Рассказы

Поединок

Будущий семнадцатый Император из династии Цы любил проводить время в родовом поместье своей семьи и в соседних деревнях, где появлялся под видом простого купеческого приказчика и заводил немало друзей и знакомств. Лучше всего он сошелся с кузнецом Май–май, балагуром, забиякой и любителем крепкой выпивки. Кроме того, Май–май славился как искусный боец не только развивший свои мускулы, поднимая молот, но и изучив многие техники рукопашного боя, столь популярного у простого сословия во все времена. Сила и знания Май–май делали его несравненным уличным задирой, а сам кузнец часто похвалялся, что во всей Империи не найдется равного ему.

Однажды приехав в деревню, где жил его друг, будущий Император застал Май–май за сборами в дорогу. На вопрос, что же случилось, кузнец ответил:

— В роще у поворота к старым полям поселился бродячий монах, и все в округе уже говорят о том, что он невероятно силен и быстр, и даже я не смогу справиться с ним! Я же хочу доказать обратное всем этим пустобрехам!

— Как зовут того монаха? — спросил сын Избранника Неба.

— Со, сын Хэ, — ответил Май–май.

— Я слышал немало о нем, и многое из того, что говорят, может оказаться лишь пустыми россказнями, но стоит ли таких усилий, доказывать людям твое превосходство?

— Стоит, — уверил его кузнец.

Ранним утром наследник Императора и его друг добрались до рощи у нужного поворота. Среди вековых деревьев они отыскали поляну, на которой молодой монах, раз за разом, повторял простейшее дыхательное упражнение.

— Так это ты Со?! — выступил вперед Май–май.

Монах кивнул, не прерывая своего занятия. Кузнец объяснил, кто он и зачем пришел.

— Сейчас, увидев такого тщедушного и слабого противника, я сомневаюсь, что стоило идти сюда. И все же я поколочу тебя, чтобы остальные не распускали глупых слухов.

— Прежде чем мы сразимся, — ответил Со, — докажи, что достоин сойтись со мной. Каждое утро после гимнастики я хожу к ручью, что течет у подножия рощи с другой стороны. Там я беру один из валунов и приношу его сюда, а потом разбиваю головой и повторяю свои упражнения.

В доказательство Со указал на несколько больших камней, лежащих на краю поляны и расколотых на неравные части. Гордость и уверенность в собственных силах не позволила Май–май уступить. Спустившись к ручью, кузнец ухватил самый большой валун и, покраснев от натуги, принес его в рощу. Поставив его посередине поляны, Май–май оглянулся на безмятежного монаха и ударился лбом о камень. Будущий Император не успел остановить кузнеца, и его друг упал без сознания с разбитой головой.

— Кажется, я только что победил, — безразлично заметил Со Хэ.

— Но так нельзя, — возразил сын Единого Правителя. — Ведь эти камни разбил не ты…

— Конечно не я, — не стал отрицать монах. — И ни один человек не смог бы этого сделать лишь головой или голыми руками.

— Значит, ты признаешь, что это было нечестно?

— Разумеется, обычно я не сражаюсь с теми, кто слабее меня, но твой друг сам хотел этого поединка, и я не смог ему отказать.

— Но это не было поединком! И ты не сильнее его!

— А разве истинная сила человека измеряется лишь мощью его рук или ног? — Со Хэ искоса посмотрел на своего собеседника и добавил. — Будущему Императору не пристало не знать таких простых истин. К счастью, у него есть верные подданные, что всегда с готовностью покажут ему на своих ошибках то или иное отражение правды жизни.

Просветленный

Говорят, эта история произошла в те дни, когда великий мастер Со Хэ обучал молодых послушников в стенах монастыря Рякудзи. Узнав об этом, к мастеру пришел сын одного знатного рода и попросил помочь ему достичь вселенской гармонии.

— Это тебе не нужно, — сказал мастер Со Хэ, видя бессмысленность стремлений просителя.

Но знатный отпрыск настаивал.

— Хорошо, — согласился тогда великий учитель. — В течение пяти лет наблюдай за восходом и закатом солнца, ограничь себя в еде согласно монастырской традиции, посвящай все свободное время медитации и самосовершенствованию. Делай добро, ступая по своему Пути, помогай людям, не отворачивайся от чужой слабости, меняй мир к лучшему, но не забывай и о балансе вещей…

— Так делают все! — возмутился юноша. — Но гармонии достигают лишь считанные единицы! Должно быть что–то еще!

— Хорошо, — вновь согласился Со Хэ. — Есть способ попроще. Ступай в лес и встань на место срубленного дерева. Когда лес примет тебя за это дерево, когда ты почувствуешь себя частью леса, то понимание придет к тебе. Но если ты не выдержишь и сойдешь с места, прежде чем это случиться, то должен начать все сначала. И помни, деревья не едят, не пьют и не спят.

Молодой человек поблагодарил мастера и ушел. Он вернулся через месяц, худой, изможденный, но счастливый.

— Спасибо вам, великий мастер, — сказал потомок знатного рода, отыскав Со Хэ во внутреннем дворе святилища в окружении учеников. — Вы открыли мне глаза на устройство Вселенной, я познал истину и готов достигнуть полной гармонии.

Он расправил руки и взлетел к небесному своду, он поднялся выше стен и пагод монастыря, и растаял в золотых лучах полуденного солнца, слившись с самими мирозданием.

— Глупец, ты так ничего и не понял, — сказал недовольно Со Хэ и зашагал прочь.

— Но почему? — искренне и с недоумением вскричали ученики, пораженные зрелищем, но еще больше реакцией своего учителя.

— В детстве я рано узнал о том, как отрывается люк на помойной яме, — ответил Со Хэ. — Но это знание совсем не означало, что я немедленно должен туда залезть.

Силач

Когда–то в южной провинции Хэйдань правил надменный и жадный дзито. Стремясь набить свои мешки золотом, он построил узкий деревянный мост через полноводную реку, сбегавшую с гор, и брал за проезд по этому мосту огромную пошлину, сдирая три шкуры и с богатого торговца, и с последнего крестьянина. Мост стоял очень удобно, но из–за больших пошлин все предпочитали ехать через старый мост на прежней дороге. Тот хоть и располагался далеко, зато никто не требовал платы за его использование.

Жадный дзито был очень раздосадован. Он не мог сломать старый мост, ведь тот принадлежал Императору, как все старые мосты древних дорог. И тогда дзито пошел к своему знакомому хитрому судье за советом.

На следующий день двадцать быков приволокли к старому мосту огромный камень. Люди дзито уложили этот валун так, чтобы ни упряжка, ни телега, ни повозка, не могли бы проехать к мосту. Чтобы никто не посмел трогать камень, жадный дзито выставил у него стражу, а на все жалобы отвечал, что мост расчищен, дорога в целостности, а за камни на ней он не в ответе. Купцы, ремесленники и крестьяне написали жалобу ко двору и тайно отправили ее в столицу.

Когда из столицы пришло указание, жадный дзито встревожился и снова пошел к хитрому судье. Тот прочитал распоряжение верховного смотрителя дорог, и сказал, что оно весьма расплывчато. Дзито было велено дозволить людям убрать камень, но не оговорено, ни того, как это сделать, ни того, что валун должен быть убран.

Через неделю вся провинция была оповещена, что дзито разрешает убрать ненавистный булыжник всем желающим, вот только сделать это должен кто–то один и только своими силами. Многие кузнецы и рабочие из самоцветных шахт приходили к мосту и пытались сдвинуть камень, но все было без толку, а дзито, каждый день приезжавший посмотреть на это, лишь громко потешался.

На десятый день к камню пришел странствующий монах, назвавшийся Со, сыном Хэ.

— Я долго был в пути и немного ослаб, — обратился просветленный к дзито. — Но я хотел бы попробовать сдвинуть камень, если ты дозволишь мне использовать два инструмента.

Дзито не мог прогнать монаха, но прежде чем согласиться, спросил какие инструменты, тот хочет взять, опасаясь, что ими окажутся молот с зубилом или шахтерская кирка и сверло. Со Хэ ответил, что ему нужны топор и лопата. Жадный правитель подумал, что уж этими–то вещами, ни сдвинуть, ни расколоть камень нельзя, и великодушно дозволил монаху их взять.

Когда вечером дзито приехал, чтобы посмотреть чего добился Со Хэ, то увидел, что край дороги под валуном подкопан, а от этого места к руслу реки идет утрамбованный скат, в который уложены два обтесанных деревянных бревна, срубленных из стволов елей, росших неподалеку. Усталый монах, на глазах у правителя, обошел камень и ткнул его черенком лопаты с противоположной стороны. Накренившись, кусок гранита пополз вниз по бревнам и с шумом упал в воду под радостные крики собравшихся окрестных жителей. Дзито лишь громко выругался и уехал к себе обратно в город, а Со Хэ остался, чтобы починить дорогу.

Следующей весной сильный паводок с гор смысл и разрушил новый мост. А старый мост, благодаря валуну, лежавшему на дне и защитившему одну из его опор, устоял на месте.

