Мацуо Басё

Стихотворения. Проза

Басё — наше всё

Не будет большим преувеличением сказать, что Басё для нас — самый известный японский поэт. Само собой, не единственный. Отечественный читающий читатель знает Иссу с его улиткой, ползущей по склону; Фудзи (это, кстати, переводческий домысел), и знает он его, не исключено, благодаря Стругацким. Благодаря им же мы слыхали имя японской поэтессы Ёсано Акико,[1] правда, это уже совсем не трёхстишия, а новейшая японская поэзия начала двадцатого века. Кто ещё? Я открываю школьную программу по литературе и обнаруживаю, что современному семикласснику показывают трёхстишия Танэды Сантока (опять же современник Есано Акико) в переводах А.А. Долина. Школа на школу не приходится, но сам по себе факт примечательный. Припоминаю, что я в своё время повстречался с Басё, а именно с его хрестоматийными лягушкой и вороном, аж в пятом классе вполне заурядной перестроечной школы.

И всё-таки Басё. Как так вышло? Вопрос сразу же распадается на два других — как так получилось у нас, но для начала — как так получилось у них. В научной историко-литературоведческой традиции в таких случаях пишут примерно такую фразу: ответы на эти вопросы заслуживают отдельного исследования, и в рамках данного предисловия нет возможности раскрыть, показать, выявить и т. д. И всё же вкратце хотя бы пара слов.

Любая страна рано или поздно сталкивается с проблемой формирования национальной литературы. В лучшем случае выбирается самое-самое из уже имеющегося, написанного в прошлом, и постулируется как таковое, в худшем — происходит искусственное создание, написание этой самой литературы на ровном (неровном) месте. Пример последнего рода — всякие «малые» литературы на «малых» языках. Пример Японии, к счастью, относится к первой категории случаев. Формирование (но не возникновение!) японской национальной литературы, как и всего «японского», чем можно с полным правом гордиться и показывать Западу, пришлось на время правления императора Мэйдзи (1868–1912), до этого же проблемы чего-то «национального» не возникало, вопрос так не стоял. А как только встал — сразу же в народной и государственной памяти всплыли литературные памятники прошлого, начиная с полумифических летописных сводов, продолжая многотомным куртуазным «Гэндзи» периода Хэйан, многочисленными поэтическими антологиями, военными и историческими хрониками и т. д. Понятно, что для Басё, при жизни признанного гения трёхстишия периода Эдо (1603–1868), было уготовано почётное место в японском литературном пантеоне.

Время показало, что не только в японском. В послевоенные годы в Европе и Америке одна за другой стали появляться антологии японской короткой поэзии хайку. Среди переведённых авторов, разумеется, был Басё. Популярности хайку на Западе способствовали, среди прочих, такие переводчики и культуртрегеры, как англичане Б.Х. Чемберлен (1850–1935) и Р.Х. Блис (1898–1964), а также американец Х.Г. Хендерсон (1889–1974). Современный исследователь японской поэзии Марк Джэвэл замечает, что хайку — один из самых успешно экспортируемых японцами на западный рынок товаров. Популярность хайку на Западе удивительна: существуют сообщества энтузиастов, которые пытаются писать хайку на английском. В последние годы мода на сочинительство «японских трёхстиший» докатилась и до нас. Некоторые примеры на грани шедевров. Цитата:

«На организованном авиакомпанией JAL конкурсе коротких японских стихов хайку, который проводился с учётом национальной специфики и потому назывался «Хлеб насущный даждь нам днесь», среди благодарственных адресов боженьке и РПЦ было и такое:

Время обеда.

Вот пронесли котлеты,

А урок всё идёт».[2]

Однако вернёмся на узкие японские тропы. Факт остаётся фактом: Басё — великолепный мастер жанра хайку, его реформатор, а по мнению некоторых критиков, — чуть ли не его родоначальник. Однако не надо забывать, что при жизни он был также известен своими стихотворениями и эссе, написанными на китайском языке, который играл роль языка литературы и культуры примерно как латынь в средневековой Европе. Писание стихотворений на классическом китайском языке вэньяне являлось статус-кво для любого образованного, склонного к изящной словесности японца начиная с периода Нара (710–794). Огромную роль в развитии этой традиции сыграл Сугавара Митидзане (845–903), пожалуй, самый выдающийся знаток, литератор, переводчик и комментатор китайской классики, учёный-конфуцианец, а также государственный деятель, живший в эпоху Хэйан (794-1185), который посмертно был признан синтоистским божеством и по сей день почитается как покровитель всевозможных учёных занятий. Китайский классический канон, в том числе поэтический, высоко ценился в Японии всегда. Вплоть до XX века всякий уважающий себя литератор считал своим долгом не только глубокое проникновение в китайскую литературную традицию, но и собственные пробы пера в её русле. Известны примеры стихотворений в китайской манере, написанные такими известными японскими писателями XX века, как Акутагава, Танидзаки, Нацумэ Сосэки.

Басё в этом смысле не исключение. Насколько можно судить, будущий поэт получил представление о китайской классике с ранних лет. Его родители (об отце можно судить с большей достоверностью) происходили из бедных безземельных самураев, отец получал жалованье в виде рисового пайка. Как правило, такие люди вынуждены были распрощаться с привычным занятием и искать другие способы заработка. В основном они становились врачами либо учителями. Так, отец и старший брат поэта преподавали каллиграфию, что уже само по себе говорит о культурном уровне семьи. Хотя из всех «интеллигентских» занятий Басё в итоге выбирает поэзию как основной вид деятельности, детское пристрастие к искусству письма останется с ним. Так, в прозаической миниатюре «Надпись на столе» поэт свидетельствует: «В часы покоя беру кисть и вступаю в сокровенные пределы Вана и Су». Имеются в виду знаменитые китайские каллиграфы Ван Сичжи (321–379) и Хуай Су (725–785), а под «вступлением в сокровенные пределы», скорее всего, надо понимать изучение каллиграфического наследия двух классиков путём переписывания их произведений в стиле, наиболее близком к оригиналу, — основной способ постижения искусства каллиграфии, высокое и благородное занятие.

Помимо приобщения к каллиграфии, уже с детства Басё знакомится с творчеством китайских поэтов династии Тан, таких, как Ду Фу, Ли Бо, Бо Цзюйи, и других. Подобный «культурный бэкграунд» вполне мог служить достойной базой для дальнейшего совершенствования на избранном пути.

Поэт Мацуо Басё (1644–1694) жил, как уже упомянуто, в эпоху Эдо, то есть во время правления сёгуната Токугава (1603–1868). Время это было мирным, особенно по сравнению с предыдущими веками феодальных войн. Развитие городской культуры в Эдо (современный Токио) сказывалось и на литературе. Именно в период Эдо хайку становится самостоятельным литературным жанром. Появление чего-то лёгкого и шутливого (так и тянет сказать «частушечного») стало явной характеристикой новой городской литературы, живой, простой и, что называется, близкой к народу.

Здесь, я думаю, как раз самое время и место разобраться с терминами. С японской поэзией не всё так просто, и тремя строчками тут не обойдёшься. Но начать стоит даже не с японской традиции, а с китайской, с которой в своё время начал Басё.

Китайские классические стихи называются по-японски словом «канси» — «ханьское стихотворение». Таким образом, иероглиф «си» (стихотворение) означает в первую очередь стихотворение на китайском, в китайской традиционной форме. К ней как раз относятся образцы поэзии Ли Бо, Ду Фу и других. Этот же иероглиф «си» стал в двадцатом веке использоваться при обозначении новой и новейшей японской поэзии — киндайси и гэндайси соответственно. Это поэзия тоже не совсем японская, почерпнувшая многое из европейской традиции, там порой даже подобия сонетов встречаются. В некотором промежуточном итоге мы имеем, что в японском языке «стихотворение» — это что-то пришедшее или из Китая, или из Европы. Слово «поэт» по-японски пишется с тем же иероглифом «си»: «сидзин», то есть «человек стиха».

Собственно японская поэзия, какие бы её формы ни имелись в виду, обозначается в основном другим иероглифом — «ка (га)» или, другое чтение, «ута», что переводится как «песня». Например, нанизанные строфы «рэнга» — следующие друг за другом, составленные в ряд (точнее, в столбик) песни — японский вариант придворного буриме. Классические «высокие» придворные стихи танка — короткая песня, пятистишие. Стало быть, с самого начала японские формы поэтического высказывания предполагали устное публичное «оглашение»,[3] тогда как китайские относились к области письменного. Вообще, тема соотношения устного и письменного крайне важна, и о ней ещё будет сказано.

Наконец, что такое хайку (хокку, хайкай)? Всё это примерно одно и то же, но не совсем. Общее для всех трёх терминов — единая, всем известная силлабическая структура 5-7-5. То есть для нас это «трёхстишия». Если же вспомнить, что трёхстишия эти возникли не на ровном месте, а были изначально частью более длинного коллективного произведения «хайкай-но рэнга»,[4] всё становится яснее. Окончательную ясность в этом вопросе внёс японский поэт Масаока Сики (1867–1902), который посвятил множество критических работ истории и теории японской поэзии вообще и творчеству Басё в частности. Именно Масаока Сики предложил термин «хайку» для обозначения самой короткой формы японского поэтического высказывания — трёхстишия в нашем понимании. А за словом «хокку» сохранилось основное значение: трёхстишие в качестве зачина коллективного опуса рэнга (или хайкай-но рэнга) или танка.

Как бы то ни было, человека, слагающего танка или хайку, не называют словом «сидзин». Пишущий танка — «кадзин», а мастер, работающий в жанре хайку, — «хайдзин». Получается, что это не собственно поэзия, а нечто иное в жанровом отношении. Хотя, конечно, и китайское стихотворчество, и японское нанизывание слогов, строк и строф традиционно относят к области поэзии.

И здесь уместно вернуться к теме устного и письменного.

Читатель настоящего сборника обнаружит, что сюда вошли не только уже известные хайку Басё в ставших классическими переводах Веры Марковой, но и проза, перемешанная со стихами, в переводах Татьяны Соколовой-Делюсиной. Интересен сам феномен этой прозы. Играя роль пояснения, обрамления, обширного комментария, как будто взятого непосредственно из жизни в её исходной форме, эта дневниковая, документальная в фактическом отношении, но художественно написанная проза вводит читателя в контекст основного текста-высказывания (собственно хайку), рисует атмосферу, в которой была создана миниатюра. Слово «рисует» здесь не случайно, потому что наряду с прозой «хайбун» по мере развития жанра хайку возникла традиция пояснительных картинок «хайга» к трёхстишиям-хайку. Сосуществование поэзии, живописи и каллиграфии имеет давнюю традицию, уходящую, как водится, в Китай. Так что здесь налицо очередная реализация вполне традиционного, уже укоренённого в культуре феномена. Важно другое: японская поэтическая миниатюра настолько ситуативна, до такой степени привязана к конкретному хронотопу, что неизбежно нуждается в комментарии. Прозаическом либо изобразительном. Последний в данном случае, к сожалению, исключён по соображениям типографского характера. Однако наличие в сборнике авторской прозы, путевых дневников Басё имеет своей целью компенсировать у читателя недостаток необходимого зрительного ряда.

Когда японец, пусть даже современный, читает хайку, перед его мысленным взором сразу же возникает более-менее однозначная картина происходящего. Ему дан кусочек мозаики, а всю картину он достроит сам исходя из своего опыта. Если же такового нет или не хватает, требуется литературный комментарий. Все сборники хайку Басё, издаваемые в современной Японии, снабжены подробнейшими, иногда даже кажется, что излишними комментариями. Эта комментаторская традиция очень сильна. Как будто считается, что без прозаического комментария стихотворение ничего не стоит, и поэтому комментариями дополняют даже современные стихи, верлибры-гэндайси.

Свой собственный растительный и животный мир, равно как и топология, известны японцам в достаточной степени. Люди имеют общее «природное» прошлое; годовой цикл, с учётом всей протяжённости страны с севера на юг, всё же обозрим во всех своих красочных сезонных изменениях, включая всевозможную живность. Сезонность, обилие деталей природного характера — известные характерные черты японской поэзии вообще и хайку в частности. Все эти вещи уже настолько прочно закреплены в литературном каноне, что трудно сказать, узнаёт ли о них японец из жизни или из книги. За определёнными местностями прочно закрепились свои устойчивые смысловые коннотации. Например, любому японцу с рождения известно, что самое красивое цветение сакуры наблюдается в Ёсино (доказательством является упоминание места в классических антологиях), в то время как самое красивое буйство красных клёнов можно узреть, разумеется, в Нара, в районе реки Тацута. Даже если на самом деле всё не так, это никого особо не волнует. Преемственность, инерция культуры очень сильна. Равно как сильна традиция воспевать одни и те же традиционные «поэтические» места. Понятие genius loci было знакомо не только древним римлянам, но и древним японцам. Совершались паломничества, места приобретали свою «намоленность». Традиция поэтических странствий — важная составляющая поэтического освоения страны и формирования представлений о том, что, где и когда бывает красиво. Неутомимые странствия Басё наследуют этой литературно-географической японской традиции.

Ни в коей мере не претендуя на роль биографа, я не стану подробно останавливаться на «этапах большого пути» длиной всего в пятьдесят лет. Общие сведения доступны.[5] Интереснее представить себе живого человека без лишней бронзы. В бедном платье, в дырявой шляпе, с котомкой и дорожным посохом. Дзэнского монаха, чудаковатого странника. Вообразить себе трудности с документами во время проверки на какой-нибудь очередной заставе, внезапный дождь, промокшую бумагу, случайную тихую радость при виде печальной в своём увядании красоты, так остро ценимую чувствительными японскими натурами. Общение с учениками, общение с учителями, поэтические компании, поэтические турниры, вся специфика человеческих отношений. Проза Басё содержит богатый материал для романа о нём.

Такому типу личности, как Басё, совсем не к лицу официоз признания, пафосно изданное полное собрание сочинений, прочие рукотворные памятники. Скорее тут подходит замечательный образ, с японской тщательностью созданный Юрием Норштейном для первой миниатюры (как раз именно хокку) коллективной мульти-рэнга «Зимние дни». И всё же выходит очередная книжка, какой-никакой факт признания, да ещё за рубежом. Пожелаем этому сборнику благодарного и благосклонного читателя, а чтобы придать этому вступлению налёт хайбуна, приведём в конце стихотворение замечательного историка-японоведа Александра Николаевича Мещерякова.

* * *

Мацуо Басё

Никакого мяса —

только кости и кровь,

только гора и вода.

Пусть города

вздымаются плотью

и дымится в котлах жратва,

только дымка туманит глаза.

Хотел стать камнем —

превратился в слова.

Александр Беляев

Стихотворения

* * *

Луна — путеводный знак —

Просит: «Сюда пожалуйте!»

Дорожный приют в горах.

* * *

Ирис на берегу.

А вот другой — до чего похож! —

Отраженье в воде.

* * *

Сыплются льдинки.

Снега белая занавесь

В мелких узорах.

* * *

Вечерним вьюнком

Я в плен захвачен… Недвижно

Стою в забытьи.

* * *

Бутоны вишневых цветов,

Скорей улыбнитесь все сразу

Прихотям ветерка!

* * *

Ива свесила нити…

Никак не уйду домой —

Ноги запутались.

* * *

Перед вишней в цвету

Померкла в облачной дымке

Пристыженная луна.

* * *

Покидая родину

Облачная гряда

Легла меж друзьями… Простились

Перелетные гуси навек.

* * *

Роща на склоне горы.

Как будто гора перехвачена

Поясом для меча.

* * *

О ветер со склона Фудзи!

Принес бы на веере в город тебя,

Как драгоценный подарок.

* * *

Прошел я сотню ри,

За дальней далью облаков

Присяду отдохнуть.

* * *

Новогоднее утро

Всюду ветки сосен у ворот.

Словно сон одной короткой ночи

Промелькнули тридцать лет.

* * *

«Осень уже пришла!» —

Шепнул мне на ухо ветер,

Подкравшись к постели моей.

* * *

На голой ветке

Ворон сидит одиноко.

Осенний вечер.

* * *

В небе такая луна,

Словно дерево спилено под корень:

Белеется свежий срез.

* * *

Все выбелил утренний снег.

Одна примета для взора —

Стрелки лука в саду.

* * *

Как разлилась река!

Цапля бредет на коротких ножках,

По колено в воде.

* * *

Тихая лунная ночь…

Слышно, как в глубине каштана

Ядрышко гложет червяк.

* * *

Богачи лакомятся вкусным мясом, могучие воины довольствуются листьями и кореньями сурепки. А я — я просто-напросто бедняк

Снежное утро,

Сушеную рыбу глодать одному —

Вот моя участь.

* * *

Во тьме безлунной ночи

Лисица стелется по земле,

Крадется к спелой дыне.

* * *

Все в мире быстротечно!

Дым убегает от свечи,

Изодран ветхий полог.

* * *

Мой друг Рика прислал мне в подарок саженцы банановой пальмы

Бананы я посадил.

О молодой побег тростника,

Впервые тебе я не рад!

* * *

Росинки на горных розах.

Как печальны лица сейчас

У цветов полевой сурепки!

* * *

В хижине, крытой тростником

Как стонет от ветра банан,

Как падают капли в кадку,

Я слышу всю ночь напролет.

* * *

Ночной халат так тяжел.

Чудится мне, в дальнем царстве У

С неба сыплется снег…

* * *

Старик Ду Фу

Вихрь поднимая своей бородой,

Стонешь, что поздняя осень настала…

«О, кто на свет породил тебя?»

* * *

Ответ ученику

А я — человек простой!

Только вьюнок расцветает,

Ем свой утренний рис.

* * *

Где же ты, кукушка?

Вспомни, сливы начали цвести,

Лишь весна дохнула.

* * *

Ива склонилась и спит,

И кажется мне, соловей на ветке —

Это ее душа.

* * *

В печали сильнее почувствуешь, что вино — великий мудрец; в нищете впервые познаешь, что деньги — божество

Пируют в дни расцвета вишен.

Но мутное вино мое бело,

Но с шелухою рис мой черный.

* * *

Топ-топ — лошадка моя.

Вижу себя на картине —

В просторе летних лугов.

* * *

Далекий зов кукушки

Напрасно прозвучал. Ведь в наши дни

Перевелись поэты.

* * *

Стихи в память поэта Сэмпу

К тебе на могилу принес

Не лотоса листья святые —

Пучок полевой травы.

* * *

Напутствие другу

О, если ты стихов поэта не забыл,

Скажи себе в горах Сае-но Накаяма:

Вот здесь он тоже отдыхал в тени!

* * *

Недолгий отдых в гостеприимном доме

Здесь я в море брошу наконец

Бурями истрепанную шляпу,

Рваные сандалии мои.

* * *

В тесной хибарке моей

Озарила все четыре угла

Луна, заглянув в окно.

* * *

На чужбине

Тоненький язычок огня, —

Застыло масло в светильнике.

Проснешься… Какая грусть!

* * *

Ворон-скиталец, взгляни!

Где гнездо твое старое?

Всюду сливы в цвету.

* * *

Бабочки полет

Будит тихую поляну

В солнечном свету.

* * *

Как свищет ветер осенний!

Тогда лишь поймете мои стихи,

Когда заночуете в поле.

* * *

К утренним вьюнкам

Летит с печальным звоном

Слабеющий москит.

* * *

И осенью хочется жить

Этой бабочке: пьет торопливо

С хризантемы росу.

* * *

Старый пруд.

Прыгнула в воду лягушка.

Всплеск в тишине.

* * *

На Новый год

Сколько снегов уже видели,

Но сердцем не изменились они —

Ветки сосен зеленые!

* * *

Внимательно вглядись!

Цветы «пастушьей сумки»

Увидишь под плетнем.

* * *

Смотрю в окно после болезни

Храма Каннон там, вдалеке,

Черепичная кровля алеет

В облаках вишневых цветов.

* * *

О, проснись, проснись!

Стань товарищем моим

Спящий мотылек!

* * *

Другу, уехавшему в западные провинции

Запад или Восток —

Всюду одна и та же беда,

Ветер равно холодит.

* * *

Первый снег под утро.

Он едва-едва пригнул

Листики нарцисса.

* * *

Кувшин для хранения зерна

Вот всё, чем богат я!

Легкая, словно жизнь моя,

Тыква-горлянка.

* * *

Я выпил вина,

Но мне только хуже не спится…

Ночной снегопад.

* * *

Вода так холодна!

Уснуть не может чайка,

Качаясь на волне.

* * *

С треском лопнул кувшин:

Ночью вода в нем замерзла.

Я пробудился вдруг.

* * *

Луна или утренний снег…

Любуясь прекрасным, я жил, как хотел.

Вот так и кончаю год.

* * *

Надев платье, подаренное на Новый год

Кто это, скажи?

Сам себя вдруг не узнал я

Утром в Новый год.

* * *

Морская капуста легче…

А носит торговец-старик на плече

Корзины тяжелых устриц.

* * *

Облака вишневых цветов!

Звон колокольный доплыл… Из Уэ́но

Или Аса́куса?

* * *

В чашечке цветка

Дремлет шмель. Не тронь его,

Воробей-дружок!

* * *

Долгий день напролет

Поет — и не напоется

Жаворонок весной.

* * *

Другу, который отправляется в путь

Гнездо, покинутое птицей…

Как грустно будет мне глядеть

На опустелый дом соседа.

* * *

Пойдем, друзья, поглядим

На плавучие гнезда уток

В разливе майских дождей!

* * *

Чистый родник!

Вверх побежал по моей ноге

Маленький краб.

* * *

Рядом с цветущим вьюнком

Отдыхает в жару молотильщик.

Как он печален, наш мир!

* * *

Как быстро летит луна!

На неподвижных ветках

Повисли капли дождя.

* * *

На ночь, хоть на ночь одну,

О кусты цветущие хаги,

Приютите бродячего пса!

* * *

Важно ступает

Цапля по свежему жниву.

Осень в деревне.

* * *

Бросил на миг

Обмолачивать рис крестьянин,

Глядит на луну.

* * *

Снова встают с земли

Тускнея во мгле, хризантемы,

Прибитые сильным дождем.

* * *

Тучи набухли дождем

Только над гребнем предгорья.

Фудзи — белеет в снегу.

* * *

Молись о лучших днях!

На зимнее дерево сливы

Будь сердцем похож.

* * *

В гостях у вишневых цветов

Я пробыл ни много ни мало:

Двадцать счастливых дней.

* * *

Здесь когда-то замок стоял…

Пусть мне первый расскажет о нем

Бьющий в старом колодце родник.

* * *

Осенним вечером

Кажется, что сейчас

Колокол тоже в ответ загудит…

Так цикады звенят.

* * *

Как летом густеет трава!

И только у однолиста

Один-единственный лист.

* * *

В похвалу новому дому

Дом на славу удался!

На задворках воробьи

Просо радостно клюют.

* * *

Все вьюнки на одно лицо.

А тыквы-горлянки осенью?

Двух одинаковых нет!

* * *

Осень уже недалеко.

Поле в колосьях и море —

Одного зеленого цвета.

* * *

И просо и конопля…

Все же не худо живется

В хижине, крытой травой.

* * *

О нет, готовых

Я для тебя сравнений не найду,

Трехдневный месяц!

* * *

О, сколько их на полях!

Но каждый цветет по-своему, —

Вот высший подвиг цветка!

* * *

На горе́ «Покинутой старухи»

Мне приснилась давняя быль:

Плачет брошенная в горах старуха.

И только месяц ей друг.

* * *

Жизнь свою обвил

Вкруг висячего моста

Этот дикий плющ.

* * *

С ветки скатился каштан,

Тому, кто в дальних горах не бывал,

В подарок его отнесу.

* * *

Только одни стихи!

Вот все, что в «Приют банановый»

Поэту весна принесла.

* * *

А я не хочу скрывать:

Похлебка из вареной ботвы

С перцем — вот мой обед!

* * *

Еще стоят там и тут

Островками колосья несжатые…

Тревожно кричит бекас.

* * *

В день очищения от грехов

Дунул свежий ветерок,

С плеском выскочила рыба…

Омовение в реке.

* * *

Зимние дни в одиночестве.

Снова спиной прислонюсь

К столбу посредине хижины.

* * *

Отец тоскует о своем ребенке

Всё падают и шипят.

Вот-вот огонь в глубине золы

Погаснет от слез.

* * *

Ранней весною

Вдруг вижу — от самых плеч

Моего бумажного платья

Паутинки, зыблясь, растут.

* * *

Солнце заходит.

И паутинки тоже

В сумраке тают…

* * *

Вот он — мой знак путеводный!

Посреди высоких трав луговых

Человек с охапкою сена.

* * *

Сад и гора вдали

Дрогнули, движутся, входят

В летний раскрытый дом.

* * *

Увидел, как высоко поднялись ростки на поле

Побеги риса лучше слов

Сказали мне, как почернел лицом я,

Как много дней провел в пути!

* * *

По пути на север слушаю песни крестьян

Вот исток, вот начало

Всего поэтического искусства!

Песня посадки риса.

* * *

Какое блаженство!

Прохладное поле зеленого риса…

Воды журчанье…

* * *

Какая вдруг перемена!

Я спустился с гор — и подали мне

Первые баклажаны.

* * *

Первая дыня, друзья!

Разделим ее на четыре части?

Разрежем ее на кружки?

* * *

Сушатся мелкие окуньки

На ветках ивы… Какая прохлада!

Рыбачьи хижины на берегу.

* * *

Накануне «Праздника Танабата»

Праздник «Встречи двух звезд».

Даже ночь накануне так непохожа

На обычную ночь.

* * *

Пестик из дерева.

Был ли он сливой когда-то?

Был ли камелией?

* * *

Равнина Муса́си вокруг.

Ни одно не коснется облако

Дорожной шляпы твоей.

* * *

В осенних полях

Намокший, идет под дождем,

Но песни достоин и этот путник.

Не только хаги в цвету.

* * *

Бабочкой никогда

Он уже не станет… Напрасно дрожит

Червяк на осеннем ветру.

* * *

На берегу залива Футами, где жил поэт Сайге

Может, некогда служил

Тушечницей этот камень?

Ямка в нем полна росы.

* * *

Я осенью в доме один.

Что ж, буду ягоды собирать,

Плоды собирать с ветвей.

* * *

Холодный дождь без конца,

Так смотрит продрогшая обезьянка,

Будто просит соломенный плащ.

* * *

Зимняя ночь в саду.

Ниткой тонкой — и месяц в небе,

И цикады чуть слышный звон.

* * *

Играю с детьми в горах

Дети, кто скорей?

Мы догоним шарики

Ледяной крупы.

* * *

Проталина в снегу,

А в ней — светло-лиловый

Спаржи стебелек.

* * *

Камелии лепестки…

Может быть, соловей уронил

Шапочку из цветов?

* * *

Дождик весенний…

Уж выпустили по два листка

Семена баклажанов.

* * *

На картину, изображающую человека с чаркой вина в руке

Ни луны, ни цветов.

А он и не ждет их, он пьет,

Одинокий, вино.

* * *

Колокол смолк вдалеке,

Но ароматом вечерних цветов

Отзвук его плывет.

* * *

Моему ученику

Путник в дальней стране!

Вернись, тебе покажу я

Истинные цветы.

* * *

Минула весенняя ночь.

Белый рассвет обернулся

Морем вишен в цвету.

* * *

Жаворонок поет.

Звонким ударом в чаще

Вторит ему фазан.

* * *

Роняя лепестки,

Вдруг пролил горсточку воды

Камелии цветок.

* * *

Вот причуда знатока!

На цветок без аромата

Опустился мотылек.

* * *

Столица уже примелькалась,

Но прежнее очарованье воскресло,

Когда я услышал кукушку.

* * *

Холодный горный источник.

Горсть воды не успел зачерпнуть,

Как зубы уже заломило.

* * *

Падает с листком…

Нет, смотри! На полдороге

Светлячок вспорхнул.

* * *

В старом моем домишке

Москиты почти не кусаются.

Вот все угощенье для друга!

* * *

Хижина рыбака.

Замешался в груду креветок

Одинокий сверчок.

* * *

Больной опустился гусь

На поле холодной ночью.

Сон одинокий в пути.

* * *

В монастыре

Пьет свой утренний чай

Настоятель в спокойствии важном.

Хризантемы в саду.

* * *

Уж осени конец,

Но верит в будущие дни

Зеленый мандарин.

* * *

Ем похлебку свою один.

Словно кто-то играет на цитре —

Град по застрехе стучит.

* * *

Холод пробрал в пути.

У птичьего пугала, что ли,

В долг попросить рукава?

* * *

Сушеная эта макрель

И нищий монах изможденный

На холоде в зимний день.

* * *

Получаю летний халат в подарок от поэта Сампу

И я нарядился!

Так тонок халат мой летний —

Крылья цикады!

* * *

Стебли морской капусты.

Песок заскрипел на зубах…

И вспомнил я, что старею.

* * *

Ночь. Бездонная тьма.

Верно, гнездо свое потерял —

Стонет где-то кулик.

* * *

Откуда вдруг такая лень?

Едва меня сегодня добудились…

Шумит весенний дождь.

* * *

Печального, меня

Сильнее грустью напои,

Кукушки дальний зов!

* * *

В ладоши звонко хлопнул я.

А там, где эхо прозвучало,

Бледнеет летняя луна.

* * *

Уединенный дом

В сельской тиши… Даже дятел

В эту дверь не стучит!

* * *

В ночь полнолуния

Друг мне в подарок прислал

Рису, а я его пригласил

В гости к самой луне.

* * *

Легкий речной ветерок.

Чай хорош! И вино хорошо!

И лунная ночь хороша!

* * *

Луна шестнадцатой ночи

Так легко-легко

Выплыла — и в облаке

Задумалась луна.

* * *

Кричат перепела.

Должно быть, вечереет.

Глаз ястреба померк.

