнце России!»

Дмитрий всех громко приветствовал и называл своими добрыми подданными, веля им подняться с колен и молиться за него Богу.

Ярослав шествовал рядом с Григорием. И удивительно было ему взирать на то, с каким радушием и почетом принимает народ самозванца. Время от времени поглядывал Ярыш на Отрепьева и замечал на лице последнего довольство и благость.

Лишь одно происшествие омрачило въезд Дмитрия в Москву. И повинны в нем были вовсе не люди, не тайные недоброжелатели и завистники. Когда Дмитрий въехал через Живой мост и ворота Москворецкие на площадь, поднялся вдруг страшный вихрь. Был он так силен, что всадники едва могли удержаться на конях. Пыль взвилась столбом и так замутила всем глаза, что царское шествие остановилось.

Сие происшествие поразило всех без меры. Люди ужаснулись, начали креститься и взывать к милости Господа.

Ярослав также был поражен стихией. Он воспринял произошедшее как знак свыше. И не первый уже раз подумал Ярыш о том, что пора бы ему уже отойти от службы новоявленному Государю и вернуться в Углич. Там была его Родина, там остался его друг Димка и неоплаченный долг — неотомщенные отец и братья.

Тем временем процессия двинулась дальше. Еще несколько упущений допустил новоявленный государь. И они не остались незамеченными. Первое происшествие случилось, когда Дмитрий, встреченный святителями и всем клиром московским на Лобном месте, сошел с коня, чтобы приложиться к образам. Тогда литовские музыканты играли на трубах и били в бубны, заглушая пение молебна. Это было кощунственно и небогоугодно, и люди таковое упущение заметили.

Чуть позже случилась и другая непристойность: вступив за духовенством в Кремль и в соборную церковь Успения, Дмитрий ввел туда и многих иноверцев: ляхов и венгров. Такового еще никогда не бывало, и народу это показалось чуть ли не осквернением храма.

Из церкви Успения поспешил Дмитрий в церковь Архистратига Михаила, где с видом благоговения преклонился на гроб Иоаннов, лил слезы горькие и сказал следующее: «О родитель любезный! Ты оставил меня в сиротстве и гонении, но святыми твоими молитвами я цел и державствую!»

Таковое наигранное поведение самозванца показалось людям естественным. Народ плакал и говорил: «То истинный Дмитрий!» После всего этого Лжедмитрий в чертогах Иоанновых сел на престол государей московских.

Многие вельможи вышли тогда из дворца на Красную площадь к народу. С ними был и Богдан Бельский, который стал на Лобное место, снял со своей груди образ Святого Николая, поцеловал его и поклялся москвичам в том, что новый государь есть действительный сын Иоаннов, сохраненный и данный им Николаем Чудотворцем. Убеждал Бельский народ любить того, кто возлюблен Богом, и служить ему верно.

Народ ответствовал единогласно: «Многие лета государю нашему Дмитрию! Да погибнут враги его!» Торжество было искренним, общим. Дмитрий с вельможами и духовенством пировал во дворце, граждане на площадях и в домах своих. Все пили и веселились до глубокой ночи.

Пировал вместе с новым государем и Ярослав. Только нерадостно было у него на душе. Обманом взошел Дмитрий на престол, и подсказывало ему сердце, что добром это не кончится.

Следующие несколько дней прошли для Ярослава как в тумане. Попойка не прекращалась, и так уж выходило, что Ярослав ложился хмельным и просыпался еще не протрезвевшим. А потом вновь окунался в праздничную круговерть.

Однажды, было это день на третий после торжественного восшествия Гришки, т. е. Дмитрия на престол, Ярослава посетило вполне понятное желание. В том нет ничего дивного: Ярослав и не помнил уже, когда ему довелось последний раз иметь дело с женщиной. Войны, походы — все это льстит мужской гордости, но никак не отбивает тяги к нежному женскому телу.

Ярослав решил, что не грех бы ему и поразвлечься. Только вот как найти в этом большом городе доступную бабу, которая бы пригрела, приласкала и ничего, кроме денег, за это не попросила? Немного подумав, Ярыш решил порасспросить одного из бояр. Михаил Зотов за эти дни стал его приятелем и собутыльником, а потому и обратиться к нему с подобным вопросом было вполне приемлемо.

В тот же вечер Ярослав отвел Зотова в сторонку и учинил допрос.

— Слушай, Михайло, — начал он, не вполне уверенно, — у меня тут к тебе дело есть. Не поможешь ли мне?

— А в чем дело-то заключено? — насторожился Михаил. Был он человеком скупым, а потому первым делом подумал о том, что Ярослав чего-нибудь с него стребует.

— Ты ведь в Москве давно живешь? — издалека завел разговор Ярослав.

— Так народился я здесь. С тех пор и не уезжал никуда, — ответил Михаил, степенно оглаживая бороду.

— Тогда должен ты все об этом городе знать, — продолжал Ярослав.

— Ну, все не все, а многое ведаю, — гордо согласился Михаил.

— Тогда скажи, где можно в Москве сыскать вдовушку?

— Жениться, что ли, собрался? — удивился Михаил. — Так на что тебе старый башмак, коли новые стачать можно?

— Эко ты загнул! Жениться! — фыркнул Ярыш. — И в мыслях своих того не имел, и более глупого ничего и придумать не мог!

— Тогда зачем же тебе вдова? — еще больше удивился Михаил.

— Неужто ты, боярин, со своей боярыней живя, никогда другим бабам под юбку не лез! — в упор спросил бестолкового Михаила Ярыш.

Лицо боярина расплылось в масляной глупой улыбке.

— Ах, вот ты про что! — воскликнул он. — Ну, скажу тебе так, самому мне и служанок завсегда хватало, но слушки кой-какие до меня доходили, а потому и где бабу тебе сыскать, я знаю.

— Вот и ладно, — буркнул Ярослав. — Свезешь меня сегодня.

— Свозить-то свожу, конечно. Но только, если помозговать, то на кой ляд тебе это надо? Ну зачем тебе ехать, не знай куда, не знай зачем. Давай я лучше одну из девок своих тебе отдам? И растрат никаких, и забавляться сможешь без опаски…

— А что? — задумчиво прикинул Ярыш. — Пожалуй, я и соглашусь.

— Вот и ладно, — обрадовался Зотов, которому очень уж хотелось угодить цареву сподвижнику, — сегодня и поедем. Да хоть бы и сейчас? Как ты насчет того, чтобы прямо сейчас ко мне поехать?

