Д. Гамшик, И. Пражак. БОМБА ДЛЯ ГЕЙДРИХА.

От авторов.

События, которые предшествовали взрыву бомбы, убившей Гейдриха, и те, которые последовали за ним, привлекали и будут привлекать внимание не только политиков и историков. Их по сей день стремятся осмыслить также и поэты, и прозаики, и общем, все те, кто хочет постичь волнующую атмосферу того времени, видя в этом отправную точку для понимания событий грядущего.

Перед нами открывалась возможность писать, подобно другим литераторам, взволнованные страницы о героизме и предательстве, о мрачных злодеяниях и светлом и чистом патриотизме, о трагедиях и о человеческом мужестве, но мы отдали предпочтение строгой разработке фактов, близкой репортажу. Мы руководствовались при этом советами Эгона Эрвина Киша: «Никогда не составить из собственных впечатлений, полученных на месте действия, из собранных показаний участников или свидетелей, из высказанных предположений полного, не имеющего пробелов представления о том или ином событии. Репортер должен сам создать модель этого события, должен сам навести мосты от одного его этапа к другому и заботиться лишь о том, чтобы линия его домысла исходила только из фактов, которые ему хорошо известны».

Мы ничего не прибавляли, мы только отбирали, объясняли и заостряли факты. Если что-либо было нам недостаточно ясно, мы искали новые факты, документы, свидетельства. Мы заботились о том, чтоб нигде не нарушить границ достоверности.

Разве этого мало?

Ведь документальная правда, которая послужила нам исходной позицией, выглядит порой фантастичнее самого фантастического вымысла, и читателям предоставляются две возможности: либо верить рассказанному, либо нет. Мы всегда отдавали предпочтение языку документа, пусть сухому, шершавому, и делали это только для того, чтобы постараться избежать второй возможности.

* * *

В работе использованы материалы из архивных фондов Министерства внутренних дел и Министерства юстиции ЧССР, Военно-исторического института в Праге и воспоминания участников описываемых событий, а также некоторые литературные источники.

От морского кадета до имперского протектора.

Задолго до того как Адольф Эйхман — один из крупнейших преступников третьего рейха — был похищен при весьма романтических обстоятельствах группой израильских офицеров-разведчиков и предстал перед иерусалимским судом, на его вилле в предместье аргентинской столицы Буэнос-Айрес побывали два человека: бывший сотрудник гитлеровской разведки австриец д-р Лангер и голландский журналист А. Сассен, в прошлом доброволец СС. Много часов и дней провели они здесь, беседуя с Эйхманом, который, никем не опознанный, тихо и скромно жил в своем уютном убежище. Хозяин виллы говорил тогда отнюдь не так, как позднее перед судом, где он всячески пытался отвертеться, свалить ответственность за совершенное им на других либо сделать вид, что ничего не помнит. В то время — это было в 1957 г. — он чувствовал себя среди своих и говорил обо всем откровенно. Запись этих бесед, сделанная Лангером и Сассеном, знакомит нас с некоторыми откровенными признаниями Эйхмана. Вот что он ответил после довольно долгого раздумья на такой вопрос:

«Лангер. Если бы вы ныне участвовали в судебном процессе, предметом разбирательства которого были бы занимающие нас проблемы, и если бы на этом процессе вы выступали как обвинитель, кого бы вы привлекли к ответственности за содеянное и в каком порядке?

Эйхман.

1. Адольфа Гитлера.

2. Рейхсфюрера Гиммлера.

3. Начальника полиции безопасности и службы безопасности...»

Заметим: под номером третьим Эйхман назвал лишь должность, но не имя.

Быть может, по многолетней привычке? Ведь шефа полиции безопасности и службы безопасности, начальника секретных и «невидимых» организаций, действующих тайно, предпочитали никогда не называть (это правило соблюдали даже высшие должностные лица при общении друг с другом). А может, Эйхман, один из его подчиненных, припомнил те минуты, когда стоял перед своим высоким начальством и вынужден был отвечать на очень неприятные для него вопросы?

Имя этого военного преступника № три ныне известно всему миру. Это Рейнгард Гейдрих.

Американский журналист и публицист Джон Гантер, собиравший в 1934 г. в Германии материал для своей книги «Европа как она есть», проявил исключительную наблюдательность, заметив находившеюся в то время на заднем плане таинственную личность шефа особой секретной службы нацистской партии, который как раз в это время делал первые шаги своей головокружительной карьеры. «За Гиммлером стоит фигура еще более мрачная, — писал Гантер, — бывший морской офицер, группенфюрер СС Гейдрих. Иногда говорят, что Гиммлер — только «ширма» для этого во многом более жестокого и опасного человека».

Бывший руководитель иностранного отдела осведомительной службы Вальтер Шелленберг, много лет находившийся в подчинении у Гейдриха, а позднее возглавивший гитлеровскую службу шпионажа, характеризовал Гейдриха как скрытую ось, вокруг которой вращался нацистский режим. Шелленберг подчеркивал, что Гейдрих высоко вознесся над своими политическими коллегами и контролировал их так же, как разветвленную сеть разведывательной и полицейской службы третьего рейха. «Это был один из лучших национал-социалистов, один из убежденнейших поборников германской имперской идеи, гроза всех врагов нашей империи», — говорил в 1942 г. Адольф Гитлер.

Подобные суждения могут показаться пристрастными и преувеличенными. Но в таком случае нельзя не заинтересоваться вопросом: как случилось, что этот совершенно заурядный человек, не выделявшийся ни своими способностями, ни образованием, мог стать одной из самых всесильных личностей одного из самых могущественных государств нашего времени? Как случилось, что ему было дано право вершить судьбами и жизнью людей, которые во всех отношениях стояли значительно выше его, вершить судьбами и жизнью целых народов?

Казалось, ничто не предвещало Гейдриху особых успехов на его жизненном пути. Начало этого пути в общем было обычным, ничем не примечательным, и если бы Гейдрих мог тогда разглядеть его финал, он был бы крайне удивлен. Он родился в 1904 г. в Галле на Заале, то есть на Лужицкой земле[1] Германии. Многие его предки, очевидно, тоже были лужицкого происхождения, и где-то среди ветвей его родословного древа мелькнул даже далекий предок-еврей — обстоятельство, безусловно, совершенно второстепенное, однако в пору фанатического разгула расизма и антисемитизма переросшее в зловещий фактор. А вдруг это тщательно скрываемое Гейдрихом обстоятельство кто-то обнаружит, а вдруг этот «кто-то» окажется как раз его главным конкурентом и соперником, против которого уже нельзя будет действовать с привычной беспощадностью?

Семья Гейдриха жила вполне устроенно. Юный Рейнгард, слишком юный для того, чтобы отправиться на поля сражений первой мировой войны, закончил гимназию. Единственное, чем выделялась эта семья, было ее традиционное увлечение музыкой. Гейдрихи устраивали популярные тогда в провинции музыкальные «полудни» и «вечера»; их ветхозаветную скуку можно сейчас испытать разве что только в Вене.

Юный Рейнгард восторженно предавался музыке. Он играл на фортепьяно, пел, но больше всего увлекался скрипкой. Это увлечение, хотя и в несколько измененном виде, он сохранил и в более поздние годы, что делало его личность в глазах многих еще более непонятной и загадочной.

Как сложилась бы судьба Гейдриха, если б она в определенный момент не переплелась с судьбой безудержных честолюбцев, влияние которых возрастало под действием непостижимых силовых полей в тогдашнем немецком обществе? Может, он стал бы известным скрипачом? Может, был бы музыкантом средней руки и играл в каком-нибудь камерном ансамбле? А может, всю жизнь просидел бы за пюпитром в яме оркестра, скрытый от глаз публики?

Впрочем, заниматься музыкой в доказательство своих возвышенных чувств — пожалуйста! Но стать скрипачом, избрать себе профессию, от которой отдает чем-то комедиантским, с этим немецкие мелкие буржуа согласиться не могли. Они мечтали об офицерских погонах, воинской славе и геройских подвигах.

Подобные мечты, вероятно, и привели Гейдриха в 1922 г. в военно-морской флот. Будучи кадетом, он проходил службу на крейсере «Берлин». В положенное время был произведен в лейтенанты, а затем в старшие лейтенанты. Крейсером тогда командовал будущий адмирал Канарис. Он определенно нравился молодому офицеру своим показным благородством. Конечно, Гейдрих тогда еще и не подозревал, что Канарис, в то время уже вступивший на шпионскую стезю, в 1935 г. станет начальником абвера — военно-осведомительной и контрразведывательной службы, той самой, которая много лет буквально будет сидеть у Гейдриха в печенках.

Но пока Гейдрих — еще совсем молодой морской офицер, а Канарис — его «благородный» и «справедливый» начальник. Старший лейтенант Рейнгард Гейдрих — это звучит вполне сносно. Стройный, высокого роста офицер занимается спортом, увлечен новомодным пятиборьем, и особенно отличается в фехтовании. На вечеринках в офицерском казино он нередко вынимает из футляра свою скрипку и, к великому удовольствию подвыпившей компании, играет что-нибудь шаловливо-резвое, что должно расшевелить господ офицеров. Но еще охотнее исполняет Гейдрих что-нибудь чувствительное, что-нибудь сентиментальное, такое, от чего по иссеченным ветрами лицам морских волков текут слезы, а в огрубевших ладонях лопаются бокалы, и вино смешивается с кровью. Те же, кто еще держится на ногах, выбираются на улицу в поисках дам.

До капитана Гейдрих так и не дотянул. Наоборот, он стал человеком без звания, без мундира, ничего не стоящим «шпаком». Тот, кто знает, что значил тогда в Германии мундир — ведь без него многие казались не только ничтожными, но словно бы нагими, — тот может представить, какое страшное это было падение.

Причины и обстоятельства этого падения не вполне ясны. Известно, что в 1931 г. Гейдрих предстал перед судом чести имперского флота. Результатом судебного разбирательства было его разжалование и увольнение. Нацисты в панегирических биографиях Гейдриха называли это «уходом». Мы вполне согласны: слово «уволен» не украшает панегирическую биографию. Гейдриху удалось полностью скрыть свое тогдашнее прегрешение, о характере которого не знали даже самые доверенные его сотрудники. Правда, в некоторых источниках высказывались предположения, что начало карьеры будущего шефа нацистской службы безопасности ознаменовалось преступлением уголовного порядка. Однако это соблазнительное объяснение трудно отстаивать, — не забывайте, что дело его разбирал суд чести. Ближе к истине будут, вероятно, намеки кое-кого из ближайшего окружения Гейдриха. По их мнению, дело касалось какой-то истории с женщиной. Не то чтобы господа офицеры вели пуританский образ жизни и от них требовали соблюдения нравственности на грани самоотречения, нет, этого вовсе не было. С женщинами простого происхождения и невысокого положения они могли обращаться, как им заблагорассудится. Но к супругам себе равных и тем более высших чинов, к женщинам из высокопоставленного общества, к аристократкам они обязаны были относиться с рыцарской галантностью и исключительной учтивостью. Любовные интрижки и похождения были, разумеется, вполне обычны, но внешне все должно было создавать впечатление абсолютной безупречности. Нарушение этих правил грозило публичным скандалом, и каждому уличенному в такой провинности грозили тяжелые последствия, из которых самым тяжким было увольнение со службы.

То обстоятельство, что суд чести, не колеблясь, вынес преуспевающему офицеру свой самый суровый приговор, дает основание предполагать, как высоко, по-видимому, метил Гейдрих, как скандальны были его действия и какую немилость и гнев начальства он на себя навлек.

Изгнание из флота задело Гейдриха за живое, вызвало новый приступ честолюбия. Даже спустя много лет, когда он уже был генералом и всесильным начальником, который мог по собственному произволу согнуть в бараний рог не только лейтенанта, но и человека более высокого звания, он не терпел ни малейшего намека на любой проступок против офицерской чести.

Вынужденный конец офицерской карьеры Гейдриха знаменовал переломный момент в его жизни. Как это ни парадоксально, но глубокое падение было началом его головокружительного взлета. Гейдрих, лишенный средств к существованию, опозоренный и деклассированный, соединяет свою судьбу с другими подобными ему личностями, которые вынырнули со дна тогдашнего общества, выброшенные болезненными судорогами социальных противоречий. Так возникает в высшей степени странный заговор неполноценных, уволенных, недовольных, деклассированных.

Вот как выглядел сей перелом в жизни Гейдриха в передаче одного из самых компетентных лиц третьего рейха — Генриха Гиммлера.

«Я узнал о Гейдрихе от одного из его приятелей, тогдашнего оберфюрера СС Эберштейна, и пригласил его в июле того же года (то есть 1931 г., когда он был уволен из морского флота. — Прим. авт.) вступить в охранный отряд (СС). Бывший старший лейтенант Гейдрих вступил тогда на правах рядового члена в небольшой гамбургский отряд СС и служил там вместе со всеми теми храбрыми, в большинстве безработными парнями, которые прошли в этих отрядах азы своей охранной и пропагандистской службы на собраниях в многочисленных красных предместьях этого города. Вскоре я вызвал его в Мюнхен и доверил ему в имперском руководстве, тогда еще совсем узком, новые обязанности».

С бесповоротной решимостью соединил Рейнгард Гейдрих свою судьбу с нацистским движением и с его вооруженной гвардией — СС.

Было ему тогда 27 лет. Ничего собой не представляя, ничего не умея, он с трудом сводил концы с концами. Ему пришлось бы начинать все сызнова, с самого начала: кормиться трудом своих рук, да и то после мучительных поисков работы; он должен был бы учиться, получить образование, попытаться сколотить состояние. Что и говорить, задача не из легких. И вдруг — такая возможность, такая вдохновляющая и многообещающая! К тому же черная форма СС со скрещенными костями и черепом на рукаве весьма привлекательна и элегантна.

Гейдрих, подобно многим другим, был одновременно и порождением и жертвой нацизма, но, будучи его порождением, он вместе с тем впоследствии стал, так сказать, и его «производителем». Он чутьем угадал новые возможности и, подталкиваемый уязвленным, а следовательно, жгучим честолюбием, ухватился за них со всем пылом, упорством и неистощимой энергией.

В остальном же с гитлеровским нацистским движением Гейдриха сближал только великогерманский национализм, усиленный чувством национальной ущемленности после «несправедливо» проигранной войны. Национализм, раздутый до чудовищных размеров; вера в превосходство и избранность германской нации, превозносимые до небес, требовали не только отомстить за прошлые обиды, но и навязать свое господство другим.

К прочим идеологическим догмам нацизма Гейдрих оставался полностью безучастным и знаком Пыл с ними весьма поверхностно. Сомневаемся, прочитал ли он вообще когда-либо всю «Майн кампф» Гитлера — эту библию нацизма. Его, человека действия, она должна была утомить своей растянутостью, многословием и непрерывным разжевыванием многократно повторяемых мыслей. Выступления Гейдриха, поскольку они вообще касались вопросов нацистской идеологии, отличались туманностью и тусклостью.

Зато ему, разумеется, пришелся по душе «фюрерпринцип» — принцип вождизма, который особенно превозносился уставом и практикой СС.

«Ein Volk, ein Reich, ein Führer!» — «Нация, империя, вождь!»

«Der Führer macht es!» — «Вождь действует!»

«Der Führer schafft es!» — «Вождь творит!»

«Der Führer denkt für uns alle!» — «Вождь думает за всех нас!»

Принцип вождизма был крайне необходим нацистам. Он был рассчитан на тот тип людей, которые охотно и беспрекословно готовы выполнять любые приказы свыше. Самостоятельному мышлению отводились свои, точно определенные границы: как лучше выполнять то, что приказывает фюрер.

В организации СС «фюрерпринцип» был возведен в непреложный закон. Требовалось абсолютное повиновение — мгновенное и без размышлений. Это считалось наивысшей добродетелью.

Руководителем, душой и главным создателем СС был Генрих Гиммлер. Этот бывший школьный учитель стоял у колыбели СС еще тогда, когда СС — «шутц штаффель» — выполняла роль личной охраны Гитлера. Позже организация эта разрослась и стала отборной гитлеровской гвардией. Интересно отметить, что Гиммлер строил эту организацию по образцу иезуитского ордена; вся структура ее управления была сходна с церковной иерархией, а титул самого Гиммлера — рейхсфюрер СС — должен был соответствовать иезуитскому «генералу ордена». Видимо по тем же соображениям, Гиммлер облек руководящее положение вождя в мистическую оболочку, надеясь придать ему тем самым исключительную духовную власть. Да и высших руководителей СС он заставлял перед ответственными решениями выполнять особые ритуальные церемонии, цель которых якобы сводилась к абсолютному сосредоточению духа. Кстати, склонность Гиммлера к мистицизму проявлялась и в его поведении. (Он, например, любил говорить, что сам он перевоплощение императора Генриха II.)

Гейдрих был безусловно чужд какого бы то ни было мистицизма. Он понял «фюрерпринцип» по-своему и вполне прямолинейно. Этот принцип помог ему найти путь вперед и вверх. «Фюрерпринцип» распространялся не только на одного вождя, он действовал сверху донизу, на всех ступенях системы: каждому вождю подчинялся следующий вождь, на ранг ниже. А для Гейдриха все дело было во власти, она была для него превыше всего. Абсолютная преданность и повиновение вышестоящим давали ему возможность требовать того же от подчиненных и властвовать круто, беспощадно, неограниченно распоряжаться судьбами людей, их жизнью и смертью.

В то время Гиммлер был полицей-президентом Мюнхена — штаб-квартиры нацистской партии и подыскивал подходящую кандидатуру на пост начальника тайной полиции, которую он собирался создать. Узнав от Эберштейна, ходатайствовавшего за Гейдриха, что Гейдрих бывший офицер службы связи имперского флота, Гиммлер, отождествив в своем представлении службу связи с осведомительной службой, счел его подходящей фигурой для осуществления своих планов. Речь шла о создании особой службы безопасности СС, которая получила название «Зихерхайтсдинст» (СД). Если позднее организация СС считалась элитой нацистской партии, то СД была элитой СС.

Гиммлеровский проект создания СД, одобренный Гитлером, поначалу готовил Гейдрих. Он придал ему практический вид, разработав в целом и в деталях так, что СД со временем стала безотказным орудием господства Гитлера.

Секретная осведомительная служба, возглавляемая Гейдрихом, имела свои местные организации по всей Германии. А те в свою очередь насаждали своих так называемых «почетных агентов» во всех важнейших институтах — в партийном аппарате, в государственных органах, в промышленности, полиции, школах, театрах, газетах — словом, повсюду. Гейдрих очень заботился о том, чтобы у «почетных агентов» не создавалось впечатления, что они обычные доносчики; он не требовал от них примитивных доносов по методу гашековского Бретшнейдера. Гейдрих нуждался лишь в информации о том, что связано с их сферой деятельности. «Почетными агентами» сплошь и рядом были специалисты и руководящие работники. Они давали квалифицированные сведения об общественном мнении, о реакции отдельных слоев на правительственные декреты и распоряжения, о росте или падении популярности руководящих деятелей режима, об откликах на международные события и так далее. Информаторы, как правило, не сообщали об этом письменно; все, что они видели и слышали, «почетные агенты» рассказывали сотрудникам СД, которые, разумеется, имели обо всем более общее представление, им была известна взаимосвязь событий, и поэтому получали они от таких бесед гораздо больше, чем это казалось информаторам. Нетрудно себе представить, что именно таким методом Гейдрих и добывал не только для своего начальства, но и для себя самые полные сведения об образе мыслей, способностях и честолюбивых замыслах всех руководящих лиц, от которых зависел.

Из отдельных сведений в Центральном управлении СД составлялись регулярные еженедельные и ежемесячные докладные для Гиммлера и Гитлера. Мы прочитали десятки таких докладных СД и можем представить, какую они имели ценность. Кто помнит нацистскую пропаганду, тот может подтвердить, что никакая ложь не была для нее чрезмерной, она умела лихо искажать действительность, утаивать правду, либо выворачивать ее наизнанку. Ничего подобного мы не найдем в этих докладных СД, сделанных для чисто внутреннего пользования. В них не прикрашивается положение вещей, как в пропаганде, оценка действительности объективна, они прослеживают основные проблемы, предупреждают о таких явлениях, которые необходимо устранить.

Не было такой области общественной жизни, куда бы не проникала СД. Понимая важность результатов ее деятельности, ее незаменимость, Гитлер и Гиммлер со временем позволили этой незримой осведомительной службе стать не только над государством, но и над нацистской партией. СД имела право допрашивать и привлекать к следствию деятелей государственного и партийного аппарата. Всюду перед ней со страхом открывались двери, она видела все. Это была элита элиты.

СД, разумеется, прежде всего выслеживала и вынюхивала все, что было хотя бы малейшим проявлением или намеком на оппозицию, недовольство и сопротивление. Гейдрих, с самого начала отличившийся на «охранной и пропагандистской службе на собраниях во многих красных предместьях» Гамбурга, продолжал и теперь действовать на этом же поприще, хотя и несколько в ином плане. Подавление коммунистического движения было предпосылкой захвата власти нацистами, и оно постоянно оставалось их первейшей заботой. Само собой разумеется, что служба безопасности, во главе которой стоял Гейдрих, видела в этом одну из главных своих задач. Во всех его донесениях отводилось очень много места коммунистическому движению. Деятельность коммунистов, с точки зрения Гейдриха, представляет главную опасность. Он требует самым серьезным образом следить за всеми симпатизирующими им лицами, за их вспомогательными организациями. Каждое действие, направленное против коммунистов, он учитывает до мелочей и отмечает как особо ценное достижение. Но Гейдрих занимался и другими делами.

Когда Гитлер 30 июня 1934 г. расправился со своими недавними ближайшими помощниками, Гейдрих, несомненно, принадлежал к наиболее жестоким у частникам этой кровавой мистерии нацистов, получившей название «Ночь длинных ножей». Среди сотен убитых был и Эрнст Рем, начальник штаба СА («штурм абтайлунг» — штурмовые отряды) — главная жертва этой ночи. Вместе с ним погибли и все руководящие деятели этой организации.

Вряд ли можно было ждать от Гитлера иного приговора, но все же Рем был долгие годы его самым близким другом. Гитлер был обязан ему многим, почти всем. Рем создал организацию СА еще в начале борьбы Гитлера за власть, а без этой организации он бы не захватил власти. Рем — единственный человек в Германии, который был с Гитлером на «ты».

Но что когда-то было достоинством, то потом, с приходом к власти, стало недостатком. Прежде всего сами штурмовые отряды, насчитывавшие тогда два с половиной миллиона человек (охранные же отряды (СС) имели в ту пору 300 тысяч человек), стали в НОВОЙ ситуации балластом. Гитлер уже не нуждался в одичалых подростках и буянах, героях кулачных расправ, ему нужны были теперь точно действующий исполнительный аппарат и выдрессированная армия. В штурмовых отрядах, для которых уже не было прежнего применения, тлели к тому же очажки недовольства. Рем был единственным человеком, который своим влиянием и своей популярностью мог соперничать с Гитлером. Штурмовики поддерживали Гитлера, но считали своим вождем Рема и шли за ним. А тот увлекся планом объединения штурмовых отрядов с рейхсвером — хорошо организованной, в духе прусских традиций отлично обученной армией — и строил честолюбивые планы взять на себя руководство этими мощными силами.

Уничтожение руководителей штурмовых отрядов и других своих возможных конкурентов Гитлер целиком доверил эсэсовцам. Гейдрих совместно со своим штабом до мельчайших подробностей разработал практический план действий и составил списки намеченных жертв. Ночью отборные отряды эсэсовцев, черные мундиры которых сливались с мраком ночи, нагрянули по точно указанным адресам. Лишь у отдельных участников возникала догадка, что происходит нечто очень важное, но что именно, они узнали только на месте или даже после завершения операции, которую сами осуществляли. Удар был нанесен так неожиданно, что большинство намеченных жертв было захвачено в постели — о какой-либо мобилизации штурмовиков и их отпоре намного уступавшим им численно эсэсовцам не могло быть и речи. Гейдрих, окруженный отборными стрелками, вполголоса отдавал приказания, выяснял обстановку, требовал донесений, а когда выезжал на места действия в своем бронированном автомобиле, к нему немедленно подводили все радиотелефонные нервы операции. К утру, пока никто толком ничего еще не понял, все было закончено. Гейдрих этой ночью действовал так жестоко, что даже многие видавшие виды ветераны нацизма стали сто бояться.

30 июня знаменовало значительное усиление СС внутри нацистской машины, что в свою очередь означало заметный рост влияния Гиммлера и Гейдриха. Это немаловажное обстоятельство свидетельствует о том, что Гиммлер и Гейдрих были не только исполнителями воли Гитлера, но чем-то гораздо большим — они были вдохновителями и закулисными зачинщиками кровавой расправы. Особенно Гейдрих, который всегда поставлял Гитлеру заслуживающие доверия донесения.

Имя Гейдриха было неизвестно широкой публике, но те, кому оно было знакомо, стали произносить его шепотом.

Очень трудно добыть фотографию Гейдриха тех лет — шеф секретной службы тщательно оберегал свое инкогнито. Многие из тех, кто с ним сталкивался, совершенно не представляли, с кем они имеют честь говорить. Если Гейдрих появлялся где-нибудь со свитой своих сотрудников, никому с первого взгляда, не приходило в голову, что главный среди этих людей — стройный, высокий блондин с асимметричным лицом и заметно косо посаженными глазами, державшийся очень и очень скромно. Некоторые даже принимали его за хорошо вышколенного адъютанта. Гейдрих был молод, пожалуй, моложе всех своих сотрудников — ему было тогда едва за тридцать!

Швейцарский историк Карл Буркхардт так описывает свою встречу с Гейдрихом на вечере в одном княжеском салоне. Как всегда, Гейдрих держался в стороне, вел себя сдержанно. Создавалось впечатление, что он, беседуя, все время думает о чем-то еще. Его холеные руки типичного белоручки лежали покойно, без единого движения. Он молча слушал собеседника и при этом внимательно вглядывался в него. Если же глаза их должны были встретиться, Гейдрих переводил взгляд куда-то под лацкан пиджака; возникало впечатление, что он исследует содержимое находящегося там бумажника.

Когда Гейдрих произносил первые слова, каждого поражал его высокий глуховатый голос со странным произношением: он проглатывал гласные. Речь этого человека ни с какой стороны не соответствовала его фигуре и облику. Он редко говорил связно, чаще всего задавал короткие, конкретные вопросы. Задавал он их, казалось, без всякой логики, рассеянно, перескакивал с одной темы на другую, вплетая в разговор имена незнакомых людей. Даже тот, кто это приметил, лишь потом понимал, что за всей хаотичностью скрывается удивительное по своей архитектуре построение, определенный замысел, разделенный на несколько самостоятельных течений, взаимосвязь которых обнаруживается не сразу. В каждом случае Гейдрих достигал того, что сам он говорил мало, но задавал тон и определял содержание беседы, вызывал у партнера ощущение его второсортности, подчиненности. Несомненно, что и свое поведение и манеру держаться Гейдрих заранее тщательно продумывал, как продумывал все, что он делал. Впрочем, не все, ибо бывали и такие минуты, когда он вел себя неровно и чувствовалась его уязвимость.

Самым важным для Гейдриха — и на этом основывалась и укреплялась его власть — было: всегда знать обо всем больше, чем остальные, и о каждом знать больше, чем о нем кому бы то ни было известно. Гейдрих обдуманно использовал возможности, которые ему предоставляла его служба безопасности. Он приложил немало усилий и времени к тому, чтобы узнать о различных лицах, которые играли или могли играть определенную роль, нечто такое, что ими скрывалось. Ему было безразлично, касалось ли это политических дел, общественной деятельности или самой интимной частной жизни. Он действовал настойчиво до тех пор, пока не добивался своего. Тайком от всех Гейдрих собирал всякого рода материалы даже о Геббельсе, Геринге, Розенберге, Гессе, Гиммлере и о самом Гитлере. Шеф СД был терпелив, мог годами ждать подходящего момента, чтобы дать понять тому или другому лицу, что располагает о нем кое-какими сведениями и может, если понадобится, вынуть из своего сейфа компрометирующий документ. Точно так же поступал Гейдрих и со своими сотрудниками, и с действительными и возможными соперниками. В запутанном лабиринте нацистской верхушки, полной интриг, соперничества и взаимоскрещивающихся амбиций, глава секретной службы безопасности завоевал себе репутацию опасного человека, с которым лучше не связываться.

Как далеко в своих интригах заходил шеф службы безопасности, показывает нам история с Вальтером Шелленбергом, одним из руководящих деятелей этой службы, в то время подчиненным Гейдриха. Шелленбергу постоянно сопутствовал успех в работе, и Гейдрих тщетно искал какую-нибудь зацепку в его прошлом. Ни мелкие ловушки, ни повседневные интриги не могли заставить Шелленберга почувствовать себя слабым, допустить ошибку, которой мог бы воспользоваться его шеф. Следует сказать, что Гейдрих вовсе не собирался уничтожить Шелленберга, отнюдь нет — речь шла лишь о том, чтобы подчинить его себе.

Человек образованный, с широким кругозором, Шелленберг импонировал госпоже Гейдрих. Будучи честолюбивой женщиной, она не могла простить своему мужу его недостаточную культурность и постоянно заставляла его посещать театры, литературные вечера и тому подобное. Но у Гейдриха для этого было слишком мало времени и желания. Госпожа Гейдрих и в самом деле тосковала по светской жизни, придворному блеску: где, как не там, можно было продемонстрировать новые туалеты, поболтать. Бесплодные упражнения в остроумии были для нее не просто забавой от скуки. Они ей казались светской обязанностью, хорошим тоном. И не случайно ее выбор пал на Шелленберга. Она устраивала так, что его часто приглашали к ним в дом, он сопровождал ее во время визитов, был ее спутником на вечерах. Взаимные симпатии госпожи Гейдрих и господина Шелленберга не вызывали сомнений.

Однако Гейдрих принимал это к сведению с милой естественностью.

Так продолжалось довольно продолжительное время, пока, наконец, Гейдрих не перешел в наступление. Произошло это после конференции руководящих сотрудников осведомительной службы, состоявшейся на острове Фемарн, в Балтийском море, где у Гейдриха была летняя резиденция. С Шелленбергом он заранее условился, что тот после совещания проведет свободный день в их семейном кругу. Они будут играть в бридж и вести разговор о литературе и искусстве.

Однако, когда совещание закончилось, Гейдрих, сославшись на срочные служебные дела, тут же улетел в Берлин. А Шелленберга, разумеется, никто никуда не вызывал. Так Гейдрих создал Шелленбергу и своей жене идеальные условия для любовной авантюры, предоставив в их распоряжение свою виллу.

Примерно через неделю Гейдрих пригласил Шелленберга в один из берлинских баров, находившихся под надзором службы безопасности. Едва они осушили первый бокал, Гейдрих заявил:

— Вы выпили сейчас яд. Вы немедленно получите противоядие, которое вас спасет, если скажете мне всю правду о том, что произошло между вами и моей женой. В вашем распоряжении меньше часа, затем начнет действовать яд. Но чистую правду. Вам, вероятно, ясно, что я принял необходимые меры, чтобы быть уверенным, утаиваете ли вы что-нибудь или лжете. Любая ложь будет стоить вам жизни.

Подобная сцена, вероятно, скорее могла бы произойти в среде чикагских гангстеров, но в данном случае ясно одно: Гейдрих, не колеблясь, готов был пожертвовать репутацией собственной жены, лишь бы подловить Шелленберга!..

Спустя несколько лет Шелленберг все же попался. Это было связано с его второй женитьбой. Как и каждый эсэсовец, он должен был получить разрешение на брак. Будущая супруга подлежала тщательному изучению и утверждению особого расового отдела ведомства Гиммлера. Ведь члены таких привилегированных организаций, предназначенные для самой высокой деятельности, должны были быть ограждены от самой возможности допустить ошибку на супружеском ложе; их потомство должно быть не иначе как только самой «чистой» расы. Это было одним из правил, за соблюдением которого строго следил лично Гиммлер, хотя его самого никак нельзя было отнести к германскому или нордическому типу. Готовя сведения о предках своей будущей жены, Шелленберг выяснил, что мать ее — польского происхождения. Это было плохо, даже очень плохо. Поляки, согласно извращенным нацистским схемам, считались низшей расой. Назревала катастрофа, брак мог не состояться.

В отчаянии и замешательстве Шелленберг попросил Гейдриха поговорить с Гиммлером и попытаться убедить его изменить ожидаемое им отрицательное решение. Гейдрих не только пообещал, но и в самом деле стал действовать с неожиданной энергией и быстротой. Через четыре дня (разбирательство обычно продолжалось не менее четырех недель, да и четыре месяца были не исключением) Гейдрих, сердечно пожелав счастья Шелленбергу, вручил ему разрешение расового отдела на брак.

Но едва лишь закончился медовый месяц, шеф дал понять Шелленбергу, почему он так охотно пошел ему навстречу. Вместе с другими документами секретарь подал счастливому супругу папку с надписью: «Секретно». А в папке лежала копия донесения тайной полиции о проживавшей в Польше семье новой супруги Шелленберга. Каждый из родственников был перебран по косточкам, всевидящее полицейское око узрело у многих из них недостатки политического и национального характера, и в заключение как предостережение был приведен установленный факт, до сих пор никому из супругов не известный, что одна из родственниц замужем за человеком еврейского происхождения. Этого факта, как знал Шелленберг, было вполне достаточно не только для немедленного смещения его с высокой должности, но и для увольнения из СС, а появись в том необходимость, то и для принятия последующих самых строгих мер.

К копии донесения, помеченного «Для доклада», не было приложено ни какого-либо решения, ни предложения, не сопровождалась она также ни комментариями, ни требованиями объяснений. Лишь в конце уведомления, как удар бича, значилась фраза: «Оригинал находится у начальника СД». У Гейдриха.

Было бы ошибочно думать, что с этой поры Гейдрих стал выказывать Шелленбергу свое недовольство или неприязнь, что он стал доверять ему лишь второстепенные задания и постепенно отстранил его от важнейших секретных дел. Гейдрих и после этой истории никогда ни на людях не показывал какой бы то ни было перемены, ни в личных разговорах ни единым словом, ни намеком не коснулся этого. Напротив, дружеские связи между обеими семьями еще более укрепились. Гейдрих явно покровительствовал ему и даже был инициатором быстрого продвижения своего подчиненного по службе.

Дело в том, что Гейдрих вовсе не хотел устранять Шелленберга. Но он хотел дать своему подчиненному понять, что может, хотя до поры до времени и не хочет, уничтожить его.

Представители гитлеровского режима изображены в некоторых фильмах и книгах как истеричные, полусумасшедшие субъекты, которые обсуждают и решают важнейшие дела по настроению и внезапному озарению, как бездарные люди, деятельность которых — это лишь цепь грубых насилий. Видимо, некоторые из них к концу нацистского господства действительно стали такими, но не они были основой и движущей силой гитлеровского режима. Как же иначе он мог бы удерживаться у власти без малого 13 лет, овладеть почти всей Европой?

Гейдрих — представитель того типа людей, на которых опирался нацистский режим. Возглавляя аппарат, который он сам создал, Гейдрих был способен выполнять и выполнял самые разнообразные задачи. Вызывающие ужас замыслы, фантасмагорические планы и вожделения Гитлера, от которых стынет кровь, становились еще более ужасными и фантасмагоричными потому, что их методически точно и планово осуществляли. Одним из главных исполнителей был Гейдрих, воплощавший эти планы в ряд практических мероприятий, разрабатывавший их организационно и контролировавший их точное и в намеченный срок выполнение. Гитлер мог на него положиться полностью, и чем больше его планы направлялись на агрессию, на захват других территорий и народов, тем больше он пользовался секретной службой. Все захватнические походы годами скрытно готовились ее невидимыми центрами и агентурой. Задолго до того, как что-либо становилось известно дипломатам, и раньше, чем была выплавлена сталь для оружия, будущему наступлению гитлеровских армий прокладывали путь разведчики, заговорщики и закулисные интриганы.

Гейдрих чувствовал себя здесь в своей стихии. Его восхождение началось с основания секретной службы СС и продолжалось по мере того, как возрастал удельный вес органов безопасности по сравнению с другими органами внутри нацистской машины и как возрастала их незаменимость, вызванная экспансией и агрессивными планами третьего рейха. Гейдриху было немногим более тридцати лет, когда он после утвержденной Гитлером реорганизации службы безопасности стал шефом всей системы службы безопасности и полиции Германии. Его назначили шефом Главного управления имперской безопасности (РСХА) — центра, которому было подчинено все: и гестапо — тайная государственная полиция, и крипо — уголовная полиция, и другие службы, сотрудники которых либо носили форму, либо ходили в штатском. (При этом он остался, конечно, руководителем СД, которая и впоследствии играла первостепенную роль.) Вообще же Гейдрих был самым молодым деятелем такого сорта.

Мог ли еще недавно об этом мечтать морской кадет, а затем заурядный лейтенантик, вскоре с позором изгнанный из флота?

Его головокружительное восхождение было продуктом политической обстановки, сложившейся тогда в Германии. Найти себе применение в условиях нормального общества Гейдриху было бы не так-то просто при его весьма средних способностях. Но как раз такие люди и подходили, отвечали требованиям нацистского движения. Сама атмосфера нацизма, его претензии и политическая практика пробуждали и буйно взращивали в таких людях зачатки извращенности, гнездившиеся в темных уголках их души. Положение в обществе, которого достигали представители нацизма, было в известном смысле обратно пропорционально действительной значимости их личности. Развитие их шло как бы в обратном направлении, к «антиличности». Гейдрих, вступление которого на стезю секретной службы нацистской партии, выходящую за пределы норм человечности, было таким успешным, не имел никаких оснований предполагать, что все должно или могло бы происходить иначе. Гейдрих как личность сформировался и выдвинулся в условиях, когда, имея власть, можно было подавить любое сопротивление, любого противника бросить за решетку, сразить интригой, сломить кознями. И естественно, что он уверовал во всемогущество тайных методов и средств и выработал в себе высокомерное отношение, пренебрежение к простым, порядочным людям. То, как он рассматривал со своей точки зрения близкое ему окружение и мир в целом, давало ему право предполагать, что именно таким способом и «делается история». И он претендовал на то, чтобы делать историю, и старался ее делать. Гейдрих, ко всеобщему несчастью, вознесся к вершинам власти в пору, когда ему самому и ему подобным немецкий народ преподал слишком мало уроков того, как глубоко и коренным образом они заблуждаются.

Вот как этот человек «работал».

Во время одной из своих вылазок в берлинские бары, когда он наблюдал ночную жизнь, у него в голове зародился план, который вскоре был осуществлен под названием «Салон Китти».

Речь шла о том, что служба безопасности организует такое «заведение», куда можно будет пригласить иностранных гостей — дипломатов, военных, журналистов, предпринимателей, которые, как правило, «работают» одновременно на несколько иностранных осведомительных служб. В интимной обстановке им безусловно не будет чужда мысль о соблазнительном дамском обществе. И в этом им действительно не будет отказано, в расчете на то, что они станут покладистее и обязательно выболтают какие-нибудь полезные сведения и секреты.

Идея была осуществлена с присущей Гейдриху деловитостью. При посредничестве ничего не подозревавшего предпринимателя служба безопасности сняла большой дом в благоустроенной части Берлина. Архитекторы переоборудовали его, снабдив двойными стенами, чтобы можно было между ними установить микрофоны и аппаратуру, которая записывала бы каждое произнесенное в доме слово. «Хозяек дома», завербовал (тут Гейдрих использовал то обстоятельство, что ему подчинялась вся служба безопасности и полиция Германии) шеф уголовной полиции Артур Небе, которому благодаря долголетней практике были хорошо известны обитательницы многих публичных домов. Из больших европейских городов он вызвал владеющих языками и обладающих иными «знаниями» дам полусвета, дабы они могли служить здесь своим «особым» способом интересам третьей империи. Вальтер Шелленберг, рассказывая в своих воспоминаниях о «Салоне Китти», замечает, что даже многие дамы из высших слоев нацистского общества были отнюдь не против послужить своему фатерлянду на этом поприще.

Гейдрих не ошибся в своих расчетах уже потому, что он выбирал жертвы среди людей, себе подобных. Благодаря «Салону Китти» он добыл немало ценной информации и завербовал полезных для себя лиц. Среди первых, кто попался на подобную удочку, оказался итальянский министр иностранных дел граф Чиано, член правящего семейства, супруг дочери Муссолини. Можем себе представить, как это сумел использовать Гейдрих, и не только для себя лично, но и для интриг против Нейрата, тогдашнего министра иностранных дел Германии и предшественника Гейдриха на посту так называемого пражского протектора. Нейрат, естественно, не мог знать многого из того, что знал Гейдрих.

Мы приводим эти факты не потому, что они самые важные в деятельности Гейдриха. Они свидетельствуют лишь о том, что он не останавливался ни перед чем, не брезговал никакими средствами, был способен на все. И это также было его преимуществом. Обладая подобным качеством, он находил ему применение в иных, более значительных и опасных операциях.

Так, например, ныне уже досконально известно, что с участием Гейдриха было подготовлено одно из самых трагических событий новейшей истории, которое имело в будущем неотвратимые последствия. Речь идет об устранении советских маршалов и выдающихся военных деятелей, которым в 1936 — 1937 гг. в условиях культа личности Сталина было предъявлено обвинение — как мы теперь знаем, несправедливое и облыжное — в том, что они агенты германского генерального штаба.

Суд был скорый. Приговор лаконичный: смерть. И он был немедленно приведен в исполнение. Кое-кто из авторитетных людей еще в то время расценил это как значительное ослабление боеспособности и подготовленности Советской Армии. И действительно, в начальный период войны, после нападения гитлеровцев на Советский Союз, эта потеря дала себя знать.

В Тухачевском, Якире, Уборевиче, Эйдемане и других выдающихся военачальниках, занимавших в Советской Армии руководящие посты, гитлеровцы видели опасных противников на пути к осуществлению своих агрессивных планов против СССР. Понятно, что самые доверенные лица из окружения Гитлера искали удобного случая, чтобы ослабить влияние этих военачальников, а если представится возможность, то опорочить либо уничтожить их. Видимо, по этому вопросу, на основе донесений Канариса и Гейдриха, после обстоятельного обсуждения решение принял сам Гитлер, разумеется, в условиях строжайшей секретности.

О том, как эксперты Гейдриха после решения Гитлера лихорадочно принялись за дело, пишет в своих воспоминаниях (их мы, конечно, должны принимать во внимание со значительными оговорками) Шелленберг, в то время руководитель иностранного отдела службы безопасности. Они в течение четырех дней изготовили фальшивые документы, «доказывавшие» не только мнимую связь Тухачевского и его соратников с германским генеральным штабом, но и их намерение устранить Сталина с руководящих постов. Этот план был так тщательно засекречен, что Гейдрих для пущей предосторожности направил два специальных взвода в секретный архив осведомительной службы германского генерального штаба, куда они ЯВИЛИСЬ, И, сделав свое дело, устроили пожар, чтобы замести следы. Их задача, по словам Шелленберга, сводилась к уничтожению всех документов и сведений, касавшихся Советской Армии на тот случай, чтобы не мог всплыть факт неподлинности только что изготовленных «документов», если бы пришлось их сличить.

О том, что «документы» против Тухачевского сфабриковали специалисты Гейдриха, пишет в своей книге «Секретный фронт» и бывший сотрудник гестапо д-р Вилли Геттл. Об этом же сообщают и другие авторы. Затем эти фальшивки при посредничестве одного дипломатического агента в Праге попали в руки близкого друга тогдашнего президента Бенеша, а последний, в свою очередь, имел возможность установить контакт со Сталиным. Путь к уничтожению Тухачевского и других военных деятелей был найден.

И какова бы ни была доля участия Гейдриха в уничтожении Тухачевского и его товарищей, исполнителем ли он был или вдохновителем этой коварной операции, факты свидетельствуют о том, что он участвовал в этом преступлении.

И вообще, есть ли преступление, в котором бы Гейдрих не участвовал?!

Если мы проследим печальную историю крушения Чехословацкой республики, мы и здесь обнаружим руку Гейдриха. Конечно, судетское движение выдумал не Гейдрих. Другие позаботились о том, чтобы разжечь это движение до бешеного неистовства в расчете на потерявшую стыд и совесть чешскую буржуазию, на ее сговорчивость и капитулянтство. Однако именно Гейдрих постарался, чтобы германский шпионаж основал на территории Чехословацкой республики мощную базу, разросшуюся со временем до размеров, не имевших, вероятно, себе равных. Накануне мюнхенского диктата для обеспечения передачи материала, поступающего от членов судето-немецкой партии и нацистских агентов, в двух местах чешско-немецкой границы были тайно смонтированы две весьма оживленно действующие телеграфные линии, ведущие в Берлин.

Гейдрих создал также в своем центре специальное отделение, которому поручено было контролировать руководство генлейновской судето-немецкой партии (СДП) и направлять ее действия согласно понятиям и планам Гитлера. Особенно важно было сделать невозможной какую бы то ни было попытку к примирительному, компромиссному решению между Генлейном и Прагой, потому что Гитлера не устраивали ни демагогически провозглашенное «право на самоопределение» для немецкого национального меньшинства, ни предложенный проект автономии, который в какой-то период был относительно доброжелательно принят некоторыми деятелями судето-немецкой партии. И когда Генлейн вел переговоры об этом проекте с доверенным лицом британской секретной службы в Швейцарии, в переговоры с угрозами вмешались агенты Гейдриха, и это предопределило провал переговоров.

Нацистский Берлин домогался отторжения пограничных земель от республики и присоединения их к Германии. Он хотел расчленить Чехословацкую республику и овладеть ее территорией. Тут сыграла свою роль не только пропагандистская шумиха, не только разветвленный шпионаж, но и прямые провокации и насилие. Секретная служба Гейдриха приняла активное участие в создании террористической организации «Фрайкорпс» («Корпус свободы») — своего рода судетского филиала СС, апогеем деятельности которого были зверские погромы в чешском пограничье осенью 1938 г. Не случайно многие участники «Фрайкорпса» перешли затем на службу в СС, где заняли достаточно высокие посты, как, например, К. Г. Франк.

Судето-немецкая партия была, разумеется, удобным инструментом гитлеровской политики и сослужила ей неоценимую службу. Характерно, что наблюдение и контроль над выполнением такого рода заданий были доверены самому надежному преторианцу гитлеровского двора — Гейдриху.

Решение Гитлера гласило: сокрушить республику любой ценой, а если потребуется, то и вооруженным вторжением. На этот случай секретная служба готовила несколько вариантов провокаций, которые должны были послужить непосредственным поводом для военных действий. Один из таких вариантов, например, предусматривал покушение на жизнь германского посла в Праге Эйзенлора, разумеется, без трагического исхода.

Гитлер, конечно, с большим удовольствием использовал бы другую возможность: расчленение республики без вооруженного вмешательства извне, поскольку Германия в то время — и это исторический факт, который особенно красноречиво подчеркивает капитулянтскую позицию правящих кругов Чехословакии, — не была достаточно подготовлена к войне. Германская секретная служба прилагала немало усилий к тому, чтобы поддержать сепаратистские тенденции словацких националистов. Далеко не всем известно, что агенты РСХА после неудачных попыток договориться с другими лицами достигли наконец соглашения с д-ром Йозефом Тисо. А по окончании конференции, на которой Тисо подтвердил, что готов объявить суверенитет Словакии под покровительством Германии, он в ночь на 12 марта 1939 г. улетел в Берлин на специальном самолете шпионского центра Гейдриха. В то же время из Берлина в обратном направлении летели самолеты с отрядами хорошо обученных провокаторов. В их задачу входило использовать уже давно разжигаемые в Словакии шовинистические настроения, вызвать античешскую шумиху и выступления против государственного объединения чехов и словаков. 14 марта Тисо провозгласил так называемое словацкое государство, а 15 марта были оккупированы чешские земли.

Генрих Гиммлер в своей речи над гробом Гейдриха в 1942 г. заявил:

«Теперь уже можно сказать определенно, что Гейдрих имел большие заслуги во время бескровных походов германских войск в Восточные Марки (так нацисты называли Австрию. — Прим. авт.), в Судеты, в Чехию и Моравию, а также при освобождении Словакии. Прежде всего его заслуга состояла в том, что он заблаговременно обнаруживал в этих странах всех противников и давал им решительный отпор, до самых мельчайших подробностей представляя себе их деятельность, их организационные центры и руководителей».

Если уж он, Гейдрих, столь активно подготавливал с помощью шпионских пятых колонн почву для бескровных походов» немецкого войска в Австрию и Чехию, то тем более он не мог не принять участия в решающих акциях тогда, когда вермахт начал свой кровавый поход.

Шелленберг вспоминает в своих мемуарах о вечере 26 августа 1939 г. в Берлине, когда он был посвящен в эти акции — уже в качестве начальника отделения контрразведки в Главном управлении имперской безопасности. В этот вечер он познакомился со строго секретным приказом Гитлера, гласившим, что «к 1 сентября 1939 г. должен быть обеспечен конкретный предлог для войны с Польшей, так чтобы перед лицом истории и в глазах мира поляки выглядели бы агрессорами». Проведение этого мероприятия Гитлер возложил на Гейдриха.

Гейдрих организовал нападение «польских» частей на немецкую радиостанцию Глейвиц, находившуюся возле тогдашней немецко-польской границы. Польские униформы и оружие поставил для этой цели генерал-лейтенант Кейтель из особых складов вермахта. На роль «польских» солдат были наскоро отобраны из нескольких концентрационных лагерей уголовники, которым представитель службы безопасности обещал, что они затем будут отпущены на свободу. Ни один из них, конечно, не подозревал, что «платой» за выполнение задания будет расстрел из пулеметов, проведенный гестаповской «охраной» радиостанции. Это было на рассвете 1 сентября. А спустя пять часов Гитлер обратился в рейхстаге к немецкому народу и призвал его на борьбу против «регулярных польских военных частей, которые атаковали территорию рейха, в частности радиостанцию Глейвиц».

Таков был фактический предлог к войне с Польшей, так началась вторая мировая война.

...При всей своей значимости и высоком положении Гейдрих по складу своего характера оставался совершенно заурядным мещанином.

Одной из слабостей Гейдриха, как мы уже говорили, было его увлечение музыкой. То, что у других считалось бы скорее достоинством, безошибочно выдавало его духовное убожество и эмоциональную посредственность.

В доме родителей Гейдриха часто устраивались музыкальные вечера. Эту традицию он унаследовал, хотя был так высоко вознесен на нацистский олимп. Его пражская резиденция — замок в Паненских Бржежанах — тоже знала несколько таких вечеров.

Но как переменилась присутствовавшая на этих вечерах публика! Если прежде на них скучали вполне безобидные недалекие барышни-мещанки, готовые стерпеть даже музыку, только бы поддерживать светские связи, чтобы в конце концов удачно выскочить замуж, то теперь на музыкальных вечерах скучали высокие чины СС, каждый из которых представлял собой целый агрегат в сложном механизме управления. Большинству из них никогда бы не пришло в голову идти на концерт, слушать музыку. Но Гейдриху отказать было невозможно. И они подобно прочим готовы были терпеть даже музыку, только бы не восстановить его против себя.

Главным участником этих вечеров был скрипач Гейдрих — одна из его личин, которой он больше всего дорожил и которая должна была придавать ему некую исключительность и таинственность. Безусловно, окружающим был куда понятней, например, шеф гестапо Мюллер — вульгарный тип, туго соображающий, с ограниченным кругозором, который преследовал свою жертву прямолинейно, с упорством сторожевого пса, — каждый знал, чего от него можно ждать. Но чего можно ждать от Гейдриха? Какой комбинации или маневра? Какой ошарашивающей неожиданности?

Его любимым композитором, если верить далеко не музыкальным слушателям Гейдриха, был Цезарь Франк. Чем привлекал его этот французский композитор фламандского происхождения, ученик чешского музыканта Рейхи?

— Господа, — говорил Гейдрих своим слушателям, держа в руках скрипку, — вас, видимо, удивляет, что мой любимый композитор — Франк, француз. Но заметьте себе: его произведения навеяны прусско-французской войной. И этот французский композитор, сластолюбец и плутократ, захвачен без остатка, приходит в восторг от прусского величия...

Слушатели согласно кивали, хотя музыка ровно ничего не говорила им вообще, и тем более того, что говорил о ней Гейдрих.

— Да, господа, его произведения из романтического пустячка превращаются в нечто значительное, если они навеяны германским величием, преклонением перед германским величием. И враги — потому-то я и играю этого француза — нас вынуждены признавать, поражаться нам, преклоняться перед нами!

Гейдрих жульнически использовал даже свое перевоплощение в скрипача: он произносил ни с того ни с сего после окончания игры загадочные фразы либо изрекал вдруг оригинальные идеи и планы, к которым возвращался уже в служебной обстановке.

Да, это было поистине «зрелищем для богов» — видеть, как внушающий всем страх шеф службы безопасности и полиции, перед которым трепещут высокопоставленные сановники нацистского рейха, извивается, уткнувшись подбородком в скрипку.

Второй его слабостью были женщины. Вспомним, что в результате какой-то амурной истории он был в свое время изгнан из флота; его похождения в этой области не прекращались и позднее, когда у него на это оставалось не так уж много времени. После недель и месяцев напряженной деятельности наступали такие минуты, когда он подбивал кого-нибудь из своих заслуживающих доверия знакомых:

— Давайте махнем куда-нибудь, но только в штатском. Ну куда-нибудь, где можно хорошо поужинать, а потом и проветриться...

А это означало: попойка, переход из одного фешенебельного ночного клуба в другой до того момента, пока Гейдрих не останавливал своего выбора на какой-нибудь даме, привлекшей его внимание своим благородством и неприступностью.

Тут приходил конец его осторожности и самообладанию. Человек, привычным занятием которого было холоднее комбинирование, ловушки и интриги, превращался в такие моменты в теряющего голову поклонника, дамского угодника, который забывал все на свете. Он не успокаивался до тех пор, пока не достигал своего.

Он был завоеватель и покоритель. Он одолевал свою жертву обдуманно и систематически, доводил ее до полного изнеможения и тогда торжествовал победу. Для чего он это делал? Укреплял таким образом уверенность в себе? Вряд ли дело было и в физическом наслаждении — его он мог получить гораздо более легким способом. Он добивался женщины, завоевывал ее, он хотел сражаться, хотел одержать над ней победу, а потом унизить, отвергнуть, втоптать в грязь.

Если бы его жажда власти проявлялась только таким образом, он был бы достоин всего лишь сожаления. Она проявлялась, однако, еще и во многом другом. Не только отдельные люди и семьи, но и целые нации, которые никогда не видели Гейдриха, которые никогда не слышали его имени, были в результате его деятельности и деятельности его аппарата лишены средств существования, выселены, обречены на неслыханные мучения, рядом с которыми бледнеют ужасы средневековой инквизиции.

Самым ужасным из всех деяний Гейдриха следует, по-видимому, считать его «вклад» в дело, которое нацистская терминология осторожно называет «решение еврейского вопроса».

На иерусалимском процессе Адольфа Эйхмана широко рассматривались и обосновывались суждения, согласно которым Эйхману принадлежала роль главного убийцы евреев, ответственного за смерть не менее шести миллионов человек. И в самом деле, иерусалимский процесс велся так, чтобы подчеркнуть индивидуальную вину отдельных лиц, но не направлять острие обвинения против всей нацистской системы, поскольку многие ее представители и сегодня занимают ответственные посты в западногерманском государстве.

Но вспомним, что Эйхман выдвинулся на передний план лишь на последней фазе «решения еврейского вопроса», когда уже речь шла о практическом осуществлении заранее разработанного плана. Его вина, разумеется, от этого вовсе не становится меньшей, но корни этого преступления мы должны искать еще в более раннем периоде, когда создавались и созревали предпосылки для последующего массового уничтожения евреев уже под руководством Эйхмана

Началом антиеврейской истребительной кампании послужила ночь на 10 ноября 1938 г., названная самими нацистами «Хрустальной ночью». «Ночь длинных ножей», «Хрустальная ночь», «Ночь и мрак» — под такими названиями совершались важнейшие политические шаги третьего рейха, рассчитанные на психологическое устрашение противников и жертв. Причем насилия и преступления преподносились как нечто возвышенное, роковое, священное, в духе германских мифов.

«Хрустальная ночь» была гигантским, организованным в крупном масштабе погромом. До этой поры многие предполагали, что страшная антиеврейская программа Гитлера, изложенная, если можно так сказать, с пеной у рта в его книге «Майн кампф» еще в 1924 г., — просто истерическая саморекламная болтовня, рассчитанная на привлечение социально деклассированных слоев, предрасположенных к антисемитизму. Рассчитывали на то, что, если Гитлер захватит власть, у него появится достаточно других забот. Не то что он станет доброжелательнее к евреям, нет, конечно, но на практике он откажется от своих мрачных угроз и обещаний избавить в первую очередь Германию, а затем и всю Европу «от паразитов, позорящих расу, причину всех зол». Первый период гитлеровского господства как будто бы позволял верить этим успокоительным предположениям. Гитлеровские меры прежде всего обрушились на еврейскую собственность. На основе этого государством организованного грабежа создавал свою экономическую мощь концерн Геринга, позже одно из самых крупных капиталистических предприятий Европы.

Гитлер собирал силы, укреплял свой режим, выжидал. Вскоре после мюнхенского сговора, воспринятого в Германии как доказательство «прозорливости» и «гениальности» Гитлера, в атмосфере опьянения легкой победой — ведь фюрер завоевал пограничные районы Чехословацкой республики без единого выстрела, а в Германии тогда все еще побаивались войны — Гитлер обрушился на евреев.