* * *

И мотылек прилетел!

Он тоже пьет благовонный настой

Из лепестков хризантем.

* * *

Блестят росинки.

Но есть у них привкус печали,

Не позабудьте!

* * *

Опала листва.

Весь мир одноцветен.

Лишь ветер гудит.

* * *

Посадили деревья в саду,

Тихо, тихо, чтоб их ободрить,

Шепчет осенний дождь.

* * *

Сокол рванулся ввысь.

Но крепко охотник держит его —

Сечет ледяная крупа.

* * *

Скалы среди криптомерий!

Как заострил их зубцы

Зимний холодный ветер!

* * *

Все засыпал снег.

Одинокая старуха

В хижине лесной.

* * *

Соленые морские окуни

Висят, ощеривая зубы.

Как в этой рыбной лавке холодно!

* * *

«Нет покоя от детей!»

Для таких людей, наверно,

И вишневый цвет не мил.

* * *

К далекой Фудзи идем.

Вдруг она скрылась в роще камелий.

Просвет… Выходим к селу.

* * *

Есть особая прелесть

В этих, бурей измятых,

Сломанных хризантемах.

* * *

Уродливый ворон —

И он прекрасен на первом снегу

В зимнее утро!

* * *

Прохожу осенним вечером через старые ворота Расемон в Киото

Ветка хаги задела меня…

Или демон схватил меня за голову

В тени ворот Расемон?

* * *

Влюбленные коты

Умолкли. Смотрит в спальню

Туманная луна.

* * *

Под Новый год

Рыбам и птицам

Не завидую больше… Забуду

Все горести года.

* * *

Через изгородь

Сколько раз перепорхнули

Крылья бабочки!

* * *

Как завидна их судьба!

К северу от суетного мира

Вишни зацвели в горах.

* * *

Разве вы тоже из тех,

Кто не спит, опьянен цветами,

О, мыши на чердаке?

* * *

Еще на острие конька

Над кровлей солнце догорает.

Вечерний веет холодок.

* * *

Плотно закрыла рот

Раковина морская.

Невыносимый зной!

* * *

В лунном сиянье

Движется к самым воротам

Гребень прилива.

* * *

Пеплом угли подернулись.

На стене колышется тень

Моего собеседника.

* * *

Посещаю могилу Ранрана в третий день девятого месяца

Ты тоже видел его,

Этот узкий серп… А теперь он блестит

Над твоим могильным холмом.

* * *

Еще не легли снега,

Но, предчувствуя тяжкую ношу,

Склонился бамбук до земли.

* * *

В старом господском доме

Давно обветшала сосна

На золоченых ширмах.

Зима в четырех стенах.

* * *

Еще живым

За ночь в один комок

Смерзся трепанг.

* * *

Утка прижалась к земле.

Платьем из крыльев прикрыла

Голые ноги свои…

* * *

Едкая редька…

И суровый, мужской

Разговор с самураем.

* * *

Хотел бы создать я стихи,

С лицом моим старым несхожие,

О, первая вишня в цвету!

* * *

Пригорок у самой дороги.

На смену погасшей радуге —

Азалии в свете заката.

* * *

Поэту, построившему себе новый дом. Надпись на картине моей собственной работы

Не страшны ей росы:

Глубоко пчела укрылась

В лепестках пиона.

* * *

Прощаясь с друзьями

Уходит земля из-под ног.

За легкий колос хватаюсь…

Разлуки миг наступил.

* * *

Голос летнего соловья!..

В роще молодого бамбука

Он о старости плачет своей.

* * *

Весь мой век в пути!

Словно вскапывая маленькое поле,

Взад-вперед брожу.

* * *

На сельской дороге

Но́шу хвороста отвезла

Лошадка в город… Трусит домой, —

Бочонок вина на спине.

* * *

Что за славный холодок!

Пятками уперся в стену

И дремлю в разгаре дня.

* * *

Старая деревушка.

Ветки усеяны красной хурмой

Возле каждого дома.

* * *

Луна над горой.

Туман у подножья.

Дымятся поля.

* * *

Не поспела гречиха,

Но потчуют полем в цветах

Гостя в горной деревне.

* * *

Конец осенним дням.

Уже разводит руки

Каштана скорлупа.

* * *

Осеннюю мглу

Разбила и гонит прочь

Беседа друзей.

* * *

О, этот долгий путь!

Сгущается сумрак осенний,

И — ни души кругом.

* * *

Отчего я так сильно

Этой осенью старость почуял?

Облака и птицы.

СТИХИ ИЗ ПУТЕВОГО ДНЕВНИКА «КОСТИ, БЕЛЕЮЩИЕ В ПОЛЕ»

* * *

Отправляясь в путь

Может быть, кости мои

Выбелит ветер… Он в сердце

Холодом мне дохнул.

* * *

Я встретил осень здесь в десятый раз

Прощай, Эдо! На родину иду.

Но родиной я буду звать тебя.

* * *

Туман и осенний дождь.

Но пусть невидима Фудзи.

Как радует сердце она!

* * *

На самом виду, у дороги,

Цветы мокугэ́ расцвели.

И что же? — Мой конь общипал их.

* * *

Безлунная ночь. Темнота.

С криптомерией тысячелетней

Схватился в обнимку вихрь.

* * *

В саду старого монастыря

Ты стоишь нерушимо, сосна!

А сколько монахов отжило здесь,

Сколько вьюнков отцвело…

* * *

Ночлег в горном храме

О, дай мне еще послушать,

Как грустно валек стучит в темноте,

Жена настоятеля храма!

* * *

Нет, нет, я не погиб в пути!

Конец ночлегам на большой дороге

Под небом осени глухой.

* * *

Подушка из травы.

И мокнет пес какой-то под дождем…

Ночные голоса.

* * *

Эй, послушай, купец!

Хочешь, продам тебе шляпу,

Эту шляпу в снегу?

* * *

Даже на лошадь всадника

Засмотришься — так дорога пустынна.

А утро такое снежное!

* * *

Сумрак над морем.

Лишь крики диких уток вдали

Смутно белеют.

* * *

Вот и старый кончается год,

А на мне дорожная шляпа

И сандалии на ногах.

* * *

Посещаю отшельника

Стоит величаво,

Не замечая вишневых цветов,

Дуб одинокий.

* * *

По горной тропинке иду.

Вдруг стало мне отчего-то легко.

Фиалки в густой траве.

* * *

В полдень присел отдохнуть в дорожной харчевне

Ветки азалий в горшке,

А рядом крошит сухую треску

Женщина в их тени.

* * *

Такой у воробышка вид,

Будто и он любуется

Полем сурепки в цвету.

* * *

После двадцатилетней разлуки встречаюсь со старым другом

Два наших долгих века…

А между нами в кувшине

Вишен цветущие ветви.

* * *

Ну же, идем! Мы с тобой

Будем колосья есть по пути,

Спать на зеленой траве.

* * *

Расстаюсь с учеником

Крыльями бьет мотылек,

Хочет их белому маку

Оставить в прощальный дар.

* * *

Покидая гостеприимный дом

Из сердцевины пиона

Медленно выползает пчела…

О, с какой неохотой!

* * *

Молодой конек

Щиплет весело колосья.

Отдых на пути.

* * *

Вернувшись в конце четвертого месяца в свою хижину, отдыхаю от дорожной усталости

Тонкий летний халат.

До сих пор дорожных вшей из него

Не кончил я выбирать.

СТИХИ ИЗ ПУТЕВОГО ДНЕВНИКА «ПИСЬМА СТРАНСТВУЮЩЕГО ПОЭТА»

* * *

В одиннадцатый день десятого месяца отправляюсь в далекий путь

Странник! — Это слово

Станет именем моим.

Долгий дождь осенний…

* * *

До столицы — там, вдали —

Остается половина неба…

Снеговые облака.

* * *

Солнце зимнего дня.

Тень моя леденеет

У коня на спине.

* * *

На обновление храма Ациута

Очищено от ржавчины времен,

Вновь воссияло зеркало, а снег

Цветами вишен кровлю убелил.

* * *

Сколько выпало снега!

А ведь где-то люди идут

Через горы Хаконэ.

* * *

Все морщинки на нем разглажу!

Я в гости иду — любоваться на снег —

В этом старом платье бумажном.

* * *

А ну, скорее, друзья!

Пойдем по первому снегу бродить,

Пока не свалимся с ног.

* * *

Другу, проспавшему первый день нового года

Смотри же, друг мой, не проспи

С похмелья и второе утро

Прекрасной, как цветок, весны.

* * *

Ей только девять дней,

Но знают и поля и горы:

Весна опять пришла.

* * *

Там, где когда-то высилась статуя Будды

Паутинки в вышине,

Снова образ Будды вижу

На подножии пустом.

* * *

В путь! Покажу я тебе,

Как в далеком Есино вишни цветут,

Старая шляпа моя.

* * *

Едва-едва я добрел,

Измученный, до ночлега…

И вдруг — глициний цветы!

* * *

Встречаю двух поэтов, отца и сына

От единого корня растут

И старая и молодая слива.

Обе льют аромат.

* * *

Лишь ценителю тонких вин

Расскажу, как сыплется водопад

В пене вишневых цветов.

* * *

Храм богини Каннон в Хацусэ

Весенняя ночь в святилище.

Какой прелестной мне кажется та,

Что в темном углу здесь молится.

* * *

У подножия горы Кацураги

А я на него поглядел бы!

Ужель он уродлив, бог этой горы?

Рассвет меж цветущих вишен.

* * *

Парящих жаворонков выше,

Я в небе отдохнуть присел —

На самом гребне перевала.

* * *

Охочусь на вишни в цвету.

В день прохожу я — славный ходок!

Пять ри, а порой — и шесть.

* * *

Вновь оживает в сердце

Тоска о матери, об отце.

Крик одинокий фазана!

* * *

В день смены зимней одежды на летнюю

Я лишнее платье снял,

Несу в узелке за спиною.

Вот и летний наряд.

* * *

Посещаю город На́ра

В день рождения Будды

Он родился на свет,

Маленький олененок.

* * *

Расстаюсь в Нара со старым другом

Как ветки оленьего рога

Расходятся из единого комля,

Так с тобою мы расстаемся.

* * *

Посещаю дом друга в Осака

В саду, где раскрылись ирисы.

Беседовать с старым другом своим, —

Какая награда путнику!

* * *

От бухты Сума до бухты Акаси можно добраться пешком, так близко они друг от друга. Поэтому я сказал:

Улитка, улитка!

Покажи нам рожки,

Где Сума, где Акаси!

* * *

Провожу ночь на корабле в бухте Акаси

В ловушке осьминог.

Он видит сон — такой короткий!

Под летнею луной.

СТИХИ ИЗ ПУТЕВОГО ДНЕВНИКА «ПО ТРОПИНКАМ СЕВЕРА»

* * *

Уступаю на лето свой дом

И ты постояльцев

Нашла весной, моя хижина:

Станешь домиком кукол.

* * *

Весна уходит.

Плачут птицы. Глаза у рыб

Полны слезами.

* * *

На горе «Солнечного света»

О священный восторг!

На зеленую, на молодую листву

Льется солнечный свет.

* * *

Погонщик! Веди коня

Вон туда, через поле!

Там кукушка поет.

* * *

Майские дожди

Водопад похоронили —

Залили водой.

* * *

На старом поле битвы

Летние травы

Там, где исчезли герои,

Как сновиденье.

* * *

Тишина кругом.

Проникает в сердце скал

Легкий звон цикад.

* * *

Какая быстрина!

Река Могами собрала

Все майские дожди.

* * *

Трехдневный месяц

Над вершиною «Черное крыло»

Прохладой веет.

* * *

Там, где родится поток,

Низко склонилась ива:

Ищет ледник в земле.

* * *

«Ворота прилива».

Омывает цаплю по самую грудь

Прохладное море.

* * *

Жар солнечного дня

Река Могами унесла

В морскую глубину.

* * *

Бушует морской простор!

Далеко, до острова Садо,

Стелется Млечный Путь.

* * *

В гостинице

Со мной под одной кровлей

Две девушки… Ветки хаги в цвету

И одинокий месяц.

* * *

Как пахнет зреющий рис!

Я шел через поле, и вдруг —

Направо залив Арисо́.

* * *

Перед могильным холмом рано умершего поэта Иссе

Содрогнись, о холм!

Осенний ветер в поле —

Мой одинокий стон.

* * *

Красное-красное солнце

В пустынной дали… Но леденит

Этот ветер осенний.

* * *

Местность под названием «Сосенки»

«Сосенки»… Милое имя!

Клонятся к сосенкам на ветру

Кусты и осенние травы.

* * *

Шлем Санэмори

О, беспощадный рок!

Под этим славным шлемом

Теперь сверчок звенит.

* * *

Расстаюсь в пути со своим учеником

Отныне иду один.

На шляпе надпись: «Нас двое»…

Я смою ее росой.

* * *

Белее белых скал

На склонах Каменной горы

Осенний этот вихрь!

* * *

Хотел бы я двор подмести

Перед тем, как уйти… Возле храма

Ивы листья роняют свои.

* * *

Расставаясь с другом

Прощальные стихи

На веере хотел я написать, —

В руке сломался он.

* * *

Волна на миг отбежала.

Среди маленьких раковин розовеют

Лепестки опавшие хаги.

Проза

Путевые дневники

В ОТКРЫТОМ ПОЛЕ

«Отправляясь за тысячу ри, не запасайся едой, а входи в Деревню, Которой Нет Нигде, в Пустыню Беспредельного Простора под луной третьей ночной стражи»[6] — так, кажется, говаривали в старину, и, на посох сих слов опираясь, осенью на восьмую луну в год Мыши эры Дзеке[7] я покинул свою ветхую лачугу у реки и пустился в путь: пронизывающе-холодный ветер свистел в ушах.

Пусть горсткой костей

Лягу в открытом поле…

Пронзает холодом ветер…

Десять раз осень

Здесь встречал. И скорее уж Эдо

родиной назову…

Когда проходили через заставу,[8] полил дождь, и окрестные горы спрятались в тучах.

Туманы, дожди…

Не видеть вершину Фудзи

Тоже занятно.

Человек, которого звали Тири,[9] стал мне опорой во время этого пути, и в непрестанных попечениях не знало устали его сердце. К тому же взаимное дружелюбие наше столь велико, что, ни в чем разногласий не имея, доверяем друг другу во всем — да, таков этот человек.

Хижину в Фукагава,[10]

Покидаем, оставив банан

На попечение Фудзи.

Тири

Шагая по берегу реки Фудзи, мы вдруг увидели брошенного ребенка лет так около трех, который жалобно плакал. Очевидно, кто-то, добравшись до этой стремнины, понял, что не сумеет противостоять натиску волн этого бренного мира, и бросил его здесь дожидаться, пока жизнь не растает ничтожной росинкой. «Что станется с этим кустиком хаги, дрожащим на осеннем ветру,[11] — сегодня ли опадут его листья, завтра ли увянут?» — размышляя об этом, я бросил ему немного еды из рукава.

Крик обезьян

Вас печалил, а как вам дитя

На осеннем ветру?[12]

Что случилось — навлек ли ты на себя ненависть отца, разлюбила ли тебя мать? Но нет, не может отец ненавидеть, а мать разлюбить свое дитя. Видно, просто такова воля Небес, плачь же о своей несчастливой судьбе.

В день, когда мы переправлялись через реку Ои, с утра до вечера не переставая лил дождь.

Осенний дождь…

В Эдо нынче прикинут на пальмах:

«Подходят к реке Ои».

Тири

Случайно увиденное:

Цветок мокугэ

У дороги лошадь сжевала

Мимоходом.

На небе смутно светился еле видный серп двадцатидневной луны, нижние отроги гор были объяты мраком, мы продвигались все дальше и дальше, «свесив с седел хлысты», вот остались позади несколько ри, а петуха все не слышно.[13] Как и Ду Му, в ранний час пустившийся в путь, «до конца не успели проснуться», и только когда добрались до Саенонакаяма, утренняя сонливость внезапно оставила нас.

Досыпали в седле

А очнулись — далекий месяц,

Дымки над домами…

Воспользовавшись тем, что Мацубая Фубаку[14] был в Исэ, решили навестить его и дней на десять дать отдых ногам.

Когда день преклонился к вечеру, отправились к Внешнему святилищу[15]: у первых врат-тории уже сгустилась мгла, кое-где горели фонари, на прекраснейшей из вершин ветер шумел в кронах сосен,[16] проникая глубоко в душу, и, охваченный волнением, я сказал:

Безлунная ночь.

Вековых криптомерий трепет

В объятьях у бури.

Не препоясаны чресла мечом, на шее висит сума, в руках — восемнадцатичастные четки. Похожу на монаха, но загрязнен пылью мирской, похожу на простолюдина, но волос на голове не имею. Пусть я не монах, но все, кто не носит узла из волос на макушке, причисляются к племени скитальцев, и не дозволено им являться перед богами.

Внизу, по долине Сайгё,[17] бежит поток. Глядя на женщин, моющих в нем бататы, сказал:

Женщина моет бататы…

Будь я Сайгё,[18] я бы тогда

Песню сложил для нее…

В тот же день на обратном пути я зашел в чайную лавку, где женщина по имени Те,[19] обратившись ко мне, попросила: «Сложи хокку, моему имени посвятив», и тут же достала кусок белого шелка, на котором я написал:

Орхидеей

Бабочка крылышки

Надушила.

Посетив уединенное жилище отшельника:

Плющ у стрехи.

Три-четыре бамбука. Порывы

Горного ветра.

В самом начале Долгой луны[20] добрались до моих родных мест[21]: забудь-трава вокруг северного флигеля поблекла от инея, не осталось никаких следов.[22] Все изменилось здесь за эти годы, братья и сестры поседели, глубокие морщины залегли у них меж бровей. «Хорошо хоть дожили…» — только и повторяли, других слов не находя, потом брат[23] развязал памятный узелок-амулет и протянул мне со словами: «Взгляни на эту седую прядь. Это волосы матушки. Ты, словно Урасима с драгоценной шкатулкой,[24] брови у тебя стали совсем седыми». Я долго плакал, а потом сказал:

В руки возьмешь —

От слез горячих растает

Осенний иней.

Перейдя в провинцию Ямато, мы добрались до местечка в уезде Кацугэ, которое носит имя Такэноути. Здесь родина нашего Тири, поэтому мы на несколько дней задержались, дав отдых ногам.

За бамбуковой чащей — дом:

Хлопковый лук[25]

Лютней ласкает слух

В бамбуковой чаще.

Пришли поклониться храмам Таима на горе Футагамияма и там, увидев росшую в храмовом саду сосну, я подумал — истинно, вот уже тысячу лет стоит она здесь. Крона ее так широка, что и впрямь тысячи быков могли бы укрыться в ее тени.[26] Пусть и считается, что деревья лишены чувств,[27] но что за счастливая и внушающая благоговение судьба у этой сосны: оказаться связанной с Буддой и избежать топора.[28]

Монахи, вьюнки

Рождаются, умирают…

Сосна у храма.

На этот раз один — все дальше и дальше — брел по тропам Есино: вот уж и вправду горная глушь — многослойные белые тучи громоздятся над вершинами, дождевой туман прикрывает ущелья, там и сям разбросаны по склонам, словно игрушечные, хижины дровосеков, на западе рубят деревья, а стук топоров раздается на востоке, удары храмовых колоколов рождают отклик в самой глубине души. Издавна люди, забредавшие в эту горную глушь и забывавшие о суетном мире, убегали в стихи, находили убежище в песнях. В самом деле, разве не такова и гора Лушань[29]?

Остановившись на ночлег в монастырской келье:

Стук валька

Дай же и мне послушать,

Жена монаха.[30]

Навестив травяную хижину преподобного Сайгё, прошел к дальнему храму, откуда, повернув налево, примерно на два те[31] углубился в горы: по сторонам чуть заметные тропки, протоптанные людьми, приходящими за хворостом, между ними отвесные ущелья — вид, воистину возвышающий душу. «Капающий родник»,[32] похоже, совсем не изменился, и сейчас падает вниз — кап да кап…

Росинки — кап да кап —

Как хотелось бы ими омыть

Наш суетный мир…

Окажись в стране Фусан[33] Бо И,[34] он бы непременно прополоскал этой водою свои уста. Узнай об этом роднике Сюй Ю, он именно здесь промыл бы свои уши.[35] Пока я поднимался вверх по горным тропам, пока спускался вниз, осеннее солнце стало клониться к вершинам, а поскольку многие прославленные места еще не были мною осмотрены, я ускорил шаг и прежде всего направился к могиле государя Годайго.

Сколько же лет

Этой могиле? О чем ты грустишь,

Поблекшая грусть-трава?[36]

Покинув провинцию Ямато и пройдя через Ямасиро, я вышел на дороги земли Оми, достиг Мино, затем, миновав Имасу и Яманака, оказался у древней могилы Токива.[37] Моритакэ из Исэ[38] сказал когда-то: «На господина Еситомо осенний ветер похож».[39] Интересно, в чем он увидел сходство? Я же скажу:

Еситомо…

Повеял его тоскою

Осенний ветер…[40]

Фува[41]:

Осенний ветер.

Кустарник да огороды.

Застава Фува.[42]

В Оогаки остановился на ночлег в доме Бокуина.[43] Когда-то, выходя из Мусаси, я думал о том, что, может быть, кости мои останутся лежать в открытом поле, вспомнив об этом теперь, я сказал:

Так и не умер.

Последний ночлег в пути.

Поздняя осень.

В храме Хонтодзи в Кувана:

Зимний пион.

Кричат кулики, или это

Кукушка в снегу?[44]

Поднялся со своего «изголовья из трав», и, не дожидаясь, когда окончательно рассветет, вышел на берег моря…

На рассвете

Белых рыбок белые черточки

Длиною в вершок.

Пошел поклониться святилищу Ацута. Вокруг — развалины, ограда упала и исчезла в густой траве. В одном месте натянута рисовая веревка, отмечающая местоположение малой кумирни, рядом стоят камни, названные именами разных богов. Полынь и грусть-трава повсюду растут привольно, но именно это запустение пленяет душу больше, чем чинное благополучие иных святилищ.

Грусть-трава,

Даже она засохла. Лепешку купив,

Заночую в пути.

Сложил, выйдя на дорогу, ведущую в Нагая:

Безумные строфы

На устах, ветер треплет мне платье.

Второй Тикусай.[45]

Ложе из трав.

Под дождем и собаке тоскливо —

Лает в ночи…

Пошел посмотреть на снег:

Эй, торговец,

Шляпу не купишь? Так хороша

Эта шляпа в снегу.

Увидев путника:

Даже от лошади

Оторвать невозможно взгляда.

Снежное утро.

Встретив сумерки на морском берегу:

Вечерняя мгла

Над морем. Крики уток вдали

Туманно белеют.

В одном месте развязываю шнурки на сандалиях, в другом — бросаю свой посох, так странником бесприютным встречаю конец года.

Год на исходе,

А я не снимаю дорожной шляпы

И старых сандалий…

Да, и такие слова произносил, когда в своей горной хижине переваливал через вершину года.

Чей это зять,

На быка гостинцы навьючив,

В год въезжает Быка?[46]

На дороге, ведущей в Нара:

Вот и весна!

Безызвестные горы, и те

В утренней дымке.

Уединившись в Нигацудо[47]:

Водовзятие,[48]

Башмаки монахов стучат

По ледяным ступеням.

Добравшись до столицы, наведался в горную хижину Мицуи Сефу[49] в Нарутаки.

Сливовая роща:

Белеют сливы.

А журавли? — Их, наверное,

Успели украсть вчера.[50]

Высокий дуб.

Похоже, ему до цветов

И дела нет.

Встретившись с преподобным Нинко в храме Сайгандзи, в Фусими[51]:

Капли светлой росы

Уроните на платье мне,

Персики Фусими.

Идя по тропе в Оцу, проходя через горы:

В горы забрел —

Почему-то сердцу так милы

Эти фиалки.

Глядя сверху на озерную гладь:

Сосну в Карасаки[52]

Предпочла вишням цветущим

Весенняя дымка.

Днем, решив немного отдохнуть, присел в харчевне:

Азалии в вазе.

Рядом режет хозяйка

Сухую треску.

Сложил в пути:

На огороде —

Будто тоже взглянуть на вишни —

Собрались воробьи.

В Минагути встретился со старым приятелем, с которым не виделся двадцать лет:

Оба сумели

Дожить до этого дня.

И вишни в цвету.

Один монах из Хиругакодзима, что в провинции Идзу — он тоже уже с прошлой осени бродит по разным местам — услышав мое имя, напросился в попутчики и следовал за мной до самого Овари.

Пусть зерна пшеницы

Станут нам пищей. Одно на двоих

Изголовье из трав.

Этот монах сообщил мне, что Дайтэн, настоятель храма Энгакудзи, в начале первой луны нынешнего года изволил отправиться в мир иной. Ах, ведь и в самом деле, наша жизнь лишь непрочный сон — вдруг остро ощутив это, я с дороги послал Кикаку[53]:

Тоскуя о сливе,

Гляжу на цветы унохана[54] —

И слезы из глаз.

Отправил Тококу[55]:

Бабочка

Крылья с себя готова сорвать —

Белому маку на память.

Дважды побывал у Тое,[56] а поскольку он как раз собирался в Адзума, сказал:

Как неохотно

Выползает пчела из душистой

Сердцевины пиона!

Заехав по пути в горную хижину в стране Каи:

Пусть и лошадка

Вволю полакомится пшеницей.

Ночлег в пути.

На четвертый месяц я возвращаюсь в свое жилище и постепенно избавляюсь от дорожной усталости.

Летнее платье.

До сих пор не могу из него

Выбрать вшей.

Сначала далее следовали строфы, которыми мы обменялись, и послесловие Содо.[57] Потом я их убрал.

ЗАПИСКИ ИЗ ДОРОЖНОГО СУНДУЧКА

Внутри сотни костей и девяти отверстий[58] находится нечто, и это нечто имеет временное прозвание — Кисея На Ветру[59] — Фурабо. Возможно, так он назвал себя потому, что кисея и в самом деле легко рвется на ветру. Он давно питал слабость к «безумным строфам».[60] И в конце концов решил посвятить им всю свою жизнь. Иногда, утомившись, он подумывал, уж не бросить ли ему это занятие, иногда тешил свою гордость мыслью, что со временем сможет превзойти прочих — такие противоположные чувства раздирали его душу, и из-за этой своей слабости так и не удалось ему обрести покоя. Одно время искал он продвижения по службе, но из-за этой слабости принужден был отступиться, одно время стремился к наукам, надеясь рассеять мрак своей глупости, но из-за этой слабости терпел неудачи, и в конце концов у него, бесталанного и неумелого, остался только один путь в жизни.

Японские песни Сайгё, нанизанные строфы Соги,[61] картины Сэссю,[62] чайное действо Рикю[63] проникнуты одним общим духом. К тому же всякое изящное искусство[64] подчиняется естеству и дружит с четырьмя временами года. Коль скоро ты видишь, то не можешь не видеть цветы, коль скоро ты думаешь, — не можешь не думать о луне. Когда то, что ты видишь, не является цветами, ты все равно что грубый варвар. Когда нет цветов в твоих мыслях, ты подобен дикому зверю. Уйди от варварского, отвратись от дикости, подчинись естеству, вернись к естеству.

В начале Богопокинутого месяца,[65] когда погода была весьма переменчивой, я вдруг ощутил себя ничтожным листком, увлекаемым неведомо куда порывом ветра…

Странник —

Так называть меня будут отныне.

Первый дождик зимы.

И снова под сенью камелий

Буду искать я приют.

Вторую строфу сочинил некий Тетаро из Иваки,[66] он оказался вместе с нами в хижине Кикаку и любезно вызвался проводить меня «до заставы».[67]

Нынче зима.

Вернешься же к нам с дарами

Из Есино.

Эти стихи, поднесенные мне благородным Росэном,[68] стали первым подарком, полученным в знак прощания: все старинные друзья мои, и близкие и далекие, все ученики поспешили проведать меня и выказать мне свое расположение — одни принесли стихи, песни и прочие сочинения, другие — узелки с монетами на «обувку». Мне можно было не утруждать себя, запасаясь едой на три месяца.[69] Легкое бумажное платье и теплое ватное, монашеский клобук, чулки — всем снабдили меня заботливо, так что ни иней, ни снег, никакие тяготы пути не были мне страшны. Некоторые устраивали катанье на лодках, задавали пиры в своих загородных домах, другие приходили с вином и закусками в мою травяную хижину, желая мне счастливого пути и сожалея о разлуке — словом, проводы получились излишне торжественными, создавалось впечатление, что собирают в путь чрезвычайно важную персону.

Так вот, если говорить о путевых дневниках, то господин Ки,[70] монах Темэй[71] и монахиня Абуцу[72] истощили красоту слога и исчерпали чувства, после них все были на одно лицо: довольствуясь последками предшественников, они не добавили к написанному ими ничего нового. А уж тем более это не по силам человеку столь неглубоких знаний и заурядных способностей. «Сегодня с утра шел дождь, с полудня прояснилось», «здесь растет сосна, там — протекает такая-то река» — конечно же, так может написать всякий, но ежели ты лишен неповторимости Хуана и новизны Су,[73] то уж лучше молчи. И все же увиденные по дороге красивые пейзажи невольно запечатлеваются в сердце, иногда же так хочется поведать кому-нибудь о тяготах и лишениях, выпадающих на долю путнику, обретающему ночлег в горной гостинице или на деревенском постоялом дворе! Видя в этом один из способов уподобиться облакам и подчинить себя воле ветра, начинаешь записывать все, что остается в твоей памяти, собираешь воедино случившееся позже и происшедшее раньше, полагая при этом, что люди, принимая твои записи за невнятное бормотание пьяного или бред спящего, отнесутся к ним не всерьез, а «как придется».[74]

Остановившись в Наруми:

«Взгляни, как темно

На Звездном мысу!» — не о том ли

Кричат кулики?