Ярослав оглядел залу и, решив, что пить он все равно боле уж не может, согласно кивнул головой.

— Поехали!

Зотов владел богатым каменным строением, находившимся недалеко от Кремля. Видать, хозяином он был строгим, поскольку слуги, его встретившие, были раболепны и услужливы донельзя.

— Боярыня где? — хрипло осведомился Михаил у одного из слуг, помогавшего господам раздеться.

— Почивают они, — запинаясь, ответил слуга, сгибаясь в поклоне.

— Ты вот что, Архип, поди собери всех девок в людской, — буркнул Михаил.

— Слушаюсь, господин, — снова склонился в поклоне слуга.

— Старух не зови… Тех, у кого детей по десятку, тоже не нужно. Девок да молодок туда спровадь.

Слуга понятливо кивнул и, еще раз поклонившись, убежал.

— Сейчас Архип все сделает. Он у меня слуга толковый, — ухмыльнулся Зотов. — А уж какой сообразительный стал после того, как я ему батогов на прошлой седмице отсыпал, и сказать страшно! — Михаил громко рассмеялся, будто бы сказал что-то очень забавное.

Ярослав невольно поморщился. Неприятен был ему Зотов.

Льстив, угодлив не в меру, а случись что, так продаст сразу. Таких людей Ярыш терпеть не мог. Но раз уж Михаил так хочет ему услужить, что ж не согласиться?

Архипа не было довольно долго. Наконец он прибежал запыхавшийся и красный, как только что сваренный рак.

— Все сделал, как вы приказали, господин. Девки в людской все до единой.

— Так поди вон, — милостиво разрешил Михаил.

Второй раз Архипу повторять не пришлось. Через мгновение его уже и след простыл.

— Ну, пойдем, Ярослав. Посмотрим, чем мой дом богат! — гаденько ухмыльнулся Зотов.

В людской — длинной палате с низкими потолками — было душно и жарко. В неверном свете можно было различить, что здесь собралось не менее дюжины баб. Боле ничего разглядеть было нельзя, поскольку помещение освещалось лучиной, дававшей совсем немного света.

— Вот Архип! Вот дурья башка! — завопил Михаил, поняв, что и сам-то не в силах различить лиц своих служанок. — Архип! — что есть мочи заорал он, призывая слугу.

Архип появился почти мгновенно.

— Что угодно? — испуганно спросил он, видя, что хозяин изволит гневаться.

— Свечи неси, болван! — зло сказал Зотов.

Вскоре в людской стало светло, как днем. Теперь Ярыш видел, что в людской собралось четырнадцать баб. Самой младшей из них, наверное, было лет пятнадцать от роду, а старшая уже наверняка была бабкой.

Зотов тоже заметил престарелую молодку.

— Архип! — простонал он, давясь от смеха. — Это за каким же лешим ты сюда Аксинью притащил? Сказал же я, молодок!

— Так она еще того, — заикаясь начал оправдываться Архип, — она еще ого-го-го!

— Ну, это тебе, конечно, виднее! — фыркнул Михаил.

Бабы, поняв, что происходит что-то не слишком для них хорошее, сбились вместе и испуганно таращились на хозяина и пришедшего вместе с ним незнакомца.

— Ну, выбирай, — широко взмахнув рукой, предложил Михаил Ярышу.

Ярослав внимательно оглядел баб и сразу же заприметил одну из них. Была она худенькой и черноволосой, а глаза у нее были голубые.

— Вон ту, — указал он на девушку.

— Ксюха, поди сюда, — грозно сказал Зотов.

Девушка послушно сделала шаг вперед и снова остановилась.

— Хороша девка, — хмыкнул Михаил. — Как это я сам ее не углядел? Да уж ладно, для доброго друга ничего не жалко! Забирай!

Девушка тотчас ударилась в слезы.

— А ну, подбери нюни, — рявкнул Михаил. — Ежели друг мой будет тобою недоволен, то я с тебя живьем шкуру спущу! Поняла ли?

— Да, боярин, — хлюпая носом, ответила девушка.

— То-то же, — усмехнулся Зотов.

Ярослав не стал задерживаться в доме у боярина. Он сразу же повез Ксюшу к себе в дом, только что подаренный ему новым государем. Из слуг там была только старая кухарка, конюхи, да еще один юнец, помогавший Ярышу одеваться и исполнявший другие поручения.

Ксюша не переставала плакать всю дорогу. Правда, делала она это украдкой, но Ярослав все равно видел, что девушка жутко напугана. Происходи это все с тем, прежним Ярославом, боярским сыном из Углича, он, конечно, пожалел бы девчонку и отпустил ее восвояси, даже не тронув. Но Ярослав ожесточился. Теперь ему было совершенно наплевать на то, что девке нет еще и семнадцати, что она чиста и невинна, что он запросто может поломать ей жизнь. Ярославу нужна была женщина, и он ее нашел.

В ту же ночь Ксения стала любовницей Ярослава. Овладев послушным безвольным телом, Ярослав получил не только облегчение, но и какое-то странное удовлетворение, сродни тому, какое получает завоеватель, огнем и мечом прошедшийся по чужой земле.

— Ты чего плачешь? — строго спросил он, уткнувшуюся в подушку Ксению. — Али жалеешь о чем?

— Нет, господин, — робко ответила та.

— Ну так и не реви. Мне весь ваш женский род вот где сидит! — провел Ярыш ребром ладони по горлу.

На этом разговор и прекратился.

Потянулась жизнь Ярыша в Москве. Именно потянулась. Маялся он от безделья и не знал, куда себя деть. Был Ярослав обласкан новым царем, держался тот с ним на равных, во многом советовался. Предлагал Григорий Ярышу разные посты, но ото всех Ярослав отказывался. Не хотелось ему вершить судьбы страны или хоть какое-то участие в сих делах принимать. Опостылело ему все, обрыдло.

Денег у Ярослава было много, а забав мало. Пьянки и другие увеселения вскорости ему прискучили. Первое время хоть Ксюша грела его кровь своей невинностью и робостью. Рядом с ней чувствовал он себя господином и владетелем. Робкая девушка выполняла каждую прихоть Ярыша, а их у него было предостаточно.

Ярослав даже привязался к девушке. С удовольствием входил он по вечерам в свою опочивальню, где на мягком ложе ждала его Ксения. Может и переросла бы эта привязанность во что-нибудь большее, может, даже полюбил бы Ксению Ярослав, и спасла бы его эта любовь.