Поводом к «Хрустальной ночи» послужило покушение на советника германского посольства в Париже Эрнста фон Рата, которое совершил семнадцатилетний студент-еврей Гершль Гриншпан. Желая будто бы отомстить за насилия, учиненные эсэсовцами над его отцом и другими ганноверскими евреями, Гершль подкараулил фон Рата на лестнице здания германского посольства в Париже и убил его пятью выстрелами из револьвера.

В этом убийстве осталось много загадочного и необъяснимого. Но нацистская пропаганда пыталась утверждать, что Гершль Гриншпан «хотел подорвать дух мюнхенского соглашения». Подумать только: безвестный семнадцатилетний студент убивает безвестного нацистского дипломата, и из этого юноши делают рыцаря мирового еврейства, который, вооружившись до зубов, бросается в бой против одной из мировых держав.

Если бы даже все осталось необъяснимым в этом инциденте, совершенно ясно одно: нацисты использовали это покушение как повод к началу истребительного похода против евреев. 7 ноября 1938 г. семнадцатилетний студент застрелил советника посольства, в ночь на 10 ноября Германию потряс антиеврейский погром, какого еще не знал мир.

Сохранилось много докладов и документов, которые объясняют закулисную сторону этой «стихийной вспышки гнева» возмущенного немецкого населения. В секретных указаниях шефа гестапо говорится: «Необходимо обеспечить, чтобы осуществление этих действий находилось безусловно в руках государственной полиции». А Гейдрих в канун погрома посылает в подведомственные ему учреждения срочную депешу:

«По всей империи ожидаются антиеврейские демонстрации. Действия должны протекать так, чтобы не подвергать опасности жизнь и имущество немцев. Необходимо арестовать столько евреев, чтобы заполнить емкость тюрем. Следует связаться с концентрационными лагерями, чтоб они подготовились к срочному приему евреев».

Ни антисемитизм, ни погромы не были, разумеется, изобретением нацистов, хотя при них они приобрели такие огромные масштабы, каких вообще не знала история до того, как появился Гитлер. В истории бывало не раз, когда из религиозного фанатизма или из-за социальной несправедливости поднимались разъяренные массы и господствующие классы уводили их от своих дворцов к еврейским жилищам, подставляя их обитателей вместо себя, указывая на них, как на причину всех бед и страданий.

«Хрустальная ночь» отличалась от всех погромов тем, что она протекала не только под влиянием страстей и фанатизма. Ее осуществляла современная методически точная организация государственного аппарата. «Необходимо арестовать столько евреев, чтобы заполнить емкость тюрем...» Тут участвовала не только разъяренная толпа, но и строго вымуштрованные отряды, действующие по команде. «Хрустальная ночь» была не просто погромом. Это был погром, возведенный в акт государственной политики, даже больше: это был сигнал к проведению такой ее линии, по сравнению с которой все предыдущие погромы казались лишь пугающей зарницей.

О результатах «Хрустальной ночи» докладывал 11 ноября Герингу — он за все отвечал — шеф службы безопасности Гейдрих, которому была доверена полицейская сторона этой акции:

«Количество уничтоженных еврейских предприятий и квартир еще не удалось в точности подсчитать. 191 синагога превращена в пепел, еще 74 полностью выведены из строя. Сгорело 11 общественных зданий, три были сравнены с землей. Из-за поспешности, с какой необходимо было давать информацию, полученные до сих пор донесения ограничиваются самыми общими данными, как-то: «многие» или «большинство предприятий уничтожено», поэтому вполне вероятно, что приведенные цифры многократно превышены. 20 тысяч евреев арестовано. Согласно донесению, 36 убито и 36 тяжело ранено. Убитые и раненые — исключительно евреи».

«...Превращены в пепел... Сравнены с землей... Арестовано... Убито...» Это была государственная политика. Это было начало осуществления антиеврейской программы Гитлера, исключительной не только по своему злодейству, но и по масштабам.

На Нюрнбергском процессе уже отчасти восстановили и напомнили, как постепенно оформлялось практическое осуществление этой программы до ее окончательного вида, который навсегда останется в сознании человечества тесно связанным со словом «Освенцим», с представлением об удушении колоссального числа людей в газовых камерах, с их массовым сожжением в печах крематория.

Характерные документы приводит в своей известной книге «Я — Адольф Эйхман» Ладислав Мнячко. Даже сегодня, по прошествии более двадцати лет, невозможно без содрогания читать их. Существует, например, запись того, что происходило на сборище нацистских главарей 12 ноября 1938 г., следовательно, сразу же после «Хрустальной ночи». Стенографически точный протокол делает возможным представить себе, как выглядело это сборище германских правителей, состоявшееся под председательством Геринга.

Геринг говорит подчеркнуто высокомерно о том, что его более всего занимает так называемая аризация экономики. Все присутствующие прекрасно понимают, о чем идет речь: он хочет отогнать от добычи мелких грабителей и паразитов, чтоб «решающие еврейские предприятия и капиталы взяла в свои руки сама империя», и «сама империя», конечно же, в образе концерна Геринга.

Геббельс использует один из своих ораторских приемов, говорит без бумажки, как бы с глубоким воодушевлением. Широко обосновывает свои предложения, которые сводятся к тому, чтобы запретить евреям посещение театров, кино, общественных мест купания, предназначенных для отдыха мероприятий, создать для них особые отделения в поездах. А также — это вершина мысли! — в случае необходимости запретить вход евреям и в немецкие леса.

Функ. Этот костлявый сухой господин нудно излагает тщательно разработанный доклад об устранении евреев из всех областей экономики.

А Гейдрих? На чем специализировался он?

Гейдрих. «Для полной изоляции евреев я бы предложил кой-какие конкретные меры чисто полицейского характера, имеющие также психологическое воздействие на общественное мнение, как, например, объявить, что евреи должны внешне выделяться среди прочих граждан: каждый еврей обязан в соответствии с нюрнбергскими законами носить определенные опознавательные знаки...»

— Униформу? — прервал Гейдриха Геринг, — ведь его мысль всегда вертелась вокруг мундиров.

— Нет, мундир не годится. Метка. Знак.

Этим знаком стала желтая звезда на груди — видимый издали знак; ношение его было вменено под угрозой смерти!

Гейдрих не занимался ни идеологическими, ни расовыми вопросами, его интересовала чисто практическая сторона дела. Он был не теоретиком, а человеком действия. Он холодно и трезво рассчитывал, что первой предпосылкой «окончательного решения еврейского вопроса» является прежде всего изучение еврейского населения, слежка за евреями, регистрация, метка и сосредоточение их. Снова и снова занимается он этим. В телефонном разговоре с руководителями оперативных групп службы безопасности 21 сентября 1939 г., запись которого сохранилась, он сказал:

«Первым шагом на пути к конечной цели является переселение евреев из деревень и сосредоточение их в больших городах». И дальше: «Еврейские общины, насчитывающие менее пятисот человек, надо распустить и выслать в ближайшие города, которые станут центром их сосредоточения».

Это был зародыш планов гетто, пересадочных станций, откуда уж вела только одна дорога — к смерти.

Вот что рассказывал об этом Адольф Эйхман — разумеется, не перед иерусалимским судом, а еще в тиши и покое своего аргентинского убежища, где он жил под именем Клеменса, и в отличном настроении беседовал с близкими ему гитлеровцами Лангером и Сассеном.

Лангер. Когда вы впервые предложили устраивать гетто в буквальном смысле этого слова?

Эйхман. Началом был Терезин. Меня вызвал к себе Гейдрих, и я пообещал в присутствии статс-секретаря Франка, что протекторат Чехии и Моравии будет в течение нескольких недель очищен от евреев. Корреспонденты тогда много писали об этом в газетах, и Гейдрих был обеспокоен тем, что наделал шуму. Он сказал мне: «Эйхман, надо что-то предпринять, придумайте что-нибудь». Я пришел к нему не вполне подготовленным, ибо не был предупрежден, о чем будет идти речь. А ведь я должен был тогда что-то предложить своему высокому начальству. Ну я и предложил ему единственное, что сумел: «Обергруппенфюрер! Прошу вас предоставить в мое распоряжение какой-нибудь город побольше, с прилегающей к нему обширной свободной территорией. Соберем туда всех евреев из протектората и устроим подобие гетто». Гейдрих обратился к Франку: «Какой город лучше всего подошел бы для этого?» Франк ответил: «Терезин».

Эйхман, очевидно, вспомнил совещание, созванное Гейдрихом в Пражском Граде 10 сентября 1941 г., в котором приняли участие также и остальные главари — Бёме, Маурер, фон Грегори, Гюнтер и Вольфрам. Решение о Терезине было широко обсуждено со всех точек зрения и, видимо, вскоре после этого утверждено Гиммлером.

Может показаться, что Гейдрих вел себя слишком независимо, словно бы он никому не подчинялся и был единоличным вершителем судеб еврейского населения. Это не вполне верно, но в то же время и не так уж далеко от истины. Не следует забывать, что Гитлер после начала военных действий посвящал себя главным образом военным делам, которые поглощали у него большую часть времени и сил. Заниматься же внутренними делами, хотя он и не совсем выпустил их из рук, Гитлер поручил своей отборной гвардии — СС. В течение первых военных лет почти все решающие посты и должности в третьем рейхе были заняты эсэсовцами. В руках Генриха Гиммлера, как рейхсфюрера СС, была сосредоточена огромная власть, распространявшаяся на все области общественной жизни и управления. И Гейдрих для него безусловно представлял надежного эксперта и поверенного во всех вопросах имперской безопасности. А благодаря своему влиянию и исполнительному аппарату он вмешивался и в деятельность многих других ведомств. Гитлер доверил «окончательное решение еврейского вопроса» компетенции рейхсфюрера СС, а тот полагал, что это прежде всего дело службы внутренней безопасности империи. А тут самый компетентный эксперт, разумеется, Гейдрих!

Геринг пишет Гейдриху в июле 1941 г.:

«Поручаю Вам осуществить все организационные и технические подготовительные меры для окончательного решения еврейского вопроса в районах Европы, находящихся под германским влиянием. В мероприятиях, которые имеют отношение к компетенции других наших ведомств, необходимо привлечь таковые к участию в них. Поручаю Вам также как можно скорее представить план организационных и технических мероприятий, необходимых для окончательного решения еврейского вопроса в желательном для нас духе».

Еврейский вопрос не давал Гейдриху покоя. Он упорно занимался им, вынашивал идеи, проекты, предложения. Наряду с полицейскими акциями, целью которых было получение точных сведений о еврейском населении Германии и оккупированных земель, его изоляции и сосредоточении, Гейдрих увлекался еще и более грандиозными замыслами: например, разрабатывал план насильственного выселения евреев на Мадагаскар, в малообжитые просторы Востока или за Полярный круг, где они постепенно вымерли бы. Но одновременно он поручает некоторым своим подчиненным, таким, например, как опытный убийца Глобоцник, испробовать и отработать методику их массового истребления. Так возник первый лагерь — Треблинка, единственной целью и смыслом которого было уничтожение. Для умерщвления жертв здесь использовался — какая примитивность! — отработанный газ моторов, поступавший либо в импровизированные камеры, установленные на кузовах грузовых автомобилей, либо в низкие бревенчатые бараки. Гейдрих послал на практику к Глобоцнику Эйхмана, чтобы тот ознакомился со всей механикой этого дела и продумал, как его усовершенствовать и придать более широкий размах.

Основная идея была определена. Позже все фабрики смерти, среди которых Освенцим — крупнейшая, стали не чем иным, как воспроизведением этой первой экспериментальной станции убийств, с той только разницей, что они были более усовершенствованы и лучше технически оснащены.

Гейдрих изложил этот замысел на совещании, которое созвал 20 февраля 1942 г. в Берлине, на Ам Гроссен Ваннзее. Участвовали в нем только особо избранные, доверенные лица, представляющие те учреждения, которые должны были принять участие в «окончательном решении еврейского вопроса». Все должно было остаться в полной тайне, подробности об этом совещании стали известны лишь на Нюрнбергском процессе гитлеровских военных преступников.

Окончательное решение еврейского вопроса входит исключительно в компетенцию рейхсфюрера СС и шефа службы безопасности, то есть в компетенцию Гиммлера и Гейдриха.

Это во-первых. Во-вторых, переселенческую кампанию необходимо рассматривать только как временное решение... «Между тем рейхсфюрер СС запретил дальнейшее выселение евреев, учитывая обстановку, вызванную войной, а также возможности, которые появляются на Востоке... В рамках этого окончательного решения европейского еврейского вопроса принять во внимание эвакуацию около 11 миллионов европейских евреев. Евреи будут на Востоке работать на прокладке дорог и других объектов под соответствующим контролем крупными формированиями, раздельно, в соответствии с полом, причем бесспорно большая часть этих людей подвергнется естественному отбору».

Доклад Гейдриха не был пространным, он был скорее отрывочным и сжатым. И хотя среди его слушателей не было ни одного «невинного агнца», все с дрожью ощутили особое значение и смысл каждой его фразы. Они знали, что Гейдрих не бросает слов на ветер.

«В ходе практического осуществления окончательного решения будет прочесана вся Европа... Эвакуированные евреи доставляются прежде всего через временные гетто, оттуда их будут перевозить дальше на Восток...»

А там, на Востоке?

«Фюрер отдал приказ о физическом уничтожении евреев», — сказал Гейдрих Эйхману еще накануне этого совещания.

Там, на Востоке, это были горы трупов, зарытых в противотанковых рвах, сожженных в специальных ямах, прикрытых сверху хворостом — для лучшей тяги и экономии бензина; это были газовые камеры и крематории, это был Освенцим.

Через несколько месяцев после совещания на Ам Гроссен Ваннзее жизнь Гейдриха закончилась. Человек этот не пережил большей части своих жертв. Конец его жизни, однако, не означал конца его замыслов и планов. Они осуществлялись также автоматически точно, как автоматически точно он их разработал.

Нацистское понимание «окончательного решения еврейского вопроса» и после его смерти нисколько не изменилось. И это опять-таки один из трагических парадоксов: мертвый Гейдрих убивал миллионы живых, только мертвый Гейдрих убивал в таких масштабах, каких при жизни еще не сумел достичь.

Как ни ужасна была трагедия евреев (ее нельзя сравнить даже с мифическим Апокалипсисом, извечным символом всех ужасов), в понимании нацистов она не была ни апогеем, ни вообще чем-то особенным. Они лишь пробовали силы, отрабатывали приемы. Не только после «окончательного решения еврейского вопроса», но еще параллельно с ним должна была настать очередь следующих групп, обществ и наций. Теория расового и национального превосходства, возведенная в закон, логически порождала новые и новые «вопросы», «окончательное решение» которых вырисовывалось на горизонте, а точнее, в головах наиболее рьяных исполнителей гитлеровских идейных концепций.

Понятно, что нынешнему читателю, и особенно молодому, все это может показаться чем-то непостижимым, бредовым. Действительно, здравый рассудок не способен понять целый ряд вещей, он восстает против многого из недавнего прошлого. И тем не менее это было.

Вот что говорили Гитлер:

«Природа жестока, поэтому и мы должны быть жестоки. Если я могу послать цвет германской нации в ад войны и без малейшего сожаления, что прольется драгоценная кровь, тем большее право имеем мы устранять миллионы людей низшей расы, которые размножаются как мошкара».

Гиммлер:

«Что станет с каким-то русским или чехом — это меня совершенно не интересует... Живут эти нации в благополучии или умирают от голода — это меня интересует только до тех пор, пока они нужны нам, нашей культуре как рабы. Если погибнут от истощения десять тысяч русских женщин, роющих противотанковые рвы, это меня будет интересовать лишь с одной точки зрения, готов ли этот ров».

Помимо многих других должностей Гиммлер занимал еще и пост полномочного имперского комиссара по укреплению германизма. Будучи его правой рукой, Гейдрих часто вылетал из Берлина в Голландию, Бельгию, Францию, Данию, Норвегию. Патриоты-антигитлеровцы этих стран в ту пору в полной мере ощутили на себе его жестокость. Вместе с тем, поскольку эти страны либо части их территорий, так же как и некоторые другие страны и области, представляли собой перспективные для германизации пространства, районы будущих заселений только самой чистой расой, Гейдрих ездил туда, чтобы произвести рекогносцировку и создать практические предпосылки для германизации.

В своем выступлении 2 октября 1941 г. шеф службы безопасности изложил основные черты этого обширного замысла, еще не вполне завершенного, и высказал ряд соображений. «Вот как мне это представляется» — так начал он фразу, в которой наряду с уже упомянутыми странами как часть будущей немецкой территории назвал Чехию и Моравию, часть Польши, земли Прибалтики, а затем и Швецию.

В этом выступлении он уделил наибольшее внимание «чешско-моравскому пространству». Мы еще расскажем об этом, а сейчас лишь отметим мысль Гейдриха о сходстве будущей судьбы чешского народа с судьбой, уготованной еврейскому населению.

Тщательно разработанный план истребления чешской нации не остался только на бумаге, а был положен в основу политической практики оккупантов, осуществлением которой занимался и Гейдрих.

К характеристике Гейдриха можно еще добавить только одну деталь: в ту пору, когда поле его деятельности распространилось почти на всю Европу и он как призрачное предвестие смерти появлялся то в Париже, то в Голландии, Дании, Норвегии, в ту же самую пору он постоянно держал наготове для себя истребитель. Бывший офицер морского флота, он еще задолго до войны обучился пилотированию. Дважды генерал — обергруппенфюрер СС (это генеральский чин) и генерал полиции — он надевал на себя мундир офицера воздушных сил и, сев в самолет, подлетал к прифронтовой полосе. Мог ли он не заметить, что целые звенья истребителей охраняли его безопасность? Приземлившись на аэродроме, он принимал курьеров, отдавал по радио и телетайпу шифрованные указания шпионским центрам, прочитывал и подписывал секретные бумаги. В кабине пилота, держа палец на спусковом крючке пулемета, он испытывал иллюзии боевого азарта, риска, мужества. Затем он возвращался к обычным обязанностям шефа имперской безопасности, к своим планам и комбинациям, которыми в буквальном смысле слова угрожал самому существованию многих европейских народов.

Да, в своей деятельности это был человек не просто исполнительный и способный, но поистине способный на все.

И этот человек — адъютант придерживает дверцу автомобиля, правые руки встречающих вытянуты вверх — осенью 1941 года вступил в Пражский Град.

Близится двенадцатый час.

Ружейный залп, каски застыли в неподвижности.

— Смирно! Равнение направо!

Барабанные палочки взлетают вверх и падают:

— Тррам-тарам-трамтам!

Грохот барабанов разрывает тишину Градчанской площади. Дребезжат оконные стекла, за которыми не видно людей, вздрагивают стеклянные колпаки фонарей. Музыкантская команда подносит к губам свои дудки и над площадью разносится «Слава Пруссии».

Почетный караул вермахта, СС и полиции держит равнение направо.

«Имперский протектор Чехии и Моравии, рейхсминистр барон фон Нейрат счел необходимым обратиться к фюреру с просьбой продлить ему отпуск для поправки его расшатанного здоровья. Учитывая это обстоятельство, фюрер не мог отклонить просьбу имперского протектора и назначил обер-группенфюрера СС, генерала полиции Рейнгарда Гейдриха на время болезни имперского министра фон Нейрата исполняющим обязанности имперского протектора Чехии и Моравии».

Официальное сообщение, переданное рано утром (в рабски точном переводе) протекторатным радио, было в этот день не последним.

Со стороны храма св. Вита доносится мелодичный бой часов. Отмеряется время. Близится двенадцатый час для человека, чья нога в начищенном до блеска сапоге, как раз в этот момент высунувшись из автомобиля, впервые ступила на пражскую мостовую. Осень. Воскресенье, 28 сентября 1941 года. День св. Вацлава, покровителя чешской земли.

— Ахтунг! — раздается у входа в Град команда начальника караула.

Стройный высокий генерал торопливо шагает вдоль рядов. Левая рука его сжимает шпагу, правая, поднятая для приветствия, простерта к городу.

«В целях охраны интересов империи объявляю на территории Чехии и Моравии начиная с 12 часов 28 сентября 1941 г. чрезвычайное положение. Все действия, ведущие к нарушению общественного порядка, хозяйственной жизни или мирного труда, так же как недозволенное хранение огнестрельного оружия, боеприпасов или взрывчатых веществ, будут караться по законам военного времени. Это относится также к скоплению народа и всякого рода сборищам в закрытых помещениях или на улицах. Решения военно-полевых судов обжалованию не подлежат. Смертные приговоры приводятся в исполнение немедленно, через расстрел или повешение.

Гейдрих».

Официальное сообщение, переданное протекторатным радио в полдень (снова в рабски точном переводе), к сожалению, также не было в этот день последним.

У Ворот Матиаша играет военный оркестр. На флагштоке Града поднимается штандарт нового хозяина: две молнии на черном поле — эмблема СС.

Во внешнем дворе Града переминаются с ноги на ногу официальные лица.

— Почему же именно полицейский генерал? — перешептываются господа из «правительства» протектората. Они надели в честь торжественной встречи твердые воротнички и парадные костюмы.

— Каков бы ни был этот Нейрат, но во всяком случае в нем чувствовалось благородное происхождение, — заметил доктор Крейчи.

— Аристократ, — вспомнил крупный помещик Ян Фоусек, официально признанный глава коллаборационистов[2] из «Национального единения», которому Нейрат разрешил сохранить дворянский титул.

— Дипломат старой школы, — сокрушались коллеги-министры, уже привыкшие ладить с Нейратом и готовые даже забыть кровь чешских студентов, обагрившую в ноябре 1939 г. его белые перчатки.

— Почему же именно Гейдрих? — размышляли не без нервозности представители рейха со свастикой на рукавах. Они вышли вперед, как и подобает их положению на чешской земле. Они поскрипывают сапогами, теребят пряжки портупей. — Почему же все-таки Гитлер послал сюда именно Гейдриха?

— Хайль! Зиг хайль! — скандируют пражские соплеменники Гейдриха. выстроившись длинными шпалерами вдоль въезда в Град. Они не дождутся от нового протектора ничего, кроме военных орденов и крестов. Да еще, может, иногда им посчастливится увидеть, как он хмурит свой и без того нахмуренный лоб, хотя и трудно с уверенностью сказать, где кончается его лоб и где начинается нос. Тот, кого приветствуют восторженными криками, не гонится за овациями толпы, его стиль — «Ночь и мрак». Без церемоний, без музыки, без парадов. Поэтому и церемония представления будет краткой. Время Гейдриха словно нацеленный пистолет, тут не должно быть никаких задержек. Статс-секретарь К. Г. Франк едва успевает называть новому шефу должности, чины, имена подчиненных. Гейдрих знает о них все еще до того, как те успевают подобострастно пожать ему пальцы. Знать о каждом человеке больше, чем он может предполагать, — это метод, от которого шеф службы безопасности не откажется и в роли протектора Чехии и Моравии.

— Генерал-лейтенант Шпейх!

— Очень приятно, генерал. («Так это пехотное ничтожество замещает уполномоченного вермахта Фридерици?! Генерал Фридерици, разумеется, сюда не вернется, об этом уже позаботились. Он совал нос в дела СС, которые его не касались. Ты поймешь это или отправишься вслед за ним, заместитель!»)

— Полковник фон Бризен, комендант.

— Благодарю, полковник. («У меня ты из командира пражского гарнизона в генералы не вылезешь. Даю голову на отсечение. И вообще, господа из вермахта, вам не мешает подышать фронтовым воздухом!»)

— Генерал полиции Риге!

— Ну как дела, старый вояка? («Риге, Риге, такой опытный полицейский офицер, но в политическом отношении ты повел себя здесь как младенец!»)

— Оберштурмбанфюрер Беме!

— Хайль Гитлер, дорогой Беме! («Придется нам с тобой побеседовать, шеф моей пражской «Зихерхайтсдинст» и начальник полиции безопасности. Как ты думаешь, зачем я послал тебя сюда? Только для того, чтобы ты аризировал еврейские виллы? Я всех вас созову, дорогие господа, всех, кто тут стоит. Придется напомнить вам, что фюрер устроил протекторат не для того, чтобы вы могли тут отлынивать от фронта».)

В конце первой шеренги Гейдрих неожиданно остановился и решительно направился к парадному входу в Град. Тех, кто стоял во второй шеренге, он не удостоил даже взглядом. Чешское правительство? А что им, собственно, здесь надо? Кому это пришло в голову ставить их на одну доску с немцами из рейха? Нет, с этими пережитками дипломатических церемоний, которые терпел Нейрат, пора кончать. Чешские министры могут появляться только тогда, когда я их позову. Я им покажу, как греть руки и у камелька в Берлине и у камина на Даунинг-стрит. Я отобью у этих господ охоту сидеть сразу на двух стульях!

«Согласно распоряжению исполняющего обязанности имперского протектора обергруппенфюрера СС Гейдриха председатель совета министров автономного правительства протектората инженер Элиаш арестован по обвинению в государственной измене и предан народному суду Германской империи. Исполняющий обязанности имперского протектора одновременно отстранил арестованного от занимаемой им должности».

Но и это официальное сообщение, переданное протекторатным радио после обеда, не было в этот день последним.

Время Гейдриха — время взведенных курков.

— Обергруппенфюрер, ваш приказ выполнен! — рапортует один из адъютантов, прихваченных шефом с собой.

Гейдрих берет две фонограммы, присланные ему несколько минут назад из Праги и Брно. Гейдриху кажется, что он у себя дома. И так было повсюду: и в Амстердаме, и в Осло, и на Вильгельмштрассе в Берлине, и вот теперь, в этом кабинете, в южном крыле Пражского Града.

— Вилли!

— Да, господин обергруппенфюрер! — вскакивает и становится навытяжку адъютант-шифровальщик, молодой эсэсовский лейтенант.

Новый протектор прохаживается по великолепному паркету зала. Он диктует спешное сообщение.

— Секретно. Господину управляющему имперской канцелярией Борману. Главная ставка фюрера.

Минута размышлений, скорее по привычке. Ведь то, что должно быть передано по прямому проводу из Праги в зашифрованном виде далеко на северо-восток Европы, не только продумано, но уже выполнено.

«Дорогой партайгеноссе Борман! Сообщаю вам в дополнение к моим предшествующим трем донесениям, что сегодня, 28 сентября 1941 г., в 22 часа имперское радио в Чехии огласит следующие смертные приговоры, которые завтра будут вывешены на улицах:

1. По обвинению в государственной измене пражский военно-полевой суд приговорил генерала армии Йозефа Билы и дивизионного генерала Гуго Войту к смертной казни. Их имущество конфисковано.

2. По обвинению в саботаже военно-полевой суд в Брно приговорил Алоиза Трнечку из Роусинова и Алоиза Поспишила из Дрновиц к смертной казни.

3. За недозволенное хранение оружия пражский военно-полевой суд приговорил Ладислава Кумзака и Вацлава Франце из Праги к смертной казни.

Приговоры приведены в исполнение (через расстрел). Прошу вас сообщить об этом фюреру. Гейдрих».

Первое, второе, третье...

Телетайп выстукивает арифметические выкладки Гейдриха. Они только начинаются. Каждый день будут добавляться новые и новые имена. Перед многими из них в списках будет пометка «коммунисты». Отто Сынек, Франтишек Кржижек, Ян Крейчи, Вацлав Кржен, Вратислав Шантрох, Франтишек Тауссиг, Власта Гакен, Карел Эльсниц, Леопольд Каниок, Ян Янковскы, Йозеф Покорны, Курт Конрад...

Три года назад, 28 сентября 1938 г., телетайп выстукивал депешу-молнию с приказом из Праги в Вышков, где находилось главное командование отмобилизованной чехословацкой армии:

«Господину министру стало известно, что солдатам, особенно на линии укреплений, раздаются коммунистические листовки, призывающие войска не отступать ни в коем случае, потому что их поддерживает народ. Господин министр предлагает всем командирам принять меры и не допускать распространения в армии подобных листовок».

Тогда составляли эту депешу, читали и руководствовались ею многие из тех, чьи имена, уже без званий и чинов, теперь, спустя три года, стоят в кровавых списках рядом с именами коммунистов, тщетно предупреждавших их в свое время.

Арифметические выкладки генерала СС Гейдриха продолжаются, он так торопится, будто ему не хватает времени, чтобы выполнить свою задачу.

Но разве его задача только в том, чтобы дирижировать казнями?

Ведь многие казни — не просто карательная акция, они направлены, они метят куда дальше — против многих политических деятелей внутри страны и за ее пределами, против определенной политической концепции. Пусть же поймут, наконец, представители коллаборационистской чешской буржуазии, что нацистский Берлин не намерен впредь делить с ними экономическую и политическую власть в этой стране. Он будет хозяйничать здесь сам, по своему усмотрению и только в своих интересах. Да и эмигрантской части чешской буржуазии в Лондоне пора уже понять, что ее попытки сохранить свое влияние в стране безнадежны, — им теперь будет положен конец.

Таков смысл ареста Элиаша и других буржуазных деятелей Сопротивления, о связи которых с Бенешем, впрочем весьма слабо законспирированной, давно уже было известно нацистской контрразведке. По этому поводу Гейдрих сам скажет через несколько дней:

«Если бы мы хотели задержать всех, кто знал о связях с Лондоном, нам пришлось бы арестовать значительно больше людей. Но я выбрал только тех, кто занимал ключевые позиции, а всех остальных, кто знал что-либо, оставил в покое и делал вид, будто нам ничего не известно. Я не считал целесообразным полностью опустошать эту территорию, иначе кто бы здесь работал».

Итак, коллаборационисты во главе с президентом и правительством нам все же потребуются, но им не место у нашего стола, разве что на самом его краешке, или, еще лучше, пусть прислуживают у стола безропотно и покорно.

Нет, конечно, задача Гейдриха не только в том, чтобы дирижировать казнями. С этим отлично справился бы и Франк. Что же еще таит в себе назначение в Прагу верного преторианца Гитлера?

На этот вопрос даст ответ он сам. Очень скоро и весьма характерным способом.

Место действия — монументальный дворец с колоннадой, который построил в конце XVII века в пражских Градчанах аристократ Чернин, поклонник итальянского искусства еще с той поры, когда он подвизался в качестве императорского посла в Венеции.

В годы оккупации этот дворец стал мрачной резиденцией статс-секретаря и шефа полиции Чехии и Моравии группенфюрера СС, Франка.

Утро 2 октября 1941 г. Зал заседаний Чернинского дворца пестрит черно-коричнево-зелеными фашистскими мундирами. Без десяти девять предложено занять места.

На лестнице стоит мажордом. Он скрестил на груди руки, на костлявом лице резко вырисовываются стиснутые челюсти. Бывший книготорговец из Карловых Вар. Бывший депутат чехословацкого Национального собрания от судето-немецкой партии Генлейна. Один из бывших главарей судетской вооруженной организации «Фрайкорпс». Если бы с помощью рентгена можно было установить, о чем мечтает Франк, то стало бы ясно: высокий пост имперского протектора, считает он, должен принадлежать ему и только ему, Франку.

Да, да. Но эта мечта еще не осуществлена. Пока же он прикрывается преданнейшей улыбкой. И сейчас, когда он приветствует входящего Гейдриха, она сияет на его лице.

— Партайгеноссен, — начинает между тем, повысив голос, заместитель статс-секретаря бригаденфюрер СС фон Бургсдорф, — прежде чем выступит имперский протектор, мне поручено предупредить вас самым серьезным образом: все, что скажет обергруппенфюрер, касается секретных государственных дел чрезвычайной важности. Вам надлежит рассматривать это как государственную тайну, в соответствии с 80-м параграфом имперского уголовного кодекса. Любое разглашение сведений о сегодняшнем заседании будет караться смертью или лишением свободы, как измена родине. Убедительно прошу вас не считать это предупреждение пустой формальностью. От имени имперского протектора предупреждаю, чтобы за стены этого зала не проникло ни одного слова. За это несут личную ответственность все без исключения. По окончании заседания, прежде чем покинуть этот зал, каждый из присутствующих должен подтвердить принятое на себя обязательство подписью на протоколе. Не буду напоминать вам, что всякие письменные заметки запрещены.

Вот это уже имеет прямое отношение к эсэсовской дотошности.

И тем не менее, несмотря на это, все, что тут скажет Гейдрих, будет зафиксировано. Совершенно точно и дословно. Стенографической записью. Кто нарушил запрет? Личная стенографистка Гейдриха. По чьему приказу? Разумеется, по приказу Гейдриха. Поместить стенографистку в зале так, чтобы никто об этом не знал, — тоже проявление дотошной аккуратности шефа службы безопасности. Никто из всего черно-коричнево-зеленого роя (и меньше всего тот, кто с девятым ударом часов вступает на трибуну) не подозревает, что в один прекрасный день — примерно через 20 лет — стенографический отчет сможет заговорить. Правда, не перед этой публикой, которая пожирает глазами своего тридцативосьмилетнего шефа.

— Господа! По приказу фюрера я принял на себя три дня назад обязанности имперского протектора, так как министр Нейрат серьезно заболел.

Первая фраза и первая ложь.

Фон Нейрат не менее здоров, чем Гейдрих, хотя последний на тридцать лет моложе. Причина, по которой Гитлер «не мог отклонить» его просьбу о «продлении отпуска в целях поправки его расшатанного здоровья», вовсе не вызвана советами врачей. Но об этом речь еще впереди. А сейчас слово имеет Гейдрих.

После нескольких вводных фраз Гейдрих переходит прямо к делу:

— ... Директива фюрера гласит: «Надо со всей определенностью и решительностью обеспечить полное понимание чешским населением своей подчиненности империи и необходимости покоряться ей. Немцы, со своей стороны, должны знать, что эта территория составляет часть империи и что они пользуются тут всеми правами и играют руководящую роль. Они должны ее играть как это подобает немцам, но должны выполнять также соответствующие этим правам обязанности — вести себя и действовать как подобает немцам. В политическом отношении то, что мне сказал фюрер, означает признание линии, которую до сих пор проводил статс-секретарь Франк. Это создаст естественную, реальную основу для дружеского сотрудничества между мной и группенфюрером Франком».

Взгляд шефа с трибуны, нацеленный в первый ряд, обращен к К. Г. Франку, который скромно склонил голову. Затем взгляд Гейдриха скользнул по остальным рядам переполненного зала.

У Гейдриха высокий голос, говорит он отрывисто и в нос. Ораторское искусство не принадлежит к его сильным сторонам. Отрывочность речи, заметная по стенограмме, свидетельствует о том, что шеф службы безопасности предпочитает подыскивать слова в последнюю минуту, хотя, конечно, смысл и цель речи давно продуманы.

— Полиция безопасности и служба безопасности — это часть СС. А СС — это ударный отряд партии, который помогает ей осуществлять внутреннюю политику и проводить в жизнь национал-социалистские идеи... Фюрер сказал мне на прощание: «Помните, что всюду, где целостность империи находится под угрозой, я пошлю достойного руководителя СС и возложу на него миссию восстановить эту целостность». Из слов фюрера вы можете сделать вывод, какова миссия СС в этой стране и тем самым моя личная миссия.

Драматическая пауза. Каждый из присутствующих должен понять: человек на трибуне — десница самого фюрера, простертая над ними.

— Я говорил о задачах СС в целом. Их можно сформулировать в кратком лозунге: «СС — гроза всех врагов рейха и верный страж немецкого народа». Пусть этот лозунг будет осуществлен и здесь. Предупреждаю, я не склонен цепляться за высокие представительные посты и понимаю свою задачу как боевое задание, которое я должен выполнить, замещая другого, и по выполнении доложить: «Мой фюрер, я выполнил приказ, теперь разрешите мне снова посвятить себя моему основному призванию». Я не знаю, сколько времени мне здесь отмерено. Может, недели, может, месяцы. Это зависит от решения фюрера.

Его, Гейдриха, время отмерено точно. Восемь месяцев и одна неделя, начиная с сегодняшнего дня. И если это чье-либо решение, то во всяком случае не фюрера.

— Сейчас, под руководством фюрера, мы заняли многие территории в Европе. Это необходимо для победоносного окончания войны. Надо сказать со всей ясностью, что мы останемся на этих территориях навсегда. Это, однако, означает, что будущее империи зависит от окончания войны и от способности империи, от способности ее людей удержать завоеванные территории, овладеть ими и при необходимости объединить их с империей. И здесь многое зависит от того, как мы поведем себя с населением этих стран, сможем ли мы вести их и объединить с нами. С этой точки зрения мы должны разделить население на группы.

Для шефа службы безопасности война, видимо, уже победоносно завершена. Поэтому нельзя упускать время. Время Гейдриха — нацеленный пистолет. С пистолетом в руках он делит «новую Европу» согласно нацистским представлениям. Под бурные аплодисменты присутствующих в зале.

— Одну группу образуют страны с германским населением, то есть страны, населенные людьми нашей крови, близкие нам по характеру. Эти люди испорчены дурным политическим руководством и влиянием еврейства. Нам надлежит вывести их на верный путь. Я имею в виду такие страны, как Норвегия, Голландия, Фландрия, а затем Дания и Швеция. Все эти земли населены германцами. Нам должно быть ясно, что, как бы ни осуществлялась их связь с рейхом — в виде конфедерации или автономии, — они будут принадлежать нам... Другую группу составляют восточные земли. Они населены большей частью славянскими народами. Здесь наша доброта была бы понята как слабость. Славянин вовсе не стремится к тому, чтобы с ним обращались как с существом равноправным. Он привык все терпеть от господина. По мере развития военных действий восточная территория будет расширяться в глубь России, вплоть до Урала. Там должна всем заправлять немецкая прослойка. Эти территории станут нашей сырьевой базой. Их население будет работать на нас, как рабы.

Склонившись над ораторской трибуной, Гейдрих излагал не что иное, как стародавнюю, но живучую программу «Дранг нах Остен».

— Теперь, когда вы представляете себе всю картину в целом, вам должно быть ясно и то, что мы не можем допустить, чтобы чехи считали территории Чехии и Моравии своими... Нам должно быть ясно, что на протяжении всей истории Германии Чехия и Моравия были сердцем империи; в благоприятные времена они всегда были твердыней германизма, а в эпоху колонизации были стражем на восточных границах, и в конце концом, как это доказывается развитием культуры, были в эпоху расцвета нашей крепостью и, как говорил Бисмарк, «цитаделью Европы»... Если на это посмотреть ныне внимательней, то вам, бесспорно, будет ясно, какое, самой судьбой предначертанное, значение имеют они для Германии и германской истории. Нельзя забывать, что не раз в истории Германии удары кинжалом в спину империи наносились именно здесь...

«Избранные» слушатели ощущают неуверенность при словах об ударе кинжалом в спину, потому что уже идут кое-какие слухи насчет действительных, закулисных причин столь неожиданного появления Гейдриха в Праге. Но пока еще не время; пока они должны выслушать краткий экскурс имперского протектора в историю, которая опирается на выводы старых и новейших фальсификаторов, проповедников германской исключительности.

— Отсюда прямой путь к современному подпольному движению террористов, цель которого — подорвать мощь рейха и всадить нам кинжал в спину в разгар нашей исторической битвы с большевизмом! В последние недели особенно ощущаются саботаж, террористические акции, уничтожение урожая, — ясно, что все это дело рук крупной организации. В последние недели обстановка в протекторате достигла такого накала, что можно говорить о непосредственной угрозе целостности рейха.

Многие из присутствующих догадываются, на что намекает Гейдрих, но точно это известно только ему самому и кроме него нескольким людям из ближайшего окружения Гитлера. Донесения гейдриховской секретной службы СД предупреждали об усилении отпора чешского народа оккупантам. Сопротивление рабочих проявилось в крупных саботажах на военном производстве, особенно в Остраве и Кладно. Донесения службы безопасности от января 1941 г. отмечают рост влияния подпольной коммунистической партии среди рабочих. Февральские сообщения гласят: достаточно искры для того, чтобы недовольство рабочих вылилось в открытое выступление. После начала военных действий против Советского Союза, которое в донесениях рассматривается как мощный фактор, усиливший движение Сопротивления, тон этих донесений становится все более предостерегающим. В них откровенно говорится о том, что, несмотря на чувствительные удары, нанесенные подпольным коммунистическим организациям, их влияние и активность все возрастают. Гейдрих сам пишет в своем донесении от 11 октября 1941 г., которое он через Бормана посылает Гитлеру, что перед его приездом ситуация была критической и что достаточно было каких-нибудь двух недель, чтобы подпольщикам удалось активизировать чешский народ, толкнуть его на решительное массовое выступление против оккупантов.

Конечно, Гейдрих тут преувеличивает, чтобы показать себя в наилучшем свете и прибавить себе заслуг, тем не менее это тревожное сообщение вызвало опасения в Берлине и ускорило принятие ответных жестких мер. И вот тот, кто призван осуществить эти меры, держит сейчас речь.

— Повинны в этом также и мы, немцы. Потому что не все немцы, прибывшие сюда, осознали, что здесь им предстоит сражаться, что здесь поле боя. Чехам прежде всего надо показать, кто здесь хозяин, чтобы они знали раз и навсегда, что здесь все диктуется германскими интересами и что здесь, наконец, решающее слово принадлежит рейху, рейху, представленному здесь для управления этой территорией именно вами, господа. Империя не позволит шутить с собой — она здесь хозяин. А это значит, что ни один немец не спустит ничего чеху, что он будет действовать таким же способом, как он действовал у себя в рейхе по отношению к евреям. Не должно быть такого немца, который бы мог сказать о ком-нибудь из здешних жителей: «Хотя он и чех, но вполне приличный». Ведь такие же проблемы стояли перед нами при решении еврейского вопроса, и можете себе представить, как бы кончилось при таком отношении решение этого вопроса... Чех должен видеть, что немец — господин с головы до пят.

В ближайшее время, — продолжает оратор, — пока мы не закончим войну, нужно сказать чеху ясно: любишь ты нас или нет, веришь ты в будущую государственную самостоятельность или нет, но сейчас пойми одно: ты только повредишь себе, если будешь сопротивляться или думать о каком бы то ни было восстании. Мы должны разъяснять — средствами пропаганды, различными мероприятиями и так далее, причем достаточно выразительно, — чехам выгоднее всего добросовестно работать, пусть даже они и питают тайную надежду, что, ежели дела нашей империи пошатнутся, они снова получат свободу. Последнее нас не трогает. Мне нужно, чтобы рабочий, чешский рабочий, в полной мере участвовал в военных усилиях Германии, чтобы полностью использовать чешскую рабочую силу в здешней мощной военной промышленности, чтобы продолжать наращивать производство оружия... С этим прямо связано то, что мы, естественно, должны дать чешскому рабочему столько жратвы, если говорить прямо, чтобы он мог выполнять свою работу...

А теперь, господа, несколько соображений по поводу окончательного решения вопроса...

Окончательное решение! Окончательный приговор столпа исполнительной власти. Полицейский феномен с блуждающим взглядом в своей стихии.

— Эта территория раз и навсегда должна быть заселена немцами. Я не стану распространяться по поводу окончательной германизации данной территории... Приступать к этому надо с таких дел, которые мы уже сегодня можем осуществлять в несколько замаскированном виде. Для того чтобы получить сведения о том, кого из местного населения представляется возможным онемечить, мы должны провести перепись населения. Нам необходимо под разными предлогами, самыми различными методами найти способ выявить расовую принадлежность каждого местного жителя. Будет ли это достигнуто с помощью рентгена при осмотрах школьников или под видом освидетельствования молодежи для отправки на работу — неважно... Я должен составить себе полное представление о нации, а потом уже могу сказать: так-то и так-то выглядит население этой территории. Есть среди него такие-то люди. Одни принадлежат к чистой, полноценной расе с правильным образом мыслей. С ними будет просто. Их мы можем германизировать. Затем следуют остальные, которые стоят на противоположном полюсе, — это люди нечистой расы и дурного образа мыслей, мы должны их изгнать отсюда. На Востоке места достаточно.

Спустя несколько дней Гейдрих выразится еще яснее: «...Когда мы завоюем побережье Ледовитого океана... мы сможем выслать туда тех чехов, которые непригодны для германизации». Но пока он продолжает излагать свои планы.

— Останется средний слой, который следует подвергнуть тщательному обследованию. К этому слою относятся люди правильного образа мыслей, но нечистой расы, и люди чистой расы, но дурного образа мыслей. Представителей первой группы мы, видимо, отошлем на постоянную работу в рейх или еще куда-нибудь и позаботимся о том, чтобы они не имели детей... Что касается индивидуумов чистой расы, но с дурным образом мыслей, то они представляют собой наибольшую опасность, так как наделены качествами господ, свойственными чистой расе... Видимо, не останется ничего другого, как поставить часть из них к стенке...

Итак, окончательное решение судьбы всего чешского народа в руках Гейдриха. Загибая пальцы, он перечисляет: первое, второе, третье. Онемечить, стерилизовать, расстрелять.

Сообщение Гейдриха подходит к концу. И становится совершенно ясно, почему Гитлер послал сюда именно его.

— Я верю, что за то, видимо, короткое время, которое мне предстоит здесь пробыть, я заложу хотя бы основы для окончательного решения судьбы этой территории.

Который уже раз новый протектор подчеркивает, что он пробудет в Праге недолго? Нет, тут дело не в предчувствии. В такую чушь полицейский генерал, разумеется, не верит. Это просто напыщенный жест «сверхчеловека», желающего добиться, чтобы его подчиненные видели в нем огненную длань Гитлера, которая появляется «словно молния» там, где необходимо вмешаться, рассечь гордиев узел, решить судьбу, принять окончательное решение. А потом снова исчезнуть с угрозой: горе вам, если вы не выполните моих приказаний. Тогда я появляюсь здесь снова как воплощение кары.

Поспешными аплодисментами встречает аудитория призывы руководителя службы безопасности и нового протектора.

Стенографистка прячет свой блокнот, в котором запечатлена мрачная тайна государственного значения, которую с трибуны разгласил ее шеф. Завтра она перепечатает стенограмму на пишущей машинке, и листы со штампом «Государственная тайна» будут спрятаны в сейф.

Однажды эти листки, пожелтевшие от двадцатилетнего лежания в сейфе чехословацкого министерства внутренних дел, станут свидетельским показанием.

...Около семи часов вечера имперский протектор Гейдрих гасит лампу на своем рабочем столе в южном флигеле Града. Он раздвигает темные шторы и смотрит через окно на улицу. Уже зашло солнце и наступило время затемнения. Человек у окна стремится проникнуть туда, где не видно ни искорки света. Предчувствуют ли там люди, какая им уготована судьба?

На расстоянии ружейного выстрела от окна протектора Гейдриха в пустынном Ледебургском парке во мраке стоит человек, о котором Гейдрих не знает ничего. Ох, и дорого заплатил бы ом за то, чтобы знать о нем. А человек, который покинул стены конспиративной квартиры в Ледебургском дворце, чтобы подышать вечерним воздухом, знает о Гейдрихе. В этом одно из существенных различий между ними.

Человек в Граде — шеф стотысячного полицейского аппарата.

Человек, который стоит там, внизу, — один из руководителей стотысячной армии бойцов Сопротивления.

Рабочий-обувщик Ян Зика, ведающий организационными вопросами во втором подпольном ЦК Компартии Чехословакии, — один из огоньков, которые тщетно пытается разглядеть Гейдрих, вглядываясь в затемненный город.

Таких людей, которые, подобно огоньку, указывают путь во мраке оккупации, много.

Один из таких огоньков светится на вилле в Збраславе. Там крупнейший писатель Чехии Владислав Ванчура пишет «Картины из жизни народа чешского», чтобы вдохнуть в души людей веру в себя, надежду, гордость и силу.

Из небольшого окна дома № 2 на улице За Возовной на Панкраце виден и теперь в сумраке силуэт затемненных Градчан. Учитель Горак — так звучит сейчас имя Юлиуса Фучика, собственноручно вписанное им в удостоверение личности, — отошел от окна. У него черная борода, а на улице он еще носит очки в металлической оправе. Но сейчас они ему, как ни странно, не нужны. Он зажигает маленькую настольную лампочку и раскладывает на столе рукопись.

Политическая статья, озаглавленная «Сплоченно, организованно, настойчиво — к победе!», ждет своего окончания, тема ее очень актуальна. Статья должна вскоре выйти в подпольной коммунистической печати, которой руководит учитель Горак.

«...Наша борьба не легка. Мы имеем дело с врагом, еще сильным, опьяненным легкими успехами... Но все же ему уже нанесено множество ран, и они кровоточат... Наши братья на востоке сражаются на фронтах и в тылу нашего общего врага; английские солдаты блокируют врага и обрушиваются на него с воздуха, югославы воюют в партизанских отрядах; мы боремся на железных дорогах, на заводах и в учреждениях, в городах и в деревне, пользуясь тем оружием, которое в наших условиях является решающим», — пишет Юлиус Фучик (сейчас учитель Горак), товарищ Яна Зики по второму подпольному ЦК Компартии Чехословакии.

«Что же это за оружие? Гитлеровские агенты будут стараться убедить нас, что оно недейственно... что оно так же нечувствительно для них, как укус комара. А все же они смертельно боятся нашего оружия... Если каждый день 70 тысяч чешских железнодорожников будут всыпать в подшипники вагона или паровоза несколько песчинок, то ежедневно 70 тысяч вагонов и паровозов будут выведены из строя. Если каждый из миллиона чешских рабочих-оружейников выработает в день хотя бы на один винтик меньше, значит, военной машине Гитлера не хватит миллиона винтиков в день. Если 30 тысяч чешских врачей оттянут в течение недели на один день выздоровление каждого заболевшего чешского рабочего, гитлеровцы вынуждены будут потерять по меньшей мере 300 тысяч рабочих часов в неделю. Если каждый чех ежедневно там, где он может, будет вредить фашистскому зверю, то, даже если это будут только «укусы комара», пребывание оккупантов на пашей земле превратится в ад».

Эти слова ярким светом озарили то распутье, на котором остановились в растерянности множество людей, рвавшихся на борьбу против оккупантов, но не знавших, как за это взяться.

«И именно в нем, в этом самом несокрушимом множестве, — сила нашего оружия... И эта сила, как бы ни бесновалась гитлеровская свора, была и будет всегда использована с наибольшей выгодой и пользой для народа и наибольшим вредом и невыгодой для врага».

Вот что в настоящее время в интересах народа.

Но все ли понимают это?

Каждый, что может, — на алтарь отечества.

По улицам Лондона стремительно мчится автомобиль. Хотя уже начало декабря 1941 года, но нет к следа знаменитых лондонских туманов. Погода прекрасная, и даже солнце не только светит, ко и греет.

Водитель уверенно преодолевает все трудности езды по столичным улицам, и на прямом шоссе мотор без больших усилий набирает высокую скорость. Стрелка, вздрагивая, подбирается к сотне. Приятно ехать в такой машине! Массивный, широкий семиместный «хиллмэн» выглядит, несмотря на защитную окраску цвета хаки, весьма элегантно. Антенна на крыле придает ему солидность; пассажиров охраняют броня и непробиваемое стекло. Солдаты в плоских касках, томящиеся в расположении огневых точек, спешно замаскированных в парках и на пустырях, не обращают на автомобиль никакого внимания. Греясь на солнышке, они отдыхают, некоторые дремлют, опершись о стволы деревьев. Они знают, что в такую погоду самолеты с черными крестами на крыльях и на фюзеляжах не появятся в небе, их можно снова ожидать лишь ночью. И если кто-нибудь из них обратил внимание на проезжавший мимо «хиллмэн», то, верно, подумал, что в нем едет какой-нибудь чин из военного министерства.

Декабрь 1941 года, и Лондон, хочет он того или не хочет, вынужден думать о войне.

Машина свернула на Пикадилли и остановилась у дома № 134. Водитель в плотно облегающей униформе не спеша открывает дверцу и медленно выходит из машины. Между тем оба пассажира — уже на улице. Золото не сверкает на их погонах, да и мундиры на них такие же, как и на водителе. На рукавах нашивки со словом «Чехословакия», на плечах тускло поблескивают две серебряные звездочки ротмистра. Что привело их в это здание на Пикадилли, 134, где помещается сейчас чехословацкое министерство национальной обороны?

Ротмистров встречает адъютант самого полковника. Он даже открывает перед ними двери и с поклоном сообщает, что «господин полковник уже ждет и просит пройти в его кабинет».

Полковник облачен в хорошо отглаженный мундир с четырьмя огромными золотыми звездами и с блестящими петлицами офицера генерального штаба. Обычно он ходит в штатском — это привилегия, а часто и служебная необходимость офицера разведки. На столике приготовлены сигары и сигареты.

Необычная встреча, и начинается не совсем обычно. Оба ротмистра, едва перешагнув порог, сделали попытку отрапортовать по-военному:

— Господин полковник, ротмистры Ян Кубиш и Йозеф Габчик прибыли!

Но полковник с улыбкой остановил их:

— Кто, кто? Очевидно, Зденек Выскочил и Отто Стрнад, если не ошибаюсь?

Он сказал это с тем Оттенком добродушной веселости, которого достаточно, чтобы смягчить официальный характер встречи.

Габчик, более живой и подвижный, чем его товарищ, сразу же уловил это.

— Простите, Зденек Выскочил, слесарь из Простейова, Дольни улица, номер тринадцать.

А Кубишу не осталось ничего, как добавить:

— Отто Стрнад, рабочий из Брно.

Полковник пригласил обоих к столику, и нам

представляется возможность посмотреть вблизи на человека, который знаком весьма малому числу людей.

Ротмистры Йозеф Габчик (слева) и Ян Кубиш незадолго до вылета из Англии.

Полковника генерального штаба Франтишека Моравца, начальника второго отдела генерального штаба, то есть военной разведки, возглавляющего службу шпионажа, даже генералы приветствуют первыми. С ним никто не решается ссориться, потому что, сами понимаете, никогда нельзя знать, как все обернется. Полковник — невысокий коренастый мужчина с наметившимся брюшком. Его темно-каштановые волосы поредели на темени и буйно растут лишь на висках. Глаза глядят спокойно, сосредоточенно, руки он держит большей частью на столе, только изредка позволяет себе сдержанный, корректный жест. Говорит полковник тихо, размеренно и только когда смеется, выдыхает воздух так стремительно, что раздается звук, похожий на свист. В целом он производит неопределенное впечатление. Но на это впечатление полагаться вообще нельзя, и особенно в среде людей, сама профессия которых требует от них умения создавать о себе то или иное представление.

Впрочем, господин полковник охотно произносит речи и даже порой философствует. На самом видном месте в его кабинете, напротив большой карты Европы, висит портрет президента д-ра Эдварда Бенеша. На левой стороне полковничьего мундира — пестрая ленточка легионерских орденов. Когда-то этот человек изучал классическую филологию, но в годы первой мировой войны оказался на фронте, потом в чешских легионах, да так и остался в армии, тогда как другие вернулись к своим основным занятиям. С тех пор он горячий почитатель Масарика[3], а Бенеша считает его наследником и продолжателем. Но прежде всего он солдат, высший штабной офицер, который по-воински понимает служение родине.

Второй отдел генерального штаба, разведка, — это совершенно особая служба: агентурная сеть, конспиративные свидания, разгадывание человеческих слабостей и их использование, подкупы, ловушки, тайные маневры. Неужели господину полковнику нравится такого рода деятельность? Ведь ему крайне редко приходится сталкиваться с обычными людьми, честными и веселыми. Нет, конечно, нет. Однажды полковник даже признался в интимном семейном кругу, что он не совсем доволен своей должностью и куда охотнее посвятил бы себя непосредственно командованию войсками.

— Но кто-то должен этим заниматься, — вздыхает он. — Каждый, что может, — на алтарь отечества.

И вот сейчас полковник беседует с двумя ротмистрами чехословацкой заграничной армии, и речь тоже идет о родине. Сейчас декабрь 1941 года. Народ там, на родине, страдает. Он подвергается насилию, грабежам, террору. Виновны в этом немецкие оккупанты, Гитлер и его пражский наместник, кровавый пес Гейдрих. Но сейчас наступило время, когда народ должен начать сопротивление, настал час мести...

Это звучит слишком напыщенно и патетично, но в то время так думали и говорили многие. И оба наши ротмистра думают так же. Они верят словам полковника, согласны с тем, что пора перейти к активному сопротивлению, что надо ответить насилием на насилие... Что еще говорилось в служебном кабинете полковника Моравца на Пикадилли, 134, — этого никто пока не знает. Свидетелей разговора не было. Адъютант полковника покинул кабинет. Не осталось никаких письменных заметок, и полковник сам удостоверился в том, что его приказ выключить подслушивающее устройство выполнен.

Остались только письменные обязательства, подписанные по окончании беседы Яном Кубишем и Йозефом Габчиком.

Каждый из них обязуется:

«...вместе с другими бойцами заграничной армии отправиться на родину, для того чтобы в назначенное время, в назначенном месте и при обстоятельствах, которые окажутся, согласно нашим данным, наиболее благоприятными, осуществить акцию саботажа или какую-нибудь иную, настолько действенную, чтобы она имела достаточный отклик на родине и за границей...»

Все ли было сказано во время этой встречи?

Было сказано многое, и те двое все понимают и всему верят. Моравец знает, конечно, больше, чем он сообщил им, но все ли знает и он?

И что, собственно, общего между ним и остальными участниками этой встречи? Какие обстоятельства привели их в этот роскошный лондонский особняк? Как скрестились жизненные пути этих двух парней и полковника Моравца, образовав ту удивительную точку пересечения, которая повлияла на судьбы стольких людей?