Мудрец

Один из учеников великого мастера Со Хэ возвращался в монастырь Рякудзи, когда увидел в поле у дороги старого крестьянина, работавшего над грядками с овощами. Солнце немилосердно пекло в тот день, и старик с большим жестяным кувшином и длинной веревкой раз за разом ходил от огорода к колодцу на другой стороне своего хозяйства, чтобы поливать посевы.

— К чему так утруждать себя? — удивился ученик Со Хэ, обратившись к крестьянину. — Твоя работа продвигается медленно, ты устаешь, да и растения все равно страдают, не получая должного количества влаги. Почему ты не выкопаешь оросительную канавку от общинных рисовых пойм, что раскинулись рядом с твоей землей? Или хотя бы не позовешь деревенского плотника, чтобы он помог тебе собрать деревянный ворот над колодцем? К тому же есть много простых, но удобных механизмов, облегчающих такой тяжелый труд.

— Я всю жизнь работал так, как работали мой отец и мой дед, а они работали как их отцы и деды, — ответил крестьянин. — Я не люблю механизмов, и они не любили их. Тот, кто работает при помощи машин, постепенно сам превращается в машину, его труд становиться механическим, а у механизмов и машин нет души. Так и дух человека, полагающегося на искусство механиков, истончается и теряет свою суть. Простота и процесс действия превыше результата по определению, если позволяют тебе прибывать в покое и согласии, как с внешним миром, так и самим собой.

— Я обучаюсь у известного мастера, но никогда не слышал столь ценных откровений, — удивленно воскликнул монах.

— Так ты один из учеников этого надменного ментора Со, что рядиться в красные одежды и наставляет других, да бы они копили бесполезные знания и искали тайных путей, которые не приносят никакой пользу другим? — усмехнулся старик.

— Нет, мастер Со Хэ учит нас совсем другому, — попытался возразить преданный ученик.

— Он учит вас объяснять другим что, следует делать, вместо того, чтобы просто помочь? За то время, что мы ведем беседу, я бы уже успел дважды сходить к колодцу и обратно, а ты прокопал бы три локтя той самой канавы, о которой упоминал.

Пристыженный монах остался и до вечера помогал старику — окучивал грядки и вырыл оросительную канаву от ближайшей рисовой поймы. Ночью он пришел в монастырь и сразу отправился к мастеру. Ученик рассказал ему обо всем, что сегодня случилось с ним, и заверил, что никогда раньше не слышал столь простых и ясных рассуждений ни у кого, кроме самого Со Хэ.

— И я в смятении, мастер. Ты учишь, что развитие и новшества — благо, что прогресс технической мысли есть проявление бессмертного гения, заложенного в дух каждого человека. Но разве дают они покой и откровения, в отличие от простоты и размеренного созидания? Приводят ли попытки понять истину к гармонии или порождают напротив хаос сознания? Как бесконечно пополняемые знания и ищущий разум помогут добиться понимания единства и постоянства Вселенной?

Мастер Со Хэ ласково улыбнулся и ответил:

— Путь каждого сложен и, разумеется, полон терний сомнения и двояких взглядов. К сожалению, иногда заблудившись в собственных мыслях или следуя искаженному указанию, мы сбиваемся, ступая на чужую дорогу. Подумай теперь сам, отбросив все то, чему я учил и тому, что ты слышал. Этот крестьянин упрекал тебя в том, чему сам же и заставил придаваться — исканию без цели. Он наполнил тебя сомнением и стыдом, но для чего? Как получилось, что никто из семьи не работает вместе со стариком в огороде? Где же они? Почему даже деревенские мальчишки, которых родители заставляют помогать одиноким и пожилым, обходят его дом стороной?

— Подождите, мастер, неужели вы хотите сказать… — сокрушенно замолчал ученик, узрев себя и те события со стороны.

— Да, — кивнул великий учитель, — простота его же подхода к Пути, раскрывает самого человека в повседневном быту. Этот крестьянин всего лишь уставший от жизни старик с мелочным, ядовитым и склочным характером. У него хорошо подвешен язык, но он настолько закоснел и ленив, что предпочитает трудиться в три раза больше, чем сделать что–то, что ему не хочется или что кто–то другой не сделает за него. А еще, — усмехнулся Со Хэ, — он мой отец.

Малая жертва

Коба Юэ, правитель благостного царства Чжу, еще при жизни прославился от Ледового Края до Моря Тысячи Островов, как мудрый дипломат и превосходный фехтовальщик. Ни на одном из этих поприщ ему не было равных, и каждое из своих блестящих умений этот монарх умел обращать на благо своему государству, как по отдельности, так и вместе.

Когда южные границы Империи подступили к владениям Чжу, а следом пало соседнее царство Фуокан, Коба сумел убедить Императора и правителей нескольких окрестных земель заключить необычный договор. Каждый год ко двору Чжу в Циндао прибывали лучшие фехтовальщики со всех концов света, и на турнире перед троном Коба они состязались за право владеть землями царства и его народом.

— Малая кровь лучше большой войны, — говорил мудрый царь, и все, кто слышал эти слова, всегда соглашались с ним.

Каждый год ученики царя Чжу одерживали на турнире верх, играючи повергая лучших мечников Империи, бесстрашных лим–бо из Юнь, опытнейших офицеров государства Нееро и суровых воинов горной страны Даксмен. А если же все же случалось кому–то из иноземцев выйти победителем, то Коба сам спускался со своего трона и, объявляя «последнее испытание для достойного», сокрушал чужестранного мастера, доказывая свое превосходство и силу всего Чжу.

На десятый турнир не смог прибыть ни один из воинов Нееро. Города их царства пылали в гигантских кострах, разожженных армиями Империи, и все знали, что хотя Чжу было меньше и слабее Нееро, Император чтил подписанный договор и не стал нападать на владения Коба, хотя мог бы легко захватить плодородные равнины, осененные правлением рода Юэ.

Минуло еще два оборота мира, и много молодых воинов, слуг Избранника Неба, возвышенных прошедшей войной, прибыли в Циндао к началу нового турнира. Блестяще сражались в тех поединках все без исключения, но особенно хорош был молодой офицер Империи, чье искусство и грация восхитили даже самого Коба.

В конце дня этот юноша сошелся в бою с Котаро Юэ, старшим сыном правителя Чжу и его наследником. Тремя ударами, быстрыми как молния и верткими как болотная гадюка, посланник Императора обезоружил и сбил на землю царского сына, продемонстрировав небывалое мастерство, до того момента успешно скрываемое им от чужих взглядов.

Предчувствуя подвох, правитель Чжу сам встал в круг поединков с обнаженным клинком. Легенды, что ходят об этой схватке, многочисленны и разнообразны, но суть, того что случилось, кроется лишь в развязке. Когда царь Чжу, раненый в руку и в ногу, не желая сдаваться, бросился в последнюю атаку, слуга Императора отвел его выпад и нанес смертельный удар, повернув в последнее мгновение свой меч так, чтобы лезвие плашмя обрушилось на плечо правителя.

— Ты победил, — вынужден был признать упавший монарх, задыхаясь от боли и бессилия.

Молодой воин обнажил голову, и каждый гость и участник турнира, находившийся в тронном зале, увидел, что это женщина.

— Теперь я узнал тебя, — невесело усмехнулся Коба. — И почти горжусь от того, что повергнут столь достойным противником. Убей же меня, и покончим с этим. После этого ты сможешь отдать Чжу своему хозяину, но это не поможет ему. Народ моей страны никогда не примет захватчиков, и вам придется воевать с ним так же, как и со всеми, кто был до них.

— Мне говорили, что ты мудр, но я вижу обратное, — бесстрастно ответила Йотока, тайпэн Императора и командующая Южной армии. — Ты приложил столько сил, чтобы заключить договор, который позволил бы твоему народу избежать бед завоевания и разорения, но теперь потерпев поражение по правилам, предложенным тобою же, готов ввергнуть свое царство в горнило войны. Разве ты хочешь их истребления? Хочешь пепелищ на месте городов, и рек, выходящих из берегов от крови, что заполнит их русла?

— Нет, не хочу, — печально кивнул Коба. — Но такова суть моего народа. Никогда Чжу не примет чужого правителя, никогда не покорится чужой воле и никогда не отдаст свою землю без боя.

— Так пусть продолжают жить на этой земле и по своей воле сохраняют верность своему правителю. Ведь воля трех людей, принесенная в жертву, будет меньшей жертвой, чем воля всего народа.

— И что же ты хочешь предложить? — удивился царь.

— Ты смиришься с поражением, укротишь свою ненависть и гордыню, а затем будешь править Чжу до самой смерти, оставаясь верным вассалом и союзником Императора. А я возьму в мужья твоего старшего сына, и он должен будет доказать, что достоин стать тайпэном Империи. После твоей смерти Котаро займет пост дзито Чжу, а наши дети продолжат род правителей новой провинции.

— И ты готова отдать свою свободу и право выбора, ставшее твоей наградой от Императора, только ради моего народа? — еще больше изумился Коба.

— Я тоже не люблю терять солдат, когда есть иной путь решить дело, — усмехнулась Йотока. — Я принесу свою волю в жертву для них, для твоего народа и для будущего блага Империи.