Но судьба рассудила иначе. Однажды вечером призналась Ксения в том, что понесла. Ярослав, никак этого не ожидавший, некоторое время стоял в оцепенении. Потом он круто развернулся и вышел из опочивальни. Спал Ярыш этой ночью в гостевой палате, а на следующий день вынес Ксении свой приговор.

Состоял он в том, что видеть он больше девушку не хочет и слышать о ней боле ничего не желает. И выгнал бы он ее, куда глаза глядят, да все ж его дите она под сердцем носит. А потому оставляет он Ксении дом, в котором должна она будет воспитать его ребенка, и денежное содержание, которого хватит им на всю жизнь.

После этого покинул Ярослав дом и никогда боле туда не возвращался.

Глава 42

— Бр-р-р, — вскакивая с ложа в своем новом доме, который пришлось приобрести из-за Ксении, вскричал Ярослав и, только оказавшись ногами на полу, понял, что ему в очередной раз приснился странный сон.

В общем-то, ему часто снились сны, но вот эти, странные, после которых непременно что-то случалось, он, сам не понимая, как это происходит, умел отличать от всех остальных.

«Как же давно их не было», — в отчаянии подумал Ярослав, — ведь так хотелось верить, что этого никогда не произойдет. И тем не менее это случилось. Сон был до того яркий и живой, что Ярославу казалось, будто все это с ним происходит на самом деле.

Сначала открылась дорога, широкая, укатанная, летняя, и на ней ни снега, ни грязи, ни навоза конского. По бокам — деревья, словно рисованные — стволы огромные, ровные, ветви с большими яркими листьями.

Ярослав идет по ней налегке, точно зная, что очень скоро она кончится. Вот только что было в конце, он не знал, потому и торопился, а кто-то все время пытался ему помешать.

Сначала появился на дороге маленький мальчишка, и почему-то его тщедушное тельце заслонило ее, никак не давало Евсееву прохода. Ярослав попытался обойти его сначала с одной стороны, потом с другой, но это никак не получалось. А дорога ждала, дорога манила: впереди ведь что-то было, и это что-то нужно было непременно увидеть. И Ярослав своей огромной рукой отодвигает мальчонку.

Но мальчонка, словно его со всей силы ударили, упал и покатился кубарем. Ярослав, спохватившись, попытался ему помочь, но его уже не было. Евсеев еще долго оглядывался, может, он где-то рядом? Нет, все было тихо, впереди — дорога…

Но вот снова кто-то пытается ему помешать. Кто же это, кто? Черты знакомые. Да ведь это боярин Вересаев! С этим точно придется побороться, прежде чем он пропустит Ярослава вперед. Евсеев только поднимает руку, собираясь оттолкнуть и Вересаева, но тот словно испаряется. Ярослав растерянно смотрит кругом — ведь он ничего еще даже не сделал, а Арсений уже пропал. Опять впереди прямая дорога…

Очень долго Ярославу никто не мешал, и он почувствовал, что приближается к тому, чего так ждал. Но нет, ему опять кто-то мешает идти. Посреди дороги стоит лавка, и на ней сидит женщина. У нее огромные голубые глаза, она распускает длинные белые косы. «Барбара? — гадает Ярослав. — Елена?» Но ее черты размыты, и по одежде не догадаться, кто же это.

Лавка закрывает всю дорогу. «Оттолкнуть? — думает Ярослав? — Вернуться обратно?». И никак не может решиться ни на то, ни на другое. Вернуться назад он не может, ведь тогда он никогда не узнает, что же там, в конце этой дороги, но отодвинуть то ли Барбару, то ли Елену боязно — ведь и она может сейчас упасть, покатиться кубарем, как мальчонка, и ее белые волосы рассыплются по дорожной пыли.

— Елена? — в отчаянии крикнул Ярослав, и в тот же миг проснулся…

Евсеев еще немного поразмышлял, а потом рассмеялся, поняв, до чего же все было просто. Нет, не Барбара ему приснилась — Елена, и там, за ней, был конец дороги, там был Углич.

«А ведь и вправду засиделся, загостился я в Москве, — подумалось Ярославу, — пора отправляться в Углич, отдать старый должок».

И только одевшись, он сразу же отправился к царю. Гришка велел принимать Ярослава в любое время дня и ночи, так что задумываться о том, примут ли его или не примут, не приходилось.

Когда Евсеев встретился с царствующим другом, Гришка едва успел проснуться.

— А, Ярыш, ты, что ли? — потягиваясь, проговорил Отрепьев. — Давненько тебя не видать и не слыхать. Ну, рассказывай, с чем пожаловал, с добром али с худом?

— Да как тебе сказать, — смешался Ярослав. — Может, оно добром обернется, а может, и худом.

— Вот тебе раз! — удивился Отрепьев. — Это раньше, Ярослав, было неизвестно, что впереди, а теперь все ясно — либо худо, либо добро. Так что ж ты такое затеял, что и сам не знаешь, чем дело кончится?

— Слушай, Григорий, у меня и вправду есть одно дельце, — издалека начал Ярослав.

— Выкладывай.

— Помнишь те времена, когда мы с тобой к Вишневецкому конюхами пришли наниматься?

— Помню, Ярослав, помню, такое разве забывается, — грустно заметил Гришка.

— А помнишь, мы с тобой поспорили? Я тогда говорил, что Януш не будет с тобой водиться, а ты клялся и божился, что будет.

— Было такое дело! — рассмеялся Гришка. — Экий ты памятливый!

— Ну так что, кто из нас проспорил?

— Ясно все с тобой, — рассмеялся Отрепьев. — Город захотел?

— Верно, — рассмеялся Ярослав и вопросительно посмотрел на Григория.

— Ну, Москву я тебе, конечно же, не отдам, а вот из оставшихся выбирай любой понравившийся, — выполнил обещание Григорий.

— Да мне Москва и не нужна, да и ни в какой другой город я не поеду, кроме Углича.

На мгновение тень покрыла лицо Григория, а потом он спросил:

— Ты насовсем?

— Не знаю, я еще не решил, — откровенно сказал Ярослав. Он и в самом деле не знал, задержится ли на родине или вернется в Москву. Кто знает, что его ждет в Угличе…

— Ай, Ярослав, не обманывай меня, — попытался выяснить Отрепьев. — Коли не вернешься никогда, так и скажи, чего понапрасну голову морочить?

— А ты что, Гришка, не хочешь, чтобы я вернулся?

— Нет, Ярослав, я просто не хочу, чтобы ты уезжал.