В поисках ответа вернемся на несколько лет назад.

Однажды в начале мая 1933 г. регистратура генерального штаба вручила начальнику разведывательного отдела такое письмо:

«Уважаемый господин подполковник! Если вас интересуют весьма важные сведения из области античехословацкой деятельности немецкой разведывательной службы и приготовлений немецких вооруженных сил, направленных против Чехословакии, приезжайте 16/V в Вейпрт и прохаживайтесь между двумя и тремя часами перед вокзалом. Если вы будете не один, я не смогу к вам обратиться. Если за вами будут следить или вы примете меры, чтобы задержать меня, я также не смогу к вам обратиться. За мои сведения я рассчитываю получить приличный куш. Ворал».

Начало смахивало на скверный детектив.

Имя Ворал абсолютно ничего не говорило и фигурировало в письме, видимо, только для того, чтобы там была хоть какая-нибудь подпись. Письмо было написано по-немецки, черной тушью, на обычной почтовой бумаге.

Провокация? Ловушка? Попытка выяснить реакцию па подобные предложения? Но почему же так примитивно и откровенно?

Опытные «зубры» из разведки генерального штаба быстро пришли к заключению: речь идет либо о каком-нибудь дилетанте-авантюристе из судето-немецких кругов, рассчитывающем на легкий заработок, либо о ловушке, во всяком случае это должно стать предметом внимания полиции в Усти.

Моравец, назначенный по окончании военной академии в генеральный штаб в качестве руководителя разведывательного отделения второго отдела, был еще новичком, зеленым юнцом. Трудно сказать, объяснялся ли его поступок просто дилетантством или он вызван был стремлением натянуть нос «зубрам»? Во всяком случае Моравец сделал то, чего бы не сделал на его месте ни один сотрудник разведки: он пошел на свидание; и хотя обеспечил себе безопасность, — пошел один.

Продолжение еще более напоминает банальный детектив.

Он встретился с неизвестным человеком. Этот человек безо всяких околичностей передал ему часть текста, которая, как он подчеркнул, не имеет сама по себе большой ценности и может служить только образчиком.

— Дайте это на экспертизу, господин подполковник. Если вас текст заинтересует, приходите через четырнадцать дней, и получите все целиком. Только захватите с собой 10 тысяч крон.

Моравец заколебался. 10 тысяч?

— Не хотите, не давайте. Даст другой...

На том они и разошлись.

Если до той поры опытные разведчики сохраняли олимпийское спокойствие, теперь они основательно всполошились. Экспертиза установила, что речь идет о сведениях первостепенной важности, что их источник, по всей вероятности, античехословацкий центр разведывательной службы немецкой армии — абвера или иностранный отдел Главного управления имперской безопасности, центр немецкого шпионажа.

Это уже не походило на дешевый детектив. Было принято решение: получить весь материал и дать 10 тысяч.

Не в последний раз принималось решение дать 10 тысяч, и не всегда обходились только 10 тысячами. Моравец продолжал поддерживать связь с этим человеком, который со временем стал одним из самых надежных и самых дорогостоящих агентов чехословацкой военной разведки. Иногда его донесения свидетельствовали о такой осведомленности и были столь фантастичны, что походили на попытку дезинформации. Но спустя некоторое время даже самые невероятные сведения обычно подтверждались другими агентами и дипломатическими донесениями.

Кто он, этот человек? Его сведения, чрезвычайно ценные, выгодно продавались французскому и британскому генеральным штабам, использовались разведкой и оперативными отделами, а часто и пропагандой. Сам же он оставался неизвестным. Кроме денег он требовал еще одного: чтобы не пытались раскрыть его инкогнито, поскольку усилилась подозрительность немецкой контрразведки. Он боялся Гейдриха и его службы безопасности.

Монополия на связь с этим высокопоставленным агентом принадлежала Моравцу, который между тем поднялся по служебной лестнице на ступеньку выше и стал уже не зеленым новичком, а весьма преуспевающим и весьма ценимым офицером. Благодаря ему чехословацкие военные и правительственные круги были своевременно информированы о планах Гитлера относительно судето-немецкого движения, о нацистском влиянии на Генлейна, о многих намерениях Гитлера и сроках их осуществления. Еще задолго до мюнхенского сговора было известно о его подготовке, а также о подготовке аншлюса Австрии и о происках гитлеровцев на Балканах.

Но кто же все-таки был этот человек, которому Моравец должен был быть благодарен за свои успехи, за свое продвижение, за высокую оценку своей деятельности, за рост своего влияния?

Только после неоднократных неудачных попыток, спустя много времени, Моравцу удалось устроить так, что его сообщника сфотографировали. На снимке — два серьезных господина прогуливаются по парку городка в северочешском пограничье и без большого интереса беседуют друг с другом. Путем сравнения снимка с фотографиями из картотек разведки удалось в конце концов установить, что собеседником полковника генерального штаба Франтишека Моравца во время этой невинной прогулки был скорее всего Пауль Тюммель.

Возможно ли это?! Да, бесспорно, это так: Пауль Тюммель, резидент немецкой военной разведки в Чехословакии, Австрии, на Балканах, один из виднейших деятелей абвера, шпионского центра, руководимого адмиралом Канарисом. Его имени мы не найдем ни в одном из списков Моравца, ни в одном донесении или реляции, оно не фигурирует ни в одном из обзоров или докладов. О нем упоминается только в таком контексте: «Из обычно хорошо информированного источника нам стало известно...», или: «Из немецких кругов, заслуживающих полного доверия...», или позднее: «Из в высшей степени информированного источника, надежность которого многократно проверена, мы получили сообщение...».

В таких и им подобных донесениях, проходивших через руки полковника Моравца, может заинтересовать многое. Но особенно в них бросается в глаза одна общая черта: вырисовывается четкая картина все возрастающей агрессивности фашистской Германии со многими убийственными и чрезвычайно характерными подробностями. Но почему же мы не защищались, если нам почти все было столь хорошо известно заранее?

...А что представляли собой тогда те двое — Кубиш и Габчик?

В то время они еще не знали друг друга, у каждого были свои, совершенно разные заботы. Им обоим было по двадцать лет, первый оставил работу кочегара и вместе с отцом занялся крестьянским хозяйством в Дольных Виллемовицах возле Тржебиче; второй работал на складе химических товаров в Жилине и каждый день ездил домой в Полувесь.

И все же и у них нашлось кое-что общее. В 1938 г. вместе с тысячами других парней их возраста они были призваны в армию, обмотали ноги портянками, надели сапоги и поступили под команду взводного и поручика. Ребятам их возраста никогда особенно не хочется идти на военную службу, но тогда было другое дело. Это чувствовали все, и оба молодых парня совершенно искренне стремились вместе с тысячами других, таких же парней, сражаться, защищать свою страну от агрессора. Им нисколько не хотелось умирать, но, если бы понадобилось, они были готовы и к этому.

...Хорошо ли вы запомнили, что ответил в семейном кругу пан полковник Моравец на замечание о том, что он, собственно говоря, не вполне военный, а руководит шпионажем?

«Кто-нибудь должен же этим заниматься. Каждый, что может, — на алтарь отечества».

Конечно, Пауль Тюммель — не единственный агент Моравца. К их числу принадлежала, например, одна дама, замечательная только тем, что была секретаршей немецкого посла в Праге. Случилось так: на каком-то приеме она выпила сверх меры и проговорилась в компании о тайне своей молодости. Она воспитывалась в швейцарском католическом пансионе, разумеется в строгой добродетели и чистоте, и однажды — всего единственный раз — поддалась греховному соблазну. С тех пор ее эротические желания все усиливаются. Пока она была молода, все это было не страшно, но теперь ей уже трудно находить себе подходящих любовников. Жалованье секретарши посла, конечно, не малое, но она уже с трудом укладывается в него...

В компании, которой пришлось услышать ее горестное признание, был некто, кого оно очень обрадовало. И вскоре тот же некто деликатно предложил этой немолодой и весьма мало привлекательной даме финансовую помощь, добавку к ее жалованью. Разумеется, ей не будут причинять никаких особых беспокойств, ее просят только делать при перепечатке некоторых писем одну лишнюю копию, выписать пару девизов из корреспонденции, иногда записать содержание телефонных разговоров посла и военного атташе с Берлином.

Сделка состоялась, В бумагах полковника Моравца под рубрикой «К выплате» прибавился еще один шифр, а в его донесениях выражения: «Из дипломатических кругов мы узнали»... или: «Из окружения высокопоставленных дипломатических особ до нас дошли сведения...» Сделка есть сделка, и она основывается на деньгах. Но некоторое время спустя дама дала понять, что она не настаивала бы на денежном вознаграждении, если бы к ней за материалами постоянно приходил какой-нибудь молодой офицер, скажем выпускник военной академии, — ведь оттуда выходят бравые офицеры...

Предложение, означавшее экономию, было, понятно, принято. Итак, всегда в назначенный день адъютант полковника Моравца отдавал приказ, кому из офицеров отправляться в интимное стжешовицкое гнездышко за сведениями «из дипломатических кругов». Обычно жребий падал на молодых офицеров, прикомандированных к генеральному штабу для прохождения стажировки.

Полковник генерального штаба Франтишек Моравец всегда в назначенный день лично контролировал выполнение задания. Сидя со своими ближайшими помощниками за столом для совещаний, он передавал адъютанту разные поручения, уточнял, что надо сделать. И господа офицеры до упаду смеялись, когда он вдруг окликал уходящего адъютанта:

— Да, чтобы не забыть. Кто-нибудь уже назначен? Кто сегодня пойдет... во имя родины?

— Поручик Н.

— Он получил инструкции?

— Разумеется. Согласно приказу.

...Ну, а что те двое?

Они все еще были незнакомы, хотя у них оказалась общая судьба: Кубиш и Габчик стали: взводными командирами. Они были мобилизованы в сентябре 1938 г. (В самых секретных и надежных немецких донесениях сентябрьская мобилизация была оценена как доказательство боевого духа и единства чехословацкого народа.) Но вот оба, как и тысячи других, со стыдом и болью покинули в сентябрьские дни укрепления на чешско-немецкой границе, отдав их без боя гитлеровской армии. Они думали, как и тысячи им подобных: мы обмануты, преданы! Многие плакали от ярости. Нам должны позволить сражаться!

Конечно, конечно, как говорит господин полковник, каждый, что может, — на алтарь отечества.

...8 марта 1939 г. (президент Бенеш в то время стриг купоны и читал в американских университетах лекции о демократии) полковник Моравец получил очень важные сведения. Он составил об этом письменное донесение, которое позволяет нам восстановить картину тех бурных дней и заглянуть за кулисы событий. Их никак нельзя причислить к славным страницам чехословацкой истории.

«Агентурным путем», «из превосходно информированного источника, исключающего возможность ошибки или преднамеренной провокации» (очевидно, речь идет о Пауле Тюммеле), ему стало известно (это вскоре было подтверждено и другими информационными данными) о том, что гитлеровская Германия предполагает 15 марта положить конец уже основательно урезанной чехословацкой независимости и оккупировать нашу страну.

Моравец моментально подал рапорт начальнику генерального штаба генералу Фиале.

А что же генерал Фиала? У него задрожали руки, и он, заикаясь, пробормотал, что не может докладывать сам, и попросил Моравца, чтобы тот пошел с ним...

Таким образом, мы попадаем на заседание кабинета министров, в общество государственных мужей, которым было доверено руководство страной. Сейчас они выслушивают, какая судьба уготована этой стране. Выслушали...

Ротмистр Йозеф Валчик.

Но предоставим слово документу.

«Хвалковский сказал: — Господин полковник, я знаю, вы хороший разведчик и у вас самые лучшие намерения. Но на сей раз ваши агенты донесли вам полную бессмыслицу. Если бы должно было произойти то, о чем вы говорите, то это прежде всего стало бы известно в первую очередь мне, как министру иностранных дел. Успокойтесь и приносите нам в будущем лучшие вести. А эти могли бы только вызвать панику и беспорядок».

Моравец обратился к обоим министрам-генералам: Элиашу и Сыровы, бывшим легионерам. Второго из них, одноглазого героя Зборова, считали чуть ли не Жижкой. Но ни один из них не поверил сообщению, а Сыровы заявил, что, по имеющимся у него сведениям о военных планах Германии, в настоящее время нельзя всерьез говорить об оккупации страны.

«Министр Гавелка, который не участвовал в дебатах, а только слушал, позвонил из другой комнаты доктору Черны, советнику посольства в Берлине, и спросил его, что нового в Берлине, не заметно ли каких-нибудь признаков враждебного к нам отношения со стороны немецких правительственных кругов. Д-р Черны ответил, что в Берлине все спокойно, что немецкие чиновники относятся к нашим представителям очень любезно и что нет никаких признаков, свидетельствующих об ухудшении отношения немцев к Чехословацкой республике».

Этого было вполне достаточно, чтобы господам из генерального штаба намекнули, что пора прощаться.

А в генеральном штабе?

Первый заместитель начальника штаба генерал Миклик пожелал побеседовать с Моравцем с глазу на глаз. Может быть, он хочет дать ему секретные указания, важные инструкции, хочет его толкнуть на какой-нибудь отважный шаг? О чем думает господин генерал в эти тревожные минуты?

Он затащил Моравца в темный угол коридора и прошептал:

— Полковник, я прошу у вас совета. У меня в банке 6 тысяч крон. Как вы думаете, оставить их там или взять, чтобы иметь деньги при себе?

И Моравец понял, что действовать надо самостоятельно. Вскоре после неприятного разговора на заседании кабинета министров его навестил майор Гибсон, офицер связи английской секретной службы. Безупречно одетый джентльмен, также безупречно умевший всегда себя держать, имеет честь сделать безупречное предложение: он получил указания из лондонского центра, в которых говорится, что английская секретная служба «весьма заинтересована в том, чтобы сохранить дееспособность чехословацкой разведки и после оккупации Чехословакии» и предлагает ему, Моравцу, «гостеприимство и все условия для дальнейшей работы против Германии».

Оба офицера быстро договорились. Никто из корректных партнеров ни словом не обмолвился о том, о чем оба они отлично знали. С этого момента Моравец, и раньше связанный с англичанами, официально куплен и переходит на службу к ним.

Только ли Моравец?

Под личным наблюдением полковника его персонал рассортирует документы, секретный архив разведывательного отдела чехословацкого генерального штаба и самое важное уложит в ящики, запечатает их и отвезет на хранение в британское посольство.

14 марта на Рузыньском аэродроме приземлился английский самолет. Десять господ в штатском с большими чемоданами осмотрелись, минуту постояли. Запечатанные ящики уже погружены, господа садятся в самолет. Пропеллеры завертелись, один из господ вышел из кабины и нервно посмотрел на маленькое здание аэропорта. Никого. Он снова быстро поднялся по трапу. Дверца захлопывается, самолет поднимается и берет курс на запад.

В самолете сидят майор Гибсон, полковник Моравец и еще десять человек. Там еще сидят — извините! — там еще лежат те самые ящики. Десять господ в штатском — это специально отобранные офицеры разведки, нужные для поддержания связи и для использования антигерманской сети чехословацкой разведки. Вернее, отныне британской секретной службы.

Их тут десять. Одиннадцатый офицер, который должен был лететь, отсутствует. Сначала его ждали, потом начали беспокоиться, и когда кто-то высказал вслух то, о чем думали все, — а не пронюхала ли чего-либо немецкая разведка, не западня ли это, — его больше не ждали ни минуты.

Но это не была западня. Офицер прощался с родиной у одной дамы, которая кроме иных достоинств имела еще запасы доброй сливовицы. Он пришел в себя, черт возьми, только на полчаса позже, чем следовало. В ту самую минуту, когда самолет поднимался в воздух, он подгонял шофера такси, и так мчавшегося с невероятной скоростью. И все же он не увидел на небе даже точки вместо исчезающего самолета.

Что ему оставалось делать? Он вернулся к сливовице. А когда пришел в себя вторично, пражские улицы были заполнены серыми мундирами вермахта.

Его коллеги в это время уже отдыхали в лондонском отеле.

...А что же те двое, Кубиш и Габчик?

Они еще не знакомы, хотя их судьбы похожи на судьбы тысяч других парней их возраста. Все они пережили капитуляцию и оккупацию как личный позор. И, как многие, они решали: оставаться ли им здесь? Нет, надо сражаться. Говорят, за границей формируется чехословацкая армия.

И, подобно тысячам других парней, они бежали за границу. В сумке за спиной — самые необходимые вещи и еда на пару дней, которую собрала мать. Это побег через несколько границ. У Остравы границу переходили тысячи людей, она еще не была неприступной. Переводила через границу молодая девушка в белом свитере. Каждый вечер она уходила в поле в обнимку с новым парнем, а потом возвращалась одна. Когда проходил патруль, она шептала: «Прижмись ко мне, целуй меня! Когда они пройдут мимо, иди вперед, до конца того поля, потом направо, по направлению к одноэтажному домику. Поцелуй меня еще. От домика дорога ведет через ложбину, а там — все. Иди, иди, счастливого пути». Скольких мужчин перецеловала она таким образом, прежде чем перевела их через границу. Потом ее схватила полиция. Говорят, над ней надругался целый караульный взвод, прежде чем ей — живой или мертвой? — пустили пулю в висок.

Но Кубиш и Габчик к тому времени уже находились, как и тысячи других, в эмигрантском центре. Они хотели сражаться.

Вы правы, господин полковник; каждый, что может, — на алтарь отечества.

...Это письмо д-р Эдвард Бенеш получил в США, куда он скрылся после своего ухода с поста президента. «Денежки в карман, уложил чемодан и — за океан» — так комментировала народная поговорка трагический крах упрямо отстаиваемой Бенешем в течение многих лет внешней политики, направленной на союз с западными державами и погребенной мюнхенским сговором в сентябре 1938 г., когда Англия и Франция согласились, чтобы пограничные районы Чехословакии отошли к гитлеровской Германии.

Провалилась политика, провалился и ее вдохновитель и защитник. Ему пришлось уехать. «Денежки в карман, уложил чемодан...»

«Доктору Эдварду Бенешу, президенту Чехословацкой республики», — гласил адрес на конверте письма. Но ведь президентом был Эмиль Гаха. Бенеш сам послал ему поздравление по поводу его вступления в должность президента. Как потом сожалел он об этом театральном и неискреннем жесте! Ведь его, этот жест, истолковали как признание Бенешем Гахи и самоустранение. Хотя Бенеш пользовался титулом «президент», но перед ним теперь стояло слово «бывший».

...Этого письма не сохранилось ни в архиве президентской канцелярии, ни в архиве генерального штаба. Мы приводим его содержание по рассказам лиц из ближайшего окружения Моравца, потому что это письмо послал из Лондона в Америку полковник Франтишек Моравец.

«Уважаемый господин президент»... — так, конечно, начиналось письмо, ибо Моравец, прежде всего, заверяет Бенеша, что президентом республики и единственным подлинным представителем нации он считает его и только его, Бенешу это, конечно, чрезвычайно льстило, так как тогда, в начале войны, он отнюдь не был общепризнанным главой буржуазной эмиграции. Его политическое и личное банкротство было еще слишком памятно и вызывало неприязнь и критику даже справа. В Париже образовалась сильная группа аграрной партии во главе с Осуским и Годжей. Бенеш безуспешно оспаривал право занять в ней ведущее положение.

Итак, начало письма было приятным, но несравнимо большее значение и больший интерес представляло для Бенеша его продолжение. Моравец сообщал, что, используя гостеприимство соответствующих британских учреждений и получая от них полную материальную поддержку — а Бенеш прекрасно знал, что имеется в виду под гостеприимством и полной материальной поддержкой, — он сохранил тесную связь с родиной. У него налажена связь с офицерскими кругами и с некоторыми влиятельными политическими деятелями, которые служат источником важной информации, высоко ценимой британской стороной. Он, Моравец, полагает, что эти связи могли бы быть очень полезны господину президенту, как ведущему политическому руководителю, и считает своим патриотическим долгом предоставить их в его полное распоряжение...

Бенеш прекрасно знал, кто такой Моравец, знал так же хорошо, что полковник связан с британской секретной службой, чьи интересы угадывались и за этим предложением, а потому бывший президент сразу же принял его.

Ему только это и нужно было! Тайные связи Моравца вели через Амстердам и Стамбул в Прагу. Полковник имел радиопередатчики, шифровальщиков и вышколенный персонал. К тому же Моравец располагал значительными финансовыми средствами разведывательного фонда, которые он разместил еще до крушения республики в нескольких заграничных банках. Например, только в Париже он имел вклад в полмиллиона швейцарских франков. Используя антинемецкую шпионскую сеть и агентов, Моравец был прекрасно обо всем информирован, знал больше, чем многие политики. Он и из Лондона поддерживал связь со своим высокопоставленным агентом Паулем Тюммелем, одним из самых ценных своих информаторов, который между тем стал начальником отделения военной разведки Канариса в Праге.

Тюммель, например, выяснил и послал Моравцу в Лондон донесение о подробностях готовившейся в 1940 г. высадки гитлеровских войск в Англии. 4 сентября он даже сообщил тщательно сохранявшуюся в тайне дату этой будущей операции — 15 сентября, а также что при наступлении должно быть использовано 18 тысяч самолетов, «которые будут налетать волнами и пустят в ход слезоточивые и удушливые газы. Во время налета немцы должны попытаться высадиться с помощью всех видов морского флота, в том числе быстроходных катеров и подводных лодок». Англичане, получившие такие же сведения и из других источников, приняли энергичные оборонительные меры, которые не остались для Берлина тайной. Служба безопасности Гейдриха и контрразведка Канариса лихорадочно искали каналы, по которым шли шпионские сведения. Но тем не менее Тюммеля им удалось разоблачить и обезвредить только в начале 1942 г., хотя и до этого на него не раз падали подозрения[4].

Можно себе представить, как сумел Бенеш, который вообще был мастером кулуарной политики, использовать информацию, предоставленную ему Моравцем. Как эффектно он вставлял в беседе с английским министром иностранных дел несколько слов, свидетельствовавших о его, Бенеша, осведомленности. Как он пускал среди непринужденной беседы в кругу влиятельных английских лордов один-другой пробные шары, чтобы произвести впечатление человека, блестяще ориентирующегося в политической обстановке. Так он постепенно укреплял свою пошатнувшуюся репутацию «признанного руководителя нации». В самом деле, что это за руководитель, если у него нет хорошо налаженной связи с родиной!

А монополия на связь была в руках Моравца. И позже, когда в Лондоне образовалось министерство национальной обороны эмигрантского правительства, а Моравец снова стал начальником разведывательного отдела, он сохранил эту монополию. В его руках сосредоточивались все нити, связи, через него проходили все депеши, телеграммы, донесения, радиограммы. Он мог кое-что утаить, кое-что подправить, приспособить. И все деятели чешской буржуазной эмиграции, стремившиеся получить вести с родины в большем объеме, чем публиковалось в газетах, должны были заискивать перед тем же Моравцем. А Моравец разрешал пользоваться этими преимуществами прежде всего Бенешу и его приближенным. Это обстоятельство сыграло далеко не последнюю роль в ходе борьбы буржуазных группировок за ведущее положение в западной эмиграции и способствовало тому, что в этой борьбе явственно одерживал победу Бенеш. В конце концов ему удалось объединить почти все течения и группы под своим руководством и добиться того, что все они волей-неволей признали его.

Все началось с того письма, которое Бенеш получил еще в Америке, когда числился не более чем бывшим президентом, частным лицом, политическим деятелем в отставке.

Было ли это проявлением бескорыстного благородства Моравца? Или результатом его легионерских масариковско-бенешевских убеждений и стремлением помочь «несправедливо оттесненному» представителю этой линии вернуться к руководству нацией в ее антигитлеровской борьбе за свободу?

Кто хочет, пусть верит этому. Может, и Моравец сам охотно бы в это поверил, если бы это было ему выгодно. Такой самообман очень соблазнителен. Но в минуту трезвых, хладнокровных размышлений ему не могло не быть ясно, что он — лишь продолжение «чужой руки» — британской секретной службы, и служит он прежде всего ее интересам. Для деятельности британской секретной службы вообще характерен метод «чужой руки», выработанный на основе долголетнего опыта управления обширной колониальной империей.

Антигитлеровская борьба европейских народов была благодатной почвой для применения этого традиционного метода. Интеллидженс сервис сама работала против нацистской Германии очень мало, она просто не была достаточно ориентирована, подготовлена к этому. Тем энергичнее она старалась использовать силы движения Сопротивления в Норвегии и Голландии, Польше и Бельгии, Дании и Чехословакии. Ориентация Моравца на Бенеша также была результатом британских попыток как можно эффективнее использовать чешские организации Сопротивления, стремившиеся к антифашистской борьбе. Англичане проникали в эти организации, чтобы влиять на них и подчинять своим интересам и целям. Моравец — малоизвестный офицер секретной службы, которому отнюдь не было чуждо стремление к установлению в освобожденной республике правого режима, военной диктатуры, был удобным орудием. А политической вывеской служил Бенеш: за ним шло большинство чешских буржуазных политиков, его признавала объединяющим элементом офицерская организация на родине, несмотря на то, что верхушка ее критиковала Бенеша справа, а рядовые члены постепенно отходили от него влево, ему верили многие честные чешские патриоты из классово противоположного политического лагеря.

Мы еще увидим, куда приведет и какие результаты даст испытанный английский метод «работы чужими руками».

...А как же те двое?

Кубиш и Габчик еще не знакомы. Но скоро они заметят друг друга среди тысяч других парней их возраста, которые, будучи объединены общим стремлением сражаться, выбрались за пределы оккупированной родины.

Намаялись они изрядно. Одни стали кочегарами на судах, другие носильщиками, третьи портовыми чернорабочими, иных приютили добросердечные женщины. Трудно справиться с разочарованием: чехословацкой заграничной армии пока не существует. Ее нет, она не может быть создана, для этого, видите ли, нет законных оснований. А для оккупации Чехословакии были законные основания? Единственное, что могут предложить этим парням эмигранты во главе с Осуским, это вступить во французский иностранный легион с великодушной оговоркой, что им не придется отслуживать весь пятилетний срок в случае, если будет создана чехословацкая заграничная армия.

У большинства из этих людей нет выбора, если они хотят хоть как-нибудь просуществовать. На худой конец, утешают они себя, ведь и французский иностранный легион будет брошен в бой против гитлеровской Германии. Но некоторые из них попали там под командование немецких ландскнехтов, которые давали волю кулакам да еще насмехались над ними, мол, не лучше ли им было бы сидеть дома, держаться за маменькины юбки. И в самом деле, не лучше ли?

В одном из подразделений иностранного легиона служили и Кубиш с Габчиком. Там они и познакомились. С тех пор их ждет действительно общая судьба, хотя они еще не подозревают, что эта судьба уготована им, и только им. В Марселе друзей застигло известие о создании чехословацких частей во Франции.

Надпоручик Адольф Опалка.

Они даже прочитали объявление о мобилизации, подписанное послом Осуским. Наконец-то они будут сражаться! Перезимовали они в бараках какого-то военного лагеря, лишь немногим отличавшегося от концлагеря. Дыр в крыше не залатаешь, одежонка никудышная, ветер с моря то и дело распахивает двери, а офицеры до десятого пота гоняют, обучая шагистике...

Но все это забылось, когда пришел приказ отправляться на фронт. Сражаясь на Луаре, с винтовками шли на гитлеровские танки, но чаще отступали. Потом им прочли наскоро составленный приказ о том, что в связи с капитуляцией Франции чехословацкие части расформировываются. Кто хочет, может идти на все четыре стороны, а те, кто сумеет попасть на суда, могут ехать в Англию.

Кубиш и Габчик оказались среди тех счастливцев, кому удалось попасть на суда. И вот перед ними — берега Британских островов.

...В нескольких километрах от Лондона, на опушке редкого лесочка, расположен особый объект. Со стороны можно заметить три приземистых барака, все остальное — под землей. Вокруг — двойное заграждение из колючей проволоки. У проходов в первое у шлагбаума стоят солдаты в касках, у второго прохода, уже за вторым кольцом колючей проволоки, — двое парней в спортивных костюмах. Все так, как и должно быть, — сюда проникнуть не просто, вход разрешается лишь в отдельных случаях — приезжающим из Лондона по специальному предупреждению. Здесь тщательно проверяют не только имя на пропуске, но и по внешнему описанию. Так как посетители здесь редки, процедура проверки затягивается куда дольше, чем требуется. Нужно же позабавиться, рассеять свою скуку одетым в спортивные костюмы молодцам — пусть себе приезжие нервничают, пусть считают себя самыми что ни на есть высокопоставленными деятелями.

Гораздо важнее трех приземистых бараков — антенны, натянутые между мачтами, смонтированные в виде геометрических фигур либо закрученные в загадочные спирали.

Пожилой господин в безупречно скроенном темном двубортном костюме в полоску, в солидной шляпе, в перчатках и с тростью, не вылезая из автомобиля, тяжелого семиместного «хиллмэна» цвета хаки, спокойно предъявляет свои документы часовому у входа. Машина подъезжает к самым дверям барака.

Едва только пожилой господин входит в помещение, радист, сидящий за столом, вскакивает со своего места.

— Господин полковник!..

Моравец снисходительно кивает ему, надевает стариковские очки с толстыми стеклами, которые совершенно не соответствуют его элегантной внешности, и говорит:

— Так примемся за дело.

Полковник вынимает из папки рукописный текст, — радисту уже хорошо известен этот почерк — торопливый, нечеткий, лишь некоторые буквы старательно, даже педантично выведены. Заметно, что писавший нарочно прибегает к завитушкам, чтобы произвести впечатление, выдавая тем самым свою самовлюбленность и тщеславие. Перед радистом лежит таблица шифра, и вот буквы одна за другой — и обычные и тщательно выписанные — превращаются в столбцы безликих и нейтральных чисел.

В это же время другой радист сидит на корточках перед аппаратом в чулане под самой крышей роскошной пражской виллы. Его антенна тянется к небу — она настроена на прием. Но она выглядит далеко не так эффектно и загадочно, как на объекте вблизи Лондона. Радист приготовился принимать инструкции центру подпольного Сопротивления. Он не знает того, что знает его товарищ, находящийся вблизи Лондона: инструкции будут особенно важными, раз их привез сам Моравец, а не его адъютант. И потом — лондонскому радисту хорошо известен этот почерк, и он догадывается, кому он принадлежит.

Вы ожидаете, что сейчас в эфир полетят числа, из которых составятся слова, а из слов приказ: пустить под откос поезд, организовать саботаж на военном заводе, взорвать мост, напасть на военный транспорт?!.

«Я повторяю, что вполне доверяю Гавлу и верю, что он не поддастся нажиму ни со стороны немцев, ни со стороны кучки наших оппортунистов. Я верю также, что и Элиаш не сдастся и будет поддерживать своего шефа, как легионер. Я верю, наконец, что могу положиться на всех членов правительства, что они не подведут нас в эти роковые для нации часы. Если будут сделаны какие-либо предложения, прошу немедленно сообщить, чтобы мы могли сейчас же в соответствии с ситуацией договориться о совместных действиях. Я считаю решенным и обязательным для обеих сторон вопрос о совместных действиях и полагаю, что без взаимной договоренности не будет предпринято ничего определенного.

Навратил».

Слова обтекаемы, фразы с завитушками, как и некоторые буквы. Гавел — конспиративная кличка президента Гахи, Элиаш — председатель «правительства» протектората, Навратил — конспиративная кличка д-ра Эдварда Бенеша.

Спустя несколько месяцев, 15 сентября 1941 г., министр иностранных дел эмигрантского лондонского правительства Ян Масарик в своей телеграмме чехословацкому посланнику в Москве выразился куда прямолинейней:

«Мое отношение к Гахе и всему режиму ты знаешь... Я отказываюсь нападать на них и вообще полемизировать с людьми, которые по существу идут с нами. Это была бы неразумная политика».

А в ответе на критические замечания центра Сопротивления в Чехословакии, переданном с базы британской секретной службы близ Лондона 5 сентября 1941 г., говорилось:

«Мы не знаем, с кем вы полемизируете, утверждая, что бесполезно и крайне опасно втягивать народ в какие-либо выступления. В данный момент мы согласны с этим и отмечаем, что лондонское радио не передавало ни единого призыва к каким-либо действиям народа».

Но позвольте, что же это, собственно, за Сопротивление? И было ли вообще-то Сопротивление?

Не стоит упрощать: это все же было Сопротивление, и процитированные инструкции помогут нам понять его характер.

Строилось оно по старой масариковской схеме, то есть по так называемой «системе мафии», оправдавшей себя в годы первой мировой войны, в период усиления антиавстрийского движения. Эта «система» представляла собой верхушечный союз представителей всех слоев буржуазии и подчиненных ей организаций. Участники его рассчитывали на победу западных держав и готовились к захвату власти.

«Победа Запада — это единственное условие, — пишет Бенеш, — которое сделает возможным восстановление социальной консолидации Европы с помощью Англии и Америки и помешает полному хаосу и социальному распаду или, более того, большевизму...»

В меморандуме английскому правительству от июня 1941 г. изложены взгляды Бенеша:

«...Пока что он (Бенеш) стоит на той точке зрения, что... правительство Гахи должно остаться, и именно потому, что в наступившем хаосе необходимо как можно дольше сохранить чешский административный аппарат в интересах сотрудничества с Лондоном. Особенно в случае падения Германии следует предотвратить социальный и политический переворот и помочь государственной машине быстро провести перестройку, согласно указаниям лондонского правительства».

Поэтому Бенешу и его политическим друзьям нисколько не претило сотрудничество с коллаборационистским правительством Гахи, так как оно помогало таскать каштаны из огня тем, кто стремился укрепить власть буржуазии в чехословацком государстве. Да и военная организация Сопротивления, возглавляемая высшими офицерами, не ставила своей целью развивать боевую антинацистскую деятельность. Она готовилась лишь к захвату власти после поражения гитлеровской Германии. Радиодепеша Бенешу и Моравцу от руководителей этой организации подтверждает, как поняли они инструкции из Лондона:

«Своим людям мы даем приказы решительно отгораживаться от всего, выполнять только конкретные задания, согласно приказам, сохранить себя до момента переворота, о наступлении которого мы узнаем из приказа Навратила».

Выполнять только конкретные задания согласно приказу...

В одной из радиодепеш из Лондона центру Сопротивления — а их около 22 тысяч — мы найдем и упоминание о таком конкретном задании согласно приказу. Деятелям Сопротивления на родине было приказано переправить за границу чемодан социал- демократического лидера и министра лондонского правительства Бехине. Моравец самолично указал, каким путем можно переправить чемодан, и потребовал, чтобы задание это было дано двум самым надежным и отважным бойцам. С оружием в руках они проползли между пограничными патрулями и, передав в точно назначенное время чемодан связному, снова вернулись через границу домой.

Интересно, стали бы они это делать, если б знали, что в чемодане — личные вещи Бехине и прежде всего его черный, сшитый на заказ фрак, в котором ему надлежало появляться в салонах и на приемах?

...А как те двое, Кубиш и Габчик?

Они служили, как и тысячи других парней, в чехословацкой отдельной бригаде в Англии. Их временным отечеством стал Даверкорт. Иногда они получали увольнительные и, отгладив френчи, отправлялись в город. Холодные англичанки таяли в обществе темпераментных чехословаков. Но тоска от этого не проходила. Молодых людей волновали военные события, но ничто не напоминало о том, что и для них где-нибудь найдется поле боя. Они завидовали летчикам: те сражались! Куда бы Кубиш и Габчик ни приходили, англичане им говорили: чехи — отличные летчики, герои! Но они-то не были летчиками и не хотели греться в лучах чужой славы.

Потом пришел приказ: объявлен набор на курсы парашютистов. Отбор и испытания были очень строгие. Подали заявления сотни, но в число отобранных поначалу попало только пятнадцать человек.

Кубиш и Габчик попали в число пятнадцати. Им говорили: парашютисты должны быть настоящими парнями, которые ничего не боятся. Они будут сражаться на самых опасных участках и, может быть, раньше, чем остальные.

Все ясно, господин полковник: каждый, что может, — на алтарь отечества!

...Это только несколько десятков строчек машинописного текста, напечатанного мелким шрифтом на листе малого формата; на такой бумаге обычно велась переписка лондонского министерства национальной обороны. На этот раз перед нами не письмо. Текст никому не предназначен, его надлежит положить в сейф для чисто внутренней информации. Перед дальнейшими переговорами следовало подытожить, что и в каком духе обсуждалось в последний раз, на чем порешили, что принято охотно, а что сдержанно. Это — заметки о беседе полковника Моравца с генералом Менджесом, одним из руководителей Интеллидженс сервис.

«1941.18.6. Лондон.

1. Генерал поздравил меня с возобновлением связи и с похвалой отозвался об организации Сопротивления на родине, которая сумела в таких трудных условиях собственными силами и в сравнительно короткий срок вновь наладить эту связь.

2. Он затронул вопрос об использовании наших связей с Советами для целей британской разведки. Он уже ранее был подробно информирован мною об этих связях, особенно о пребывании полковника генерального штаба Пики в Москве. При этом он заметил, что мог бы для такой цели послать в Москву своего самого способного офицера, с тем чтобы тот незаметно наладил связь с Пикой. Из разговора было ясно, что он придает этому вопросу исключительно важное значение... В дальнейшем вся информация из Москвы, предназначенная для них, пойдет через нас. На всякий случай их человек может поехать в Москву, но включится в работу тогда, когда ситуация окажется благоприятной».

Итак, похлопывание по плечу. Интеллидженс сервис довольна тем, как на нее работает «чужая рука» в Чехии и Моравии, — организация Сопротивления, ориентированная на разведывательную работу, оказывает ей ценные услуги. И одновременно пожелание и требование, чтобы «чужая рука» протянулась еще дальше.

Куда? Ведь не случайно в большинстве документов этого времени все чаще повторяются слова: «Советы», «коммунисты», «большевизм». Они произносятся неуверенно и с опаской. В воздухе явно чувствуется что-то новое. И тот, кто до сих пор ничего не понимал, кое-что понял теперь, после нападения гитлеровских дивизий на Советский Союз. Различные хитроумные спекуляции на общности в борьбе против социалистической державы утратили свою актуальность. Мир поставлен перед реальным фактом: Советский Союз воюет с фашистской Германией, воюет по ту же сторону фронта, что и западные державы, и воюет в полную силу, не на жизнь, а на смерть, до полной победы. Какое влияние окажет это обстоятельство?

24 июня 1941 г. Моравец отправил в Чехию депешу:

«Президент ожидает военных успехов немцев в России... Вы сами, по своей инициативе, никак не изменяйте отношения к коммунистам и сейчас же информируйте нас обо всех изменениях в их поведении и методах».

А с родины приходили известия, которые заставляли серьезно задуматься. Они говорили не только о возрастающей активности и влиянии подпольной коммунистической партии, но и о росте симпатий к Советскому Союзу и постепенной переориентировке влево во многих некоммунистических кругах.

«У нас люди стремятся, — доносит Бенешу уже в октябре 1940 г. руководитель одной из его подпольных организаций на родине, — к лучшему социальному устройству, и нет сомнения, что они правы. Теперь много говорят о национализации шахт, о новой земельной реформе, об ограничении частной собственности в тяжелой промышленности, о национализации банков»...

Приятно ему это или неприятно, но Бенеш принимал эти сообщения к сведению. И члены некоторых «его» организаций начинали, в соответствии с изменившимся общественным мнением, требовать более решительных акций сопротивления. Например, легендарная боевая тройка Балабан — Машин — Моравек, руководившая офицерской организацией, не только налаживает сотрудничество с советским консульством в Праге, которому передает ценные сведения, не только проводит на свой страх и риск ряд смелых саботажей и диверсий, но и требует от Лондона, чтобы он ориентировал в подобном же направлении свои организации Сопротивления. В их донесениях снова и снова подчеркивается: «Необходимо что-то делать». Моравек даже предлагает впоследствии провести серию покушений на самых известных коллаборационистов и представителей оккупационного режима.

Через два дня после нападения на Советский Союз Бенеш посылает Гахе и Элиашу пространное послание. Он понял перемену в обстановке.

«Во имя национальной чести, во имя послевоенного единства нации, во имя того, чтобы мы сразу же после войны не начали враждовать между собой и не дали бы коммунистам предлога прийти к власти на основе справедливых упреков, что мы помогали Гитлеру, вам надо пересмотреть свою политику и сделать окончательный выбор...»

Бенеш прекрасно понимает, в каком невыгодном положении он оказался. Он чувствует, что в чешском народе начинается процесс расслоения, результат которого вряд ли сложится для него благоприятно. Кто с чем предстанет перед народом? Сравнение совершенно ясно: мафистским заговорам коммунисты противопоставят саботаж, массовые забастовки, невидимой разведывательной возне — упорную борьбу, тактике выжидания — мобилизацию народа на массовое сопротивление. Две концепции, два класса, две программы. Которая из них встретит поддержку народа?

И кто станет его признанным вождем? Не так трудно догадаться.

Бенеш понимает, что надо что-то предпринять.

Но что? Организовать народное сопротивление? Это бы — нетрудно догадаться — означало подрубить сук, на котором сидишь. Тогда остается только предоставить себя в распоряжение готвальдовского ЦК.

Нет, нельзя сдаваться раньше времени. Но что же все-таки делать?

...А что же те двое, Кубиш и Габчик?

Теперь их судьба уже отличается от судеб тысяч других парней их возраста. Теперь их пристанище — фермы Гэррамар и Кэммюз Дэррал — несколько хозяйственных построек на скалистом морском побережье в северо-западной части Шотландии. Вокруг — луга, болота, скалы, и среди них то тут, то там попадаются уединенные фермы. Тихо, пусто; по лугам в тумане уныло бродят небольшие стада. Редко где встретишь человека.

Хозяин здесь английский майор Янг. Нет, разумеется, он не пасет коров: рано утром он выгоняет группу из пятнадцати чехословаков на тренировку. Они взбираются на деревья, прыгают с вышки, а когда уже совсем выбьются из сил, должны еще пройти по канату через реку. Частенько при этом они окунаются в ледяную воду. Далекие походы по указанному на карте маршруту, причем из дома нельзя выходить через дверь, а только через окно; стрельба, ползание, четырехдневная тренировка под открытым небом, еда — одни консервы, бег в точно определенном направлении в заданный срок; вокруг инструктора стреляют из пулемета боевыми патронами, поэтому невозможно ни на шаг отклониться от назначенной трассы. Задыхаясь от быстрого бега, они должны проделать операцию «Бесшумное убийство». Подбежав сзади, надвинуть каску на лицо противника таким образом, чтобы он задохнулся. Все это называется «Школа специальной тренировки».

Потом на аэродроме Рингвей в Манчестере прыжки с парашютом. Сперва с аэростата, затем по шесть-семь прыжков с самолета, днем и ночью. Кто все это выдержит и устоит, отправляется в Белласиз — так именуется небольшой замок неподалеку от Лондона.

Но здесь обитает не потомственный аристократ, а гораздо более могущественный хозяин — Интеллидженс сервис.

Одни учатся здесь шифровке, другие — работе с радиопередатчиком. Кубиш и Габчик учатся пользоваться взрывчатыми веществами и, главное, стрелять точно, быстро. Без подготовки, рефлекторно. Их инструктор, молчаливый американец, похожий на ковбоя, ставит молодых людей на доску, а затем выбивает ее у них из-под ног. Падая, надо суметь выхватить из кармана пистолет и выстрелить в цель.

Кубиш и Габчик еще не знают точно, для чего им все это понадобится, но догадываются. Им читают лекции о положении дел в так называемом протекторате, и они пытаются представить себе, что их там ждет.

Каждый, что может, — на алтарь отечества.

В начале декабря 1941 г. два ротмистра сели в массивный семиместный «хиллмэн» цвета хаки и поехали в Лондон. Нет ни следа знаменитых лондонских туманов. Погода прекрасная и даже солнце не только светит, но и греет.

В служебном кабинете на Пикадилли, № 134, эти два ротмистра, Кубиш и Габчик, встретились с полковником Моравцом. Разговор состоялся сердечный, не формальный. Господин полковник, разумеется, немного поораторствовал: народ на родине страдает... немецкие оккупанты. Гитлер и кровавый пес Гейдрих... на насилие ответить насилием.

Что еще говорилось в кабинете полковника Моравца, нам не известно. Но он наверняка сказал: «Ваш патриотический долг — казнить Рейнгарда Гейдриха!»

Все ли было сказано во время этой беседы?

Было сказано много, Кубиш и Габчик понимают и верят этому. Моравец знал, несомненно, больше, чем он сказал, но знает ли даже он все?

Понятно, господин полковник: каждый, что может, — на алтарь отечества.

Но действительно ли на алтарь отечества?!

Почему такая спешка?

28 декабря 1941 г. в замке Белласиз, неподалеку от Лондона, зазвонил телефон. Был воскресный предполуденный час, и воскресенье это было последним в году. Когда дежурный, сняв трубку, отозвался, он услышал условленный пароль. Теперь должен был последовать приказ. Однако ни бумаги, ни карандаша не понадобилось. Приказ прозвучал так:

— On!

Это односложное и притом многозначное английское словцо было повторено в телефон несколько раз:

— On, on, on!

Очевидно, оно означало то же, что «вперед!» либо «давай!».

Однако для трех человек оно означало не только конец воскресного отдыха. Для них оно означало: летим! А вскоре это слово уже относилось не к троим, а к семерым. Когда штабс-капитан Шустр, офицер осведомительной службы Моравца, вернулся из этого полета, он начал свой рапорт, составленный в изысканных, отвечающих штабным требованиям выражениях, так:

«28 декабря 1941 г. за один полет осуществлены три операции, именно:

1. «Сильвер А»

2. «Сильвер Б»

3. «Антропоид»

Все группы были доставлены в автомобиле на аэродром Тэнгмири к полудню 28 декабря. В 12 ч. 30 м. мы получили телефонное уведомление, что будет осуществлена операция «Сильвер А». Позже оно было изменено, и англичане, чтобы эффективнее использовать полет, затребовали и две следующие группы. Для проведения полета был выделен самолет «Галифакс», пилотируемый лейтенантом военно-воздушных сил Р. Хоккеем. Для операции все было подготовлено заблаговременно, так что изменение приказа не вызвало никаких затруднений».

Итак, англичане затребовали две следующие группы Неужели лишь для того, чтобы эффективнее использовать полет? Чтобы вместительный четырехмоторный «Галифакс» не проделывал столь долгий и опасный путь над вражеской территорией только ради трех человек, составлявших группу «Сильвер А»? Но ведь ради этих трех уже кое-что предпринималось. Более того, они были как бы заглавной буквой плана; то, что должны были выполнить они, надлежало продолжить группам «Сильвер Б» и «Антропоид», особенно группе «Антропоид».

Конечно, существовали более серьезные причины, заставившие англичан изменить план и выработать его новый вариант.

В группу «Сильвер А» входили: Эмиль Седлак, служащий из Брно, Зденек Тоушек, выпускник торговой школы из Оломоуца, и Алоиз Толар, учитель из Брно. Под этими именами скрывались: командир группы надпоручик Альфред Бартош, ротмистр Йозеф Валчик и радист Иржи Потучек.

Этой группе предстояло высадиться первой. Их вылет был назначен еще на 29 октября, однако ввиду нелетной погоды самолет не поднялся. 7 ноября они, наконец, втиснулись в старенький бомбардировщик типа «уайтли». В скрещении прожекторных лучей самолет пролетел над Остенде, миновал опасный обстрел над Франкфуртом и над Мангеймом и к десяти часам вечера был над Пльзенью. В районе Йинце-Раковник пилот Карел Кнайфл шел всего на высоте четырехсот метров, но из-за низких плотных туч земли не было видно. Несколько минут он искал, блуждал в облаках, потом взял курс на запад и вернулся в Англию. Парашютистов, окоченевших и вконец изнервничавшихся, пришлось выносить из самолета.

30 ноября все почти полностью повторилось. Пилот потерял ориентацию и не сумел отыскать район вблизи Гержманова Местца, где намечалась высадка.

Группа «Сильвер А» осела в Англии, в замке Белласиз; следовавшие одна за другой неудачи лишили ее возможности произнести первую букву алфавита. Их радиостанция, получившая к тому времени название — «Либуше», — надежно упакованная, продолжала ждать своей отправки. Она молчала. Она еще не попала на свою базу в Восточную Чехию, не наладила связь с лондонским центром, связь, которая в то время была так необходима для произнесения следующей буквы алфавита — группы «Сильвер Б». Бездействовал и «Антропоид».

И вот сегодня в «Галифаксе», подготовленном к вылету, сидят все три группы: «Сильвер А», «Сильвер Б» и «Антропоид». «Сильвер Б» — это ротный Земек и взводный Шкаха. Командир — Земек. А «Антропоид»? Ее составляют два ротмистра — Кубиш и Габчик, собственно Отто Стрнад, рабочий из Брно, и Зденек Выскочил, слесарь из Простейова. «Антропоид» должен был по решению, принятому 16 октября, осуществить свое задание на чешской территории еще 28 октября 1941 г., в годовщину возникновения самостоятельного чехословацкого государства, — это было пожелание д-ра Бенеша. Ротный Свобода, первоначальный партнер Габчика, во время тренировочных прыжков получил повреждение, и это повлекло за собой первую неприятную задержку. На его место был назначен Кубиш. Ни один из группы не был командиром, оба получили одно общее задание: выполнение его не требовало старшинства. Только для связи им предписано было пользоваться радиостанцией «Либуше», вверенной Бартошу. Вместе с ними тот сейчас находился в самолете.

План операции изменил, разумеется, вовсе не бережливый начальник Тэнгмирского аэродрома, которому жаль было посылать не полностью загруженный самолет «Галифакс». Он попросту получал приказы и выполнял их. Изменила план более могущественная организация — Интеллидженс сервис, — которая отдавала эти приказы, но скрывалась за спиной полковника Моравца и его осведомительной службы. А Моравец с неудовольствием воспринял донесение о двух неудачных полетах группы «Сильвер А». Ведь все это задерживает, откладывает операции с последующими буквами алфавита — «Сильвер Б» и «Антропоид», особенно «Антропоид». И Интеллидженс сервис настойчиво требовала, чтобы все группы как можно скорее приступили к выполнению задания.

Вот поэтому и был изменен план, поэтому теперь в просторном «Галифаксе» сидели все три группы вместе. Промежутки в сроках их высадки были предельно сжаты: вместо месяцев они стали исчисляться минутами.

Почему? Этого, разумеется, не знали ни члены группы «Сильвер А», ни «Сильвер Б», ни «Антропоид». Не знал этого и штабс-капитан Шустр, назначенный сопровождающим и командиром всех трех групп на время полета. Только он один должен был вернуться в Лондон и доложить об операции своему шефу, полковнику Моравцу.

— Все равно опять вернемся... — сказал Бартош из группы «Сильвер А», которая уже испытала на себе два неудачных вылета.

Члены этой группы устроились в самолете поудобнее, как и подобает стреляным воробьям.

— Я суеверен, верю в число три, — отозвался Валчик.

— Но я выскочу, потому что я называюсь Выскочил! — попытался пошутить Габчик, намекая на свою конспиративную кличку, однако вызвал только слабую усмешку своих товарищей.

Никто из них не знал, даже штабс-капитан Шустр, что на этот раз им наверняка не вернуться. Никто из них не знал о приказе, который получил командир самолета, канадский лейтенант Р. Хоккей: высадку произвести любой ценой! Добросовестность чешского пилота на стареньком «уайтли», дважды возвращавшегося в Англию с парашютистами на борту только потому, что он не мог высадить их на точно заданном участке, вызвала скрытое недовольство. Парашютисты были над Чехией — этого вполне достаточно! Никаких задержек в дальнейшем! Если Хоккей и не найдет по какой-либо причине точное место высадки, он все равно должен дать приказ к прыжку. Чтобы десантники не нервничали, ни в коем случае не следует доводить об этом до их сведения. Узнают об этом сами, когда приземлятся. Уж как-нибудь они там выкрутятся, не так ли?

Приказ ясен: высадку произвести любой ценой!

Но к чему, к чему такая поспешность?

...Самолет тяжело отрывается от взлетной дорожки, его четыре мотора работают на полную мощность.

«Все три оперативные группы с приданным им снаряжением были удобно размещены в просторном и отапливаемом самолете, — сообщит потом в своем рапорте штабс-капитан Шустр. — Вместе с английским экипажем в самолете находились 16 (шестнадцать) человек и все необходимое для осуществления операции».

Из шестнадцати человек, находившихся на борту самолета, семеро были экипированы так, что на британском военном аэродроме привлекали к себе внимание. На них были костюмы, башмаки и пальто, какие в ту пору носили в протекторате. В карманах — протекторатские гражданские удостоверения личности. У Габчика — с его фотографией, но на имя Зденека Выскочила под номером 3501, подписанное д-ром Кропачем, чиновником окружного управления в Простейове 27 января 1940 г. Одежду парашютистам приобрели сотрудники Моравца у евреев-беженцев, удостоверения изготовили в лабораториях британской секретной службы точно в соответствии с оригиналами, доставленными эмигрантами. В бумажниках Кубиша и Габчика лежит по пяти тысяч имперских марок и по десять пятидесятикронных бумажек.

Это, разумеется, уже не подделка.

Казалось бы, все в порядке. К тому же у каждого в кармане — по пистолету, английскому «кольту». А в носовом платке, в маленьком карманчике брюк и еще в нескольких потайных местах — крохотные стеклянные ампулки. Надкусишь, глотнешь — и твоя жизнь исчисляется несколькими десятками секунд. И тем не менее не все в порядке. Лишь позднее обнаружится, что, хотя парашютисты были одеты по протекторатной моде, на их белье все же остались английские фирменные этикетки и даже метки воинской прачечной и химчистки. Какое же представление об элементарных правилах конспирации имели те, кто снаряжал и отправлял этих людей в путь? Что знали они о возможностях нацистской полиции, какое понятие имели об условиях жизни в протекторате?

В самолете все, конечно, натянули на себя летные комбинезоны, члены экипажа — поверх своей формы, остальные семь — поверх штатской одежды. На головы надели резиновые шлемы, на ноги — резиновые сапоги.

Свою штатскую одежду каждый из них уже изрядно поносил еще в замке Белласиз, где, отрезанные от внешнего мира, в ожидании будущего, жили они, готовя себя к новой роли: заучивали на память свои новые личные даты, чтобы уметь отвечать механически, заучивали новые биографии, Которые в случае задержания и допроса могли бы выдавать за собственные. Но как бы смогли они согласовать с этими биографиями английские фирменные этикетки на белье?

Итак, семь человек, согласно представлениям их начальства, исчезли бесследно. Не было уже ни Бартоша, ни Валчика, ни Кубиша, ни Габчика с их именами, с их судьбами. В самолете сидели совсем другие люди, с другими именами, с другими судьбами. Но прежние парни исчезли вовсе не в тот момент, когда «Галифакс» оторвался от взлетной дорожки, а тогда, когда за ними впервые закрылись старинные ворота замка Белласиз. Чтобы они исчезли окончательно, необходимо было сочинить им другую судьбу, хотя бы для тех, которые знали их еще во Франции и в Англии по совместной службе в чехословацкой заграничной армии. Конечно, ни слова о них не было сказано ни в одном открытом приказе. Да это и понятно: они были очень порядочные парни — зачем причинять им неприятности! Но вдруг прошел слух, будто бы Кубиш и Габчик совершили какое-то уголовное преступление — то ли кражу, то ли бандитское нападение. И где же они? Да вот — сидят в тюрьме, получили, мол, пять лет. В таких случаях нет нужды много говорить — вскоре в их бывшем соединении об этом знал каждый. Кто первый пустил слух — никто не мог сказать, но он возымел гораздо большее действие, чем самые достоверные официальные сообщения.

Так пропали бесследно для своих сослуживцев и для возможных агентов немецкой разведки те, что сейчас сидели в «Галифаксе» и летели во мраке над чужой землей в неизвестность.

А в секретном сейфе разведывательного отдела эмигрантского министерства национальной обороны прибавилось несколько листков бумаги, вероятно, очень малозначительных в сравнении с тем, что еще там хранилось.

«Мое пожелание: в случае, если к не дождусь вашего возвращения па родину, прошу позаботиться о моей семье. Лондон. 28 декабря 1941 года». Подпись: ротмистр Йозеф Габчик. Ротмистр Ян Кубиш.

И еще кое-что: «В случае моей смерти известите эту английскую семью: мисс Эдна Эллисон, Санисайд Айтфилд. Нр. Уайтчерч, Сэлоп. Эта семья хранит мои вещи и знает, как с ними поступить».

Им дали возможность написать это последнее пожелание, не рассеивая их иллюзий о вероятности того, что как-то позаботятся об их семьях. Английские фирменные этикетки на белье, как мы еще увидим, были не единственным нарушением правил конспирации. Неужели только спешка вызвала столько организационных просчетов и серьезных ошибок в проведении конспиративных акций? Ведь лондонская осведомительная служба Моравца уже накопила кое-какой опыт работы на оккупированной нацистами территории; однако подготовка и проведение операции велись на куда более низком уровне, чем позволял опыт. Как знать, действительно ли в данном случае сказался результат спешки, или эти люди интересовали своих шефов только до тех пор, пока они выполняли свое задание?