Мне рассказали о том, что однажды в этой гостинице изволил остановиться князь Асукаи Масааки,[75] именно тогда он сложил песню:

Лучезарная

Столица так далека

От залива Наруми.

Морские просторы пред взором,

И им не видно конца, —

которую, собственноручно переписав, вручил хозяину.

До столицы

Еще полпути, а по небу плывут

Снежные тучи.

Решив навестить Тококу, который отшельником живет в местечке под названием Хоби в провинции Микава, я написал о том Эцудзину,[76] затем покинул Наруми и, воротившись примерно на двадцать пять ри, заночевал в Есида.

Пусть холодна

Эта ночь, если рядом спит друг,

Тепло на душе.

Проселочные дороги Амацу, узкие тропки, бегущие сквозь поля — там было особенно холодно из-за ветра, дующего прямо с моря.

Зимний день.

Тень одинокого путника

Леденеет в седле.

От деревни Хоби до мыса Ирагосаки, кажется, всего одно ри пути. Сам мыс является продолжением провинции Микава, от Исэ его отделяет море, но по какой-то неведомой причине в «Манъесю» он был включен в число достопримечательностей Исэ.[77] На песчаной косе этого мыса собирают раковины «гоиси».[78] Кажется, люди их называют еще «белые ираго». На горе Хонэяма ловят соколов. Это крайняя точка на берегу Южного моря, куда они прежде всего опускаются, прилетая из заморских стран. Вспомнив о том, что соколы из Ираго тоже воспеты древними поэтами, я почувствовал себя еще более растроганным:

Сокола в небе

Углядел — и так радостно стало!

Мыс Ираго.

Увидев, что в Ацута обновляют святилище:

Чистотою сверкает

Зеркало после шлифовки.

Снежинок цветы.

Некоторое время мы провели, отдыхая, в краю Хоса,[79] где пользовались гостеприимством то одного, то другого местного жителя.

А ведь кто-то сейчас

По склонам бредет Хаконэ…

Утренний снег.

На поэтическом собрании в доме одного человека:

Складки расправив,

Степенно шагает взглянуть на снег

Бумажное платье.

Скорее вперед,

Будем глядеть на снег, пока

Держат нас ноги.

На поэтическом собрании, устроенном одним человеком:

Ароматом влекомые,

Долго искали, и вот у сарая —

Слива в цвету…

В те дни нас иногда навещали любители поэзии из Мино, Оогаки и Гифу, и вместе нанизывали мы строфы — то полные циклы «касэн»,[80] то половинные — в один лист.

На десятый день месяца Бегающих наставников[81] мы покинули Нагоя и направились в мои родные края.[82]

Случайный ночлег.

Вспомнил вдруг — сегодня дома

«Очищают от сажи».[83]

В селении Хинага, куда, как было сказано: «Из Кувана, изголодавшись, пришел»,[84] нанял лошадь и дальше поехал верхом, когда же поднимался на холм «Опираясь на посох» — Цуэцу- кидзака, то, поправляя седло, упал на землю:

Шел бы пешком,

У горы «Опираясь на посох»

Не упал бы с коня.

Я был так огорчен, что, сочиняя эти строки, совершенно позабыл о сезонном слове.[85]

Родная деревня.

Над своей пуповиной плачу.[86]

Сумерки года.

В последний день года, сожалея о расставании, до глубокой ночи пил сакэ, и в первый день года никак не мог пробудиться:

Уж завтра-то

Не буду таким растяпой.

Весна в сияньи цветов.

Начало весны:

Новой весне

Минуло девять дней.

О поля, о горы!

Сухая трава.

Но уже поднимается марево —

На вершок или два.

В провинции Ига, в местечке Аваносе, есть древняя могила преподобного Сюндзе. В былые дни стоял здесь монастырь, который назывался, кажется, Гоходзансиндайбуцу-дзи, но лишь имя на века сберегло память о нем, от главного храма осталось одно подстенье, кельи тоже исчезли, уступив место полям да огородам, священные изображения, возвышавшиеся когда-то над землей на один дзе и шесть сяку,[87] погребены под зеленым мхом, и лишь головы доступны почтительным взглядам паломников, одна только фигура преподобного Сюндзе пребывает в полной сохранности, являя собой неоспоримое свидетельство величия тех давних дней, и, глядя на нее, я чувствовал, как на глаза мои навертываются слезы. Каменные лотосы и львы грудами лежали в зарослях полыни и хмеля, казалось, взгляд улавливает и засохшие стволы деревьев сара.[88]

На две сажени с лишним —

Высоко поднимается марево

Над камнями.

О том да о сем

Вспоминаешь невольно, глядя

На цветущие вишни.

В местечке Ямада провинции Исэ:

«Какие цветы

Цветут?» — названья не знаю,

Но аромат…

Обнажаться

Рано еще, продувает насквозь

Ветер второй луны.[89]

У храма Бодайдзан:

О печалях былых

Обители этой, поведайте мне,

Сборщики бататов.

Рюсеся[90]

Прежде спрошу,

Как в здешних местах называют

Этот зеленый тростник?[91]

Встречаю Сэцудо из дома Инспектора Адзиро[92]:

На сливе

Новая ветка привита.

Чудно цветет.

Собрание в травяной хижине:

Рядом — поле бататов,

А ворота увиты хмелем

В нежной листве.

В саду у святилища нет ни одной сливы. Подумав, что должно быть тому какое-то объяснение, справился у управляющего, но он сказал мне, что никаких особых причин нет, просто слив здесь не было изначально, за исключением одной, которая растет позади жилища юных жриц.

Юные жрицы,

На ваше деревце сливы

Гляжу с умиленьем.

Пределы богов.

И вдруг — нежданно-негаданно —

Успение Будды.[93]

Была уже вторая половина месяца Яёи,[94] когда мое беспокойное и изменчивое, словно цветы, сердце повлекло меня к новым вехам, а мысли устремились к цветам Есино. Человек, готовый разделить со мной радости и печали страннической жизни, — я сговорился с ним еще в Ирагосаки,[95] — встретил меня в Исэ, а поскольку он собирался стать для меня чем-то вроде мальчика на побегушках, подпорой в пути, то и имя себе выбрал соответственное — Мангикумару.[96] Звучало оно и в самом деле по-отрочески, в чем была особая прелесть. И вот, перед тем как выйти за ворота, написал я в шутку на шляпе своей: «Два путника, вместе вершащие путь и не задерживающиеся в движении своем между небесами и землей».

В Есино я тебе

Покажу цветущие вишни,

Дорожная шляпа.

В Есино ты увидишь

К тому же еще и меня,

Дорожная шляпа.

Мангикумару

Дорожная утварь, ежели ее много, становится помехой в пути, поэтому мы отказались почти от всего, но так или иначе пришлось взять с собой постельные принадлежности, по одному бумажному платью, что-то вроде плащей, тушечницу, кисти, бумагу, кое-какие лекарства, коробки с едой — все это мы связали в узлы и взвалили на плечи, получилась ноша весьма обременительная для человека со слабыми ногами, казалось, будто она тянет меня назад, в результате продвижение наше было еле заметным, зато дорожных мытарств изведали мы в избытке.

Добредешь еле-еле

До гостиницы, а у ворот —

Глициния в цвету.

В Хацусэ:

Весенняя ночь.

В углу храма фигурка молящейся

Так прелестна![97]

В высоких гэта

Монах промелькнул в толпе.

Дождь и цветы.

Мангику

На горе Кадзураки:

Вот бы увидеть

Лик божества на рассвете

В сиянье цветов.[98]

Мива. Вершина Тономинэ. Перевал Пуповина. Путь от Тономинэ к Драконьим вратам — Рюмон.

Над жаворонками

Отдыхаю в бескрайнем небе

На перевале.

Драконьи врата — Рюмон:

От Драконьих ворот

Цветы привезу в подарок

Выпивохам-друзьям.

Любителям выпить,

Только им расскажу об этом

Водопаде в цветах.

Западная река — Нидзикко:

Шорохи-шелест…

То ли падают горные керрии,

То ли шумит водопад…

Стрекозиный водопад — Сэйрэй-га таки.

Водопад Фуру находится в горах на расстоянии 25 те от святилища Фуру-но мия.

Водопад Нунобики. В верховьях реки Икута, в стране Цу.

Водопад Мино. По дороге через горы к храму Катиодзи.

Вишни:

Охота за вишнями.

Не похвально ли? — в день прохожу

По пять ри, а то и по шесть.

«Цветы да цветы

Целый день», — приуныл кипарис,

Но, может быть, завтра…

Веером

Взмахнув, зачерпну вина

Под опадающей вишней.[99]

Родник во мху[100]:

Весенний дождь,

Сквозь ветки деревьев проникнув,

Звенит родником.

Три дня провел я с вишнями Есино, любовался рассветами и закатами, печальный свет предрассветной луны проникал в мою душу и полнил грудь, меня чаровали виды, воспетые некогда господином Регентом,[101] я блуждал по тропам в поисках веток, надломленных рукой Сайгё,[102] вспоминал строки, когда-то оброненные здесь Тэйсицу: «Вот это да!..»,[103] сам же не умел найти ни единого слова, да, как это ни досадно, бесполезные уста мои неизменно оставались замкнутыми. Стремление к прекрасному, заставившее меня пуститься в путь, было воистину неукротимо, но вот я здесь и не могу ничего сказать — прискорбное обстоятельство!

Гора Коя:

О мать, о отец…

Такая тоска в душе —

Плачут фазаны.[104]

Облетают цветы.

Как же стыдно узла на макушке![105]

Обитель в горах…

Мангику

Песенная Бухта — Вака-но ура:

Уходит весна.

В Песенной бухте ее

Догнать удалось.

Монастырь Кимиидэра.[106]

Ступни мои были стерты до крови, я невольно вспомнил о переправе Сайгё через реку Тэнрю[107] и подумал, что, наверное, мало чем от него отличаюсь, когда же пошел нанимать лошадь, мне на память пришел давний случай с разгневанным отшельником.[108] Красота гор, равнин, морей и побережий представляется мне проявлением созидательной деятельности высших сил, я устремляюсь сердцем вослед за идущими по пути освобождения от привязанностей, ищу истину, открывающуюся человеку, посвятившему себя служению прекрасному. Я покинул свое жилище, и нет у меня желания обзаводиться скарбом. Руки мои пусты, а потому неведомы мне дорожные страхи. Свой размеренный шаг предпочел я дорожному паланкину, и лакомее мяса мой скромный ужин. Где пожелаю, там и остановлюсь передохнуть, когда захочу, тогда и продолжу идти дальше. Только две каждодневные заботы имею. Как бы найти подходящее пристанище на ночь, да где бы раздобыть прочные сандалии по ноге — вот и все мои немудреные желания. Одно настроение является на смену другому, каждый новый день рождает новые чувства. А уж если случится встретить на пути человека, хоть немного сведущего в прекрасном, радость просто безмерна. Впрочем, даже если случай посылает тебе человека, которым в обычное время ты непременно бы пренебрег, полагая его косным и твердолобым, разговорившись с таким где-нибудь в глуши или вдруг обнаружив его в заброшенной землянке или в заросшей хмелем хижине, испытываешь такое чувство, будто среди камней или битой черепицы обнаружил драгоценный камень, будто в грязи нашел золотой слиток, сразу же представляешь себе, как ты об этом напишешь или расскажешь кому-нибудь — право же, это одно из главных удовольствий, выпадающих на долю страннику.

День смены одежд[109]:

Теплый халат

Скинув, взвалил на плечи.

День смены одежд.

Ушел из Есино.

Как хочется ватное платье продать —

День смены одежд.

Мангику

В день Омовения Будды,[110] бродя по Нара от одного храма к другому, увидел, как олениха родила олененка — удивительно, что это произошло именно сегодня:

День Омовения.

Вместе с Буддой сегодня родился

Олененок.

Увидев священную картину, на которой было изображено, как Гандзин,[111] настоятель монастыря Седайдзи, плывя по морю в страну Ямато, преодолевает семьдесят несчастий, и как в конце концов его ослепляет соленый морской ветер…

Сверкает листва.

Как хотел бы стереть я слезы

С глаз незрячих твоих.

В Нара расстаюсь со старыми друзьями:

Рога оленя.

Вот и пришла пора

В стороны разойтись.[112]

В Осака, в доме у одного человека:

Ирисы.

Беседа — вот и еще одна

Услада в пути.

Сума:

Луна, она здесь,

Но будто бы нет ее в небе —

Лето в Сума.[113]

Гляжу на луну,

Но все не хватает чего-то…

Лето в Сума.

Стоит середина месяца Зайца,[114] и небо, еще окутанное неясной дымкой, пленяет изысканной красотой, в эти быстротечные ночи луна особенно прекрасна, она льет свой свет вниз на горы, уже темнеющие молодой листвой, тут откуда-то со стороны моря начинает брезжить рассвет, невольно наводящий на мысль о том, что пора бы прилететь и кукушке. Вот уже в предгорьях румянятся волны злаков, а вдалеке, возле рыбачьих хижин, туман, постепенно рассеиваясь, открывает взору слабо колышущиеся маки.

Лица рыбаков

Возникают первыми в утренней мгле.

Цветущие маки.

Сума делится на Восточное Сума, Западное Сума, Прибрежное Сума, и трудно понять, чем промышляют в каждой из этих трех местностей. У всех на слуху песня «с трав морских капли соли стекают…»,[115] но и этим промыслом, похоже, в наши дни уже никто не занимается. Здесь ловят сетями рыбу, которая называется кисуго, и сушат ее прямо на берегу, раскладывая на мелком песке, отчего рыбу часто таскают вороны. Некоторые, вооружившись луками, пугают их, но вряд ли это можно считать занятием, достойным рыбака. Подумав, однако, что, быть может, они пытаются таким образом сохранить память о некогда разыгравшихся здесь сражениях,[116] я почувствовал себя пристыженным и, преисполненный тоски по прошлому, решил подняться на вершину Тэцукаи — Железного Посоха. Отроку, который был моим проводником, видно, не по душе это пришлось, во всяком случае, он под разными предлогами попытался уклониться, я же, как мог, старался задобрить его, обещал накормить в чайной лавке у подножья, словом, являл собой фигуру растерянную и жалкую. Моему провожатому было, очевидно, года на четыре меньше, чем тому деревенскому молодцу, которому, как известно, исполнилось шестнадцать,[117] тем не менее он вынужден был сопровождать меня на пути в несколько сотен дзе, вдвоем мы карабкались на крутые и извилистые, как бараньи кишки, утесы, не раз готовы были сорваться вниз и чудом удерживались, цепляясь за ветки азалий, за стебли низкорослого бамбука, задыхались, обливались потом, словом, прошло немало времени, прежде чем мы оказались наконец у Облачных врат, — и, разумеется, этим я обязан стараниям моего ненадежного вожатого.

Рыбак из Сума.

Кончик стрелы направлен вверх —

Не там ли кричит кукушка?

Кукушка.

Там, где вдали замирает твой крик, —

Остров в тумане.

Храм Сумадэра.

Нет музыкантов, но флейта звучит

В тени под деревьями…[118]

Ночлег в Акаси:

В ловушке-горшке[119]

Видит случайные сны осьминог

Под летней луной.

«Вряд ли на свете существует место, где осень столь же уныла»[120] — так, кажется, было сказано. И в самом деле, истинная красота этого залива раскрывается именно осенью. Невозможно передать словами то уныние, ту печаль одиночества, которые овладели мной. «Будь сейчас осень, — думал я, — мне бы наверняка удалось выразить хоть малую долю своих чувств». Увы, так часто думают люди, не подозревающие о том, что им просто недостает сообразительности. Остров Авадзи виден как на ладони, справа и слева от него заливы Сума и Акаси. Не в подобном ли месте было сказано: «Земли У и Чу простираются к востоку и к югу…»[121] Человек понимающий, увидев этот пейзаж, наверняка нашел бы, с чем его сопоставить.

Позади меня, за горой, деревенька под названием Таи-но хата — она считается родиной девиц Мацукадзэ и Мурасамэ.[122] Еще дальше тянутся грядой вершины гор, где-то там пролегает дорога в Тамба. От прежних времен сохранились такие зловещие названия как Хатибусэнодзоки — «Загляни в горшок-ловушку» или Сакаотоси — «Катись кувырком», если же, встав у сосны с колоколом,[123] посмотреть вниз, то прямо под собой увидишь дворец Ити-но тани.[124] Думы уносятся к смутам тех давних времен, к тем далеким сражениям, и образы прошлого один за другим, как живые, проходят пред мысленным взором, — вот госпожа Нии-но амагими с малолетним государем на руках, запутавшись в подоле госпожи Неин, падает на дно лодки, вот многочисленные дамы, прислужницы и служанки поспешно укладывают разную утварь, заворачивают в одеяла и коврики лютни-бива и цитры-кото и бросают их в лодку, вот угощение, приготовленное для государя, упав в воду, становится кормом для рыб, вот шкатулки для гребней, опустившись на дно, смешиваются с морскими травами,[125] — да, горести многих веков хранятся на дне этого залива, и не звучит ли неизбывная тоска даже в плеске белопенных волн?..

ПО ТРОПИНКАМ СЕВЕРА

Луна и солнце — лишь гости, что пройдут по сотням лет-веков,[126] сменяющие друг друга годы — тоже странники. Тот, кто, садясь в ладью, подчиняется воле волн, равно как и тот, кто встречает старость, держась за поводья, жизнь свою превращают в странствие, странствие становится их единственным прибежищем в мире. Да, многие славные мужи древности встретили смерть в пути. Вот и я, не помню с какого уж времени, был, подобно клочку облака, подхвачен ветром странствий, и, снедаемый желанием бродяжничать, долго скитался по морским побережьям, пока наконец прошлой осенью[127] не смел старую паутину со стен своей полуразвалившейся хижины в верховьях реки,[128] однако едва год успел подойти к концу, как меня стало одолевать желание увидеть первую весеннюю дымку над заставой Сиракава,[129] казалось, некий бог-искуситель, овладев моей душой, поверг ее в безумие, казалось, бог-покровитель путников влек меня в путь, вещи валились из рук, и в конце концов я залатал прорехи на штанах, поменял шнурки на шляпе, прижег себе моксой точку «санри» под коленом,[130] и, помышляя лишь о луне над Мацусима, передал свое жилище другому человеку, а сам перебрался в хижину Сампу.[131]

Время новых жильцов

Пришло, стала лачуга моя

Приютом для кукол.

Уходя, набросал на листке бумаги восемь «лицевых строф» и прикрепил его к столбу хижины.[132]

Настал последний седьмой день третьей луны,[133] тускло светится рассветное небо, луна еще видна, но сияние ее уже не такое яркое, вдали смутно вырисовывается вершина Фудзи, взглянув на которую, я невольно устремляюсь мыслями к вишням Уэно и Янака[134] — право, когда же снова?.. — и сердце сжимается от безотчетной тоски. Мои близкие, собравшиеся еще с прошлого вечера, проводили меня до лодки. В местечке, название которому Сэндзю, поднялся я на борт, думы о предстоящем пути в три тысячи ри[135] тяжестью легли на сердце, и, стоя на этом призрачном распутье, я проливал слезы.

Расстаемся с весной.

Плачут птицы, и даже у рыб

Слезы из глаз.[136]

Для этих строк я впервые открыл свою дорожную тушечницу, а ведь еще не было сделано и шага по лежащему передо мною пути. Люди стояли на берегу и смотрели мне вслед, пока лодка моя не исчезла вдали.

В нынешнем году, то есть во втором году Гэнроку, вдруг придумал я отправиться паломником по дальним дорогам Муцу и Дэва, и хотя беспрестанно сокрушался о том, что волосы мои побелеют под небом чужбины, все-таки решился, влекомый легкомысленной надеждой увидеть пределы, которые доселе видывать не приходилось, хотя молва о них давно уже долетала до моего слуха, а там, ежели повезет, целым и невредимым вернуться домой; решившись же, пустился в путь и вот добрел до постоялого двора, расположенного в местечке под названием Сока. Более всего страдал я от ноши, обременявшей мои костлявые плечи. Выходя, я не собирался брать с собой никаких вещей, однако же разве мог я обойтись без бумажного платья для защиты от ночных холодов, легкого халата, плаща и зонтика на случай дождя, тушечницы и кисти? К этому добавились еще и прощальные дары, от которых нельзя было отказаться… Конечно же, все эти вещи доставят мне немало мучений в пути, но пришлось смириться.

Поклонились святилищу Ясима в местечке Муро — Пещера. Вот что рассказал мой спутник, Сора[137]: «Здешнее божество именуется Девой Цветения Цветов на деревьях — Ко-но-ханано-сакуя-бимэ, и едино оно с божеством горы Фудзи. Когда Дева Цветов, выполняя данный ею обет,[138] была заточена в пещеру, выхода не имеющую, и предана огню, из чрева ее появился бог Хоходэми-но микото, после чего место это и стали называть Муро — Пещера. По этой же причине появилось множество песен, воспевающих дым над святилищем Ясима в Муро. Рассказывают также, что в здешних местах запрещено есть рыбу под названием коносиро[139]».

На тридцатый день остановились на ночлег у подножия горы Никко. Хозяин сказал: «Меня называют будда Годзаэмон. Люди прозвали меня так потому, что прямодушие полагаю я незыблемой основой всего своего существования. Надеюсь, что ничто не помешает вам на эту ночь устроить свое ложе из трав в моем доме и насладиться покоем». Присмотрелся я к хозяину повнимательнее, любопытствуя, что еще за будда, явившись в наш полный скверны мир, на нашу покрытую пылью землю, хочет помочь каким-то нищим монахам-паломникам, и оказалось, что он невежествен и темен, только и есть у него, что прямодушие. Воистину, он принадлежит к тем, близким к человеколюбию людям, которые тверды, настойчивы и скупы на слова,[140] более же всего достойна уважения его душевная чистота, коей в полной мере он наделен от рождения.

На первый день месяца Зайца поднимаемся на священную гору.[141] Когда-то в древности эту гору называли Футара — гора Двойного Запустения, но когда великий учитель Кукай основал здесь монастырь,[142] он изволил изменить ее название на Никко — гора Солнечного света. Верно, прозрел он грядущее, удаленное от него на тысячу лет: ныне свет, от этой горы исходящий, озаряет просторы небес, благодать достигает самых отдаленных уголков земли, и все четыре сословия пребывают в мире и покое. Но вот, кое-какие обстоятельства вынуждают меня отложить кисть.

О, благодать!

Сквозь нежную зелень, первую зелень —

Солнечный свет.

Вершина горы Курогами — Черные пряди — затянута дымкой, на ней еще белеет снег.

Обривши главу,

Платье сменил на горе

Черные пряди.[143]

Сора

Сора принадлежит к роду Мукаи, раньше его называли Согоро. Поселившись в тени моей банановой пальмы, он, не жалея сил, собирал для меня хворост и черпал воду. Теперь же, радуясь возможности полюбоваться вместе со мною видами Мацусима и Кисаката и, одновременно, желая по мере сил облегчить мне дорожные тяготы, он на рассвете того дня, когда решено было двинуться в путь, обрил себе главу, облачился в черное платье монаха и взял себе новое имя — Сого, что значит — Проникший в основы. Потому-то он и сочинил стихотворение о горе Черные пряди. Особенная крепость ощущается в словах «платье сменил».

Если подняться в горы чуть больше, чем на двадцать тё, то увидишь водопад. Поток воды, возникнув на миг на вершине грота, с высоты сто сяку стремительно низвергается на изумрудное ложе из громоздящихся камней и скал. Поскольку водопадом принято любоваться, укрывшись в находящейся позади пещере, то и называют его Урами-но таки — Водопад, На Который Глядят Сзади.

Ненадолго

За водопадом укрылся — так начинаю

Летний пост.[144]

В Насу, в местечке, которое зовется Куробанэ, живет один мой знакомец, и, предпочтя самый короткий путь, мы двинулись прямо через поля и луга. Пока шли по направлению к видневшейся вдалеке деревне, пошел дождь и смерклось. Остановились на ночь в крестьянском доме, а утром снова побрели по полям. По пути нам попались пасущиеся на лугу лошади. Заметив неподалеку косившего траву человека, я стал умолять его одолжить нам лошадь, и он, даром что грубый мужик, оказался не лишенным чуткости. «Не знаю, как и быть, — сказал он, — но боюсь, что не знакомым со здешними местами путникам недолго и заблудиться в этих бесконечных лугах. Возьмите же лошадь, а когда доедете до цели, отправьте ее назад», — с этими словами он дал нам лошадь. Двое ребятишек побежали за ней по пятам. Девочку звали Касанэ. Это непривычное слуху имя звучало так нежно, что Сора сказал:

Касанэ —

Такое имя под стать

Нежной гвоздике.

Наконец мы добрались до человеческого жилья и, привязав мешочек с монетами к седлу, отправили лошадь обратно.

В Куробанэ мы навестили человека из монастыря Дзебодзи, управляющего при местном властителе. Велика была радость хозяина при виде неожиданных гостей, в нескончаемых беседах потекли дни и ночи, брат хозяина, имя которому Тосуй, тоже навещал нас, не пропуская ни единого утра, ни единого вечера, иногда он зазывал нас к себе, иногда нас приглашали другие его родственники, — так день проходил за днем. Однажды отправились мы побродить по окрестностям, посмотрели на то место, где когда-то гоняли собак,[145] потом, раздвигая мелкий тростник Насу, прошли к древнему погребению Тамамо-но маэ.[146] Оттуда двинулись к святилищу бога Хатимана.[147] Мне рассказали, что именно к этому божеству обращался Еити, когда, готовясь пустить стрелу в веер, воззвал: «Особо уповаю на тебя, о бог-защитник родного края, покровитель рода моего, истинно всемогущий бог Хатиман»,[148] и благоговением исполнилась душа. Когда стемнело, мы вернулись в дом Тосуя.

Неподалеку есть храм секты монахов-заклинателей Комедзи. Туда тоже были мы приглашены и посетили молельню Эн-но гедзя.[149]

Летние горы.

Чудотворным гэта[150] поклонившись,

Отправляемся в путь.

В той же провинции есть храм Унгандзи, а позади него в горах сохранились следы кельи преподобного Бутте.

Помню, рассказывал он мне, как однажды, взяв уголек от соснового факела, написал на скале:

Шириной и длиной —

В два аршина она, не более —

Моя келья из трав.

Да и этого слишком много,

И когда бы не лили дожди…

Мне захотелось взглянуть на остатки этой кельи, но едва я взял в руки посох и приготовился двинуться к монастырю Унгандзи, нашлось немало людей, которые загорелись желанием пойти туда же, одни пригласили других, и в конце концов собралось шумное общество молодых людей, так что мы и не заметили, как добрались до подножья гор. Обступившие нас склоны казались неприступно дикими, горные теснины уходили вдаль, вокруг чернели сосны и криптомерии, зеленел напитанный влагой мох, и хотя стояла уже четвертая луна, все еще было холодно. Когда знаменитые десять видов Унгандзи[151] остались позади, мы перешли через мост и вошли в ворота.

Очень скоро мы уже карабкались вверх по склону горы за монастырем в поисках места, где когда-то была келья Бутте, и вдруг обнаружили ее рядом с маленькой каменной пещерой на самом верху утеса. Право, мы словно увидели Заставу смерти наставника Мяо[152] или хижину на утесе Фаюня![153]

Дятел, и тот[154]

Эту хижину не разрушит…

Летняя роща.

Такие случайно пришедшие в голову строки оставил я на столбе.

Из Куробанэ мы направились к Смертоносному Камню — Сэссесэки.[155] Управляющий дал нам лошадь. Человек, который вел ее под уздцы, попросил: «Напишите мне стихи». «Что за изысканная просьба», — подумал я и тут же сочинил:

Наискосок

Через поле веди коня,

Кукушка.

Смертоносный Камень находится у подножья горы, там, где бьют горячие ключи. Ядовитые газы, источаемые камнем, еще не утратили своей силы, земля вокруг сплошь покрыта мертвыми пчелами и бабочками, так что невозможно разглядеть даже, какого цвета песок.

Ива у ручья[156] находится в селении, которое называется Асино, ее и теперь можно найти на меже, разделяющей поля. Правитель этих земель, чиновник налогового ведомства, неоднократно писал мне: «Как хотел бы я показать тебе эту иву», а я все думал: «Ах, когда же?» — и вот сегодня наконец стою в ее тени.

Поля клочок

Возделан. Вокруг ни души.

Ах, эта ива…

Прошло немало безотчетно-томительных дней, но вот наконец мы добрались до заставы Сиракава, впереди лежал ясный путь, и чувства наши обрели долгожданный покой. Недаром здесь когда-то искали возможности отправить письмецо в столицу…[157] Застава же эта — одна из знаменитых трех застав,[158] и человек, к изящным занятиям склонный, не может равнодушно пройти мимо. Ветер осени свищет в ушах,[159] вспоминаются алые листья кленов,[160] и покрытые молодой листвой деревья кажутся особенно прекрасными. Рядом с сверкающими белизной цветами унохана[161] пышно цветет белый терн, право, вряд ли и снежный пейзаж был пленительнее.[162] Невольно вспоминается запечатленный кистью Киесукэ случай, происшедший некогда с одним человеком, который, переезжая через эту заставу, переоделся в нарядное платье.[163]

Украшу хоть шляпу

Цветком унохана в честь

Знаменитой заставы.