— Так в чем же дело? Давненько я там не был, не знаю, будет ли мне там по душе? Может, вернусь, а может, и останусь. Так ты мне отдаешь Углич или нет? — Ярослав еще раз напомнил другу об обещанном.

— Ну, раз обещал, то конечно. Михайло! — кликнул он слугу, — позови Дворжицкого.

Через минуту примчался Дворжицкий.

— Бумагу, перо, печать, — коротко приказал он. Только живо.

Недолго думая, Гришка написал грамоту, поставил число, печать, длинную витиеватую роспись.

— Твой Углич, Ярыш, держи, да не потеряй, — грустно заметил Отрепьев.

Еще немного поболтав о том о сем, Евсеев вскоре ушел. На следующее утро он решил отправляться в Углич.

На рассвете, взяв лучшего жеребца, Ярослав собрался в путь, но прежде заехал в Кремль попрощаться с Григорием…

— Ну что, Ярослав, — все-таки решился уехать? — не желая отпускать друга, спросил царь.

— Да, Гришка, надо. Может, тебе того и не понять, но в самом деле мне во что бы то ни стало нужно попасть в Углич.

— Ладно, Бог с тобой, — сраженный решимостью Ярослава, согласился Отрепьев. — Ну, если надумаешь, ты все-таки возвращайся. Если захочешь, и чин тебе будет, и дом, за этим дело не станет…

— Спасибо, Гришка, — поблагодарил его Ярослав. — Может, еще и вернусь.

Вместе с Ярославом Григорий вышел из Кремля, и последние слова они сказали друг другу уже на улице, крепко, со слезами на глазах обнимаясь.

— Прощай, Ярослав, доброго тебе пути.

— Прощай, Гришка, не поминай лихом.

Ярослав прыгнул на коня и, не оглядываясь, чтобы не растравлять душу, пустил его галопом.

Григорий еще долго смотрел вслед удалявшемуся другу, пока не растаяло поднятое им облако пыли.

Впереди у Ярослава была долгая дорога, которую предстояло выдержать хотя бы только ради одного мига — ради колокольного звона церквей Углича…

Глава 43

Тревожно билось сердце в груди Ярослава, когда, по прошествии стольких лет, ему вновь предстояло ступить на родную землю, где прошли его самые счастливые годы, где довелось ему испытать самые сладостные моменты в своей жизни. Но здесь же пришлось Ярославу пережить тот роковой удар судьбы, от которого, невзирая на недюжинный опыт за плечами, ему так до сих пор и не удалось оправиться.

Подъезжая к Угличу, Евсеев узнавал чуть ли не каждый камешек, чуть ли не каждое деревце, и странным казалось то, что за время отсутствия Ярослава окрестности его родного города ничуть не изменились.

Как сейчас, Ярослав помнил тот день, когда почти мальчишкой, потеряв и семью, и все добро, преследуемый чуть ли не половиной города, без гроша в кармане и без тени надежды на удачу отправлялся неизвестно куда с совсем незнакомым ему человеком.

Теперь приехал он исполнить когда-то данное самому себе и единственному другу обещание. И посетило вдруг Ярослава странное чувство, будто то, что он сейчас ощущает, уже с ним происходило. Ярыш долго прислушивался к своему сердцу, пытаясь понять, отчего оно возникло, и вдруг с удивлением обнаружил, что его возвращение как две капли воды напоминает день отъезда.

Было такое же предвещавшее знойный день июньское утро, тот же ранний час и то же волнение… Ярослав уже почти приблизился к до боли знакомым стенам Углича, и вместе с первыми лучами солнца, как когда-то давно, зазвонили колокола. Все тело Евсеева охватил озноб, настолько невероятным казалось то, что одно и то же, до самых мелочей, могло повториться дважды.

Однако это ощущение продлилось совсем недолго, какое-то едва уловимое мгновение. Среди сотен колоколов, которые Ярослав знал наперечет, он различил новый, ранее не слышанный им голос, и вся таинственность этого мига мгновенно исчезла.

Ярослав остановил коня, внимательно прислушался к утреннему перезвону. Вскоре ему стало ясно, что новый звук, который сразу резанул ему ухо, пытался заменить звон огромного колокола, который пострадал вместе с родными Ярослава. В тот колокол били в набат в день убиения царевича Дмитрия, и со множеством угличан, которым удалось избежать смертной казни, он был сослан в Сибирь.

Видимо, позже попытавшись как-то восполнить утрату, этот колокол заменили на другой. Но то ли мастерами был потерян секрет изготовления колоколов, то ли не хватило умения, только им так и не удалось добиться той чистоты звука, которая всегда поражала Ярослава. Возможно, менее чуткое ухо даже бы и не заметило разницы, но у Евсеева удары нового колокола отдавались в самом сердце, и от них у Ярослава обострялось желание отомстить за все причиненные страдания…

Лишь только когда смолкли последние отзвуки ранившей душу музыки, Ярослав тронулся с места, и в город он уже въехал с твердым намерением во что бы то ни стало довести когда-то задуманное до конца.

В этот ранний час на улицах города было еще безлюдно, но даже те несколько человек, которые повстречались Ярославу, оборачивались ему вслед.

«Знать, не только Углич изменился, — думал Ярослав, уже многого не узнававший в родном городе, замечая любопытные взгляды горожан. — Как бы мне теперь не заплутаться».

Однако слишком многое связывало Евсеева с этим городом, потому не мог он просто так забыть, где живет его друг. Медленно, словно в полусне, Ярослав продвигался не раз хоженой дорогой, пока наконец не показалась усадьба Ефимовых.

Долго заливались собаки, оповещая хозяев поместья о приезде гостя, пока наконец из двери не высунулась чья-то темная голова, удивившаяся столь раннему гостю. Ярослав с облегчением узнал, что, к счастью, в жизни Ефимовых не произошло ничего страшного, во всяком случае, Димка по-прежнему жил здесь.

Слуга, видя, что гость богато одет, решил не заставлять незнакомца ждать, выспрашивая о том, хочет ли его видеть Дмитрий, но сразу пригласил Евсеева в дом. Видимо, появление Ярослава вызвало бурный интерес, потому ему не пришлось долго ждать — не успел он и оглядеться, как в комнату вошел Димка.

В появившемся молодце, наверняка пользовавшемся немалым успехом у женщин, Ярослав без труда узнал друга детства. Конечно, он уже не был тем восемнадцатилетним сорвиголовой, который делал дыры в заборе, спал на сеновале и позволял какой-нибудь служанке разговаривать с собой на равных, но в глазах теперь важного боярина по-прежнему просвечивала давно известная Евсееву лихость.