Но те, что сидели сейчас в самолете, обо всем этом, разумеется, не думали. Они должны были спать, но никто из них даже не смежил век. Нет, не из-за холода, который отравил им первые два неудавшихся полета. Напротив, они вспотели, тяжело дышали. В отсеке самолета, где они находились, не оказалось даже отдушины, чтобы проветрить воздух; парашютисты были наглухо закупорены; в невыносимой духоте расплавлялась любая мысль. И вдобавок их тяжелая машина то резко вдруг снижалась и нарастал рев моторов, словно самолет шел в пике, то задирал нос вверх, то кренился влево, то вправо. Парашютисты не привязаны, их швыряет из стороны в сторону, они падают друг на друга, штабс- капитан Шустр, у которого не было резинового шлема, расшиб себе голову. Но и в этой сутолоке они расслышали грохот нескольких разрывов и треск коротких пулеметных очередей.

— Истребители... — произносит кто-то из них, и все понимают: они бессильны что-либо предпринять, им остается лишь сидеть и ждать, полагаясь на искусство пилота, который маневрирует так, что кое- кому из них становится не по себе. Штабс-капитан Шустр бледнеет. А когда пилот стремглав бросает машину вперед, от чего содрогаются даже искушенные летчики, штабс-капитан, не в силах подавить страх, бормочет: «Это конец...». Может, он вспомнил в этот момент сотни своих коллег-офицеров, которые сидят в тиши лондонских канцелярий, в то время как он выполняет столь рискованное задание — сопровождает парашютистов?

В Лондоне, когда он пишет свое донесение о полете, он уже спокоен и бесстрастно отмечает:

«22.49 — перелетели через французское побережье.

00.42 — над Дармштадтом встреча с неприятельскими истребителями, однако благодаря искусству пилота самолет уходит.

01.32 — достигли Байрета.

02.12 — самолет попадает под огонь зениток над Шкодовкой.

02.15 — находимся над центром Пльзени».

Именно в эту минуту вдруг вспыхивает зеленая лампочка. Овладев собой, Шустр кричит:

— Экшен стейшен! — но, сообразив, что приказывает по-английски, спокойнее добавляет: — Приготовиться к прыжку!

В Лондоне, когда Шустр писал свое донесение, он был вполне спокоен. Он вновь обрел уверенность в себе, а потому мог пожаловаться:

«Во время полета, так же как и перед ним, да и перед самым прыжком, группа «Сильвер А» проявила наилучшие моральные качества. То же можно сказать и о группе «Антропоид». В самой лучшей форме был ротмистр Габчик. Группа же «Сильвер Б» выглядела перед выброской совершенно подавленной, но, несмотря на это, прыжок провела по приказу без колебаний. Депрессивное состояние членов этой группы выразилось в нескольких замечаниях, вроде: «Стало быть, это всерьез?», «Их счастье, что я сматываюсь, иначе все бы разнес» (оба замечания сделал ротмистр Земек). Взводный Шкаха на вопрос, есть ли у него какое- нибудь пожелание относительно его личного имущества, ответил: «Пусть остается там, где оно есть. Если пошлете следом за мной, все равно пропадет...» А на вопрос, что же все-таки он на сей счет думает, просто отмахнулся».

Нет, сейчас не время было развивать свои мысли. Люк уже открыт, и через него внутрь врывается ледяной воздух. По краям его, почти прикасаясь коленями, сидят друг против друга Кубиш и Габчик, возле каждого — тюк. Друзья ждут красного света.

Через этот люк обычно сбрасывают бомбы. Во все время полета парашютисты находились в бомбовом отсеке. А бомбы, как известно, не нуждаются в вентиляции. Но теперь здесь находились люди. Люди вместо бомб. Люди, действия которых должны быть равносильны бомбе. Люди как бомбы.

Красный свет.

— Вперед! — кричит Шустр. Он мог, однако, равным образом крикнуть «Гоу!», и может, было бы даже лучше и логичнее, если б этот приказ был произнесен по-английски.

Вперед! — Кубиш и Габчик отталкиваются руками и падают. Люди как бомбы.

Вместе с ними падают и два тюка. Что в них? В них много необходимого, но прежде всего — детали и взрывчатка, из которых в два счета можно собрать бомбы. Не авиабомбы, которые взрываются сразу же при падении, а другие. Их надо рукой метнуть в цель.

Одна из них — бомба для Гейдриха.

«После посадки пилот сообщил мне, — напишет штабс-капитан Шустр в своем донесении, — что группу «Антропоид» он выбросил примерно в 7 — 8 километрах к востоку от Пльзени. Район, заданный ему перед вылетом (3 километра северо-восточнее Эйповице), он не мог обнаружить из-за тумана. Ни группа «Сильвер А», ни группа «Сильвер Б» не были выброшены в точно установленном месте, так как пилот не мог пролететь над гребнем Железных гор, сплошь покрытых облаками. Если бы он, мол, шел над облаками, то вообще не обнаружил бы назначенное ему место высадки, настолько плотен был их слой. Согласно сообщению пилота, он высадил группу «Сильвер А» в районе восточнее Чаславы, а группу «Сильвер Б» в районе северо-западнее Ждирце».

Лейтенант Р. Хоккей безукоризненно выполнил секретный приказ, врученный ему перед вылетом. Он действительно произвел высадку любой ценой. Хоккей высадил группу не только не в указанном ему в приказе месте, но даже не в том районе, который он назвал штабс-капитану Шустру, а тот в свою очередь указал в своем рапорте. Группа «Антропоид» приземлилась в Негвизде, возле Праги, «Сильвер А» — у Подебрад...

«Участники групп «Сильвер А» и «Антропоид», — сообщит позднее штабс-капитан Шустр, — перед самым прыжком, пожимая командовавшему высадкой руку, уверенно заявили: «Скоро вы о нас услышите, сделаем все, что в наших силах».

Негвизды — маленький населенный пункт у шоссе Прага — Градец-Кралове. Всего 15 километров отделяют его от Праги. Стрельба зениток, о которой пишет в своем рапорте штабс-капитан Шустр, как об «обстреле над Шкодовкой» в Пльзени, была на самом деле адресована их самолету и велась из Праги. При той высоте полета и при частичной потере ориентации не хватало не так уж многого, чтобы Кубиш и Габчик приземлились на одной из пражских улиц. Они сами и два тюка с деталями и взрывчаткой, из которых в два счета можно собрать бомбу.

Ошибись пилот еще немного, и бомба для Гейдриха — Кубиш, Габчик и два тюка — могла взорваться еще в ту же ночь.

Но уж такая поспешность, очевидно, не совсем устраивала бы и Лондон.

«Бомбежке противник не подвергался, — добросовестно сообщит в своем рапорте штабс-капитан Шустр, — поскольку, ввиду большой загрузки самолета людьми и материалами, бомбы принять было нельзя».

...Этот пропеллер перестал вращаться уже давно. С той поры, как обнаружилось, что металл куда надежнее для изготовления пропеллеров, чем дерево. Теперь эта реликвия давно минувших дней авиации, искусно склеенная из нескольких слоев древесины, украшает стены бара пардубицкого отеля «Веселка». Она напоминает посетителям, что он находится в городе пионера воздухоплавания инженера Кашпара и сидит в помещении, интерьер которого выдержан в стиле 30-х годов, когда Восточночешский аэроклуб был в зените славы.

Вместо пропеллера теперь вертятся вокруг столиков бара посетители. Каждый по-своему. Потому что сегодня последний день 1941 года. Правда, танцевать запрещено (империя ведет войну, и на Восточном фронте гибнут верные воины Адольфа Гитлера), но недостатка в развлечениях и шумном веселье не ощущается. У кого достаточно денег, тот может позволить себе куда больше, чем дает протекторатный паек,

«Прозит! Виктория!» («За ваше здоровье! Победа!») — раздается за столом, где празднуют последний день года какие-то разгоряченные господа.

Что значит, например, для одного из них пятидесятикронная мелочь за гардероб, куда он с вечера сдал свое серо-зеленое кожаное пальто и тирольскую шляпу с загнутыми полями. Он громко чокается за победу, которая не пришла в уходящем году — ничего, дождемся ее в новом году, не правда ли? Зачем в конце концов торопиться. Господа, чьи служебные кабинеты находятся на четвертом этаже здания бывшего Управления почт и телеграфа, носят в кармане бляху со служебным номером и пистолет: это признаки власти и хорошей жизни.

Трио музыкантов на подмостках получают выпивку и распоряжение сыграть «Englandlied». Гость, который напевает им первый куплет этой модной песенки, принадлежит к обществу голубых мундиров — офицеров «Люфтваффе», воздушных сил, с местного аэродрома. Его компания сопровождает музыку пьяным пением.

Англию долой!

Англию долой! — звучит вновь и вновь.

Стаканы звонко звякают.

И выпускник торговой школы Зденек Тоушек из Оломоуца не выдерживает.

До сих пор он довольно робко развлекался на противоположном конце бара в обществе нескольких пардубицких граждан. Своим просторным костюмом и круглым загорелым лицом он мало чем напоминает выпускника торговой школы, а скорее смахивает на деревенского парня, приехавшего в город по приглашению богатого дядюшки и впервые участвующего в новогоднем кутеже.

Сейчас он резким движением, так что заскрипел паркет, отодвинул стул и решительно зашагал на середину зала.

— Франта, ступай за ним! — сдавленным голосом крикнул инженер Палоуш.

Франтишек Гладена, еще недавно известный мотоциклетный гонщик, а ныне торговый агент фирмы «Праговка», и здесь не утратил ориентировки. Понял грозящую опасность. Несколько прыжков — и он уже следует по пятам своего компаньона по столу.

— Was ist schneller Franz? (Что такое «быстрый Франц»?), — окликнул Гладену из-за стола, где сидела компания гестаповцев, секретарь уголовного отдела Линзель.

Сотрудники пардубицкой тайной полиции знали экс-чемпиона Гладену не только как «быстрого Франца», но особенно как щедрого собутыльника, за счет которого не раз кутили до утра. Поэтому Гладена принадлежал к той горстке протекторатных граждан, которые имели разрешение немецкого оберландрата ездить на собственных автомашинах и получали паек бензина. Гестаповцы, конечно, не знали, какую роль в самом начале спектакля, сцена из которого сейчас на миг привлекла их внимание, сыграл именно автомобиль Гладены.

Кто он, тот, кого сейчас Гладена схватил за плечо? Его тут никто не видел прежде.

Между столами ловко протискивается подвижный, услужливый, энергичный человек в очках. Это владелец бара и гостиницы Кошталь. Он всегда хорошо осведомлен о гостях, в которых заинтересован. Он знает, что у блондина с загорелым лицом, который как раз в эту минуту оттолкнул Гладену и, сунув руки в карман, направился к группе горланящих офицеров «Люфтваффе», на пиджаке еще лежит позавчерашняя пыль улиц английской столицы, в пиджаке — английский «кольт». А желудок его уже заправлен тремя рюмками коньяку, которые Кошталь налил ему собственноручно.

Нервы гонщика Гладены напряжены даже сильнее, чем вчера, когда он вез в своем автомобиле парашют, радиостанцию английской марки «Ширейдер», а на заднем сиденье — этого блондина, который сейчас остановился возле распевающих «Englandlied» у самых подмостков, где восседают музыканты.

...Блондин медленно вынимает руку из кармана. В ней не только кроны, но и марки, проделавшие двойной путь через Ла-Манш и обратно.

— Давайте-ка «Ах, кабачок...»!

Зазвенел бубен, к нему присоединился рояль, затем скрипка. И бодрый голос выпускника торговой школы Тоушека из Оломоуца показал, что значит моравский темперамент:

Кабачок, мой кабачок, кабачок прокуренный...

Офицеры из имперского воздушного флота, разумеется, постольку, поскольку речь идет о голосовых связках, побеждены. Старший помощник начальника гестапо Кербер заинтересовался, что это за песенка. Гестаповец Ганауске, бывший чешский жандарм, бойко переводит по-немецки своему начальнику слова песни. Ничего предосудительного: затасканная кабацкая песенка.

— Господин Кербер, этот парень сам из кабака, — говорит, наклонившись над столом, вездесущий хозяин бара Кошталь, — ведь он так хорошо осведомлен о своих посетителях, в которых заинтересован. — Его отец — мой хороший знакомый, владелец ресторана в Моравской Остраве. Можете не беспокоиться. Этот человек вполне благонадежен, — добавил он, довольный собственной сообразительностью.

И вдруг Кошталь догадывается...

— ...Ты же у меня молодость отнял,

— выводит между тем соло Тоушек.

Но где там! — это поет уже не подставной выпускник торговой школы, а ротмистр Йозеф Валчик.

«Кабачок»! Ведь это неписаный гимн чехословацкой бригады в Англии. Его ритм они отбивали каждое утро по дороге на учения и каждый вечер, возвращаясь в казарму. Его мелодия звучала в апреле прошлого года во время парадного марша в Лимингтонском военном городке перед президентом Бенешем и Уинстоном Черчиллем. Его слова заставляли чешских парней грустить в укромных уголках лондонских кабачков. Сколько раз они пытались представить себе тот день, когда будут петь его дома. Слышите, товарищи, там, далеко за Ла-Маншем, я уже пою эту песню дома! И прямо в лицо немцам.

— Браво! — захлопал в ладоши гестаповец Линзель.

— Иди сюда, парень. У тебя нервы, видать, железные, — шепчет с облегчением «быстрый Франц». — Выпьем за Новый год.

Тут снова вырастает вездесущий хозяин бара. В руке у него бутылка первосортного довоенного коньяка. Он наливает из нее тем гостям, в которых заинтересован.

— Наденешь завтра фрак, — говорит Кошталь.

Валчик сперва смеется, но потом идея хозяина

«Веселки» начинает ему нравиться. Почему бы нет? Раз его Кошталь представил местным гестаповцам как сына своего знакомого ресторатора, не будет ничего страшного, если с нового года он начнет работать в баре «Веселки» официантом. Он никогда не имел дела с подносом? Ерунда! Кто из парней кончил Батевскую школу в Злине, тот должен уметь делать все.

А дело это заманчивое. Подносить тарелки с едой и при этом подслушивать, что говорят в баре гестаповцы. Наливать в стаканы пиво немецким офицерам и следить, как развязываются под действием алкоголя их языки. Налаживать контакты с посетителями-соотечественниками при оплате счетов. Стоять вечер в одежде официанта на «вахте», зато в течение всего дня иметь полную свободу и использовать ее для целей «Сильвер А». Прекрасная маскировка, словно специально подготовленная для агента осведомительной службы! Итак, за ваше здоровье!

— И за Навратила! — заговорщически, шепотом провозглашает кружок пардубицких приятелей Валчика и чокается.

Кружок этот вскоре разрастется, и в один роковой день нового, 1942 года его выстроят в целую шеренгу. Один возле другого, рядом. Под дулом нацистских палачей. Кроме «быстрого Франца», который избежит этой участи, сделав свое последнее сальто-мортале с четвертого этажа местного управления гестапо.

Потом уже будет поздно расследовать, как были нарушены элементарные принципы конспирации.

В те дни многие жители Пардубиц возбужденно перешептывались, передавая из уст в уста:

— Фред Бартош вернулся из Англии!

— У нас тут парашютисты, у них письмо от Бенеша!

— Теперь парашютистов будут сбрасывать с самолетов каждую ночь!

— В один прекрасный день мы проснемся и...

Когда Фред Бартош оказался в Пардубице, он

первым делом направился прямехонько на Пернерову улицу. Туда, куда ходил еще в мирное время, когда носил кавалерийские сапоги, красные рейтузы и желтые петлицы поручика местного драгунского полка. Короче говоря, он направился домой, повидать маменьку.

Если такое может позволить себе начальник, почему бы не разрешить это и подчиненному?

Правда, есть еще третья черточка из буквы «А», из заглавной буквы плана. Радист Иржи Потучек. Но и он отправился к своим близким. На это он получил от своего начальника Бартоша трехдневный отпуск.

Но есть ведь еще и вторая буква алфавита «Сильвер Б». Лучше сказать «Серебряное Б», потому что сейчас оба члена этой группы клянут на чем свет стоит как английскую терминологию, так и тех, кто принимает «все это всерьез». И прежде всего канадского лейтенанта воздушных сил Р. Хоккея и его навигаторскую бездарность. Отнюдь не в районе Свратки на чешско-моравской территории, как гласило первоначальное предписание разведывательного отдела министерства национальной обороны, выбросил он парашютистов. И не в районе северо- западнее Ждирце, как сообщил пилот «Галифакса». В лесу у селения Касаличек, вблизи Пржелоуче, повис на дереве старший сержант Ярослав Земек. Сержант Владимир Шкаха, который помог ему освободиться от парашюта, вскоре обнаружил, что их радиопередатчик «Ребекка» после падения оказался непригодным.

Непригодными оказались, к сожалению, и адреса, полученные в самолете от штабс-капитана Шустра.

С каждым бесполезным шагом и безрезультатным стуком в двери домов в Свратоухе, Поличке, в Хрудиме растет нервозность обоих десантников. Вот уж к такому они не были подготовлены! Как наладить связь с теми, с кем они должны работать?

Так вторая буква алфавита — резерв группы «Сильвер А» — стерта еще до того, как она могла быть произнесена Оба парашютиста будут теперь бороться только за свою жизнь, которая оказалась в опасности.

А где самое главное звено лондонского плана — выброшенная в такой спешке из бомбового отсека четырехмоторного «Галифакса» группа «Антропоид»? Где ротмистры Габчик и Кубиш?

Клубочки пара, вырывающиеся при их прерывистом дыхании, оседают на промерзшей стенке каменной штольни и в виде холодных капель скатываются на лицо, на руки, за воротник.

— Кап... кап... кап, — отстукивают капельки воды, словно отмеряют нескончаемую новогоднюю ночь.

Темная штольня заброшенной каменоломни. К ней ведут по заснеженному полю две пары следов. Ветер еще не успел замести их снегом. Холодное безмолвие. Прижавшись друг к другу, молчат двое скорчившихся парней.

Два пистолета поставлены на боевой взвод, чтобы сразу пустить их в ход при первой же вспышке света. Только Габчик время от времени шипит от боли. Одна нога у него разута, пальцы обвязаны носовым платком. Он повредил ее во время приземления, ударившись о барьер кювета на шоссе. Пока, поддерживаемый Кубишем, он доковылял сюда, нога распухла. О сне нечего и думать.

Парашютисты разделили дежурство по часам. Один будет спать, другой караулить. А потом сменятся. Сейчас очередь Кубиша караулить. Но не спят пока оба.

Кубиш (в который уже раз) повторяет на память слова приказа, заученного им еще до полета.

«Тотчас же после приземления аккуратно закопайте парашюты и комбинезоны, а также и все остальные предметы, необходимые при высадке. Переждите вблизи места приземления до утра. Как только ситуация позволит, выходите на главное шоссе и направляйтесь в Пльзень либо в Рокицаны. С того момента, как вы покинете самолет, все целиком и полностью зависит только от вас и от ситуации».

Парашюты зарыты. Комбинезоны, лопатки и резиновые шлемы они спрятали в какой-то будке в поле. Временно. Главный груз, небольшой чемодан, лежит у их ног. В чемодане, в металлическом футляре, напоминающем бункер для переноса легких артиллерийских снарядов, покоится разобранный автоматический пистолет типа «Стен-ган». А главное — детали и взрывчатка, из которых в два счета можно собрать бомбы. Одна из них — бомба для Гейдриха.

Следовательно, все в порядке.

Но что-то все-таки не в порядке, думает Кубиш. Ах да, нога Габчика! Пока она не позволяет им выйти на главное шоссе и следовать пешком в Пльзень. Но больше ждать нельзя. И так уже потеряны два дня. К тому же им ежеминутно грозит опасность — могут обнаружить следы на снегу, и их убежище будет раскрыто. Позже, среди своих, они не раз рассказывали, как протекала их новогодняя ночь.

— Ты, Янко, — нарушил вдруг тишину Габчик, — пойдешь утром один. Я не могу и шевельнуть ногой. Останусь здесь и буду дожидаться тебя.

— Почему ты не спишь? Одного тебя я здесь не оставлю. Мы пойдем вместе, Йожко. Вырежем в лесу крепкую палку, будешь на нее опираться. Другой рукой ухватишься за меня, и потопаем.

— В лесу? А где ты видишь лес?

Наконец было высказано вслух то, о чем думали оба с той самой минуты, как «погасили» свои парашюты. В приказе ясно говорилось, что вблизи места приземления они найдут лес, где переждут до утра. Они блуждали целый чае, так и не обнаружив никакого леса. Вокруг простиралось ровное поле, где и зайцу не укрыться. Потом они набрели на овраг с заброшенной каменоломней. Однако и в течение всего следующего дня, когда Кубиш, соблюдая осторожность, отправился на разведку, он не нашел даже в отдалении ничего похожего на лес.

«С того момента, как вы покинете самолет, все целиком и полностью зависит только от вас и от ситуации...»

Эти мудрые наставления полковника Моравца теперь, в сложившейся «ситуации», не стоили и ломаного гроша. И оба ротмистра, посовещавшись, решили действовать на свой страх и риск. Если действовать по приказу, им пришлось бы ждать, пока здесь вырастет лес.

— Да, где-то допущен просчет, — заметил через минуту Кубиш. — Ну, что ж — утро вечера мудренее.

Он махнул в темноте рукой, словно хотел развеять невидимую тень сомнений.

— Думаю, что новый год уже наступил, — отозвался Габчик.

— Наверное. А теперь спи. Это тебе необходимо.

Кубиш осторожно приподнялся, чтобы расправить закоченевшее тело. Потом подполз к выходу из штольни подышать свежим воздухом. Вокруг искрилась холодная новогодняя ночь.

«Я дома, все же я дома», — вот что заполняло в эти минуты неисправимого оптимиста Кубиша, теперь уж Отто Стрнада, рабочего из Брно. Вот теперь для него действительно началась трудовая пора.

Но ни он, ни его товарищ — Габчик, товарищ не на жизнь, а на смерть, — не ломали себе голову над вопросом: почему все делалось в такой спешке. Они солдаты и выполняют свой патриотический долг — так сказал им перед вылетом пан полковник, когда они слово в слово повторили приказ, который должны были выучить наизусть.

«Свое задание выполните на месте, при ситуации и в срок для вас, а также для самого задания наиболее удобный. О своей конкретной задаче никому ни слова».

Бомба для Гейдриха на боевом взводе.

Смертельный поворот.

В середине мая 1942 г. пожелтели и начали опадать наклеенные на окна домов, трамваев и автобусов афишки с буквой «V»[5], а победы все нет как нет. Победа, где же ты? — вздыхали немцы.

Этот вопрос мог бы задать и шеф Главного управления имперской безопасности Рейнгард Гейдрих после полугодового протекторства.

Тщательно продуманные способы достижения главной цели — запугать и сломить народ беспощадным террором — не привели ни к чему. Еще более досадный провал ожидал вторую часть «акции Гейдриха»: увеличение норм жиров, папирос и алкоголя. Эта подачка должна была послужить стимулом к повышению производительности труда на военных заводах. Но чешский рабочий класс накопил слишком богатый опыт борьбы против капиталистов, чтобы не разгадать эту политику кнута и пряника, с которой он столкнулся не впервые. Поэтому на неновую тактику нового протектора он дал свой ответ.

Работать не торопясь!

Портить машины!

Саботировать!

На Вальтровке уже изготовлены для вермахта автомобили. Они пройдут только 60 километров, полагающихся при приемке. С брненской Зброевки уже отправили бомбардировщики, которые едва выдерживают даже свой собственный вес. На Восточном фронте советские бойцы найдут неразорвавшиеся снаряды, начиненные песком. И в них листовки, написанные по-русски рукой шкодовских рабочих: «Делаем, что можем. Братья чехи!».

Середина мая 1942 г.

На рабочем столе Гейдриха лежат секретные донесения из пражского управления безопасности, от доктора Ганса Блашека:

«В ночь на 1 мая неизвестные злоумышленники разбросали в центре Праги и на Бубенече листовки с коммунистической эмблемой — серпом и молотом и с советской звездой. И на Виткове были этой ночью распространены напечатанные на гектографе или с помощью резиновых штампов листовки. Их содержание — призыв к саботажу.

В ночь с 1 на 2 мая у ворот фабрики «Либерта» в Голешовичках было найдено шесть гектографированных коммунистических листовок. В Праге-Либоцы полицейский патруль также обнаружил коммунистические листовки, призывавшие к преступным действиям против рейха.

Рано утром 6 мая на Жижкове было разбросано более 60 листовок с надписью «Придет день!».

15 мая в районе Смихова появились гектографированные брошюры коммунистического происхождения под заголовком: «У Чернинского дворца», содержащие оскорбительные рисунки и стишки о руководителях рейха и протекторатных властях. На Смиховском вокзале было найдено 36 листовок, призывавших к саботажу на транспорте.

Около часу ночи 17 мая был произведен взрыв в Праге II, около входа в здание фирмы «Фольксундрейхсферлаг», в прошлом книжный магазин Андре. Взрывом повреждены витрины.

Затем акции саботажа были проведены в районе Челаковиц, где взрывом динамита была повреждена железнодорожная колея на протяжении 77 сантиметров.

Одновременно были перерезаны телефонные провода в Горжовицах и повреждены провода на военном аэродроме в Скутче».

В приложении к докладу специалисты из антикоммунистического отделения пражского гестапо вынуждены признать, что причина всего этого — «усиление влияния коммунистической партии».

— Что? Коммунисты?! — шипит узколобый человек в эсэсовской форме. Он просто вне себя от бешенства.

Гейдрих умеет правильно оценивать силы противника. Уж он-то понимает, что значат слова «Рот фронт». Кто же может лучше владеть методами борьбы с коммунистами, чем начальник нацистских органов безопасности?

А результаты?

Из папок секретных донесений глядит на Гейдриха подпольный номер «Руде право», выпущенный к 1 мая 1942 г. и изданный таким большим тиражом, что достался экземпляр и господину протектору. В полицейской сопроводиловке каждое слово старательно переведено на служебный язык обергруппенфюрера.

А вот неподписанные стихи Франтишка Галаса с боевым, вдохновляющим названием: «Призыв весны 1942 года».

Редактор майского номера Юлиус Фучик уже месяц назад арестован гестапо. Но коммунистическая типография в подвале дома № 7 на Линднеровой улице в Либни работает по-прежнему. Рисунок на праздничном приветствии изображает сжатый кулак, вдребезги разбивающий свастику.

Это понятно Гейдриху и без переводчика.

Сжатый кулак коммунистов заставляет вместе с тем призадуматься и других — тех, кто, конечно, по- своему понимает, что означает этот кулак народа, собравшего воедино все свои силы. Например, достопочтенного обитателя Астон Эбботс — загородной резиденции близ Лондона. И сюда, в увитые плющом стены бывшего аббатства, доходят тайные донесения агентов из протектората.

Этот человек недавно покинул британскую столицу, опасаясь воздушных налетов немцев. Сейчас он знакомится как раз с последним донесением с родины, обработанным разведывательным отделом министерства обороны. Основой для этого донесения послужили сообщения, зашифрованные буквами «ИЦЕ» — то есть шифром командира группы «Сильвер А». Человек за письменным столом в Астон Эбботс не без удовольствия констатирует, что в них часто появляются ссылки на указания, суждения, прогнозы Навратила. Правда, это единственное, что может вызвать его удовольствие.

Среди донесений, подписанных шифром «ИЦЕ», есть помимо других подобных, например, и такое:

Гейдрих (справа) и Далюге. Эти фашистские палачи прибыли в Прагу со «специальным заданием» Гитлера.

«Интенсивная, проходящая почти на глазах у всех деятельность коммунистической партии могла бы со временем убедить народные массы в том, что она единственная сила, которая не боится ни жертв, ни работы. Она внушает к себе уважение, привлекает симпатии народа».

Человек, именуемый в докладах Навратилом, разумеется, пережидает войну в тихой пристани Астон Эбботс не только для того, чтобы в один прекрасный день возвратиться в Прагу под своим настоящим именем — д-р Эдвард Бенеш, но и для того, чтобы восстановить в стране те политические порядки, какими они были осенью 1938 г., накануне того, как он принялся упаковывать свой дипломатический чемодан.

«Я всегда считал и считаю главной целью Сопротивления — сохранение прежнего правопорядка в республике. Все, что я могу сделать для этого в качестве главы государства, перенесшего тяжкие испытания судьбы, будет для меня, пожалуй, единственной отрадой в жизни», — прочувствованно говорил д-р Бенеш по лондонскому радио. (Тот самый Бенеш, который, будучи президентом, первый и самым антиконституционным способом нарушил «правопорядок республики»: без единой попытки к сопротивлению, без единого слова протеста капитулировал перед мюнхенским диктатом.)

Значит — освобождение, но одновременно возврат к домюнхенским порядкам.

Он говорит это, поощряемый руководителем европейской редакции Би-би-си Айвоном Киркпатриком (тем самым англичанином, который непосредственно участвовал в ликвидации независимости Чехословакии, когда сопровождал в качестве политического советника Чемберлена во время его вероломных визитов к Гитлеру, где они договорились предать «маленький неизвестный народ»).

Обитатель загородной резиденции в Астон Эбботс сидит, задумчиво подперев голову. Сообщения из страны рисуют ему ситуацию, которая никак не соответствует его представлениям и стремлениям.

Бенеш не строит иллюзий: он понимает, что означает растущее влияние КПЧ на национальное сопротивление, для многочисленных элементов которого стала столь притягательна коммунистическая программа и в вопросах социальных, и в вопросах противодействия оккупантам. Он знает, что коммунисты отвергают «правовую преемственность» в смысле возврата мюнхенской буржуазии к власти. Он должен теперь решить: смогут ли они устоять в этот период испытаний. Это особенно важно для будущего. Потому что только тот, кто ныне выстоит, может пользоваться в будущем достаточным влиянием дома, заканчивает свою мысль человек практической политики.

Он просматривает донесение о положении в стране, основным материалом для которого был рапорт, подписанный шифром «ИЦЕ».

Вечное перо в его руке поставит точку под решительным посланием. Это секретное послание помечено датой 15 мая 1942 г. Адрес: Прага.

В Праге находятся также те двое, Кубиш с Габчиком.

Они не знают и не могут ничего знать о высокой политике. У них свое задание, о котором они никогда не думали, что оно будет легким; но им не приходило в голову, что оно будет настолько сложным. Как бы они ни были мужественны, решительны и самоотверженны, они понимают, что своими силами им бы не удалось сделать ничего, кроме самых первых шагов.

Были ли удачны эти первые шаги?

Тогда, в конце декабря, когда они вопреки намеченному плану, приземлились не у Пльзени, а у Негвизд, им казалось, что начало было несчастливым. Габчик вывихнул палец на ноге, поэтому они не могли покинуть холодное убежище в заброшенной каменоломне, где и провели невеселую новогоднюю ночь. Они утешали и успокаивали себя тем, что мысленно перебирали все еще худшее, что могло с ними случиться.

Да, им еще повезло!

Впрочем, их новогоднее убежище не осталось никому неизвестным, как они сначала предполагали. Следы на снегу привели к самому входу в их пещеру лесничего Алоиза Шмейкала из Негвизд. Это был первый человек, которого они встретили на чешской земле, первый человек, с которым они говорили в новом, 1942 г. И тот понял их положение, хотя они не могли ему многого сказать. Он не только сообщил им, что они находятся в Негвизд, совсем близко от Праги, но и принес им спирт и примочки для посиневшего пальца Габчика. Первый человек, который им помог! И он был не один. Может быть, в Негвиздах кто-нибудь заметил этой ночью светлые силуэты парашютов на темном фоне неба, может быть, кто-нибудь, бродя по полю, нашел прикопанные снегом парашюты, может быть, кто-нибудь обнаружил лопатки, шлемы и костюмы, поспешно спрятанные в огородном шалаше, несомненно, что в ближней пивной пошли какие-то слухи о том, что поблизости объявились парашютисты. Среди этих людей оказался один человек, который сумел понять значение этого известия и помешал, предупредив окружающих, его распространению. Поэтому о нем не узнали ни трусы, ни предатели, ни враги.

Лесничий Шмейкал нашел путь к убежищу в каменоломне случайно, мельник Бауман из соседних Гороушан пришел сюда уже с сознательным намерением помочь. Потому что мельник Бауман был знаком с главой сокольской организации в Шестаевицах Старым. Старый имел связь с так называемой высочанской пятеркой, подпольной сокольской группой, руководимой Ярославом Пискачеком, а Пискачек был связан с руководителем областной сокольской организации Сопротивления «Йиндра» Пехачеком. Посоветовавшись с ним, Пискачек решает: надо помочь!

Таким образом начальник высочанского «Сокола» Пискачек был третьим человеком, который наладил связь с Кубишем и Габчиком. Результат был блестящий: с помощью Пискачека оба парашютиста перебрались из Негвизд в Прагу и попали из своей промерзшей дыры в теплую квартиру с постелями и одеялами, которую им предоставила пани Эма Кходлова, сестра одного из членов высочанской пятерки.

Да, счастливым, сто крат счастливым был этот первый шаг.

Но можно ли все приписать удаче, счастливой случайности? Разведывательная организация Моравца, которая послала Кубиша и Габчика в Чехию, конечно, принимала во внимание то, что им потребуется помощь, и дала им адреса нескольких людей в Пльзени. Позднее они пытались разыскать этих людей, но, переходя из дома в дом, узнавали: убит, арестован, находится в концентрационном лагере... В Лондоне им дали адреса в соответствии с ситуацией начала 1939 г., а вовсе не конца 1941-го. И поэтому Кубиш с Габчиком оказались бы в ту декабрьскую ночь в отчаянном положении в том случае, если бы английский бомбардировщик с канадским экипажем высадил их в намеченном месте.

Да, случайность обернулась в их пользу. Но могло ли бы им так повезти, если бы они опустились, например, на территории, обитатели которой поддерживали гитлеровский режим или, во всяком случае, безропотно покорялись ему? Счастье приходит там, где есть для него подходящие обстоятельства, случайность помогает тому, кто к ней подготовлен.

И поэтому счастливый, сто крат счастливый первый шаг Кубиша и Габчика в значительной мере обусловлен тем, что большинство чешского населения так называемого протектората было явно настроено антинацистски и что среди него было достаточно людей, готовых помочь в борьбе против оккупантов.

Кубиш с Габчиком поняли это очень быстро, хотя Габчику и пришлось отказаться от романтических представлений об отважном стрелке, полагающемся только на верное оружие, точный глаз и твердую руку. Пусть это не так романтично, но что делать: вывихнутому пальцу Габчика не помогало ни тепло, ни покой, ни компрессы, необходим был врач. Самоотверженная высочанская пятерка посвятила в свои дела доктора Грубова, который позднее вместе с доктором Лычкой вписали обоим парашютистам в их подделанное трудовое удостоверение вымышленные болезни, чтобы они могли в рабочее время свободно передвигаться по Праге. Другой член высочанской пятерки — Ярослав Смрж был шорником; он зашил парашюты, которые парашютисты перевезли затем с помощью молодого Вацлава Кходла из временного укрытия у Негвизд, в квартиру его тестя. Он помог им надежно спрятать также и другие вещи, находившиеся в будке в Негвиздах, чтобы не осталось никаких следов, грозивших разоблачением.

Но это далеко не все, что было нужно и далеко не все могла осуществить высочанская пятерка. Руководство организации «Йиндра» поручило учителю Яну Зеленке-Гайскому заботиться о парашютистах. По соображениям конспирации Кубиш и Габчик должны были время от времени менять квартиры. Зеленка находил им пристанище: у Новых на Просеку, у Филипков, у Фафков, у Моравцов на Жижкове, у Сватошей, у Огоунов... Кубиш и Габчик должны были питаться, а это в условиях протектората тоже проблема. Зеленка находил людей, которые ездили в деревню покупать продукты без карточек. Пани Моравцова вместе с другими сестрами из отделения Красного Креста доставала продовольственные карточки, которые знакомые лавочники не сдавали в конце месяца распределительным организациям и пускали их еще раз в оборот; в Праге на Жижкове живет пекарь Йозеф Вавржинец, который таким образом несколько недель снабжал парашютистов хлебом и печеньем. Хотя Кубиш и Габчик получили в Лондоне «протекторатную» одежду, приобретенную у евреев-беженцев, но одному она была заметно велика, а другому мала; в грубых спортивных ботинках, которые еврейские изгнанники взяли с собой в долгий путь за море, Кубиш и Габчик слишком бросались в глаза на пражских улицах; шляпы на них заломлены по-английски; носки, по- видимому, разведывательное отделение Моравца не приобрело, поэтому на парашютистах были английские, очень пестрые, носки. А ничто на них не должно бросаться в глаза. И Зеленка достает у друзей костюмы, ботинки, шляпы, носки. Кубиш и Габчик живут в Праге по фальшивым удостоверениям и должны время от времени менять также и имена. И Зеленка с помощью стражника Косика и других служащих протекторатных учреждений достает им новые фальшивые удостоверения на новые вымышленные имена.

Так же как и в Пардубице, в Праге узкий поначалу круг друзей и помощников Кубиша и Габчика разрастается и в конце концов превращается в целый отряд. Пока однажды в роковой день 1942 г. этот отряд не окажется перед дулами нацистских автоматов. Исключение составят несколько человек, которые спасутся почти чудом: например, профессор Огоун переждал остаток войны в Кромержицком доме для умалишенных, где его скрывали знакомые врачи.

Но большая часть этих друзей и помощников не подозревает, конечно, кто такие Кубиш и Габчик, они знают их только под одной из конспиративных кличек, чаще всего только по имени, и уж, конечно, не подозревают, какое задание они должны выполнить; а те, конечно, об этом не могут произнести ни звука. Без своих помощников они не сделали бы ничего, кроме первых шагов, это им ясно. Их друзья оказывают им также неоценимую моральную поддержку, они окружают их теплой атмосферой дружбы и солидарности, без которой многие смелые и сознательные бойцы-подпольщики переживали тяжелый душевный кризис и оказывались на грани отчаяния. Кубиш и Габчик звали пани Кходлову мамой, пани Моравцову — тетей. С мужчинами они могли открыто побеседовать о военных делах. И хотя действительность в протекторате весьма отличается от тех представлений, которые они получили в Англии, все же они держатся того, что им говорил в Лондоне полковник Моравец и офицеры его осведомительной службы: война скоро кончится, освобождение не за горами! Особенно Габчик, темпераментный и остроумный парень, гордый своими снайперскими успехами и склонный порой щегольнуть своей осведомленностью, щедро расточает оптимистические предсказания.

В Праге у них были не только друзья и помощники, не только «мама» и «тетя», но и девушки, которых они любили. Кубиш ухаживал за Аничкой Малиновой с Панкраца, Габчик влюбился в девятнадцатилетнюю дочку Фафковых, у которых они с Кубишем жили, и даже с благословения родителей обручился с ней. И та и другая ненамного пережили своих любимых.

Как же говорили с ними Кубиш и Габчик о своем задании и о своей будущности? Об этом мы уже не узнаем; остались только обрывки воспоминаний о том моменте, когда Кубиш и Габчик почувствовали себя настолько среди своих, что даже обмолвились такими словами:

— Вы ведь не знаете, кто мы такие, но однажды прочтете в газетах и узнаете, кем мы были!

А Габчик, живой и довольно легкомысленный Габчик, однажды не удержался и, когда во взволнованном разговоре было произнесено имя Гейдриха, сказал:

— Гейдрих? Это мой джёб.

Английское слово «джёб» можно перевести как работа, задание, предприятие.

Об этом задании подозревали в то время только несколько человек, а узнали о нём только два человека: руководитель подпольной сокольской организации «Йиндра» профессор Ладислав Ванек и учитель Ян Зеленка-Гайский. А у них была связь с некоторыми чешскими служащими в Пражском Граде.

Прага, 18 мая 1942 г.

Место действия — Град.

Начало действия — 10 часов 30 минут.

Действующие лица: шеф службы безопасности и полиции безопасности обергруппенфюрер СС Гейдрих, шеф аусландабвера при верховном командовании вооружёнными силами адмирал Канарис (военная контрразведка), начальник 4-го управления группенфюрер СС Мюллер (гестапо), начальник 5-го управления группенфюрер СС Небе (уголовная полиция), заместитель начальника 6-го управления оберштурмбанфюрер СС Шелленберг (иностранная осведомительная служба). Руководители отделов Главного управления имперской безопасности, руководители отделов государственной полиции и руководители отделов СД. То есть все высшее руководство органов безопасности гитлеровского рейха.

Программа обсуждения: новые формы сотрудничества между службой безопасности и абвером. Докладывают обергруппенфюрер СС Гейдрих и адмирал Канарис.

К сведению участников: в 13.30 обед. В 20.00 ужин и товарищеская вечеринка в большом зале Немецкого дома в Праге на Пшикопах. Каждый занимает место за столом согласно номеру на пригласительном билете. Участники будут гостями обергруппенфюрера Гейдриха, как исполняющего обязанности имперского протектора Чехии и Моравии.

Соблюдать пунктуальность: явиться за 10 минут до начала. Секретно!..

За 10 дней и 10 минут до взрыва английской бомбы Гейдрих с Канарисом сошлись в Праге, чтобы перед лицом специально созванных главарей высшего нацистского центра безопасности подать друг другу руки во имя будущего более тесного сотрудничества.

Кто же кому подавал руку?

В пригласительном билете со штампом «Секретно», ясно отпечатанном на меловой бумаге, об этом, естественно, ничего не говорится (экземпляр, сохранившийся с того времени, свидетельствует, пожалуй, только о том, что участники товарищеской вечеринки у протектора должны были — для порядка — отдать талоны продовольственных карточек на 30 граммов жиров и 100 граммов хлеба).

Но об этом рассказывает в своих мемуарах, напечатанных также на меловой бумаге в Западной Германии, военный преступник Шелленберг. Он принадлежал к узкому кругу участников этой встречи. Пережив войну и Нюрнбергский процесс, он перестал чувствовать себя связанным штампом «Секретно» (не только на пригласительном билете).

Он пишет о пражской встрече Канариса и Гейдриха в мае 1942 г. следующее (насколько можно верить воспоминаниям военного преступника?):

«...Канарис чувствовал себя неуверенно, был явно недоволен и говорил, что дальше так продолжаться не может. Я заметил в нем тогда первые признаки внутренней усталости. Он даже был согласен пойти на обновление делового контакта с Гейдрихом... Встречу и переговоры я организовал как заседание обеих разведывательных служб. Гейдрих назначил ее на май в Пражских Градчанах. Канарис подчинился, и рабочее соглашение было сформулировано в новом виде...»

Значит, именно Канарис спешил в Прагу подать руку своему сопернику и капитулировать перед РСХА, «подчиниться», то есть согласиться с тем, чтобы в будущем его разведывательная служба в гораздо большей степени подпала под влияние гейдриховской «Зихерхайстдинст».

Откуда же проистекает та неуверенность, то беспокойство, которые принудили опытного игрока Канариса сделать ход, напоминающий жертву фигуры в шахматной партии?

Может быть, источник неуверенности и беспокойства в боязни, что где-то «не вышло» то, что давно уже должно было «выйти»? Поэтому он пришел к мысли, что лучше вовремя смириться, чем проиграть окончательно.

А может быть даже — это попытка обеспечить себе верное алиби перед лицом главарей РСХА?

Как бы то ни было, настроение Гейдриха во время товарищеской вечеринки вовсе не похоже на торжество фехтовальщика, которому, по всей видимости, удалось принудить противника отступить. Шелленберг, который тогда сидел за столом возле Гейдриха (ведь они были старые друзья) свидетельствует о его состоянии:

«Я готовился к отлету в Берлин, но Гейдрих попросил меня остаться. Я был очень утомлен, и меня нисколько не радовала перспектива вечеринки, которая, как обычно, завершится пьянкой. Но на этот раз на вечере велись дискуссии по весьма интересным вопросам, которые беспокоили Гейдриха. К моему удивлению, он раздраженно критиковал решение Гитлера взять в свои руки верховное командование вооруженными силами. Он не сомневался в способностях фюрера как полководца, но опасался, что для него это дополнительное бремя окажется непосильным. Потом Гейдрих начал поносить генералов из главного командования. «Все они глупцы и ничтожества», — злобно заявил он. Особенно возмущала его нехватка запасов для армии. Хотя геббельсовская кампания «зимней помощи» — сбор теплых вещей для войск — была проведена под обычные фанфары, она не могла помешать беде, которая уже обрушилась на нас.

«Если бы фюрер послушался моих советов», — вздыхал Гейдрих.

Встретив мой вопросительный взгляд, он рассказал о случае, который произошел с ним при последнем посещении главной ставки фюрера. Гитлер пригласил его, чтобы получить информацию по некоторым экономическим вопросам в протекторате. Гейдрих довольно долго ждал перед его бункером, когда, наконец, фюрер вышел наружу в сопровождении Бормана.

Гейдрих приветствовал его по установленной форме и ждал, когда Гитлер к нему обратится. Гитлер посмотрел на него, и на его лице отразилось неудовольствие. Затем Борман фамильярным жестом взял фюрера под руку и увел его обратно в бункер.

Гейдрих ждал напрасно, Гитлер больше не возвратился. На другой день Борман сообщил ему, что Гитлера больше не интересует его информация. Хотя он сказал это самым любезным током, Гейдрих почувствовал в нем ненависть. Он опасался, что Борман будет продолжать свои интриги, которые вызваны, как он полагает, тайной ревностью и особенно тем, что Гитлер с похвалою отозвался о планах Гейдриха и его начинаниях в протекторате. При этом последнем разговоре, который я имел с Гейдрихом перед его смертью, речь зашла о Канарисе. «Когда я вижу вас вместе, мне кажется, что вы наилучшие друзья. Вы ничего не достигнете, Шелленберг, если будете действовать против него в белых перчатках, — предупредил Гейдрих. — Канарис признает только твердость. Вам надо быть поосторожнее и с его окружением, с этой кучкой болтливых снобов! Подумайте об этом». Потом снова, с незатухающим гневом он принялся вспоминать все свои разногласия с Канарисом. Я уверен, что, если бы Гейдрих остался в живых, Канарис должен был бы уйти со сцены еще в 1942 г. ...».

Но со сцены ушел Гейдрих. Пока что только из большого зала Немецкого дома На Пшикопах. Адъютант подскочил, чтобы подать утомленному шефу кожаное пальто змеиного цвета.

Подчиненные выбрасывают вперед отяжелевшие правые руки, боевая песня сопровождает шефа до самого автомобиля.

При следующей встрече все они пройдут уже без песен по тихим коридорам хирургического отделения больницы на Буловке.

...Кто хочет совершить путешествие по Америке, должен начинать с Пардубице, с гордостью говаривали в прошлом столетии обитатели небольшого города в Полабье, когда железная дорога соединила его с остальным миром.

Кто захочет попасть в конце мая 1942 г. из протектората в Лондон, воспользовавшись открытием радиоволн, тот также должен начать с Пардубице. Во всяком случае с трех последних букв — ИЦЕ.

Они стали шифром командира группы «Сильвер А», обосновавшейся в этом восточночешском городе.

Итак, кто хочет попасть в Лондон, тот должен зайти на Пернерову улицу к Бартошу (который между тем получил радиодепешу, что произведен в капитаны), оттуда дорога в Лондон ведет по шоссе к Хрудиму и Слатинянам. Затем она, петляя через Лукавицы и Жумберецкие леса, ведет на Дахов. Дальше уже надо идти около часа пешком от деревни к каменоломне Глубока, возле поселка Лежаки.

Тот, кто осуществляет связь с Лондоном, приходит сюда точно. На какое-то мгновение он остановится и оглядится вокруг. Потом пойдет прямиком к небольшому зданию на краю оврага.

— Стой, кто идет? — раздастся в темноте решительный голос.

Из мрака вынырнет жандармская каска, блюститель порядка схватится за ремень карабина и шагнет навстречу. Воинский фонарик, затемненный согласно предписанию синим стеклом, осветит лицо пешехода.

— Это ты, Ирка? — переведя дух говорит старший вахмистр.

— Все ол райт? — вопросом отвечает человек, которого зовут Ирка.

Вахмистр выключает фонарик и сопровождает его к домику. Это машинное отделение карьера. Пришедший поднимает щеколду на двери с облупленной табличкой-вывеской: «Гранитный карьер, владелец Инджих Вашко».

Потом дружески стискивает плечо вахмистра — лучше останься снаружи и хорошенько карауль. Вахмистр Кнез понимающе кивнет головой — знаю, ты хочешь, чтоб при этом никого не было. У начальника жандармского поста должен варить котелок.

Тот, кто так хорошо ориентируется здесь, в полной темноте, входит в машинное отделение, пробирается меж притихших трансмиссий к чулану с замурованным оконцем. Совсем рядом с ним лежит смонтированный приемник и радиопередатчик портативной английской радиостанции типа «Ширейдер». Аппарат в кожаном чемодане прячут на день между двойным потолком чулана.

Это и есть «Либуше» — мост в эфире, по которому только и можно путешествовать в конце мая 1942 г. из протектората в Лондон. Для этого лишь нужно поставить антенну, настроиться на волну 3105, взять ключ Морзе, в условленное время выстукать условные позывные и перейти на прием.

Но прежде чем ротмистр Иржи Потучек, он же Толар, радист группы «Сильвер А», наденет наушники, он вынет из кармана тюбик зубной пасты, осторожно разрежет его и извлечет оттуда бумажку с зашифрованным текстом. Ему передал ее сегодня вечером велосипедист, с которым он встретился на шоссе между Хрудимом и Слатинянами. Связной командира группы «Сильвер А».

Капитан Бартош лежит в это время в квартире своих пардубицких друзей. Не может даже шевельнуться. Неосторожное обращение с солнечными лучами вызвало рецидив тяжелого суставного ревматизма. Таким образом, группа «Сильвер А» практически оказывается без руководства.

«Мог бы быть поосторожнее», — размышляет ротмистр Потучек. С его языка готово сорваться еще кое-что, касающееся поведения его командира.

Радист включает аппарат. Часы напоминают ему, что время радиопередачи наступает. Рука, натренированная на специальных радиокурсах, начинает быстро выстукивать сплошной поток точек и тире.

По мосту в эфире пролетают длинные ряды и группы чисел. Зашифрованный язык агентурных донесений, которые передали сотрудники пардубицкой сети Бартоша. Ключом для шифра служит одно из стихотворений Сватоплука Чеха.

Противоположный конец моста в эфире отзовется в наушниках лишь кратким условным знаком, подтверждающим, что сообщение принято. Ничего больше. В эти дни радисту Потучеку почему-то кажется, что Лондон как-то скуп на слова.

Ротмистр выключает аппарат и снимает наушники.

Вероятно, как раз в те минуты, когда гаснут радиолампы «Либуше», в ста километрах отсюда, в пражской нелегальной квартире на Дейвицах, сидит человек, нетерпеливо ожидающий сообщения из Лондона. Речь идет о сообщении особой важности, которое должно быть получено радиостанцией «Либуше». и доставлено через группу «Сильвер А» сюда в Прагу.

Стройный, высокий, с мальчишеским выражением лица и серьезными глазами, этот человек еще три месяца назад был надпоручиком Опа — так его называли ребята из его роты в Кинетоне, а затем и в тренировочной школе в Шотландии. Сейчас он в штатском костюме, в котором его высадили во главе группы «Аут дистанс» на юге Моравии.

День ото дня он становится все нетерпеливее. В щелочку между приоткрытыми створками окна, залепленного маскировочной бумагой, он глядит на улицу. Как будто ждет, что в любую минуту может показаться связной. Но Дейвицкая улица в этот вечерний час безлюдна.

(Пока еще ствол автоматического пистолета «Стен-ган» № 540416 упакован в промасленные тряпки. И обойма с патронами английской марки «Кинох» еще не вложена в него. По первоначальному плану стрелок должен был засесть под прикрытием дерева на опушке Краловского заповедника, возвышающейся над линией буштеградской дороги. Нападение на пассажира особого поезда должно было начаться со взрыва бомбы, брошенной человеком в железнодорожном мундире. Это должно было послужить машинисту сигналом для остановки поезда, чтобы стрелок в вагоне, в случае необходимости, мог довершить то, что начала бомба. Но весь чешский персонал особого поезда имперского протектора был по соображениям безопасности заменен немецким. Итак, все три части скорострельного оружия лежат пока не собранные на дне футляра от скрипки на квартире Сватоша на Мустку.)

«Что ж, за целых три недели нечего передать — как это может быть?» — думает человек.

Через приоткрытое окно в комнату доносятся звуки радио, включенного в какой-то квартире. Громыхающий нацистский марш, каким обычно сопровождается в это время передача сообщений ставки верховного главнокомандующего имперских вооруженных сил.

«Нет, этого не может быть, — отвечает на собственный вопрос погруженный в размышления странный отшельник. — Депеша была отправлена 4 мая. На то, чтобы ее передали дальше, могло уйти самое большее два дня. Вероятно, ответ уже получен. Видимо, у Бартоша нет под рукой надежного связного. Что ж, придется самому ехать в Пардубице...»

В ящике стола лежит коробка сигарет, которую хозяйка квартиры приготовила для своего гостя — она ведь не знала, что он не курит. И все же сейчас он неловким движением начинающего курильщика зажигает сигарету.

Но что с тобой происходит, надпоручик?

Ты позволяешь себе рассуждать по поводу приказа, который солдат должен выполнять беспрекословно и немедленно?

А быть может, ты думаешь о его последствиях?

Но ведь тебя не этому учили. Надпоручик Опалка, разумеется, все предписания знает назубок. Командир, подчиненный. Приказ. Слушаюсь. В академии в Границах ты не относился к числу тех, кто любил «веселую офицерскую жизнь». Ты серьезно, по-настоящему относился к своей будущей профессии. Служение родине стало твоей целью.

Целью жизни поручика Адольфа Опалки — горный пехотный полк № 2, Ружомберк; безыменного сержанта № 85525 1-го полка иностранного легиона — Сиди-бель-Аббес, Алжир; лейтенанта чехословацкого пехотного полка — Адж, Франция; надпоручика, прозванного Опа, — первая чехословацкая бригада, Кинетон, Англия; Адольфа Краля, командира группы парашютистов «Аут дистанс» — Прага, протекторат Чехия и Моравия.

Приказ! Слушаюсь! Об остальном ты не беспокоился. Но теперь разве можно не беспокоиться?

Опалка верит в победу.

И Черчилль провозглашал «Victory!», «Победа!», когда посетил чехословацкую бригаду и приветственно помахивал при этом сигарой, зажатой меж пальцами, образовывавшими букву «V».

И лондонское радио, которое Опалка слушает в конспиративной квартире на Дейвицах, передает удары литавров: та-та-та-бум... словно три точки тире условного позывного сигнала «Либуше». На языке азбуки Морзе это означает букву «V», «Victory», победу союзников, а значит и Чехословакии, над Гитлером.

О победе говорят все. Но она не приходит без сражений. И на Западе привлекает к себе симпатии та страна, которая сражается.

Та союзная страна, о которой нельзя было говорить в академии.

Та союзная армия, относительно которой в Лондоне хранили ледяное молчание. Конечно, постольку, поскольку речь шла о том, чтобы о ней не говорили солдаты.

Однако эмигрантское верховное командование говорит все же о Советском Союзе и его армии, хотя и языком шифрованных донесений:

«...В духе полученных указаний я не предпринимал никаких шагов в отношении родины, не называл имен людей, с которыми могла бы связаться советская разведка. Месяц назад я задержал группу добровольцев, которые хотели, чтобы их на самолете перебросили на родину...» — докладывает 25 августа 1941 г. Бенешу в Лондон через Моравца глава чехословацкой военной миссии в Москве Пика. А дело было в том, что советское командование просило разрешения послать около десяти партизан-парашютистов из Советского Союза в Чехословакию. А позднее Пика вновь связывается из Москвы с Бенешем при помощи тайного кода:

«Я задерживаю это дело уже четыре месяца. И еще задержу, пожалуй, на месяц, прежде чем отвергну окончательно под предлогом трудностей зимнего времени...»

И министр обороны Ингр ответил Пике:

«Всякие преждевременные действия повлекли бы за собой, во всяком случае при нынешнем положении, напрасные человеческие и материальные жертвы и не пропорционально достигнутым результатам ослабили бы нашу организацию. Ясно, что Советы будут на вас нажимать, чтобы вы что-то делали в этом направлении сейчас же. Придется маневрировать, чтобы не возникли ненужные осложнения дома, особенно после недавнего серьезного кризиса, который до сих пор еще не разрешен. Мы не отказываемся от сотрудничества при разработке планов отдельных операций, но настаиваем на том, чтобы при такой деятельности не страдала наша организация».

Так рассуждает высокое начальство Опалки о сопротивлении и о советских союзниках. Но Опалка, разумеется, об этом ничего не знает. Он знает только о запрете деятелям Сопротивления сотрудничать с коммунистами и вообще с людьми с Востока. Об этом ему повторяют многократно и настойчиво.

Солдат не должен соваться в политику. Ведь так учили в академии! Но иногда бывает чертовски трудно ничего не видеть и ни о чем не думать. И немало наших ребят испытали зависть, когда просочилась весть о том, что в Советском Союзе формируются чехословацкие воинские части. Не расстраивайтесь, ребята, старается отвлечь внимание от этой темы командир бригады, — придет и наш день.

Но когда? Когда же он придет?

(Пока еще 9 бомб, словно 9 кегельных шаров, мирно лежат в укрытии кегельбана пустующего сокольского клуба на Новой Просеке. Там же и дамский велосипед марки «Мотовело. Й. Крчмар. Теплице-Шанов» стоит в подвале у Кодловых в Высочанах. Не раз, однако, он побывал уже в Паненских Бржежанах. На южной окраине пригорода по обеим сторонам шоссе растет жиденький лесок. Согласно второму варианту плана можно было бы заставить шофера затормозить или же остановить машину протянутым через дорогу металлическим тросом. Но можно ли было бы в этом лесу скрыться так же быстро и надежно, как в переплетении столичных улиц?.. Итак, пока 9 бомб мирно лежат в укрытии пустующего сокольского клуба на Новой Просеке. Лежат пока без ударных детонаторов. Вывинченные детонаторы спрятаны у Смржа, в куче угля.)