Сора

Мы продвигались все дальше, и скоро переправились через реку Абукума. Слева — высокие горы Аидзунэ, справа — горная гряда, за которой лежат земли Иваки, Сома, Михару-но се, Хитати, Симоцукэ. Когда мы проходили по Болоту Отражений — Кагэнума, небо было затянуто тучами, и на дороге ничто не отражалось.[164]

На станции Сукагава мы навестили Токю,[165] и он задержал нас на несколько дней. Прежде всего он спросил: «С чем прошли вы через заставу Сиракава?» И мы принялись рассказывать: «Измученные долгой дорогой, мы испытывали сильнейшую усталость и телесную, и душевную, к тому же заворожили нас окрестные виды, думы о прошлом истерзали сердце, и мысли наши были слишком неповоротливы. Но поскольку упускать такой случай показалось тем более обидным, то вот…

Вот первая встреча

С поэзией Севера — песня

«Сажающих рис».

К этой строфе была сочинена вторая, затем и третья, и в конце концов образовалось целых три свитка.[166]

Рядом с постоялым двором в тени большого каштана жил удалившийся от мира монах. Место это показалось мне очень тихим и уединенным, — наверное, так же было в тех далеких горах, где собирали конские каштаны «тоти»,[167] и я записал на первом попавшемся листке бумаги:

«Слово «каштан» — пишется знаками «западное и дерево». Полагая, что связано оно с Чистой землей на Западе, Просветленный Геги всю жизнь свою из этого дерева делал себе посохи и столбы для хижины.

Люди этого мира

Пройдут мимо, цветов не заметив.

Каштан у стрехи».

Если выйти из дома Токю и пройти около пяти ри, то там, за постоялым двором Хивада, есть гора Асака. Совсем недалеко от дороги. Место вокруг болотистое. Приближалось время срезать водяной рис кацуми, поэтому я стал расспрашивать людей: «А какую траву называют ханакацуми[168]?» — но не нашлось ни одного, кто бы это знал. Пока мы ходили по болотам, твердя: «Кацуми, кацуми», солнце опустилось за края гор. От Двух сосен — Нихонмацу повернули направо и, взглянув на каменную пещеру Куродзука,[169] заночевали в Фукусима.

Когда рассвело, мы отправились на поиски селения Синобу, желая посмотреть на камень Со Смятенным Узором.[170] Расположенное у подножья горы селение оказалось совсем маленьким, а сам камень наполовину ушел в землю. Какой-то деревенский мальчишка, подойдя, рассказал нам следующее: «В старину камень находился на вершине вон той горы, но жители деревни, рассердившись на прохожих, которые рвали зеленые злаки, чтобы испытать их на камне, сбросили его в долину, и он упал передом вниз». Что ж, похоже на правду.

Сажая ростки,

Руки, привыкшие красить ткань,

Так же проворно снуют…

Миновав переправу Лунный круг — Цуки-но ва, мы оказались у постоялого двора, название которому — Над стремниной — Сэ-но уэ. Место, где когда-то стоял дом правителя Сато,[171] находится на расстоянии одного с половиной ри отсюда, если, повернув налево, идти вдоль края гор. Узнав, что это где-то на равнине Сабано, неподалеку от селения Иидзука, мы пошли туда, влекомые желанием непременно отыскать то, что осталось от этого славного жилища, и в конце концов оказались у Круглой горы — Маруяма. Здесь-то и находилась когда-то усадьба правителя Сато.

Местные жители показали нам место у подножья, где можно было различить остатки главных ворот. Слушая то, что они рассказывали, я проливал слезы, к тому же рядом в старом храме сохранились погребальные камни всех домочадцев. Особенно тронули меня таблички с именами двух невесток.[172] «Даром, что женщины, слава об их отваге разнеслась по всему миру!» — подумал я, и рукава мои увлажнились. Вот вам и Камень Льющихся слез,[173] не так уж он далеко! Когда я вошел в храм и спросил чаю, оказалось, что в этом храме как драгоценные реликвии хранятся большой меч Есицунэ и дорожный сундучок Бэнкэя.[174]

Меч, сундучок —

В дни пятой луны поставьте и их

Рядом с бумажным змеем.

А было это в первый день пятой луны.

В ту ночь заночевали в Иидзука. Там есть горячие ключи, поэтому мы сначала побывали в купальне, потом завели речь о ночлеге, и попали в очень бедный дом с обстановкой просто-таки нищенской, циновки лежали там прямо на земляном полу. Фонарей тоже не оказалось, воспользовавшись скудным светом от тлевших в очаге углей, мы кое-как устроили себе ложе и сразу же легли. Ночью гремел гром, все время лил дождь, крыша протекала прямо над тем местом, где мы лежали, блохи и комары кусались нещадно, так что уснуть не удалось. В довершение всего у меня начался приступ давно мучившей меня хронической болезни,[175] и я едва не испустил дух. Но вот наконец рассвело, и мы снова тронулись в путь. После дурно проведенной ночи я чувствовал себя неважно, поэтому мы наняли лошадей и поехали до станции Кори верхом. Хоть и тревожился я, не зная, позволит ли мне недуг одолеть лежащий впереди далекий путь, но все-таки постепенно сумел укрепить свой дух, — да и в самом деле, коль скоро решился я пуститься в скитания по глухой провинции смиренным паломником, коль скоро отказался от мирской тщеты и постиг бренность суетных устремлений, то, даже если и суждено мне встретить смерть в пути, значит, такова воля небес, — черпая бодрость в таких мыслях, я верно и свободно продвигался вперед, и скоро мы миновали Датэ-но Оокидо.

Когда остались позади замки Сироиси и Абумидзури и мы оказались в уезде Касадзима, то сразу же спросили у людей, где находится могила То-но тюдзе Санэкаты.[176] «Вон видите, справа вдали у подножья гор виднеются две деревеньки, — ответили нам, — их называют Минова и Касима. Там-то вы и найдете и само святилище бога-покровителя путников, и знаменитые «сухие стебли травы».[177] Мы чувствовали себя совершенно разбитыми, ибо дороги из-за летних ливней были скверными, а потому, взглянув на святилище издалека, не задерживаясь, двинулись дальше. Подумав, что в период летних дождей весьма кстати оказаться в Минова — Круг Плаща или в Касадзима — Остров Дорожной Шляпы, я сложил:

Остров Дорожной Шляпы,

Где он? Размокли дороги

В пору Пятой луны.

Заночевали в Иванума.

Сосна Такэкума[178] и в самом деле приводит в изумление. Ясно, что дерево не утратило своего прежнего вида — раздваивается от самых корней. И уж конечно, сразу вспоминается монах Ноин.[179] Кажется, в те давние времена человек, который был назначен правителем в страну Митиноку, приказал срубить эту сосну и сделать из нее сваи для моста через реку Наторигава,[180] во всяком случае не зря же Ноин сказал: «Не осталось и следа». Вот так одни поколения срубали сосну, другие ее снова сажали, однако ныне она выглядит так, как подобает выглядеть тысячелетней сосне, и радует взоры своим благолепием.

Сосной Такэкума

Предстань перед взором путников,

Поздняя вишня.

Такое стихотворение я получил на прощанье от человека по имени Кехаку.[181]

Еще глядя на вишни,

Помышлял о сосне, вот она, предо мной.

Третья луна позади.[182]

Переправившись через реку Наторигава, оказались в Сэндае. Сегодня как раз устилают крыши листьями ириса.[183] Подыскав место для ночлега, решили остаться в Сэндае на несколько дней. Здесь живет художник, которого зовут Каэмон. Прознав, что ему не вовсе чужды возвышенные чувства, мы свели с ним знакомство. Он сообщил, что сумел разыскать многие воспетые поэтами места, о которых в наши дни почти никто ничего не знает, и целый день водил нас по окрестностям. В Миягино буйно разрослись хаги, невольно напоминая о том, как прекрасно здесь должно быть осенью. В Тамата, Еконо и на Холме Азалий — Цуцудзигаока как раз цвел подбел — асэби. Были мы и в сосновом лесу, куда не проникали даже солнечные лучи, наверное, именно это место и называется Коносита — Под Деревьями! Видно, столь же обильная роса выпадала и в старину, не зря поэт сказал: «Челядинец, постой…».[184] Осмотрели храм Якуси и святилище Небесного Бога,[185] а тут вскоре и день преклонился к вечеру. Каэмон еще и набросал на бумаге острова Мацусима и Сиогама, а также другие достойные внимания места, и рисунок преподнес нам. Кроме того, он подарил нам на прощанье две пары плетеных сандалий-варадзи с темно-синими шнурками. Вот в подобных-то мелочах и выявляется истинная сущность таких чудаков — любителей прекрасного.

Ирисы.

Ими привяжем к ногам сандалии,

Чем не шнурки?[186]

Поглядывая на рисунок, подаренный нам Каэмоном, мы продвигались вдоль гор по Северной узкой тропе,[187] там растет десятиволоконная осока.[188] Говорят, что и теперь каждый год из этой осоки плетут циновки и подносят их местному правителю.

Памятный камень Кувшин находится возле замка Тага в селении Исикава.

Камень этот имеет в высоту что-то около шести с лишним сяку, а в поперечнике — около трех сяку. Отодвинув рукой мох, можно заметить чуть видные письмена. Они означают расстояние до всех четырех границ провинции. Еще там написано: «Замок сей был построен в первом году эры Дзинки[189] господином Оно Адзумандо, начальником Управления Охраны и надзирателем местных земель. В шестом году эры Тэмпе-Ходзи[190] он был перестроен господином Эми Асакари, советником, военным правителем земель Токайдо и Тосандо. Первый день двенадцатой луны». То есть этот камень относится скорее всего ко времени правления государя Сему.

Хотя и дошли до наших времен многие возникшие еще в глубокой древности «изголовья песен»,[191] все же — горы рушились, реки меняли русла, прокладывались новые дороги, камни врастали в землю, деревья старели, на смену им подрастали новые — так шло время, одно поколение уступало место другому, и весьма трудно теперь различить их следы, однако вот перед нашим взором несомненная память, оставшаяся от тысячелетий и донесшая до нас думы и чаяния древних людей. Вот и награда паломнику, вот ради чего стоило задержаться в этом мире — забыв о мытарствах долгого пути, я стоял, проливая слезы.

После этого мы побывали у реки Тамагава в Нода, и в Оки-но иси. На горе Суэ-но Мацуяма[192] стоит монастырь, он называется Масседзан.[193] Между соснами повсюду виднеются могилы, и печаль моя еще более умножилась: «Вот он каков, конец клятв «станем птиц неразлучной четою, будем раздвоенной веткой расти»,[194] а тут как раз из бухты Сиогама-но ура[195] донесся звон вечернего колокола. Пасмурное небо пятой луны чуть посветлело, в тусклом лунном свете казалось, что остров Магакига сима совсем близко. Цепочкой тянулись к берегу рыбачьи лодки, прислушиваясь к голосам рыбаков, делящих рыбу, я понял чувства того человека, который сказал когда-то: «с печалью гляжу, как спускают на воду лодку…»,[196] и еще большая грусть овладела душой. Вечером слепой монах, перебирая струны лютни-бива, пел то, что называют обычно «дзерури[197] северных провинций». Это было не Хэйкэ,[198] и не Ковакамаи,[199] а какой-то громкий деревенский напев, звучавший весьма назойливо, ибо исполнитель находился совсем рядом с нашими изголовьями, но поскольку он не забывал о местных традициях, мелодия показалась нам не лишенной своеобразной прелести.

Рано утром отправились в святилище Сиогамадзиндзя поклониться местному божеству. Здешний правитель позаботился о том, чтобы святилище было восстановлено в прежнем виде, и оно радовало глаз толстыми столбами, ярко крашенными стропилами, высокой — в девять дзин[200] — каменной лестницей, утреннее солнце играло на изгороди, покрытой алым лаком. Я исполнился благоговения: подумать только, сколь прекрасны обычаи нашей страны, что даже на самом краю глухой провинции, у самых пределов «Пыльного обиталища»[201] чудесным образом пребывают божества! Перед алтарем — древнйй храмовый фонарь. На железной дверце написано: «Третий год Бундзи, дар Идзуми Сабуро».[202] Перед глазами словно встает пятисотлетнее прошлое, и есть какая-то неизъяснимая прелесть в этом удивительном ощущении. Идзуми Сабуро — муж великой доблести, помнящий о своем долге, преданный и почтительный сын. Слава его достигла наших дней, и всякий сочтет за честь последовать его примеру. Истинно, как говаривали в старину: «Человек должен упорно продвигаться вперед по Пути, указанному Буддой, и исполнять свой долг. Слава же найдет его сама».

Солнце близилось к зениту. Наняв лодку, мы переправились на Мацусима — Сосновые острова. Проплыв около двух с небольшим ри, пристали к песчаному берегу Одзима.

О да, пусть давно уже истерты эти слова, но все же повторю их еще раз: Мацусима — воистину самое прекрасное место страны Фусан,[203] и нам нечего стыдиться перед китайцами, имеющими озера Дунтинху и Сиху. Море с юго-востока внедряется в сушу, образуя бухту длиной в три ри, приливы и отливы здесь не менее прекрасны, чем на реке Чжэцзян в Китае. Островов в заливе не перечесть — высокие устремляются к небу, низкие ползут по волнам. Некоторые громоздятся один на другой, соединяясь по два или по три, посмотришь налево — там-сям разбросаны отдельные островки, посмотришь направо — один за другим следуя, тянутся единой грядой. Вон тот островок взвалил другой на закорки, а вон еще один — прижимает соседний к груди — чем не отец с любимым сынком или дед с внуком? Ярко зеленеют сосны, ветки гнутся под порывами морского ветра, их причудливые изгибы как будто распрямляются сами. Эти необозримые дали столь прекрасны, что лишь нежной красавице их уподоблю.[204] Не иначе все эти острова сотворил бог гор Ооямадзуми в далекие времена стремительнобыстрых богов. Это чудесное творение божественных сил, и какой человек дерзнул бы взять кисть и описать словами подобную красоту?

Взморье Одзима, продолжая сушу, выдается далеко в море. На взморье сохранились следы отдельной кельи наставника в дзэн Унго и его камень для медитаций. Кроме того, в тени сосен я заметил случайно человека, отвратившегося от мира, он, очевидно, живет тут же рядом в уединенной хижине из трав, над которой как раз поднимался дымок от сжигаемой хвои и сосновых шишек, и хотя неведомо было мне, что это за человек, чувство невольной приязни влекло меня к его хижине, а между тем в морской глади отразился лунный лик, и дневной пейзаж сменился вечерним. Вернувшись к берегу, мы поискали себе жилье, и в конце концов устроились на ночлег в двухэтажном домике с большими открывающимися окнами, право, есть ли миг отраднее, чем тот, когда странник преклоняет наконец голову на случайное ложе среди ветров и туч!

О, Мацусима!

Займи же обличье у журавля

Сегодня, кукушка.

Сора

Замкнув уста,[205] я пытался заснуть, но сон все не шел ко мне. Когда я покидал свою старую хижину, Содо[206] сложил о Мацусима стихи. А Хара Антэки[207] подарил мне японскую песню о Мацуга урасима. Развязав свой дорожный мешок, я извлек оттуда и стихи, и песню — и провел в их обществе остаток ночи. Были в мешке еще и строфы Сампу и Дакуси.[208]

На одиннадцатый день посетили монастырь Дзуйгандзи. Когда-то в старину, тридцать два правления тому назад, Макабэ-но Хэйсиро, удалившись от мира, уехал в Китай, вернувшись же, основал этот монастырь. Впоследствии, благодаря добродетелям и споспешествованиям наставника Унго, была обновлена черепица семи молелен,[209] засверкали золотом стены и алтарная утварь, возникли величественные храмы, прекрасные, словно воплощение Земли Вечного Блаженства. И сжала сердце тоска — а где же та давняя келья старца Кэмбуцу?[210]

На двенадцатый день отправились в Хираидзуми, намереваясь посмотреть на известную сосну Сестринский зуб — Анэха-но мацу и мост Порванная нить — Одаэ-но хаси, но в этой местности прохожие редки, даже тропы ловцов фазанов да дровосеков трудно различимы, так что в конце концов мы сбились с пути и вышли к гавани, которую называют Иси-но маки. Вдали над морем виднелась гора Золотого цветка — Кинкадзан, та самая, о которой когда-то сказано было: «Цветок из золота расцвел чудесный…»,[211] — в заливе толпились сотни кораблей, на берегу теснились людские жилища, и дымок от очагов поднимался над крышами. Да, могли ли мы помыслить, что окажемся в таком месте! Стали искать дом для ночлега, но не нашлось ни одного человека, который согласился бы нас приютить. В конце концов пришлось заночевать в какой-то убогой хижине, когда же рассвело, снова двинулись по неведомым тропам. Мельком взглянув на Переправу Рукав — Содэ-но ватари, Мискантовое Пастбище — Обутино маки, Тростниковую Равнину — Мано-но-каяхара, пошли по длинной дамбе. Миновав унылое Длинное болото — Наганума, переночевали в местечке под названием Тоима и наконец достигли Хираидзуми. Всего же пройдено было более двадцати ри.

Великолепие трех поколений[212] — краткий миг, за который успеет свариться похлебка![213] Место, где некогда стояли главные ворота, мы обнаружили, не дойдя одного ри до Хираидзуми. Усадьба Хидэхира давно сравнялась с землей, о ней напоминает лишь возвышающийся среди полей и лугов холм, который когда-то имел название гора Золотого петуха — Кинкэйдзан.[214] Сначала мы поднялись к Высокому замку — Такадати,[215] откуда нашим взорам открылась большая река, текущая с юга — Китакамигава. Другая река — Коромогава огибает замок Идзуми[216] и под Высоким замком впадает в Китакамигава. Остатки усадьбы Ясухира[217] находятся за заставой Коромогасэки, похоже, что она закрывала южные подступы к Хираидзуми, ограждая замок от нашествий разбойников. О да, отобрав преданнейших из преданных вассалов, Есицунэ укрылся с ними здесь, в Высоком замке, но миг славы так краток, все исчезает под буйными травами. «Страна распадается с каждым днем. // Но природа — она жива: // И горы стоят, и реки текут, // И буйно растет трава…» — вспомнилось мне и, «присев на дорожную шляпу»,[218] я долго сидел, роняя слезы.

Летние травы.

Доблестных воинов сны

В них затерялись.

Цветы унохана —

Будто пряди седые Канэфусы[219]

Белеют в листве.

Сора

Начинается церемония «открытия святынь» двух храмов,[220] о которой слухи давно уже волновали мое воображение. В Зале Сутр сохранились статуи трех военачальников,[221] а в Зале Света находятся усыпальницы трех поколений[222] и три образа будд.[223] Семь сокровищ[224] давно уже были бы разбросаны, драгоценные дверцы выломаны порывами ветра, позолоченные столбы сгнили бы от инея и снега, и в конце концов все развалилось бы и исчезло в буйных травах, когда б не окружили Залу со всех четырех сторон новыми стенами, и не покрыли бы все это черепичной крышей, дабы сберечь от ветра и дождя,[225] так что стал он напоминанием об ушедших тысячелетиях.

Даже летние ливни

Его пощадили, не потускнел

Сияющий храм.

Устремляя мысленный взор свой далеко вперед к владениям рода Намбу,[226] заночевали в селении Ивадэ. Отсюда мы собираемся идти к Огуросаки и Мидзу-но одзима, и далее — от горячих источников Наруго к заставе Ситомаэ, затем перейдем в провинцию Дэва. По этой дороге путники ходят редко, поэтому стражу мы показались подозрительными, но в конце концов нам удалось благополучно миновать заставу. Поднявшись на высокую гору, обнаружили, что день преклонился к вечеру, и, приметив неподалеку домик сторожа, попросились к нему на ночлег. В течение трех дней лил дождь и бушевал ветер, поэтому вынуждены были оставаться в этих никчемных горах.

Блохи и вши.

Лошадь мочится прямо

У изголовья.

Хозяин сказал нам, что отсюда в Дэва надо идти через высокие горы, где легко сбиться с пути, поэтому лучше всего нанять проводника. «Ну что ж, раз так», — согласились мы и попросили подыскать нам кого-нибудь, в результате доблестный молодец с мечом на боку и с дубовым посохом в руке повел нас через горы. Мы шли за ним, одолеваемые тревожными мыслями: «Ну, уж сегодня-то непременно попадем в беду». Хозяин оказался совершенно прав: в высоких горах, густо поросших лесом, не было слышно даже птичьих голосов, внизу под деревьями царила кромешная тьма, ветер взметывал клубы пыли и песка до самых туч, мы пробирались сквозь заросли мелкого бамбука, переправлялись через ручьи, карабкались по скалам, покрывались холодным потом, и в конце концов вышли к Могами-но се. По словам нашего проводника, на этой дороге можно ждать любых неприятностей. «Большая удача, — радовался он, прощаясь с нами, — что мне удалось провести вас так, что с вами ничего не случилось». Его слова заставили нас содрогнуться, хотя все уже было позади.

В Обанадзава мы навестили человека, которого зовут Сэйфу. Он богат, но устремления у него вовсе не вульгарные. Сэйфу часто бывает в столице, и чувства странника хорошо ему знакомы, поэтому он задержал нас на несколько дней, делая все, чтобы мы забыли о тяготах долгого пути.

Окутан прохладой.

Как будто в своей постели

Разнежился.

Ползи же ко мне!

Где-то в саду под сторожкой

Стонет жаба.[227]

Кисточку для бровей

Вспомнил невольно, увидев

Цветок сафлора.[228]

Хозяин шелкопрядов

Как будто явился к нам

Из давних столетий.

Сора

На земле Ямагата есть горный монастырь, который называется Риссякудзи. Он основан великим учителем Дзикаку,[229] здесь царит дух особой чистоты и покоя. Многие говорили нам, что на него нужно взглянуть хотя бы одним глазком, потому мы и решили пойти туда, невзирая на то что пришлось вернуться на семь ри назад от Обанадзава. Солнце стояло еще довольно высоко. Договорившись о ночлеге в монашеской келье у подножья, поднялись к горной обители. Повсюду нагроможденье скал и утесов, на них стареют сосны и кипарисы, земля и древние камни лоснятся от мха, храмы на вершине закрыты, ни единый звук не нарушает тишины. Мы огибали обрывы, карабкались по камням, и когда взорам нашим открылась наконец священная обитель, душа исполнилась чистоты и покоя от этой красоты и умиротворяющей тишины.

Тишина.

Насквозь пронизаны скалы

Звоном цикад.

Собираясь далее плыть по реке Могами, мы пережидали непогоду в местечке под названием Оисида. Здесь когда-то были брошены в землю семена древнего искусства хайкай, и люди стремятся душой к давним, незабываемым временам его расцвета, а потому, желая смягчить сердца, привыкшие петь под свист простой дудки, пытаются нащупать правильный путь, но блуждают, не зная, какую дорогу из двух предпочесть — новую или старую,[230] человека же, который мог бы их направить, нет, — вот и пришлось нам оставить здесь один свиток нанизанных строф. Таким образом наше изящное искусство достигло и этой отдаленной земли.

Река Могами берет начало в Митиноку, верхнее же ее течение в Ямагата. Есть на ней чрезвычайно опасные места, такие, к примеру, как Готэн или Хаябуса. Она протекает к северу от горы Итадзикияма и впадает в море Саката. Справа и слева нависают над рекой горы, вниз по теченью среди буйной зелени плывут лодки. Некоторые из них гружены рисом, наверное, именно их и называют «рисовые лодки» — инабунэ. Водопад Белая нить — Сираито — падает с высокой вершины, возникая то там, то здесь средь зеленой листвы, а на берегу стоит Обитель Бессмертных — Сэнниндо.[231] По многоводной и бурливой реке плыть на лодке опасно.

Летние ливни

Вобрав, мчит свои воды

Река Могами.

На третий день шестого месяца поднялись на гору Хагуро. Сначала мы наведались к человеку по имени Дзуси Сакити, потом были приняты святейшим Эгаку, предстателем здешней обители. Он окружил нас трогательными заботами, поместив в уединенном храме Минамидани.

На четвертый день в келье святейшего Эгаку занимались нанизыванием строф.

Благодать!

Торный снег напоен ароматом

Южной долины.

На пятый день посетили святилище Временного обличья.[232] Не знаю, при каком именно правлении жил его основатель, великий учйтель Нодзе. В Установлениях годов Энги[233] говорится о святилище Усюсатояма. Возможно, при переписке знак «куро» — «черный» был заменен двумя похожими на него знаками — «сато» — «селение» и «яма» — «гора». Или же, наоборот, в названии Усюкурояма пропустили второй знак «сю», и стали читать все слово как Хагуро.[234] Что касается названия Дэва — Торчащие перья, то в «Описаниях земель», кажется, говорится о том, что оно дано этой провинции потому, что ее жители должны были платить дань птичьими перьями. Обитель на горе Хагуро, вместе с двумя другими — на горе Гассан и горе Юдоно, входит в состав так называемого Трехгорья провинции Дэва и подчиняется Восточному монастырю Эйдзан, который находится в Эдо. Чистым и ярким светом сияет здесь луна созерцания Небесной опоры,[235] высоко поднят светильник Полноты-Мгновенности-Свободы,[236] монашеским кельям нет числа, с усердием превеликим свершаются обряды, божественной милостью осененные приделы повергают людей в благоговейный трепет. Бесконечно благоденствие священной обители, истинно, благословенной можно ее назвать.

На восьмой день поднялись на гору Гассан. В оплечьях из священных волокон, в веревочных наголовнях, ведомые человеком, которого называют здесь горным носильщиком, мы около восьми ри брели по крутым тропам сквозь тучи и туманы, вдыхая горный воздух, ступая по льду и снегу, в конце концов нам стало казаться, что мы вот-вот перейдем через облачную заставу и выйдем на дорогу небесных светил, когда же, с трудом переводя дух, закоченевшие от холода, мы добрались до вершины, солнце зашло и на небо выплыла луна. Устроив себе ложе из мелкого бамбука-аса, а в изголовье положив тростник-сино, улеглись и принялись ждать рассвета. Когда вышло солнце и рассеялись тучи, начали спускаться вниз к Юдоно.

Неподалеку от ущелья находится кузница. Кузнецы этих земель, избрав божественную воду для очистительных омовений, издавна ковали здесь мечи, позже они стали высекать на них слово «гассан», и под этим именем мечи стали известны всему миру. Уж не закаливали ли их в знаменитом Драконьем Ключе[237]? Душа устремляется к тем временам, когда жили Гань Цзян и Мое,[238] и начинаешь понимать, на что способен человек, достигший подлинного мастерства на своем поприще. Когда, присев на камень, мы наслаждались непродолжительным отдыхом, то заметили, что на вишне, которая и была-то всего в три сяку высотой, наполовину раскрылись бутоны. Как трогательно, что эта поздняя вишня, занесенная снегом, не забыла о весне. Будто повеяло ароматом сливы, расцветшей в жаркий день.[239] К тому же вспомнилась мне исполненная удивительной прелести песня настоятеля Гёсона,[240] и душа исполнилась еще большего умиления. Правила здешней обители запрещают рассказывать другим о местных приметах. Поэтому больше я не стану ничего описывать и откладываю кисть. Вернувшись в келью, мы по просьбе почтенного настоятеля начертали на узких бумажных полосках-тандзаку строфы о своем паломничестве на Три горы.

Прохладно.

Зыбкий свет трехдневной луны

Над горой Хагуро.

Гряда облаков

Вдруг распалась, явив очертания

Лунной горы.

Не узнает никто

О том, что промокли мои рукава

На горе Юдоно.

Гора Юдоно.

Бреду, по монетам ступая,

И слезы из глаз.[241]

Сора

Покинув Хагуро, мы дошли до селения Цуругаока, где были приняты в доме одного воина из рода Нагаяма, имя его Дзюко. Там мы занимались сложением строф, в результате чего возник один свиток. До Цуругаока нас проводил Сакити. Оттуда на лодке спустились к гавани Саката. Ночевали в доме врача, который называет себя Фугеку из Хижины над Пучиной.

От Знойной горы

До Ветреной бухты — повсюду

Вечерняя свежесть.

Знойный день

За собой увлекает в море

Река Могами.

Насладились всеми возможными пейзажами — и горными и морскими, наконец настала пора истомить душу видами Кисаката. От гавани Саката двинулись к северо-востоку и прошли около десяти ри, переходя через горы, пробираясь вдоль моря по каменистым отмелям, увязая в песке, когда же солнце склонилось к горным вершинам, ветер взметнул вверх песок, брызнул туманный дождь и скрыл от взора гору Текай. Приходилось пробираться в темноте наощупь, потому, решив, что раз уж эта местность так живописна во время дождя, то она будет тем более прекрасна, когда прояснится, мы зашли в одну из рыбацких хижин, дабы переждать там дождь.

Наутро небо расчистилось, ослепительно сияло солнце, поэтому мы сели в лодку и поплыли по заливу Кисаката. Первым делом мы направили лодку к острову Ноина, где отыскали следы уединенной хижины, под крышей которой он провел три года, затем вышли из лодки на противоположном берегу и оказались у старой вишни, хранившей память о Сайгё: ведь это здесь сложил он когда-то: «Плывут по цветам…»[242] На берегу залива есть старинное погребение, говорят, что здесь была похоронена государыня Дзингу.[243] Здешнюю обитель называют Канмандзюдзи.[244] Так или иначе, я никогда не слышал, чтобы здесь изволили бывать высочайшие особы. Кто знает, что было на самом деле? Когда, устроившись в келье этой обители, мы подняли тростниковые шторы, перед нами как на ладони раскинулись все окрестные виды: на юге подпирает небо гора Текай, под нею в заливе еще одна — ее отражение. На западе дорога, теряющаяся в туманной дали, ведет к заставе Муямуя, на востоке виднеется дамба, по которой пролегает путь в далекие края Акита, на северном берегу, там, куда докатываются морские волны, находится место, которое называют Сиогоси — Перекат. Весь залив и вдоль и поперек — не более одного ри, он напоминает Мацусима, но все же есть между ними и различие. Мацусима словно улыбается, Кисаката же словно хмурится. Есть в этой бухте что-то грустное и печальное, кажется, она чем-то удручена и пребывает в дурном расположении духа.