— Дважды я сегодня был повержен женщиной в тех искусствах, в которых не знал себе равных, — покачал головой правитель и смиренно кивнул. — Да будет так, как ты говоришь. Для рода Юэ будет честью принять в свою семью Ночную Кошку Пограничья, а для народа Чжу это будет спасением. Иногда ты кажешься себе могущественным, как гора, а порой становишься слабее гусеницы шелкопряда, и уповать тогда стоит лишь на благородство врага.

— Здесь больше нет врагов, — улыбнулась Йотока. — И никогда и не было. Люди Империи и люди Чжу должны знать и помнить об этом, потому что отныне они единый народ.

— Да, — вновь смиренно согласился Коба. — Твои слова верны, дочь моя.

Так тайпэн Йотока завоевала третье царство южных земель, а род Юэ по праву занял место у подножия Нефритового трона.

Трусливый лентяй

Генерал Фу Манчи, совершивший множество успешных военных походов и выигравший десятки сражений и штурмов, был верным слугой царства Юнь на протяжении долгих лет. Однако и у себя на родине, и за ее пределами, он был куда больше известен как самый слабый и трусливый полководец за всю историю мироздания. Фу Манчи никогда не вступал в бой с врагом, стараясь держаться подальше от места схватки за спинами телохранителей, а тренировки и упражнения с оружием заменял философскими беседами, чайными церемониями и каллиграфией.

Однажды на узком горном перевале, возвращаясь из славного похода против сиртаков, последователей многоруких богов, Фу Манчи повстречал одинокого монаха, идущего навстречу военной колонне. Просветленный узнал генерала и вступил с ним в беседу.

— Ты сражался против тех, кто поклоняется чудовищным существам, ты разорял их храмы и разрушал статуи, воздвигнутые в честь демонов. Скажи же Фу Манчи, неужели ты не боишься гнева и мести этих тварей? Ведь насколько я слышал, ты не привык рисковать даже в малом?

— Наша жизнь постоянный риск, — ответил генерал, — мы можем лишь уменьшить его в зависимости от своих способностей и навыков.

— Но разве будучи умелым и тренированным воином ты не уменьшил бы опасность для собственной жизни благодаря способности защитить ее самостоятельно? — вновь спросил монах.

— Я давно усвоил, что ремесло воина не мое призвание, и нашел иные способы обезопасить свой Путь. Я стал тренировать разум и развивать наблюдательность. Теперь я вижу своих врагов и предугадываю их действия, заставляю их поступать, так как нужно мне, и попадаться в расставленные ловушки. Да, я никогда не веду войска в бой или на приступ стен, не вдохновляю их своим примером и героизмом. Зато я составляю планы кампаний на месяцы вперед, рассчитываю нужное количество фуража и снаряжения для армии, собираю информацию о дорогах, погодных условиях и местных настроениях. Я выписываю в обоз лучших лекарей, сам подбираю железо для походных кузниц и мастеров, что будут с ним работать, собираю вместе со своими инженерами макеты крепостей, которые мы штурмуем или обороняем. Я предполагаю вмешательство сотен факторов и подмечаю тысячи мелочей, и в итоге они раскрывают мне истинную картину мира куда полнее чем, если бы я просто тренировал свои мускулы.

— Ты самонадеян, а лень выдаешь за мудрость, — усмехнулся монах. — Но как все это поможет тебе теперь?!!

Красные одежды искателя истины разметались в разные стороны, и многорукое чудовище прыгнуло на Фу Манчи, грозясь разорвать генерала на куски. Но десятки самострелов метнули свои болты в шею и грудь монстра, опрокинув его обратно на дорогу. Длинные копья пригвоздили все многочисленные конечности твари к земле, а обнаженные клинки нависли над повергнутым страшилищем.

— Как? — удивленно прохрипело существо, с изумлением понимая, что охрана полководца с самого начала ждала этого нападения.

— Ты так и не услышал меня, — откликнулся Фу Манчи из–за спин своих воинов. — У тебя было лицо горца–даксмена, но гласные в твоей речи были протяжны и певучи как у любого из южных юнь. Ты был одет как странник, но твои деревянные сандалии не подбиты железными пластинками, как делает это любой монах, отправляющийся в долгий путь. Твой посох сделан из ветки иллиция, но оставшиеся сучки указывают, что ты держал его перевернутым — корневищем к небу. Но конечно, такие мелочи не достойны внимания карающего слуги великих «божеств», соизволившего поговорить перед убийством с назначенной ему жертвой. Зато их увидел я, и увидели мои люди, которых я учу каждый день и каждый час тому, что познал сам.

Неистово и бессильно завыв, многорукий монстр издох на дороге, добитый ударами мечей. Его ужасная голова была отсечена и насажена на верхушку генеральского штандарта, и еще долгие годы странный череп внушал почтение всем, кто видел это знамя.

Фу Манчи умер в возрасте ста тридцати двух лет, подавившись костью на пиру в честь своей великой победы над пиратами, разорявшими земли вокруг залива Авадзи. Говорят, на следующую ночь после похорон кто–то видел возле генеральской усыпальницы многорукие фигуры в доспехах и слышал странные погребальные гимны под бой сиртакских тамтамов.

Истинное сокровище

На юге провинции Генсоку в одной маленькой рыбацкой деревушке каждый день собирали щедрый улов тунца и морских животных, на зависть всем остальным окрестным поселениям. Секрет жителей деревни был прост — в тайне они поклонялись демонам рейдзё, обитавшим в глубинах Жемчужного моря, и те покровительствовали им во всем, забирая себе каждую ночь часть добычи и те дары, что приносили им рыбацкие семьи.

Однажды мелкий торговец из этой деревни, приехавший продавать крабов и трепангов в столицу провинции, выпил лишку и проболтался в трактире о тайне богатых уловов. Верные люди тут же донесли обо всем этом дзито, но тот не стал сообщать о демонопоклонниках в столицу и ближайшие монастыри, польстившись на богатства, которыми славились рейдзё. Дзито послал своих преданных солдат и велел изловить демонов, когда те выйдут ночью на сушу.

Воины мастерски исполнили приказание, и в урочный срок поймали всех рейдзё, пришедших за дарами рыбаков. Командир солдат отпустил рейдзё–мужчин и велел им принести свое самое дорогое сокровище в обмен на женщин–рейдзё.

— Но наше главное сокровище уже у вас, — сказал предводитель демонов.

— Тогда принесите то, что цените чуть меньше, — усмехнулся офицер.

Рейдзё пришлось торопиться, без морской воды их кожа быстро высыхала и женщины–демоны могли погибнуть на берегу. К рассвету из морских глубин всплыла гигантская черепаха, на спине у которой лежало огромное блюдо, наполненное отборным крупным жемчугом. Солдаты сдержали слово и, забрав сокровище, отпустили демонов, запретив им впредь возвращаться в эти места, а рыбаков предупредили, чтобы те держали язык за зубами, иначе все узнают об их преклонении перед чудовищами.

Жемчуг доставили во дворец дзито. Запершись в сокровищнице, градоправитель пересыпал жемчужины из руки в руку и громко смеялся, повелел никому не беспокоить его. Наутро стража нашла в комнате лишь окровавленный каймон. Из всех жемчужин вылупились детеныши рейдзё и растерзали дзито. За ночь маленькие демоны высохли и погибли, а от их гниющих шкур все золото вокруг превратилось в ржавую пыль, а драгоценные камни — в непрозрачный кварц.

Император, узнав об этой истории, громко смеялся.

Столпник

Далеко от западной границы в Сычуяне, столице маленького торгового анклава на берегу Анхэ, жил в давние времена взбалмошный и горделивый дзито. Его желание возвыситься над простыми людьми было столь велико, что в своем рвении он выстроил на главной площади огромный столп из шлифованных каменных дисков и ежедневно утром и вечером взбирался на него по узкой приставной лестнице, чтобы с высоты выкрикивать свои новые распоряжения. Самыми безобидными из них, как правило, были требования, вроде кланяться на закате по три раза в сторону дома дзито, или возносить хвалу его предкам за каждое пробуждение в стенах города. Ясное дело, что никто не воспринимал всерьез градоправителя, хотя в его присутствии или, когда поблизости появлялись стражники Сычуяня, все усиленно исполняли дурацкие указы и делали благоговейный вид, что вполне удовлетворяло горделивого дзито.

Однажды, когда ставленник Императора, упиваясь собственным голосом, словно глухарь на токовище, вещал со своего столпа, молодой ремесленник, шедший мимо куда–то по своим делам, заметил пожилого монаха, стоявшего на площади и внимательно слушавшего все те глупости, что кричал дзито.

— Не стоит стараться это понять, уважаемый, — обратился юноша к просветленному. — Мы уже давно привыкли, что в этих словах нет смысла.

— Как так? — удивился монах. — Вам совсем неинтересно, почему он повышает налоги на строительство дорог и мостов? Или в чем причина выросшей вдвое пошлины за сети и снасти? Или даже то, по какой причине за просрочку оброка будут наказывать двойным количеством палок?

— Разве? — ремесленник тоже был крайне удивлен. — Разве он говорит об этом? Обычно он несет всякую чушь…

— А когда налоги поднимаются и к вам являются приставы, вы просто списываете это на волю Нефритового трона? — хмыкнул монах.