Однако Ярослав, сам того не замечая, сильно изменился внешне. Хотя Евсеев с Ефимовым и были ровесниками, но Ярыш казался куда старше своего друга. Слишком много было им пережито, слишком часто приходилось смотреть смерти в глаза, да и не прочь был частенько покутить, так что все вместе наложило отпечаток на его облик, в отличие от Димки, который вел куда более спокойный и размеренный образ жизни.

Димка долго не понимал, зачем же пожаловал к нему этот, по всей видимости, уже немало повидавший человек, строго смотрящий на него. Он сразу не признал старого друга. Лишь только когда Ярослав сделал нетерпеливый жест рукой, от которого ему так и не удалось избавиться ни под началом Герасима, ни при дворе новоявленного царевича Дмитрия, Ефимова наконец осенило.

— Ярыш? — едва веря своим глазам, произнес Дмитрий.

— Да, Димка, ты же знаешь, я всегда сдерживаю данное слово.

Ярослав и Дмитрий, наконец оставив позади все сомнения, после долгой разлуки крепко обнялись. И словно не было тех лет, когда оба друга шли каждый своей дорогой.

Проведя друга к себе, Дмитрий велел накрыть на стол, и, пока слуги суетились, боясь оплошать перед каким-то важным гостем, Ярослав начал расспрашивать у все еще не пришедшего в себя друга о его судьбе.

— Да ты, Димка, я гляжу, важный стал… — начал Евсеев беседу, но Ефимов его перебил.

— Да и ты, я смотрю, не лыком шит, — засмеялся Димка, поддерживая когда-то им обоим свойственный шутливый тон бесед.

— Так до сих пор и не женился? — вновь задал вопрос Ярослав.

— Нет, — отрицательно помотал головой Дмитрий, — меня уж отец с матерью со свету сживают, да только все не до того мне.

Ярослав, не давая Димке возможности расспросить друга о своем житье, засыпал его вопросами, и вскоре Евсееву стало известно все о том времени в жизни Дмитрия, которое они прожили, не встречаясь друг с другом. Жизнь Димки шла, словно по плану: как задумывал он и его родители, так и случилось, только что не женился, потому ничего нового Ярослав не узнал. Постепенно Ярыш расспросил Димку и обо всех происшедших в Угличе событиях.

Из его рассказа он узнал и самое интересное: Глеб Салтыков, не найдя Ярослава, потихоньку прибрал к рукам Ровенские земли, занял место покойного Ивана Евсеева, и с его веским словом считался теперь чуть ли не весь Углич. Теперь, как говорил Димка, Глеб копал под его отца, и Дмитрий боялся, что настырный Салтыков очень скоро добьется своего.

Бывшая возлюбленная Ярыша Елена, ставшая женой Сергея Салтыкова, давно уже была матерью: у нее подрастало двое сыновей. Ее родители тоже были обласканы семьей Салтыковых, и Петр Авдеев из всех зятьев больше всего гордился мужем своей старшей дочери.

Словом, для многих без Ярослава жизнь складывалась куда более удачно, и его возвращение для нескольких семей оказалось бы совсем некстати.

Только когда Ярыш узнал все, что его интересовало, Ефимов наконец смог расспросить друга о его жизни. Как зачарованный, слушал Димка далеко не полный рассказ Евсеева.

Что ни говори, но даже другу детства не мог Ярослав рассказать всей правды.

— Ты знаешь, Ярыш, — обратился к другу Димка, — а я ведь всегда верил в то, что ты непременно вернешься.

Ярослав улыбнулся.

— А надолго ты в Углич? — не унимался Димка. — Наверняка тебе после Москвы здесь скучно кажется.

— Да я еще и сам не решил, насколько здесь задержусь, — сомневаясь, ответил Ярослав. — А на счет того, что здесь скучно покажется, это ты зря. Я ведь много городов повидал, да только все едино, что в Кракове, что в Воронеже, что в Москве, если ничто там тебя не держит, если сердцу не за что зацепиться. Может быть, я бы и остался в Угличе… — задумчиво добавил Евсеев, но потом осекся, вспомнив о задуманном.

Димка, несмотря на то что Ярослав изменился, прекрасно знал, что нажимать на товарища не стоит. Пусть подумает, сам поразмышляет, а там, кто знает, может быть и останется в Угличе. Бояться ему теперь нечего — будучи в дружбе с царем, он с легкостью займет любое место, да и в деньгах теперь нет нужды.

Ярослав мог поселиться в каком угодно месте города, и сейчас любая красавица с легкостью могла стать его женой. Злые языки быстро примолкнут, побоявшись тягаться с государевым любимцем, и если Ярослав захочет, можно будет поставить на место и ставшего чуть ли не всемогущим Салтыкова.

Поскольку Евсеев не разу не заикнулся о том, что все еще держал зло на семьи Салтыковых и Авдеевых, Димка подумал, что Ярослав, если надумает отомстить Глебу, скорее всего, ударит по его самому больному месту — честолюбию. Стоит только лишить Глеба власти, и больше уже ничего не будет нужно, чтобы отравить все его существование.

— Ну что ж, время покажет, — только и ответил Димка, и до сих пор ничего не решившему Ярославу ничего не оставалось, как согласиться с другом.

Глава 44

В тот же день, когда, наконец, Ярослав и Дмитрий закончили взаимные расспросы и рассказы, Евсеев попросил друга пока держать в тайне его прибытие. Будучи гостем в доме Ефимовых, Евсеев, не забывая той помощи, которую когда-то оказал ему Димка, решил сперва отблагодарить товарища.

За неделю, которую Ярослав уже прожил у Димки, Евсеев успел постараться для друга. В разговоре Ефимов как-то упомянул, что уже давно не прочь жить отдельно от родителей, но отец не желает ему помогать до тех пор, пока Дмитрий не женится. У Димки же, не так давно разуверившегося в порядочности всего женского пола, вовсе не было такого желания.

И что теперь для Ярослава с его деньгами был новый дом!

Конечно, ничто не могло сравниться с тем, что в свое время сделал для него Дмитрий, но Евсеев прекрасно знал: таким подарком он хоть как-то сможет выразить свою благодарность. К тому же, для Димки это было настолько неожиданно, что он был на седьмом небе от счастья.

Сказав Ефимову, что купил себе жилье, Ярослав пригласил друга посмотреть новый дом. Евсеев по первому же Димкиному взгляду понял, что домик ему пришелся по душе.