Кисаката.

Фигурка Си Ши под дождем.

Акация — нэму…[245]

Сиогоси.

Ноги промокли у журавлей.

Морская прохлада.

Праздник в святилище:

Кисаката.

Какими яствами чествуют здесь

Местных богов?

Сора

Рыбачья хижина.

На ставню присяду на миг —

Вечерняя свежесть.

Тэйдзи, Торговец из Мино

Увидев гнездо скопы на утесе у моря:

«Не удастся волне…»

И они верной клятвой связаны —

Скопы в гнезде.[246]

Удрученные мыслью о предстоящей разлуке, еще на несколько дней задержались в Саката. Впереди теряется в облаках путь к северным землям, мысли о чужедальней дороге болью отзываются в душе, да и понятно: говорят, что до замка Kaгa сто тридцать ри. Перейдя через заставу Нудзу, мы вступили в провинцию Этиго и далее шли до заставы Итибури, за которой начинается земля Эттю. За эти девять дней жара и сырость изнурили мой дух, и, занедужив, я ничего не записывал.

Седьмая луна.[247]

Ночь шестая, но небо

Такое прекрасное!

Бурное море.

До острова Садо раскинулась

Небесная река.[248]

Сегодня мы миновали самые труднопроходимые места Северных земель: Оясирадзу — «Не оглядываясь на отца», Косирадзу — «Не оглядываясь на сына», Инумодори — «Собаки бегут назад», и Комагаэси — «Лошадь поворачивает вспять» — и совершенно выбились из сил, поэтому, добравшись до постоялого двора, я тут же устроил себе ложе и лег, однако заснуть мне не удалось: рядом, в соседней комнате, которая была ближе к веранде, разговаривали две молодые женщины. Иногда доносился и голос пожилого мужчины, который им что-то рассказывал. Прислушавшись, я понял, что мои соседки — веселые женщины из местечка под названием Ниигата провинции Этиго. Судя по всему, они шли на поклонение в святилище Исэ, мужчина же, проводив их до этой заставы, завтра должен был возвращаться обратно, и они писали письма и давали ему всякие пустяковые поручения. Женщины сетовали на свою горестную участь, сокрушались, что осуждены вечно скитаться по берегам морским, о которые «бьют белопенные волны», влачить нищенское существование в мире, где они, что «дитя рыбака…»,[249] печалились, что так горестна и зыбка жизнь, бросающая их от одного случайного обета к другому и обрекающая на беспросветное будущее… Прислушиваясь к их голосам, я постепенно погрузился в сон, а наутро, когда мы готовы были двинуться дальше, они, проливая слезы, принялись просить нас: «Неведомо, что ждет нас впереди, дорога опасна, а мы чувствуем себя совсем беспомощными, позвольте нам незаметно следовать за вами. Явите же милосердие, вашему платью сообразное, поддержите нас на этом нелегком пути». Нельзя было не пожалеть их, но разве могли мы ответить согласием? «К сожалению, нам часто приходится задерживаться в разных местах, — ответили мы. — Вам лучше идти одним, следуя примеру других людей. Светлые боги непременно уберегут вас и помогут избежать несчастий». С этими словами мы вышли за ворота, но долго еще печаль омрачала мою душу.

Под кровом одним

С прелестницами ночлег —

Цветы и луна.

Так я сказал Сора, и он записал это стихотворение.[250]

Кажется, место это называлось Сорок восемь протоков Куробэ — переправившись через множество бесконечных речушек, мы вышли к заливу Наго. Подумав, что неплохо было бы посмотреть на глицинии Тако,[251] — правда, сейчас не весна, но ведь и в эти первые осенние дни они должны быть по-своему хороши, — мы спросили дорогу у местных жителей, и услышали вот что: «Пройдете около пяти ри вдоль побережья, потом подойдете к подножию вон той горы. Только вот место там дикое, есть несколько рыбачьих лачуг, но вряд ли кто-нибудь согласится приютить вас даже на одну краткую, как коленце бамбука, ночь». Напуганные такими словами, мы отправились в Kaгa.

Рис молодой.

Бредем сквозь его аромат.

Справа — море Арисо.

Мы перевалили через гору Унохана, миновали долину Курикара-га-тани[252] и на пятый день середины Седьмой луны пришли в Канадзава. Тут живет один человек, по имени Касе, он купец и часто бывает в Осака. Заночевали вместе на его постоялом дворе.

Человек, называвший себя Иссе,[253] любил хайкай, слава его незаметно распространилась по миру, и многие знали его, но прошлой зимой он безвременно покинул этот мир, и теперь его старший брат решил почтить его память. По этому случаю я сложил:

Дрогнет даже могила —

Мой рыдающий голос над ней

Ветром осенним…

Будучи приглашенными в одну травяную хижину:

Осенняя свежесть.

Пусть каждый себе очистит

Тыкву иль баклажан.

Сложил в пути:

Огненно-красное

Солнце — будто еще не подул

Осенний ветер…

В местечке, которое зовется Сосенки — Комацу…

Милое имя!

По Сосенкам ветер гуляет, волнуя

Кусты хаги, метелки мисканта.

Посетили святилище Тада. Здесь хранится шлем Санэмори[254] и кусок парчи от его платья. Кажется, и шлем, и платье он получил от князя Еситомо в те давние времена, когда служил роду Минамото. Он и в самом деле был незаурядным воином. Шлем от козырька до боковых отворотов «фукикаэси» украшен резьбой — орнаментом из хризантем и заморских трав — и инкрустирован золотом, нашлемник «голова дракона» украшен двумя изогнутыми рогами — «кувагата». В летописи святилища ярко, во всех подробностях рассказывается о событиях того времени: о том, как после гибели Санэмори в Кисо Есинака вместе с молебной запиской передал этот шлем святилищу, как появился здесь его гонец, Хигути Дзиро.[255]

Жестока судьба!

Под славным шлемом сегодня

Ютится кузнечик.

Шагая по дороге к горячим источникам Яманака, мы все время имели за спиной вершину Белого корня Сиранэга такэ. Слева у подножия гор расположен храм Каннон. Известно, что, после того как государь-инок Кадзан совершил паломничество по Тридцати трем обителям,[256] он установил здесь изображение Великомилосердной заступницы, Великой печальницы, и назвал это место Ната. Скорее всего, он взял по первому слогу от названий Нати и Танигуми. Среди причудливых каменных глыб растут старые сосны, на вершине утеса стоит небольшая крытая мискантом молельня, — да, место это и в самом деле замечательное.

Камней Исияма[257]

Белее этот студеный

Осенний ветер.

Окунулись в горячий источник. Говорят, что по своему живительному действию здешние источники почти не уступают источникам Ариакэ.[258]

Яманака.

Хризантем и не трону — запах

Горячих ключей.[259]

Здешнего хозяина зовут Кумэносукэ, он совсем еще ребенок. Его отец очень любил хайкай, настолько, что приехавший сюда однажды совсем еще молодой Тэйсицу[260] почувствовал себя посрамленным его мастерством и, вернувшись в столицу, поступил в ученики к Тэйтоку,[261] после чего слава о нем распространилась по миру. Говорят, что, став знаменитым, Тэйсицу никогда не брал с этой деревни плату за исправление строф.[262] Но все это — преданья далекой старины.

Сора страдал от болей в желудке, а поскольку один из его родственников жил в провинции Исэ, в местечке Нагасима, то он решил, расставшись со мной, идти прямо туда. На прощанье он оставил мне такие строки:

Пускай где-то в пути

Упаду и больше не встану —

Эти хаги со мной…

Сора

Велика печаль того, кто уходит, велика досада того, кто остается, словно одинокие утки блуждают в облаках. Я тоже сложил:

Сегодня сотру

Имя твое, на шляпу

Ляжет роса.[263]

Остановился на ночлег в обители Дзэнседзи, за пределами селения Дайседзи. Это все еще земля Kaгa. Сора тоже ночевал здесь прошлой ночью, вот что он мне оставил:

Ночь напролет

Слушаю: ветер осенний шумит

За домом в горах.

Разлуке нашей всего одна ночь, а кажется, что между нами тысяча ри. Устроившись на ночлег в общей келье, я тоже прислушивался к шуму осеннего ветра, но вот небо посветлело и послышались светлые голоса читающих сутру, скоро донеслись звуки била, и я пошел в трапезную. Сегодня я должен идти в Этидзэн, а потому спешил пораньше спуститься в сад, но молодые монахи, с бумагой и тушечницей, гурьбой следовали за мной по пятам до самого низа лестницы. В этот миг с ивы в саду осыпались листья, и я торопливо написал, уже в сандалиях:

Двор подметя,[264]

Шагнул за ворота, но ива у храма

Уронила листву.

Подойдя к границе Этидзэн, я сел в лодку в бухте Есидзаки и, оттолкнувшись шестом, поплыл к Сосне на Перекате — Сиогоси-но мацу.

Ночь напролет

Буря волны вздымает.

И лунный свет

Стекает — капля за каплей —

С веток сосны Сиогоси.

Сайге[265]

Одной этой песней исчерпана красота многих видов. Добавлять к ней еще хоть слово — все равно что отращивать ненужный палец.[266]

Со старцем из монастыря Тэнрюдзи в Маруоке меня связывало давнее знакомство, поэтому я решил навестить его. Кроме того, некто Хокуси из Канадзавы, намереваясь проводить меня, дошел вместе со мной как раз до этого места. В пути он не пропускал ни одного живописного вида, размышлял обо всем увиденном и время от времени делился со мной своими прекрасными замыслами. Теперь же пришла пора прощаться, и я сказал:

Исписанную

Бумагу срываю с веера.

Печаль расставанья.

Пройдя пятьдесят те по горной тропе, посетил монастырь Эйхэйдзи. Это обитель учителя Догэна. Наверное, он руководился самыми благородными побуждениями, оставляя память о себе здесь, в далеких горах, на расстоянии тысячи ри от столицы.

Фукуи в трех ри отсюда, поэтому после ужина снова двинулся в путь, но в наступающих сумерках продвигался весьма неуверенно. В Фукуи живет старик-отшельник по имени Тосай. Однажды, не помню точно в каком году, он приехал в Эдо нарочно, чтобы навестить меня. Было это давно, лет десять с лишним тому назад. Стал я расспрашивать о нем: очень ли одряхлел, да и жив ли вообще, и мне сказали, что он в добром здравии, и указали место, где он живет. Свернув в сторону от шумных городских улиц, я подошел к бедной хижине: по стенам вились стебли «вечернего лика» и луффы, «петушиные гребни» и кусты кохии прятали от взора калитку. «Да, это здесь», — подумав, я постучал в дверь, и на стук вышла какая- то невзрачная женщина. «Откуда изволит пожаловать почтенный монах? — спросила она. — Хозяин ушел к одному человеку, живущему по соседству. Коли есть у вас какое дело, вы можете найти его там». Было ясно, что это жена Тосая. Домик же был таков, какие описывают в старинных повестях. В конце концов мне удалось разыскать старца, и я провел в его доме две ночи, затем продолжил свой путь, рассчитывая полюбоваться полной луной в гавани Цуруга. Тосай пожелал сопровождать меня и, забавно подоткнув подол своего платья, бодро двинулся вперед, показывая мне дорогу.

Скоро вершина Белого корня — Сиранэ-га такэ исчезла из виду и впереди показалась вершина Хинага такэ. Перешли через мост Асамудзу, и вот он — тростник у залива, уже весь в метелках.

Миновали Соловьиную заставу — Угуису-но сэки, прошли через перевал Юноо, послушали первые крики гусей в горах Каэруяма у замка Хиути и, на четырнадцатый день к вечеру добравшись до гавани Цуруга, позаботились о ночлеге. В ту ночь луна была особенно яркой. «Наверное, и завтра ночью будет так же», — предположил я, но хозяин ответил: «В наших северных краях трудно предугадать, какова будет следующая ночь — ясная или пасмурная», — и угостил нас вином, после чего мы отправились поклониться святилищу Кэи. Там находится усыпальница государя Тюай.[267] Благоговейный трепет охватывает при виде древних храмовых стен, лунный свет льется сквозь ветви сосен, и белый песок перед святилищем сверкает, словно покрытый инеем. «Давным-давно Второй патриарх, преподобный Таа, дать изволив великий обет, собственноручно скосил траву вокруг святилища, принес камни и песок, высушил болота, избавив таким образом приходящих сюда паломников от дорожных невзгод. Так и повелось с тех пор приносить к святилищу белый песок.[268] Это называется «принос песка», — вот что рассказал мне хозяин постоялого двора.

Блики светлой луны

На песке, принесенном сюда

Святыми отцами.

На пятнадцатый день, как и предсказывал хозяин, пошел дождь.

Полнолуние.

Но погода на севере

Так переменчива.

На шестнадцатый день небо прояснилось, и, решив набрать пурпуровых ракушек,[269] мы сели в лодку и направили ее к Цветному побережью — Ироно хама. Если плыть по морю, то это в семи ри от Цуруга. Человек, которого звали Тэнъя, любезно позаботился о том, чтобы подготовили коробки с едой и бамбуковые сосуды с вином, приказал множеству слуг сопровождать нас, и, влекомые попутным ветром, мы добрались в мгновение ока. На побережье среди редких рыбацких хижин одиноко стоит храм Хоккэдэра. Там мы выпили чаю, подогрели сакэ, и это помогло справиться с тоской, которую навевали наступающие сумерки.

Как же тоскливо!

Этот залив не уступит и Сума

Осенней порой.[270]

Отхлынет волна —

Вперемешку с ракушками — сор

Из лепестков хаги.

Я попросил Тосая записать все, что произошло в тот день, записи эти мы оставили в храме.

Роцу встретил меня в Цуруга, чтобы вместе идти в Мино. Наняв лошадей, мы добрались до Оогаки, где встретились с пришедшим из Исэ Сора, а скоро, подгоняя коня, появился Эцудзин, и мы собрались в доме у Дзеко. И днем и ночью навещали меня старинные друзья: Дзэнсэн, отец и сын Кэйко и многие другие. У меня возникло чувство, будто я вижу людей, которые, давно покинув этот мир, возродились в ином обличье, отчего было и радостно, и немного грустно. Дорожная усталость еще не покинула меня, но поскольку шел уже шестой день Долгой луны, я снова сел в лодку, надеясь успеть поклониться святыням Исэ.[271]

На две половинки

Распалась ракушка. В Футами

Уходит осень.[272]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

И пресно-сухое и сочно-яркое, и могучее и эфемерное — многое прошло перед взором учителя, когда путешествовал он по северным тропам: беспечно пускаясь в путь, восторженно хлопал в ладоши, опуская голову на изголовье, запечатлевал увиденное в душе. Иногда надевал плащ и шел вперед, влекомый духом странствий, иногда, присев у дороги, наслаждался прекрасным видом. И так, сотней разных чувств обуреваем, русалочьим жемчугом слез смачивал кисть. И это все — странствия, это — вместилище дарований! Жаль одного — что оказался человек этот слишком слаб и что прибавилось у него в бровях седины.

Написал Сорю,[273] начало лета Седьмого года Гэнроку (1694)

ДНЕВНИК ИЗ САГА

Четвертый год Гэнроку, год Овцы, стихия металла, 18-й день месяца Зайца[274]

Бродя по Сага, навестил Керая в его хижине Опадающей хурмы — Ракусися.[275] Со мной был и Бонте,[276] но когда смерклось, он вернулся в столицу. Я же остался, ибо таково было желание хозяина, нарочно обновившего седзи, очистившего сад от зарослей хмеля и предоставившего мне для ночлега уголок в своей хижине. Он поставил в мою комнату столик, положил тушечницу, разместил рядом сундучок для книг, в котором я нашел собрание произведений господина Бо,[277] Императорскую антологию «От одного поэта по одному стихотворению»,[278] «Повесть о передаче мира»,[279] «Повесть о Гэндзи»,[280] «Дневник из Тоса»,[281] Собрание «Сосновая хвоя»,[282] приготовил пятиярусную шкатулку из расписного китайского лака, наполненную разными сладостями, и присовокупил к ней кувшинчик отменного сакэ и чарку. Постельные принадлежности, равно как и кое-какую немудреную снедь, я привез с собой из столицы, а потому всего у меня оказалось вдоволь. И вот, позабыв о всегдашней своей нищете, наслаждаюсь чистотой и покоем.

19-й день

Примерно в середине часа Лошади[283] отправился в храм Ринсэндзи. Перед ним течет река Ои, справа высится гора Арасияма, еще правее — селение Мацуо. На дороге — толпы паломников: одни спешат к храму поклониться бодхисаттве Кокудзо,[284] другие бредут обратно. В бамбуковой чаще в Мацуо есть место, которое зовут усадьбой Кого.[285] Впрочем, таких мест в Верхнем и Нижнем Сага — три, и как сказать, какое из них настоящее? Поскольку рядом находится мост Придержи Коня — Коматомэ-но хаси, у которого якобы осадил своего коня Накакуни,[286] то почему бы не предположить, что это было именно здесь? Могила же находится в бамбуковой роще неподалеку от Трех Чайных домиков. Рядом — вишня, ее посадили нарочно для того, чтобы заметить место. Да, даже тот, кто по милости благодетеля спит на ложе из парчи или узорчатого шелка, в конце концов становится сором и пылью в бамбуковой чаще. Как тут не вспомнить былые дни, когда зеленели ивы в деревне Чжаоцзюнь и цвели цветы у усыпальницы феи с горы Ушань[287]?

Печально!

Каждый станет ростком бамбука — таков

Удел человека.

Тора Бурь — Араси.

В бамбуковой чаще ветер

Тропу проложил.

Когда солнце стало клониться к западу, вернулся в Хижину Опадающей хурмы. Из столицы приехал Бонте. Керай уехал в столицу. Легли спать.

19-й день

Пришла монахиня Уко,[288] она хочет посмотреть на праздник в северном Сага.[289]

Из столицы вернулся Керай. Прочел строки, которые сочинил по дороге сюда:

Друг друга тузят

Мальчишки — им точно по росту

Поле пшеницы.[290]

Хижина Осыпающейся хурмы не обновлялась с тех пор, как была построена при прежнем хозяине, и кое-что уже обветшало. И все же нынешнее печальное запустение трогает душу куда больше, чем былое благополучие. Покрытые резьбой балки и расписные стены искорежены ветрами, пропитаны влагой дождей, причудливых форм камни и диковинных очертаний сосны исчезли под разросшимся хмелем, но перед бамбуковым настилом галереи благоухает покрытое цветами мандариновое деревце — юдзу:

Цветы мандарина.

О прошлом, верно, тоскует

Зала для трапез…

Кукушка.

Проникает в чащу бамбуковую

Лунная ночь.

Монахиня Уко

Я снова приду.

К тому дню подрумяньте ягоды,

Горы Сага.

Жена старшего брата Керая прислала нам сладости и разные коренья. Сегодня ночью супруги Бонте остались ночевать, так что под одним москитным пологом пришлось лечь впятером — голова к голове, спать в такой тесноте было трудно, и едва перевалило за полночь, все поднялись и, вытащив приготовленные на следующий день сладости и чарки, оставшееся до рассвета время скоротали в беседе. Как-то прошлым летом мы заночевали в доме Бонте и оказалось, что под одним пологом, покрывавшим площадь в два дзе,[291] собрались люди из четырех провинций.[292] Вспомнив теперь сложенные в тот раз строки: «В четырех головах — разные мысли // И сновидений // Четыре вида[293]», — мы развеселились. Когда рассвело, Уко и Бонте вернулись в столицу. Керай же остался.

21-й день

Вчера ночью не спал, настроение скверное, да и погода — не то что вчера: небо хмурится с самого утра, временами принимается идти дождь, поэтому весь день провел в постели. Когда смерклось, Керай ушел в столицу. Вечер скоротал в одиночестве, а поскольку целый день лежал, то ночью не смог заснуть, и истомленный бессонницей, извлек свои старые записи, сделанные еще в Призрачной обители, и принялся их переписывать набело.

22-й день

С утра шел дождь. Сегодня никто не приходил, от скуки записывал всякие пустяки, просто так, чтоб развлечься. Вот кое-что из записанного:

Душой соблюдающего траур владеет печаль, душой пьющего вино владеет радость. Когда преподобный Сайге сложил: «Тишина и покой. // И когда б не они…»,[294] его душой владели тишина и покой. Еще он сложил:

В горную келью

Кого ты еще зовешь,

Зовущая птица,

Ведь я собирался здесь

В одиночестве жить…

Нет ничего более приятного, чем жить в одиночестве. Отшельник Тесе[295] говаривал: «Ежели гость обретает помня покоя, хозяин теряет полдня покоя». Содо всегда восхищается этими его словами. Я тоже сложил как-то, когда в одиночестве жил в одном монастыре:

Тягостно жить,

Подари мне покой одиночества,

Кукушка.

К вечеру пришел посланец с письмами от Керая.

Оказывается, в столицу из Эдо вернулся Отокуни[296] и привез с собой множество писем от моих старинных друзей и учеников. Меж ними было и письмо Кекусуя,[297] в котором тот писал, что навестил оставленную мною Банановую хижину и встретился с Соха.[298]

Кто-то в прежние дни

Мыл здесь кастрюли. Цветут

Фиалки в траве.

Еще он писал:

Мое жилище длиной примерно в два лука,[299] рядом не видно никакой зелени, кроме одного-единственного клена.

Коричневеют

Почки на клене, но и им

Красоваться лишь миг.

А вот что написал Рансэцу:[300]

Вараби.

Выбираю из сора бережно

Росточки дзэммай.[301]

Меняют прислугу,[302]

И все ребятишки в доме

Сегодня грустят.

В остальных письмах было много трогательного, милого — и только.

23-й день

Хлопнешь в ладоши —

Эхо, за ним на светлеющем небе

Круг летней луны…

Ростки бамбука.

Так было весело их рисовать

В детские годы.

Жаворонок

Льет слезы на землю. В поле

Румянятся злаки.

День ото дня

Все румяней колосья. В небе

Жаворонок поет.

Бесталанный,

Носом клюю. Пискотня

Надоедной пищухи.

На тему «Хижина опадающей хурмы»:

И поле фасоли,

И этот сарай дровяной —

Равно знамениты.

Бонте

К вечеру из столицы вернулся Керай.

Письмо от Себо[303] из Дзэдзэ.

Письмо от Сехаку[304] из Оцу.

Пришел Бонте. Потом появился Сэнна[305] — настоятель храма Хомпукудзи в Катата, он пришел нас навестить и остался ночевать.

Бонте ушел в столицу.

25-й день

Сэнна ушел в Оцу.

Нас навестили Фумикуни[306] и Дзесо.[307]

На тему «Хижина Опадающей хурмы»:

В Сага, в горной глуши мой одинокий приют.

Лишь птицы и звери со мною живут по соседству.

Буйные травы заглушили тропинки в саду.

Грубому жителю гор теперь я подобен.

На ветках хурмы сегодня уже не висят

Огненно-красные яйца драконьи.

Зеленеет листва — но что может быть лучше

Для понимания темы, для упражнений в письме?

Дзесо

Посетив могилу Кого:

Обиду горькую лелея в сердце,

Оставила ты тайные покои.

Льет в келью свет осенняя луна

Тоскливо завывает горный ветер.

Здесь отыскал тебя когда-то Накакуни,

Влекомый нежным струн звучаньем.

И где теперь искать твою могилу,

Затерянную в зарослях бамбука.

Дзесо

Едва проросла,

И уже — два крепких листочка.

Косточка хурмы.

Фумикуни

Сложено в пути:

Кукует кукушка,

А вместо слив или вишен —

Дерево эноки.

Стихи Хуан Шаньгу о его чувствах:

Затворив ворота, сочиняет стихи Чэнь Уцзи.

Принимая гостей, играет стихами Цинь Шаою.[308]

Пришел Отокуни, беседовали с ним об Эдо. А также забавлялись, нанизывая строфы — сколько успеется за то время, пока не сгорят пять бу[309] свечи. Вот некоторые из них:

Полумонах.

Горшочек с целебной мазью

За пазухой припасен,

Перевал Усуи разумнее

Переезжать верхом.

Кикаку

Корзинка с едой у пояса.

Сводит с ума луна.

После урагана

Единственную лачугу

Ссыльному уступлю.

Горы Уцу.

Попрошу у хозяйки постель —

И на покой.

За обман попеняв, прощаю —

Постный сегодня день.

Кикаку

Примерно в стражу Обезьяны[310] поднялся ветер, хлынул дождь, разразилась небывалая, с градом, гроза. Градины огромные, каждая весом в три моммэ.[311] Град обыкновенно бывает, когда Дракон пролетает по небу. Большие градины — величиной с китайский персик, маленькие — величиной с мелкий каштан.

26-й день

Едва проросла,

И уже — два крепких листочка.

Косточка хурмы.

Фумикуни

По огородам разбросан сор —

белеют цветы унохана.

Басё

Улитка —

С таким беспомощным видом

Рожками трясет.

Керай

Пока люди черпают воду,

Бадья терпеливо ждет.

Дзесо

На рассвете

Скороход — в третий раз за месяц —

Отправляется в путь.

Отокуни

27-й день

Никто не приходил, обрели целый день покоя.

28-й день

Во сне беседовал с Тококу,[312] проснулся в слезах.

Сны возникают, когда душа входит в соприкосновение с чем-либо.[313] Когда исчерпано начало ин, снится огонь. Когда слабеет е,[314] снится вода. Говорят, что если тебя клюнет летящая птица, приснится полет. Если ляжешь на свой пояс, приснится змея. И «Записки во сне»,[315] и «Государство Хуайаньго»,[316] и «Сон Чжуан-цзы о бабочке»[317] — основаны на вполне разумных причинах, и нет в них ничего удивительного. Мои сны — это не сны великого Конфуция.[318] Когда целый день чувства в смятении и мысли в разброде — то и в ночных снах, естественно, преобладает начало ин. То, что приснилось мне, пожалуй, можно назвать сном, «вызванным мыслями».[319] Тококу, добросердечием своим известный, вместе со мной шел до моего родного края Ие, ночами мы спали на одном ложе, делили дорожные тяготы, он помогал мне во всем и около ста дней неотлучно, как тень, следовал за мной.[320] Иногда он шутил, иногда печалился, его добрый нрав трогал меня до глубины души, и разве мог я его забыть. Проснувшись, я снова выжимаю мокрые от слез рукава.

29-й день

Читаем стихи, посвященные Высокому замку — Такадати в Осю[321] из «Императорской антологии Ста поэтов».

30-й день

Высокий замок вздымается к небу,

звезды шлемам подобны

Река Коромогава несет свои воды к морю,

месяц подобен луку.

Эти стихи совершенно не передают красоты окрестностей Такадати.

Наверное, и древним поэтам не удавалось сложить ничего достойного о том месте, где они не бывали.

1-й день 5-й луны

Пожаловал Рию[322] из Хирата, из храма Мэйседзи.

Принесли письма от Сехаку и Сэнна.

Весь в каплях росы —

Случайно остался несъеденным

Росток бамбука.

Рию

Вот и летний халат

Стал телу привычен.

Четвертый месяц.

Сехаку

Прощаясь:

Наконец-то

Пятой луны дождались —

С гостинцами зять.[323]

Сехаку

2-й день

Пришел Сора, рассказал, как любовался цветами в Есино и ходил паломником в Кумано.

Беседовали о старых друзьях из Эдо, об учениках, о том о сем.

Тропы Кумано.

Бредешь все дальше, и вдруг —

Летнее море.

Сора

Оминэ.

Вот и самое сердце Есино,

Но цветы отговели.

В лучах вечернего солнца спустили лодки на реку Ои и вдоль горы Арасияма поплыли вверх к стремнине Тонасэ. Пошел дождь, да и смерклось, поэтому вернулись.

1-й 3-й день

Дождь, начавшийся прошлой ночью, все не перестает, он лил весь день и всю ночь. Снова говорили об Эдо и прочем, пока не рассвело.

1-й 4-й день

Утомленный ночным бдением, весь день лежал. Днем дождь прекратился.

Завтра покидаю Хижину Опадающей хурмы. Опечаленный скорой разлукой, долго бродил по дому, обошел его весь — от самых дальних помещений до входа.

Летние ливни.

Здесь прежде висела картинка —

След на стене.

1691

Проза-хайбун

ХВОРОСТЯНАЯ ЛАЧУГА

Не удовлетворенный городской жизнью, которую вел последние девять весен и осеней, переезжаю в окрестности Фукагава.[324]

Восхищаюсь человеком, сказавшим некогда: «Чанъань всегда был городом богатства и славы. Труден путь того, кто с пустыми руками, без денег».[325] Не потому ли, что и сам я беден?

К хворостяной лачуге

Вихрь горстку листьев подбросил —

Воды вскипячу для чая.

<1680>

ХОЛОДНАЯ НОЧЬ

Сплел себе травяную хижину в Фукагава неподалеку от речной развилины: вдали виднеется снежная вершина Фудзи, вблизи — качаются на волнах корабли, из чужедальних приплывшие стран.[326] Провожая глазами белопенный след, на рассвете оставленный ими»,[327] слушая, как в сухом тростнике шумит ветер, уносящий былые сны,[328] коротаю день, когда же склонится он к вечеру, присяду полюбоваться луной — и вздохну о пустом кувшине, прилягу на изголовье — и посетую на тонкое одеяло.

Весла, скрипя,

Бьют по волнам — душа леденеет.

Ночь, слезы.

<1681>

ПОСЛЕСЛОВИЕ К СОБРАНИЮ «ПОЛЫЕ КАШТАНЫ»[329]

В книге, которую называют «Каштаны», есть строфы на четыре вкуса.

Одни, потягивая вино поэтического духа Ли и Ду,[330] хлебают кашу поучений Ханьшаня.[331] Такие строфы не доступны обычному взгляду и обыкновенным слухом не уловимы.