— Так это делает он?! — возмутился юноша.

— Нет, это делаете вы, — ответил странник. — Когда человек стоит на вершине, — посох монаха указал на дзито, — все внизу кажутся ему маленькими и глупыми. Но всем внизу глупым и маленьким кажется он сам. И хуже всего то, что зачастую и он, и они правы.

— Я узнал тебя, и передам твои слова людям в городе, и буду говорить их всем и каждому, — обрадовано закивал головой молодой человек. — Ведь ты Со, сын Хэ!

— Если ты собираешься делиться этим откровением только потому, что услышал его от меня, — вздохнул монах. — То боюсь, оно тоже не было услышано…

Оправдание

Как–то в крепости Нэмуни участились постыдные случаи мелкого воровства. Неизвестный тащил все, что плохо лежит, начиная от медных перьев и чернильниц писцов и заканчивая плетеными корзинками с сушеным виноградом, расставленными в комнатах ожидания и приемных. Застать преступника за кражей все никак не удавалось, и высший чиновник по делам северных земель вызвал к себе пристава–законника, недавно прибывшего в провинцию Айт, чтобы пополнить штат местных правительственных служащих.

— Ситуация неприятная, — объяснил управляющий делами провинции юноше в приватной беседе. — Мы вынуждены подозревать слуг из числа нанятых айтов. Конечно, все они подданные Империи, и ты вправе применить к ним любое воздействие в рамках уложения «О законах и наказаниях», но будь аккуратен. Ссоры с коренными обитателями побережья нам хотелось бы избежать, даже если вор окажется из их числа.

Пристав приступил к работе с умом и старанием. Простой розыск, опрос свидетелей, проверки на воротах и ночные засады не принесли результата, и сыскарь Императора догадался, что вор не покидает пределов чиновничьего квартала. Составив список вероятных подозреваемых, тех, чьи доходы были малочисленны, а расходы непомерно велики, пристав ночью с несколькими надежными стражниками обошел их дома. К сожалению, никаких похищенных вещей или иных указаний на воровство из резиденции управляющего так и не было обнаружено, хотя неожиданно вскрылось несколько иных преступных деяний, вроде хранения контрабандных товаров или организации негосударственных игорных заведений.

Кражи продолжались, и пристав вынужден был признать свое бессилие. Но неожиданно произошло просто невероятное событие. Преступник покусился на важную святыню, посмев украсть серебряную шкатулку, в которой хранилась печать Золотого Дворца, дарованная самим Императором. К счастью, вор посмел взять лишь футляр, оставив нефритовый оттиск на прежнем месте. Однако это дало сыскарю определенную пищу для размышлений.

Следующей ночью в одном из темных кварталов встретились двое неизвестных.

— Надеюсь, вы принесли деньги? — спросил один из них, нервно озираясь.

— Надеюсь, вы принесли серебро? — переспросил другой.

— Конечно, — мелко закивал вор, доставая шкатулку из под императорской печати.

— Хорошо, что вы не решились ее переплавить, — удовлетворенно заметил пристав, снимая с головы плетеный тэнгай.

Стражники, появившиеся в переулке скрутили преступника, который оказался первым секретарем самого управляющего делами северных земель.

— Мои дочери вышли замуж этой весной, пришлось собирать приданое, влезать в долги перед купцами, — оправдывался чиновник, когда солдаты уже вели его в ближайшую кузницу, чтобы заковать в кандалы. — Просто неудачный период в жизни, да и брал я по мелочи. Украсть печать я даже и не думал, я же не предатель и не клятвопреступник!

— Я искренне вам сочувствую, — ответил молодой пристав непреклонным тоном, наблюдая за метаниями пожилого человека. — Я даже верю, что когда дела бы у вас пошли на лад, вы стали бы приносить на службу разные ценные вещи из дом

Коробейник

Тэккэй Бай–Мурат из племени манеритов исходил в одиночку немало длинных путей между Сианем, Ланьчжоу, и Сычуянем. За эти годы в его походной котомке ни разу не лежало порченых товаров, а в карманах всегда гремели веселым перезвоном связки серебряных монет. И, несмотря на это, ни один лихой разбойник не осмеливался заступить ему дорогу, а воры–карманники на городских рынках обходили торговца за полсотни шагов, не смея даже приблизиться.

Однажды Бай–Мурат, привычно шагая в сторону Сычуяня, решил заночевать в небольшой деревне, стоящей у дороги. По неписанному закону гостеприимства хозяин любого крова обязан был принять странствующего коробейника, предоставив еду и ночлег, если за этим торговцем не водилось дурной репутации. И наверняка не случайно выбор тэккэй пал на самый большой и зажиточный дом, хозяин которого славился своей жадностью и нелюдимым нравом.

Сидя на высоком крыльце и предаваясь вечерней трапезе, скупец издалека приметил приближающегося к дому гостя. На ужин у крестьянина были свежие лепешки с медом, и прежде чем гость смог увидеть это, крестьянин спрятал хлеб, но не успел убрать кувшин.

Обменявшись пожеланиями удачи, Бай–Мурат присел за стол, а бирюк стал жаловаться ему на то, что дела его идут в последнее время не так хорошо, как бывало при его отце, который и отстроил здесь все хозяйство.

— Даже угостить мне тебя нечем, дорогой гость, — заключил, наконец, жадный крестьянин. — Разве что только меда чуть–чуть осталось, но не будешь же ты есть лишь один мед?

— Ну почему, — усмехнулся тэккэй, — мед тоже вкусен и полезен, а твое приглашение весьма учтиво.

До заката сидели они за столом, пока Бай–Мурат не съел все, что было в кувшине, а его собеседник вынужден был поддерживать разговор, выдавливать из себя вежливые улыбки и надеяться в тайне, что у торговца от сладкого меда слипнется горло.

— Жаль покидать такое гостеприимное место, — заметил тэккэй, вставая. — Но к рассвету мне нужно быть на переправе через Анхэ, значит, придется идти всю ночь.

Скупец облегченно вздохнул, а Бай–Мурат достал из кармана связку монет и положил одну из них на стол. В глазах у крестьянина вспыхнул алчный огонек, а манерит еще раз поблагодарив его за все, двинулся по дороге на юг.

В сумерках, гонимый жадность, хозяин дома взял топор и пошел по безлюдной дороге следом за бродячим торговцем. Но как он ни пытался догнать тэккэй, у него это так и не вышло. Эта холодная ночь и волки, гулявшие по дорожным оврагам, надолго запомнились жадному поселянину. Усталый, голодный и злой крестьянин к утру с трудом добрался до гостиных домов, что сгрудились у переправы. Завернув в первую же закусочную, он отдал ту единственную серебряную монету, что дал ему Бай–Мурат, и которую сам бирюк позабыл выложить из кармана, когда выходил из дома.

— Скажи, не ты ли случайно тот человек, о котором нас предупредил тэккэй, проходивший здесь совсем недавно? — спросил крестьянина подавальщик, рассматривая его странным взглядом.

— Возможно, — удивленно ответил скупец.

— Тогда, здесь и за эти деньги тебе будет подан особый заказ.

С этими словами слуга принес несостоявшемуся грабителю и убийце простой деревянный поднос, на котором стояла пустая крынка и тарелка с горкой засохших лепешек.

Слово и дело

На плодородных равнинах Маннай всегда строили свои богатые дома и поместья самые знатные роды Империи. Не была среди них исключением и семейная резиденция потомков полководца Нечхе, блистательного воина и сокрушителя хшминов. В ту пору главой прославленного рода был Гато Аянь, известный более всего тем, что стал первым тайпэном Нефритового престола, сумевшим пробыть на непосредственной службе всего лишь три дня.

В свободное время Гато любил выезжать со своими племянниками на конные прогулки и предаваться рассуждениям о недавних событиях в стране, о причудливых брожениях в среде монашеских учений или просто об увиденном ими вокруг. В одну из таких поездок тайпэн приметил в рисовой пойме двух работающих крестьян, чистивших протоки.

— Смотрите, — обратил на них внимание своих спутников Гато, останавливая коня. — Вот она великая ирония мироздания. Эти люди безграмотны и невежественны, неспособны к философским диспутам и поиску непреложной истины. Их разум никогда не станет созидательным инструментом и не будет направлен на совершенствование самого себя и окружающего их мира. Они никогда не привнесут во Вселенную ничего из того, чему учил когда–то просветленный Со Хэ и о чем так яростно пытался напомнить нам в последние годы его последователь монах Бэй. Но чем бы стала Империя без тысяч подобных, серых и невзрачных, камушков в своем основании? Помните слова распорядителя Шукена? На плечах тех, кто трудится каждый день в поте лица, зиждется сила и величие Империи, и лишь благодаря таким, как они, иные мыслители имеют возможность говорить о тонких материях, творцы — ваять произведения искусства и собирать причудливые механизмы, политики и чиновники — расширять границы и увеличивать могущество нашей страны! Так что радуйтесь, что вам не приходится изо дня в день заниматься примитивным и неинтересным делом, но уважайте тех, кто несет эту ношу ради вас.

Кавалькада всадников устремилась дальше, бурно обсуждая высказанную Гато мысль. Двое крестьян провожали их взглядами, пока те не скрылись за поворотом дороги.