Однажды Опалка во время прогулки по лондонским улицам встретил американских офицеров. Они были в безупречном обмундировании, на их плечах красовались неизвестные нашивки — огненный меч на черном поле с радугой. И по бригаде поползли слухи, что в Норфольк-хаузе расположилось командование экспедиционных войск. Наконец что-то произойдет. Поговаривают о вторжении, называют сроки. Апрель, май, июнь 1942 г. А пока в танцзалах на Лейчестер-сквере распевают песенки на американский лад. Опалка добровольно записывается на курсы парашютистов.

Потом его посадят в Стредиз-холле в самолет, дадут фамилию Краль и задание. Но группу Опалки «Аут дистанс» с самого начала преследуют неудачи, и она никак не может приступить к выполнению своего задания. Дожидаться в бездействии конца войны — такое решение вопроса совершенно не отвечает характеру Опалки. Ему удается наладить связь с пардубицким Бартошем и с теми двумя из «Антропоида», с которыми он познакомился еще в Англии на специальных курсах. Итак, Опалка наряду с другой деятельностью помогает, вместе с Ванеком и Зеленкой-Гайским, Кубишу и Габчику готовить покушение на Гейдриха. Он по-своему понимает приказ, согласно которому был высажен на родную землю, он воспринимает все как свою миссию.

Апрельской ночью он ползет, держа в руках самовоспламеняющуюся свечу, к одинокому амбару на окраине Пльзени. На другом конце города к стогу сена крадется Валчик. У него в руках две бутылки. Нет, в них не вино, ведь Валчик уже не кельнер в дансинг-баре пардубицкой «Веселки». Его ищет гестапо, которое на другой же день после его внезапного исчезновения из бара расклеило по всему протекторату объявления с фотографией ротмистра и с обещанием награды в 100 тысяч крон тому, кто поможет его задержать. В этих бутылках бензин.

На середине линии, мысленно проведенной между амбаром и стогом, лежит пльзеньская Шкодовка.

А по воздушной линии Тангмер — Кале — Дармштадт — Байрет — Пльзень приближаются бомбардировщики английских королевских воздушных сил, чтобы совершить налет на «кузницу оружия для новой Европы», как гласит немецкая надпись над воротами Шкодовки.

Да, это Опалка понимал. Так он и представлял себе борьбу в тылу врага. Помогать уничтожению гитлеровских военных заводов, транспортов, складов, приближать конец войны, сократить срок страданий порабощенной родины. Претворить свои принципы в действие. Сражаться!

На пльзеньских улицах воют сирены. Воздушная тревога. Тут она звучит для тебя иначе, чем в Лондоне, когда приближались «люфтваффе». Теперь ты слышишь, наконец, сигнал к наступлению. Ты поджигаешь запальный шнур. Огненный акробат бежит по фитилю. И у Валчика бензин сработал вовремя. Ясная ночь над Пльзенью освещена двумя высоко взметнувшимися огненными столбами, обозначившими цель.

Через несколько минут небо сотрясается от мощного взрыва, но за спиной у Опалки уже километровый кросс в сторону Рокицан. Еще остается 14 километров. Но разве это так уж много для хорошего спортсмена, притом некурящего? В Гэррамаре, в Шотландии, тебе приходилось бегать на более длинные дистанции.

Усталый, измученный, но все же с сознанием выполненного долга ты вернулся в Прагу. Там никто ничего не знает о налете. Никаких известий, ни официальных, ни передающихся шепотом. Наконец, приезжает связной из Пльзени: «Пошли они ко всем чертям!». Вот что он сообщил: несколько бомб среднего размера, сброшенных за 8 километров от «Шкода-верке» на луг, за рекой Уславой, не все даже и разорвались, — так стоит ли, действительно, об этом говорить?

А что сказал ты, Опалка? Волны «Либуше» не могут, к сожалению, передать господину полковнику Моравцу, как дрожал голос, диктовавший через «ИЦЕ» свой доклад:

«Результат операции «Шкода»: за исключением двух сгоревших крестьянских построек, подожженных нами же, и ареста нескольких людей по подозрению в поджоге, а также разочарования рабочих, результат налета равен нулю. Шкодовке не причинено никакого ущерба. Акция должна быть повторена, чтобы сгладить неприятное впечатление».

Да, акция против Шкодовки будет повторена — за месяц до окончания войны.

Но Опалки уже давно не будет в живых.

Пока же еще только май 1942 г. Пришла пора выполнить приказ, в правильности которого Опалка не сомневался, но в своевременности и целесообразности его был не очень уверен. Однако он еще верит, что ему удастся найти выход из той пропасти, которая образовалась между чувством долга дисциплинированного солдата и совестью честного патриота.

Опалке нельзя не думать о том, что за этим последует.

Еще можно избежать смертельного поворота.

Депеша, составленная руководителем подпольной сокольской организации «Йиндра», с которой Опалка и «Антропоид» сотрудничают, звучит очень решительно: «Просим вас через «Сильвер» отдать приказ не совершать покушения. Промедление опасно, дайте приказ немедленно!» 4 мая Потучек-Толар передал эту депешу в Лондон.

Именно Опалка поехал на велосипеде в лесок у Паненских Бржежан и увел оттуда Кубиша и Габчика, решивших выполнить свое задание. Габчик, горячая голова, защищался зубами и ногтями и позволил уговорить себя только тогда, когда Опалка убедил его, что речь идет не об отмене акции, а только о том, что она откладывается. Кубиш, более рассудительный и трезвый, подчинился, наверное, также и потому, что имел возражения против второго плана покушения. «Там все равно попахивало кладбищем», — сказал он позднее.

Время летит, а ответ не приходит.

День, два дня. Неделя. Две недели. Три недели.

(В это время группа «Антропоид» в лице двух неприметных молодых людей — Кубиша и Габчика — расхаживает по улицам майской Праги. Иногда они садятся на Вацлавской площади в трамвай № 3 и едут до самой Либни. На остановке в Голешовичках они выходят и дальше идут пешком. Дребезжа по рельсам, трамвай с трудом осиливает подъем к крутому повороту у Выховательной, затем сворачивает и идет вверх к Кирхмайерову проспекту. Там Кубиш и Габчик останавливаются и оглядываются по сторонам, как будто поджидают кого-то.)

Напрасно ждет и Опалка в своей квартире на Дейвицкой улице.

Потому что полковник Моравец, который самолично направил сюда этих двух людей, не хочет, а возможно, и не может изменить или отменить приказ. А обитатель загородной резиденции в Астон Эбботс, в других случаях не слишком решительный, отправит в этот день, 15 мая, в Прагу секретное послание, в котором будет пользоваться весьма определенными и выразительными словами.

Итак, на длинном списке величайших жертв была поставлена точка... И на тебе, командир «Аут дистанс», тоже была поставлена точка. Опалка уже не сумеет преодолеть оставшееся расстояние на пути к тем, кто по-настоящему сражается против фашизма, в интересах своего народа, а не ради возврата довоенных отношений.

— У тебя есть что-нибудь для меня? — спросит он человека, который пришел как связной радиостанции.

— Нет, — скажет человек, который не может догадаться, чего так ждет Опалка.

...Солнечное утро 27 мая 1942 г. Этот день помнят многие. Однако тех, кто мог бы достоверно свидетельствовать о происшедшем, уже нет в живых. А рассказы очевидцев столь разноречивы, что лучше ограничиться только самыми важными фактами, которые были установлены в процессе следствия.

Стрелки уличных часов в Либни приближаются к девяти. Трамваи № 3 с определенными интервалами отъезжают от остановки в Голешовичках. Приближаясь к крутому повороту у Выховательной, они замедляют ход. Трамвай здесь поворачивает к Кирхмайерову проспекту. Этот поворот — самый трудный участок пути.

Этот поворот окажется и самым трудным на пути военной службы трех ротмистров, чьи имена будут увековечены в названиях трех соседних улиц: Кубишова, Габчикова, Валчикова.

Пока же группа «Антропоид» существует еще в лице двух ничем не приметных велосипедистов, отправляющихся на работу. Кубиш в темном костюме и шляпе, Габчик в коричневом спортивном костюме без шляпы. (Все это позднее окажется важным для описания их примет.)

Па повороте у Выховательной от двух велосипедистов отрывается ехавший у них в хвосте третий, также ничем не приметный велосипедист — Валчик. Он направляется вверх по Кирхмайерову проспекту и, проехав примерно сто метров, останавливается. У него в кармане маленькое зеркальце. (В дальнейшем ходе событий оно сыграет куда большую роль, чем пистолет, который лежит рядом в том же кармане.)

А двое, задержавшиеся внизу, слезли между тем с велосипедов и пешком направились к повороту. Они прошли мимо остановки четырнадцатого трамвая, колея которого сходится с колеей резко сворачивающего здесь третьего маршрута. Дальше — решетчатая ограда. К ней прислонил свой велосипед Кубиш, предварительно осторожно сняв висевший на раме портфель. В нем лежат два из тех самых девяти металлических кегельных шаров, которые были спрятаны в пустующем сокольском зале на Новой Просеке. Но эти два прибавили в весе за счет вмонтированных в них детонаторов (точно таких, какие используют британские части в Северной Африке против бронированных машин «лисы пустыни» Роммеля). Теперь достаточно лишь повернуть предохранитель — осторожно! — и два железных шара превращаются в бомбы.

Стрелки уличных часов в Либни приближаются к половине десятого.

Немного подальше, у ограды, за остановкой четырнадцатого трамвая, Габчик поставил свой дамский велосипед «Мотовело. Й. Крчмар. Теплице-Шанов» с красными полосами на ободьях колес и с хорошо амортизирующим седлом, который он вытащил рано утром из подвала у Кодловых на Вальдецкой улице. На руле велосипеда болтается портфель, который он одолжил у Сватошей. Портфель прикрыт почти новым непромокаемым плащом, еще вчера висевшим в шкафу своего владельца, высочанского столяра Гофмана. Тот, кто расстегнул бы портфель, не заметил бы на первый взгляд ничего особенного. Кепка с фирменным значком «Белый лебедь», а под ней что-то прикрытое травой. Эту кепку еще вчера носил сын профессора Огоуна — Любош, который сегодня сдает выпускные экзамены. «Отпразднуем вместе», — сказал вчера вечером Любошу Кубиш, и утром один из них взял с вешалки в передней эту кепку.

«Смертельный поворот» сразу же после покушения. На снимке слева, за трамваем, видна машина Гейдриха, трамвай № 3 (с буквами «V» на оконных стеклах) остался стоять там, где его застал взрыв бомбы.

(Изображение этого совершенно обычного дамского велосипеда, потертого портфеля, почти нового непромокаемого плаща и кепки из верблюжьей шерсти разлетится в ближайшие сорок восемь часов по всему протекторату, появится на плакатах и на страницах газет, в описаниях, напечатанных и переданных по радио, на киноэкранах. Завтра оригиналы фотографий этих вполне обыденных вещей нервозно схватит рука самого фюрера третьей империи.)

Легкий свист.

Это Кубиш.

Он указывает куда-то едва приметным движением головы. Идет вперед. Возвращается к повороту. Улица почти безлюдна. Время от времени проезжают трамваи: четырнадцатый — прямо, третий — вниз, к Тройскому мосту. Затем неприметный паренек в темном костюме и шляпе останавливается у бетонного столба электрической сети на тротуаре у самой Выховательной. В руках у него портфель. В нем две бомбы. Три четверти десятого.

Наступает время, так точно определенное после многих встреч с тем, кто, проезжая мимо, не подозревал об этом.

Габчик что-то поправляет в своем велосипеде. По крайней мере издали это выглядит именно так. Он становится на колено, роется в своем портфеле, прикрытом плащом. Руки опытного стрелка нащупывают под кепкой в бумажной обертке части автоматического пистолета «Стен-ган». Пружина давно уже очищена от вазелина и вытерта насухо. Подтянуть ее точно к ударнику, потом ввести железную раму в приклад. Всунуть в ствол с левого бока обойму. До отказа. Все делается почти механически, точными движениями, столько раз повторенными во время занятий в тренировочной школе. Сборка, разборка, ночью, под одеялом, с завязанными глазами. Остается только элегантно перебросить через руку плащ, чтобы прикрыть им собранный пистолет. Теперь все!

(Все ли? Но ведь стрелок еще не убедился, вошел ли патрон в ствол. Разве не случалось при стрельбе, что именно в подобном автомате легко застревал первый патрон? В таком случае скорострельное оружие, которое должно обеспечить парашютисту преимущество в бою на близком расстоянии, превращается в бесполезный кусок металла.)

У ограды за остановкой четырнадцатого остались стоять два велосипеда. На одном из них висит пустой портфель с кепкой и травой внутри.

Теперь эти два человека на тротуаре у самого крутого изгиба на повороте трамвайной колеи снова действуют как «Антропоид».

Третий, Валчик, в ста метрах от них нетерпеливо прохаживается по Кирхмайерову проспекту.

Время, столько раз точно высчитанное, уже миновало.

...В бинокль из окна замка в Паненских Бржежанах можно видеть движение каждого еврея. Пусть себе работают в своих «арбайтс-командах» на огороде и в парке. Последние месяцы беременности уже не позволяют госпоже Гейдрих из Юнгферн-Брешан сбежать вниз с хлыстом наездницы в руке и подогнать заключенных, чтобы они работали побыстрее. Сколько здесь еще дел! — устало вздыхает хозяйка замка. Бассейн, фонтаны, спортивная площадка... Эсэсовская стража умеет только караулить это унылое скопище евреев, выгонять их рано утром строем на работу, вечером загонять обратно на ночлег в хлев, а на рождество отправить их в Терезин, чтобы не нарушали праздничной идиллии. Но присмотреть за тем, как организована работа, чтобы была использована каждая минута и каждый еврей, пока он не сдохнет, — это умеет только супруга протектора. Белая в веснушках рука с отполированными ногтями откладывает в сторону бинокль. Надо спуститься вниз и попрощаться.

Часы на фасаде замка Юнгферн-Брешан — теперь резиденции протектора — показывают без десяти десять. Открытый шестиместный «мерседес-бенц» зеленовато-серого цвета стоит у входа. Но сегодня вместо Вилли — личного шофера и денщика протектора за рулем сидит обершарфюрер СС Клейн из личной охраны шефа. Вилли позднее в другой машине должен отправиться с чемоданом Гейдриха прямо на аэродром. (Как вскоре выяснится, и это обстоятельство окажет свое влияние на развитие событий.)

Рейнгард Гейдрих после короткого пребывания в Граде в полдень улетает в Берлин, потому что он не только протектор Чехии и Моравии, но прежде всего начальник Главного управления имперской безопасности. Его личный самолет, трехмоторный Ю-52, в полной готовности стоит на взлетной дорожке аэродрома в Кбелях.

Пора прощаться. Гейдрих не только протектор и глава нацистской полиции, но также — и в эту минуту прежде всего — образцовый муж. (До того, как он надышится берлинского воздуха.) Он также показательно нежный папа трех своих отпрысков и четвертого, который только ожидается. Для семьи он готов на все. Дочери Силке захотелось иметь скаковую лошадь. Она получила чистокровку прямо с конного завода в Кладрубах. Супруга пожелала иметь двадцать рабов. Она получила их прямо из лагеря в Терезине, хотя и не «расово чистых», зато целых пятьдесят.

А мальчуганы? Однажды им захотелось поиграть с настоящей королевской короной. Подумаешь, какие пустяки! Любящий папа привел их в Град, приказал открыть часовню в храме св. Вита и взять оттуда чешские коронационные реликвии. Папа ни в чем не отказывает своему семейству. Мальчуганы поиграли с королевской короной. А папа, который может сделать куда больше, чем просто осквернять исторические символы порабощенной страны, попробовал надеть корону на свой узкий череп. (Разумеется, генерал германской имперской полиции не верит в старинную легенду, которая гласит, что тот, кто самовольно возложит на голову чешскую корону, заплатит за это жизнью.)

Ни одного желания четвертого отпрыска папа уже не сможет выполнить. Он родится уже после смерти Гейдриха.

— Auf Wiedersehen![6]

Исполняющий обязанности имперского протектора, шеф Главного управления имперской безопасности, добродетельный супруг и любящий папа прощально машет рукой.

Прощание несколько затянулось. Обершарфюрер СС Клейн дает газ, могучий «мерседес» срывается с песчаной дорожки парка и вылетает из ворот замка. Сегодня к нему не присоединяются, как обычно, две сопровождающие полицейские машины — одна спереди, другая сзади. Шеф, как нередко делал это и прежде, не приказал их вызвать. Он и так уже задержался. А задержки Гейдрих допустить не может. Он доволен, автомобиль едет по прямому шоссе со скоростью 80 километров в час.

Вот он петляет вокруг пруда в Паненских Бржежанах:

Шоссе.

Здибы, Хабры, Кобылисы.

Либень.

На дворе май, и в листве деревьев возле либеньской Выховательной не умолкает птичий щебет. Не пройдет и месяца, как деревья эти упадут под ударами топора — чтобы не закрывали новому протектору вид на поворот.

На тротуаре у бетонного столба стоят двое... Эту пару теперь уже нельзя не приметить. Как не заметить на этой пустынной улице, что вот тот человек с портфелем и другой с плащом, переброшенным через руку, топчутся здесь уже больше часу. Да и два велосипеда, прислоненные к решетчатой ограде за остановкой четырнадцатого трамвая, брошенные хозяевами?

Может быть, кто-нибудь и обратит на это внимание. Возможно, какой-нибудь полицейский или жандарм. Они повседневно находятся в боевой готовности по всей трассе следования серо-зеленоватого «мерседеса».

Пока еще члены группы «Антропоид» притворяются спокойными. Но спокойны ли они на самом деле?

Глаза Кубиша и Габчика устали от напряженного наблюдения за их третьим товарищем, стоящим на повороте у Кирхмайерова проспекта.

Ротмистр Валчик курит сигарету за сигаретой, вертит в кармане зеркальце. Блестящая поверхность зеркальца может оказаться куда полезнее, чем пистолет.

Именно сейчас!

В конце улицы вдруг появляется автомобиль. Глаз Валчика определяет, что это «мерседес». Он едет один! Время настало, время осуществления третьего плана, разработанного вместе с Опалкой.

В любом случае зеркальце надо вынуть. Отражение солнечного луча быстрее звука.

Две пары глаз на повороте у Выховательной, уставшие от долгого наблюдения, в один и тот же миг улавливают световой сигнал. Наконец-то!

По Кирхмайерову проспекту приближается автомобиль.

Никогда уже мы не узнаем, что в эти минуты сказали друг другу Кубиш и Габчик. И вообще говорили ли они что-нибудь. Известно одно: операция «Гейдрих» приобретала конкретные черты.

С каждой секундой приближается открытая восьмицилиндровая машина с пуленепроницаемым ветровым стеклом. Два флажка на серо-зеленых крыльях. Две фары с затемнением. Белые опознавательные значки с черными рунами СС и с номером 3 (единицу на машине имеет только Гитлер. СС-2 — второй человек в нацистском государстве — Гиммлер. СС-3 полагается третьему по иерархии СС — Гейдриху).

Третий звонок, после которого поднимается занавес над драматической сценой, даст трамвай. Тоже № третий. Он как раз отошел от остановки в Голешовичках и направляется к повороту у Выховательной. Рельсы дребезжат, трамвай замедляет ход. Этот поворот — самый трудный участок пути.

Этот поворот станет самым трудным участком на воинском пути ротмистра Габчика.

Молодой человек без шляпы, в коричневом костюме, с плащом, перекинутым через руку, соскакивает с тротуара и бежит к трамвайной линии. Как будто хочет догнать уходящий трамвай.

Тут же раздается пронзительный визг шин. Первая реакция обершарфюрера Клейна — он резко тормозит и наваливается на руль обеими руками, потому что хочет предотвратить катастрофу и не допустить, чтобы крутой поворот превратился в смертельный поворот.

Что в таких случаях делает водитель? Прежде всего разражается проклятием по адресу пешехода, который неожиданно появился на его пути.

В какую-то долю секунды пешеход отбрасывает плащ и направляет на машину дуло автомата. Так, как его учил похожий на ковбоя молчаливый американец во время тренировок в замке Белласиз, близ Лондона. Быстро, рефлекторно, точно.

Цель — человек, сидящий рядом с шофером.

Блестящие полосы на груди — короткая очередь.

Голова под посеребренной фуражкой — две длинные очереди.

Габчик нажимает на спусковой крючок.

Оружие не издало привычного треска, ствол не вздрогнул от вращающегося движения пуль.

Оружие молчит, его ствол сейчас — всего лишь бесполезный кусок металла.

Разве не случалось и при учебных стрельбах, что у автомата этой марки легко застревал первый патрон? Особенно если стрелок не мог проверить, правильно ли вошел он в ствол. Скорострельное оружие, которое должно было обеспечить парашютисту преимущество в бою на близкой дистанции, стало никчемным реквизитом в напряженном финале, обязательном для каждой драмы.

Сегодня рядом с протектором не сидит шофер Вилли. У того первое подозрительное движение пешехода вызвало бы рефлекс: дать газ, сбить его и, рискуя превратить этот поворот в смертельный, рвануть вперед по трамвайным рельсам.

Но рядом с протектором сидит обершарфюрер Клейн. У него первое подозрительное движение пешехода вызывает другой рефлекс — затормозить, схватиться за кобуру револьвера и попытаться избежать смертельного поворота при помощи перестрелки.

Гейдрих поздно заметил его ошибку. Он тщетно пытается высвободить свои длинные ноги.

Но есть еще Кубиш, опытный солдат.

Тем временем трамвай № три отходит от остановки в Голешовичках и поворачивает вверх, направляясь к Кирхмайерову проспекту. Люди сидят молча. Кому придет в голову выглянуть в окно. Пассажир, читающий в «Народни политике» сегодняшние сообщения о реформе управления в протекторате Чехия и Моравия, дойдет только до фразы: «После вчерашнего великодушного заявления господина исполняющего обязанности протектора обергруппенфюрера СС Гейдриха стало окончательно ясно, что с немецкой стороны существует твердая решимость ввести национал-социалистский режим и у нас, а именно во всех...».

Старинные карманные часы, которые висят перед вагоновожатым на гвоздике, остановятся на 10 часах 31 минуте.

Оглушительный взрыв выбьет газету из рук пассажира.

Старинные карманные часы вагоновожатого упадут к его ногам.

Посыпятся оконные стекла в трамвае. Крики. Ужас. Паника. В воздух взлетает плащ с дубовыми листьями эсэсовских нашивок.

Серо-зеленый «мерседес» откатывается по инерции к тротуару. Задние дверцы сорваны с петель и втиснуты внутрь машины. Шины разорваны.

Темпы действия меняются: вместо восьмидесятикилометровой скорости автомобиля — скорость человеческого бега.

Габчик, который только теперь приходит в себя, отбрасывает бесполезный автомат и кидается по направлению к улице На Запалчи. По пятам за ним бежит оставшийся невредимым телохранитель протектора Клейн. Он уже успел выхватить револьвер из кобуры. Но и Габчик не забыл о запасном кольте в нагрудном кармане. Гонка с бешеной перестрелкой от стены к стене, от дерева к дереву кончается тем, что Габчик возвращает себе репутацию хорошего стрелка. Эсэсовец Клейн остается лежать с двумя пулями в груди. Его победитель бежит, петляя, дальше, вплоть до Тройского моста. Только там ему удается снова превратиться в ничем не приметного молодого человека в коричневом костюме, вскочить в трамвай, направляющийся к центру города, и исчезнуть.

Другой участник группы «Антропоид» оказывается в более тяжелом положении. Осколок бомбы попадает Кубишу в лицо. Из раны брызжет кровь, ослепляя его. Но он не теряет присутствия духа. Этому молодому человеку в темной шляпе представляется возможность проявить его вторично за короткий промежуток времени.

За ним по пятам гонится преследователь. Это Гейдрих.

Кубиш сразу же и правильно оценивает ситуацию. Он видит за собой белый как мел призрак. Лицо искажено не только гневом, но и болью. Обергруппенфюрер СС хромает, спотыкается, сжимая в руках тяжелый парабеллум. Но у него уже нет сил пустить его в ход. Другой рукой он хватается за спину. С него хватит!

Автомобиль Гейдриха, поврежденный взрывом.

Первое, что приходит Кубишу в голову: велосипед!

Но прежде чем добраться до него, ему надо преодолеть поворот, пробраться через толпу людей, выбежавших в панике из трамвая, выиграть состязание со временем. Затем его велосипед стремительно съедет с горки по направлению к Либни.

Третий, Валчик, пока остается без дела. Его кольт заговорит через двадцать дней.

— Rufen Sie die Burg an[7], — хрипит похожий на призрак протектор, обращаясь к первому из тех, кто осмелился к нему приблизиться, — к какому-то чешскому стражнику.

Гейдрих еще чувствует себя повелителем.

Он еще не намерен сдаваться, хотя его ноги подкашиваются.

Он еще пинает ногой английский автомат, валяющийся на тротуаре возле автомобиля. Но это уже последний жест Рейнгарда Гейдриха, генерала СС.

«Сбросьте Аписа с позлащенного престола, и божество превратится в обычного вола», — писал великий немецкий философ.

Бесчувственное тело «третьей» персоны третьего рейха положат на ящики с кремом для обуви в остановленной стражником машине и доставят в ближайшую больницу — на Буловке.

Вице-король.

Утром 28 мая 1942 г. в начале девятого с немецкого военного аэродрома в Кбелях поднимается трехмоторный «Юнкерс-52». Черные кресты на крыльях зловеще отражаются на гладкой блестящей поверхности высочанских крыш. Далеко внизу под ним пробуждается Прага, а с нею вся страна, чтобы начать день, полный неизвестности.

Самолет, описав круг, устремляется к северо-западу. Он пролетает над кронами отцветающих черешен, которые в предгорьях Кркнош сохраняют свой белый наряд до конца мая. Моторы работают на полную мощность, скорость — 270 километров в час. И вот самолет над Краловым Двором — над той символической чертой, которая обозначает на летной карте границу протектората.

Но того, кому принадлежит самолет, нет на борту. Он лежит в пражской больнице на Буловке в квартире ее директора — немца д-ра Дика. Он еще не пришел в сознание после наркоза. Под окнами комнаты и в коридоре неслышно прохаживаются вооруженные патрули СС. Колонна бронированных машин охраняет покой и безопасность пациента. У изголовья Гейдриха стоит как страж его личный врач бригаденфюрер СС д-р Гебгардт. Вместе с д-ром Диком и приглашенным к больному главным врачом Ирасековой клиники профессором Голлбаумом он ждет, пока к телу, распростертому на ложе, вернется сознание.

Ночная операция прошла нормально. С помощью хирургического вмешательства из брюшной полости Гейдриха были извлечены посторонние предметы — осколок английской бомбы, кусок жести от кузова машины и клок эсэсовского генеральского мундира. Если бы вместе с этими предметами не лежала в формалине селезенка обергруппенфюрера, данный клинический случай не выходил бы за границы легкого ранения. По крайней мере так полагали три светила нацистской медицины. Шеф нацистской безопасности каждую минуту мог прийти в сознание: врачи не отходили ни на шаг от его ложа, ни один из них не хотел ради нескольких затяжек сигаретой пропустить этот момент.

Бежали секунды. Из них складывались минуты, они вырастали в часы. Тем временем трехмоторный «юнкерс», принадлежавший тому, кто еще не пришел в сознание, оставил позади себя быстрое течение Вислы.

С октября 1939 г. мать польских рек была переименована в Вейхзель, а вся польская земля — в генерал-губернаторство, хотя это и звучит не совсем по-немецки. Немецкое название побежденной Польши почерпнуто из французского словаря, а его содержание — из французской колониальной политики. Тут создатели «нордической» или «новой» Европы не побоялись учиться даже у «расово неполноценных» народов.

А разве с названием «протекторат» не та же трагикомедия?

Пассажир самолета Ю-52 специального назначения мог бы кое-что рассказать об этом. Он провел первую ночь после начала оккупации, 15 марта 1939 г., в Пражском Граде в качестве эксперта при Гитлере и его министре иностранных дел Риббентропе.

В эту ночь долго совещались о том, какое название подобрать для чешской земли, чтобы оно как можно точнее обозначало будущее подчиненное положение этой страны по отношению к третьему рейху. Гитлера тогда заинтересовало предложенное Риббентропом французское название «протекторат». Он даже согласился принять за основу договор о протекторате между Францией и тунисским беем от 1881 г. «Почему бы нет? — усмехнулся фюрер. — Чехи зарились на французские законы еще в Версале». И вот утром 16 марта он подписал в Градчанах декрет об образовании «протектората Чехии и Моравии», который в большинстве пунктов просто копировал французский колониальный договор.

Единственный пассажир самолета Ю-52, идущего курсом на северо-восток, думает о протекторате и о фюрере совсем в другой связи.

Он сидит за удобным раскладным столиком. Перед ним коричневая кожаная папка с тисненой надписью: «Секретные дела государственной важности».

Земля под кабиной пилота меняет облик. Однообразная равнина уступает место зеленым сосновым массивам. Все чаще поблескивает прозрачная гладь омутов. Вода просачивается на поверхность и образует безбрежные лесные топи. Редко мелькают дороги. Они заполнены бесконечным потоком военных транспортов. О близости фронта свидетельствуют и несколько полевых аэродромов, забитых рядами машин с черно-белой свастикой.

Пассажира, летящего из Праги, не интересует то, что происходит внизу.

В кабину входит штурман.

— Господин группенфюрер, приготовьтесь к посадке!

Вдруг ни с того ни с сего появились два «мессершмитта». Подлетают почти вплотную к трехмоторному гостю и берут его на прицел. Конвой или эскорт? Часы в самолете показывают, что прошло 4 часа 37 минут после вылета из Праги, когда шасси Ю-52 прикасаются к поросшей вереском полянке. Как только нетерпеливый пассажир вышел, самолет отвели в замаскированное укрытие.

Здесь никто никого не спрашивает, куда он направляется.

Но навстречу прибывшему выходит стража с черными нарукавными повязками, на которых вышита надпись: СС — личная охрана Адольфа Гитлера.

Шоссе, замаскированное цветастыми пятнами, кончается невысоким дубовым лесочком, у шлагбаума с предостерегающей надписью: «Halt!»[8] Отсюда любая процессия должна следовать к живому божеству пешком. Без всякого исключения. Откуда бы она ни прибыла. Указатель дальнейшего пути — аллея из колючих заграждений. По обеим сторонам ее — противотанковые ловушки. Серые стволы зенитных орудий тянутся вверх из чащи, готовые в любую минуту закрыть солнце огнем. Посеянные здесь драконовы семена — полмиллиона мин — не оставят никакой надежды тому безумцу, который вступил бы на эти клумбы. Сад в преисподней зловещ даже в мае.

Современная Валгалла расположилась за вышками из непробиваемого сплава. Ворота со множеством запоров. И не каждому дано их отпереть. Вместо отверстий для ключей — пулеметные гнезда. Крупповская сталь сочетается с жестяными черепами на фуражках ключников. Строгие правила не знают послабления даже для группенфюрера Франка. Автоматическое движение левой руки: документы. Автоматический взмах правой руки. Приветствие заводных манекенов у входа в мрачный паноптикум.

Железобетонный череп чудовищных размеров, погруженный в трясину Мазурских болот, оберегает мозг военной и государственной машины третьего рейха. Сей «невидимый шлем Зигфрида» при всей своей современности скрывает старый-престарый пангерманский миф. Планы тевтонов XX столетия покорить мир. На тысячу лет вперед.

Но план, который будет тут принят сегодня, не останется тайной этого волчьего логова.

Путешественник, прибывший из Праги, имеет привычку записывать все, что он считает важным для собственной карьеры. Он не предполагает, что его записки через 20 лет могут быть обнаружены и позволят точно восстановить все события прошлого. Те события, которые он сам старательно зафиксировал. И даже озаглавил:

«Визит в главную ставку фюрера в четверг 28 мая 1942.

Прибыть в 13 ч. 15 м. Секретно!»

13 часов 15 минут по имперскому времени — это время обеда фюрера, когда на свет божий выходят высокопоставленные обитатели подземного лабиринта. Наступает время обеда, когда они удостаиваются чести сидеть за одним столом с фюрером.

Перед бункером рейхсфюрера СС Гиммлера стоят двое... Один — в коричневом мундире ударных отрядов нацистской партии — это шеф НСДАП Борман. Он разговаривает с генералом СС Вольфом — адъютантом Гиммлера.

Бункер этот внешне ничем не отличается от остальных. Бетонный блок с двухэтажное здание, без окон. Отвесные стены, скошенные стыки. Крыша засажена лесными деревцами и кустами. Объекты крепостных укреплений системы «Вольфшанце» снаружи похожи на обычные доты, зато внутреннее убранство их отвечает изощренному вкусу цезарей. Немецкие инженеры из организации Тодта и специально отобранные архитекторы закончили свои проекты вовремя. И так же вовремя ушли в мир иной с помощью аварии элегантной машины, отравленного шампанского и тому подобного. После них очередь дошла до узников из рабочих команд. В одной смене — 15 тысяч человек. Их постигла та же судьба, что и египетских рабов, положивших последний камень пирамиды фараона. Их заставили молчать, засыпав глиной в огромной могиле.

Поэтому и посетитель из Праги сам пишет сакраментальное «Секретно» перед первой фразой своих заметок. Наверное, он сам после каждой фразы прикладывает палец к губам и напоминает самому себе о необходимости молчать обо всем, что он видел и слышал. Первый разговор происходит перед блоком Гиммлера. Он зафиксирован со стенографической точностью. Достаточно поставить имена говорящих, взять в кавычки — и перед нами зазвучит прямая речь.

Борман. Скажу вам прямо, статс-секретарь, я не понимаю вашей поспешности. И фюрер был неприятно поражен, узнав, что вы прилетаете сегодня.

Разговор начался не в очень-то дружеском тоне. Но ведь прибывший из Праги не может знать, что Борман люто ненавидит Гейдриха и сумел настроить Гитлера против его предполагаемого посла. Франку не остается в эту минуту ничего иного, как пожать плечами полунедоумевающе, полуобиженно.

Вскоре после этого разговора вышел из вагона собственного поезда «Генрих» рейхсфюрер Гиммлер. На обрюзгшем, невыразительном лице Гиммлера снисходительная улыбка. Внешним обликом этот человек напоминает мелкого банковского служащего, но маленькие глазки под пенсне принадлежат самому жестокому палачу третьего рейха.

Гиммлер. Так вот, дорогой Франк...

Посиневшие от холода губы его собеседника напряженно сжимаются. Он ждет.

Гиммлер. ...я понимаю ваше состояние. Но фюрер принял решение сам, сразу же после вашего вчерашнего сообщения о покушении. Даже не поговорив со мной предварительно. Управление протекторатом будет возложено не на вас, а на другого руководителя СС.

Франк. Я охотно принимаю это к сведению, но все же не понимаю причин.

Гиммлер. Фюрер настаивает на том, чтобы при всех условиях была сохранена, как он говорит, парная упряжка из протектора и статс-секретаря. Чехам должно быть совершенно ясно одно: в лице статс-секретаря и высшего руководителя СС мы имеем в Праге твердую и постоянную власть независимо от того, кто является в Чехии протектором. Уйдет один имперский протектор, на его место придет другой. И притом немедленно... Протектор всегда будет заменен. А статс-секретарь? Он должен оставаться. В нем воплощена преемственность.

Франк. Значит, статс-секретарь навсегда...

Гиммлер. Сначала фюрер хотел послать в Прагу в качестве протектора обергруппенфюрера фон дем Баха. Он уверен, что тот стал бы действовать так же решительно, но еще грубее, чем Гейдрих. Фон дем Бах не побоялся бы окунуться в море крови. Это заставило бы чехов понять: застрелите одного, моментально появится другой, еще хуже. Но когда фюрер поделился со мной своими планами, я ему сразу же возразил, сказав, что при современной ситуации мы не можем обойтись без фон дем Баха на Востоке. И тогда выбор пал на генерала Далюге.

Франк. Не могу удержаться от вопроса: почему именно на него?

Гиммлер. Потому что он как раз сейчас в Праге...

Взгляд Гиммлера за стеклами пенсне становится вдруг холодным. Терпение, с которым эсэсовский маршал дискутировал о целесообразности решений фюрера со своим пражским подчиненным, исчерпано. Только теперь Франк начинает понимать, что он приехал хлопотать о заранее проигранном деле. Гиммлер лжет. Он утверждает, что фюрер решил все сам, не спросив его. А затем проговаривается, что они обсуждали с Гитлером кандидатуру преемника Гейдриха. Они говорили о фон дем Бахе. А его, Франка, сразу же исключили из игры. Но почему же? Почему? Разве то, что он хорошо справляется с обязанностями статс-секретаря, может помешать ему стать протектором? Фон дем Бах, видите ли, устроил бы им такую же кровавую баню в Чехии, какую он учинил в Польше и на Украине. А что он, Франк, недостаточно надежен? Забыли они, что ли, кто организовал первые казни на первой территории, присоединенной к рейху. Кто проявил больше суровости к пражским студентам 17 ноября 1939 г.? Протектор или статс-секретарь? Черт возьми, спросите в Праге. В каждом кабаке вы услышите, что единственное человеческое в Карле Германе Франке — это его стеклянный глаз. А теперь, видите ли, и Гиммлер сомневается в способности группенфюрера СС Франка действовать в протекторате без всякого снисхождения. Чехи дорого заплатят за это.

Гиммлер. Хочу верить, что вы согласны с принятым решением.

Франк. Рейхсфюрер, я говорю вам совершенно откровенно и без преувеличений, что считаю себя лично ответственным за проведение политической линии нашего вождя и СС в протекторате.

Гиммлер. Значит, все в порядке, Франк. А ваши опасения, касающиеся сотрудничества с новым исполняющим обязанности имперского протектора, я хочу рассеять. Я самолично дам Далюге инструкции насчет того, что будет делать он, а что вы. Да я и сам приеду в воскресенье или в понедельник в Прагу и лично во всем разберусь.

Франк. Благодарю вас, рейхсфюрер.

Гиммлер. Ну, а как себя чувствует Гейдрих?

Только теперь вспоминает он о том, кто как раз в эту минуту пришел в сознание после наркотического сна в пражской больнице. Прошло всего 24 часа после взрыва бомбы. Медведь корчится, но еще жив, а шкуру его уже поделили.

«После того как я доложил рейхсфюреру Гиммлеру о состоянии здоровья обергруппенфюрера, речь зашла о его заслугах. Мою позитивную оценку рейхсфюрер поддержал, заметив, что он считает Гейдриха выдающимся, единственным в своем роде политическим деятелем. При последних словах рейхсфюрера зазвенел гонг, означавший приглашение к обеду. Мы направились к блоку, где находится столовая главной ставки. По дороге я увидел самого фюрера. Он выходил из блока фельдмаршала Кейтеля в сопровождении других маршалов и генералов».

Фюрер останавливается, оглушенный щелканьем каблуков и криком: «Хайль Гитлер!» На миг застывает весь паноптикум. Моментальный снимок, который придворный фотограф фюрера профессор Гофман обозначил бы «Перед блоком № 18».

Гитлер — выставивший ногу вперед, слегка сгорбленный. Руки ищут на плаще пояс, которого нет на нем. Его блуждающие глаза наполовину прикрывает козырек фуражки, надвинутой на лоб. Узкая полоска усов, как бы продолжающих губы, которые все время произносят: «А!», даже когда он молчит. Он — воплощение раздраженного неудовольствия.

На расстоянии шага позади фюрера стоит застывший генерал-полковник Гальдер, начальник генерального штаба, в старомодном пенсне и (по мнению Гитлера) со старомодными представлениями о стратегии.

Фельдмаршалы Кейтель и фон Бок с двух сторон выглядывают из-за спины Гитлера, как будто подсказывают ему при карточной игре.

В толпе — генерал танковых войск Рундштедт, командующий армейской группой фон Клейст и многие другие позолоченные воротники и лампасы. В фокус уверенно проталкивается и начальник оперативного отделения, молодой генерал-майор Хойзингер.

Короткая экспозиция не позволит отретушировать снимок. Поэтому имперский фотограф Гофман наверняка уничтожил бы эту пластинку, чтобы никто не мог заметить ту напряженную атмосферу, которую она запечатлела. Сегодняшнее обсуждение ситуации над картами генерального штаба кончилось плохо. С тех пор как Гитлер прогнал фельдмаршала фон Браухича и взял в свои руки верховное командование, в блоке № 18 господствует нервозность. План «Барбаросса» хромает на обе ноги, и положение на фронте уже вышло за пределы понятия «planmässig»[9]. Объявленное Гитлером весеннее наступление 220 пехотных и 30 танковых дивизий приостановилось, 3 миллиона пар ног в сапогах топчутся на месте от Финляндии до Крыма. Неожиданный контрудар советских войск под Харьковом поставил блок № 18 перед необходимостью принимать тягостные решения.

Многие генералы из высшего командования начинают понимать, что если темп и наступательная способность войск будут утрачены, а стратегические цели не будут достигнуты, то война проиграна.

Еще недавно Гитлер фантазировал на тему о том, что большое весеннее наступление окончательно выведет из игры военную мощь Советского Союза. Тогда он сразу же бросит вермахт на Англию.

Начальник штаба Гальдер понимает риск этого решительного шага. Профессиональный стратег, он не очень-то доверяет «предвидению» фюрера. И он не единственный в главном штабе, кто без энтузиазма оценивает полководческие способности ефрейтора, произведшего себя в главнокомандующие. Поэтому Гальдер советует оставаться в обороне, пока на всех пяти участках фронта не завершится основательная подготовка и не будут подтянуты резервы. В этом он чрезвычайно педантичен. Сегодня он недвусмысленно дал понять, что сомневается в целесообразности «клина» в донецких степях.

Кейтель ответил очень раздраженно. Напротив, следует немедленно проникнуть на Дон. И оттуда двинуться в двух главных стратегических направлениях, понимаемых как оперативное целое: на север — через Курск на Москву и на юг — к Волге.

Едва только Гитлер услышал о Москве, им овладел истерический приступ ярости. Он сварливо напомнил генералам, что они обещали ему еще к прошлогоднему 7 ноября парад на Красной площади. Потом они перенесли эту дату на 1 мая 1942 г. и снова не сдержали своего обещания. Он назвал генеральный штаб сборищем узкогрудых ничтожеств. Гитлер стучал кулаком по столу и кричал: «В этой войне возможна или победа, или гибель. Если немецкий народ не сможет одержать победу над врагом, он проявит свою биологическую неполноценность и заслуживает гибели».

Потом в блоке № 18 шепотом передавали друг Другу, что у фюрера был снова «бурный творческий момент». Генералитет не знает еще то, что известно (разумеется, под строгой присягой «Секретные государственные дела») только четырем людям в рейхе: Гиммлеру, рейхсминистру здравоохранения Конти, профессору де Кринису из берлинской клиники Шарите и личному врачу Гитлера фюреру СС д-ру Штумпеггеру. Эти «бурные творческие моменты» не что иное, как признаки все более обостряющейся болезни. Это тяжелая болезнь, которую открыл в начале прошлого столетия английский хирург Джеймс Паркинсон и которая с тех пор носит название «болезни Паркинсона». Словом, у Гитлера тяжелая наследственность. И мозг номер один в этом бетонированном черепе — это мозг, постепенно вырождающийся. Через два года генералитет пытается совершить покушение на этого безумца. И тогда выяснится, что, прибегнув к помощи бомбы, чешский ротмистр проявил больше отваги, чем немецкий полковник.

Гнев фюрера, который до сих пор ясно отражается на его лице и будет в скором времени стоить Гальдеру его поста (а генералам на сегодняшний день — опоздания с обедом), замедлил развитие описываемого действия. Гитлер замечает гостя только спустя несколько минут, уже перед столовым блоком.

«Вскоре фюрер ответил на мое приветствие. Он пригласил меня к столу и указал на место по правую руку от себя. Но вдруг встал и решил, что мы (я и рейхсфюрер Гиммлер) сейчас же пойдем с ним для совещания в его кабинет. Остальным он велел подождать с обедом до нашего возвращения».

Самовлюбленность не оставила обанкротившегося карловарского книготорговца и неудачливого кандидата в протекторы даже при написании этих заметок. Посмотрите-ка, маршалы и генералы должны были ждать! Франк по глупости воображает, что причина этого — его особа. Как бы не так! Титулованные люди из блока № 18 давно уже привыкли к таким выходкам. Они знают, что, когда на Гитлера находит раздражение, он готов показывать превосходство СС перед генералитетом даже в таких пустяках, как обед из «общего котла». Особенно если среди участников оказывается Гиммлер.

Втроем они отправились совещаться. В резиденцию фюрера их поднимет специальный эскалатор. Перекрытие этажа сделано из специальной детонационной пластины, рассчитанной на то, чтобы она устояла против взрыва самых тяжелых авиабомб.

Что-то здесь напоминает трюм броненосца. Может быть, бетонные стены, облицованные стальными пластинами. Узкие извилистые коридоры, по которым может пройти только один человек. За каждым поворотом — ниша, а в ней молчаливый, как статуя, страж. Гитлер шагает впереди. Он неловко ступает. Его походка тяжела, спина сгорблена. Он первым входит в свою приемную.

Сейф, отделанный дубом. Светлый плюшевый ковер с узором в виде рыбьего скелета. Лампы на высоких подставках освещают комнату и днем, потому что оконные отверстия представляют собой скорее бойницы. В углу стол с инкрустированными эмблемами третьей империи — орлом и свастикой. Несколько кожаных кресел, в середине кресло для фюрера, более высокое, чем остальные. Даже сидя Гитлер возвышался над любым собеседником.

«Мы вошли в приемную и сели рядом с фюрером. Прежде всего я показал ему фотографию и доложил о покушении».

Стопку полицейских фотоснимков, увековечивших место действия. Поворот на Кирхмайеровский проспект. Белые крестики и стрелки показывают путь автомобиля протектора и место, где произведено нападение. На других фотографиях Гитлер может увидеть изуродованный «мерседес» с порванными шинами и высаженными дверцами. Тут же снимок английского автомата. К важным уликам относится также потертый портфель, дамский велосипед, непромокаемый плащ и кепка с фирменной этикеткой «Белый лебедь». На последней фотографии упаковка бомбы с отчетливыми буквами, говорящими об ее британском происхождении.

Франк. Я хотел бы доложить вам, фюрер, к чему мы пришли в результате предварительного расследования: покушение это — единичная акция, а не начало всенародного восстания. И хотя мы еще не напали на след преступника, английское оружие и упаковка бомбы, найденные на месте преступления, свидетельствуют о том, что мы имеем дело с работой британских агентов. Преступление совершили или английские десантники, или чешские парашютисты, находящиеся на английской службе, или члены чешской группы Сопротивления, которая сотрудничает с парашютистами.

Гитлер слушает доклад с отсутствующим видом. Он вертит в руках снимки.

Гиммлер. Борман предложил мне провести как ответную меру разрушительный налет на какой-нибудь английский город с выдающимися культурными памятниками.

Гитлер делает кривую гримасу. Потом кладет фотографии на стол. Он хрипло, резким стаккато выкрикивает:

— А что вы думаете сделать с этой чешской сволочью?

Франк. Разрешите мне, фюрер, ознакомить вас с теми предложениями, которые я разработал дорогой, в самолете.

Гитлер нетерпеливо отбрасывает прядь волос, свисающую на лоб. Это значит: надо говорить быстро.

Франк. Я предлагаю немедленно объявить в протекторате осадное положение. Провести массированную облаву на преступников и их сообщников с помощью вермахта. Продемонстрировать немецкую мощь, перебросив полицейские силы из соседних областей... Танки пройдут через Прагу. Массовые казни — расправиться со всеми, кто подозревается в покушении, кто помогал ему или знал о нем. Казнить и тех, кто одобряет покушение. Казнить вместе с семьями.

Гитлер. Казнить десять тысяч чехов.

Франк. У меня есть еще предложения в связи с создавшейся ситуацией.

Гитлер. Я слушаю. Говорите.

Франк. Я полагаю, что к десяти миллионам крон, обещанным чехам за поимку преступников, надо добавить, еще десять миллионов дополнительной премии. Их предлагает по собственной инициативе чешское правительство. Его министры посетили меня, и я могу доложить, что они в ужасе, особенно Гаха. Я обращаю ваше внимание на то, что правительство протектората готово сейчас на все. Я хочу привлечь их во главе с Гахой к важным пропагандистским мероприятиям, направленным против Лондона и Москвы. Я дам им срок, примерно четыре недели. Пусть как можно активнее участвуют в раскрытии преступления. Кроме того я предлагаю сейчас же взять чешскую жандармерию и полицию под немецкое командование.

Гиммлер. А если преступники все же не будут обнаружены?

Франк. В таком случае, руководствуясь указаниями фюрера, я предлагаю расстрелять значительно больше чехов — уже заключенных в лагерях и вновь арестованных, ликвидировать автономию и превратить протекторат в особый полицейский район.

Франк смотрит на Гитлера и Гиммлера. Ему кажется, что он представил достаточно доказательств своей надежности и может теперь сделать последнюю попытку добиться своей честолюбивой цели.

«Фюрер заявил, что он принимает мои предложения целиком и полностью и одобряет их. Я должен как можно быстрее вернуться в Прагу и взяться за их осуществление. Тогда я попросил у фюрера разрешения сказать несколько слов по личному поводу».

Гитлер. Говорите, Франк.

Франк. Вы поручили генералу Далюге управление протекторатом, мой фюрер. И я вижу в этом, простите за откровенность, недоверие к себе. Я убедительно прошу вас, фюрер, выскажите свое мнение по этому поводу.

Гитлер. Рейхсфюрер Гиммлер, очевидно, вам уже сказал, что я тщательно взвесил это мероприятие. И у меня ость свои доводы. Но я не хочу отбивать у вас охоту к работе. Чтобы успокоить вас — ибо речь идет вовсе не о каком бы то ни было недоверии, — я объясню вам вкратце ситуацию.

Я хочу еще надолго оставить чешскую территорию под управлением протектора или другого подобного должностного лица. Скажем, своего рода... вице-короля. Далюге останется в Праге недолго. И когда Гейдрих, как все мы надеемся, поправится и вернется к выполнению своих обязанностей, я также не оставлю его долго сидеть в Градчанах. Жаль оставлять его на этом посту. Он слишком молод.

Положение и функции имперского протектора Чехии и Моравии с самого начала и особенно в будущем задуманы как место для пенсионера, доживающего там свой век.

Нейрат был в этом смысле «подходящий человек на подходящем месте». Но вместо представительства он занимался также политикой. А это плохо. Назначение Гейдриха означало скорее переходное решение, вызванное особой политической ситуацией...

Гитлер остановился. Он устал. Его левая рука дрожит так, что он вынужден поддерживать ее правой. Гиммлер, как всегда, сидит слегка отвернувшись. Чтобы нельзя было заглянуть ему в глаза за стеклами пенсне и чтобы самому зорко следить за каждым жестом собеседников. Сейчас он наблюдает судорожные движения руки Гитлера. Он знает то, о чем не подозревает сам фюрер. Это симптом ухудшения. И увеличение шансов его, Гиммлера. Больные, страдающие этой болезнью, легко позволяют управлять собой. Поэтому он рекомендовал Далюге.

Гитлер. За политику, проводимую в протекторате, если не наступит такое исключительное положение, как сейчас, отвечает только статс-секретарь. Вы единственный знаток чешских условий, Франк, и вы для меня незаменимы. Поэтому я вам снова решительно приказываю с сегодняшнего дня принимать самые строгие меры личной безопасности. Вы будете выезжать в бронированном автомобиле, который я предоставлю в ваше распоряжение, с соответствующей вооруженной охраной.

Вы постоянный деятель в протекторате. Вы политический советник, без одобрения которого не может быть осуществлено никакое политическое мероприятие.

Нам надо поучиться у англичан. Если бы у англичан не было в Индии достаточно своих политических деятелей, хорошо знающих тамошние условия, страну и ее проблемы и способных проводить политическую линию, Британия не могла бы посылать туда через каждые несколько лет нового выжившего из ума лорда в качестве вице-короля — для представительства. Точно так же обстоит дело и с постоянными политическими представителями Форин-оффис, которые представляют собой необходимую политическую силу рядом с министром иностранных дел.

Из-за грубой ошибки Нейрата создалось такое недопустимое положение, что он принимал чехов и договаривался с ними в отсутствие статс-секретаря. Статс-секретарь — это канцлер. Когда я стал имперским канцлером, я решительно воспротивился тому, чтобы кто-нибудь, кроме меня, делал политику. Без моей подписи не мог войти в силу ни один политический документ. Точно так же должен вести себя статс-секретарь в протекторате. Я надеюсь, что сказал вам достаточно, Франк.

Гитлер встал и быстрыми нервозными движениями направился к двери. Франк благодарит его за доверие, хотя он разочарован. У Гиммлера довольное лицо. По дороге в столовую, где ожидает генералитет, прибывшему из Праги пришло в голову еще кое-что.

Гиммлер обратил внимание Франка на то, что он хотел еще что-то сообщить фюреру.

Гиммлер. Вы говорили мне, Франк, что вас беспокоит Фридерици?

Франк понял. И начал жаловаться.

«По дороге в столовую я сказал фюреру, что бывший командующий военными силами в протекторате генерал Фридерици все еще, очевидно, с особой миссией приезжает время от времени в Прагу. И что я, Франк, считаю это, учитывая причину, по которой Фридерици был в свое время отозван из протектората, крайне нежелательным. И для меня и для нового уполномоченного вооруженных сил генерала Туссена, с которым мы великолепно сотрудничаем.

Фюрер был весьма удивлен этим сообщением и пробормотал про себя несколько слов, которые позволяли предполагать, что Фридерици постигнет суровая кара за нарушение приказа фюрера».

Теперь уже К. Г. Франк смог усесться по правую руку фюрера, потому что действие в главной ставке Гитлера завершилось обедом.

Обед палачей.

Статс-секретарь протектората может подкрепиться, прежде чем снова сядет в трехмоторный Ю-52, который уже готов к вылету, чтобы палач мог начать свою работу как можно скорее.

Три остановки.

Итак, Кубиш с Габчиком сделали свое дело: хотя автомат подвел, но бомба, брошенная в Гейдриха, разорвалась. Они видели изуродованную машину, видели кровь. Безумная гонка — позади. В конце концов им удалось исчезнуть с места покушения и добраться до безопасного убежища, если вообще в те дни в Праге таковое существовало.

Как же они себя чувствуют? Испытывают ли они гордость и удовлетворение от сознания того, что им удалось выполнить столь трудное и опасное задание?

Нервное напряжение спало. Габчик проспал целый день на квартире семьи Фафков, вымыл ромашкой волосы, чтобы изменить их цвет, и пошел покупать шляпу. У Кубиша под глазом от засевшего там крохотного осколка бомбы огромный болезненный отек. Надо принять меры, чтобы поскорее рассосался. Только на следующий день к вечеру он исчезает; Кубиш идет к Огоунам и спит там до обеда следующего дня. О ночной облаве — массовой полицейской операции, во время которой подверглось обыску большинство пражских квартир, они узнали только на другой день, счастливо избежав опасности.

Из сообщений радио, повторявшихся с грозной настойчивостью, оба поняли, что их бомба выполнила свое назначение.

«В связи с покушением на исполняющего обязанности имперского протектора обергруппенфюрера СС Гейдриха объявляется:

I. На основании параграфа 1 распоряжения имперского протектора Чехии и Моравии о чрезвычайном положении от 27 сентября 1941 г. с настоящего момента объявляется чрезвычайное положение во всем протекторате Чехии и Моравии.

II. На основании параграфа 2 вышеупомянутого распоряжения объявляю: тот, кто укрывает лиц, совершивших преступление, или оказывает им помощь, или, зная что-либо об их местопребывании, не сообщит об этом, будет расстрелян вместе со всей своей семьей.

III. Данное распоряжение вступает в силу сразу же после объявления по радио.

Прага, 27 мая 1942 г.

За имперского протектора Чехии и Моравии

К. Г. Франк».

Кубиш и Габчик сделали свое дело. И события приобретают с каждым днем, с каждым часом все большую драматичность. Каждый час — что-нибудь новое. Появляются списки казненных. И Кубиш и Габчик читают их.

Каково им сейчас?

Приостановим на минуту действие. Каково бы им было, если бы они знали, если бы только догадывались, почему должна была взорваться бомба для Гейдриха?

Кубиш и Габчик, разумеется, думают, что они знают, почему должна была взорваться бомба для Гейдриха. Не осознав справедливой цели такого взрыва, они вряд ли могли бы кинуться с автоматом наперерез мчавшейся машине и бросить в нее бомбу. Они могут посмотреть на свои руки: да, они сжимали автомат, они совершили роковой бросок. Это истинная правда, и в ней ничего не изменишь, но это не вся правда. Далеко от Праги есть люди, которые приказали им нажать спусковой крючок автомата и бросить бомбу. И люди эти знают больше, куда больше, чем они. Что бы почувствовали Кубиш и Габчик, если бы они узнали, если б они догадались о том, что известно тем людям?