Другие выделяются особой отрешенностью и утонченностью — частые гости в горной хижине Сайгё, они, что каштан с червоточиной, какой и не подберет никто.

Некоторые выражают сполна любовное чувство. Говоря о старинном, вспоминают прелестные черты Си Ши,[332] прикрывшейся длинным рукавом, или чеканят на золотых монетах лицо Комурасаки. Сюда же можно отнести и обвитые плющом вешалки для платья в спальне обитательницы покоев Шаньян.[333] В худших упоминается юная дева, живущая под крылышком у попечительных родителей, или постоянно бранящиеся невестка и свекровь. Чувства, предметом которых являются монастырские послушники или юные актеры театра Кабуки, тоже не обойдены вниманием. Простыми словами передавая содержание стихов Бо Лэтяня,[334] приходят на помощь неискушенным.

Есть же строфы подвижные, не признающие различия между ложным и истинным, они шлифуются на драгоценных треножниках,[335] знаки закаливаются в Драконьем ключе.[336] Их берегут как свое самое заветное сокровище, никому, кроме тебя, не принадлежащее, и трепещут, поджидая похитителей из будущих поколений.

<1683>

В БАМБУКОВОЙ ЧАЩЕ

Когда задержался на несколько дней в Ямато, в селении под названием Такэ-но ути, местный староста ежеденно навещал меня, стараясь, как видно, отвлечь от мыслей о тяготах пути. Человек он истинно незаурядный. Душа его воспаряет высоко, плоть же с теми, кто помышляет о сене, хворосте, фазанах и зайцах: взвалив на плечо мотыгу, входит он в сады Юаньмина,[337] ведя за поводья быка, сопутствует отшельнику с горы Цзишань.[338] К тому же, имея должность, он служит и в службе не знает устали. Дом его беден и, похоже, бедность ему по душе. И кто, как не этот человек, умеет, урывая минуты отдохновения у городской суеты, достичь душевного покоя?

Хлопковый гребень.

Чем не лютня? Ласкает слух

В бамбуковой чаще.

<1683>

ПОСЛЕСЛОВИЕ К «ПУТЕШЕСТВИЮ В ИСЭ»[339]

Все это — не более чем досужие речи, невзначай сорвавшиеся с недостойных уст, подобно травам без корней, они не цветут и не плодоносят.

Так вот, в тот год, когда Кикаку[340] обрел пристанище под столичным небом, он свел короткую дружбу с господином Керай из рода Мукаи, вместе пили они вино, вместе беседовали за чашечкой чая, и раз за разом Кикаку наставлял его, открывал сокровенные тайны пресного, соленого, терпкого, невесомого, начиная с того, что лежит на поверхности, и кончая тем, что прячется в глубинах — по одной капле воды познал тот характер сотни рек.

Нынешней осенью, взяв с собой младшую сестру, Керай отправился в Исэ. Оставив позади продуваемую осенними ветрами Сиракаву,[341] продвигались они вперед, ночами стелили на ложе стебли прибрежных мискантов, и все, что трогало их души, оба запечатлевали на бумаге, запечатлев же, отправляли «почтительнейше» в мою травяную хижину. В первый раз, увидев, восхитился, во второй раз, произнеся вслух, забыл обо всем. В третий же раз, прочтя, ощутил, сколько в этом покоя. О да, он достиг всего, чего только можно достичь на этой стезе.

Восток ли, запад —

Одной печалью пронзает

Осенний ветер.

<1684>

СЛИВА У ИЗГОРОДИ

Зайдя как-то навестить одного человека в его убежище, обнаружил, что хозяина нет дома, — как мне сказали, он отправился в паломничество по монастырям, — хижину же охранял какой-то старик. Рядом у изгороди пышно цвела слива. «Вот кто чувствует себя здесь хозяином!» — невольно воскликнул я, старик же ответил: «Но ведь изгородь эта не наша…» На это я сказал:

Нет хозяина дома.

И даже слива цветет сегодня

За изгородью чужой.[342]

<1686>

СНЕЖНЫЕ ШАРЫ

Некий Сора поселился по соседству с моей хижиной и с тех пор ни утра, ни вечера не проходит без того, чтобы мы не сообщались: то он меня навестит, то я его. Когда я готовлю еду, он помогает мне собирать хворост и разводить огонь в очаге, вечерами же, когда я кипячу воду для чая, он приходит и стучит в мою дверь. По натуре это человек, склонный к затворничеству, и нас с ним связывает несокрушимая дружба. Однажды вечером, когда он пришел ко мне, падал снег…

Огонь разведи,

Я же порадую взор твой —

Снежный скатаю шар.

<1686 >

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ ЖИВУЩИМ УЕДИНЕННО

Ну и разленился же этот старик! В последнее время даже гости стали докучать мне, и я многажды клялся себе: «Не буду больше ни с кем видеться, не буду никого к себе звать!» И только лунной ночью или снежным утром сердце сжимается от безмерной тоски по другу! Молча пью вино, самого себя спрашиваю, самому себе отвечаю. Распахнув дверь хижины, любуюсь снегом, пригубив вина, берусь за кисть, потом откладываю ее… Ну что за безумный старик!

Пью вино,

Но заснуть все трудней и трудней.

Снежная ночь.

<около 1688>

ЗАПИСКИ О ДОРОЖНОЙ ШЛЯПЕ

Я живу одиноким затворником в травяной лачуге, и каждый раз, как подует унылый осенний ветер, заимствую резец у Мекана,[343] перенимаю мастерство у Такэтори[344] и, нарезав бамбуковых веток, сгибаю их, имя же мне в эти дни Касацукури-но окина — Старец-Шляпочник. Мастер я никудышный, чаще всего целого дня недостает, дабы завершить начатое, я лишаюсь покоя, и с каждым днем занятие мое кажется мне все более докучным. Утром я обтягиваю шляпу бумагой, к вечеру она высыхает, и я снова обтягиваю. Затем крашу, пользуясь веществом, которое называется терпчина,[345] и, наведя глянец, слежу за тем, чтобы поверхность затвердела. И вот к вечеру второго дня шляпа наконец готова. Поля шляпы закручиваются внутрь, выворачиваются наизнанку, точь-в-точь как не успевший развернуться полностью лотосовый лист. Впрочем, выглядит она куда занятнее, чем если бы была сделана по всем правилам. То ли это шляпа одинокого странника Сайге? То ли шляпа старца По, бредущего сквозь снег?[346] Пойду ли взглянуть на белые росы Дворцовой равнины — Мияги,[347] направлю ли свой посох к снежным вершинам горы Ушань?[348] Торопя встречу с градом, дожидаясь дождя, привязался я к этой шляпе несказанно, и забавляет она меня более, чем что бы то ни было. Но забавляясь, вдруг начинаю испытывать глубокое волнение. И почувствовав, как холодный дождь Соги увлажняет мои рукава,[349] сам поднимаю кисть, и пишу на готовой шляпе:

Пусть старость все ближе —

Все же мир наш служил

Пристанищем Соги.

<1686–1687>

ТЫКВА «ЧЕТЫРЕ ГОРЫ»

Была у меня тыква-горлянка — не в память о той, что росла когда-то на изгороди Ян Хуэя,[350] и не из семечка, подаренного Хуэйши,[351] а просто так — тыква. Я отдал ее мастеру, чтобы сделал вазу для цветов, однако она оказалась слишком большой и не поддавалась мерке. Сделал я из нее кувшин и хотел держать в нем вино, но очень уж он оказался неприглядным. Как сказал один человек: «В травяной лачуге припасы надобно иметь отменные». Увы, я был чем-то вроде перепелки, «порхающей между кустиками полыни».[352] Вскоре обратился я к старцу Со[353] с просьбой дать тыкве имя. Слова же его я привел выше.[354] Во всех строфах, им присланных, говорится о горах, потому и назвал я тыкву «Четыре горы». Есть там строфа о горе Фаньиншань, на ней жил когда-то старец Ду. и именно о ней упоминает в своем шуточном стихотворении Ли Бо.[355] Старец Со от лица старца Аи превознес мою скудость за ее чистоту. Пустая же, будь, о тыква, вместилищем для всякого мусора. И один горшок, когда он у тебя есть, бывает дороже Тысячи слитков.[356] Гора Тайшань, и та покажется легче, чем он.[357]

Одна тыква,

Да и та ничего не весит.

Вся моя жизнь.

<1687–1688>

ПОСЛЕСЛОВИЕ К «РАЗМЫШЛЕНИЯМ О ГУСЕНИЦАХ МИНОМУСИ»[358]

Как-то, затворившись в своей травяной хижине, я предавался безотчетной тоске, и вдруг сложил строфу о гусеницах миномуси. Мой друг, старец Со, расчувствовавшись, предпослал ей стихи и нанизал фразы.[359] Стихи переливаются парчой, фразы катятся, словно драгоценные камни. Прочтя со вниманием, ощутишь, что по мастерству стихи его сродни «Лисао»,[360] есть к тому же в них новизна Су Ши[361] и неповторимость Хуана.[362] В начале превозносит он сыновнюю почтительность Шуня[363] и Цзэн Шэня[364] — призывая людей следовать их примеру. Далее сочувствует бесполезности и беспомощности миномуси,[365] призывая еще раз всмотреться в сердцевину Южного цветка.[366] В конце же, говоря о ветрености жемчужниц-тамамуси, предостерегает от любострастия.[367] Кто, как не этот старец, познал душу миномуси? Сказано: «Если посмотришь успокоенным взглядом, увидишь — любой вещи присуще то, на что она способна».[368] Именно благодаря старцу Со уразумел я смысл этих слов. Многие из тех, кто издавна балуется кистью, увлекаются цветами в ущерб плодам или наоборот — любя плоды, забывают об изяществе внешней оболочки. Читая же написанное старцем, и цветами налюбуешься сполна, и вкусом плодов насладишься. Есть один человек, его зовут Теко.[369] Прослышав о том, он запечатлел все на бумаге. Истинно, краски его легки и прозрачны, чувства — насыщенно-глубоки. Если вглядеться, сосредоточив мысли, гусеницы будто зашевелятся тихонько, покажется вдруг — вот сейчас упадет желтый листок… Прислушаешься, ухо насторожив: различишь голоса гусениц, шелест прохладного осеннего ветра… Обрести покой в тишине скромной хижины, удостоиться благосклонного внимания этих двух людей — пожалуй, и мне повезло не меньше, чем этим славным гусеницам.

<1687>

К ГОНСИТИ[370]

Один человек,[371] покинув старое жилище свое, некоторое время бродил по полям и лугам. Слуга же его тем временем, утруждая тело свое и душу доводя до изнеможения, добывал дрова и воду, тут он соперничал в усердии со слугой Адуанем из племени ляо,[372] следовал примерно слуги-инородца Тао Каня.[373] Истинно, правильность пути не определяется принадлежностью человека, а суть вещи не в ее внешнем обличье. Говорят же, что и среди низших по званию есть люди высокой мудрости. Поддерживай же и впредь крепость своего каменного сердца и железных кишок.[374] Впрочем, и хозяину не должно забывать о добродетели.

Благопожелательное:

Грядущее славь.

Слива цветет в душе

И в зимнюю стужу.

<1687>

ПАЛОМНИЧЕСТВО В ИСЭ

В Пятом году Дзёкё,[375] в конце месяца Кисараги[376] я отправился в Исэ. На эту священную землю ступаю уже в пятый раз. С каждым новым годом, который ложится мне на плечи, я все сильнее ощущаю ее внушающее трепет величие и святость, на этот же раз, увидев место, где когда-то пролил слезы благоговения Сайгё,[377] я настолько умилился сердцем, что расстелил веер и, припав лицом к земле…[378]

Что за цветы

За этой оградой, не ведаю.

Но аромат…[379]

<1688>

ТЕРЕМ «ДЕСЯТИ И ВОСЬМИ»

В провинции Мино, на берегу реки Нагара, стоит высокий дом. Хозяина его зовут Касима. Позади высятся горы Инаба, на западе — не близко и не далеко — громоздятся разновысокие вершины. Сельский храм прячется в зарослях криптомерий, разбросанные вдоль берега людские жилища окружены густо зеленеющим бамбуком. Повсюду растянуты ткани для отбеливания, справа качается на волнах паром. Местные жители во множестве снуют по дорогам, рыбачьи хижины теснятся крыша к крыше, рыбаки тянут сети, забрасывают удилища, — все это словно нарочно производится для того, чтобы развлечь взоры обитателей дома. Бывает, забываешь даже о бесконечности летнего дня, когда же наконец заходит солнце, и свет его уступает место сиянию луны, а на речных волнах — совсем близко от дома — начинают мерцать огоньки рыбаков и прямо под балюстрадой появляются ловцы с бакланами — как не насладиться столь редкостным зрелищем. Кажется, в одном дуновении прохладного ветерка заключена прелесть всех восьми достопримечательностей рек Сяо и Сян[380] и десяти пейзажей озера Сиху.[381] Так что, если бы мне пришлось давать этому дому имя, я предпочел бы назвать его Терем Десяти и Восьми — Дзюхатиро.

В этих местах,

Все, чего ни коснется взгляд, —

Чисто-прохладно.

<1688>

СЛОВО О ЛУНЕ НАД ГОРОЙ БРОШЕННОЙ СТАРУХИ В САРАСИНА

А еще, воодушевленный рассказами о Сирара и Фукиагэ,[382] весь год постоянно мечтал о том, как бы полюбоваться луной над горою Брошенной старухи — Обасутэ,[383] и в конце концов на одиннадцатый день восьмой луны покинул провинцию Мино, поскольку же дорога предстояла неблизкая, да и дней оставалось немного,[384] то выходил в путь затемно, на закате же преклонял голову на изголовье из диких трав. Как и намечено было, достиг деревни Сарасина в ту самую ночь.[385] Гора находится на одно ри к югу от селения Явата, отроги ее тянутся на юго-запад, она не поражает взор неприступно высокими вершинами и островерхими скалами, но при взгляде на нее безотчетная печаль пронзает душу. Я понял, почему об этом месте говорят: «сердцу здесь не обрести покоя…»,[386] и мною овладела неизъяснимая тоска. «И зачем надо было бросать стариков?» — подумал я, и по щекам моим покатились слезы…

Плачущая старуха

Увидится вдруг, как живая.

Вместе глядим на луну.

Шестнадцатый день

Луне, а мы еще здесь —

Уезд Сарасина.

<1688>

ТРИНАДЦАТАЯ НОЧЬ В БАНАНОВОЙ ХИЖИНЕ

После дорог Кисо

Никак не оправлюсь, а тут —

«Вторая луна»…

Сердце еще не успело «обрести покоя»[387] с тех пор, как любовался срединной осенней луной[388] у горы Обасутэ в селенье Сарасина, навевающие печаль очертания торных склонов все еще стоят перед глазами, а тем временем приблизилась Тринадцатая ночь Долгой луны. Кажется, это император Уда впервые предписал славить луну этой ночи и назвал ее «поздней» или «второй» луной. Но особую изысканность сумели сообщить ей, пожалуй, ученые и поэты. И вот я решил, что отрешившимся от мира празднолюбцам не годится пренебрегать этой луной, а поскольку к тому же еще не изгладились из памяти впечатления страннической жизни с ее блужданиями по горным тропам и ночлегами на ложе из трав,[389] я пригласил друзей, постучал по тыкве-горлянке, в которой держал вино: «не пуста ли?», достал горные каштаны, которыми гордился так, как если бы они были из долины Белой вороны — Байягу.[390] На стену хижины в качестве особого угощения повесил свиток с китайской песней почтенного Дзедзана[391]: «Круг не полон еще, двух частей не хватает ему», который со словами: «Трудно лучше выразить прелесть этой ночи» — преподнес мне сосед, старец Со.[392] Один из гостей-сумасбродов начал декламировать стихи о Сирара и Фукиагэ,[393] это добавило луне великолепия, словом, трудно представить себе ночь более прекрасную.

<около 1688>

ПОСЫЛАЮ ЭЦУДЗИНУ

Дзюдзо из Овари называет себя Эцудзином.[394] Очевидно потому, что родом он из земли Эцу. Нуждаясь в просе, рисе и хворосте, он выбрал «уединение среди городской суеты»[395]: два дня служит, два праздничает, три служит, три праздничает. Он любит хорошее вино, а когда, захмелев, приходит в благодушное расположение духа, начинает петь «Хэйкэ».[396] Таков мой друг.

Снег, которым вдвоем.

Год назад любовались,

Выпал опять…[397]

<1688>

ЛЕТНЯЯ КУКУШКА

Стоит подумать: «Где, в какой стороне, застава Сиракава?»[398] — и в душу повеет осенним ветром, однако ныне передо мной — зеленые поля, среди которых кое-где румянится пшеница, тут же крестьяне, в поте лица взращивающие каждое зернышко, и нет вокруг ничего достойного взора — ни прелестей весны или осени, ни луны, ни снега, — самый заурядный пейзаж четвертой луны, и хоть бы один из сотни прекрасных видов! Остается лишь, умолкнув, отбросить кисть…

Рис да пшеница…

Но вдруг над полями голос

Летней кукушки.

<1688>

МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

Бродя по северным землям,[399] однажды заночевал в провинции Этиго в местечке Идзумодзаки. Вот и небезызвестный остров Садо — лежит в море за лазурными волнами в восемнадцати ри от берега, простираясь с востока на запад на тридцать пять ри. Виден он весь ясно, как на ладони, вплоть до самых неприступных утесов на горных вершинах, вплоть до самых дальних уголков в ущельях. На острове этом добывается много золота, он служит сокровищницей для всего мира, так что место это поистине замечательное, однако, поскольку издавна ссылались туда самые опасные преступники и государевы враги, слава за ним закрепилась недобрая, что, право же, достойно сожаления — с этой мыслью я распахнул окно в надежде дать себе роздых после изнурительного пути и увидел, что солнце уже опустилось в море, и окрестности озарены тусклым лунным светом, посередине неба раскинулся Млечный Путь, сияют яркие звезды, со стороны моря время от времени доносился плеск волн. Грудь стеснилась безотчетной тоской, сердце готово было разорваться, я никак не мог обрести покоя на своем ложе из трав, темные рукава моего платья неизвестно отчего стали так мокры, что хоть выжимай.

Бурное море.

До острова Садо раскинулась

Небесная река.[400]

<1689>

ЗАПИСКИ О БУМАЖНОМ ОДЕЯЛЕ[401]

Старое изголовье, старое одеяло — эти слова, издавна связанные с Ян Гуйфэй, употребляют в «песнях любви» или «песнях печали».[402] Ночной покров, брошенный на роскошное парчовое ложе, расшит уточками-осидори, и, на их крылья глядя, государь с тоской думал о том, к чему привела та давняя клятва.[403] И изголовье, и одеяло когда-то касались тела красавицы, возможно, они сохранили ее аромат, поэтому, наверное, совершенно правы те, кто связывает эти слова с темой «любовь». А вот мое бумажное одеяло не отнесешь ни к «любви», ни к «бренности». Его сделал для меня один человек из местечка Могами провинции Дэва с мыслью, что оно предохранит меня от вшей в бедной рыбацкой лачуге и поможет скрасить мучительные часы ночлега на земляном полу какого-нибудь скверного постоялого двора. Это одеяло было со мной, когда я бродил по землям Эцу, переходя от одного морского залива к другому, в горных гостиницах и сельских домах оно служило мне изголовьем, и на него ложились блики луны, напоминавшей о том, что «до родного края две тысячи ри…»,[404] в лачугах, заросших полынью, я подкладывал его под жалкую, холодную от инея циновку, и, улегшись, слушал голоса сверчков,[405] днем же складывал его и взваливал на спину, — так прошел я около трехсот ри по опасным кручам, и в конце концов, поседевший, добрался до местечка Оогаки, провинции Мино. И здесь я подарил одеяло тому, кто с нетерпением ожидал меня,[406] сказав при этом так: «Восприми отрешенность-покой моей души, постарайся не утратить чувств, бедняку присущих».

СУПРУГА АКЭТИ[407]

Однажды, воспользовавшись гостеприимством Югэна,[408] я заночевал в его доме в провинции Исэ, а поскольку жена моего хозяина была полностью покорна воле мужа, и ее преданность проявлялась буквально во всем, моей душе, измученной дальней дорогой, удалось обрести в его доме желанный покой. В тот день мне невольно вспомнилась история супруги правителя Хюга, которая состригла волосы, чтобы муж мог собрать в своем доме «нанизывающих строфы»…[409]

Тиха и печальна

Будь, луна. О супруге Акэти

Поведем разговор.

<1689>

МОНАХИНЯ СЁСЁ

Рыданьям моим

Вторя, жалобно плачет у дома

Одинокая птица.

А ведь ей неведома, верно,

Неизбывная горечь разлук.

Говорят, что эта песня была сложена в те далекие годы, когда жила монахиня Сёсё.[410] В мире долго судачили о том, чьи рыданья имелись в виду, сама же монахиня, состарившись, нашла себе прибежище в Сига. Недавно в местечке Мацумото в Оцу я навестил одну старую монахиню по имени Тигэцу, беседуя с ней, мы вспомнили между прочим и о тех временах, и было это так кстати, что, растроганный, я сказал:

Монахини Сёсё

Неторопливые речи…

Снег над Сига.

<1689>

ХРАМИНА БЕЗМЯТЕЖНОСТИ

Горы спокойны и воспитывают дух, вода всегда в движении и услаждает чувства.[411] Есть человек, который обрел прибежище как раз посередине — между покоем и движением. Его называют Тинсэки из рода Хамада.[412] Он перевидал все самые прекрасные виды, из уст его льются изящные речи, он очистил душу свою от всякой мути, смыл с себя мирскую пыль, потому и называется Сяракудо — Храмина безмятежности. Над воротами своего дома вывесил он полотнище, на котором начертал следующее предостережение: «В ворота сии не дозволено входить здравому смыслу».[413] Забавно, что он добавил еще один разряд неугодных гостей к тем, что упоминаются в шуточной песне, написанной в назидание гостям Соканом.[414] Жилище его состоит из двух скромных клетушек площадью в дзё,[415] он следует за Кю и Дзе[416] в постижении духа ваби,[417] но не усердствует в соблюдении правил. Он сажает деревья, распределяет камни в саду, таким пустяковым утехам отдавая часы. Залив Омоно отделен мысами Сэта и Карасаки, словно два рукава обнимают они море,[418] на берегу высится гора Микамияма. Море напоминает очертаниями лютню-бива, ветер шумит в соснах, ему вторит плеск волн. Напротив своего дома наискось видит Тинсэки гору Хиэ и вершину Xира-но Таканэ, за одним плечом у него гора Отова, за другим — Исияма. Цветами с горы Нагара убирает он свои волосы, гора Кагамияма украшает вершину луной. Окрестные виды меняются с каждым днем, прекрасные «без помады, без пудры».[419] И, должно быть, за ними вослед меняются ветер и облака, рождающиеся в его душе.

Со всех сторон

Слетаются лепестки.

Рябь на море Нио.

<1690>

ЗАПИСКИ ИЗ ХИЖИНЫ «ПРИЗРАЧНАЯ ОБИТЕЛЬ»

За горой Исияма, позади горы Ивама есть еще одна гора, ее называют Кокубуяма. Название это, должно быть, перешло к ней от храма Кокубундзи[420] еще в давние времена. Если перебраться через узкий поток у подножья и, поднимаясь по окутанному зеленой дымкой склону, трижды повернуть и еще шагов двести пройти, перед смиренным взором путника возникнет величественное святилище Хатимана. Говорят, божество это является воплощением будды Амиды.[421] В домах, приверженных единому,[422] с возмущением отворачиваются от него, те же, кто придерживается учения о двуединстве,[423] почитают и того, кто умеряет свой блеск и уподобляется пылинке.[424] В последнее время здесь почти не появляются паломники, а потому здешние пределы исполнены особой святости и покоя. Рядом со святилищем есть покинутая хозяином хижина, крытая травой. Ее окружают буйные заросли полыни и низкорослого бамбука, крыша протекает, стены покосились, если и живет здесь кто, то только лисы и барсуки. Называют хижину — Призрачная обитель. Хозяин, некий монах, приходился дядей доблестному Кекусую из рода Суганума, но тому уже восемь лет, как от него осталось лишь имя — Старец из Призрачной обители.

Между тем, я, человек, которому давно перевалило за четвертый десяток, около десяти лет тому назад распростился с городской жизнью и, словно сбросившая плащ гусеница плащевница-миномуси, словно покинувшая домик улитка, направил стопы свои в Оу, бродил по берегам Кисаката, подставляя лицо палящим солнечным лучам, взбирался, утруждая ноги, на сыпучие дюны у бурных северных морей, а в нынешнем году отдался на волю озерных волн.[425] Уподобившись уточкам нио, спешащим вверить себя случайному тростниковому стеблю, к которому течение прибьет их плавучее гнездо, перекрыл крышу, сплел новый плетень, и, хотя не было у меня желания задерживаться в этих горах, куда забрел в начале четвертой луны, стал подумывать: «Не скоро от этих вершин оторваться сумею».[426]

Так или иначе, а весна совсем недавно покинула горы. Еще цветут камелии, горные глицинии цепляются за ветви сосен, иногда закричит где-то рядом кукушка, и даже сойка залетит порой; где-то рядом, ничуть не докучая мне, стучит дятел — все вокруг несказанно меня развлекает. Душа блуждает в землях У и Чу,[427] на восток и на юг простирающихся, тело же остается на берегу рек Сяо и Сян у озера Дунтинху.[428] Горы высятся на западе и на юге, жилища людские виднеются вдалеке, южным благоуханием веет с далеких вершин, северный ветер насыщен морскою прохладой. Гора Хиэ, вершина Хира, и дальше — сосна Карасаки в дымке, там — замок, там — мост, там — лодки, с которых ловят рыбу. Голоса дровосеков, по склонам Касатори бродящих, песни крестьян, пересаживающих рисовые ростки на полях у подошвы горы, стук пастушков-куина[429] в ночном мраке, пронизанном светлячками,[430] — словом, всего, что ласкает зрение и слух, здесь в избытке. Вот гора Микамияма — она похожа на Фудзи и невольно напоминает о старом жилище на равнине Мусаси[431]; глядя на гору Танаками, я перебираю в памяти тех, кто покинул уже этот мир. Есть здесь и другие горы — пик Сасахо, вершина Сэндзе, гора Хакамагоси. Селение Куродзу темнеет густо, совсем как в той песне из «Манъесю»,[432] где говорится «охраняют сети…» Когда окоем не затянут облаками, я, вскарабкавшись на гору позади хижины, делаю себе помост в кроне сосны, стелю на него соломенное сиденье и называю все это — обезьянье седало. Я вовсе не считаю себя учеником почтенных Вана и Сюйцюаня,[433] которые вили гнезда на яблонях и плели из травы лачуги на вершине горы Чжубо. Просто, став сонливым горным жителем,[434] я восседаю на круче, вытянув ноги, в пустынных горах сижу, вылавливая вшей. Иногда, ежели есть желание, зачерпну чистой воды из родника в ущелье и сам приготовлю себе еду. Живу скромно, лишь тихий звон капель нарушает тишину,[435] хозяйство мое скудно весьма. Тот, кто жил здесь до меня, сердцем стремился к высокому и не имел склонности к затейливому устрою. Помимо молельни, здесь есть лишь небольшое помещение, куда убирается на ночь постель.

Однажды хозяин хижины прознал, что в столице изволит пребывать настоятель с горы Кора, что на Цукуси, славный отпрыск некоего правителя провинции Каи и служителя святилищ Камо, и через одного знакомца обратился к нему с просьбой написать табличку для своего жилища. Настоятель легко, словно играючи, обмакнул кисть и, написав всего два слова: «Призрачная обитель», прислал ему. Я оставил эту табличку, дабы служила напоминанием о той скромной лачуге из трав. Тот, кто живет в горах, кто ночлег находит в поле, не должен обзаводиться утварью. Вот и я повесил на столб у изголовья лишь дорожную шляпу из кипариса, выросшего в Кисо, да плащ, плетенный из тростника, привезенного из Коси. Днем меня развлекают случайные гости, а то зайдет проведать старик-сторож из местного святилища или кто-нибудь из жителей ближайшей деревни, они рассказывают мне о своих деревенских делах, столь для меня непривычных: о том, как кабаны потравили посевы риса, как зайцы повадились на поле фасоли… Когда же солнце скрывается за горою и наступает вечер, я, в тишине поджидая луну, довольствуюсь обществом тени, затем, подвесив светильник, с полутенью[436] рассуждаю о хорошем и о дурном.

При всем том я не могу сказать, что так уж люблю покой-уединение, что намереваюсь затеряться бесследно в горах и лугах. Просто мне, хворому, постепенно опостылели люди, вот и уподобился я презревшему мирскую суету. Порой, перебирая в памяти прошедшие годы и луны, размышляю о заблуждениях, в которые впадал по ничтожеству своему: бывало, завидовал тем, кто посвятил жизнь свою службе, иногда стремился проникнуть за ограду буддийского учения, войти в патриаршую келью,[437] но потом претерпел немало мучений, вверив судьбу свою непостоянным ветру и облакам, истерзал сердце, воспевая цветы и птиц, мало того — надолго сделал это основным смыслом своего существования, и в конце концов, бездарный и ни к чему не пригодный, с этой одной стезей и оказался связанным. У Бо Лэтяня стихи изнурили дух пяти внутренних органов,[438] старец Ду похудел.[439] Люди бывают разные — мудрые и глупые, одаренные и заурядные, но разве не всем суждено жить в этом призрачном мире? — успокоенный этой мыслью, я лег спать.

Вот и оно,

Тень сулящее дерево сии.[440]

Летняя роща.