— И как тебе? — поинтересовался Ярослав, когда почти все было осмотрено.

— Да я бы и сам не против в таком жить, — восхищенно воскликнул Дмитрий.

— Да? — притворился удивленным Евсеев. — Ну раз нравится, так живи.

— Ты что, шутишь? — не понял его Дмитрий.

— Нисколько.

— А вдруг ты жениться надумаешь? Так и будем втроем жить?

— А зачем втроем, живи один.

— А ты-то почему тут жить не хочешь?

— Не знаю почему, но мне что-то не по душе здесь, а продавать дом у меня что-то нет желания.

— Так тебе же все равно нужно будет где-то жить, — попытался возразить Дмитрий.

— Да ты не переживай, — успокоил его Ярыш, — мне проще, я себе новый куплю. Да и вдруг еще не останусь в Угличе, вот тогда мороки с ним будет.

Димка попытался еще что-то возразить, но Евсеев не позволил:

— Живи тут, Димка, я ведь вижу, что тебе здесь нравится, а если откажешься, обижусь.

— Ладно, но если что, ты сюда вернешься, — поставил условие Димка, — договорились?

— Договорились, — хлопая Дмитрия по руке, ответил Ярослав, твердо уверенный в том, что это «если что» никогда не произойдет.

Следующие дни Димка занимался обустройством нового жилища, а потом они вместе отпраздновали новоселье. Давненько так не веселились Димка и Ярыш, то ли потому, что не случалось с ними ничего такого, что вызвало бы столь бурную радость обоих, то ли просто они слишком хорошо понимали друг друга.

Конечно, за время отсутствия Ярыша Ефимов успел завести новых друзей и приятелей, потому Димка немало обрадовался предложению Ярослава. Единственное, что смущало Дмитрия, было то, что его друг до сих пор не хотел раскрывать своего имени.

Прекрасно зная, что сильно изменившегося Ярыша, которого давно считали если не погибшим, то уж без вести пропавшим точно, никто не узнает, Димка почему-то беспокоился. Однако потому, что только благодаря Ярославу и произошло это радостное событие, Дмитрий не стал ничего говорить другу.

Весело было не только в новом жилище Дмитрия, казалось, вместе с обоими друзьями гулял весь Углич. Попросив не раскрывать, кто же он на самом деле, Ярослав настоял на том, чтобы Дмитрий пригласил на новоселье всех своих приятелей, вполне возможно, некоторых из которых Евсеев даже знал.

Из прежних знакомых Ярослава на праздновании так никого и не оказалось, и все приятели Дмитрия показались Евсееву приятными людьми. Ярыш, которому по разным причинам с какими только людьми не приходилось иметь дело, быстро со всеми нашел общий язык. К тому же, несмотря на долгое отсутствие в Угличе, зная многое и многих в городе, Ярослав ни на миг не ощутил ту неловкость, которую испытывает почти каждый человек, оказавшись среди незнакомых людей.

Вскоре, когда разгоряченные души приятелей стали рваться на волю, решено было потешиться за пределами нового жилища Дмитрия. Дружной гурьбой, загородив всю дорогу и так горланя песни, что проснулись и закатились истошным лаем все собаки Углича, приятели направились к Волге.

Однако едва успела эта орущая толпа повернуть на соседнюю улицу, как им на встречу из-за угла вылетели два всадника, и, несмотря на то что только умалишенный мог не догадаться, что идущие жутко пьяны, ни на сколько не сбавив ходу, поскакали прямо навстречу всем товарищам Дмитрия, и те только чудом успели не попасть под копыта горячих коней.

— А, да ведь это Сережка Салтыков с Мишкой Филатовым! — узнав нахалов, вскрикнул кто-то из толпы.

— Накажем наглецов! — закричал Сергей Михеев, самый заводной из всех приятелей Дмитрия.

— Верно, — подхватили остальные, и вся раззадоренная толпа повернула туда, куда только что проскакали Сергей и Михаил.

«Нет, — думал Ярослав, — не просто так он мне сейчас встретился, и не случайно настроил против себя дюжину горячих Димкиных друзей», — и ему показалось, будто его кто-то подталкивал прямо сейчас отомстить за обиду.

Немного спустя уже другая мысль пришла Евсееву в шальную голову: «А вдруг кто меня опередит?» Боясь, что это произойдет на самом деле, Ярослав, как будто его укусила бешеная собака, помчался туда, куда указывал Михеев, опережая многих удальцов.

Ватаге с легкостью удалось найти обидчиков: миновав всего лишь несколько дворов, еще издали Ярослав увидел двух молодых людей, выезжавших из старой усадьбы Салтыковых, которую Ярослав мог бы узнать даже с закрытыми глазами. Праздновавшие новоселье, несмотря на весь свой хмель, быстро сообразили, что всадники уже готовы припустить коней.

— Стоять! — закричал Алексей, один из Димкиных друзей, не понаслышке знавший и Филатова, и Салтыкова.

Сергей и Михаил на секунду замешкались, и она стала для них роковой: шустрый Ванька, недолго думая, схватил Михаилова коня за узду, и, глядя на него, Ярослав тем же способом остановил и коня Сергея.

Подоспевшие к этому моменту остальные товарищи, помогая Ярышу и Ваньке, всей гурьбой навалились на всадников, стягивая их с коней. Ярослав даже не услышал тех обидных слов, которые сгоряча, по всей видимости, не осознавая опасности происходящего, обратил Филатов к толпе, как хмельные товарищи, забыв на миг про Салтыкова, дружно налетели на Филатова. Так и получилось, что Евсеев остался один на один с человеком, который когда-то увел у него невесту.

Ярослав, ощущавший странный прилив сил, ухватив за шиворот, словно щенка, приподнял сваленного лицом в пыль Сергея, и развернув так, что наконец стало видно его перепачканное лицо, глядя ему в глаза, прошипел:

— Ну вот, Салтыков, мы и встретились. Что, не узнаешь?

Сергей долго смотрел на гневное лицо Ярослава, но так и не мог понять, кто же такой его могучий противник.

— Нет, — спокойно ответил Салтыков.

— И даже не догадываешься?

Сергей отрицательно замотал головой.

— Неужто? — злясь еще больше от невозмутимости Сергея, продолжал допрос Ярослав. — У твоего коня подковы стерлись, пока ты со своим папашей меня разыскивал, а теперь даже и не догадываешься? Как же вы, должно быть, без меня счастливы были, как радовались, когда я словно в воду канул, что теперь даже и вспоминать про меня не хотите?