— И что ты на это скажешь? — спросил молодой парень у своего пожилого напарника.

— А что может сказать на это неграмотный и невежественный батрак? — пожал плечами второй. — Разве можно спорить со столь безупречной логикой, звучащей из уст самого выдающегося из трутней современности?

— Но в чем–то он прав.

— Если бы он сказал, что вещи падают на землю, если их уронить, то тоже был бы прав. Не нужно путать банальное изложение общеизвестных фактов и реальную мудрость, прошедшую закалку в печи поисков и ошибок.

— А разве твои слова не противоречат сами себе?

— Хочешь поспорить?

— Хочу…

— А надо закончить работу! — перебил собеседник пожилой крестьянин. — Ты отдохнул? Отдохнул. Так вперед, солнце еще в зените. Пора крепить мощь Нефритового трона!

— Скучно с тобой.

— А тебе лишь бы спорить. Забыл, чем это для нас закончилось в прошлый раз?

— Тут забудешь…

Шукен Овара, бывший распорядитель имперских запасов, и юный Дон Бэй, мыслитель из монастыря Рякудзи, вновь вернулись к очистке проток. Первый из них угодил за свои высказывания в ссыльный список пожизненно, второму «крестьянину» предстояло пробыть здесь еще восемь лет. Их последний спор в тронном зале Золотого Дворца, по мнению Императора, вышел весьма забавным, но уж слишком много в нем было «голой» теории…

Старая сказка

Черный дракон Та Цу вторгся в страну Хэй и Кюрю из северных лесов Ледового Края, возглавляя армию своих беспощадных каменных воинов. Не знавшие ни страха, ни жалости, ни милосердия, эти бессмертные чудовища из нефрита и яшмы убивали всех, кто осмеливался противостоять их хозяину, и рыскали по стране в поисках последних очагов сопротивления. Вырезая деревни и целые города, обращая в пустыни дикие леса и плодородные провинции, каменные солдаты стремились лишь к одной заветной цели, которую обещал им дракон. Обретение истиной души должно было стать наградой для убийц–истуканов, но Та Цу, будучи по природе извечным лжецом, обманул даже своих самых преданных слуг. В тот день, когда Хэй окончательно покорился черному зверю, дракон запер каменную армию в недрах горы Хэйан и путем кровавого ритуала обратил их всех обратно в «мертвые» статуи.

Царство террора и ужаса длилось еще три столетия, а жестокость и злоба стали нормой на некогда цветущих равнинах. Соседи боялись вступать в отношения с драконом–тираном, а жители страдали от угнетений и рабского существования. Ничто не предвещало радужного бытия для народов Хэй и Кюрю, пока не явился тот, кто был прозван Героем. Во главе отряда верных соратников храбрый юноша рассеял верные дракону легионы людей и демонов, ворвался во дворец на горе Хэйан и обезглавил правителя–монстра. Многие боялись, что Та Цу призовет на помощь своих каменных убийц, но дракон так и не успел этого сделать. Герой, при всеобщем одобрении, занял трон и стал возводить новую страну из тлена старого царства Тьмы.

Но вслед за лучом надежды пришли лишь отчаяние и разочарование. Чиновники, купцы и знать, избавившись от железных тисков царя–дракона, погрязли в сварах и междоусобных войнах, от которых, конечно же, больше всего страдали простые люди. Соседи Хэй разом принялись точить клинки и совершать бесчисленные набеги на пограничные районы. Преступники и каторжники, выпущенные на свободу в честь праздника в связи со смертью Та Цу, заполонили дороги, грабя караваны и одиноких путников, а иногда даже сколачивали огромные банды, разорявшие бывало крупные поселки и штурмовавшие стены больших городов.

У Героя не хватало ни людей, ни опыта, чтобы разом пресечь все беспорядки и оградить страну от внешних врагов. Добиваясь порой локальных успехов, юноша был не в силах проявить суровость к зачинщикам беспорядков, опасаясь получить славу «последователя Та Цу». Хэй все больше погружался в анархию и безысходность, по сравнению с которыми, даже былое «царство ужаса» начинало казаться многим счастливым, а главное сильным и справедливым государством. По городам поползли сплетни и черные слухи о бездарности и ограниченности нового правителя, а некогда верные вассалы плели за спиной у Героя опасные сети заговора.

Не видя иного пути, правитель решил пойти на крайнюю меру. Проникнув в подземелья горы Хэйан, он при помощи крови мертвого дракона разбудил чудовищных каменных слуг, преданных бывшим хозяином. Герой обещал им все, чем владел, а также все, чем он будет когда–либо владеть. А главное, он поклялся, что воплотит в жизнь самое потаенное желание каменных убийц и поможет им получить настоящие души.

Ряды истуканов остались безмолвны. Правитель Хэй видел огонь и разум в пустых глазницах на неподвижных нефритовых лицах, но только генерал Саарба, командующий неживого войска, выступил из рядов безликих товарищей и заговорил с убийцей Та Цу.

— Прости, человек. Мы видим твои желания и понимаем, что за ними нет злого умысла. Но ты сам не знаешь, как извращает сверхсила, и некому будет удержать тебя в шаге от того, чтобы стать новым черным драконом. Мы поклялись больше не выступать на битву ни под чьими знаменами, и поплатились за это, но считаем, что заслужили наказание за все содеянное нами. Та Цу хотел уничтожить весь народ Хэй, дабы заселить эти земли более послушными племенами севера. Но мы отказали ему. Мы убивали так долго и так много, что даже мечта о собственной душе перестала двигать нами. Мы отказались от его дара, мы оставили его один на один с Судьбой, и черный дракон стал лишь простым тираном. Он слишком любил власть, и не смог от нее отказаться, но, цепляясь за могущество, вынужден был стать деспотом, который заботиться о своей стране и беспокоится о ее народе. Мы заплатили за это страшную цену, и этот долг до сих пор не закрыт.

— Вас знают в веках как убийц и чудовищ, — пораженно ответил Герой, — но вы утверждаете, что отказались от истинных душ ради чуждого вам народа. Если это так, то быть может в тот момент вы и вправду обрели душу?

— Я знал, человек, что ты скажешь это, — безразлично ответил каменный генерал. — Но твои слова лишь слабая попытка убедить нас и привлечь на свою сторону. Мы испытали не жалость и сострадание к жертвам, а отвращение к делу, что нас заставляли творить. Мы были и остаемся кусками горной породы, которым придает движение древняя запретная магия, но душ у нас нет, и не будет уже никогда. Чужая мечта на чужом алтаре ради чужого существования ценится порой куда меньше, чем чья–то жизнь, отданная ради твоей мечты. Но пусть так и остается, это наш выбор. Мы не станем помогать тебе, лишь только укажем на допущенную ошибку. Нельзя разрушить что–то, не привнеся на это место нечто новое, соразмерное предыдущему, и надеяться, что все уладится само собой.

— Я уже понял это, — кивнул молодой правитель. — Но что будет лучше, взять наследие Та Цу или пытаться создать что–то совершенно иное и отличное от того?

— Крайностям всегда легче следовать, в этом ваша человеческая природа проявляется лучше всего, — без эмоций рассмеялся Саарба. — Трудно искать баланс между всеобщим компромиссом и всеобщим же благом, но это удел настоящего правителя. Та Цу понял это, но лишь пройдя долгий Путь от лазоревого змея рассвета до черного царя–дракона. Он так и не успел воплотить свое виденье в жизнь, но может быть, это получится у тебя.

— Это будет трудный и опасный Путь, — заметил Герой.

Генерал Саарба величественно кивнул, занимая прежнее место в безмолвных рядах. И уже в спину уходящему правителю прозвучали прощальные слова нефритового исполина.

— Да, этот путь будет долгим и сложным, но первые шаги в правильном направлении ты, юный Цы, уже сделал.

Два озера

Свои последние годы мудрейший Со Хэ почти все время проводил в стенах монастыря Рякудзи, посвящая себя воспитанию учеников и беседам с бесчисленными гостями и просителями, прибывавших к нему со всех имперских окраин и из иных далеких земель, лежащих за горами, равнинами и морями. Однажды в обитель пожаловал старый седой отшельник, прибывший из страны Даксмен. Он оказался близким другом и соучеником просвещенного мастера. Послушники и гости монастыря, в предвкушении мудрых споров, изо дня в день неотрывно следовали за старцами, но монахи проводили время лишь в праздных воспоминаниях о минувших днях и в поединках на разлинованной доске каргёцу. Для многих это стало серьезным разочарованием, а единственный ученик даксменского мастера, пришедший вместе с учителем, был раздосадован, пожалуй, сильнее всех.

— Учитель, — спросил горец своего наставника вечером пятого дня. — Для чего мы проделали весь этот долгий путь? Разве вы не желали встречи с великим Со Хэ, чтобы еще острее отточить свой разум в поединке мыслей? Разве вы не собираетесь больше искать абсолютную истину и совершенствовать себя духовно и физически?