<1690>

ПРОХЛАЖДЕНЬЕ У РЕКИ НА ЧЕТВЕРТОЙ ЛИНИИ[441]

«Прохлаждаются у реки на Четвертой линии» — так говорят о людях, которые вечером, едва на небо выплывет луна, устраиваются на расставленных на берегу помостах и всю ночь до самого рассвета угощаются вином и разными яствами. Здесь и женщины, щеголяющие особенно тщательно завязанными поясами, и мужчины в длинных хаори,[442] и монахи, и старцы, и даже мальчишки-подручные из бондарни и кузницы — все, наслаждаясь отдыхом, шумят, поют песни. Да, такое можно увидеть только в столице.

Ветерок над рекой.

Желтый халат[443] — и он тут как тут.

Вечерняя свежесть.

<1690>

НАДПИСЬ К ПОРТРЕТУ УНТИКУ[444]

Монах Унтику из столицы нарисовал какого-то почтенного наставника — уж не себя ли? — который сидел, отвернув лицо, и сказал мне: «Сделай надпись к этой картине». Ему уже за шестьдесят, да и я скоро перевалю через пятый десяток. Оба живем словно во сне, вот он и запечатлел себя спящим.[445] Под стать и надпись — словно бессвязное ночное бормотанье…

Оглянись же!

И меня настигли унылые

Осенние сумерки.

<1690>

ШЕСТНАДЦАТАЯ НОЧЬ В КАТАТА

Сердечное волнение, охватившее меня в день полнолуния, все не рассеивалось, и, подстрекаемый двумя-тремя учениками, я сел в лодку и поплыл к заливу Катата.[446] В тот же день в стражу Обезьяны мы оказались позади дома одного человека по имени Мохэй или, иначе, Сэйсю.[447] И стали звать хором: «К хмельному старику[448] безумных гостей приманила луна». Радостно удивленный хозяин поднял шторы и вытер пыль. «В огороде моем есть бататы, есть зеленая фасоль, вот только карп и караси нарезаны не слишком изящно, уж не обессудьте…» — так приговаривая, он расстелил на берегу циновки и выставил угощение. Луна, не заставив себя ждать, выплыла на небо и ярким светом залила озерную гладь. Некогда слышал я, что когда луна в день осеннего полнолуния находится точно напротив Храма На Воде, то прямо под ней оказывается гора, которую называют Зеркальной. Подумав, что примерно так же должно быть и сегодня, я прислонился к перилам храма и, устремив свой взор вдаль, стал ждать: гора Миками, холмы Мидзугуки тянутся на юг и на север, между ними — многослойные горные вершины вперемежку с невысокими холмами… Тут луна, поднявшись на три шеста, спряталась за темной тучей. И невозможно понять, какая из гор — Зеркальная. «Но в эти мгновенья лишь прекрасней луна…»[449] — говорит хозяин, охваченный неодолимым желанием угодить гостям. Скоро луна снова выплыла из-за тучи, и отблески золотого ветра, серебряных волн соединились с сиянием тысячи будд.[450] Человек, живший у Золотых врат Столичного предела,[451] сказал однажды со вздохом сожаления: «Луна, за горой готовая скрыться, лишь досаду рождает в душе…»[452] — и, вспомнив теперь эти его слова, я понял, почему именно здесь, в этом храме, он, связав небо Шестнадцатой ночи с нашим бренным миром, укрепился в мысли о тщетности бытия. «Наверное, и рукава настоятеля Эсина снова увлажнились бы,[453] окажись он теперь в этом храме» — сказал я, и хозяин ответил: «Гостя, охваченного вдохновением, отпущу ли домой?»[454] — и пирушка на берегу продолжилась, луна же тем временем почти достигла Екава.

Запоры сними,

Впусти поскорее луну

В Храм На Воде.

Легко-легко

Выплыв на небо, замешкалась

За тучкой луна.

<1691>

ПОХВАЛА СОСНЕ ИЗ САДА СЭЙСЮ[455]

Вот сосна. Высотой около девяти сяку, нижние ветки простираются более чем на дзе, верхние нависают одна над другой многослойными ярусами, хвоя зелена и густа. Умело вторя цитре ветра,[456] она вызывает дождь и вздымает волны, звуки, ею порожденные, подобны звону струн цитры-со,[457] подобны трелям флейты, барабанному бою подобны, волны же доносят звучание флейты Неба.[458] В наши дни те, кто любит пионы, собирают самые диковинные разновидности и кичатся ими друг перед другом, те, кто выращивает хризантемы, насмехаются над мелкими цветами, и соперничают между собой. Что касается хурмы, мандаринов-кодзи и прочего, то обычно смотрят только на плоды, никто и слова не скажет о форме веток и листьев. Одна лишь сосна великолепна и после того, как на ветки ее ляжет иней,[459] во все времена года зелена ее хвоя, и при этом в каждое время года она хороша по-своему. Бо Лэтянь сказал: «Сосна удаляет из себя старое, потому и живет тысячу лет».[460] Она не только услаждает взор и утешает душу своего хозяина, но и питает дух долголетия и крепости, потому-то, наверное, и поминают ее, желая долгой жизни.

<1691>

ВСТУПЛЕНИЕ К «ЗАБЫТОЙ СЛИВЕ»[461]

Характер вака[462] изменили Тэйка[463] и Сайгё, порядок же нанизывания строф был определен правилами годов Оан.[464] Поэзии хайкай вот-вот исполнится сто лет. Но настоящего расцвета она достигла, пожалуй, в последнее десятилетье. Так кого же назовем «древним поэтом», какой стиль почитать станем как «древний»?

Вот Сехаку из рода Эса, он присоединился к нашему учителю Басё, поэтический стиль учителя проник в его поры, капля за каплей просочился в его сердце и кости, и в конце концов, став на путь поисков сокровенного, он достиг священных пределов. Вместе с тем, стихотворчество не стало его основным делом. Идя по стезе предков, Сехаку собирает абрикосы,[465] взращивает в саду своем целебные травы и, в том преуспевая весьма, «исцеляет страну».[466] Однако, сам не избежав недуга, заболел он горными ключами и скалами,[467] дымкой и туманами, захворал болезнью ветра и туч, от которой язык его распух, рот искривился, возникли родимые пятна и шишки,[468] лечился же он тем же прекрасным снадобьем, что и Мэйцзу.[469] В нынешнем году собрал он им сочиненное воедино и, памятуя о начале, положенном одинокой сосной из Карасаки,[470] назвал собрание «Забытая слива». Цюй Юань забыл сливу у реки Мило,[471] я же, обретя ее на южном берегу[472] озера Бива, старался донести чудесное благоухание до далекой равнины Мусаси,[473] и вот однажды принесли мне от человека по имени Кикаку[474] такое послание:

«Забытая слива».

О человеке, не позабывшем,

Весточка.

Истинно, эта слива, сохранив имена как совершенно чужих, так и дорогих сердцу людей,[475] открыла чувства тех, кто не забыл,[476] и в этом, пожалуй, нет ей равных!

Сэнна[477]

<1691>

К КАРТИНЕ, ИЗОБРАЖАЮЩЕЙ КОМАТИ[478]

Благороден, о как благороден вид ее, благородна и дорожная шляпа, благороден и соломенный плащ! Кто же донес до нас предание давних времен, кто запечатлел на бумаге сей образ? Из глубины веков призрачное видение — вот оно, перед нашими глазами… Именно в таком обличье пребывает, верно, душа. Благороден и соломенный плащ, благородна и дорожная шляпа.

Как благородна!

На ней и в бесснежный день —

Шляпа и плащ.

Написано по просьбе монаха Одзу Дзеко.

<1690 или 1691>

МИСКАНТ В СНЕГУ

Не находя себе постоянного прибежища в этом мире, последние шесть или семь лет много странствовал, ночлег обретая то там, то здесь, однако затем, сумев превозмочь страдания, многочисленными недугами вызванные, и стосковавшись по теплому участию старых друзей и учеников, с которыми меня связывали долгие годы взаимной приязни, я снова вернулся в Мусаси, и теперь люди ежеденно приходят в мою травяную хижину, желая осведомиться о моем здоровье, и среди стихотворений, коими я отвечал им, было и такое:

Худо ли, бедно ли,

Но стоит посреди сугробов

Засохший мискант.

<1691>

О ТОМ, КАК ПОКИДАЮТ ЖИЛИЩЕ

Бродил, то там, то здесь находя приют, а на зиму затворился в доме на улице Татибана,[479] и вот уже позади луны Муцуки и Кисараги.[480] О хайкай решив позабыть отныне — мол, довольно с меня, — крепко замкнул уста, но неясные чувства будоражили мою душу, что-то, искрясь, мелькало перед глазами — похоже, сердцем моим овладел демон поэзии. И вот, все бросив, я снова покидаю жилище и, припрятав за поясом около сотни сэнов, вверяю жизнь свою посоху да плошке. Изящным чувствам в конце концов суждено облачиться в рубище нищего, — вот в чем я убедился.

<1692>

СЛОВО О ПЕРЕСАДКЕ БАНАНА

Хризантемы пышнее цветут у восточной ограды,[481] бамбук — дружит с северным окном.[482] Что касается пионов, то их алость и белизна стали предметом споров, и пылью этого мира осквернены их лепестки. Лотос не растет из обычной земли, и если вода нечиста, цветы не расцветают. Не помню, в каком году перенес я жилище свое в здешние пределы, тогда же и посадил в саду отросток банановой пальмы.[483] Очевидно, местные условия пришлись ему по душе — во всяком случае, росток дал несколько побегов, листья его, разросшись, заглушили сад и даже заслонили стреху, крытую китайским мискантом. И стали люди называть мою хижину Банановой. Старым друзьям моим, да и ученикам тоже, банан полюбился, поэтому, ростки отсекая и корешки отделяя, то одному их посылал, то другому, и так шли годы.

Однажды вздумалось мне отправиться в Митиноку, и вот, опасаясь, что за время моего отсутствия Банановая хижина придет в полное запустение, пересадил я банан по другую сторону ограды и замучил живших по соседству людей просьбами стряхивать с его листьев иней и оберегать от порывов ветра, даже оставил им о том какие-то глупые записки, когда же бродил по далеким краям, неспокойно было на душе — ведь так одиноко теперь сосне,[484] и в конце концов горечь разлуки с друзьями, тоска по банановой пальме и непосильные дорожные тяготы привели к тому, что по прошествии пяти весен и пяти осеней я снова окропил листья банана слезами. В нынешнем году к середине пятой луны и аромат померанцев улавливался уже где-то совсем рядом,[485] и узы, связывавшие людей, были по-прежнему крепки. Вот и я, не желая более покидать здешних пределов, неподалеку от прежней хижины своей соорудил достойную моего существования лачугу в три пролета с крышей из китайского мисканта, криптомериевые столбы тщательно обстрогал, из бамбуковых веток сделал надежную дверцу, обнес прочной тростниковой оградой — вот вам и береговая усадьба с видом на пруд, обращенная к югу. Напротив — гора Фудзи, потому и ворота навесил «не прямо», сообразуясь с пейзажем.[486] Оттуда, где поток реки Чжэцзян разделяется на три,[487] хорошо любоваться луной, поэтому, как только народится месяц, начинаю сердиться на тучи и страдать от дождей. Желая достойно встретить ночь осеннего полнолуния, прежде всего пересадил банан. Его листья так сделались широки, что могут полностью прикрыть цитрукото. Некоторые надорваны до середины, и кажется, словно птице фэнхуан повредили хвост, словно зеленый веер, порвавшись, досадует на ветер. Хоть и расцветают иногда на банане цветы, лишены они яркости, хоть и толст его ствол, топор никогда его не коснется. Подобен он негодным деревьям,[488] выросшим в горной глуши, и дух его возвышенно-благороден. Монах Хуай Су[489] на листьях банана упражнял свою кисть. Чжан Ханцюй,[490] глядя на новые листья, обретал силу, помогавшую ему совершенствоваться в учении. Я не собираюсь следовать примеру ни того, ни другого, просто люблю отдыхать в тени банана, люблю его беззащитность перед ветром и дождем.

<1692>

СЛОВО О РАССТАВАНИИ С МОНАХОМ СЭНГИНОМ

Привязав к посоху сандалии, на шляпе начертал свое имя.[491] В начале месяца Яеи Шестого года эры Гэнроку[492] монах Сэнгин открыл дверь моей травяной хижины в Фукагаве в восточных предместьях Эдо и написал: «Сим делаю первый шаг».[493] Этот монах имеет склонность к прекрасному, он бежит городской суеты и годами бродит по свету, кормясь подаянием. В нынешнем году намеревается он совершить паломничество в Исэ и Кумано.[494] Монах Сэнгин подобен белому журавлю, парящему над облаками: он полощет клюв в потоках речных,[495] на холме в тысячу сюней высотой расправляет крылья, ищет отдыха в лугах, ночлега — в тучах, душа его не омрачена ни единой пылинкой. Я же давно сроднился с зарослями хмеля. И вот, за миг до разлуки вместе стоим на берегу, а перед нами вдали — горы Хаконэ. «Видишь, вон там, где клубятся белые тучи — там, должно быть, самое погибельное, самое страшное для бедного путника место. Обязательно оглянись в мою сторону. Я же буду стоять на этом берегу», — сказал я, и розняли мы рукава.

Темное платье

Из журавлиных перьев.

Цветочные облака.

<1693>

СЛОВО О ПРОЩАНИИ С КЕРИКУ[496]

I

Прошлой осенью сошлись ненадолго, но вот наступила пятая луна нового года, и сердца полнятся печалью при мысли о скорой разлуке. Однажды, предвидя близкое прощанье, он постучал в дверь моей хижины, и весь день провели мы в тихой беседе. Это вместилище дарований любит живопись и питает слабость к изящным речам.[497] Однажды попытался я выяснить: «За что любят живопись?»[498] — и он ответил: «За изящные речи». Спросил тогда: «А чем привлекают изящные речи?» Ответил: «Живописью». Получается — два дела освоив, применить их в одном. В самом деле, раз говорят: «Слишком многих талантов благородный человек стыдится»,[499] — наверное, тот и достоин восхищения, кто, совершенствуясь в двух умениях, находит им одно применение! Если говорить о живописи, то в ней он — мой учитель. Если об изящных речах — то здесь он мой ученик. Однако в живописи учителя дух проникает в сокровенное, кончик кисти творит чудеса. Глубина и беспредельность этой живописи мне недоступны.

Мои же изящные речи подобны очагу летом и вееру зимой. Они противны людским устремлениям и не имеют пользы. Лишь в словах Сякуа[500] и Сайгё, даже самых пустяковых, вроде бы случайно сорвавшихся с уст, есть много такого, что пленяет людские сердца. Кажется, и государь Готоба[501] писал: «В их песнях есть истинное, есть и привкус печали». В словах государевых обретя опору, иди вперед по этой узкой тропке, не теряя ее из вида. А вот что писал об искусстве кисти Великий учитель с Южных гор[502]: «Не ищите «следы древних», ищите то, что искали они». «То же самое можно сказать и об изящных речах», — с этими словами я зажег фонарь, проводил гостя за калитку из хвороста, и мы расстались.

Конец лета Шестого года Гэнроку.

II

Человек, который, пройдя по дорогам Кисо, вернулся в родные края, называет себя Керику, он из рода Морикава. Спокон веков люди, имевшие склонность к изящным речам, взвалив на спину дорожный сундучок, надев грубые, ранящие ноги сандалии, прикрыв голову рваной шляпой для защиты от инея и росы, пускались в путь и бродили по разным провинциям, доводя душу до изнеможения и радуясь, когда им удавалось проникнуть в истину вещей. И вряд ли этому человеку было по душе путешествовать с длинным мечом, напоминающим о долге его перед господином, в сопровождении молодого телохранителя, который, в черном хаори с развевающимся по ветру длинным шлейфом, с копьем в руке, вышагивал бы позади вьючной лошади.

Цветы дерева сии,

На них равняйся, шагая

По дорогам Kисо.[503]

У бедных скитальцев

Терпению должно учиться.

О, мухи Кисо.

<1693>

В ДЕНЬ ВСТРЕЧИ ЗВЕЗД[504] СОЖАЛЕЮ О ДОЖДЛИВОЙ ОСЕНИ

На седьмой день месяца Фумидзуки[505] шестого года Гэнроку[506] ночной ветер гонит по небу темные тучи, белопенные волны бьются о берег Серебряной реки, сваи Сорочьего моста уплыли, подхваченные потоком, у легкого листка ладьи сломаны весла,[507] словом, ясно, что звезды наверняка лишились своего пристанища. «Такую ночь тем более обидно провести втуне» — с этой мыслью я зажигаю фонарь, и тут появляется человек, декламирующий стихи Хэндзе и Комати.[508] Их взяв за тему, пытаюсь рассеять тоску звезд, застигнутых дождем. Басё от имени Комати:

Половодье.

Звезды ночлег обрели

На голых утесах.

Сампу от имени Хэндзе:

Бедной ткачихе

Сегодня лишь самый жестокий

Не одолжит плаща.[509]

<1693>

О ЗАКРЫВАНИИ ВОРОТ[510]

Любострастие порицалось Конфуцием,[511] да и Будда поместил его среди первых пяти заповедей,[512] тем не менее в непредсказуемости этого неодолимого чувства так много пленительно-трогательного.[513] Лежа под цветущей сливой где-нибудь на недоступной для чужих взоров горе Курабу, горе Мрака, неожиданно для самого себя пропитываешься чудесным ароматом, а если вдруг отлучится куда-нибудь страж, охраняющий заставу Людские взоры на холме Синобу, холме Тайных встреч, каких только не наделаешь глупостей! Известно немало случаев, когда человек, на ложе из волн соединивший рукава с дщерью рыбацкой,[514] продавал свой дом и лишался жизни, но я бы скорее простил его, чем того, кто, достигнув старости, алчет долгого пути, сокрушает душу заботами о рисе и деньгах, не умея проникнуть в душу вещей.[515] Мало кому суждено перевалить за седьмой десяток, расцвет же человеческой жизни приходится лет на двадцать с небольшим. Первая старость подобна сну одной ночи. Оставив же позади пять или шесть десятков, человек отвратительно дряхлеет, ночами его одолевает сон, по утрам же, едва поднявшись с ложа, какими вожделениями полнит он свои помыслы? Люди недалекие ко многому устремляются думами. Тот же, кто, приумножая мирскую суету,[516] достигает успеха в одном-единственном мастерстве, обыкновенно превосходит других и в корыстолюбии. Сделав это мастерство своим главным занятием, он живет в мире, где правит демон наживы, сердце его ожесточается, все глубже вязнет он в топкой грязи, утрачивая надежду на спасение — должно быть, именно таких людей и имел в виду старец Южный цветок,[517] говоря, что услада преклонных лет в том, чтобы избавиться от мыслей о прибыли и убыли, забыть о старости и молодости и обрести безмятежность-покой. Приходит гость, и текут бесполезные речи.[518] Или же ты сам выходишь из дома и мешаешь другим в их повседневных трудах, что также достойно сожаления. Сунь Цзин[519] запирал свою дверь, а Ду Улан[520] держал на замке ворота — и что может быть лучше?.. Дружусь с одиночеством, в бедности вижу богатство, пятидесятилетний упрямец сам для себя предостережения пишет.

«Утренний лик».[521]

И днем замка не снимаю

С калитки своей.

<около 1693>

ОПЛАКИВАЯ МАЦУКУРА РАНРАНА[522]

Металл да кожа служат воину постелью, непоколебимая стойкость — вот к чему он стремится. Считается, что, когда естественность и воспитанность уравновешивают друг друга, человек становится благородным мужем.[523] Для Мацукура Ранрана долг — это кости, верность — внутренности, учение Лаоцзы вошло в его душу, поэзия обретается где-то между печенью и легкими. Меня же свела с ним судьба, кажется, лет девятнадцать тому назад. Вот уже три года как одержим он был желанием оставить службу, и, идя по стопам древних мудрецов, удалиться в пещеры, но, обремененный престарелой матерью и связанный малолетними детьми, продолжал качаться на волнах этого мира. Однако, пребывая вне пределов хвалы и хулы, он подружился с ветром и облаками, и в этом году, вознамерившись полюбоваться луной на изголовье из волн у берегов Юи и Канадзава, на третий день второй декады срединного осеннего месяца[524] взял в руки посох и направил стопы в Камакура, на обратном же пути занемог и в скором времени испустил последний вздох. Случилось это, если я не ошибаюсь, вечером двадцать седьмого дня того же месяца. Он ушел из мира, опередив семидесятилетнюю мать, снедаемый беспокойством за судьбу семилетнего сына. Он был в том возрасте, когда люди еще дорожат жизнью — ему не исполнилось и пятидесяти, и как, верно, печалился этот доблестный воин, который ради своего господина без всяких сожалений вспорол бы себе живот, какой обильной росой была покрыта трава его рукавов, поникшая под порывами безжалостного осеннего ветра…[525] Друзья его горевали, даже вчуже представляя себе, каково было у него на душе в тот миг, когда пришел последний срок, когда же узнали они о том, в каком отчаянии мать, как кручинятся братья и сестры, — скорбь их сделалась столь велика, будто потеряли они самого близкого своего родственника. Помню, как в начале нынешнего года он, ведя за руку сына, пришел в мою хижину и попросил дать ребенку имя. Подумав, что у отрока такой же ясный взгляд, как у пятилетнего Оодзю,[526] я, взяв знак Дзю, присоединил к нему знак «горный вихрь» — Ран,[527] и получилось — Рандзю. Его радостное лицо и теперь стоит у меня перед глазами. Так уж заведено в мире, что и о человеке, не особенно близком, начинаешь тосковать, стоит ему покинуть этот мир: «но вот тебя нет, и сердце…»,[528] а уж если расстаешься с тем, кто был связан с тобой долгими годами взаимной приязни, кого ты любил как отца, как сына, кто был для тебя все равно что собственная рука или нога, то при любом воспоминании о нем предаешься такой скорби, что на рукава ложится роса и кажется, еще немного — и закачается на волнах изголовье…[529] Взяв в руки кисть, хочу запечатлеть на бумаге свои чувства, да только, видно, способности мои ничтожны, пытаюсь отыскать слова, но в груди теснит, и, облокотившись на скамеечку-под- локотник, я лишь смотрю и смотрю на ночное небо.[530]

Под ветром осенним

Сломался — и горе мое велико —

Тутовый посох.

Басё

Посетив могилу на третий день Девятого месяца:

Видишь ли ты?

В день седьмой[531] над твоею могилой

Трехдневный месяц…

<1693>

ПОВЕСТВОВАНИЕ О ТОДЗЮНЕ

Старый Тодзюн[532] принадлежал к роду Эноки,[533] его дед был деревенским врачом из Катата провинции Оми, звали его Такэ.[534] Фамилия Эноки, очевидно, перешла к нему от матери Синси.[535] В нынешнем году, на свою семьдесят вторую осень, он, удрученный болезнью, любовался луной, уже не поднимаясь с ложа, однако его по-прежнему волновали цветы и птицы, по-прежнему трогала сверкающая на траве роса,[536] дух его оставался чист и невозмутим даже тогда, когда приблизился его последний срок.

В конце концов, оставив на память своим близким строфу о Сарасина,[537] он сокрылся в тени Сокровенного учения о Большой колеснице.[538] В молодости Тодзюн овладел искусством врачевания, и это стало его основным занятием в жизни, он получал жалование от некоего князя из рода Хонда и жил, не зная лишений, выпадающих на долю тех, у кого в котелке для варки риса плещется рыба, а в кастрюлях собирается пыль.[539]

Однако не по душе ему было идти по дорогам этого мира, он отказался от суетных почестей, вырезал дорожный посох и отстранился от дел. Ему тогда было чуть более пятидесяти. Поменял он свое городское жилище на горную хижину и жил как душе угодно, не выпуская из рук кисти и не поднимаясь из-за стола. Так продолжалось более десяти лет, и написанного им достанет, чтобы нагрузить хорошую повозку. Возле озера Бива появился он на свет, на Восточной равнине встретил свой последний день. Таков и должен быть великий отшельник, средь городской суеты живущий.[540]

Закатилась луна,

Нам на память оставив стол

О четырех углах.

<1693>

НАДПИСЬ НА СТОЛЕ

В часы досуга кладу на него локти и, отрешась от всего, учусь «медленно дышать».[541] В часы покоя разворачиваю свитки в надежде проникнуть в думы мудрецов и уловить дух даровитости. В часы покоя беру кисть и вступаю в сокровенные пределы Вана и Су.[542] Этот превосходной работы стол один для трех нужд годится. Высота его восемь сунов,[543] площадь поверхности — два сяку,[544] на ножках вырезаны триграммы Неба и Земли,[545] на них глядя, беру пример с затаившегося дракона и кобылицы.[546] Раздельно ли брать? Или в двуединстве…

<до 1693>

НАДПИСЬ К КАРТИНЕ С ИЗОБРАЖЕНИЕМ ТРЕХ МУДРЕЦОВ[547]

Тот, кто, сосредоточив мысли на возвышенном, следует за четырьмя временами года, воистину неисчерпаем, словно песок на морском берегу. Тот, кто, чувства в слова претворяя, проникается любовью к сущему, является корифеем поэзии. И вот, творения корифеев эпохи Буммэй,[548] когда поэтическое искусство достигло расцвета, стали образцом для нынешних поколений, но к истине, ими обретенной, нынешним людям мудрено подобраться. Однако веяния в изящном искусстве меняются вослед за самой Поднебесной, и почитания достойно лишь то, что не иссякает. И вот, отыскав три прижизненных изображения Соги, Сокана и Моритакэ, я попросил Керику, на этом поприще славного, утрудить свою кисть, сам же сочинил весьма неумелое стихотворение, для того только, чтобы пожелать вечного процветания этому славному искусству.

Луну и цветы

Возлюбивший — кто как не он

Истины обладатель?

<после 1692 года>

СЛОВО О ПРОЩАНИИ С ТОДЗАНОМ

Тодзан[549] в поисках средств к существованию приехал в Эдо и пробыл здесь три месяца. Все это время я будил его, если он слишком долго спал по утрам, он же расталкивал меня, если меня вдруг начинало клонить ко сну по вечерам, мы понимали друг друга с полуслова, будто всю жизнь прожили вместе. Но вот пришла пора ему возвращаться на родину, а я вышел его проводить, с трудом переставляя ноги и опираясь на посох, однако приметы уходящей осени поразили нас такой печалью…

Равнина Мусаси,

Ничего, что могло бы задеть

За шляпу твою.

<не датируется>

ПОХВАЛА ОБЛОМКУ ПЕСТА

Эта вещица, которую называют обломком песта, удостоилась чести быть отмеченной вниманием самых высоких особ, она принадлежит к редкостным диковинам страны Фусан.[550] В каких горах выросло дерево? Где, в какой бедной хижине из него вырезали валек, о котором напоминанием ты служишь теперь? В давние времена был ты деревянным молотком-колотушкой.[551] Возможно, когда-нибудь тебя назовут подставкой для цветов, или благородные люди изволят переименовать тебя в висячую вазу… И с людьми совершенно так же. Когда ты высоко, не должно тебе чваниться, когда ты низко, не должно тебе обижаться. Ведь и мир наш ничем не отличается от этого молотка.

Молоток-колотушка

Чем ты в древности был —

Камелией иль сливой?

<не датируется>

1

Более подробно см. Ёсано Акико. Спутанные волосы / Пер. с японского Елены Дьяконовой. — М.: Эксмо, 2007.

2

Мещеряков А.Н. Мещеряков ©Япония. ru. — СПб.: Гиперион, 2001. С. 262–263.

3

Подробнее об этом (и многом другом) см. Мещеряков А.Н. Древняя Япония: культура и текст. — СПб.: Гиперион, 2006. С. 65–150.

4

Подробнее об этом см., например, Горегляд В.Н. Японская литература VIII–XVI вв.: Начало и развитие традиций. — СПб.: Петербургское востоковедение, 2001. С. 341–350.

5

См. предисловие к Мацуо Басё. Избранная проза / Пер. с яп., предисл. и коммент. Т.Л. Соколовой-Делюсиной. — СПб.: Гиперион, 2000. — 288 с.

6

«Отправляясь за тысячу ри…» — японские комментаторы полагают, что эта фраза основана на буддийском гимне (гатхе) преподобного Энкэя, включенном в антологию «Кокофугэцусю» («Собрание рек, озер, ветра и луны»), составленную Рин Содзи (1498–1581), известным ученым эпохи Муромати: «В путь пускаясь, с собой не бери еды, смейся и пой, входи в Деревню, которой нигде нет под луной третьей ночной стражи». Третья ночная стража — с 11 до 1 часа ночи.

Деревня, Которой Нет Нигде (Мука, или Мукау-но сато) — образ из «Чжуан-цзы», глава «Беззаботное скитание»: «…посади его в Деревне, Которой Нет Нигде, водрузи в Пустыне Беспредельного Простора…» (здесь и далее, за исключением особо отмеченных случаев, цит. по изданию: Чжуан-цзы, Ле-цзы. / Пер. В. В. Малявина. М., 1995. С. 63), идеальный мир, где нет никаких вещей, где природа пребывает в своем первозданном состоянии, мир пустоты и недеяния.

Кроме того, в данном отрывке прослеживается явное влияние другого эпизода из «Чжуан-цзы» (глава «Беззаботное скитание»): «Те, кто уезжают на сто ли от дома, берут с собой еды, сколько могут унести. А кто отправляется за тысячу ли, берет еды на три месяца» [Чжуан-цзы… С. 60].

…тысячу ри… — китайское ли, или японское ри — единица длины, равная 3927 м.

7

Эра Дзеке — 1684–1688 гг. по японскому летоисчислению.

8

Когда проходили через заставу… — имеется в виду застава Хаконэ (соврем, префектура Канагава).

9

Тири — речь идет об ученике Басё, жителе деревни Такэути уезда Кацугэ, провинции Ямато. Известно, что фамилия его была Наэмура и что скончался он в 1716 году.