Только взрыв бомбы на повороте к тогдашнему Кирхмайерову проспекту помог Бенешу окончательно поставить точку на своей политике сотрудничества с коллаборационистским правительством протектората. В документах виднейших нацистских руководителей, осуществлявших оккупационную политику, часто говорится о большом значении правительства Гахи и его государственного аппарата для воплощения планов Берлина. Несомненно, это правительство помогало обманывать народ Чехии, создавая иллюзию какого-то «чешского влияния» на дела управления страной. Вообще, надо сказать, что нацистская оккупационная политика по отношению к чешскому населению была весьма опасной. Она строилась на хитроумном сочетании террора и тактических маневров, создающих иллюзию порядка.

«Все мероприятия, могущие вызывать возмущение, вменяйте в обязанность проводить самим чехам, — приказывал Гейдрих. — Немцам же вменяйте в обязанность осуществлять то, что может вызвать одобрение!»

Мы еще не в полной мере представляем себе, насколько это демобилизовывало и охлаждало определенную часть нации: вместо борьбы против оккупантов им предлагали спокойно, без потерь, переждать, укрыться как можно надежнее, «перезимовать».

В начальный период войны Гаха представлял определенные руководящие позиции чешской буржуазии в протекторате, и Бенеш стремился это использовать для осуществления своих планов. Он отождествлял интересы народа с интересами своего класса, поэтому его не смущало сотрудничество даже с Гахой, докатившимся до прямого национального предательства. Гаха и его правительство были для Бенеша запасным инструментом на случай компромиссного мира между западными державами и нацистской Германией. Насколько серьезно считался Бенеш с такой возможностью, красноречиво свидетельствует его послание к Гахе и Элиашу от 20 марта 1941 г.

Берлинские правительственные круги «начинают серьезно обдумывать возможности своего поражения и делают одно важное для нас заключение: любой ценой добиться хотя бы не окончательного поражения и временного мира... План их таков: когда придется начать уступать, Германия предложит освободить западноевропейские страны, например Среднюю Польшу, но будет настаивать на сохранении в составе империи Познани и польского Поморья, чешских земель и Австрии, а Словакии оставит ее нынешнее устройство. Она хочет иметь окончательную границу империи от Восточной Пруссии в направлении на Братиславу. Все ведет к осуществлению этой цели... Я повторяю: это обстоятельство становится все более важным, и домогательства немцев весьма продуманны... Возможно, уступки будут очень соблазнительны, для того чтобы вы приняли их предложение и можно было бы представить дело решенным. Для нас это будет, вероятно, самый критический момент войны... Поэтому я прошу и требую, чтобы любые предложения были решительно отвергнуты, несмотря на угрозы. Прошу вас, приготовьтесь к этому. Это надо делать уже сейчас. Надо приготовиться к следующим действиям, направленным против упомянутого немецкого плана. Как я говорил во время январского правительственного кризиса, необходимо, чтобы президент Гаха и правительство были готовы по нашему требованию немедленно отказаться от своих функций, для доказательства того, что они не чувствуют себя связанными предыдущим временным положением во всем, что касается рейха и протектората. Мы же сможем истолковать здесь этот добровольный отказ как проявление чувств всей нации, которая требует полной свободы и не примет никакого компромисса с Германией».

Как видим, Бенеш рассматривал борьбу за освобождение Чехословакии как определенного рода дипломатические махинации, в которых Гаха и другие коллаборационисты должны были ему ловко «подыгрывать». Но этому плану, предпосылки которого тоже не осуществлялись, положил конец вице-король Гитлера в Пражском Граде Гейдрих. Он арестовал Элиаша и приговорил его к смертной казни, жестоко пригрозил Гахе, отвел так называемому «правительству» протектората роль слепого орудия гитлеровской политики и бесцеремонно пресек всякие спекуляции этой части чешской буржуазии на совместных или во всяком случае координированных действиях с бенешевским окружением.

В дальнейшем Бенеш мог рассчитывать только на близких ему людей как на родине, так и за границей среди западных союзников, поддержки которых он упорно добивался. Такой поворот событий нашел отражение и в его послании руководителям буржуазных организаций Сопротивления от 15 мая 1942 г., незадолго до покушения на Гейдриха:

«Я ожидаю, что в грядущих наступательных боях немцы напрягут последние силы... Если бы им удалось продвинуться далеко, допустим на Кавказ, это серьезно осложнило бы положение и прежде всего означало бы затяжку войны.

В таком случае со стороны Германии можно было бы ожидать предложения компромиссного мира. А это явилось бы тяжелым кризисом, который мог бы привести к осложнениям между союзниками. В случае возникновения такой опасной ситуации сегодняшнее положение в протекторате и в Словакии, т.е. сотрудничество с немцами, Гаха в качестве президента, протекторатное правительство, Моравец, Тисо, Тука станут для нас очень обременительными, если не опасными. Мы не можем закрывать на это глаза. В такой ситуации могут оказаться желательными или даже необходимыми какие-то насильственные действия: бунты, саботаж, манифестации. Они были бы во имя и на благо нации, даже если бы это стоило больших жертв».

Эти слова Бенеша следует понимать как аргументацию покушения на Гейдриха. Характерно, что Бенеш любой акт сопротивления на родине расценивал как обоснование своих политических комбинаций за границей. А к словам «во имя и на благо нации» можно добавить «во имя нашего руководства этой нацией», причем слова «даже если бы это стоило больших жертв» не снимаются.

Под натиском неумолимых фактов начинает явственно вырисовываться ограниченный мафизм Бенеша в вопросах сопротивления, понимаемого как верхушечный союз представителей различных слоев буржуазной демократии. После нескольких точно рассчитанных ударов нацистской службы безопасности от этого представительного объединения остались лишь жалкие обломки. Все отчетливей выступает и ограниченность возможностей «тихой, агентурно-осведомительной войны» — творения лондонских военных кругов, — во время которой действует только узкая сеть, а широкие слои народа остаются в стороне. Оказывается преждевременной подготовка к «перевороту», к быстрому захвату власти под защитой оружия западных армий, на поддержку которых рассчитывает Бенеш уже в самое ближайшее время, ибо это должно воспрепятствовать социальному сдвигу влево, направленному прежде всего против класса, который он, Бенеш, представляет.

Ведь ясно: влиянием будут пользоваться в стране те, кто действительно сражается.

Бенеш, человек своего класса, чувствует, что рискует попасть если не в тупик, то во всяком случае на неверный путь. Вместе с тем он чувствует, что предстает в невыгодном свете и перед своими западными покровителями, для которых он должен быть гарантией не только освобожденной, но и капиталистической Чехословакии. Иначе он не может рассчитывать на их поддержку. А что он без нее может сделать?

И Бенеш, как обычно, когда его принципиальные установки вступали в явное противоречие с действительностью, склонялся к компромиссам, стремясь выиграть время, чтобы различными маневрами укрепить свои позиции и обеспечить в качестве резерва на будущее совершенно иное представление о себе в глазах общественного мнения. Поэтому «у нас могла бы стать желательной и даже необходимой какая-нибудь насильственная акция, — как заявлял он за несколько дней до этой насильственной акции, — даже если бы это стоило больших жертв». Итак, залихватский жест, который привлечет внимание и послужит в то же время для его западных покровителей доказательством того, что он имеет в Чехии влияние, авторитет, что он там признан, его приказы выполняются... Мы хорошо помним, какое обязательство подписывали в лондонском рабочем кабинете Моравца Кубиш и Габчик: «...организовать саботаж или выполнить какую-либо другую действенную акцию, — говорится в нем, — которая имела бы достаточный отклик дома и за границей».

Есть, однако, еще кой-какие важные обстоятельства и весьма красноречивые симптомы. Из лондонских депеш и из официальных документов можно усмотреть отрицательное в принципе отношение Бенеша к прямым акциям сопротивления. От этого отрицательного отношения он отказывался лишь время от времени, когда ощущал необходимость в выразительной и броской аргументации для своей политической и дипломатической деятельности. Подобное его отношение проявлялось не только на бумаге, но и осуществлялось на практике, там, где участники сопротивления находились под его влиянием.

«С политической и пропагандистской точки зрения — а она в нашей ситуации бесконечно важна — такая антинемецкая активность бесполезна, если она не может быть оценена и использована в соответствующих местах».

Эту депешу Моравца из Лондона принимал радист «Либуше» 27 мая 1942 г., то есть в тот же день, когда Габчик безрезультатно нажал курок автоматического пистолета, а Кубиш подскочил к едущей машине и бросил в нее бомбу.

Та же «Либуше» передавала 4 мая 1942 г. в Лондон депешу, составленную руководителем подпольной сокольской организации «Йиндра», с которой поддерживали связь парашютисты. Командир группы «Сильвер А» офицер разведки Альфред Бартош докладывал:

«По желанию Йиндры, который получил приказ в ночь с 30.IV на 1.V и который вступил в контакт с нашим связным, посылаем эту депешу, с содержанием которой мы полностью согласны:

Судя по приготовлениям Отто и Зденека (Кубиша и Габчика. — Прим. авт.), судя по месту, где они проводят время, мы пришли к выводу, что, несмотря на их продолжительное молчание, они подготавливают покушение на Г. Это покушение ничем не помогло бы союзникам и повлекло бы за собой неисчислимые бедствия для нашего народа. Такая акция поставит под угрозу не только жизнь заложников и политических заключенных, но и приведет к тысячам новых жертв. Под угрозой окажутся также последние остатки нашей организации. Тем самым будет упущена возможность принести какую-либо пользу нашим союзникам. Поэтому просим вас отдать через «Сильвер» приказ не совершать покушения. Промедление опасно, дайте приказ немедленно. Если по внешнеполитическим причинам нужна какая-нибудь акция, можно организовать покушение на любого из здешних квислингов и прежде всего на Э. М. (то есть на Эмануела Моравца. — Прим. авт.)».[10]

Депешу с предупреждением такого же рода послал в Лондон несколькими днями ранее и главный бенешевский центр — центральное руководство Сопротивления внутри страны.

На эти прямые запросы, которые в Лондоне, разумеется, не могли считать маловажными, прямого ответа не последовало. А может, косвенным ответом и было цитированное письмо Бенеша от 15 мая, где прозвучал призыв к насильственной акции, «даже если бы это стоило больших жертв»?

На предостережение руководителя организации Сопротивления на родине не последовало ответа, к его голосу не прислушались, покушение на Гейдриха не было отменено. Почему? Ведь если бы лондонским организаторам нападения был важен только лишь эффективный жест как доказательство их влияния в стране, то покушение на Эмануела Моравца дало бы тот же самый результат. Во всех известных сохранившихся документах в связи с покушением на Гейдриха постоянно делаются намеки на «отклики за границей», «помощь союзникам», «международное значение»...[11]

Лондонские организаторы покушения на Гейдриха не могли не представлять себе, какой ад воцарится на чешской земле в случае осуществления акции, а если и не представляли, то их недвусмысленно предупреждали об этом. Но они не приняли предложения убрать Эмануела Моравца. Для лондонских руководителей важно было не просто покушение, которое вызовет шум, а покушение именно на Гейдриха, каких бы жертв оно ни стоило.

Видимо, в этом были заинтересованы не только определенные круги чешской буржуазной эмиграции, столь решительно настаивающие и требующие не считаться с жертвами, но и еще кто-то.

Кубиш и Габчик сделали свое дело. Теперь они скрываются в подземелье пражского храма вместе с пятью другими парашютистами. На дворе лето, но на каждом из них надето теплое белье, толстые носки и по два свитера, потому что в подземном склепе всегда холодно. У них есть консервы; отважные и самоотверженные люди носят им еду. Парашютисты подогревают ее на спиртовке, кипятят чай.

Каково им? Чувствуют ли они гордость и удовлетворение от того, что им удалось выполнить такое трудное и опасное задание?

Они освободились от того напряжения, которое владело ими перед покушением, — это верно. Но появилось нечто такое, что отравляет им радость. Каждый день они читают в газетах длинные списки тех, кто «расстрелян за одобрение покушения на исполняющего обязанности имперского протектора...» Читают они и сообщение, каждая фраза которого, как удар по голове:

«ЧТК. Прага. 10 июня. Официально сообщается: при розысках убийц обергруппенфюрера СС Гейдриха получены сведения, неопровержимо доказывающие, что жители деревни Лидице, близ Кладно, оказывали помощь преступникам... Все взрослые мужчины деревни расстреляны, женщины отправлены в концентрационные лагеря, а дети отданы на воспитание надлежащим образом. Все строения сравнены с землей, а название деревни исключено из списка населенных пунктов».

Каково-то им?

В подземный склеп доносится только слабый отголосок того, что происходит снаружи, но все же они могут понять, что речь идет не только о расследовании и розысках убийц, что это месть, которая будет стоить не только тысяч жизней, но и гораздо большего...

Приостановим еще на минуту действие. Каково же было бы участникам покушения, если бы они узнали, если б они догадались, почему должна была взорваться бомба для Гейдриха?

Ведь интересы определенных кругов чешской буржуазной эмиграции — далеко не полный ответ на это «почему?». Не забудем, что организатор покушения — полковник Франтишек Моравец — стоял во главе чехословацкой военной разведки, будучи ставленником британской секретной службы. А это значит, что чехословацкая разведка была не чем иным, как филиалом британской секретной службы.

Да и сам Бенеш вместе с его лондонским эмигрантским правительством целиком и полностью зависел от англо-американских правящих кругов. Он не только не мог, но и не хотел сделать сколько-нибудь решительного шага без их согласия. Трудно себе представить, чтобы этот человек сам принял решение осуществить террористическую акцию, предусматривающую покушение на одно из самых влиятельных лиц гитлеровской Германии, на одного из доверенных Гитлера. Скорее всего, чьи-то интересы совпадали с интересами Бенеша. Это было кому-то выгодно, могло быть практически использовано. Ведь метод «чужой руки» всегда — вплоть до сегодняшнего дня — был испытанным методом британской секретной службы[12].

Эти «чужие интересы» непременно должны были возникнуть в связи с развитием основных военных событий и с их закулисными причинами. Вспомним хотя бы исключительно важное значение битвы под Москвой осенью 1941 г. Она сокрушила гитлеровскую теорию «молниеносной войны», развеяла миф о непобедимости немецкой армии. Советские войска впервые нанесли чувствительное поражение гитлеровцам и вынудили их встретить зиму в таких условиях, к которым они совершенно не были подготовлены. Пришел конец распространявшемуся в пропагандистских целях мифу о непобедимости гитлеровских войск. Позор лег на головы нацистских вояк. Ведь Гитлер видел себя уже в Москве, он объявил на весь свет, что Советская Армия полностью разбита и совершенно неспособна к сопротивлению, а падение Советского Союза — вопрос даже не дней, а часов. Дело дошло до того, что руководитель гитлеровской прессы Дитрих сообщил иностранным журналистам, аккредитованным в Берлине, о подробностях парада нацистских войск, назначенного на 7 ноября 1941 г. на Красной площади в Москве, и даже роздал некоторым корреспондентам пропуска на трибуны!

Весь мир слышал последовавшее затем жалкое бормотание гитлеровских ораторов, тщетно пытавшихся затушевать обстоятельства, вынуждавшие берлинских главарей впервые допустить возможность поражения. И весь мир знал, что положение изменили советские войска под Москвой, так как Советский Союз практически воевал с нацистской Германией один на один. Для настоящих противников гитлеризма это событие было не менее важным, чем спустя год разгром фашистских войск под Сталинградом. Весь мир — мысленно и вслух — спрашивал, какое же участие в военных усилиях, главную тяжесть которых несет Советский Союз, принимают западные державы? Вопрос о втором фронте уже в 1942 г. встал со всей настоятельностью.

Из документов о переговорах представителей главных участников антигитлеровской коалиции явствует, что западные державы торжественно обещали Советскому Союзу открыть второй фронт уже в 1942 г. Это подтвердил и будущий президент США Дуайт Эйзенхауэр, тогда еще солдат, а не политик. В своих воспоминаниях он пишет о «генеральном наступлении через Ла-Манш, намеченном на апрель 1942 г., как о нашей основной операции против Германии». Многие известные политики, в том числе и Э. Бенеш, предрекали близкий конец войны; а глава Советского правительства Сталин в соответствии с этими союзническими обязательствами высказал предположение о победоносном окончании войны уже в 1942 г.

Насколько искренне давались эти обещания и какие спекуляции тут играли роль, достаточно хорошо известно. Летом 1942 г., когда потрясенные зимним поражением нацистские полчища готовились к наступлению и когда стало ясно, что приближаются решающие битвы, как это и произошло под Сталинградом, западным державам все труднее становилось оправдывать свое бездействие. Именно в этот период им требовалась какая-нибудь из ряда вон выходящая акция, фейерверк, который даст яркую вспышку и не повлечет за собой жертв с их стороны.

Все это было так очевидно, что и печатный орган гиммлеровской СС «Дас шварце кор», как правило, хорошо информированный, мог 11 июня сообщить:

«Если мы спросим себя о причинах пражского покушения, нам станет ясно, что это не единичная акция. Это звено в цепи попыток британской секретной службы открыть пресловутый «второй фронт» в самих европейских странах, поскольку на европейском побережье путем военных действий им сделать этого не удалось. Это одна из попыток заменить «восстание угнетенных» террористическими актами, вызывающими панику, помешать работе Европы на военные нужды и ослабить таким образом силы империи на внутреннем европейском фронте».

Уже многое предпринимали западные державы взамен второго фронта. На этот раз вместо второго фронта было покушение.

Вспомним, что Бенеш никак не реагировал на предупреждение, присланное с родины с просьбой отменить приказ о покушении на Гейдриха, а также на предложение, чтобы бомба, предназначенная для Гейдриха, была брошена в Эмануела Моравца. Но только ли от Бенеша зависело решение? Или же те, от кого оно действительно зависело, хотели устранить не чешского предателя, а кого-нибудь из приближенных Гитлера? Только так и мог вспыхнуть тот фейерверк, который был им нужен. Он будет стоить страшных жертв? Возможно. Но ведь жертвы понесут не они.

Разумеется, уже за несколько месяцев до взрыва бомбы было решено, что она предназначена только для Гейдриха. А когда возникла опасность промедления, британская секретная служба через Моравца стала добиваться возможности ускорить дело. Она не посчиталась с тем, что план покушения не был детально и надежно разработан, что возможны импровизации и промахи, которые могут привести к роковому исходу. Моравец, видимо, все это достаточно осознавал и, по рассказам некоторых лиц из его тогдашнего лондонского окружения, был сам в конце концов поражен, когда узнал, что покушение удалось произвести.

Но почему же такая спешка?

Да потому, что речь шла не только о необходимом для Бенеша жесте, не только о фейерверке вместо второго фронта, но и о личности самого Рейнгарда Гейдриха.

...Те, кто совершил покушение на Гейдриха, почти не выходят из своего подземного убежища. Только иногда вечером они решаются сделать несколько шагов до набережной и обратно, расправить онемевшие члены и дать отдохнуть глазам, с трудом привыкающим к полумраку склепа.

Каково-то им?

Но им достаточно и тех нескольких шагов, чтобы почувствовать напряженную атмосферу Праги этих дней, понять, что подтвердилось то, о чем они думают в долгие часы одиночества, когда день не отличишь от ночи. Они убили Гейдриха, выполнили задание. Но они никогда не предполагали, что за этим последует преследование всего чешского народа, всеобщий погром. Они читают не только списки казненных и чудовищное сообщение об уничтожении Лидице, они читают столь же невероятные слова из выступления так называемого министра народного просвещения Эмануела Моравца. После возвращения из Берлина он заявил:

«Горе чешскому народу, если не найдутся злодеи, убившие господина генерала Гейдриха, занимающего пост имперского протектора. Горе, горе, повторяю я трижды, в этом не может быть никаких сомнений. В Берлине я понял, сколь серьезно положение и какими роковыми последствиями оно чревато для чешской нации. Не десятки и даже не тысячи писем с выражением преданности, благодарности и любви нужны для спасения чешской нации — для этого требуется всего лишь несколько слов, которые помогут найти злодеев. Тот, кто наведет нас на след этих извергов, даже если он тоже виновен в этом, получит прощение. За безопасность его и его семьи я ручаюсь своим словом и своей жизнью».

Каково-то им?

Не надо и спрашивать: они уже решили было выйти из своего убежища, навестить «министра» Моравца и «побеседовать» с ним по душам. Сказать ему все, что они о нем думают, а потом убить его и себя. Или же просто выйти ночью в парк, сесть на скамейку, повесить себе на грудь надпись: «Мы убили Гейдриха», а потом разгрызть маленькие стеклянные ампулки и... конец.

Задержим еще на минуту действие. А каково им было бы, если бы они узнали, если б хоть догадывались, почему должна была взорваться бомба, предназначенная для Гейдриха?

Что могли они знать о сложных взаимоотношениях, перекрещивающихся интересах, безмолвных, но жестоких столкновениях западных разведок, докатившихся во время войны до такого циничного бесстыдства, примеров которому не найдешь в истории? Что могли они знать о тщательно скрываемых ходах и махинациях, в которые были посвящены только несколько лиц, о которых мог только догадываться Бенеш и непосредственный организатор покушения полковник Моравец? Эти столкновения, которые придают порой непостижимость и неясность контурам истории второй мировой войны, до сегодняшнего дня известны еще далеко не полностью. Мы узнали бы о них полную правду только тогда, когда открылись бы самые секретные сейфы шпионских центров за Ла-Маншем и за океаном.

Но и то, что известно из иностранной литературы и других источников, позволяет сравнить некоторые обстоятельства и восстановить факты, которые не слишком нас удивят. Многочисленные свидетельства подтверждают, что западные державы, упорно избегая военных действий против гитлеровской Германии, настойчиво вели с ней поединок на секретном фронте шпионажа. Главными экспертами Гитлера в этой «войне» были Гейдрих и Канарис. Они насаждали на оккупированных территориях в организациях Сопротивления, руководимых британской секретной службой, своих людей и месяцами, даже годами не мешали этим организациям действовать. Порой эти люди держали в своих руках радиосвязь с британским центром, могли требовать оружие, деньги и высадку парашютистов. Некоторые из этих парашютистов, едва коснувшись земли, сразу же находили свою смерть, иным коварно оттягивали конец, чтобы, следя за их деятельностью, раскрыть других участников и обнаружить всю сеть. Таким же образом нацистская контрразведка заказывала и британские взрывные средства, которые она использовала для своих целей.

Гейдрих постепенно прибрал к своим рукам весь нацистский аппарат государственной безопасности, которым он руководил как шеф РСХА. Единственное учреждение, которое подчинялось не ему, а генеральному штабу, был абвер, армейская служба разведки и контрразведки во главе с адмиралом Канарисом. А Канарис, как выяснилось после войны, работал не только на Гитлера. Он поддерживал связь с британской секретной службой, а возможно, и с американской. Не трудно себе представить, что это означало для британской и американской разведок и как они дорожили Канарисом.

Знакомство Канариса и Гейдриха, как уже говорилось, состоялось еще в 20-х годах, когда морской кадет Гейдрих считал своего командира образцом офицерской честности и благородства. Совсем иначе стал он относиться к Канарису после своего изгнания из флота, когда в короткое время стал руководителем элитной эсэсовской разведывательной службы СД, а Канарис возглавил абвер — конкурирующую разведывательную организацию.

Тогда Гейдрих начинает уделять самое пристальное внимание ведомству Канариса и лично самому адмиралу; он сосредоточивает у себя максимум самой разнообразной информации о них. Он стремится привлечь на свою сторону и лиц из его ближайшего окружения. Он нисколько не скрывал своего несогласия с деятельностью Канариса и считал его методы слишком «старомодными» и «косными» в сравнении с грубыми приемами эсэсовцев.

Разумеется, не оставался в долгу у Гейдриха и Канарис. Когда еще до войны в нейтральных странах проваливались агенты абвера, они заявляли, что были посланы гейдриховской «Зихерхайтсдинст». На бурные упреки Гейдриха Канарис отвечал, делая невинное лицо, что он действительно разрешал им это и что вообще считает выгодным, чтобы люди Гейдриха выдавали себя за агентов абвера и наоборот, ибо это введет в заблуждение иностранные контрразведки, и они не будут знать, кто, собственно, против них работает. Между ними возникли трения и в результате истории с генералом фон Фритчем, когда Гейдрих действительно зарвался. Гейдрих добивался отстранения генерала фон Фритча, главы вермахта, на основании обвинения его в гомосексуализме. Это была скандальная ошибка, так как доказательства Гейдриха свидетельствовали против другого офицера, фон Фриша. Одна перевранная буква в донесении агента Гейдриха привела к тому, что одно лицо фигурировало вместо другого. Но Гейдрих уже не мог отступить: это могло не только подорвать его престиж, но и привести к его падению.

Канарис собрал важные улики против Гейдриха, но дело кончилось компромиссом; хотя фон Фритч был смещен, его «честь была восстановлена». Подобными компромиссами кончались и другие столкновения между Гейдрихом и Канарисом. Это давало многим основание подозревать, что оба знали друг о друге что-то такое, что позволяло им держать друг друга в руках. Гейдрих, который в иных случаях обычно грубо обрушивался на своих противников, не позволял себе этого по отношению к Канарису: может быть, Канарис что-нибудь знал об отдаленных еврейских предках, которых приписывали Гейдриху, или знал характер того преступления, из-за которого Гейдриха отчислили из флота? И не подозревал ли Гейдрих о связи Канариса с британской секретной службой?

Ясно одно: они вели друг против друга длительную, скрытую борьбу, и в этой борьбе медленно, но верно одерживал верх Гейдрих, более молодой и настойчивый, располагавший обширным, имеющим поддержку Гитлера аппаратом. Но их борьбу нельзя понимать только как личное соперничество и личную ненависть, хотя и они играли тут свою роль. Эта борьба была связана с закулисным соперничеством в нацистской верхушке, и прежде всего с попытками Гиммлера добиться абсолютного господства СС во внутренних делах Германии. Гейдрих поддерживал эти стремления и старался подчинить абвер Главному управлению имперской безопасности, что и произошло в конце концов в 1943 г., через год после смерти Гейдриха. И хотя это уже не могло укрепить позиций Гейдриха, зато укрепило позиции СС.

Гейдрих был одним из главных виновников вынужденного отступления Канариса на второй план и его дальнейшего падения. Интриги шефа службы безопасности беспокоили Канариса, он постоянно должен был быть начеку, постоянно должен быть готовым отражать атаки соперника. Иногда он впадал в меланхолию, испытывал чувство тревоги. Вальтер Шелленберг приводит в своих воспоминаниях слова Канариса, сказанные им в период наивысшего напряжения. Он доверил Шелленбергу свои опасения в связи с растущей агрессивностью Гейдриха и пожаловался:

«Шелленберг, всегда помните о доброте животных. Видите, как тактичен мой пес, и он никогда меня не предаст. Не могу этого сказать ни об одном другом живом существе».

У Канариса, разумеется, были причины опасаться Гейдриха и пессимистически расценивать результат их многолетних столкновений. Приведем только два примера из времен войны.

Первый касается разглашения точного срока — дня и часа — начала наступления немецких армий на европейские страны в 1940 г. Гитлеровский радиоперехват и служба связи получили два телеграфных донесения, в которых бельгийский посол в Ватикане сообщал своему правительству точные данные о начале наступления за 36 часов до того, как грохот орудий оповестил об этом весь мир. Гитлер был в бешенстве и требовал найти виновного. В затянувшемся следствии по этому делу кроме сотрудников Гейдриха участвовал также и аппарат Канариса. Случай был сложный, следы вели к нескольким должностным лицам из окружения Канариса. Но все, на кого падало подозрение, еще до следствия были отправлены Канарисом за границу, смещены или переведены на другую работу. Таким образом, следы, и без того совсем неясные, оказались еще более запутанными, так что практически установить что-либо было невозможно.

Другой случай еще более показателен. Гитлеровская противовоздушная оборона начала осенью 1941 г. использовать для обнаружения воздушных целей недавно изобретенные радиолокационные приборы. Одна из основных баз была расположена на французском побережье близ Гавра. В ночь на 27 февраля 1942 г. соединения британской морской пехоты неожиданно напали на объект, уничтожили гарнизон, захватили важные детали и сфотографировали те, которые нельзя было увезти. Расследование обнаружило серьезные недостатки не только чисто военной охраны этого важнейшего объекта, но и обеспечения его органами безопасности. А это входило в обязанность ведомства Канариса. И снова создавалось впечатление, что Канарис ловко покрывает виновных, оказавшихся вне досягаемости для гейдриховского аппарата.

Все это привело к тому, что Гейдрих завел в своей самой секретной картотеке дело под названием «Канарис». Подозрения шефа службы безопасности пали на адмирала, и он начал собирать материал для разоблачения начальника абвера. Шелленберг, наиболее осведомленное третье лицо, замечает, что если бы не смерть Гейдриха, то Канарис должен был бы сойти со сцены или пасть еще в 1942 г. Когда после войны выплыли наружу связи Канариса с разведками западных держав, сразу же встал вопрос, а не должен ли был Гейдрих погибнуть, для того чтобы уцелел Канарис? Быть может, ценой убийства Гейдриха разведки союзников сохранили жизнь своему наиболее ценному осведомителю?

К сожалению, для утвердительного ответа на этот вопрос нам пока недостает неопровержимых документов. Но все упомянутые обстоятельства заставляют каждого, кто серьезно этим интересуется, задуматься над поставленным нами вопросом.

Конечно, было бы ошибочно изображать Канариса обычным агентом британской или какой-нибудь иной разведки, который ходит на условленные встречи, посылает донесения и выполняет приказы. При таком поведении он, вероятно, не удержался бы на своем посту даже года. Этим он не занимался. Это был человек, который «играл краплеными картами» — так на жаргоне разведчиков называют того, кто работает одновременно на две страны. Карл Бартц в своей книге «Трагедия немецкой контрразведки» писал:

«Политику Канариса лучше всего постиг один человек из его окружения, который определил ее так: сидеть сразу на всех стульях. Он хотел быть со всеми в хороших отношениях и поэтому танцевал на всех свадьбах. Он хотел из всего извлекать пользу для самого себя...»

Эта характеристика, может быть, верно передает внешние проявления, но упускает из виду причины. Канарис действительно чрезвычайно много сделал для немецкого милитаризма также и тогда, когда осуществление захватнических целей милитаризма взял на себя фашизм во главе с Гитлером. Долгое время — с начала первой мировой войны, — работая в разведке генерального штаба, Канарис приложил руку к большинству планов и дел, укреплявших военную мощь вильгельмовской и гитлеровской Германии. Этой политике он служил, отдавал ей все свое вдохновение и ум, все свои немалые способности к интригам и преступным авантюрам. Да и членом нацистской партии он стал раньше, чем Гейдрих. Если Гейдрих был типичным представителем эсэсовских сил, то Канарис был не менее типичным представителем генштабистской военщины. Гитлеру для укрепления его власти и для осуществления агрессивных планов нужны были оба. Оба были незаменимыми столпами нацистского режима.

Все вышесказанное помогает понять характер сотрудничества Канариса с западными разведками. Адмирал сообщал им далеко не все, что знал и что им требовалось. Он давал информацию осторожно, по собственному усмотрению, тогда, когда считал это удобным. Притом его информации в большинстве своем передавались через какое-нибудь другое лицо или целую цепь лиц, ловко используемых адмиралом так, что они и сами не знали, кому, собственно, служат. Только на первый взгляд может показаться, что Канарис сидел на двух стульях. Это не соответствует действительности. Он твердо укрепился на стуле капиталистической классовой солидарности и представлял то направление немецкой политики, которое стремилось к созданию единого западного фронта против Советского Союза, стараясь и Гитлера втянуть в это русло. Канарис и подобные ему деятели долгое время пытались создать этот единый фронт таким образом, чтобы руководящее положение было обеспечено мощному в военном отношении германскому государству. Много лет пытались они осуществить этот план вместе с Гитлером, и лишь в последний год войны те, кто к этому стремился, вынуждены были выступить против него.

Поэтому-то сегодня Канарис — самая притягательная фигура для влиятельных западногерманских кругов, он представляет ту традицию, которая продолжается и сейчас. Поэтому в Западной Германии его так почитают, распространяют различные романтические истории из его деятельности и в сенсационном духе преподносят читателям журналов и кинозрителям. Его изображают чуть ли не передовым бойцом против Гитлера. Ныне западногерманская пропаганда, насаждая «культ Канариса», прославляет мертвого адмирала для того, чтобы возродить его концепцию и найти опору для осуществления нового издания его программы...

Те, что вышли навстречу мчавшейся машине Гейдриха, один с пистолетом, другой с бомбой, теперь уже не могут выйти из своего убежища. Выстрелы в храме оповестили их, что убежище обнаружено.

Каково-то им?

И каково бы им было, если бы они узнали, если бы хоть догадывались, почему должна была взорваться бомба, предназначенная для Гейдриха?!

Они выполнили свою задачу. Наверно, сейчас они даже не думают об этом, наблюдая за каменным люком, ведущим в подземный склеп, и узким отверстием, похожим на средневековую бойницу, через которое к ним доносится грохот, — уже который раз бросаются преследователи в решительное наступление. Патриоты выполнили свой долг и были уверены, что сделали это для родины.

Они защищались до тех пор, пока это было возможно. Не сдались. А когда защищаться уже стало невозможно, они приложили дуло пистолета к виску.

Каково же им было бы, если бы они узнали, если бы они хоть догадались?..

Они не могли этого знать, не могли даже догадаться, но им ясно одно: им пришел конец.

Действие, однако, не останавливается. С их гибелью не завершилось то, что было не только их личной трагедией.

Время взведенных курков.

Кровью залита чешская земля, ужасы нынешнего времени затмевают самые страшные годины нашего прошлого.

Ян Шверма

Август 1942 г.

Время Гейдриха — это время взведенных курков, время бешеных темпов, методической исполнительности, неутолимой жажды злодейств.

Но не будет ли теперь иначе? Ведь сам Гейдрих с глубокой раной в спине лежит в хирургическом отделении больницы на Буловке, откуда вмиг были выдворены либо выставлены в коридоры других отделений ее пациенты. Он лежит погруженный в наркотический сон, оберегаемый вооруженными до зубов телохранителями, которые расселись на белоснежных постелях тех, кто лечил здесь свои сломанные ноги. Его часы и дни стремительно несутся к зыбкой границе сознания и беспамятства.

Гиммлер получил известие о покушении, когда он находился на пути из Берлина в «главную ставку фюрера». Рейхсфюрер предпочитает совершать такие путешествия не в автомашине и избегает воздушных средств сообщения. Боится? Вероятно. Ведь именно в то время, когда он находится на борту самолета, может случиться что-нибудь такое, о чем он не знает и что нельзя предотвратить.

Итак, колеса личного поезда «Генрих» выстукивают привычный ритм. Тряска, конечно, не достигает ни спальни, ни рабочего кабинета, соединенного телефонной, телеграфной, радио- и телетайпной связью со всеми важными правительственными центрами обширной империи; даже находясь в пути, Гиммлер всегда осведомлен обо всем, что происходит.

Он расхаживает по кабинету в своей излюбленной позе — заложив за спину руки. Клавиши телетайпного аппарата отстукивают привычный ритм. Адресат — группенфюрер СС Франк, Прага. Адъютант ставит шифр, который сразу открывает депеше «зеленую улицу».

«Молния — SDZ Heinrich (то есть личный поезд «Генрих». — Прим. авт.) № 5746 — 27.5.42 — 21.05».

Дата 27.5.42 — это дата покушения на Гейдриха.

«Sofort vorlegen Geheim», — приказывает человек, заложивший руки за спину, и он уверен, что депеша будет «передана немедленно»; в 21.10 это так и произошло, как свидетельствует отметка телетайпной станции Прага-Град. Но останется ли ее содержание «Geheim» — «секретным»?

«1. С опубликованием согласен.

2. В счет определенных ранее 10000 заложников в первую очередь арестовать оппозиционно настроенную чешскую интеллигенцию.

3. Из числа этой чешской интеллигенции — главных наших противников — расстрелять уже сегодня ночью 100 самых выдающихся.

Вызову вас еще ночью».

Первое, второе, третье — педантичный учитель Гиммлер заботится о порядке.

На следующий день диктор пражского радио читает бесцветным голосом:

«Решением военно-полевого суда в Праге от 28 мая 1942 г. приговорены к расстрелу:

1. Вацлав Стеглик, родился 14 октября 1897 г. в Каменном Уезде.

2. Ружена Стегликова, урожденная Новакова, родилась 19 апреля 1898 г. в Рокицанах.

3. Вацлав Стеглик, родился 28 октября 1915 г. в Каменном Уезде.

4. Франтишек Стеглик, родился 11 августа 1925 г. в Рокицанах.

5. Франтишек Маречка, родился 2 декабря 1911 г. в Кригерн (Крыры).

6. Йозефина Маречкова, урожденная Стегликова, родилась 10 января 1914 г. в Каменном Уезде, проживавшая в Рокицанах.

Осужденные сознательно предоставили убежище лицам, не зарегистрированным в полиции, которые были причастны к враждебным империи действиям. Приговор приведен в исполнение сегодня. Имущество осужденных конфисковано».

Опять первое, второе, третье... Обойма заполнена, спусковой крючок вздрагивает. Кто увидит конец этого зловещего арифметического ряда? Он начинается всегда со слова «первое»...

«По решению военно-полевого суда в Праге от 1 июня 1942 г. приговорены к расстрелу:

1. Ванчура Владислав, врач и писатель, родился 23 июня 1891 г., проживающий в Праге-Збраславе...»

Если бы только один «Ванчура Владислав, врач и писатель» — крупнейший чешский прозаик, чей великолепный талант уводил читателя и в далекое прошлое и в далекое будущее, должен был стать кровавой данью, то и эта дань была бы чудовищно несоразмерной.

Но это не все, далеко не все. Военный аэродром в Кбелях — в постоянной готовности: здесь принимаются специальные самолеты из Берлина.

«Если застрелите одного, тут же придет другой, еще хуже», — сказал Гитлер. Этому другому не нужно было прилетать из Берлина. Он был здесь, в Праге. Начальник шутцполиции, обергруппенфюрер СС и генерал-полковник полиции Курт Далюге, доныне никоим образом не протектор, а только «уполномоченный по управлению делами протектората». Тут ему жмут руку другие деятели гейдриховской службы РСХА, командированные в Прагу Гиммлером. Шеф IV управления (гестапо) группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Генрих Мюллер. Шеф V управления (уголовная полиция) группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Артур Небе. На несколько дней был вызван из Голландии, где он выполнял особое задание, и заместитель начальника VI управления (иностранная осведомительная служба) оберштурмбанфюрер СС Шелленберг. А во главе был поставлен обергруппенфюрер СС д-р Эрнст Кальтенбруннер, будущий преемник Гейдриха на посту шефа РСХА.

Многие из них побывали в Праге десять дней назад на совещании руководителей службы безопасности, созванном Гейдрихом. И вот они снова здесь для ведения следствия в связи с покушением на инициатора и председателя совещания, их непосредственного начальника. На этот раз они впервые работают без его указаний, без его участия в таком необыкновенно сложном и важном деле. Поэтому ночью 30 мая на пражских улицах появляются танки: они обеспечивают безопасность Генриха Гиммлера — учителя и шефа всех поименованных шефов, который взял в свои руки управление РСХА и прибыл сюда, чтобы ознакомиться с положением и дать указания.

Какие плоды могла принести деятельность столь всесильных и зловещих личностей?

В первую же ночь после покушения и объявления чрезвычайного положения Прага испытала на себе то, что в Германии давно уже знали под названием «Ночь длинных ножей» или «Мрак и туман». И опять один из трагических парадоксов: «законное» основание для этого создает приказ Гейдриха, первый его декрет по прибытии в Прагу для выполнения своих функций. Он использовал тогда свой первый декрет для проведения ряда смертных казней и других жестоких репрессивных мер. Мог ли он предчувствовать тогда, что второй раз декрет этот будет применен после покушения на него самого?

В полицейских документах эта акция названа более прозаично — Grossfandung (большая облава). В ней участвовало 4500 сотрудников всех видов службы безопасности, не говоря уже о протекторатной полиции, усиленной тремя батальонами вермахта (2400 офицеров и рядовых). Город был наглухо блокирован, все подступы к Праге охранялись самым тщательным образом. Всю ночь вооруженные отряды топали по неосвещенным, обезлюдевшим улицам — введенное в городе чрезвычайное положение запрещало выходить из дому между 21 часом вечера и б часами утра. Они обыскивали подряд все дома, квартиры, подвалы, чердаки, склады и другие возможные укрытия.

«Мы преследовали также политические и демонстративные цели», — пишет в своем рапорте шеф пражского гестапо д-р Гешке, потому что последовавшее затем тщательное подведение итогов «большой облавы» должно было лишь скрыть тот факт, что общий результат ее равняется нулю.

«Были задержаны 541 человек из числа тех, кто противозаконно находился на улице, у некоторых были не в порядке пропуска. Они были препровождены в комиссариаты, занятые сотрудниками службы безопасности и полиции безопасности (потому что те, кто принадлежит к элите, должны, как известно, наблюдать за всеми, даже за собственными полицейскими). 430 человек после проверки личности каждого были отпущены. Пражскому гестапо было передано 111 человек»...

Если бы только Гешке знал, кто в ту ночь попал к ним в руки, правда смертельно раненный, он, наверное, бросил бы заниматься нудным подсчетом задержанных. И, конечно, посвятил бы все свое донесение только ему, три года тщетно выслеживаемому руководящему работнику подпольного Центрального Комитета Компартии Чехословакии, одному из выдающихся и самых блестящих деятелей нашего национального Сопротивления. Впрочем, так Гешке и сделал, но спустя две недели, когда специалисты из антикоммунистического отдела опознали в случайно попавшем к ним человеке, боровшемся со смертью, Яна Зику.

О подробностях его трагической гибели рассказал в своей превосходной книге «Три судебных процесса Яна Зики» Густав Бареш. Он пишет, что Зика узнал о покушении лишь через полтора часа после того, как оно совершилось. Он направлялся на конспиративное совещание, когда связной принес ему это неожиданное известие.

«Этого не должно было случиться — так реагировал на сообщение Зика. — Этим ничего не достигнешь. Теперь мы можем ожидать только ухудшения условий для нашей деятельности».

Вот последние его слова по поводу складывавшейся обстановки, прогноз, который вскоре подтвердился на нем самом.

В ту ночь, о которой Гешке пишет свое донесение, эсэсовцы окружили также и дом № 6 по улице на Малованке в Бржевнове и обшарили все — от подвала до чердака. Они не обнаружили ничего подозрительного и не предполагали, кто может скрываться в этом доме. Обыскивали его точно так же, как и большинство пражских домов в ту ночь. Когда же эсэсовцы ворвались в кондитерскую, расположенную на первом этаже, они заметили через окно неизвестного, который корчился на бетонной дорожке во дворе и тщетно старался дотянуться до лежавшего поодаль револьвера.

Карательная команда шутцполиции выстроена. Звучат слова приговора: «За одобрение покушения на имперского протектора Гейдриха приговорены к расстрелу...»

Кто это? И откуда он взялся?

Только позднее выяснилось, что Зика в ту ночь спал в квартире Прейслера — в одном из своих самых надежных убежищ. Едва началась облава, Зика попытался скрыться. Единственный путь к спасению — спуститься по веревке из окна третьего этажа во двор, откуда, вероятно, можно было бы ускользнуть. Но веревка предательски оборвалась, и перед растерявшимся эсэсовцем возникла фигура распростертого на земле человека. Зика тяжело повредил позвоночник. От нестерпимой боли он то терял сознание, то снова приходил в себя.

Целых две недели находился Ян Зика в руках гестаповцев, и даже во время жестоких допросов они не дознались, что у них в руках именно он — Ян Зика. Когда же узнали, об этом писал донесение не только д-р Гешке, но и Франк, и Далюге, и даже сам Гиммлер, и документ этот был озаглавлен «Донесение государственной полиции о важных событиях». Ничего нового о нелегальной коммунистической организации в документах этих, конечно, нет. Зика, измученный ранением и «методами» следствия, умер во время допроса, так и не сказав ни слова своим врагам.

Смерть его — выдающегося организатора и отважного борца, «героя без прикрас и пафоса», как называет Зику Густав Бареш, — была тяжелой утратой. Удар, нанесенный вслепую, попал в самое сердце активнейшей коммунистической части Сопротивления. То, чего тщетно добивались на протяжении нескольких лет нацистские полицейские ищейки, в последние месяцы руководимые шефом всей гитлеровской службы безопасности Рейнгардом Гейдрихом, произошло в результате событий, вызванных покушением на того же Гейдриха. Гибель Яна Зики стала как бы трагическим предвестием очередных ударов, обрушившихся после покушения на движение Сопротивления и погубивших его самую боевую часть, руководимую коммунистической партией.

...Артур Небе, многолетний эксперт Гейдриха по уголовным делам, иронически взирал на такую шумную крупномасштабную полицейскую акцию, какой была ночная «большая облава» в Праге. Он снискал себе славу специалиста в криминалистике и представлял в цепи полицейских звеньев ту силу, которая в жестокость и террор привносит тонкий и продуманный детективный подход.

Небе потребовал доложить ему о следах, оставленных террористами на месте происшествия. Уже с первого взгляда ему стало ясно, что они оставили столько отлично читаемых примет, что просто не должно было возникнуть никаких трудностей для их обнаружения и задержания.

Один из покушавшихся оставил там светло-бежевый плащ со светлыми пуговицами. У обоих террористов были темно-коричневые портфели, попавшие в руки следователей. Содержание одного из них — запасная бомба — тотчас же отправляется в берлинский уголовно-технический институт. Оттуда в скором времени возвращается с вполне определенным заключением: специалистам подобная бомба уже знакома. Капсюль-детонатор того вида, которым снабжена бомба, использовался британскими «командос» в Северной Африке весной прошлого года против бронированных автомобилей. Кроме того, специалисты имеют в своем распоряжении огромное множество военных материалов, которые сбрасывают британские летчики своим агентам: среди них встречаются те же детали, из которых может быть собрана именно такая бомба, какая была обнаружена на месте покушения. То же самое относится и к обнаруженным на месте происшествия английскому автоматическому пистолету «Стен-ган» и патронам марки «Кинох».

А эти данные дополняются бюллетенями уголовной полиции: в одном из портфелей была найдена поношенная кепка бежевого цвета из верблюжьей шерсти с фирменной сине-желтой этикеткой универсального магазина «Белый лебедь».

Скрывшийся преступник оставил неподалеку от места покушения дамский велосипед марки «Мото-вело Й. Крчмар, Теплице-Шанов», заводской номер 40363.

Для того чтобы следствие рано или поздно могло обнаружить кого-либо из прежних владельцев этих вещей, вовсе не обязателен Небе — светило криминалистики. Для этого вполне достаточно приличного детектива. Ведь с одним известным звеном цепи не так уж трудно дойти и до последнего — до личности террористов.

Однако компетентное, со знанием дела следствие — вещь трудоемкая. Вопрос престижа следователя — поскорее его закончить. Поэтому Небе не доверяет следствия пражским сотрудникам и вызывает из Берлина 95 опытных криминалистов и пускает их по следу. Вскоре в его распоряжении уже имеются и результаты криминально-технических исследований, и квалифицированный анализ этих результатов специалистами, о чем он пишет в своем рапорте о ходе расследования:

«Криминально-техническое исследование предметов, обнаруженных на месте покушения, которое было проведено с помощью всех научных средств, дало чрезвычайно ценные результаты, которые могут подкрепить итоги тонкой криминалистической работы и таким образом способствовать в определенной мере объяснению покушения».

Конечно, они могли подкрепить, но действительно ли они способствовали? Хотя бы в определенной мере?

Кто действительно способствовал, и в более чем определенной мере, тот даже не знал и никогда не видел ни одного из детективов, ни одного из экспертов. Он находится в совершенно другом месте и делает нечто совершенно иное. Парашют, на котором этот человек опустился на чешскую землю, он закопал в лесу, вблизи Телчи.

Однако, несмотря на то что все 95 высокоопытных сотрудников уголовного розыска располагали довольно точными описаниями «преступников», и для них вовсе не было невозможным сопоставить все обстоятельства дела, воспроизвести точную картину происшествия, а также направление и средства, с помощью которых скрылись участники покушения (данные об этом также содержатся в криминальном бюллетене), все дальнейшие следы злоумышленников исчезли в неизвестности либо вели в ложном направлении.

Одновременно преследователи приступили к мероприятиям, которые безусловно нельзя назвать «тонкой криминалистической работой», а скорее даже наоборот, поскольку она была столь шумной и заявила о себе чудовищными полицейскими акциями невиданного размаха. Их острие было направлено отнюдь не только против участников покушения: необходимо ковать железо, пока оно горячо, необходимо — в соответствии с общими планами оккупантов — действовать решительно, действовать решительно против всех:

«Лица, проживающие на территории протектората и не зарегистрировавшиеся по месту жительства, и все те, кто достиг 15-летнего возраста, должны немедленно зарегистрироваться в полицейском управлении. Крайний срок для регистрации — пятница 29 мая 1942 г., до 24 часов ночи. Регистрационное бюро работает ежедневно от 7 до 24 часов. Тот, кто проживает в протекторате и до субботы 30 мая 1942 г. не зарегистрируется, будет расстрелян. Равным образом после субботы 30 мая 1942 г. будут расстреляны лица, скрывающие у себя незарегистрированных. От обязательной регистрации освобождаются лишь германские подданные.

Уполномоченный по управлению делами протектората Далюге, обергруппенфюрер СС и генерал-полковник полиции».

Наряду с угрозой была брошена и приманка. «К. Г. Франк» — стоит подпись под объявлением, в котором сообщается о вознаграждении в сумме 10 миллионов крон тому из граждан, «кто представит фактические данные, которые будут способствовать поимке преступников». В скором времени засуетилось и «правительство» протектората, добавив и от себя (как и сообщил Франк при своем посещении Гитлера) 10 миллионов крон. Теперь уже сумма вознаграждения составляла 20 миллионов крон! Никогда еще не назначалось такое огромное вознаграждение — и не за кропотливый, а возможно, и опасный розыск, а за простое, одно-единственное сообщение, возможно, за одно лишь движение руки, поднимающей телефонную трубку, и за несколько произнесенных фраз.

Декрет следует за декретом. На улицах появляются все новые и новые объявления. В одном из них содержится сравнительно точное описание того, как происходило покушение. Далее следует описание преступников и предметов, обнаруженных на месте, разумеется, за исключением бомбы и автоматического пистолета, так как это могло бы послужить скорее как инструктаж. Затем в объявлении продолжаются заклинания и угрозы:

«Преступники безусловно ждали в течение долгого времени на месте покушения, возможно даже несколько часов. В соответствии с назначенным вознаграждением в сумме 10.000.000 крон за представление населением сведений, которые приведут к поимке преступников, сумма эта будет полностью выплачена тому, кто ответит на предлагаемые вопросы:

1. Кто может сообщить данные о преступниках?

2. Кто наблюдал за преступниками на месте покушения?

3. Кому принадлежат вышеописанные вещи, и особенно у кого недостает вышеуказанных дамского велосипеда, плаща, кепки и портфелей?

Вышеуказанные вещи выставлены для обозрения с сегодняшнего дня с 9 часов утра в витрине обувного магазина Бати, Вацлавская площадь, 6.

Тот, кто мог бы представить полиции требуемые сведения, но не сделал этого добровольно, будет расстрелян вместе со своей семьей в соответствии с приказом имперского протектора Чехии и Моравии об установлении чрезвычайного положения с 27 мая 1942 г. Всем лицам гарантируется, что их сведения по желанию будут считаться строго секретными...»

«10.000.000 крон тому, кто укажет владельцев этих вещей». Витрина в магазине Бати на Вацлавской площади в Праге. 27 мая 1942 г.

Впрочем, «вышеописанные вещи» выставлены не только в витрине у Бати на Вацлавской площади (где их могут осмотреть и те двое, также «вышеописанные», которые оставили эти вещи на смертельном повороте). Снимки этих вещей, помещенные в специальных полицейских бюллетенях под названием «особые издания», летят во все бесчисленные звенья службы безопасности Третьей империи. Создан даже специальный фильм, который должен демонстрироваться перед началом каждого сеанса в каждом кинотеатре протектората. Фильм изготовлен наспех, конечно, немой — какое звуковое сопровождение могло бы подойти к такого рода произведению киноискусства? Его ставили полицейские режиссеры, а главными действующими лицами являются кепка, два портфеля, плащ и дамский велосипед.

Перед экраном выступает из полумрака отнюдь не скрипач, который во время демонстрации немых фильмов обычно сопровождал их игрой, а безыменный полицейский персонаж. Комментатор в натуральном виде. В руке у него указка, и он обращает внимание зрителей: обод переднего колеса с правой стороны слегка погнут от удара. В заднем колесе недостает спицы. Портфель по краям неаккуратно починен черной ниткой. А в заключение этого странного представления он ставит три уже знакомых вопроса:

1. Кто может сообщить данные о преступниках?

2. Кто наблюдал за преступниками на месте покушения?

3. Кому принадлежат вышеописанные вещи или же у кого недостает вышеописанных дамского велосипеда, плаща, кепки и портфелей?

Снова: первое, второе, третье... — гиммлеровское педантичное правило проникло во все поры аппарата службы безопасности третьего рейха — сверху донизу.

О том, кто принимает на свой счет эти вопросы, преследователи до сих пор ничего не знают. Их воззвание обращено в неизвестность, они не могут предположить, что будут услышаны именно тем, кто до сих пор назывался парашютистом. Парашют, с помощью которого он опустился на чешскую землю, закопан в лесу, близ Телчи.

Но и на этом дело не кончается. Преследователи принимают меры, каких еще не знала история криминалистики. Протекторатные типографии (несмотря на недостаток бумаги в условиях войны) выпускают в невероятном количестве бланки. Совершенно особые, необычные. Их текст гласит:

«ЗАЯВЛЕНИЕ

Я (данные о личности) заявляю:

1. Что мне были предъявлены снимки предметов...

2. Что мне эти предметы знакомы и что, по моим сведениям — по моему мнению, они принадлежали (кому) — использовались (кем)...

3. Что о них мог бы, по моему мнению, дать сведения...

Я предупрежден о самых строгих санкциях в случае сокрытия либо представления мною неправильных сведений.

Подпись».

В качестве приложения типографии, несмотря на недостаток высококачественной меловой бумаги, выпускают в огромном количестве снимки «вышеописанных вещей». Черная работа — обходить со снимками чешские дома и предлагать для подписи заявления — приходится на долю так называемой протекторатной жандармерии. Кроме того, жандармам приказано во время посещений квартир и домов следить также за всеми взрослыми, а это означает:

— Выяснять, не совпадает ли их внешнее описание с описанием преступников.

— Не ранены ли они в лицо.

— Не кажется ли подозрительным их поведение...

Следующая мера, из ряда вон выходящая, ограничивалась только «первым»: со снимками «с целью заполнения заявления» жандармы должны были обходить не только чешские, но и немецкие дома, и даже членов германских вооруженных отрядов, причем инструкции требовали от них «формы учтивой, но мужественной».

Между тем специалисты из криминально-технического института установили, что плащ подвергался химической чистке и это произошло в период между 1 октября 1941 г. и 1 мая 1942 г. Это послужило сигналом к тому, что полицейские органы немедленно устроили обыск всех химчисток, составили списки всех людей, отдававших в ту пору в чистку плащ, и проверили, имеется ли оный у них в наличии. Если его нет — тогда внимание! Где он? Те, кто случайно плащ выбросил, сжег либо сдал во время сбора одежды, оказался под следствием. Многие владельцы плащей были брошены за решетку; возникло множество следов, которые были тщательно прослежены, изучены, потому что даже такая обычная вещь, как иметь непромокаемый плащ, иногда может превратиться в несчастье.

Само собой разумеется, что для осуществления столь разросшейся операции сотни отборных криминалистов, которых вызвал из Берлина группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Артур Небе, шеф V управления (уголовная полиция), было совершенно недостаточно. Само собой разумеется, что не хватало специалистов выколачивать из заключенных и арестованных какое бы то ни было признание, о чем в Праге заботился группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Генрих Мюллер, шеф IV управления (гестапо). Разумеется, необходимы были мощные полицейские силы, которые были бы в состоянии справиться с этим столь широко задуманным мероприятием. Это выполнил обергруппенфюрер СС и генерал-полковник полиции Курт Далюге, шеф шутцполиции, также подчиненной гейдриховскому центру РСХА. Новый деятель на посту протектора тотчас же вызвал в Чехию и Моравию, и без того уже пронизанную разветвленным аппаратом службы безопасности, еще 60 тысяч человек из охранной полиции (шупо).

Все то, что пережила после покушения Прага, все, что в самой Германии знали под названием «Ночь длинных ножей» или «Мрак и туман», теперь переживала вся Чехия и Моравия. Далюге усердствовал.

«Приказываю вести поиск согласно директивам о всеобщем розыске. Произвести обыск гостиниц, меблированных комнат, ночлежных домов, ресторанов, кафе, баров, всех заброшенных строений, приютов и хат, дворов, кирпичных заводов, песчаных карьеров и других мест наружных работ, где имеются будки и другие убежища для строителей и рабочих. Проверять все едущие транспортные средства, автобусы, трамваи, деревенские подводы, на реках — все сточные трубы, плоты, лодки, места развлечений. Затем произвести обыск на всех вокзалах, на остановках и автобусных станциях, на лодочных пристанях и на территории, к ним примыкающей. В провинции особое внимание уделять передвижению приезжих и их регистрации. Включить в розыск все свободные силы своего района, а для наблюдения привлекать старост общин и заслуживающих доверия лиц. (И бретшнейдерам[13] он прибавляет задач, по крайней мере по слежке. — Авт.) Ищите припрятанное оружие и взрывчатку, проверяйте списки всех работающих в карьерах и запасы взрывчатых материалов. Розыск будет вестись до особого распоряжения, днем и ночью».