— Тебе стоит понять, что не всякий омут имеет дно, и порою бросаться с головой в пасть к речному сому безрассудно не меньше, чем искать двери в подземное царство, — с улыбкой ответил старик. — Мы с Со Хэ как два озера, лежащих в предгорьях. Мы наполнены до краев своими мыслями и суждениями, а если свежий поток начнет вливаться к нам со склонов, то он заставит воду выйти из берегов, но не наполнит собой глубины. Если оба озера разольются по горной долине, то они смешаются друг с другом, поднимут тучу пыли и грязи и, в конце концов, перестанут быть сами собой.

— Но разве такие испытания не часть того пути, по которому мы идем? — удивился ученик.

— Только когда они могут дать нам что–то, пока низина озера не заполнена до краев.

— Быть может, стоит тогда порой осушать низину, чтобы наполнить ее новым знанием?

— Выходит, ты готов забыть все, чему тебя учили, если вдруг решишь, что новое знание лучше, того, что было у тебя раньше?

— Если это сделает меня духовно крепче и целостнее, то почему бы и нет?

— Быть может потому, что тогда ты признаешь себя глупцом, неспособным использовать то, чем владеешь, а все время, потраченное на былые изыскания, окажется упущенным впустую, — нахмурился старый монах. — И не только твое время, но и мое. Да и я сам превращусь в никудышного учителя, раз не смог вложить в тебя хоть что–то, что имело бы смысл сохранить.

— Но… — испугался юноша, увидев, как потемнело лицо его мастера.

— Хватит, оставим эту беседу. Ты разочаровал меня, — вздохнул седой горец. — Но я сам виноват, что в твоей голове до сих пор могут рождаться подобные мысли.

Ученик покинул учителя и несколько дней скитался по монастырю в непритворном отчаянии, стараясь понять, чем же так именно он обидел своего наставника. Наконец, не сумев решить это вопрос самостоятельно, горец обратился за помощью к единственному столь же умудренному человеку, как и его учитель, что был поблизости.

Отыскав Со в монастырском саду, ученик отшельника полностью изложил ему свой неудачный разговор с учителем и испросил совета.

— Видишь ли, не существует бесполезного знания, существует лишь знание, которым ты не умеешь или не хочешь воспользоваться, — пояснил мудрец, сидя в тени деревьев. — Тот, кто отвергает накопленный опыт, каким бы он ни был, глуп и слаб по своей природе. Если он постигает истину, то всегда будет видеть только лишь одну сторону многогранной фигуры. Если он сам пытается нести просвещение, то будет смущать неокрепшие умы и вести их по ложной дороге. Хотя порой, конечно, всякий должен встретиться с подобным низвергателем чужих мыслей, чтобы самому суметь выдержать его напор. И точно также всякое знание ты должен собрать, соединить и осмыслить сам, пройдя через все невзгоды и трудности, доказав себе истинность выбранного направления.

— Благодарю, теперь мне многое ясно, — благодарно кивнул даксмен. — Но только не то, почему мастер отказывается от того, чтобы вступить в спор с таким противником как вы, мудрейший. Он так боится проиграть или же победить?

— Он привел хороший пример об озерах, но в нем была одна неточность. Мастер хотел, чтобы ты увидел ее в этой метафоре, но твои мысли увели тебя в иную сторону, и это расстроило его больше всего.

Больше часа длилось молчание, прежде чем юный монах заговорил вновь.

— Озера могут быть наполнены до краев, но вода в них не может быть одинакова. Если представить, что в одном она будет соленой, в другом — как в чистом роднике, то смешавшись, они превратятся в единую солоноватую жижу. Рано или поздно паводок отступит, и в каждом пруду солоноватая вода вновь уступит место соленой и родниковой.

— Именно, — улыбнулся Со Хэ. — Даже смущенный разум, если он целеустремлен и крепок, всегда вернет себе власть над идеей, которую вложили в него, возвысившись над страхами и эмоциями. Но на это уходят годы, а мы с твоим учителем так стары, что способны «отравить» воды другу друга на десятилетия, которых у нас уже не будет. В споре всегда есть либо один проигравший, либо двое, но не бывает двух победителей. Наше взаимное уважение слишком велико, чтобы облечь былого товарища на сомнения и метания в последние отпущенные нам дни. Мы хотим насладиться покоем, впервые за долгое время.

— Спасибо, что разъяснили мне все, великий мастер, — склонился в поклоне ученик.

— Ну а теперь, когда ты испил из двух озер, — хитро прищурился мудрец, — скажи мне, в каком же вода будет вкуснее?

— Главное не вкус, а возможность их сравнивать, — ответил ему даксмен с такой же хитрой понимающей улыбкой, — но лучшей всегда будет та вода, что заполнит мое собственное озеро. Если у меня хватит силы и духа, чтобы его сотворить.

Хитрец

Тэккэй Бай–Мурат из народа манеритов немало хаживал по степным дорогам Империи. Однажды, направляясь в Сычуянь, после удачной сделки с полной торбой блестящего серебра, купец встретил небольшой караван, остановившийся на постой у излучины Мианхэ. Был уже поздний вечер, и торговец не счел зазорным попроситься на ночлег к большой компании. Какого же было его искрение удивление, когда Бай–Мурат увидел, что старшиной небольшого отряда является молодая девушка, прекраснее которой ему еще не приходилось встречать. Помощницы старшины, две сестры–близнеца, были еще моложе, но ничуть не менее очаровательны.

Проведя ночь в столь чудесной компании, тэккэй узнал, что караван везет редкие травы и специи из Срединных царств, каких еще не видели в Империи. Пустив в ход все свое обаяние и сладкословие, Бай–Мурат сумел уговорить старшину продать ему часть чудесных приправ, истратив на малый мешочек все, что у него с собой было. Утром купец покинул стоянку, полный радужными впечатления и радостным предвкушением.

И что–то все же не давало манериту покоя, и потому через пару часов он открыл заветный кошель, где лежали неведомые корешки. Внутри мешочка были лишь куриные перья и когти, и Бай–Мурат, хлопнув себя по лбу, поспешил обратно в походный лагерь милых обманщиц. Но на месте стоянки была лишь нетронутая степь, как будто ночью здесь не стояли ни шатры, ни повозки. Безуспешно проискав хотя бы пепелище от костра, Бай–Мурат обнаружил лишь цепочки лисьих следов и понял, кто так весело подшутил над ним прошлой ночью.

— Моя очередь, — решил тогда тэккэй.

Добравшись до одной неприметной деревни к закату от Ланьчжоу, купец наведался в гости к своему старому знакомому охотнику, который был обязан торговцу за их былые встречи. В уплату долга Бай–Мурат взял у ловца девять лисьих хвостов.

Объявившись через две недели в Сычуяне и опоздав к началу больших торгов, тэккэй объяснился перед своими друзьями и подельщиками так:

— Попал я по дороге в страшную переделку, встретил черного онгонга, голодного и злого. Хорошо удалось заболтать его и уговорить пощадить меня, если я вдруг сумею повеселить степного духа. А чувство юмора у этого парня было, скажу вам, преотвратное. Он отправил меня в логово к трем кумицо и велел не возвращаться без их хвостов. Конечно, оборотни совсем не горели желание облегчить мне жизнь, и я вынужден был потратить все свое серебро, но сумел запутать их и выторговать то, что мне нужно. Онгонг здорово посмеялся, а хвосты оставил мне в подарок.

Не всякий поверил россказням Бай–Мурата, но никто не стал говорить в слух об этом. Из закусочной в лавку, из лавки в чайную, из чайной на рынок — тэккэй–манерит обошел весь Сычуянь и везде поведал о своих «приключениях». Заняв денег и прикупив товара, Бай–Мурат отправился в Сиань спустя неделю, подвязав девять рыжих хвостов себе к поясу. По дороге купец также рассказывал выдуманную историю всем встречным, на каждом караванном посту и на постоялых дворах. Тоже повторилось в Сиане и его городских окрестностях.

В конце концов, торговец добился того, чего хотел, и распускаемые им слухи достигли ушей тех, кому они адресовались. Три демонических лисицы встретили Бай–Мурата на пустынной дороге в канун первого снегопада.

— Тебя стоило бы примерно наказать в назидание остальным наглецам, — сказала «староста каравана», сверкая своими зелеными глазами.

— Это уже не поможет вашей репутации, да и вряд ли утешит задетое самолюбие, — без страха ответствовал тэккэй. — Но я предлагаю сделку, которая устроит нас всех.

— Излагай.

— Вы вернете мне мое серебро, а я больше не скажу ни слова лжи о наших встречах. Из моих уст будет звучать только правда, и только я смогу опровергнуть собственные россказни также быстро и мастерски, как и посеял их.

— Звучит разумно, — согласились кумицо. — А если обманешь?

— Делайте со мной, что хотите.

— Уговорились.

Одна из младших лис вручила Бай–Мурату полную торбу блестящего металла, а он в ответ передал ей пояс с хвостами.

— Мне они теперь все равно ни к чему, а у вас пусть будут, как память, — пояснил ей степняк–коробейник.

На том они и расстались.