Догадка, внезапная, как вспышка молнии, пронзила все существо Сергея, и в ужасе он прошептал:

— Ярослав? Жив?

— У-у-у, — зверски взвыл Евсеев, — сколько же народу хотело, чтобы меня не было в живых, но ваше семейство, кажется, было первым в этом длинном списке. Только на этот раз мне придется любоваться на ваши бездыханные тела…

Салтыков никогда и никем не был замечен в трусости, но хищный взгляд Ярослава, будто проникая насквозь, заставил бы сейчас трепетать кого угодно. Потеряв дар речи, будто вкопанный в землю, стоял Сергей, поддавшись странному действию немигающих стальных глаз Евсеева.

Долго смотрели друг на друга ненавидевший Сергея Ярослав и словно заколдованный Ярославом Салтыков, пока Димкины товарищи шумно выясняли отношения с Филатовым. Стоило, наверное, Сергею хотя бы одним словом, одним жестом разрушить эти чары, кто знает, может быть, все сложилось бы по-другому…

Но Сергей по-прежнему стоял не шелохнувшись, пока бледный Евсеев доставал клинок, и даже когда холодная сталь пронзила его оцепеневшее тело, так не издав и звука, молча повалился к ногам Ярослава…

Меж тем по крикам, раздающимся за воротами, в усадьбе Салтыковых успели понять, что там не все ладно, а потому сам хозяин решил узнать, что же происходит. Когда разъяренная толпа, побив морду Сереге так, что Филатов после драки цветом лица долго еще напоминал грозовое небо, отомстила одному из обидчиков и уже собиралась перекинуться на другого нахала, как из распахнувшихся ворот появился сам Глеб Салтыков, перед которым, несмотря на весь свой хмель, многие опустили головы.

Глеб, зная непростой нрав своего сына, догадывался, что дело нешуточное, но уж никак не ожидал увидеть то, что предстало его взору. Вся толпа, онемев, взирала на незнакомого Глебу человека, держащего в руках клинок, а рядом с ним, в луже крови, бездыханно лежал Сергей, младший и самый любимый из его сыновей.

На миг у Глеба помутилось в голове, но потом, забыв о всякой осторожности, в неописуемом гневе Салтыков ринулся на убийцу. Однако Ярослав, обладавший куда большей силой и опытом в подобных делах, с легкостью заломив Салтыкову руку, приставил клинок к горлу Глеба, упавшего на колени рядом со своим мертвым сыном.

— Что, больно, сволочь? — прозвучал срывающийся голос Ярослава в полнейшей тишине. — А ты думаешь, мне было легче, когда вешали моего отца и братьев?

— Евсеев? — прохрипел Глеб, наконец узнавший в зрелом широкоплечем муже восемнадцатилетнего парнишку, которого он так долго, но безрезультатно разыскивал.

— Какие же вы, Салтыковы, памятливые, — злорадно рассмеялся Ярослав. — Ну так и я ничего не забыл…

Вытаращенными от страха глазами смотрел Салтыков на Евсеева, понимая, что вот наконец и на него нашлась управа, что и ему придется сейчас за все заплатить сполна, и это выражение так и застыло на лице Глеба, когда, пронзенный Ярославовым клинком, он повалился рядом с еще неостывшим телом своего сына…

Глава 45

Даже Дмитрию, прекрасно знавшему причину поступков Евсеева, стало жутко, и никто из огромной толпы, собравшейся в этот день по поводу новоселья, не стал останавливать Ярослава, лишившего жизни сразу двоих человек. Свершив свое кровавое дело, Евсеев лихо вскочил на Сергеева коня, и не успела ошарашенная толпа прийти в себя, как и след Ярослава уже простыл.

А Евсеев, раз уж начал это дело, решил довести его до конца. Опередив Димку, который, как казалось Ярославу, наверняка сейчас давал разъяснения по поводу всего происшедшего, Ярыш в подаренном Ефимову тереме быстро смыл с себя чужую кровь, переоделся и, захватив давно уже приготовленный и лежащий под кроватью сверток, отправился подальше от того места, где было известно о деянии его рук.

Избрав для своего пути совсем другие улицы, Ярослав, не вызывая ни у кого никаких подозрений, спокойно объехал место своего преступления и, выехав за пределы Углича, направился в близлежащий лес. Отъехав ровно настолько, чтобы его нельзя было найти слишком быстро, Евсеев спешился и здесь, под сенью деревьев, надежно укрытый от чужих глаз, решил дождаться ночи, во мраке которой он собирался совершить свое последнее страшное дело.

Почти полдня просидел Ярослав прямо на траве, оперевшись спиной о ствол дерева, прокручивая в голове все с ним произошедшее, и успокоился лишь тогда, когда день стал подходить к концу. Наконец переживания этого дня дали о себе знать, к тому же проявилось то, что Ярослав выпил, и незаметно для самого себя он заснул.

Однако темной ночью, когда весь Углич был в глубоком сне, Ярослав проснулся. Евсеев сразу же пришел в себя, ни на минуту не задумываясь, что же он здесь делает и что еще собирался предпринять. Размяв затекшие в неудобной позе ноги, Ярослав умылся в поблизости текшем ручье, взял уже давно собранный сверток и пешком отправился обратно в город.

Июньская ночь была ветреной, темной и непривычно жаркой для Углича, словно нарочно предназначенной для страшного замысла Ярослава. Тревожно шумела листва, качались макушки деревьев, и на безлунном небе звезды казались ярче и крупнее, чем обычно, хотя светлее от этого не было.

Ярослав шел так тихо, что ни одна живая душа в Угличе не могла предположить, будто кто-то может бродить в столь поздний час. Дойдя до старой усадьбы Салтыковых, которая находилась по соседству с новым домом Сергея, Глебова сына, и с жильем Авдеевых, родителей когда-то милой сердцу Елены, Евсеев наконец остановился.

По всей видимости, там спали так крепко, что даже если бы Ярослав стал шуметь, никто бы не проснулся и не обратил внимание на звуки. Однако, боясь поднять на ноги всех собак, Ярослав все-таки решил забраться в усадьбу с той стороны, где их не должно было быть.

Благополучно перебравшись за забор, Евсеев оказался позади конюшни, и в это мгновение ему вспомнилось, как когда-то, незадолго перед тем, как покинуть Углич, тоже тайком, он пробирался позади конюшни в терем Ефимовых. От этого совпадения ему почему-то стало легко, и Ярослав понял, что, как и в прошлый раз, удача ему улыбнется, и он доведет задуманное до конца.