Цитируем эти сыскные предписания по записи, произведенной дежурным на жандармском пункте в Младе Болеславе. Запись хранится в архиве Министерства внутренних дел со всеми дополнениями, которые это первое предписание сопровождали.

«Дополнение к предыдущей телефонограмме: один из преступников был, вероятно, ранен в лицо. Организуйте срочное уведомление всех больниц, санаториев, врачей, аптек, фармацевтов и пр., где могла бы быть оказана ему помощь, чтобы тотчас же известили ближайший жандармский пост, если к ним явится за медицинской помощью подозрительный человек...

Передал вахмистр Гонс. Принял старший вахмистр Бицан».

И следующее дополнение, которое содержит описание преступника, продолжает:

«Преступник имеет огнестрельное оружие и использует его беспощадно. Все жилища для рабочих-иностранцев надлежит тотчас же проверить... Преступникам необходимо воспрепятствовать всеми средствами переход границ.

6 час. 20 минут, принял ст. вахмистр Бицан».

(На записи, хранящейся в архиве, на нижнем ее краю, приписано карандашом: «Франта, все равно с...ть нам на это, — лучше встретимся в С. и выпьем. Тонда».)

Из военного дневника начальника нацистской полицейской службы, который также хранится в архиве Министерства внутренних дел, как и из последующих рапортов и донесений, становится очевидным, что в «большой облаве», проводимой в Чехии и Моравии, участвовали вооруженные силы общей численностью 450 тысяч человек. Согласно имеющимся данным, было проверено 4750 тысяч жителей, прочесаны 60 лесных районов. Вряд ли можно найти хотя бы примерное сравнение для столь грандиозной полицейской операции не только в чешской, но и в мировой истории.

И тем не менее в отчетах следственной комиссии, которая оценивала ход розысков, мы читаем:

«Были привлечены все возможные и доступные вспомогательные средства... но это не дало нам никаких новых точек опоры. Сравнительно широкий круг людей из чешского населения, который, как это позднее выяснилось, мог бы дать показания относительно предметов, обнаруженных на месте покушения, хранил молчание».

Перо явно выкручивалось, когда нужно было объяснить неудачи. Не правда ли: ведь даже самые знаменитые специалисты-криминалисты, самые жестокие следователи и многочисленнейшие преследователи могут оказаться беспомощными — пусть даже существуют самоочевидные следы, — если они не имеют правдивых показаний простых людей. Огромный детективный аппарат и все «вспомогательные средства» работали на холостом ходу.

Документы о «большой облаве» свидетельствуют, что было задержано 13119 человек. В первые же июньские дни за так называемое «одобрение покушения» расстрелян 231 человек, за сокрытие оружия — 42, за связи с заграницей и «укрывательство врагов империи» — 343, за несообщение места жительства — 77. Эти цифры в дальнейшем значительно возросли. Однако и они не были полными, так как одни донесения не дошли, другие не сохранились, а иные и вообще не были написаны. В условиях военного времени любой вооруженный оккупант мог убить любого штатского, вызывал ли последний подозрение или нет. Чрезвычайное положение — удобное оправдание для произвола, если рассмотрение мнимых провинностей зависит исключительно от того, кто стреляет.

Группенфюрер СС Франк позднее отразил эту мысль в приказе:

«Предписываю в служебное и неслужебное время обязательно и немедленно применять огнестрельное оружие при малейшем подозрении на оскорбительное отношение со стороны чеха либо при малейшем сопротивлении при аресте. Лучше десять чехов мертвых, чем один оскорбленный или раненый немец!»

Время Гейдриха — это время заряженных пистолетов, чья боевая пружина подрагивает от напряжения, хотя сам Гейдрих может лишь бессильно лежать, ожидая прихода смерти. Потому что для этого вовсе не должен напрягаться его палец, который еще лежит на спусковом крючке; пружину пистолета приводят в движение другие, не менее квалифицированные, не менее исполнительные и не менее одержимые жаждой злодеяний, им все равно, в кого попадет пуля.

Попадает она все же не в тех, кто встречается в С. за выпивкой, и не в тех, у которых все в ажуре, потому что они с педантичной добросовестностью выполняют все требования оккупантов. Пуля попадает прежде всего в того, кто восстает против оккупационных порядков и борется с ними. В того, кого ночные облавы вынуждают покинуть конспиративную квартиру. Ян Зика был не единственной жертвой, его предвидение о том, что после покушения условия для нелегальной деятельности ухудшатся еще более, подтвердились не только на нем одном. Борцы-подпольщики должны были в ту пору скрываться, большей частью за городом, так как знали, что смерть угрожает каждой семье, которая предоставит им кров. Но и за городом они должны были постоянно убегать от патрулей с полицейскими собаками и прожекторами.

Коммунистическая организация также понесла в ту пору большие потери, погибло много прекрасных людей. Во время проверки в трамвае столкнулся лицом к лицу с врагом товарищ Ян Покорный, который был введен в подпольный Центральный Комитет КП Чехословакии после ареста Юлиуса Фучика. Он выскочил на полном ходу из вагона и пытался скрыться, но был ранен и арестован. В поле у Панкрацкого кладбища преследователи схватили еще одного члена Центрального Комитета — товарища Цирила Шумберу, который обеспечивал нелегальное издание «Руде право». Гестаповцы, которые его выследили, проникли и в тайную партийную типографию в Либни. Двум товарищам — печатникам едва удалось скрыться: они спрятались под стружками. Жертвой облав стал также и другой член ЦК — товарищ Ян Черны.

Ценой неимоверных усилий удалось избежать смерти лишь немногим. Не имея ни минуты покоя, им приходилось перебегать с места на место. Все связи были нарушены. Не раз вынужденные покинуть убежища, они жили в условиях, которые сегодня просто трудно себе представить. Некоторые из них, как, например, товарищ Молак, скрывались довольно долгое время в сточных каналах. Товарищ Аксамит провел несколько дней в норе под курятником. Другие голодающие изгнанники, которые не знали дня, часа и даже минуты покоя, укрывались в Крчском лесу, спали в машинах, на которых вывозят золу.

Эти люди начали восстанавливать разгромленный подпольный Центральный Комитет КПЧ и взялись за руководство антифашистской боевой деятельностью коммунистической организации.

...Борьба была суровой, жестокой. Оккупанты, напуганные покушением на Гейдриха, не останавливались ни перед чем, чтобы доказать, что здесь они хозяева и будут осуществлять свои планы в отношении Чехии и Моравии. В октябре 1941 г. о них с бесстыдной прямолинейностью говорил новоиспеченный гитлеровский вице-король. Тогда он стоял на трибуне и скупыми жестами отмерял слова:

«...Вам должно быть ясно, что чешско-моравское пространство не может больше оставаться на таком положении, которое позволяло бы чехам утверждать, что это их территория... В германской истории Чехия и Моравия были сердцем империи... Именно отсюда чаще всего вонзали нож в спину империи».

Как известно, оратор пришел сюда для того, чтобы воспрепятствовать этим ударам в спину. Теперь он сам лежит с раной в спине. Разумеется, речь сейчас идет не о нем, но как раз о той территории, которая, по представлениям Берлина, должна быть складом и арсеналом его воюющих армий. Это — «цель временная». А полицейские акции, ведущиеся в небывалом масштабе, представляют лишь частичное выполнение планов относительно этой территории. Они средство для достижения «цели временной» и «цели конечной», которую Гейдрих также изложил присутствовавшим.

Сейчас другие продолжают его деятельность, и именно с того же места, где ее приостановил тот, кто лежит с раной в спине. Гейдрих сразу же по приезде в Прагу осенью 1941 г создал особую комиссию для подавления сопротивления. Теперь деятельность этой особой комиссии обновлена. Она должна расследовать общую политическую ситуацию в Чехии и Моравии, создавшуюся после покушения, а также подготовить и осуществить меры, которые надлежащим образом и решительно подтолкнули бы вперед выполнение планов оккупантов относительно этой территории. Во главе комиссии был поставлен обергруппенфюрер СС д-р Эрнст Кальтенбруннер, в ту пору еще подчиненный Гейдриху, юрист с высшим образованием, приобретший практику на службе в гейдриховской осведомительной агентуре, то есть в той области деятельности, которая с правом имела лишь общий языковой корень: бесправие.

В руках этой комиссии сосредоточивались все рапорты, донесения, наблюдения, анализы положения в стране. Донесения «Зихерхайтсдинст», сообщающие о реакции населения на покушение и отмечающие настроения и мнения различных слоев чешского народа, в общем сходятся на терминах «злорадство» и «удовлетворение».

В ответ на это последовали массовые аресты и ежедневные оглашения смертных приговоров военно-полевым судом: решением военно-полевого суда были приговорены к смертной казни — первый, второй, третий; приговор был сегодня же приведен в исполнение — первый, второй, третий — с той же неумолимой педантичной аккуратностью отмерялись часы — первый, второй, третий...

(Полицейский формуляр с печатными рубриками для заполнения:

Характер задания: проведение расстрела. Дата: 3.VII.1942. Пункт: Прага. Для исполнения доставлено лиц: 40 мужчин, 7 женщин, по списку. Исполнительная команда: 1 + 24. Рабочий взвод: 37. Караульный взвод: 20. Все служащие шутцполиции. Приговор приводился в исполнение по группам из трех человек, первыми — женщины, в 19 часов. По свидетельству врача СС д-ра Массмана, смерть у всех осужденных наступила тотчас.

Поведение осужденных: перед и в ходе исполнения приговора спокойное и решительное. Шестеро мужчин воскликнули на чешском языке: «Да здравствует республика!»

Примечание. Как доложила, возвратившись из крематория З.VII в 6.45, наша охрана, в результате перегрузки не были сожжены в течение ночи четверо расстрелянных за вчерашний день. Поэтому приказано сложить трупы в холодное помещение и сжечь с остальными казненными за сегодняшний день.

Подпись: Марок, капитан шутцполиции.)

1 июня Франк пишет Далюге:

«Смертные приговоры вызвали (главным образом своим большим количеством) огромный страх. Немцы надеются, что применявшиеся до сих пор меры — только начало. Ныне уже недостаточно того, что мы предпринимаем по отношению к чехам до сих пор».

Ныне уже недостаточно? Что же последует далее?

Этого никто не знает, но может себе представить. Это, может быть, вообще простой арифметический пример. Такой, который задает для домашних упражнений в своем выступлении по радио так называемый министр народного просвещения Эмануел Моравец:

«Не знаю, известно ли вам, что произошло недавно во Франции, — там в каком-то городе был убит немецкий унтер-офицер, и убийцу так и не удалось обнаружить. Тогда для устрашения были расстреляны десять французских граждан. О чем же думал преступник, совершивший покушение на самого высокого представителя великой германской империи на чешской земле? Подсчитайте только, что бы ждало чешский народ, если б виновные остались не обнаруженными».

Приговоры военно-полевых судов следуют один за другим.

«Характер задания: проведение расстрела. Дата: 30.5. 1942. Пункт: Прага. Для исполнения доставлено человек...

...Поведение осужденных: приговор военно-полевого суда выслушали мужественно и стоя. Один из мужчин ответил иронически: «Благодарю». Все осужденные отказались дать завязать себе глаза».

«Характер задания: проведение расстрела. Дата: 11.6.1942. Пункт: Пардубице... Поведение осужденных: особенно удивило уверенное и бесстрашное поведение женщин.

Подпись: старший лейтенант Шюнеман».

Немало страстных патриотических призывов слышат те, кто приводит в исполнение эти приговоры:

«Да здравствует Чехословакия!»

«Да здравствует коммунистическая партия!»

«Да здравствует лучшая Германия!»

Несколько недель спустя Франк сообщает в донесении Гитлеру:

«Строгие меры, индивидуальные политические мероприятия, искусственно создаваемая атмосфера и планомерно возрастающее напряжение нервов чешского населения вели к постепенному усилению страха и распространению слухов о готовящемся уничтожении всей нации...»

Именно для этого и существовала особая комиссия, созданная осенью 1941 г. Гейдрихом и активизировавшая свою деятельность после покушения на него, когда ее возглавил Кальтенбруннер. К ней сходились все нити, от нее же исходили основные директивы и указания. Ее заключения сводились к одному: необходимо, помимо всего прочего, прибегать к устрашающим акциям крупного масштаба, что имело бы психологическое воздействие на население.

Что подразумевалось под устрашающими акциями крупного масштаба, это очень скоро узнал не только чешский народ, но и весь мир. Потому что одна такая акция уже тщательно обдумана и запланирована. Она осуществляется в установленное время и в соответствующей режиссуре, с тем чтобы обеспечить психологическое воздействие на население.

Но была ли эта акция такой, какой представляли ее те, кто придумал, спланировал и отрежиссировал ее?

...9 июня 1942 г. в Берлине происходило одно из самых помпезных нацистских сборищ. Однако оно не было связано с какой-либо фронтовой победой. Флаги с паучьими крестами, чей кровавый кумач в зловещей гармонии сочетался с траурным черным цветом, были приспущены. Гитлер лишь промелькнул по столице и снова поспешил под надежный кров бетонного убежища — в свое волчье логово, именуемое в сообщениях телеграфных агентств «главная ставка фюрера».

Горстка иностранных корреспондентов, аккредитованных в Берлине, отнюдь не торопилась к телефонам и телетайпам. Они не вели оживленных кулуарных споров, не высказывали предположений. Они боялись открыть рот. Не приступали корреспонденты и к описанию сегодняшней траурной церемонии, — ведь куда лучше дождаться официального коммюнике, пару слов добавить, пару вычеркнуть, изменить в одном-другом месте стиль — и готово. Их сообщения, как бы они ни были сухи, будут жадно проглочены миллионами читателей, поскольку на сегодняшнем траурном параде выступали три самые большие «Г» нацистской империи: Гитлер, Гиммлер и Гейдрих. Первый — только с кратким вступительным словом (куда ушли времена триумфальных многочасовых речей в Спортпаласе, прерываемых восторженным «хайль!»?), второй — с главной речью, полной пафоса и угрожающих мистических намеков, а третий — молча, как покойник в открытом гробу.

«Смерть наступила в результате нарушения жизнедеятельности важных паренхиматозных органов бактериями или же ядами, которые проникли вместе с осколками бомбы в области плевры, диафрагмы и селезенки...»

Так говорит медицинское заключение.

Но иностранные журналисты, аккредитованные в Берлине, оставались все же журналистами. Куда охотнее потратили бы они усилия, чтобы добыть иную информацию о событиях, предшествовавших медицинскому заключению: кто бросил бомбу в Гейдриха? Кто стоит за спиной покусившихся на жизнь третьего «Г» нацистской империи? Эту смерть нацистское руководство не может скрыть от мира, как оно пытается скрыть правду о своих намерениях в отношении оккупированных стран.

Может быть, журналисты должны передать по телефону слова первого «Г»?

«...Это был один из лучших национал-социалистов, один из убежденнейших поборников германской имперской идеи...»

Или же слова второго «Г»?

«...Он, как творец и основатель нашей службы безопасности и полиции безопасности, будет образцом, вероятно никогда уже недостижимым... Наша святая обязанность — принять на себя его задачу и тем скорее уничтожить врага нашей нации, немилосердно и без малейшего проявления слабости»...

А может, журналисты должны сообщить, что во время траурной церемонии в мозаичном зале имперской канцелярии раздавались звуки увертюры к «Сумеркам богов» Рихарда Вагнера? Читателей в оккупированных странах, разумеется, эти «траурные сумерки» порадуют, и они искренне пожелают приближения сумерков и к оставшимся в живых большим «Г» нацистской империи.

Журналисты и не подозревают, что, пока они размышляют о том, стоит ли вообще что-либо передавать по телефону, по секретной телефонной линии состоялся разговор, в результате которого возникнет совершенно иное сообщение. И оно как молния облетит весь мир. В эти минуты в уютной вилле на Саской улице в Праге-Бубенче шеф пражского отдела «Зихерхайтсдинст» Хорст Бёме сидел у телефона и записывал:

«9.6.1942 в 19.45 группенфюрер СС К. Г. Франк сообщил по телефону из Берлина, что согласно разговору с фюрером в этот же день надлежит провести в населенном пункте Лидице следующие мероприятия:

1. Всех взрослых мужчин расстрелять.

2. Всех женщин отправить в концентрационный лагерь.

3. Детей собрать. Тех, кто еще способен подвергнуться германизации, отправить в рейх и отдать в эсэсовские семьи. Остальные будут определены для иного воспитания

4. Поселок сжечь и сровнять с землей...»

Может, это должно послужить венцом траурной церемонии, жертвой, брошенной к ногам полицейского феномена Рейнгарда Гейдриха?

Никоим образом: это была программа, над осуществлением которой трудились Гейдрих, его предшественники и последователи. Особая комиссия, созданная Гейдрихом и функционирующая теперь под руководством Кальтенбруннера, приступила к устрашающим акциям крупного масштаба. В отчетах о деятельности этой комиссии приводятся примеры таких акций: выселение из территориально малых областей, интернирование населения, казни больших групп заключенных, сравнивание с землей целых населенных пунктов. И с отменной педантичностью, — потому что тут действуют ученики учителя Гиммлера, — устанавливается, что при выборе объекта необходимо обратить внимание на то, чтобы не была нарушена работа транспорта, чтобы объект находился в стороне от главных коммуникаций. Кроме того, необходимо, чтобы населенный пункт находился вблизи промышленных центров и рабочих поселков ради непосредственного воздействия. Акции должны быть проведены молниеносно и без всяких разъяснений, чтобы вызывать в широких кругах неуверенность и тревогу.

Вот она — точная программа, составленная задолго до того, как она получила имя Лидице. Можно смело сказать, что эта программа была бы осуществлена независимо от названия населенного пункта, лишь бы он подходил по указанным признакам.

Причина, по которой таким населенным пунктом оказалась именно Лидице, просто поражает своей незначительностью. 3 июня почта доставила на фабрику Пала акционерного общества в Сланы письмо, адресованное некой Андуле, фабричный номер 210. Фабрикант Пала, регулярно контролировавший корреспонденцию своих служащих, вскрыл письмо и прочитал:

«Дорогая Аничка, прости, что пишу тебе так поздно, но ты, вероятно, меня поймешь. Ведь ты знаешь, что у меня много работы и забот. То, что я хотел сделать, я сделал. В тот роковой день я спал где-то в Чабарне. Я здоров. До свидания. Эту неделю да и потом мы уже не увидимся.

Милан».

Фабриканту письмо показалось подозрительным, и он немедленно сообщил о нем в жандармское отделение. На возражение, что это, вероятно, одно из обычных любовных посланий, он высказал предположение, что автором письма может быть один из покушавшихся на Гейдриха.

С этой минуты машина заработала на полную мощность: немедленно арестовали работницу, чей заводской номер был 210, 19-летнюю Анну Марушакову из Голоус у Сланы. Вскоре, согласно описанию, отыскали и арестовали автора письма, рабочего Пражского металлургического общества Вацлава Ржигу из Врапиц. Ржига, отрекомендовавшийся Марушаковой под именем Милан, был женат. Он хотел сбить с толку несчастную девушку и тем самым покончить с любовными отношениями, поскольку стал опасаться их последствий.

Но дело попало в руки гестапо. Оно хваталось за все, чтобы только зацепиться за какую-нибудь ниточку, связанную с покушением. Гестаповцы не желали вникнуть в суть дела и разобраться, с какой целью женатый Ржига писал девушке под другим именем.

На развалинах Лидице.

Во время изнурительных допросов следователи выяснили, что в разговорах между Ржигой и Марушаковой наряду с десятками других имен несколько раз упоминалось имя Горака из Лидице. Стало известно, что молодой Горак из Лидице в 1939 г. бежал за границу и, вполне вероятно, служил в чехословацкой заграничной армии в Англии, это же можно было предположить и о молодом Стржибрном из Лидице.

А ведь все существовавшие до сих пор выводы следствия сходятся к тому, что участники покушения — чехословацкие парашютисты, направленные сюда из Англии.

Тем более что у кладненского отделения гестапо хранится донесение агента, согласно которому одного из этих двух заграничных солдат встречали будто бы в Лидице. (Бесспорно, это донесение, как и сотни других, ему подобных, было фальшивкой. Оба солдата вернулись на родину лишь после окончания войны.)

Вот все, что послужило предлогом сделать поспешные, столь далеко идущие выводы. Вот все, что послужило поводом к тому, чтобы в заранее подготовленную программу устрашающих акций крупного масштаба вставить имя деревни Лидице и сровнять ее с землей. Это вполне соответствовало точке зрения особой комиссии.

Только вышеприведенные факты и послужили «основанием» для решения Гитлера, переданного Франком в Прагу в виде приказа из четырех пунктов вечером того дня, когда состоялись похороны Гейдриха.

Приказ этот был выполнен с педантичной точностью. В пункте третьем говорилось:

«...Детей собрать. Тех, кто еще способен подвергнуться германизации, отправить в рейх и отдать в эсэсовские семьи. Остальные будут определены для иного воспитания».

И дети действительно были собраны: из 88 человек «расовые специалисты» отобрали семерых, как способных к германизации; остальным, 81 ребенку, в возрасте от одного года до пятнадцати лет, было определено «иное воспитание». Какое же? Этих ребятишек ожидала страшная судьба. Вскоре после уничтожения Лидице детей вывезли в Польшу, а там погрузили в кузова особых грузовых автомобилей, где задушили отработанным газом. Тела этих детей были похоронены в братской могиле вблизи городка Хелмно.

Разумеется, в сообщении ЧТК от 10 июня говорилось о наличии бесспорных доказательств того, что «жители селения Лидице, возле Кладно, оказывали поддержку и помощь группе преступников». Далее официальное сообщение гласило: были «найдены антигосударственные печатные издания, склады оружия и амуниции, нелегальные радиопередатчики и необычно большое количество товаров, изъятых из свободного обращения...»

Однако это не что иное, как примечание режиссера, который старается придать происходящему другой смысл, такой, какой ему необходим. То, что действительно было обнаружено в Лидице при тщательных обысках, без труда унес с собой один человек. Этого человека звали Томпсон. Войдя к своему шефу, начальнику кладненского гестапо Вейсману, он положил перед ним два охотничьих ружья, револьвер, жестянку с дробью и несколько фотографий из семейного альбома Гораковых и Стржибрных. И это было все.

Примечания режиссера, никогда не заботившегося о подлинности фактов, а только о впечатлении от того, что он ставит, мы найдем еще в одном документе из архива бывшего имперского протектора в Праге. Примечания эти вписаны химическим карандашом на полях текста, испещренного вставками и исправлениями.

Первоначальный текст, напечатанный на машинке, — это проект официального сообщения об уничтожении Лидице. Разработал его начальник IV отделения протекторатного управления Вольф, под текстом красным карандашом выведена длинная тощая буква «Ф» (этим значком Франк подписывал большинство бумаг того периода). Проект по приказу Франка был передан по телетайпу в Берлин с просьбой утвердить его, чтобы сообщение могло быть обнародовано еще в тот же день, 10 июня 1942 г.

На этом документе начертано скорописью:

«Майор Бекер сообщил 10.6 в 18 ч. 40 м. следующее решение фюрера». (Майор Бекер — один из адъютантов Гитлера. Чиновник в Праге заботливо записывал, держа в одной руке трубку, в другой — карандаш. — Авт.):

«Сообщение о карательной акции против селения Лидице может быть опубликовано в протекторатной прессе при условии, что фраза, которая сейчас начинается словами «С населением, насчитывающим 483 человека...» будет изменена следующим образом...»

Фраза первоначального проекта звучала так:

«С населением деревни Лидице, насчитывающим 483 человека, 9 июня поступили таким образом: взрослых мужчин расстреляли, женщин отправили в концентрационный лагерь, а детей отдали для надлежащего воспитания».

Теперь фюрер через майора Бекера диктует поправку, важную поправку:

«Ввиду того что жители этой деревни своими действиями и поддержкой убийц обергруппенфюрера СС Гейдриха самым грубым образом нарушили действующие законы, взрослые мужчины расстреляны, женщины отправлены в концентрационные лагеря, а дети переданы для надлежащего воспитания».

К последней фразе, сообщающей о том, что «все строения были стерты с лица земли, а название поселка вычеркнуто», приписано с вопросительным знаком: «Обращены в пепел» (in der Asche ausgemerrt)?

Целой нации был уготован удел Лидице.

...Обычный желтый конверт, врученный 14 июня 1942 г. дежурному жандармского отделения в Бенешове, ничем не отличался от остальной дневной почты, подготовленной на столе для вскрытия. Однако отличие это не бросалось в глаза лишь до того момента, пока заместитель начальника отделения не разорвал конверт и не вытащил из него лист бумаги, исписанный чернилами, и на первый взгляд неумелой рукой.

«Прекратите поиски виновников покушения на Гейдриха, прекратите аресты и казни. Настоящие преступники — это Габчик из Словакии и Ян Кубиш, брат которого содержит трактир на Мораве».

С минуту письмо переходит из рук в руки.

— Какая-то идиотская анонимка, сожгите его, — сказал кто-то из жандармов.

— Э, нет! Ты что, приятель, не знаешь приказа гестапо? Передавать им тотчас же все, и анонимные доносы тоже, если они касаются покушения, — возразил не очень решительно заместитель начальника.

Снова рассмотрели конверт и неподписанное письмо. Только теперь обнаружили странное обстоятельство: на письме стоит штемпель почтового отделения в Тржебони со вчерашней датой. Почему все же автор анонимного доноса адресовал свое письмо жандармскому отделению в Бенешове? Ведь он мог послать его жандармам в той же Тржебони, либо в Табор, в Будейовице, наконец, — это было бы гораздо ближе!

После тщательного изучения жандармы обнаружили и другие любопытные детали. Линии и способ соединения букв выдают, что письмо писалось нарочито измененным почерком.

Это уже подозрительно.

А что, если речь идет о какой-то провокации? Во времена гейдрихиады в них не было недостатка. Скроешь донос — а завтра тебя самого упекут. Никто из жандармов, разумеется, не мог допустить, чтобы имена, указанные в письме, действительно могли принадлежать участникам покушения. В этом случае тот, кто написал, послал бы донос прямо в гестапо.

Начальник отделения, вызванный из своего кабинета, принял соломоново решение. Он заедет завтра, погодите-ка, нет, завтра не выйдет, тогда послезавтра в Тржебонь и расследует дело с письмом на тамошней почте. Создается впечатление, что этот аноним живет то ли в самой Тржебони, то ли в ее окрестностях. «Возможно, — вслух развивает свое умозаключение начальник, — что какой-нибудь почтовый служащий и вспомнит. А потом посмотрим».

(О том, что он намеревался воспользоваться служебной поездкой и удобным случаем — отправиться на казенной машине прежде всего в Индржихов Градец, где у него был домик с садом, — об этом, понятно, начальник умолчал. Небольшой крюк в пару километров — стоит ли об этом упоминать!

О том же, что им всем придется круто из-за этого анонимного письма, в окружном жандармском отделении в Бенешове никто пока и не подозревал.)

Автор анонимного письма — и в этом пан жандармский начальник не ошибся — действительно жил в окрестностях Тржебони.

С утра до вечера он прятался на чердаке домишка своей матери в деревне Нова Глина и, зарывшись в сено, следил, не происходит ли чего подозрительного. Читал каждый день газеты, которые ему приносили в укрытие, глотал каждую строчку напечатанных сообщений с именами казненных, и на лбу у него выступал пот. С не меньшей жадностью следил он за декретами, подписанными Далюге, Франком и шефом пражского гестапо Гешке и обнародованными в печати.

Вероятно, задача того человека — прятаться на чердаке и читать газеты?

Вовсе нет.

В его удостоверении личности на имя Карела Врбаса недостает лишь одной пометки: что он зарегистрирован в полиции. Последний срок, установленный для регистрации, — день 30 мая 1942 г. давно уже зачеркнут в календаре. Срок истек. Это значило, что, согласно уведомлению, он уже осужден на смерть вместе со своей матерью, которая его прячет.

Но таких людей в те времена на территории протектората укрывалось от полицейской регистрации немало. Каждый из них — кандидат в смертники в случае, если будет обнаружен.

Любой героический поступок начинается тогда, когда человек перестает думать о себе.

Любое проявление трусости начинается тогда, когда человек начинает думать только о себе.

Человек, скрывающийся на чердаке, принимает на свой счет вопрос номер один, угрожающе поставленный перед всем чешским населением: «Кто может дать сведения о преступниках?» В отличие от 99,99 процента чешского населения, которые не знают участников покушения, обитатель чердака деревенского домика в Нова Глине, вблизи Тржебони, очень хорошо знает их. А поэтому он принимает на свой счет и дополнение к вопросу номер один: «Тот, кто мог бы представить полиции требуемые сведения, но не сделал этого добровольно, будет расстрелян вместе со своей семьей».

Человек на чердаке знает участников покушения еще с той поры, когда подписывал в Лондоне:

«Моя задача состоит в том, что я, будучи переброшен вместе с двумя другими служащими чехословацкой армии на родину, доставлю туда важные материалы, а затем приму участие в подготовке и проведении акций саботажа».

Тогда ему все представлялось совсем иначе и проще. Тогда им твердили, что в парашютисты будут отобраны только самые лучшие, а он действительно хотел принадлежать к числу самых лучших. Но мог ли он представить себе тогда, на что он идет?

Ему верили, потому что он всегда подчеркивал свой патриотизм. В протекторате он занимал прочное место дежурного таможенной охраны, на что не раз обращал внимание своего начальства. Но для того, мол, чтобы лучше служить родине, он сменил удобную жизнь на превратности, связанные с бегством за границу. Еще служа в автороте, он хранил в своем солдатском чемоданчике большие застекленные портреты президента Масарика и Бенеша, всячески подчеркивая свою любовь к ним. Его включили в десантную группу надпоручика Опалки «Аут дистанс», хотя кое-кто из его товарищей в Англии возражал против этого. Как утверждают некоторые свидетели, от него, мол, хотел поскорее избавиться офицер осведомительной службы Моравца, на которого были возложены заботы о специальных курсах парашютистов. В первые же дни после высадки ему стало ясно, что он сделал неудачный выбор. А поэтому он быстро сменил служение родине на личные удовольствия и, вместо выполнения возложенной на него задачи, отправился к своей девушке в Колин.

Но теперь вдруг случилось нечто такое, что, по крайней мере на минуту, сдерживает трусливое дрожание рук человека на чердаке домика в деревне Нова Глина. Он держит газету за 13 июня, несколько раз взволнованно прочитывает про себя дополнительное обращение Франка: «На лиц, доставивших сведения в порядке дополнительного вклада в расследование покушения на обергруппенфюрера СС Гейдриха, угроза расстрела не распространяется, если они сделают это до 20 часов 18 июня 1942 г.».

Внимание читающего газету захватывает столь понятный комментарий к объявлению — он сулит лицам из близкого окружения преступников не только ненаказуемость, но и вознаграждение — в том случае, если они дадут такие сведения. Это прямое предложение амнистии. Но какой ценой?

«Дать сведения» — звучит для слуха труса приятней, чем «предать».

На приманку ненаказуемости, брошенную Франком оставшейся сотой части процента чешского населения, которая могла бы «представить сведения» не только об участниках покушения, но и о тех, кто их поддерживает, клюнула одна-единственная мелкая душонка.

Газеты с закамуфлированным обещанием амнистии предателям вышли 13 июня 1942 г. Штемпель на анонимном письме, принятом почтой в Тржебони для вручения по адресу жандармскому отделению в Бенешове, датирован тем же числом.

Первый камешек, который повлечет за собой целую лавину, брошен.

Не забудем, что анонимный донос лежит в кармане жандармского начальника, куда он его сунул 14 июня. Завтра он не может ехать на официальное расследование в Тржебонь (и по пути завернуть в свой домик в Индржиховом Градце), потому что автомобиль отправился по другим служебным делам. Так что только послезавтра, 16-го, письму будет дан ход.

Утром 16 июня обитатель чердака домика в Нова Глине садится в поезд, идущий в Прагу. Теперь уже он не боится никаких проверок, хотя в его удостоверении личности, полученном в Англии на имя Карела Врбаса, недостает регистрационной отметки полиции. Теперь на него уже не распространяется смертный приговор на основе декрета о несоблюдении обязательной регистрации. У него есть алиби. Донос, отправленный на основании другого декрета.

И есть решение довершить предательство, уже не анонимно.

По Бредовской улице Праги в полдень 16 июня 1942 г. шагает Карел Чурда, пока еще участник десантной группы «Аут дистанс». Парашют, который помог ему опуститься на чешскую землю, зарыт в лесу, вблизи Телчи. Чурда направляется к темному угловому зданию, прежде принадлежавшему Управлению банковского и угледобывающего товарищества Печек. Теперь здесь перед входом стоят два часовых в форме СС.

Год назад Чурда добровольно решил стать парашютистом, и сейчас бывший чешский солдат Чурда также добровольно входит в здание Пражского управления гестапо — «Печкарня».

Он идет, чтобы уберечь от петли свою шею, хотя легко может представить, сколько тем самым подпишет смертных приговоров другим людям, да и себе самому, хотя в то время он не допускал этого.

«16 июня 1942 г., примерно в 12 ч. 45 м., ко мне был приведен в сопровождении переводчика гестапо Горна задержанный у входа в здание Карел Чурда», — давал показания в 1946 г. перед чрезвычайным народным судом в Праге Гейнц Янтур, снискавший в годы оккупации славу самого лютого криминального комиссара пражской Печкарни.

«Чурду привели ко мне потому, что руководителя особой комиссии по расследованию покушения, криминального комиссара Паннвитца, в это время в управлении не было... (Паннвитц возглавлял комиссию, — Прим. авт.) Когда Чурда вошел в кабинет, он был взволнован, дрожал всем телом. Сказал, что он парашютист, и ссылался на приказ, гарантировавший ненаказуемость каждому, даже из окружения, близкого к участникам покушения, если они дадут сведения о виновниках покушения, об их помощниках и укрывателях. Спрашивал, что с ним будет, не расстреляют ли его.

Я спросил его, почему он так боится и в чем, собственно, дело.

Чурда заявил, что может дать нам сведения, которые помогут обнаружить участников покушения на Гейдриха.

Я тотчас же подал ему руку и пообещал, что ни с ним, ни с его близкими ничего не произойдет при условии, если его сведения действительно окажутся полезными для обнаружения преступников. На это Чурда ответил мне, что портфель, выставленный в витрине магазина Бати на Вацлавской площади, он уже видел у одного знакомого, а также знает выставленный револьвер...»

Гляди, рука комиссара Янтура, которую допрашиваемые узники гестапо знают в образе кулака, замахивающегося для удара в лицо, ныне протягивается и пожимает твою потную руку браво, Карел Чурда! Твои сведения все же стоят этого! То, что до сих пор не могла сделать комиссия по расследованию покушения, то, что не сумела сделать сотня специалистов-криминалистов из Берлина, что до сих пор не сумели сделать 450 тысяч вояк из нацистских вооруженных сил во время «больших облав», — то ни с того ни с сего подносит комиссару Янтуру заикающийся от страха доброволец.

«В тот момент я был уверен, что его данные поведут к объяснению покушения, потому что еще раньше мы пришли к убеждению, что покушение произвели парашютисты. Я сразу же вызвал Паннвитца. Чурда повторил ему слово в слово то же, что прежде сообщил мне. Паннвитц немедленно позвонил шефу гестапо Гешке. Гешке поручил криминальному инспектору Галлусу допросить Чурду в четырехсотой камере».

Следовательно, на четвертом этаже дворца Печека, в помещении, над дверью которого прикреплена металлическая табличка с цифрой 400: «четырехсотка».

«...Но в «четырехсотке» укрыться за словами было невозможно. Здесь были важны не твои слова, а твое нутро. А от него оставалось только самое основное. Все второстепенное, наносное, все, что сглаживает, ослабляет, приукрашивает основные черты твоего характера, отпадало, уносилось предсмертным вихрем. Оставалась только самая суть, самое простое: верный остается верным, предатель предает, обыватель отчаивается, герой борется. В каждом человеке есть сила и слабость, мужество и страх, твердость и колебание, чистота и грязь. Здесь оставалось только одно из двух. Или — или...» (Юлиус Фучик. Репортаж с петлей на шее).

Предатель Чурда, разумеется, не стремился укрываться за словами. Напротив, он сам пришел сюда, сам вызвался. И тем не менее низшие чины гестапо Швертнер и Йегер накинулись на него и били, чтоб не оставалось сомнений, что не он, не Чурда, будет определять, что говорить.

— Почему не заявил раньше? — наваливался на него Галлус.

Чурда прерывающимся голосом сказал о письме.

— Врешь! Почему не подписал его? Почему не послал донос немецкой полиции? — сыпались вопросы и удары.

Ответил, что прежде боялся подписать. Письмо послал чешской жандармерии, потому что не знает немецкого языка.

— Мы тебя научим! — замахивается кулаком Йегер, по совместительству переводчик. — А почему именно в Бенешов, что, в Тржебони нет чешских жандармов?

Попытался криво улыбнуться. Ему было стыдно доносить в Тржебони — ведь он там учился в школе. Улыбка напоминает плаксивую гримасу. Теперь, разумеется, никто не проявит запоздалого сочувствия.

— А сюда не стыдно было прийти? — спросил комиссар, вероятно, с действительным презрением.

Он снял телефонную трубку и приказал срочно проверить в Бенешове, действительно ли местная жандармерия получила такое письмо и как с ним поступили.

Однако еще прежде, чем придет утвердительный ответ (он будет стоить бенешовским жандармам немалых неприятностей), гестаповцы смогут основательно взвесить, что представляет собой подследственный, именуемый Карелом Чурдой.

Все второстепенное отпадает. Остается только голое подлежащее и голое сказуемое: предатель предает. В этом человеке, находящемся в «четырехсотке», остается уже только слабость, страх, грязь.

«Допрос Чурды — его вел криминальный инспектор Галлус — с небольшими перерывами продолжался с 16 часов всю ночь до следующего дня, 17 июня 1942 г., — продолжал показания Гейнц Янтур. — Паннвитца регулярно информировали о допросах. Чурда рассказал всю свою биографию, затем выдал имена парашютистов, вместе с которыми был сброшен с самолета, имена лиц, у которых видел предметы, обнаруженные на месте происшествия, и имена всех известных ему людей, укрывавших виновников покушения. Чурда сообщил также, что автоматический пистолет, которым пытался воспользоваться первый из покушавшихся, был упакован в портфель и прикрыт травой.

Все предметы, обнаруженные на месте покушения, были сразу отправлены в берлинский Институт криминалистики для исследования, и там действительно обнаружили в портфеле стебельки травы или сена. Уже этот факт убедил нас в верности показаний Чурды, потому что заключение института тогда уже было в нашем распоряжении.

Чурда был хорошо осведомлен о покушении, однако в то время о местонахождении участников покушения не знал».

Чурда вовсе не был так хорошо информирован о покушении, как это казалось инспектору Галлусу, и не знал, где скрываются сейчас его бывшие соратники. Однако знал многое другое, и следователи, имея за что зацепиться, не оставляли его ни на минуту в покое. В своем заключении следственная комиссия пишет об этом:

«Когда Чурда назвал, наконец, некоторых людей, связанных с агентами, быстро и энергично был применен весь наш тактический опыт. В результате принятых мер в семье Сватошовых (связные) мы обнаружили владельца второго портфеля, брошенного на месте покушения, а госпожа Моравцова (связная) оказалась владелицей дамского велосипеда, обнаруженного там же. Дамский велосипед был действительно одолжен Зденеку (он же Габчик), а портфель семейства Сватошовых — Отто (он же Кубиш), так что теперь причастность этих лиц к покушению была установлена бесспорно... На основе дальнейших показаний в ночь с 17 на 18 июня было установлено, что участники покушения и остальные парашютисты укрылись в подземелье пражского храма Карла Боромейского».

Это подтверждает в своих показаниях и Гейнц Янтур.

«Только 17 июня вечером было установлено, что участники покушения скрываются в храме Карла Боромейского. Об этом я узнал от сына одного из главных укрывателей, который вместе со многими пособниками покушавшихся был арестован на основании доноса Чурды 17 июня. В тот день гестапо арестовало, я думаю, семей десять или двенадцать.

Могу заявить, что сведения Карела Чурды были для обнаружения виновников покушения решающими. В то время, когда Чурда явился и сообщил нам свои сведения, мы еще не обнаружили никаких следов», — закончил протокольные показания Гейнц Янтур 14 ноября 1946 г. на заседании чрезвычайного народного суда в Праге...

Допрос в «четырехсотке» дал криминальному инспектору Галлусу не только основания для заключительной атаки полицейского наступления, но и надежду на лавры.

(«Криминальный инспектор Георг Галлус, год рождения 1895-й, является одним из лучших следователей гестапо, — пишет несколько дней спустя его шеф Гешке в предложениях Франку. — Благодаря его исключительной и искусной практике допросов нам удалось добыть у парашютиста Чурды такие данные, которые прямо вели к раскрытию места пребывания виновников покушения. Галлус еще и до этого нередко проявлял себя с отличной стороны. Поэтому рекомендую его для внеочередного повышения в звании и присвоения ему чина криминального комиссара». «Ja», — подчеркивает дважды на документе свое согласие Франк.)

...Через зарешеченные окна «четырехсотки» проникает утренний рассвет; оттуда можно видеть пробуждающуюся Прагу, склон Летны и Градчаны. По улицам проезжают автомобили ударных групп гестапо. Направляются к Жижкову, к Мустку, в Высочаны. Приводят в «Печкарню» тех, чью судьбу сегодня ночью определил Чурда. Первые десять или двенадцать семей, за ними последуют другие.

— Могу ли я поесть? — прошептал предатель.

Инспектор Галлус кивнул.

Чурде принесли тарелку вареного гороха.

18 июня 1942 г. в первой половине дня центральный телетайп Града выстукивал срочное донесение. И хотя оно было адресовано, согласно правилам служебной субординации, прежде всего новому протектору, всем своим содержанием и значением донесение это предназначалось высочайшему руководству третьего рейха, нетерпеливо ожидавшему его уже более трех недель.

Франк в этом срочном донесении сообщал Далюге:

«В ночь с 17 на 18 июня Пражское управление гестапо после продолжительных и трудных розысков установило, что в подземелье греко-православной церкви на Рессловой улице скрываются по меньшей мере пятеро агентов-десантников, среди которых бесспорно находятся участники покушения. После тщательного взвешивания всех обстоятельств решено было проникнуть туда еще ночью, так как грозила опасность, что десантники, предупрежденные об аресте своих укрывателей и связных, скроются. Тем самым были бы утрачены какие бы то ни было следы. Это решение подкреплялось вдобавок тем обстоятельством, что даже после самых тщательных поисков невозможно было обнаружить план церковного подземелья. Пришлось, следовательно, считаться с возможностью, что преступники могут воспользоваться каким-нибудь тайным ходом. Поэтому необходимы были срочные меры».

Разумеется, и для всемогущего гестапо трудно раздобыть в течение ночи план церкви и чертеж ее подземелий. Знаменитый создатель пражского барокко зодчий Игнац Динценгофер, который начертил этот план более чем два столетия назад, а в 1730 г. начал его осуществлять, рассчитывал, что церковь должна служить не только для прославления покровителя противников Реформации св. Карла Боромейского, но и как посмертное прибежище обитателей соседнего приюта для престарелых священников. Поэтому он соорудил под основанием храма во всю длину его нефа сводчатый каменный подвал наподобие римских катакомб, с полками для гробов в стенах. Но при Йосифе II и храм и приют были разрушены и перестроены в военный склад. Только во время домюнхенской республики храм был восстановлен и отдан православной церкви, которая нарекла его именем святых Кирилла и Мефодия.

Потайная подземная галерея, которая, как говорили, вела куда-то к Влтаве, была давно замурована и завалена. Живым из прибежища мертвецов уже нельзя было выйти.

«Операция началась 18 июня в 4 часа 15 минут утра. Церковь и прилегающие к ней кварталы были оцеплены вооруженными отрядами СС», — продолжается телетайпное донесение Франка.

360 человек из отборного караульного батальона СС окружили территорию от Карловой площади до набережной Влтавы. В башенке Ирасековой гимназии был установлен станковый пулемет, чтобы держать под прицелом крышу церкви, а пулеметная рота эсэсовцев заняла на противоположной стороне улицы здание Торговой школы и направила стволы пулеметов на окна храма. На Вацлавскую улицу выкатили орудие. Оно должно было держать под прицелом вентиляционное оконце подземелья, прорубленное наискось в стене. Эсэсовцы выгнали из прилегающих домов всех жителей и сразу же арестовали священника д-ра Петржека и настоятеля прихода Чикла, хранителя церковных ключей.

Операцией по осаде церкви руководил криминальный комиссар штурмфюрер СС Паннвитц.

(«Гейнц Паннвитц возглавлял под моим руководством особую комиссию по расследованию покушения и сделал исключительный вклад в дело успешного завершения розысков, — пишет шеф Пражского управления СД Бёме на другой же день в своих предложениях Франку. — Поэтому можно было бы в виде исключения оставить без внимания ссылку на его слишком молодой возраст — 31 год — и представить к внеочередному повышению в звании криминального советника». Франк: «Ja!».)

Руководитель операции штурмфюрер СС и пока еще криминальный комиссар Паннвитц вылезает из своего автомобиля у тротуара на улице На Здеразе, сохраняя вполне безопасную дистанцию от входа в церковь. За ним выскакивают из оперативного полицейского грузовика гестаповцы, ведя с собой связанного священника Чикла.

Приказ гласит: «Захватить любой ценой живыми!»

Во главе этой оперативной группы торопливо шагает криминальный ассистент гауптшарфюрер СС Гершельман.

(«Сорокалетний старый боец СА и член СС с 1931 г. Карл Гершельман всегда в любом опасном предприятии первый, также первым он проник в храм, — пишет в своих предложениях Франку сразу же на другой день Бёме. — В силу указаний, не благоприятствующих служебному продвижению чиновников гестапо, в прошлом людей свободной профессии, остается до сих пор в звании кандидата-ассистента. Нарушение указаний внеочередным повышением Гершельмана в чине до звания криминального секретаря было бы необходимым признанием его заслуг, как одного из самых лучших и самоотверженных сотрудников гестапо».

«Ja!» — нарушил указания Франк.)

Перед лестницей, ведущей внутрь церкви, Гершельман развязывает священника и сует ему в бессильно повисшие руки ключи, которыми тот столько раз спокойно отпирал дверь.

Зловещая процессия поднимается по лестнице. Старый боец СА и СС Гершельман перескочил через последние ступени, отделяющие его не только от кованых барочных решеток, но и от ступени чиновничьей карьеры в гестапо. Вчера в такую же раннюю пору поднимался он со своей группой по лестнице дома № 7 по Бискупцевой улице в Жижкове, в квартиру Моравцов — главного опорного пункта парашютистов. Мужественная госпожа Моравцова успела вовремя надкусить ампулу с ядом. Из ее мужа, который многого не знал, ничего так и не выколотили. Остался еще их двадцатилетний сын Властимил, связной обитателей церковного подземелья. Он слишком молод, чтобы выдержать допрос и не заговорить...

Одиннадцать криминальных секретарей пражского гестапо: Шламм, Мюллер, Обергаузер, Кагло, Ковальчик, Эвердинг, Крегер, Галл, Грошуп, Кер и Винтер (все получат вместе с «Ja!» Франка внеочередное повышение — чин старшего секретаря) — преодолевают семнадцать ступенек лестницы.

В это время другая группа гестаповцев занимает канцелярию духовного управления православной церкви. Она находится по соседству, на противоположном конце квартала.

Этой группой, цель которой прикрывать вход из канцелярии в ризницу, командует криминальный инспектор Флейшнер.

(«При обнаружении парашютистской организации он особенно проявил себя и храбро действовал тогда, когда осуществлялась операция в церкви, — докладывает на следующий день Франку Бёме. — Так как Оскар Флейшер достиг уже 50-летнего возраста, и поэтому его нельзя повышать в чине, мы внесли предложение отметить его, по крайней мере, в форме письменного признания его заслуг рейхсфюрером Гиммлером». Франк: «Ja!».)

Нарядные ворота с кованой решеткой, преграждающие вход в маленький садик перед церковью, распахнуты настежь. Нацеленные пистолеты безмолвно приказывают священнику отпереть главный вход в церковь.

Два поворота ключа освобождают со скрежетом щеколду. Но священник Чикл уже не сумеет придержать ее, чтоб войти в храм, осенив себя крестным знамением. Гестаповцы оттолкнут его в сторону, зажмут ему рот, свяжут...

Пригнувшись, Гершельман вваливается внутрь и, обернувшись, кивком приказывает остальным следовать за ним.

Для каждого из одиннадцати криминальных секретарей и одного до сих пор засидевшегося в кандидатах-ассистентах теперь каждый миг может обернуться удачей — до нее рукой подать. Собственноручно схватить участников покушения на Рейнгарда Гейдриха!

«Любой ценой добыть живыми!» — звучит приказ.

Храм, погруженный в полумрак, безмолвствует.

...Самолет из Англии тайно приземлится в определенном месте, возьмет на борт и увезет прежде всего Кубиша и Габчика. Они будут дожидаться его прибытия в Оубеницах. Командир Опалка останется в Праге. Четверо остальных будут переправлены в Кладно, где смогут укрываться до того времени, пока не переберутся в Моравию.

Пет, конечно, это не реальный план. Его передал обитателям церковного подземелья руководитель со- кольской подпольной организации «Йиндра». Но понимают ли это командир Опалка и оба ротмистра — Кубиш и Габчик — и остальные четверо? А кто они, эти четверо?

Ротмистр Валчик из «Сильвер А», так и не получивший возможности вступить в бой 27 мая на Либненском перекрестке.

Парашютисты Ярослав Шварц, Йозеф Бублик и Ян Грубы. Они высадились в конце апреля в районе Крживоклатских лесов в качестве резервной группы, добрались до Праги и установили связь. Однако взрыв бомбы Кубиша положил конец их свободному передвижению. И они, спасаясь от облав гестапо, вынуждены были укрыться в склепе Кирилло-Мефодиевской церкви, который им открыло мужественное греко-православное духовенство.

Но как долго они будут здесь в безопасности?

Семь человек должны ежедневно есть и пить. А это связано с регулярной доставкой самого необходимого провианта, который вдобавок еще надо добывать, что само по себе в протекторате при карточной системе нелегко. Связано это также и с доставкой чемоданов и свертков с едой в канцелярию православного духовного управления, находящуюся по соседству с церковью на Рессловой улице. Само собой разумеется, доставка возможна только в течение дня, так как ночью жителям Праги запрещено выходить из дому. Как долго останутся те, кто доставляет все это, незамеченными?

Сознание всех семерых, и в первую очередь Кубиша и Габчика, все эти дни было угнетено тягостными сообщениями о массовом терроре, вызванном взрывом бомбы. Весьма неблагоприятно сказывалось на состоянии десантников трехнедельное пребывание в холодном и мрачном склепе, куда свет едва проникал узким лучиком сквозь крохотную щель отдушины. Спиртовка и бутылка коньяку, посланные хозяином пардубицкого ресторана Кошталем, не могли избавить ни от зябкой дрожи, ни от мрачного настроения семерых молодых людей, которые проводили июньские дни в церковном подземелье, натянув на себя лыжные костюмы да еще закутавшись в одеяла.

Попытки найти другое убежище окончились безуспешно. Прелат монастыря премонстратов в Страгове чуть не упал в обморок, едва ему один из посредников лишь отдаленно намекнул, какую помощь пришел он просить у него «от имени Сопротивления».

Безрезультатными остались и переговоры с болгарскими виноторговцами, отказавшимися от слишком рискованной операции: экспортировать из протектората в пустых винных бочках живой груз.

Подумывали даже о том, чтобы достать похоронный катафалк и вывезти парашютистов из города в гробах. Но опыт уже показал, что полицейский патруль не выпускает из Праги без проверки даже похоронные катафалки.

Тщетные попытки устроить побег — не единственная причина мрачного настроения парашютистов.

Окруженный со всех сторон гестаповцами храм Кирилла и Мефодия на Рессловой улице. В момент, когда был сделан этот снимок, парашютисты еще сражались в подземном склепе.

Значительно хуже действует на них сознание того, что приказ, выполненный ими, уже вогнал в могилу сотни людей, а на ее краю стоят еще многие сотни. И потому-то их сознание не дает им возможности скрыться, даже мысленно, в воображаемом английском самолете.

Дежурство в ночь на 18 июня выпало на долю командира Опалки вместе с Кубишем и Шварцем. Караульным пунктом служили церковные хоры с галереей вдоль окон. Сюда парашютисты пробирались по узкой лесенке возле главного входа в церковь. Отсюда можно было наблюдать за частью улицы На Здеразе и за Рессловой улицей, названной так в честь изобретателя судового винта. Караульная служба — это, вероятно, единственное, что могло еще в создавшемся положении как-то отвлекать узников. По крайней мере они хоть на какое-то время сбрасывают с себя теплые свитера и одеяла. Июньская ночь, даже за стеклами сводчатых окон, заставляет вернуться к восприятию жизни на земле. Время сразу же ускоряет свой бег, движется значительно быстрей, чем там внизу, в склепе. Туда, в тьму и вечный покой, ведет ход, скрытый прямоугольной каменной плитой с железным кольцом.

Время приближается к четырем. Светает.

Надпоручик Опалка готовится к обходу постов. Скорее от потребности перемолвиться несколькими словами, нежели для проверки. Он и так хорошо знает, что никто из товарищей не спит. Даже те, кто остался внизу, хотя их сон охраняют дозорные.

Кубиш бодрствует, опершись о балюстраду, Шварц наблюдает через окно галереи за лежащей напротив Вацлавской улицей. Она безлюдна, и в полусвете рождающегося дня кажется пейзажем на открытке. Стоит ли заговаривать с человеком в такую минуту?

Скоро проедет по кругу первый утренний трамвай. О чем будут думать люди в трамвае?

Опалка возвращается с обхода, это скорее порочный круг, все думы вертятся вокруг трагического неизвестного в уравнении, которое должен и мог заранее решить кто-то другой. Тот, кто отдал приказ. Подчиненный в армии обязан в соответствии с обстановкой на месте наилучшим образом выполнить приказ. Так они и сделали. А последствия?..

Безмолвная пустота церкви неожиданно вздрагивает. Отдаленный гул мотора? Кажется, он усиливается. Четверть пятого. Это еще не может быть трамвай, привычный для здешних обитателей будильник.

Вдруг гул стихает.

Случайность?

Теперь внезапно гул возникает с противоположной стороны, от Карловой площади. Напряженный слух различает движение нескольких тяжелых машин. Грузовики. Гул не прекращается, машины не проехали, они остановились, они стоят!

Это уже не похоже на случайность. Вблизи церкви что-то происходит.

Улица вдали, до сих пор застывшая и неподвижная, как на открытке, вдруг оживает, наполняется движением. Серо-зеленые мундиры, железные каски.

— Немцы! — кричит со своего наблюдательного пункта Шварц.

Что остается делать людям, укрывшимся в церкви? Судя по тому, что последовало, вот что: командир Опалка взмахнул рукой, подзывая к себе обоих товарищей.

— Не стрелять, пока не начну я. Если войдут — беру на себя вход... Опасайтесь огня из окон!

Таков, вероятно, был последний приказ командира группы.

...Криминальный секретарь Обергаузер, ворвавшийся в церковь следом за Гершельманом, заметил за остекленной дверью паперти, что по левой стороне, сразу же за входом, есть ниша, а в ней — лесенка. Не раздумывая, он сделал прыжок, другой.

Дальше он так и не пробрался. Выстрел из пистолета Опалки разорвал тишину храма, а с нею и кольцо сомнений: что будет, что станет с семерыми людьми, укрывшимися здесь?

«Едва гестаповцам удалось проникнуть в церковь, как с хоров и галереи на них обрушился огонь. Один из них был убит при первом же шаге, — выстукивал телетайпный аппарат донесение Франка. — Парашютисты под прикрытием мощных колонн на хорах отстреливались и бросали гранаты. После нескольких безрезультатных попыток стало очевидно, что захватить их живыми не удастся. Во всяком случае такая победа полиции принесла бы ей очень большие потери. Поэтому было необходимо ввести в бой вооруженные отряды СС».

В операции «Церковь», как это указывалось, гестаповцам угрожал бой и потери. Поэтому так быстро утратили отвагу одиннадцать криминальных секретарей и один криминальный кандидат-ассистент, так же быстро, как и возможность увенчать «победу полиции» очень ценной добычей... и пережить ее.

Комиссар Паннвитц приказывает вызвать к своей машине командира роты СС, которая залегла в боевом порядке на Рессловой улице.

Штурмбанфюрер СС Кениг отбирает десять самых опытных солдат, которые по-настоящему понимают свое ремесло. Это будет первая ударная группа, она должна очистить верхнюю часть церкви, при поддержке, если в этом будет необходимость, тяжелыми пулеметами из окон стоящих напротив домов.

(«Штурмбанфюрера Кенига за подбор первой ударной группы и образцовое командование предлагаю наградить военным крестом первого класса с мечом», — напишет позже новый протектор Далюге в рекомендации, направленной в Берлин группенфюреру СС и генералу полиции Штрекенбаху.)

— Огонь!