Бай–Мурат сдержал свое слово. Нигде и никогда, даже в хмельном угаре, он больше не вспоминал о своей выдумке. Но и о том, как оборотни обманули его в первый раз, купец также не стал никому рассказывать. Лишь о второй встрече с кумицо любил поведать манерит, когда три прекрасных перевертыша выкупили у него за полную суму серебра девять лисьих хвостов. Предыдущий рассказ купца слышали многие, и новая история вкупе со звонкими монетами, которые демонстрировал Бай–Мурат, только добавляла правдивости тому повествованию. Сам же торговец неизменно хранил данное обещание, позволяя людям самим додумывать несуществующие подробности.

Говорят, через год оборотни жестоко «отомстили» тэккэй. Жена–кумицо — это еще не страшно, а вот теща–кумицо и вся остальная рыжая родня…

Глупый судья

В холодной земле Ляохэ жил старый угольщик. Дети его давно выросли и разбрелись по свету, жена умерла, и единственным близким живым существом для крестьянина был его мул, черный как уголь, который возил в своих корзинах, с белой левой передней ногой. Старик ухаживал за животным, кормил его лучшим зерном, поил родниковой водой и чистил шкуру утром и вечером, а мул платил ему за заботу работой, успевая за сутки сделать столько, сколько не смогут и дюжина тягловых лошадей. Угольщик не чаял души в своем питомце, и годы все никак не могли сломить его волю к жизни.

Однажды крестьянин отправился в базарный день в Наньтин, и оставил мула у входа на ярмарку, привязав к большой коновязи. Но когда старик вернулся, вместо его сильного ухоженного мула на прежнем месте стоял старый худой осел. Горе угольщика было огромно, он хотел уже бежать к начальнику стражи, но один из знакомых велел ему быстрее идти в городскую управу и подать прощение императорскому судье.

— Но кого я впишу обвиняемым? — удивился старик.

— Судья Наньтина хоть и выглядит грозно, на деле сущий глупец. Впиши в прошение обвиняемым осла и вот увидишь, он примет дело, — усмехнулся знакомый. — Если иск признают в твою пользу, то по закону городская казна возместит тебе потерю мула, а сама должна будет выбить долги из того, кто проиграл в суде.

Поначалу угольщик не поверил в возможность такого, но когда явился в управу и со страхом подал прошение, то к его удивлению судья принял заявку к рассмотрению и назначил день заседания. К указанному времени потерпевший и «обвиняемый» явились на судебный двор управы, и толстый надменный чиновник в синих одеждах принялся разбирать обстоятельства происшествия.

— А теперь я хочу допросить обвиняемого, — заявил, наконец, судья.

Собравшиеся зрители тихо засмеялись, чтобы не привлекать к себе внимания чиновника и его приставов, охранявших двор. Худому ослу был задан первый вопрос о его имени, но животное, разумеется, не смогло ответить.

— Отказываешься отвечать императорскому судье?! — повысил тон председательствующий. — Пристав в холодную его на три дня, на одну воду!

Приставы послушно увели осла, а старику было велено явиться на повторное слушание через три дня. На этот раз народу во дворе управы собралось впятеро больше, чем прежде, всем хотелось увидеть, что еще сделает глупый судья. «Обвиняемого» вновь вывели к помосту, где сидел чиновник, и пристав–законник заученно доложил, что, несмотря на заключение, осел так и не проронил ни слова.

— Это позорное поведение с его стороны, — заключил судья. — За неуважение к суду Империи я, согласно уложению о законах и наказаниях, приговариваю его к пятидесяти ударам бамбуковой палкой. Однако, поскольку вина ответчика в похищении мула потерпевшего никоим образом доказана не была, ответчик будет отпущен, а лицо, подавшее прошение к рассмотрению, должно будет возместить суду все расходы.

Старый угольщик схватился за голову, так как понял, что теперь ему не видать ни своего мула, ни осла, оставленного взамен него, да еще и придется платить большой штраф. Тем временем приставы привели приговор в исполнение и отпустили осла. Избитое и измученное голодом животное в ужасе вылетело со двора управы и помчалось в сторону городских ворот. Покинув стены Наньтина, осел продолжал бежать еще не менее часа, пока не свернул на какую–то проселочную дорогу к большому поместью зажиточного крестьянина. Ушастый страдалец вбежал на хозяйственный двор, а за ним туда же въехали десять приставов, следовавших за ослом все это время. Несколько из них тут же отправились в конюшню и без труда отыскали большого сильного мула черного окраса и с белой ногой. Хозяин дома, тот самый знакомый угольщика, что предложил ему подать прошение судье, сразу во всем сознался. Забрав мула и похитителя, приставы отправились обратно в Наньтин, чтобы сообщить об удачном завершении дела несчастному старику, которого все это время отпаивал чаем «глупый» судья.

Горькая дыня

Тринадцатый Император из династии Джао, в бытность свою еще только наследником Нефритового престола, прославился как склочный, наглый и жестокий мужчина. Будучи от природы наделенным физическим совершенством, юный Джао не стеснялся пускать в ход кулаки по поводу и без. Путешествуя в одеждах купеческого приказчика по провинциям вокруг Хэйан–кё, будущий Император часто набивался в большие компании в злачных игорных домах и спускал там все свои деньги. Однако он никогда не платил, а если кто–то пытался принудить его, то избивал «наглецов», сколько бы их не было. Так же наследник Единого Правителя поступал с торговцами, у которых что–либо брал, а порой и со случайными встречными, чем–либо оскорбившими Джао.

Как–то раз будущий Избранник Неба шел по сельской дороге мимо большой крестьянской бахчи, где росли вытянутые желтые дыни и огромные полосатые арбузы. Хозяин бахчи, седовласый старик, сидел у околицы и грелся на солнце, набираясь живительных сил, точно так же, как и ягоды из его сада.

Юному Джао очень хотелось пить, но в кармане у него не было и одной медной монеты.

«Возьму у старика одну дыню, а потом спрошу, сколько она будет мне стоить. Когда он ответит, скажу, что просит непомерно много и откажусь платить, а будет сильно возмущаться — побью».

С такими мыслями наследник Императора и подошел к старику.

— Эй, отец, — грубо обратился Джао к крестьянину. — А сладкие ли у тебя дыни?

— Слаще, чем мед, — спокойно улыбнулся старик. — Бери любую и сам попробуй.

Благородный отпрыск великого родителя взял приглянувшуюся ему ягоду и разрезал ее при помощи походного ножа. Дыня и вправду оказалось сказочно хороша — вкусная, сочная и сладкая как нектар персикового дерева.

— Хорошие дыни, отец, а сколько просишь за них?

— Да бери так, — отмахнулся крестьянин.

— Ну, нет, — упертый характер Джао не позволил ему так просто принять подарка. — Любая вещь и любой труд должны быть оплачены, так учил первый Цы.

— Верно, — кивнул хозяин бахчи. — Тогда заплати, сколько не жалко.

— Нет, назови цену, — заупрямился сын Императора.

— Хорошо, дай мне четверть медной монеты, и будет довольно.

Смешался тут будущий Император. Денег–то у него не было, а назвать непомерной ценой четвертинку за большую дыню было уж слишком глупо. Набычился Джао еще больше чем прежде, ибо не привык попадать в такие сложные ситуации.

— Нет у меня денег, старик.

— Так зачем предлагал? — все также благостно ответил старик. — Я же сказал, бери за так, ну, так и бери и ступай себе дальше спокойно.

— Нет, раз я обещал заплатить, то должен. Чего хочешь?

«Попросит меня о чем–нибудь, дров наколоть или воды натаскать, а я ему отвечу, кто я да обвиню в непочтительности», — не сдавался Джао.

— Да мне ничего и не нужно, — пожал плечами дед.

— Ну, хоть что–то?! — вскричал сын Императора.

— Ладно, развлеки меня, — прищурился крестьянин. — Ты по виду парень крепкий и ловкий. Перекувыркнись передо мной через голову пару раз, и довольно.

Стыдно стало юному Джао впервые в жизни. Сущую малость просил старик, но какого оно сыну самого Императора вертеться перед простым батраком уличным акробатом? Но ведь и оскорбительного ничего в просьбе крестьянина тоже не было — не работы тот требовал, не услуг и не иных обязательств. А потому, переступив через гордость, Джао трижды перекувыркнулся в дорожной пыли перед стариком.

Говорят, тринадцатый Император Джао был самым почтительным, вежливым и обходительным из всех, кто властвовал над страной с Нефритового престола. А еще, что он до самой смерти ненавидел дыни и площадные балаганы.

Каменный вор

Любят в провинции Ляохэ вспоминать о том случае, когда императорский судья вызывал на допрос и взял под стражу осла. Но еще большим вниманием пользуется история о мостовой, битой плетьми за воровство.

Как–то в базарный день сын пекаря продавал с разносного лотка горячие масляные пирожки с разными начинками. Торговля шла бойко, и к полудню весь большой лоток был распродан, все вырученные монеты мальчик складывал в сам деревянный короб и уже хотел идти в пекарню отца, когда на ярмарочную площадь явились акробаты и жонглеры, чтобы устроить представление. Сын пекаря присоединился к толпе зрителей, а тяжелый лоток, чтобы лишний раз не давил на шею толстой тесемкой, поставил себе в ноги. Когда же выступление уличных актеров закончилось, мальчик вдруг обнаружил, что деньги из лотка пропали. Не в силах сдержать обиды и от страха за наказание, что ждало его дома, сын пекаря громко расплакался, и от того не заметил человека в синих одеждах, стоявшего поблизости.