Появление во дворе чужака почему-то не было обнаружено, и ничто не мешало Евсееву без помех добраться к сеновалу, развернуть тот самый сверток и вынуть огниво…

Ветреная ночь сделала свое дело, и не успел Евсеев оглянуться, как пылали уже все дворовые постройки. Собаки, испугавшись огня и жалобно завывая, сбились в той части двора, куда огонь еще не дошел, и ничто не помешало Ярославу, прихватив неширокое, но длинное бревно, пробраться к главному входу в дом.

Немного помучившись, Ярослав все-таки добился желаемого: уперев один конец бревна в землю, а другой — в дверь, он сделал так, что никто уже не мог выйти из дома. Вскоре огонь перекинулся на жилую часть усадьбы, потом изнутри послышалась какая-то возня и тут же в дверь стали дубасить и напирать со всей силы. Однако она упорно не хотела поддаваться, и, видя, что все старания находившихся внутри напрасны, Евсеев с чувством наконец исполненного, хотя и неприятного, но необходимого дела покинул двор Салтыковых.

Огонь распространялся быстро, и, как того и ожидал Ярослав, следом за усадьбой Глеба загорелась и новая усадьба Сергея и Елены, и усадьба Авдеевых, однако на этот раз Евсеев не стал подпирать дверь. «Пусть живет, изменница, — подумал он. — Только пусть теперь мучается так же, как и я, оставшись и без семьи, и без родни, и без денег, и без крова над головой».

Уйдя подальше от жилищ своих врагов и с пригорка наблюдая за пожаром, Ярослав и не догадывался, что не в своем доме была этой ночью Елена. Оба тела Салтыковых: и отца, и сына, привезли почему-то в усадьбу Сергея, и без того впечатлительная Елена чуть не тронулась умом при виде этого зрелища. Старший сын Салтыкова, боясь за свояченицу, решил не оставлять ее в доме, где лежали бездыханные, покрытые кровью тела ее мужа и свекра, и, не долго думая, увел Елену к себе, в старую усадьбу Салтыковых.

И вот сейчас, в то самое время, пока Евсеев взирал на столбы огня и дыма, а после долгих, но тщетных попыток вышибить дверь задыхались от угара и виновные, и неповинные в горестях Ярослава, женщина, некогда чуть не ставшая его женой и славившаяся по всему Угличу своей красотой, объятая пламенем, погибала самой мучительной смертью — сгорала заживо.

Пока в тяжком раздумье Ярослав стоял на пригорке, пожар охватил довольно большую часть Углича, и уже нельзя было понять, где именно находится дом Салтыкова. Однако судя по прошедшему времени и той скорости, с которой загорались другие дома, Евсеев догадался, что вся усадьба должна уже выгореть.

Там, куда глядел Ярослав, ночное небо озарила еще одна вспышка, и, словно ей в ответ, на руке Ярослава, ослепляя, обжигая глаза неимоверно ярким огнем, вспыхнул темный камушек в том самом перстеньке, который когда-то ознаменовал первую победу Евсеева над судьбой.

Ярыш, мгновенно прищурив глаза, даже вскрикнул от боли и неожиданности, но, открыв их через какой-то краткий миг, не увидел ничего странного. Пытаясь поймать отраженный свет горящих домов, Ярослав долго вглядывался в перстенек, но глубины округлого камня оставались такими же черными, как эта безлунная ночь перед пожарищем…

Евсеев, наверное, еще долго бы стоял на пригорке и взирал на полыхавшие вокруг него заборы, дома, сеновалы, конюшни, как вдруг, словно ужаленный, сорвался с места, направляясь туда, в такое пекло, что во рту стало липко и вдыхаемый воздух казался раскаленным.

«Димка!» — в такт ударам его сердца звучала в голове Ярослава одна единственная мысль, и страшно было оттого, что из-за его глупости сейчас может лишиться жизни один единственный человек, судьба которого для Евсеева еще не была безразлична.

Ведь это там, в новом доме Димки, где так весело начинался вчерашний день, сейчас ярко полыхало, и, зная, что после обильных возлияний его друг спал особенно крепко и у него еще нет челяди, можно было предположить самое худшее.

Словно обретя крылья, несся Ярослав по освещенным пожаром улицам Углича, пока наконец не показался тот самый домик, который Евсеев купил в подарок своему другу. Как и предполагал Ярыш, дом уже занимался, однако пламя не охватило даже его половины.

«Слава Богу! Успел!» — только и подумал Ярослав, и мигом вбежал внутрь по добротно слаженным ступеням.

Однако дело было гораздо хуже, чем казалось Евсееву: хотя пламени внутри еще не было, дом уже наполнился плотным серым дымом и сквозь него почти ничего не было видно. Ярослав задыхался, глаза резало, но оставить начатое на полпути он уже не мог. Первым делом Евсеев метнулся туда, где, по его представлениям, хмельной Димка мог повалиться спать, но на ложе его не было.

— Димка, ты где? — на все жилище кричал Ярослав, но ответа так и не последовало.

«Может, — пришла мысль в голову Ярышу, — спасаясь от жары и мучившего похмелья, он сполз на пол?» Евсеев, ничего не видя, шаг за шагом обследовал комнату, но Димки не было и на полу. Тогда он помчался в другую комнату, и все повторилось заново.

Обойдя уже почти весь терем, Ярослав со слезами на глазах звал Димку, боясь, что тот, потеряв сознание, лежит где-нибудь совсем рядом, обыскивал каждый уголок в надежде найти своего друга, но по-прежнему так и не мог его обнаружить. Забыв про все на свете, Евсеев в конце концов кинулся в ту часть дома, которая уже пылала.

Однако узнать, спасся ли Димка или погиб в этом своими же собственными руками созданном пожаре Ярышу так и не удалось: огромное горящее бревно, сорвавшись откуда-то сверху, всей своей тяжестью повалилось на Евсеева.

Одновременно тысячи самых разных мыслей зароились в голове Ярослава, мириадами разноцветных огней рассыпался огонек, вновь вспыхнувший в злополучном перстеньке, и в краткий предсмертный миг потомку великих варягов показалось, что кто-то злорадно рассмеялся ему прямо в глаза, на которые наваливалась всепоглощающая тьма…

Content

Мария Александрова
ОКО ЗА ОКО

Пролог Легенда о перстне

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45