Пулеметчики, засевшие в башенке Ирасековой гимназии, у слуховых оконцев чердака и окон Торговой школы, начинают обстрел. Длинные очереди разбивают стекла церковных окон; пули отскакивают от каменных колонн галереи, прижимая к земле обороняющихся.

«Без поддержки воинских частей было бы невозможно даже приблизиться к церковным хорам и к засевшим там лицам, — выстукивал телетайп буквы и слова, диктуемые Франком. — Штурмовая группа СС под защитным огнем пробивалась шаг за шагом, используя ручные гранаты и автоматы. После упорной перестрелки ей удалось проникнуть на хоры и закрепиться там».

Три патриота — Опалка, Кубиш и Шварц — оборонялись из последних сил.

(«Ротенфюрер СС Гралерт первым взобрался по лестнице и проник на хоры. Пуля противника пробила ему шлем, тяжело ранила в голову, и он выбыл из строя. Предлагаю повысить его в чине — присвоить звание унтерштурмфюрера СС. Точно так же обершутц СС Шинке, фольксдойтч — немец из Польши, который даже без ведома командира взобрался на хоры, чтобы оттуда принимать участие в подавлении сопротивления, получил тяжелое ранение глаза. Предлагаю отметить его военным крестом II степени», — продолжает Далюге свои предложения генералу Штрекенбаху.)

Время, которым располагали теперь обороняющиеся для борьбы с превосходящими силами атакующих эсэсовцев, — а им в конце концов удалось захватить хоры, откуда по воскресным дням звучали торжественные литургии, — отмеривалось уже только секундами, необходимыми для того, чтоб вложить в магазин последнюю обойму.

Последний патрон каждый берег для себя.

(«Унтершарфюрер СС Тейкс, командир первой штурмовой группы, на долю которого выпало занять верхнюю часть церкви, закрепиться там и обстреливать оттуда противника, выполнил задачу успешно, с тактической изобретательностью. Предлагаю направить его в юнкерское военное училище СС. Остальных участников первой штурмовой группы — шутцев СС Агла, Веха, Вальтера, Виттига и Коха — следовало бы иметь в виду для награждения крестом «За заслуги» II класса», — добавляет Далюге в послании Штрекенбаху.)

Трое смельчаков, оставшихся лежать среди каменных обломков, осколков стекла и поломанных нотных пюпитров на галерее Кирилло-Мефодиевской церкви, погибли не в результате «тактической изобретательности бойцов охранного батальона «СС Прага»». Правый висок каждого из защитников пробит пулей из собственного пистолета.

«Один умер тут же. Двое остальных скончались в лазарете СС, хотя там были приняты все меры к тому, чтобы сохранить им жизнь», — заключает Франк первый раздел телетайпного донесения, предназначенного для срочного Информирования руководящих кругов.

В подземелье остаются еще четверо.

Теперь самолично явился сам Франк. Не только для того, чтобы наилучшим образом составить донесение. К. Г. Франк — высший руководитель СС и полиции в протекторате. Если самые низшие чины гестапо возжелали увенчать себя славой и захватить живыми участников покушения на третьего человека третьей империи, тем более стремился получить такой шанс их начальник. Первое телефонное сообщение, пришедшее с Рессловой улицы в Чернинский дворец, заставило Франка сесть в машину.

Около семи часов группенфюрер подъехал к осажденному костелу. Комиссар Паннвитц отдает рапорт, в котором не может скрыть неудач в самом начале операции «Церковь». Того, что три парашютиста, которых после двухчасового боя им наконец удалось захватить, мертвы. Из «Печкарни» между тем привезли Чурду и молодого Моравца. Согласно предварительному опознанию среди мертвых есть один из участников покушения — Кубиш. Где второй участник? Один ли он там?

Шансы еще не потеряны. Франк приказывает:

— Громкоговоритель!

К отдушине склепа, зияющей в стене над самым тротуаром, приставлен металлический громкоговоритель. На другом конце кабеля, на вполне безопасном расстоянии, переводчик гестапо Швертнер держит микрофон. Усилители включены, передачу можно начинать. На чешском языке.

— Сдавайтесь! — призывает Швертнер. — Вам ничего не будет!

Ответа нет.

Гестаповец повторяет обращение. Слова его будто отскакивают от каменной стены, ответа нет.

Громкоговоритель оттянут от отдушины; гестаповцы меняют диктора. Следующие должны говорить без микрофона, чтобы четверо десантников внизу узнали их голоса. Чурда и Моравец скованы друг с другом цепью. Юный Властимил Моравец потерял голос. Он не может говорить. Отказывается. Не помогают даже пощечины гестаповца Йегера.

Чурда, решившись однажды вступить на путь предательства, следует по нему и дальше.

— Друзья, сдавайтесь! Нет смысла... сложите оружие, и вам ничего не будет. Со мной, как видите, ничего не случилось, это я... — И после мгновенного колебания признается: — Я, Карел, Карел Чурда!

В ответ из отдушины над его головой просвистели пули.

«Когда же после нескольких обращений стало ясно, что эти агенты не сдадутся, а будут продолжать вооруженное сопротивление, были предприняты дальнейшие попытки захватить их живыми», — начинает вторую главу своего телетайпного сообщения Франк.

Ясно видно, как он утрачивает самоуверенный тон прямого участника и инициатора акции. Высший руководитель СС и полиции в протекторате опускается до доказательства собственного алиби. На случай, если Гиммлер разгневается, если окажется, что рейхсфюрер СС решит оценивать акцию «Церковь» в целом как неудачу полиции.

«О подземном склепе не было ничего точно известно, кроме только одного — что из него нет другого выхода. Это обстоятельство привело к решению использовать газ. Сотрудники гестапо бросили через оконное отверстие бомбы со слезоточивым газом и дымовые шашки, с тем чтобы лишить преступников возможности продолжать вооруженное сопротивление и обезвредить их без применения оружия. Попытки эти не оказали действия, очевидно, потому, что невозможно было заполнить газом в необходимой степени огромное пространство подземелья».

Франк, разумеется, не приводил истинных причин своего фиаско. Того, что парашютисты вышвырнули обратно из окна на улицу их слезоточивые бомбы и дымовые шашки. Того, что сами гестаповцы были вынуждены улепетывать, спасаясь от действия собственных «попыток», что эсэсовцы вынуждены были натянуть на себя противогазы.

«В дальнейших попытках участвовала пожарная команда. К отдушине склепа подвели шланги и затопили подземелье до уровня более одного метра, чтобы намокли и стали непригодными боеприпасы и взрывчатые вещества парашютистов. Тогда бы представилась возможность захватить их живыми. Однако противник открыл из подземелья сильный огонь, оборонялся гранатами. После того как все попытки использовать самые разные средства, в том числе подрывные устройства, не увенчались успехом, пришлось в конце концов — и в данном случае это было необходимо — приступить к подавлению сопротивления вооруженной силой», — выкручивается Франк в своем телетайпном донесении.

Для сглаживания последующей полицейской неудачи направляется следующая рота охранного батальона «СС Прага». Командир оберштурмбанфюрер Сом (последует предложение наградить его за военные заслуги крестом II класса с мечами).

Орудие на Вацлавской улице и пулеметы в окнах противоположных зданий стреляют по крохотному вентиляционному оконцу склепа. От Рессловой улицы до Карловой площади и к набережной Влтавы прокатывается оглушительный грохот. Над сдвинутой каменной плитой, обнаруженной гестаповцами в полу храма, стоят Пылающие прожекторы и направляют свои лучи в темноту подземелья. Командир штурмовой группы обершарфюрер СС Глёкер (он будет представлен к званию гауптшарфюрера) вызывает добровольцев, которые рискнут первыми спуститься по веревке вниз.

Унтершарфюрер СС Остермейер дает согласие. Он засовывает в сапоги и за пояс ручные гранаты и с автоматическим пистолетом в руке спускается по веревке вниз. Через несколько секунд его вытаскивают наверх с простреленными ногами (зато он получает крест II класса за военные заслуги).

Четыреста эсэсовцев и гестаповцев наверху, четыре борца, сражающиеся с ними, — внизу, во мраке, по пояс в воде, Габчик, Валчик, Грубы и Бублик.

Эсэсовцы бросают в подземелье связки гранат, церковь сотрясается до самого основания.

(«После ожесточенной перестрелки удалось спуститься по приставной лестнице вниз, в подземелье, шутц СС Штурману, Йенату, Кулиберте, Манну, Берингу и Куммеру. Они продвигались по совершенно незнакомым, темным, затопленным водой катакомбам, преодолевая сопротивление противника. Рекомендую их к награде крестом II класса за военные заслуги», — заключит потом Далюге свои представления генералу полиции Штрекенбаху.)

«При подавлении сопротивления противника в условиях подземелья были тяжело ранены еще два военнослужащих СС. На дне склепа лежали тела четырех агентов-парашютистов, лишивших себя жизни выстрелом в голову. Они опознаны. Затем в катакомбах были обнаружены продовольственные припасы, одежда, белье, матрацы, одеяла и другие предметы первой необходимости...» — продолжает Франк свое срочное донесение.

Прежде чем сесть в автомобиль, чтобы как можно скорее добраться до телетайпного центра и додиктовать сообщение в адрес своего вышестоящего начальства — протектора, но предназначенное высшему руководству третьего рейха, он приказывает устроить перед церковью соответствующий «заключительный акт».

На тротуаре расстилают вытащенный из алтаря ковер. На ковре укладывают в ряд семерых мертвецов.

Франк, группенфюрер СС, принимает свою обычную позу: широко расставляет ноги в высоких сапогах, поправляет фуражку и подбоченивается. Вот это я. А там они. Фотограф гестапо поклонится и щелкнет. Одно фото господина статс-секретаря в качестве победителя — по крайней мере на фотобумаге — готово.

Однако трагедия тех семерых закончилась еще раньше, до этого «заключительного акта». Но они не могли завершить то, что было не только их трагедией. О продолжении объявляет последняя фраза телетайпного донесения Франка: «Все эти предметы доказывают, что о преступниках заботился широкий круг их пособников».

Вечерние радиопередачи 18 июня 1942 г. сообщают: «Доводится до сведения населения, что прием данных, касающихся покушения на обергруппенфюрера СС Гейдриха, прекращен».

Однако не прекращается время взведенных курков, время Гейдриха. Хотя он мертв, но все же достаточно тех, кто нажимает боевую пружину и определяет направление смертоносных пуль. До Гейдриха, во времена Гейдриха, после Гейдриха — против всех.

...«Прежде чем приступить к операции в Лежаках, комиссар Клагес запросил Прагу о согласии и одобрении. Ответ пришел через 12 часов. Потом комиссар Клагес и старший секретарь Ленэ, состряпавшие все это дело в строгой тайне, беспрерывно разговаривали по телефону с воинскими учреждениями и шутцполицией. Клагес стоял за то, чтобы вся деревня взлетела на воздух, а для этого требовались войска. Технические трудности разрушили этот план, и потому было решено поселок просто сжечь. Ленэ предложил оставить жителей в домах, а затем поджечь селение. 24 июня 1942 г. в полдень все отправились в Лежаки, лишь несколько человек остались в управлении», — показывал перед народным судом в Хрудиме в октябре 1945 г. сотрудник пардубицкого гестапо Шульце.

В полдень 24 июня 1942 г. из пардубицкого отделения гестапо по Хрудимскому шоссе в Лежаки выехали почти все сотрудники. А с ними третий запасной батальон шутцполиции из Колина.

Однако прежде чем они добрались до места, адъютанту Далюге гауптштурмфюреру Клукгогну вручен срочный пакет для господина протектора от К. Г. Франка.

«St. S. IV. C. — Прага, 24 июня 1942 г. Вручить немедленно!»

Группенфюрер СС Франк согласен с предложенным отчетом для печати и разрешает сообщить, что поселок Лежаки состоит из восьми домов, в которых живет 14 мужчин и 14 женщин, а также семеро детей. Принято решение о надлежащем использовании имущества и собственности жителей поселка».

И в приложении Франк возвратил проект сообщения, которое должно быть опубликовано 25 июня 1942 г. в протекторатной прессе. На проекте зеленым карандашом острым почерком — надпись, сделанная Франком: «Согласен, 24. 6. 42. Ф.»

Сообщение, с проектом которого Франк согласен еще до того, как пламя охватило первые крыши домиков, было кратким.

«24 июня поселок Лежаки у Лоуков (вблизи Хрудима) был сравнен с землей. Взрослое население, согласно законам военного времени, расстреляно. Жители Лежаков укрывали чешских агентов-парашютистов, сыгравших основную роль в подготовке покушения на обергруппенфюрера СС Гейдриха. Они пытались спасти их от преследования полиции. Член протекторатного жандармского корпуса, в ведении которого находился поселок, опасаясь ареста, покончил жизнь самоубийством».

Из всех жителей Лежаков о радиостанции «Либуше» знали лишь семья мельника Шванды и машинист карьера «Глубока» Свобода. Это было совершенно точно установлено самим гестапо.

Существовала, однако, программа, детально разработанная и продуманная программа, выполнению которой способствовал каждый в соответствии со своим положением и значением. В том числе и командир одной из рот 3-го запасного батальона шутцполиции:

«Дата: 24 июня 1942 г. По приказу гестапо в Пардубицах я был уполномочен подвергнуть экзекуции 34 человека в лесистой местности, где расквартирована пардубицкая шупо. Экзекуция началась в 21.15 согласно списку».

Тридцать четыре жителя Лежаков ставятся, каждый раз по трое, под дула полицейских винтовок. Самой младшей, Геленке Скалицкой, всего 16 лет.

«Осужденные держались стойко и уверенно», — заполняет рубрику отчетного бланка старший лейтенант Праус, командир карательной роты.

«Когда же потом сотрудники пардубицкого гестапо вернулись обратно, — заканчивает свои показания от октября 1942 г. гестаповец Шульце, — я узнал от них, что Лежаки горели прекрасно, что это было великолепное зрелище. У каждого из них на пальцах было по нескольку обручальных колец, которые они отдали в переделку пардубицким ювелирам».

В программу, детально разработанную и продуманную, достаточно вставить название населенного пункта. Безразлично какого: оно могло называться Лидице, Лежаки или иначе[14], лишь бы это соответствовало «конечной цели», над достижением которой трудился Гейдрих, а до него другие, и после него снова другие.

...Участники покушения мертвы. Их помощники и почти все до единого члены их семей расстреляны. Закончилась жизнь двух последних из «Сильвер А»: радиста Потучека настигла пуля жандарма во время преследования, а командир группы Бартош сам пустил себе пулю в лоб, когда увидел, что скрыться от преследователей невозможно.

Кто же еще остался?

29 июня 1942 г. в кабинет Паннвитца (теперь уже криминального советника) в «Печкарне» привели Карела Чурду. Паннвитц достал чековую книжку «Кредитанштальт дер Дойтшен» за номером 18311, выписанную на имя Карела Чурды, с вкладом в 5 миллионов крон в счет назначенного вознаграждения, приложил к ней новое удостоверение личности. Снова фальшивое: Карл Йергот, торговый служащий. На этот раз его, разумеется, изготовляли не в разведывательном отделе министерства национальной обороны в Лондоне, а в пражском управлении гестапо.

Чурда-Йергот получил от гестапо квартиру в Виноградах, на Французской улице, дом 8, ежемесячное жалованье в сумме 30 тысяч протекторатных крон, сапоги, кавалерийские бриджи и зеленую шляпу. Он женился на сестре гестаповца Эрета, а она стала обучать его немецкому языку, чтобы он лучше подготовился к своей будущей роли владельца поместья. Потому что Чурда хочет после победы третьего рейха приобрести поместье где-нибудь в районе Варты, на польской территории, которая, безусловно, после войны будет заселена людьми немецкой крови.

Пока же он будет служить гестапо. Будет объезжать разные города и села в протекторате, выдавать себя за чехословацкого парашютиста из Англии (роль свою он знает хорошо) и передавать гестапо сведения о тех, кто ему будет предоставлять кров и оказывать помощь. Несколько раз с разрешения Франка ему давались особые поручения за границами протектората, в Баварии: когда среди обломков британских бомбардировочных самолетов, сбитых немецкой противовоздушной обороной, находили обгорелые тела людей в штатском с протекторатными удостоверениями в карманах. Чурда будет отвечать на вопросы следователя мюнхенского гестапо, может ли он опознать по фотографиям и останкам погибших, знал ли он их и видел ли их в Англии. Он сообщит и то, что ему известно об их знакомых и родственниках в протекторате.

Его позорный путь закончился 5 мая 1945 г. в Манетине, возле Пльзени. Там он был схвачен революционными органами, когда, уложив в чемодан миллион германских имперских марок и германский имперский паспорт, готовился удрать на запад, в Германию, к американцам.

Таков конец предателя: его ждал смертный приговор, который он сам себе подписал в июне 1942 г.

...«Вплоть до трагедии, разыгравшейся в пражской церкви, гаховские изменники уверяли чешский народ, что, как только будут пойманы участники покушения на Гейдриха, чрезвычайное положение в стране будет отменено и казни прекращены, — говорил в комментариях московского радио 27 июня 1942 г. Клемент Готвальд. — Согласно официальной версии гестапо, теперь «преступники схвачены», однако чрезвычайное положение не отменено, казни продолжаются еще в большем масштабе, чем прежде, а к уничтожению Лидице прибавилось уничтожение еще одного чешского населенного пункта — Лежаков, возле Хрудима. Итак, истекший месяц показал, что оккупанты использовали покушение на Гейдриха как предлог, чтобы развязать против чешской нации истребительную войну, которая развертывается все шире и шире и приобретает угрожающие размеры».

Число жертв, павших в этот страшный период, невозможно точно подсчитать. Одни только военно- полевые суды в Праге и Брно вынесли более полутора тысяч смертных приговоров. Согласно донесению Франка Гитлеру, 3188 чехов были заключены в тюрьмы. Какова же была их судьба, если во всех тюрьмах и концлагерях чешские заключенные подвергались массовому истреблению? В панкрацких застенках Юлиус Фучик записал на листочках папиросной бумаги:

«Из вечера в вечер слышишь, как внизу в коридоре выкликают по именам заключенных. Пятьдесят, сто, двести человек, которые через минуту будут связаны и погружены в грузовики, как скот, предназначенный на убой, и отвезены в Кобылисы для проведения массовой казни. Их вина? Прежде всего та, что у них нет вины. Они были арестованы без связи с каким-либо значительным поводом, не было никакой необходимости в следствии, и поэтому они будут казнены. Сатирический стишок, который прочитал товарищ девяти другим, приводил к их аресту перед покушением. Теперь они заключенные-смертники за одобрение покушения. За полгода до этого была заключена в тюрьму женщина, подозреваемая в распространении нелегальных листовок, Она и понятия об этом не имела. Теперь посадили в тюрьму ее сестер, и братьев, и мужей ее сестер, и жен ее братьев, и все они казнены, потому что уничтожение целых семей — это цель и смысл чрезвычайного положения. Почтовый служащий, арестованный по ошибке, стоит внизу у стенки и ждет, что его выпустят на волю. Он слышит свое имя и откликается. Его ставят в шеренгу смертников, увозят, расстреливают, а потом, на следующий день, выясняется, что произошло совпадение имен, что должны были казнить другого человека с таким же именем. Тогда расстреливают того — и все в порядке. Выяснять точно личность людей, у которых отнимают жизнь, — кто будет задерживаться на этом? И это неспроста, раз речь идет о том, чтоб лишить жизни целую нацию!»

...Гейдрих лежит в могиле, и нет ни одного чеха, который бы пожалел о его смерти. И не только чеха: устранение одного из главарей нацистской Германии встречено с удовлетворением во всех странах антигитлеровской коалиции. Для оккупированных стран героический поступок двоих храбрецов на смертельном повороте означает моральную поддержку в борьбе против захватчиков и прекрасный пример сопротивления. В свободных странах деяния отважных чехословаков, которые не позволили сломить себя ни моральным, ни физическим террором и показали, таким образом, свою твердую волю к победе, оцениваются очень высоко. А после уничтожения Лидице по всему свету прокатилась волна безграничного сочувствия к угнетенному чешскому народу и к его борьбе.

Покушение на Гейдриха в то время всюду воспринималось как акт справедливой народной мести, таким оно и останется перед судом истории. Действие, отвечающее прогрессивным тенденциям истории, получает свое значение и свой смысл независимо от замыслов тех людей, кто его задумал и осуществил. Его нельзя механически осудить как акт индивидуального террора, как это делалось позднее. Такие формы борьбы, распространяющие в рядах противника неуверенность и страх и дающие сигнал к ряду вооруженных выступлений, применялись во французском, итальянском, советском, югославском Сопротивлении, хотя большей частью безуспешно, но отважные бойцы не задумывались над тем, допустимо ли это «теоретически» или нет.

Все это, конечно, не дает основания замалчивать те проблематичные моменты, которые связаны с покушением. Да, Гейдрих лежит в могиле, и нет ни одного чеха, который бы пожалел о нем. Но чешский народ ничего не выиграл в своем сопротивлении. Не изменилось соотношение сил, не изменилась и нацистская политика истребления по отношению к чешскому народу, она только приобрела новый, еще более зловещий ритм.

Это неприятное утверждение, но от этого оно не становится менее правдивым. В чешских землях не было в то время благоприятной ситуации для подобных акций. Разве мог бы нацистский террор достичь такого разгула, если бы подпольная организация, весь чешский народ были подготовлены к максимально активному отпору в самых разных пунктах чешской земли? Если бы гестаповцы не могли безнаказанно рыскать по стране и совершать аресты? Если бы ответом на репрессии стали забастовки и саботажи, мешавшие военному производству на многих заводах, если бы взлетали на воздух склады оружия и железнодорожные пути на особенно важных для нацистов направлениях? Нацисты более всего боялись развала нашей военной промышленности и транспорта. Для обеспечения их нормальной работы они даже отказались от некоторых акций, соответствовавших их целям. Поэтому-то они отложили уничтожение всей чешской нации на послевоенное время. Конечно, бесполезно строить различные предположения, начинающиеся словом «если бы», но все же факты показывают, что репрессии не были бы так жестоки, если бы они натолкнулись на угрозу восстания, короче говоря — если бы взрыв бомбы был логическим звеном в цепи других акций сопротивления и послужил сигналом к его могучему подъему.

«Наши жертвы были тем более тяжелы, — писал Ян Шверма, один из ведущих деятелей Коммунистической партии Чехословакии, погибший позднее, во время Словацкого народного восстания, — потому что гестапо могло беспрепятственно с «немецкой педантичностью» истреблять цвет нашей нации — ее наиболее выдающихся политических и культурных деятелей... Поставим перед собой вопрос: сколько наших патриотов, сколько замечательных работников науки, культуры, сколько ведущих политических деятелей могло бы уцелеть на благо нации для ее нынешней борьбы и будущей жизни, если бы гестаповские псы в своей охоте за чехами встретили вооруженное и организованное сопротивление чешских патриотов».

Но истина такова, что покушение на Гейдриха было подготовлено и проведено как единичная, изолированная акция, без широкого участия движения Сопротивления и даже вопреки предупреждениям тех его участников, которые помогали готовить покушение. Сокольская организация «Йиндра», члены которой так успешно помогали организации покушения, оформляется и активизируется в 1941 г., представляя в то время чуть ли не единственный сохранившийся в целости отряд Сопротивления. Адреса, которые парашютисты получили в Лондоне, должны были связать их с офицерской организацией «Защита нации», которая была в значительной степени уничтожена гестапо. Хотя гестапо и знало об организации «Йиндра», оно обрушивало свой удар прежде всего на центр Сопротивления, который представлялся ей наиболее опасным: на коммунистическую партию, на профсоюзы, на главный бенешевский политический центр, на офицерскую организацию. Все эти элементы в Сопротивлении, особенно его решающая сила — коммунистическая партия, не были предупреждены, и еще менее того были подготовлены к активному использованию сложившейся ситуации или к отпору.

Именно с точки зрения развития движения Сопротивления покушение было чрезвычайно несвоевременно и дало весьма отрицательные результаты. Чешское движение Сопротивления проходило сложный путь развития, отмеченный многими успехами и неудачами. Основные силы бенешевского Сопротивления были разбиты еще до покушения. Они не рассчитывали на такую долгую и жестокую борьбу, не были подготовлены к ней. Не оправдали себя и старые конспиративные методы, без труда разгаданные хорошо подготовленным нацистским аппаратом безопасности. Коммунистическое движение Сопротивления также с большим трудом и ценой больших потерь создавало предпосылки для активной борьбы с опасным противником. В 1941 г. оно явно было самой активной и самой организованной частью Сопротивления в стране.

Осенью 1941 г. после долгих и трудных переговоров был образован Центральный национальный революционный комитет, который призвал чешский народ к активному сопротивлению — это был крупный успех коммунистической партии. Бенеш в отличие от крайне правых военных кругов не препятствовал, учитывая настроения масс, объединению всех сил Сопротивления. Он не отвергал также и определенные формы сотрудничества чешского Сопротивления с Советским Союзом. Хотя за этим компромиссом не трудно разглядеть трезво продуманный тактический прием Бенеша и стремление обеспечить себе определенные резервы для будущего — ведь значение Советского Союза в военной коалиции непрерывно возрастало. Все же эта позиция Бенеша имела объективно положительное влияние, она помогала активизации Сопротивления и, во всяком случае, не мешала возникновению широкого народного единства, явившегося позднее основой Национального фронта.

Все эти компромиссы и уступки, естественно, вовсе не означали, что Бенеш и другие влиятельные представители лондонской буржуазной эмиграции, особенно военной, отказывались от своих претензий на руководство. Они соглашались на компромиссы, рассчитывая, что в дальнейшем им удастся изменить неблагоприятную для них расстановку сил и обеспечить себе командное положение. Им было ясно, что их политическое будущее зависит от того, в какой степени они проявят себя в национально-освободительной борьбе, — а как раз тут они были не слишком сильны. В этом причина не только различных дипломатических и пропагандистских кампаний, но и разработка планов действий парашютистских групп, к ним относится и план покушения на Гейдриха.

Сопротивление в стране находилось в это время в стадии формирования и перегруппировки сил, его самая активная часть — коммунистическая партия — должна была заниматься совершенствованием методов конспирации и всесторонней подготовкой к постепенному переходу к наступательным формам борьбы. Покушение на Гейдриха произошло в то время, когда движение Сопротивления не было еще настолько сильно, чтобы приступить к вооруженной борьбе; оно застигло его неподготовленным и беззащитным. Поэтому покушение не могло стать толчком к подъему борьбы, сигналом к далеко идущим многосторонним акциям против оккупантов, которые помешали бы последующим репрессиям. Напротив, движение Сопротивления было чрезвычайно чувствительно поражено обрушившимся на него лютым террором.

Отважные действия парашютистов не дали тех результатов, в которых они были уверены, причем их уверенность всячески поддерживали из Лондона — и это обстоятельство придает их мужеству и героизму глубоко трагическую окраску. Подобного ощущения нельзя избежать, думая о самоотверженности чешских патриотов, которые помогали им с самыми чистыми намерениями, и только немногие из которых чудом остались живы.

В результате неумолимого действия социальных закономерностей последствия политики лондонских буржуазных кругов обернулись против них самих. И вот опять один из парадоксов этого времени: акция, рассчитанная на усиление буржуазных позиций в стране, привела в упадок буржуазное движение Сопротивления. Горько читать в нацистских реляциях, как легко были разгромлены остатки тех организаций Сопротивления, где взаимосвязь осуществлялась по армейскому принципу вышестоящего и нижестоящего звена, с громоздкой системой руководства, с подробными списками участников и обширным делопроизводством. Применяемые против них нацистские полицейские методы были действенны и успешны; сотни и тысячи людей, вовлеченных в сеть этих организаций, были арестованы задолго до того, как им надо было принять участие в какой-либо боевой акции. Гестаповцы проникли до самых основ этих организаций; они получили достаточно полное представление о методах их деятельности, рассадили во все возможные будущие центры свою агентуру и таким образом уже в зародыше ликвидировали попытки их обновления и оживления. Буржуазное Сопротивление так и не оправилось от этих ударов и уже не было в состоянии предпринять какие-либо серьезные действия.

Депеша из Лондона, принятая 3 июня 1942 г. подпольной радиостанцией «Либуше», той самой «Либуше», которая незадолго до покушения настоятельно предупреждала о могущих возникнуть в случае осуществления акции пагубных последствиях, звучала как жестокая издевка. Это была одна из последних депеш, которую радист Потучек вручил своему командиру Бартошу (он же Мотычек); ее вскоре обнаружили у него гестаповские ищейки.

«От президента: меня радует, что вы поддерживаете связь, и я горячо благодарю вас. Я вижу, что вы и ваши друзья полны решимости. Это служит для меня доказательством, что позиция всей нации непреклонна. Заверяю вас, что это принесет успех. События на родине воздействуют очень сильно и вызовут огромную признательность движению Сопротивления чешской нации».

Может, это было подслащенной пилюлей Бенеша? Пластырем на раны, которых нельзя было не ожидать?..

Стремление оживить буржуазные организации в стране парашютистскими инъекциями не привело к желаемому результату. Парашютисты, посылаемые из Лондона, заранее выданные предателями, падали на землю, блокированную нацистскими вооруженными отрядами. Еще с мая 1942 г. гестаповцам служил Вилиам Герик, в июне к нему примкнул Карел Чурда. Оба бывших парашютиста стали «доверенными лицами». Они рассказали все, что знали о подготовке и задачах лондонских парашютистов, дав тем самым возможность гестапо проникнуть и во всю сеть связных, которой пользовались парашютисты. О методах деятельности десантных групп нацистская контрразведка в то время получила больше всего сведений из своего рода военного дневника командира группы «Сильвер А» Альфреда Бартоша. Вместе с дневником гестаповцы нашли среди вещей Бартоша и депеши радиостанции «Либуше», шифровальный ключ и другие данные. Это значительно облегчило гестаповцам их контракции. В нескольких случаях Чурда и Герик просто послужили приманкой: по заданию гестапо они развили бурную деятельность, способствовавшую дезориентации лондонского центра и разоблачению местных связей; тем, кто, полностью доверившись им, сотрудничал с ними, это, разумеется, стоило жизни. Они так же, как и парашютисты, умирали. И это были не только жертвы нацистского террора, но и жертвы буржуазной концепции Сопротивления, которая требовала создания крупных, по-военному организованных групп, готовых выступить в последней фазе войны, с тем чтобы совершить «переворот» и стать фактором, нейтрализующим революционную активность народа, гарантирующим сохранение буржуазного строя.

Да и Сопротивление, организованное вторым подпольным Центральным Комитетом коммунистической партии, было отброшено далеко назад. И если нет доказательств для прежнего одностороннего утверждения, согласно которому покушение было подготовлено Лондоном с провокационным умыслом, чтобы ожидаемые репрессии нацистов обрушились на коммунистическое Сопротивление, — такая комбинация, между прочим, вполне отвечала интеллектуальным возможностям полковника Моравца, — то правда остается правдой: коммунистическая партия понесла тягчайшие, невосполнимые потери, против нее был направлен самый сильный удар. Вот тут-то проявилось и существенное различие. Несмотря на то что те, кто представлял собой основную движущую силу во втором подпольном ЦК КПЧ, были истреблены, несмотря на то что нацистские удары метили в самое сердце коммунистического Сопротивления, коммунисты все же первыми оправились и снова вступили в бой. А Лондон снова все так же непрерывно призывал к тактике выжидания, к подготовке сил для «переворота», и вместе с тем по-прежнему бросал своих людей на произвол судьбы, и они без всякого сопротивления становились жертвой кровавого террора. Но коммунисты придерживались другой позиции. Они знали, что устоять перед смертоносной машиной можно только тогда, когда против нее ведется вооруженная борьба, поддерживаемая акциями саботажа в экономике, призванной обслуживать фронт.

Это стало главной задачей третьего подпольного Центрального Комитета КПЧ, созданного летом 1942 г. Под его непосредственным руководством были заложены основы партизанского движения на чешской земле, в Подбрадске, в Гостинских горах, в окрестностях Штрамберка в Моравии, а позже во многих других местах. На чешской земле уже действовали десантники с Востока — выпускники советских партизанских курсов товарищи Пешл и Прохазка. Каждый из них организовал боевую дружину.

Ныне даже трудно себе представить, в каких сложных условиях проходила подпольная деятельность коммунистической партии. Необходимо было не только постоянно остерегаться полицейских облав оккупантов и разветвленной сети «доверенных» и агентов, но и противостоять идее подвижнического мученичества, к которому фактически вели лондонские призывы к пассивному выжиданию.

Выступая против развития партизанского движения, лондонские деятели аргументировали это тем, что оно, мол, требует слишком много жертв. Полковник Франтишек Моравец, главное доверенное лицо Бенеша в делах «домашней войны» и многолетний «экспонент» британской секретной службы, даже изложил подобные взгляды в журнале «Военске розгляды». Именно Моравец, один из главных организаторов покушения на Гейдриха, тот, кто непосредственно руководил всей акцией. Тогда, разумеется, он настаивал на проведении покушения, тогда проводил против воли руководства отечественной организации Сопротивления позицию Бенеша о неизбежности «некоей насильственной акции», покушения, «даже если бы это стоило больших жертв...».

Успешные действия первых партизанских дружин потребовали, разумеется, немалых жертв — были потери в боях, но не меньшими потерями расплачивался и враг. И жертвы эти не носили характера мученичества: они красноречиво свидетельствовали о том, что нет необходимости только отражать удары, но их можно даже наносить по собственной воле.

В донесении Гитлеру от 16 января 1943 г. Далюге пишет, что, несмотря на суровые меры, цель которых поддерживать среди чехов психоз страха, в стране ширится дух сопротивления и крепнет воля к освобождению.

А в донесении пражского отдела службы безопасности от 15 июня 1943 г. отмечается, что чешское Сопротивление не располагает ныне ни одной организованной группой, поскольку оно лишено центрального руководства, за исключением коммунистического Сопротивления.

«В ходе дальнейших акций по выявлению и истреблению противника были обнаружены в основном подпольные организации коммунистической партии, — пишет штандартенфюрер СС Эрвин Вейнман. — С момента начала новой акции против КПЧ в Чехии в середине января 1943 г. было арестовано примерно 1400 граждан за их деятельность в подпольной КПЧ. Удалось раскрыть подпольную организацию в районе Пльзени и арестовать ее руководителей. В ходе ведущегося до сих пор следствия в Пльзени было арестовано около 675 человек, из них 377 человек с заводов Шкода и 70 человек служащих чешско-моравских железных дорог. Эта организация была хорошо построена на основе новых принципов конспирации и вела подготовку к вооруженному восстанию. Кроме оружия и взрывчатых веществ было заготовлено несколько сот красных повязок, которые должны были носить функционеры. Искусными методами работы нелегальной КПЧ удалось по указаниям центра собрать остатки чешского Сопротивления под знаменем «Национального революционного комитета». Этим можно объяснить также тот факт, что среди заключенных есть ряд людей, принадлежащих к интеллигенции. В общем за время, которое освещает донесение, было арестовано в Чехии и Моравии за деятельность в нелегальной КПЧ 1415 человек».

К коммунистическому авангарду присоединяются патриоты не только из рядов рабочего класса, но и из рядов мелкой буржуазии, интеллигенции и военнослужащих. В своем стремлении свергнуть нацистскую тиранию они объединяются вокруг боевой программы компартии. То, чего Лондон боялся как черт ладана, теперь уже не остановишь: формируется Национальный фронт во главе с рабочим классом и с его партией, партией коммунистов.

...Пистолет Гейдриха еще стреляет. На курок его нажимают множество других злодеев. Но боевая пружина этого пистолета уже не столь упруга и безотказна, как прежде: ведь пистолету приходится поворачиваться из стороны в сторону — откуда на него направлен огонь. Потому что время уже не принадлежит Гейдриху. Его время окончилось, но не на смертельном повороте, где разорвалась бомба, и не в хирургическом отделении Буловской больницы, где врачи подписали свидетельство о его смерти. Времени Гейдриха, времени беспрепятственно убивающего пистолета, был положен конец бесчисленными актами саботажа и боевыми атаками партизанских дружин, которые на чешских землях присоединялись к могучей наступательной мощи Красной Армии; с ней рядом двигались танки чехословацких частей, первые из них носили названия: «Лидице», «Лежаки». Нет, не бомба, а именно эта сила заставила замолчать пистолет Гейдриха и положила начало нашему освобождению.

Через двадцать лет.

Любого чехословацкого гражданина, находящегося в Западной Германии, кто-нибудь из их любезных знакомых может пригласить на прогулку. Почему бы нет? Поездка на Балтийское побережье — великолепное развлечение и приятный отдых. По определенным причинам, по многим весьма определенным причинам чехословацкие граждане чувствуют себя в Западной Германии не так уж хорошо. И день, хотя бы один день, когда можно, ни о чем не думая, поваляться на песчаном пляже, конечно, весьма кстати.

И с кем-нибудь из чехословацких граждан могло бы произойти во время этой прогулки нечто такое, что мы вполне можем себе представить по рассказам тех, кто это действительно испытал.

...Мы в машине и едем навстречу беззаботному отдыху. Солнце светит, время от времени мы перебрасываемся словами, делясь своими впечатлениями. Перед нами бескрайние песчаные дюны, только изредка оживляемые редкими сосновыми рощицами.

— А вы знаете, что здесь, в Северной Германии, — вдруг скажет вам ваш любезный знакомый, который с удовольствием обращает ваше внимание на красоты природы и прочие достопримечательности, — живет вдова Гейдриха?

— Кто?

— Вдова Гейдриха.

Перспектива веселой прогулки как-то тускнеет.

Перед вами остров Фемарн — новая цель вашего пути. Где-то там находится пансион фрау Гейдрих. Но где же он? И выступает ли ныне его хозяйка под своим настоящим именем?

Остров Фемарн... Перед глазами встают строчки документов, свидетельств, мемуаров. Здесь, в своей вилле, Гейдрих устраивал совещания узкого круга руководителей СС и СД. Здесь он обсуждал со своими ближайшими сотрудниками планы, комбинации, ловушки и маневры. Здесь, на идиллическом острове Фемарн, омываемом со всех сторон волнами Балтики, было задумано многое из того, что потом определило и изломало судьбы множества людей, находившихся далеко отсюда. Кто сосчитает, сколько из них осталось в живых?

В небольшом городе Бурге — центре острова — находится контора, обслуживающая путешественников. Заведующая конторой, госпожа Анна-Мария Йордт, сначала расписывает достоинства своего собственного пансиона, и только спустя несколько минут путешественники получают то, что им нужно: указатель гостиниц и пансионов острова.

На второй странице указателя: Пансион «Бургтифе — Лина Гейдрих».

Видимо, мы действительно были наивны, если предположили, что содержать пансион под своим настоящим именем — Гейдрих — она не будет. Но Лина Гейдрих не была настолько наивной, чтобы дать своему предприятию свое девичье имя — фон Остен, хотя приставка «фон» тоже говорит о многом. Но разве она значит столько же, что и «Гейдрих»? На этот вопрос ответила сама вдова, назвав свой пансион «Бургтифе — Лина Гейдрих».

И в самом деле, зачем бы она утаивала свое имя здесь, в Западной Германии? Эйхман, много лет живший под именем Клеменс, был в другом положении. Он укрывался в Аргентине и, вероятно, продолжал бы делать это до сих пор, если бы не операция офицеров израильской разведки, которые выследили и похитили его. Поэтому он был судим, осужден и казнен. Наиболее высокопоставленные западногерманские юристы не скрывают своего мнения, заявляя, что если бы Эйхман жил не в Аргентине, а в Западной Германии, он сейчас был бы полноправным гражданином. Таким же, как, например, бывший подчиненный Гейдриха и Эйхмана, бывший штурмбанфюрер СС Ахенбах, в прошлом один из деятелей пражской службы безопасности. Во времена Гейдриха он был одним из специалистов по борьбе против чехословацкого Сопротивления. Он участвовал и в том расследовании, на материалах которого стоит штамп «Лидице».

Мы хотели было посвятить сегодняшний день исключительно отдыху, не думать ни о чем. Но вот мы приближаемся к пансиону, владелица и управительница которого — сама Лина Гейдрих. В справочнике, полученном от фрау Анны-Марии Йордт, можно прочитать, как попасть к пансиону, а также что гостеприимство оценивается там в 14 марок в сутки. Это самая высокая такса на острове. Номер в самом фешенебельном отеле «Кайзергоф» стоит 12 марок в сутки. А какой была бы такса, если бы пансион существовал под другим именем, например под именем фон Остен.

Имя Гейдрих вызывает в памяти другие имена, например имя того же полноправного свободного гражданина Ахенбаха. Что же поделывает этот Ахенбах? Скромно живет где-нибудь в тени, довольный тем, что ему удалось так ловко ускользнуть в 1945 г.?

Но зачем же ему жить скромно и в тени? Ну, представьте себе даже, что его постигнут какие-нибудь неприятности. Разве ему не к кому обратиться за помощью? Он может обратиться, например, к депутату парламента земли Гольштейн господину Рей- нефарту. Тот когда-то приписывал к своему имени титул бригаденфюрера СС и генерал-майора полиции. В те времена, когда Далюге был протектором в Праге, — а мы знаем, что это были за времена, — Рейнефарт был у него генеральным инспектором. Телефонные звонки, депеши, карательные экспедиции, массовые облавы, прочесывание лесных районов... Разве господин депутат Рейнефарт может оставить Ахенбаха в беде? Разве он может не вступиться за него, не пустить в ход все свое влияние в соответствующих инстанциях?

И вообще, что это за соответствующие инстанции? Представим себе, например, что Ахенбах совершил какой-нибудь проступок в Дюссельдорфе. В чьи бы руки он попал? К кому бы обратился господин депутат Рейнефарт? Конечно, не к какому-нибудь незначительному полицейскому чину, а к начальнику уголовной полиции Бернарду Венену. Эти господа, несомненно, быстро бы договорились: в те времена, когда Рейнефарт приписывал к своему имени титул бригаденфюрера СС, Венен — гауптштурмфюрера СС. Наверняка они узнали бы друг друга, ведь некогда они оба подвизались на одном и том же поприще. В то время, когда Рейнефарт был генеральным инспектором у Далюге, Венен тоже находился в Праге в качестве члена комиссии по расследованию покушения на Рейнгарда Гейдриха. Той самой комиссии, в которую Гиммлер послал из Берлина своих самых надежных специалистов, чтобы они провели следствие на «должном уровне».

Как вы думаете, помог бы Венен Ахенбаху?

Но представим себе, что даже влияния начальника дюссельдорфской полиции оказалось бы недостаточным и что дело Ахенбаха было бы передано в суд. Весьма вероятно, что оно могло бы в таком случае попасть к Паулю Митреге. Сейчас он работает следователем в Штутгарте. Но в то время, когда Рейнефарт был генеральным инспектором у Далюге, Венен — членом следственной комиссии, а Ахенбах участвовал в подготовке акции, называемой в нацистских документах «Лидице», Митрега исполнял роль эсэсовского судьи в Праге. («Решением военно-полевого суда приговорены к смертной казни: первый, второй, третий... Приговор приведен в исполнение...») Митрега тоже приписывал тогда к своему имени рядом со званием судьи еще титул: обершарфюрер СС. Так он и подписался под той докладной запиской, которую после смерти Гейдриха он направил Гиммлеру.

«Паненски Бржежаны должны остаться постоянным местом жительства семьи Гейдриха. В интересах детей, а также в соответствии с идеей возмездия было бы весьма желательно заселить Паненски Бржежаны исключительно немцами и открыть там немецкую школу. Выдворение чехов и заселение этой плодородной местности избранными военными поселенцами может быть осуществлено весьма просто. Я охотно предложу свои услуги для проведения подобного мероприятия. Немецкий клин от Паненских Бржежан до Праги был бы чрезвычайно желателен. Госпожа Гейдрих и дети были бы этому тоже весьма рады. Дети не чувствовали бы себя одинокими и были бы окружены немецкими сверстниками. Этот район — один из самых плодородных в Чехии».

Совсем не трудно себе представить, чем бы закончилось дело Ахенбаха, если бы оно попало в такие руки. Разумеется, Ахенбах определенно имел бы в его лице могущественного и влиятельного ходатая: он подвизался ныне в западногерманском разведывательном центре Гелена.

Между тем мы прибыли к месту жительства семейства Гейдриха. В этой резиденции они жили гораздо больше, чем в замке Паненских Бржежан. На доме стоит дата «1935». Гейдрих уже тогда приезжал сюда на отдых или для совещаний с ближайшими сотрудниками. Надпись «Лина Гейдрих — пансион», конечно, более позднего происхождения.

С шоссе вилла выглядит не слишком уж роскошной, во всяком случае не на 14 марок в сутки.

После повторного звонка двери открываются. Перед нами — высокая, угловатая женщина, ее светлые волосы заплетены в косу, взгляд строгий, властный. Нет необходимости спрашивать хозяйку. Эта дама, хотя она и постарела, нам знакома.

Мы смотрим ей в глаза. Годы не изменили этот взгляд. То же выражение было в ее глазах, когда она 20 лет назад смотрела через бинокль из окна замка в Паненских Бржежанах, как работает еврейская команда, доставленная из лагеря в Терезине. Бассейн, фонтаны, спортплощадка... Когда ей казалось, что еврейская команда снижает темп работы, она спускалась вниз с хлыстом для верховой езды в руках. А если и не действовала сама, то указывала виновников эсэсовским стражникам. А у тех в руках были не хлысты, а палки и винтовки, а на ногах — кованые сапоги.

— Что вам угодно?

Мы отвечаем, что хотели бы выяснить, можно ли получить здесь жилье и питание. При этом мы нерешительно оглядываемся и топчемся у порога. Нам очень не хочется закончить разговор здесь, у двери. Мы хотим попасть внутрь.

Она молча и с очевидной неохотой впускает нас. Она явно обращается с нами не как с клиентами, с которыми должна быть максимально любезной. Роль, которую вам отводит эта высокая, угловатая блондинка, — это роль не вызывающих доверия пришельцев, которых терпят только по необходимости.

Вполне понятно, фрау Гейдрих существует отнюдь не на доходы от пансиона; уже несколько лет назад она ходатайствовала о генеральской пенсии и без всяких возражений получила ее на основании того, что ее муж погиб «как солдат на войне». Это решение оценивает не только то, как погиб Гейдрих, но и всю его предшествующую деятельность. А деятельность эта признана достойной, правильной и почетной. Жизнь, насильственно прерванная в результате этой деятельности, теперь компенсируется пенсией, генеральской пенсией.

Снаружи пансион выглядит не слишком роскошно. Внутри — тяжелые ковры, старинные картины, на стенах охотничьи трофеи, которые, конечно, помнят лучшие времена. У камина современные кресла. Великолепная солнечная веранда, неприметная с дороги, также обставлена сверх современно. Это уже свидетельствует о нынешнем благосостоянии.

Мы спрашиваем, можно ли провести здесь отпуск.

Ответа, произнесенного сквозь зубы, мы вынуждены дожидаться с минуту. Между тем нам приходит в голову мысль — поразительная наивность! — а что бы мы сказали, если бы она ответила «да»? Но «да» она не отвечает. Разумеется, пансион переполнен.

— Можно рассчитывать, что место все же освободится?

— ...Нет.

В ее пансионе нет места для неизвестных, случайных постояльцев. Конечно, в пансионе все комнаты заняты другими, избранными гостями. Теми, для кого 14 марок в день — ничего не составляют. Это бывшие товарищи Гейдриха, его боевые друзья, которым повезло больше, чем ему или Эйхману.

— Может быть, нам справиться позднее, по телефону? Какой ваш номер?

Высокая, угловатая женщина со светлыми волосами, заплетенными в косу, с властным взглядом отвечает:

— Номер найдете в телефонном справочнике.

Ну конечно же мы не собираемся сюда звонить, нас вовсе не интересует номер телефона. Мы просто хотим как-нибудь завершить визит.

Оглянемся еще раз на пансион, где значится его имя, вписанное вместе с именем «Лина» белой ажурной скорописью на черной доске над входом. Снаружи вилла выглядит не слишком роскошно, пожалуй, даже скромно. Случайный прохожий — а их так мало на острове Фемарн — подумает, что в нем живут спокойно, благопристойно, в общем идиллия.

В Западной Германии есть немало таких не слишком роскошных, не бросающихся никому в глаза вилл. Они тоже создают впечатление покоя, благопристойности, полной идиллии.

В одной из таких вилл некоторое время назад подвизался и Франтишек Моравец, старый седой господин, давно уже созревший для пенсии. Франтишек Моравец — некогда полковник генерального штаба и всесильный руководитель разведки чехословацкого генерального штаба. Тот самый Моравец, который руководил из Лондона операцией, завершившейся взрывом бомбы, предназначенной для Гейдриха. Еще во время войны он был произведен в генералы, а в 1945 г. вместе со всей бенешевской свитой вернулся в освобожденную Чехословакию.

Но это уже была не та Чехословакия, которую помнили эти господа и для обновления которой они трудились в эмиграции. Бенеш, благодаря легендам, приписывавшим ему славу «освободителя», еще продержался некоторое время в президентском кресле, но имя офицера, возглавлявшего конспиративный центр, и старого агента английской разведки ничего не говорило общественности. Те, кто действительно сражался за свободу, обвиняли генерала Моравца по меньшей мере в нарушении конспиративных норм, стоившем жизни десяткам чехословацких борцов. И генерал должен был предстать перед дисциплинарным комитетом Министерства национальной обороны, в котором сидели уже не его союзники.

Когда Моравец возвращался из Лондона, ему было ясно, что на родине его не ждет слава, но такого скверного оборота он все же не ожидал. Хотя Бенеш дважды спас его с помощью закулисных интриг от обвинительного приговора дисциплинарной комиссии Министерства национальной обороны, но при третьем возобновлении дела он только пожал плечами. Моравец понял. В начале 1947 г. он окончательно решил, что будет чувствовать себя лучше и увереннее западнее чехословацкой границы.

Когда 14 марта 1939 г. он улетал на специальном самолете британской секретной службы в Лондон, сопровождаемый связным Интеллидженс сервис майором Гибсоном, все выглядело иначе. Вместе с ним в самолете находились сундуки с ценнейшей частью архива чехословацкой военной разведки. Майор Гибсон имел честь предложить тогда от имени Интеллидженс сервис «гостеприимство и условия для дальнейшей работы против Германии».

А сейчас?

Старый господин некоторое время кое-как перебивался. На Западе у него остались связи и приятели. Но на чем основывались эти приятельские связи? Цена Моравца когда-то определялась позициями агентов чехословацкой разведки в Германии. Ничего этого сейчас не осталось.

И вот Моравец, когда-то преуспевавший и высоко- ценимый офицер, принадлежавший к ближайшему бенешевскому окружению, кончил свою карьеру учителем чешского языка в одной из незаметных, не слишком роскошных вилл, которые вызывают представления о спокойствии, устроенности, идиллии. В шпионской школе, где западные разведки обучают агентов для засылки в Чехословакию.

Мы покидаем виллу на острове Фемарн. Солнце клонится к закату над безбрежными песчаными дюнами, лишь изредка оживляемыми редкими сосновыми рощицами. На берегу рыбаки сушат сети.

Оглянемся и еще раз посмотрим на вывеску «Лина Гейдрих — пансион».

И то странное чувство, которое мы испытываем в течение целого дня, вдруг сейчас достигло апогея. Это чувство вызвано соприкосновением с чем-то чуждым,

бесконечно далеким, с чем-то пришедшим из других времен, может быть из средневековья, или из других миров.

«Альфонс приветствует тебя и просит передать, что он ничего не хочет от жизни, кроме одного — участвовать в окончательном расчете с чешской сволочью». Так звучит фраза из письма, посланного недавно из Западной Германии в нашу страну.

Чудовищный анахронизм!

В наше время, когда люди проникают в огромный межзвездный мир и в невидимый мир атомных ядер, в это время кто-то «ничего не хочет от жизни», кроме отмщения, возмездия, реванша.

Наш век — век острых противоречий. Одновременно с потрясающими научными открытиями, дающими огромные возможности двигаться к счастливому будущему, в темных извилинах раздираемого противоречиями общества возрождается фашизм, который стремился к господству над миром и начал истреблять целые народы.

Нам невесело вспоминать все это, и было бы лучше подобные явления сдать в архивы истории. Но ведь прогресс науки и техники может быть использован не только на благо человечества, но и для того, чтобы вновь попытаться захватить мировое господство.

«Да здравствует лучшая Германия!» — громко крикнул один из осужденных чешских патриотов в 1942 г., как добросовестно зафиксировал под рубрикой «Поведение осужденных» командир взвода, осуществлявшего казнь.

Это великолепное пожелание, которое выкрикнул человек под дулами автоматов, относится не только к Германии, но и ко всему миру.

Автомобиль проезжает через песчаные дюны. Мы оглядываемся. Пансиона Лины Гейдрих уже не видно.

Нет, это не была приятная прогулка, когда можно ни о чем не думать и безмятежно отдыхать на песчаном пляже.

Август 1962 г.

Выходные данные книги.

От авторов .....5

От морского кадета до имперского протектора. Перевод Л. Лерер .....7

Близится двенадцатый час. Перевод И. Бернштейн .....46

Каждый, что может, — на алтарь отечества. Перевод И. Бернштейн .....62

Почему такая спешка? Перевод Л. Лерер .....91

Смертельный поворот. Перевод И. Бернштейн .....109

Вице-король. Перевод И. Бернштейн .....143

Три остановки. Перевод И. Бернштейн .....156

Время взведенных курков. Перевод Л. Лерер .....176

Через двадцать лет. Перевод Л. Лерер .....239

Гамшик Душан и Пражак Иржи.

БOMБA ДЛЯ ГЕЙДРИХА. Документальная повесть. Пер. с чешск. Л. Лерер, И. Бернштейн. М., Политиздат, 1965.

248 с. с илл.

9(И)7

Редакторы О. Вадеев, А. Горшкова

Художник Н. Симагин

Технический редактор А. Данилина

Сдано в набор 17 декабря 1964 г. Подписано в печать 13 февраля 1965 г. Формат 84 X 108 1/32. Физ. печ. л. 73/4. УСЛОВН. печ. л. 12,71. Учетно-изд. л. 12,6. Тираж 165 тыс. ЭКЗ. Заказ № 2763. Цена в обложке 38 коп., в бумажном переплете 43 коп.

Работа объявлена в «БЗ» № 21/22 от 17/III 1964 г.

Политиздат, Москва, А-47, Миусская пл., 7.

Типография «Красный пролетарий» Политиздата. Москва, Краснопролетарская, 16.

Примечания

1

Лужицкая земля — территория вдоль среднего течения реки Шпрее, коренным населением которой было славянское племя лужичан.

2

То есть лиц, сотрудничавших с гитлеровскими властями.

3

Т. Масарик (1850 — 1937) — профессор философии, реакционный политический деятель. Первый президент Чехословацкой республики. В 1935 г. его сменил на этом посту один из его ближайших сотрудников — Э. Бенеш.

4

В полной мере правда о причинах сотрудничества Тюммеля с иностранными разведками не известна, но, очевидно, тут сыграли роль не только деньги, но и какая-то старая обида, за которую Тюммель мстил. Методы его сотрудничества также не совсем ясны; Тюммель, по-видимому, объяснял перед гестапо свои связи с чешским Сопротивлением, которые не остались в тайне, задачами далеко идущих контрразведывательных операций. Трудно сказать, до какой степени он только симулировал деятельность, направленную против Сопротивления, а до какой степени вел ее всерьез.

5

«V» — начальная буква слова «Victoria» — победа.

6

До свидания! (нем.).

7

Сообщите в Град (нем.).

8

Стой! (нем.).

9

Планомерно (нем.).

10

По поводу этой депеши нам сообщил профессор Ладислав Ванек, тогдашний руководитель организации «Йиндра», что Бартош передал составленную им депешу без изменения. Он добавил только вводную фразу и последние слова, видимо, для того, чтобы «Антропоид» не остался без дела.

11

Английский автор Чарльз Уайтон в написанной им биографии Гейдриха (Лондон, 1962) приводит категорический приказ Бенеша, якобы переданный в середине мая: «В интересах западных союзников нападение (на Гейдриха) должно быть осуществлено так, как было запланировано». Уайтон не называет источника, откуда он почерпнул этот текст. В связи с этим вспоминаются предположения некоторых участников Сопротивления, которые заключили из намеков Габчика и Кубиша, что они получили из Лондона подтверждение приказа провести покушение. Но пока точные доказательства этого отсутствуют.

12

Кстати, Чарльз Уайтон в упоминавшейся ранее работе сопровождает приведенный им приказ Бенеша своими соображениями, которые кажутся нам бесспорными: он утверждает, что к своему решению чешские эмигрантские круги были понуждаемы влиятельными британскими деятелями, близко стоящими к правительству.

13

Бретшнейдер — персонаж романа Я. Гашека «Похождения бравого солдата Швейка». Здесь: шпикам, доносчикам.

14

По некоторым архивным данным, нацисты готовили также уничтожение поселка Бернартица (вблизи Табора), где нашли убежище другие парашютисты. Нам не удалось точно выяснить, почему этот план не был ими осуществлен.

Content

Д. Гамшик, И. Пражак. БОМБА ДЛЯ ГЕЙДРИХА.

От авторов.

От морского кадета до имперского протектора.

Близится двенадцатый час.

Каждый, что может, — на алтарь отечества.

Почему такая спешка?

Смертельный поворот.

Вице-король.

Три остановки.

Время взведенных курков.

Через двадцать лет.

Выходные данные книги.

Примечания