Императорский судья подошел к ребенку и спросил того, от чего он плачет в такой погожий день после веселого представления. Маленький торговец рассказал чиновнику, как все было, и тот мудрено и важно изрек, что дело тут нечисто и следует провести расследование.

Многие люди на площади, привлеченные басовитым голосом судьи, пошли следом за ним и мальчиком на судебный двор управы. Там, быстро собрав слушание, чиновник взгромоздился на помост и повелел потерпевшему еще раз изложить суть дела. Внимательно выслушав его, судья сказал:

— Я не вижу тут иных вариантов. Единственная, кто действительно мог украсть деньги из лотка, лежавшего на земле, это мостовая! У нее была возможность, и вероятно был мотив! А значит, следует допросить по ее всей строгости!

Народ во дворе покатился от хохота, но судья строго призвал всех к порядку. Тем временем приставы–законники действительно приволокли с площади булыжники из того места мостовой, где стоял сын пекаря во время представления. Судья стал задавать камням вопросы с серьезным видом, но те, разумеется, молчали, а зрители хохотали все громче и громче.

— Это неуважение к власти Императора! Если ты и дальше будешь молчать, я прикажу взять тебя в колодки и нещадно пороть плетьми! — разъярился чиновник на куски бутового камня.

Но когда мостовая и далее оставалась безмолвной, судья велел привести свою угрозу в исполнение. Приставы разложили камни между деревянных колодок, некоторые даже просунули в отверстия и с полным безразличием принялись сечь булыжники. Люди, находившиеся во дворе, хохотали уже до икоты. И тут судья, грозно глянув по сторонам, и повелел закрыть ворота двора.

— За поведение не подобающее в таком месте и насмехательство над государственными служащими я приговариваю каждого из присутствующих к штрафу в одну медную монету! — заявил чиновник.

Веселье мигом оставило людей, но было уже поздно. Под суровыми взглядами приставов зрители стали выходить через ворота, по очереди кидая в железные миски, что стояли перед стражниками, по одной медной монете. Внезапно, приставы накинулись на мужчину в одеждах подмастерья, который только что миновал сводчатую арку двора. Скрутив его, помощники судьи обыскали арестованного и к удивлению зевак, столпившихся вокруг, нашли в его одежде сверток с почти двумя сотнями монет, загнутый скорняцкий нож и несколько кошельков, явно срезанных с чужих поясов. Все медяки в свертке были такими же маслянистыми, как и тот, что вор бросил в миску. В том, что это деньги сына пекаря никто и не подумал сомневаться.

Судья, сидя на своем помосте, довольно улыбнулся.

— Теперь преступник отправиться в тюрьму, — заключил чиновник, — а мальчик со своими честно заработанными деньгами домой. Что же касается денег, которые я велел заплатить в качестве штрафа, то думаю, дзито найдет им достойное применение, а одна медная монета с каждого — не самая большая цена за то представление, что все здесь увидели.

Главный виновник

У старшего пристава–законника провинции Фуокан был верный пес. Долгие десять лет собака повсюду следовала за чиновником, охраняла его и даже спала в ногах его постели. Несколько раз пес спасал жизнь своему хозяину и стал известен в провинции не меньше, чем сам пристав.

И вот спустя десять лет законник женился на молодой красивой девушке из древнего рода энь–гун. Юная жена сразу взяла хозяйство в поместье мужа в свои руки и быстро показала себя настоящей хозяйкой с цепким умом и жестким норовом. И только верный пес старшего пристава демонстративно игнорировал девушку, признавая право командовать собой только за старым хозяином. Горделивый нрав аристократки не смирился с подобным небрежением, да еще и со стороны какого–то зверя. Однако муж игнорировал все намеки жены и точно не собирался приструнить верного друга или выгонять его на ночь из спальни, как того хотела красавица.

Женское сердце не терпит обиды или того, что она трактует как нечто подобное. Через полгода жена подбросила псу кусок мяса, приправленного мышьяком, и четвероногий помощник старшего пристава издох в страшных мучениях. Муж сильно переживал утрату и догадывался, кто был всему виной, но не захотел ссориться с супругой, и решил замолчать и забыть это дело.

Две недели спустя несколько кровников из банды лесных разбойников, выловленной и казненной старшим приставом накануне, пробрались в поместье своего обидчика. Бандиты убили мужа и жену в постели быстро и бесшумно так, что никто ничего не заметил и не услышал. Тревогу подняли только на утро, когда было поздно.

Эту историю новый старший пристав–законник как–то рассказал странствующему монаху Со, сыну Хэ.

— Кто из них должен был отступить и смирить свой нрав? Пес или женщина? — спросил чиновник под конец у просветленного.

— Нельзя ругать собаку за верность, и бессмысленно обвинять жену в ревности, — пожал плечами монах. — Только муж виноват во всем, что случилось.

— В чем же именно он виноват? — удивился собеседник.

— В том, что не попытался решить этот спор, когда тот только проявил себя. В том, что не был тверд и строг, когда это требовалось. В том, что забыл — гармонию в доме поддерживать должна не только женщина. Ну и в том, разумеется, что изначально выбрал себе в супруги такую вредную стерву.

Пересмешник

Янг Ли из рода Яо–Янг, известнейший в Империи философ, учитель изящной риторики и мастер изысканного начертания «великих» иероглифов, однажды явился в круг своих преданных учеников в угрюмом настроении и явно после изрядного возлияния с хмельными напитками.

— Как предсказуем и тлетворен этот мир, — сказал мрачно Янг, привычно опускаясь на свое место в углу большого зала, заполненного притихшими юношами и девушками. — И все в нем неизменно повторяет безысходный цикл. Вчера я взял новую работу моего старого товарища и соперника Бэ Си, чтобы узнать, что именно нового он предлагает в вопросах осмысления бытия. Признаюсь честно, я хотел позаимствовать хоть что–то свежее из этой книги и, переложив на свой лад, поведать вам. Мне всегда нравился его лаконичный слог и способность к неожиданным поворотам в размышлениях. Но что же я в итоге увидел? Почти неизмененные «Изречения двенадцати даксменских мудрецов», приправленные постулатами духовного пути «новой догмы» Дон Бэй? Вырванные отрывки из «Дел и стремлений» Шукена Овара? И все это сплетенное какой–то наивной логикой подростка, заблудившегося в лесу пустозвонной софистики?

Зал пораженно молчал, внимая автору исторической хроники «Обезьяна, семь тигров и глупый старый кабан», посвященной династии Кэн и ставшей общеизвестной во всех цивилизованных землях еще при жизни Янг Ли.

— Учитель, — не выдержал один из молодых учеников. — Верно ли слышим мы, что ты обвиняешь Бэ Си в перекладывании чужих мыслей, в то время как сам читал его труд, намереваясь проделать такое же низкое действо?

— Да, вы слышите верно. И только осхе, что бурлит в моих венах, не дает мне сейчас сгореть от стыда в вашем присутствии, когда я произношу эти слова, — сознался оратор. — И чем больше я думаю об этом, тем больше прихожу к печальной мысли. Идеи, что живут в сердцах, различаются силой и верой, но когда кто–либо пытается изложить их другому, не обладая талантом, он заимствует у других саму форму выражения этой идеи. Но остается ли его мысль по–прежнему той, что принадлежала только ему одному?

— Но разве у вас нет таланта? — удивился другой ученик. — И не вы ли всегда учили нас, что повторяя чужие мысли, даже если разделяешь мнение о них, ты сам лишаешь себя своего собственного видения мироздания? Как можете вы теперь опровергать все то, что было вашей идеей и вашим стремлением?

— Это не так уж и сложно, — вздохнул Янг Ли. — Я люблю повторять, что только сам человек решает, что считать мудрым, красивым или обыденным. Но есть мудрость, которая существует вне зависимости от вашего желания. И есть красота, подобная ей… И есть я, старый любитель переиначенных цитат просветленного Со. Хотя кто может точно сказать, не заимствовал ли старый монах свои изречения у кого–то еще?

— Возможно, — тихо произнесла юная девушка, сидевшая в первом ряду, — истинно мудрая и честная мысль от того и остается мудрой и чистой вне зависимости от наших желаний потому, что произнесенная даже тысячей языков и переделанная сотни раз, все равно остается мудрой и вдохновляющей. И неважно, что думает тот человек, что использовал ее для собственного возвышения, и что подумают другие, после его признания. Ее мудрость и назначение не изменятся от этого и не исказятся и впредь.

— Что ж, — улыбнулся Янг Ли. — Сегодня я, наконец, увидел, что, по крайней мере, кого–то из вас, мне уже нечему больше учить. Стоило ли это знание моего падения? Сейчас это уже неважно, да и решать это буду только я сам…

Content

Рассказы

Поединок

Просветленный

Силач

Мудрец

Малая жертва

Трусливый лентяй

Истинное сокровище

Столпник

Оправдание

Коробейник

Слово и дело

Старая сказка

Два озера

Хитрец

Глупый судья

Горькая дыня

Каменный вор

Главный виновник

Пересмешник