10

Фукагава — местность неподалеку от Эдо (соврем. Токио), Басё поселился зимой 1680 года в хижине, подаренной ему его учеником, Сугияма Сампу (1647–1732). Около хижины посадили банановую пальму и стали называть ее Банановой хижиной (Басё-ан).

11

«Что станется с этим кустиком хаги…» — ср. со стихотворением из знаменитого романа «Гэндзи-моногатари» (начало XI в., автор Мурасаки Сикибу): «Ветер капли росы разметал по Дворцовой равнине. Шуму его // Внимаю, а думы в тревоге Стремятся к кустику хаги» (здесь и далее цит. по: Мурасаки Сикибу. Повесть о Гэндзи / Пер. Т. Соколовой-Делюсиной. М.: Наука, 1991–1993. Т. 1. С. 11). В этом стихотворении «кустик хаги» символизирует маленького Гэндзи, который незадолго до этого остался сиротой, у него умерла мать.

12

«Крик обезьян вас печалил…» — о печальных криках обезьян писали многие китайские поэты, в том числе Ду Фу (712–770), у которого есть такие строки: «Слышу крики обезьяньей стаи, // Третий крик — я слезы проливаю» («Восемь стансов об осени»). Стихотворение Ду Фу, в свою очередь, основано на следующем отрывке из старинной китайской «Книги о реках» («Шуйцзин»): «Длинно ущелье Уся. // Кричат обезьяны. // И при третьем их крике слезы // Уже льются мне на одежду». Цит. по: Ду Фу. Стихотворения / Пер. А. Гитовича. М.; Л.: Гослитиздат, 1962. С. 186.

13

«Свесив с седел хлысты» — здесь и далее Басё цитирует стихотворение позднетанского китайского поэта Ду Му (803–852) Ранним утром — в путь: «Свесив хлыст с седла, еду, коню доверившись, // Вот уже несколько ли позади, но петух все еще не кричит. // Еду сквозь лес, не успев до конца проснуться, // Но внезапно будит меня слетевший с ветки листок».

14

Мацубая Фубаку — поэт, родом из местности Ватараи (старое название той части провинции Исэ, где находилось святилище Исэ), жил в Эдо, имел псевдоним Суйкодо.

15

…к Внешнему святилищу — одно из главных японских синтоистских святилищ Исэ состоит из двух частей — Внутреннего святилища (пайку), посвященного богине Аматэрасу, и Внешнего святилища (гэку), посвященного богу Тоеукэ.

16

…на прекраснейшей из вершин… — Басё цитирует стихотворение знаменитого японского поэта Сайгё (1118–1190): «Все дальше и дальше // Брел по священным тропам // Горы Камидзи. // На прекраснейшей из вершин // Ветер шумит в кронах сосен». Гора Камидзияма (иначе Аматэруяма) — находится к югу от Внутреннего святилища Исэ.

17

Долина Сайгё (Сайгедани) — находится в южной части горы Камидзияма, считается, что там одно время жил Сайгё (1118–1190), великий японский поэт, оказавший большое влияние на творчество Басё. См. рус. пер.: Сайгё. Горная хижина / Пер. с японского В. Марковой. М., 1979.

18

«Будь я Сайгё…» — намек на известный эпизод из жизни Сайгё, Однажды в селении Эгути Сайгё попросился на ночлег в дом к одной из местных куртизанок, когда же она отказала ему, он сказал: «Я знаю, // Отказаться трудно // От суеты мирской, // Но, право, не напрасно ль // Так дорожить сим временным приютом?» На что женщина ответила: «Я слышала — // Мирская суета тебе чужда, // Так избегай соблазна // Оставить сердце здесь, // Во временном приюте». «Временный приют» — это и человеческое жилище, и весь мир человеческих страстей. На этом эпизоде построена драма театра Но «Эгути». См. рус. пер.: Екеку — классическая японская драма [Сб. поэтич. драм] / Пер. Т. Соколовой-Делюсиной. Сост. и авт. предисл. Н. Анарина. М.: Наука, 1979. С. 157.

19

Те — по-японски «бабочка».

20

Долгая луна (Нагацуки) — иное название девятого месяца по лунному календарю.

21

…добрались до моих родных мест… — т. е. до деревни Уэно в провинции Ига.

22

…забудь-трава вокруг северного флигеля… — в старину в Китае в северном флигеле обычно располагались покои матери семейства. Мать Басё скончалась в 1683 году на двадцатый день шестого месяца. Эта фраза содержит также реминисценцию из китайской «Книги песен» (Шицзин): «Где-нибудь раздобыв забудь-травы, возле Северного флигеля посажу».

«Забудь-трава» (кэнсо, ябукандзо, или васурэгуса) — лилейник, цветет летом желтыми и красными цветами.

23

…потом брат… — имеется в виду старший брат Басё, Мацуо Хандзаэмон.

24

«Ты, словно Урасима с драгоценной шкатулкой…» — Басё вернулся домой после девятилетнего отсутствия, и брат сравнивает его с героем известной сказки Урасима Таро, японским Рип Ван Винклем, который, попав во Дворец Морского дракона, где, как ему казалось, он провел несколько дней, вернулся на родину только через триста лет. На прощанье дочь Морского Дракона подарила ему шкатулку, наказав строго-настрого не открывать ее, но, не послушавшись, он открыл шкатулку и тут же превратился в седого старика. В шкатулке была заключена его жизнь.

25

Хлопковый лук — приспособление в форме лука для очистки хлопковой ваты от посторонних примесей и придания ей большей мягкости.

26

…тысячи быков могли бы укрыться в ее тени — цитата из «Чжуан-цзы» (глава «Среди людей»): «Крона этого дуба была так широка, что в тени ее могли бы укрыться несколько тысяч быков» [Чжуан-цзы… С. 84].

27

…деревья лишены чувств… — в тексте употреблен буддийский термин хидзе (лишенный чувств), которым обозначается все, принадлежащее к неживой природе — растения, камни, реки и т. д. Для обозначения живых существ употребляется термин удзе (имеющий чувства).

28

…избежать топора… — ср. с «Чжуан-цзы» (глава «Свободное странствие»): «Ты говоришь, что от твоего дерева пользы нет. Ну так посади его в Деревне, Которой Нет Нигде, водрузи его в Пустыне Беспредельного Простора и гуляй вокруг него, не думая о делах, отдыхай под ним, предаваясь приятным мечтаниям. Там не срубит его топор, и ничто не причинит ему урона» [Чжуан-цзы… С. 63].

29

Лушань — гора в Китае, на которую удалялись, чтобы пожить вдали от мирской суеты, многие китайские поэты.

30

«Стук валька…» — стихотворение основано на образе из стихотворения Фудзивара Масацунэ из «Синкокинсю»: «В горах Есино // Дует осенний ветер. // Спускается ночь. // В старом селенье так холодно. // Слышно, как отбивают белье». Стихотворение Масацунэ, в свою очередь, основано на образе из стихотворения Саканоэ-но Корэнори из антологии «Кокинсю» (№ 325): «Снег, должно быть, лежит // там, в Есино, в горных лощинах, // на лесистых холмах — // холоднее и холоднее // на подходах к старой столице» (цит. по: Кокинвакасю / Пер. А. А. Долина. М.: Радуга, 1995. Т. 1. С. 150. Далее ссылки на это издание — [Кокинвакасю, пер. А. Долина…]).

31

Тё — мера длины, 109,09 м.

32

«Капающий родник» — образ из стихотворения, приписываемого Сайгё: «Кап да кап — // В ущелье меж скал родник // Стекает по мху, // Иссякнет вот-вот. // Сколь печально жилище мое в горах».

33

Фусан — так в Китае называлось священное дерево, которое, по поверью, росло там, где из-за восточного моря появлялось солнце. Так же в Китае называли страну, которая находилась к востоку от Китая, в той стороне, где восходило солнце, т. е. Японию.

34

Бо И — сын князя владения Гучжу в Китае (XII в. до н. э.), известный своей высокой нравственностью. Он и его брат Шу Ци отказались от престола после смерти отца: младший, Шу Ци, из почтения к старшему брату, старший, Бо И, из почтения к воле отца (престол был завещан младшему брату, Шу Ци), в результате чего престол узурпировал князь У-ван, и в знак протеста против насилия братья удалились на гору Шоуяншань, где в конце концов погибли от голода.

35

Узнай об этом роднике Сюй Ю… — Сюй Ю так же, как и Бо И, известен своей нравственной чистотой. По преданию, он жил при императоре Яо (2357–2355 до н. э.), и когда император предложил ему принять престол, ответил, что эти слова пачкают ему уши, и вымыл уши в реке Инхэ, после чего удалился на гору Цзишань, не дав даже своему быку напиться из оскверненной реки.

36

«Сколько же лет…» — поскольку записки Басё датируются 1684 г., а император Годайго скончался в 1339 г., со дня его погребения прошло уже 345 лет. Грусть-трава («синобугуса») — даваллия, растение из семейства папоротников.

37

Токива — Токива-годзэн, любимая наложница Минамото Еситомо (1123–1160), известного военачальника конца периода Хэйан. Согласно одной из легенд, после того как Еситомо, ставший одним из руководителей мятежа Хэйдзи, погиб, она пыталась укрыться в провинции Ямато, но по дороге была убита разбойниками в местечке Яманака.

38

Моритакэ из Исэ — поэт Аракида Моритакэ (1473–1549), один из великих мастеров рэнга, творчество которого оказало большое влияние на поэзию хайкай, был священнослужителем во внутреннем храме Исэ.

39

«На господина Еситомо осенний ветер похож» — Басё цитирует строфу Моритакэ из сборника «Моритакэ-сэнку» (1540). (Предыдущая строфа цикла: «Взгляни на луну — // Вот- вот склонится она // К селенью Токива»).

40

«Еситомо… Повеял его тоскою…» — Минамото Еситомо (см. примеч. 32) убил своего отца, застрелил брата, потом, потерпев поражение во время мятежа Хэйдзи, пытался спастись бегством, но был убит одним из вассалов, настигшим его в Овари. Басё хочет сказать, что унылый осенний ветер чем-то похож на отчаявшегося, одинокого Еситомо.

41

Фува — разрушенная старая застава в городе Сэкигахара.

42

«Осенний ветер…» — хокку Басё основано на стихотворении Фудзивара Есицунэ из «Синкокинсю» (1601): «Нет ни души // На старой заставе Фува. // Обветшала стреха. // Один лишь осенний ветер // Гуляет среди руин».

43

Бокуин — Тани Бокуин (1646–1725), поэт из Оогаки, одно время примыкавший к школе Басё.

44

«Зимний пион…» — хокку Басё, возможно, основано на стихотворении Фудзивара Тэйка: «В горной глуши // И в зимнюю пору, должно быть, // Кукушка кричит, // Приняв сверкающий жемчугом снег // За цветы унохана». Унохана — кустарник с белыми цветами, цветет в начале лета.

45

«Безумные строфы…» — «Безумные строфы» (кеку) — шуточные трехстишия. Тикусай — герой популярной во времена Басё повести, которая так и называлась «Тикусай», врач, который, сочиняя «безумные строфы», бродил по разным провинциям.

46

«Чей это зять…» — существовал обычай, согласно которому в первые дни года муж должен был посетить родственников жены и преподнести им особое новогоднее угощение — «зеркальные» лепешки-моти и листья папоротника. В стихотворении игра слов — бык, на котором едет зять, сопоставляется с годом Быка.

47

Нигацудо — одно из строений храмового комплекса Тодайдзи в Нара.

48

«Водовзятие» (Мидзутори) — особая праздничная церемония, которая проводится в храме Нигацудо с 1 по 14 февраля. Кульминацией праздника является обряд «взятия воды», который справляют ночью 7 и 9 февраля: монахи торжественно спускаются по лестнице вниз к храмовому источнику и, зачерпнув воды в специальные сосуды, возвращаются в храм.

49

Мицуи Сефу — поэт школы Данрин (1646–1717), богач из Киото, его дом в Нарутаки посещали многие ученые и поэты.

50

45 «Белеют сливы…» — Басё сравнивает Мицуи Сефу с китайским поэтом Лин Хэцинем (Линь Фу, 967-1028), который очень любил белые сливы и журавлей.

51

Фусими — местность в Киото, известная красотой цветущих персиков.

52

Сосна в Карасаки — мыс Карасаки находится на западном побережье озера Бива. Сосна Карасаки — одна из достопримечательностей этих мест. Рядом с сосной находится синтоистский храм.

53

Кикаку — Эномото (или Такараи) Кикаку (1661–1707), поэт, один из первых учеников Басё. Дайтэн, скончавшийся в 1685 году в возрасте 57 лет, был наставником Кикаку в Дзэн.

54

Унохана — см. примеч. 39.

55

Тококу — Цубои Тококу (1659? — 1690), торговец рисом из Нагоя, один из любимейших учеников Басё.

56

Toe — Хаяси Toe (? — 1712), ученик Басё, владелец гостиницы в Ацута.

57

Содо — Ямагути Содо (1642–1716), поэт, друг Басё.

58

Внутри сотни костей и девяти отверстий… — «Сто костей и девять отверстий» — так Чжуан-цзы называл человеческое тело. См. глава «О том, как вещи друг друга уравнивают»: «Сотня костей, девять отверстий и шесть внутренних органов — все они присутствуют во мне…» [Чжуан-цзы… С. 65].

59

Кисея На Ветру (Фурабо) — один из псевдонимов Басё. Вызывает ассоциацию с тонким банановым листом, колеблемым ветром.

60

«Безумные строфы» — см. примеч. 40. Здесь — поэзия хайкай.

61

Соги (1421–1502) — один из ведущих мастеров поэзии рэнга.

62

Сэссю (1420–1506) — один из ведущих художников периода Муромати, мастер монохромной живописи тушью.

63

Рикю — Сэнсоэки Рикю (1522–1591), мастер чайного действа, основатель школы Сэнкэ в чайном искусстве. Служил сначала у Ода Нобунага, потом у Тоетоми Хидэеси, навлек на себя немилость последнего и был казнен.

64

Изящное искусство (фуга) — термин, которым широко пользовался и сам Басё, и его ученики и последователи. В широком смысле фуга — это всякое искусство вообще, в узком — поэзия хайкай. В данном случае Басё использует этот термин в его широком смысле.

65

Богопокинутый месяц (Каминадзуки) — иное название десятого месяца по лунному календарю. Речь идет о десятом месяце 1687 г.

66

Тетаро из Иваки — Басё имеет в виду поэта Юси (Идэ Тетаро).

67

«До заставы» — имеется в виду застава Оосака, через которую проходили все странники, идущие из столицы (Киото) на восток. Со временем выражение «провожать до заставы» стало употребляться в значении просто «провожать странника в путь».

68

Росэн — Найто Есихидэ (1655–1733), поэт, был учеником одного из ведущих мастеров рэнга Соина (Нисияма Соин, 1605–1682), позже основал собственную школу в поэзии хайкай.

69

Мне можно было не утруждать себя, запасаясь едой на три месяца — см. примеч. 1.

70

Господин Ки — Ки-но Цураюки (872? — 945?), один из ведущих поэтов X в., автор «Дневника из Тоса» («Тоса-никки»), одного из первых японских дневников. См. рус. пер. B.C. Сановича в кн.: Классическая проза Дальнего Востока. (Сер. БВЛ). М.: Худ. лит. 1975. С. 551.

71

Темэй — Камо Темэй (1155? — 1216), автор знаменитого сборника эссе «Записки из кельи» («Ходзеки», рус. пер.: Записки из кельи // Японские дзуйхицу / Пер. Н. И. Конрада. СПб, 1998. С. 336). Во времена Басё ему приписывалось авторство путевого дневника «Токанкико» («Путешествие к востоку от заставы»), оказавшего большое влияние на Басё.

72

Абуцу — монахиня Абуцу (Абуцу ни) (1222? — 1283), автор известных дневников «Утатанэ» («Дремота») и «Исаеи-никки» («Шестнадцатая ночь»).

73

…лишен неповторимости Хуана и новизны Су… — имеются в виду: Хуан Шаньгу (Тинцзянь, 1045–1105) — китайский поэт и теоретик цзянсийской поэтической школы, ориентировавшийся на опыт предшествующих мастеров, и Су Дунпо (Су Ши, 1036–1101) — китайский поэт, особенно любимый Басё.

74

…«как придется» — Басё цитирует «Чжуан-цзы» (гл. «О том, как вещи друг друга уравнивают»): «Я расскажу тебе, как придется, а ты уж, как придется, послушай, хорошо?» [Чжуан-цзы… С. 71].

75

Асукаи Масааки — поэт (1611–1679). Род Асукаи славился своими поэтами и игроками в мяч.

76

Эцудзин — Оти Эцудзин (скончался в 30-е годы XVIII в.), поэт из Нагоя, один из учеников Басё.

77

…в «Манъесю» он был включен в число достопримечательностей Исэ… — «Манъесю» — японская поэтическая антология VIII в. (См. рус. пер.: Манъесю — Собрание мириад листьев / Пер. с яп., вступ. ст. и коммент. А. Е. Глускиной. М.: Гл. редакция Восточной лит-ры, 1971–1972. Т. 1–3. Далее ссылки на это издание — [пер. А. Глускиной…].) В первом свитке «Манъесю» есть стихотворение (№ 23), имеющее такое вступление: «Песня, сложенная неизвестным, скорбевшим о принце Оми, когда принц был сослан на остров Ираго в провинцию Исэ» [пер. А. Глускиной. Т. 1. С. 75].

78

«Гоиси» — речь идет о раковинах, которые называются обычно «тесэн хамагури», из них делают белые камни для игры в «го».

79

Хоса — местность между Ацута и Нагоя.

80

«Касэн» — цикл из тридцати шести строф, наиболее популярный в хайкай-но рэнга. Само слово «касэн» имеет значение «бессмертный поэт». Обычно выделяли «Тридцать шесть бессмертных поэтов Средневековья».

81

Месяц Бегающих наставников — иное название двенадцатого месяца по лунному календарю.

82

…направились в мои родные края — имеется в виду деревня Уэно в провинции Ига, родина Басё.

83

«Очищенье от сажи» (Сусухараи) — обряд, который проводится на тринадцатый день двенадцатого месяца. В этот день дома чистят от пыли и сажи, готовясь к встрече нового года.

84

«Из Кувана, изголодавшись…» — в географическом описании Ихара Сайкаку (1642–1693) «Хитомэтамабоко» встречается такое пятистишие: «Из селения Кувана, // Изголодавшись пришел, // На реке Хосикава // Встретил утро. // В деревне Хинага начался долгий день».

85

«…позабыл о сезонном слове» — непременным атрибутом хокку являлось «сезонное слово» (киго), позволяющее отнести строфу к определенному времени года. К примеру, если в строфе было слово «слива», она относилась к весне, если слово «кукушка», то — к лету. Существовали (и существуют сейчас) списки «сезонных слов».

86

«Над своей пуповиной плачу» — в Японии существовал обычай после рождения ребенка сохранять пуповину как символ связи с матерью, ей придавалось магическое значение.

87

Дзе — 3,03 м, сяку — 30,3 см.

88

…казалось, взгляд улавливает и засохшие стволы деревьев сора… — согласно преданию, когда умирал будда Шакья-Муни, деревья сара засохли и побелели.

89

«Обнажаться // Рано еще…» — в дневнике «Оиникки» это трехстишие предваряется следующим вступлением: «Тоскуем о слезах Сайгё, оплакиваем веру Дзога». Дзога — монах, который, согласно легенде, придя паломником в Исэ, удостоился божественного откровения, после чего отдал свою одежду нищим и вернулся домой нагим.

90

Рюсеся — Тацуно Дэнъэмон (1616–1693), известный ученый, принадлежавший к так называемой отечественной школе (вагаку), служитель святилища Исэ.

91

«Прежде спрошу…» — реминисценция из стихотворения Гусай (или Кюсэй) — хоси (1284–1378): «Даже трав имена // В разных местах различны. // То, что здесь в Нанива // Тростником называют, — зовется // Прибрежным мискантом в Исэ».

92

Встречаю Сэцудо из дома Инспектора Адзиро — в другой редакции: «Встретив сына Инспектора Адзиро». Инспектор Адзиро — один из служителей святилища Исэ, Адзиро Хироси (1640–1683). Сэцудо — псевдоним его сына.

93

«И вдруг — нежданно-негаданно…» — неожиданность в том, что в синтоистском святилище не совсем уместно буддийское изображение. Реминисценция из пятистишия Рокудзеудайдзинно Китаноката (антология «Кинъевакасю», 1127): «Подумала я: священные здесь пределы, // И рукава подвязала // Шнурками из священных волокон. И вдруг — нежданно-негаданно — // Колокольный послышался звон».

94

Яёи — иное название третьего месяца по лунному календарю.

95

…человек, готовый разделить со мной… — имеется в виду Тококу, см. примеч. 50.

96

Мангикумару — «Мару» — именной суффикс, который употреблялся в именах мальчиков.

97

«Весенняя ночь…» — храм в Хацусэ, посвященный бодхисаттве Каннон, издавна был любимым местом паломничества для женщин. Об этом говорится во многих классических произведениях, в том числе в «Повести о Гэндзи» и в «Записках у изголовья».

98

«Вот бы увидеть…» — существует легенда, согласно которой аскет Эн-но гедзя (см. примеч. 144) поручил богам и чертям построить каменный мост от горы Кадзураки к горе Конго. Бог Хитокотонуси был очень некрасив, поэтому, стыдясь своего безобразного лица, работал только ночью. Басё хочет сказать, что в блеске утреннего цветения, наверное, даже лицо этого бога было прекрасно.

99

«Веером // Взмахнув, зачерпну вина…» — Басё как бы воспроизводит движения актера в театре Но, где жесты сжимающей веер руки имели чрезвычайно важное значение, символизируя различные действия и состояния человека.

100

Родник во мху — намек на стихотворение Сайгё, см. примеч. 27.

101

Господин Регент — имеется в виду поэт и каллиграф Фудзивара Есицунэ (1169–1206), известный под прозвищем Регент со Столичного Предела. У него есть такое стихотворение: «Кто был тот человек, бросивший здесь когда-то косточки вишен, // И сделавший горы Есино // Весенними горами навеки».

102

…в поисках веток, надломленных рукой Сайгё… — имеется в виду следующее пятистишие Сайгё: «Дорогу переменю, // Что прошлой весною пометил // В глубинах гор Есино! // С неведомой мне стороны // Взгляну на цветущие вишни». См.: Сайгё. С. 44.

103

…вспоминал строки, когда-то оброненные здесь Тэйсицу… — Тэйсицу — Ясухара Масаакира (1610–1673), ученик Мацунага Тэйтоку (1573–1653), впоследствии ставший ведущим поэтом его школы, был одним из наиболее почитаемых поэтов в школе Басё. Имеется в виду следующее его трехстишие: «Вот это да! Только и скажешь, взглянув на вишни Есино».

104

«О мать, о отец…» — эта строфа основана на стихотворении Геки из антологии «Гекуесю» (1312): «Фазаны в горах // Стонут тоскливо. Услышав // Их голоса, // Вздрагиваю: «Уж не отец ли?» // Вздыхаю: «Не мать ли плачет?»

105

«Как же стыдно узла на макушке…» — т. е. стыдно того, что не принял постриг, не стал монахом.

106

Монастырь Кимиидэра — монастырь на восточном побережье бухты Вака. Возможно, эта строка была вступлением к позже утраченному трехстишию, а может быть, она является уточнением к предыдущему трехстишию.

107

…невольно вспомнил о переправе Сайгё через реку Тэнрю… — согласно легенде, когда однажды Сайгё подошел к переправе через реку Тэнрю, паромщик, опасаясь, что лодка перевернется, ибо желающих переправиться через реку было слишком много, ударил его хлыстом и сбросил на берег, однако избитый до крови и выпачкавшийся в грязи Сайгё ничуть не рассердился, заявив, что так и должен выглядеть человек, вставший на путь служения Будде.

108

…давний случай с разгневанным отшельником — в дане 106 «Записок от скуки» («Цурэдзурэгуса») Кэнко-хоси (XIV в.) приводится случай с преподобным Секу из монастыря Коя. Однажды, направляясь в столицу, Секу встретился на узкой горной тропе с ехавшей на лошади женщиной. Слуги этой женщины сбросили лошадь Секу в канаву, и тот, разгневавшись, стал браниться, но потом устыдился и пожалел о словах, сорвавшихся с его уст. См. рус. пер.: Кэнко-Хоси. Записки от скуки / Пер. В. Н. Горегляда. М.: Наука, 1970. С. 93.

109

«День смены одежд» — обряд, который проводится в первый день четвертой луны по лунному календарю. В этот день снимают теплую зимнюю одежду и надевают легкую, летнюю. Одновременно меняется убранство дома.

110

«День Омовения Будды» — день рождения Будды, празднуется на восьмой день четвертого месяца по лунному календарю. В этот день изображение Будды-младенца принято окроплять сладким чаем.

111

Гандзин (кит. Цзяньчжэнь) — китайский монах (688–763), который приехал в Японию и сначала служил в монастыре Тодайдзи в Нара, а потом основал монастырь Тоседайдзи. Сохранились записки о его путешествии из Китая в Японию, во время которого он претерпел немало бед и в конце концов лишился зрения.

112

«Рога оленя…» — поздней весной у оленей начинают расти новые рога, у основания рог един, но потом он начинает ветвиться. Так же и Басё с друзьями — сначала их путь был един, потом они разошлись каждый по своей дороге.

113

«Луна, она здесь…» — в одном из вариантов текста это трехстишие предваряется следующим вступлением: «В середине месяца Зайца любуемся заливом Сума. Горы позади сверкают молодой листвой, луна все еще в дымке, — пора поздней весны таит в себе особое очарование, однако истинная красота здешних мест раскрывается именно осенью, и наверное поэтому этот прекрасный пейзаж оставляет душу неудовлетворенной…»

114

Месяц Зайца (Удзуки) — четвертый месяц по лунному календарю.

115

«с трав морских капли соли стекают…» — В старину в Сума занимались выпариванием соли.

116

…сохранить память о некогда разыгравшихся здесь сражениях… — имеются в виду военные столкновения рода Тайра с родом Минамото в конце XII в. — битва при Ити-но тани и пр.

117

…тому деревенскому молодцу, которому… — намек на эпизод из «Повести о доме Тайра» (свиток 9), в котором говорится о том, как юноша по имени Васио Кумао вызвался сопровождать Есицунэ на пути через перевал Хиедори. Правда, на самом деле юноше было не шестнадцать, а восемнадцать лет. См. рус. пер. И. Л. Львовой.: Повесть о Тайра. М.: Худ. лит., 1982. С. 410–412.

118

«…но флейта звучит // В тени под деревьями…» — в храме Сумадэра хранится в качестве драгоценной реликвии знаменитая флейта Тайра Апумори, погибшего в шестнадцатилетнем возрасте от руки воина Кумагаэ из рода Минамото. См.: «Повесть о доме Тайра», гл. «Гибель Ацумори» (Повесть о Тайра / Пер. И. Л. Львовой. С. 429), а также пьесу театра Но «Ацумори» (рус. пер.: Екеку — классическая японская драма [Сб. поэтич. драм] / Пер. Т. Соколовой- Делюсиной. С. 106).

119

«В ловушке-горшке…» — имеется в виду специальный сосуд, которым ловили осьминогов. Сосуд этот опускали на дно, а после того, как осьминог забирался туда, поднимали.

120

«Вряд ли на свете существует место…» — цитата из «Повести о Гэндзи», гл. «Сума» [Повесть о Гэндзи… Т. 1. С. 234].

121

Не в подобном ли месте было сказано: «Земли У и Чу…» — Басё имеет в виду стихотворение Ду фу «Поднимаюсь на башню Юэян»: «Я давно слышал об озере Дунтинху, // И вот теперь поднимаюсь на башню Юэян. // Земли У и Чу простираются к востоку и к югу. // Небо и земля плывут сквозь день и ночь».

122

Мацукадзэ и Мурасамэ — согласно преданию, так звали дочерей рыбака, в которых был влюблен сосланный в Сума Аривара Юкихира. (Имеется в виду поэт Аривара Юкихира (818–893), который, попав в немилость, был сослан в Сума, где написал известное стихотворение: «Коль тебя обо мне // Кто-то спросит, ответь ему так: // У залива Сума // С трав морских капли соли стекают, // И текут безрадостно дни…»). История этой любви стала темой пьесы театра Но «Мацукадзэ».

123

Сосна с колоколом — легендарная сосна, которая находится на середине склона горы Тэккай. Согласно преданию, на эту сосну повесил свой военный колокол (гонг) Минамото Есицунэ, военачальник, нанесший в конце XII в. ряд сокрушительных поражений войску Тайра.

124

Дворец Ити-но тани — дворец малолетнего императора Антоку (1178–1185), погибшего во время битве при Дан-но ура, когда войска Тайра потерпели окончательное поражение.

125

…вот госпожа Нии-но амагими… — Басё вспоминает эпизоды трагической гибели рода Тайра. Нии-но амагими — жена Тайра Киемори, Неин — его дочь, мать малолетнего императора Антоку, иначе ее называли Кэнрэймон.

126

Луна и солнце — лишь гости… — ср. с прозаическим отрывком Ли Бо «В весеннюю ночь пируем в саду, где персики и слива цветут»: «Смотрите, небо и земля — они гостиница для всей тьмы тем живых! А свет и тьма — лишь гости, что пройдут по сотням лет-веков. И наша жизнь — наплыв, что сон! А радостью живем, ну много ль мы?» (Цит. по: Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева. М.: Изд. АН СССР, 1958. С. 201.)

127

…прошлой осенью… — имеется в виду первый год эры Гэнроку, т. е. 1688 год.

128

…полуразвалившейся хижины в верховьях реки… — речь идет о Банановой хижине в Фукагава на берегу реки Сумида.

129

…увидеть… дымку над заставой Сиракава… — явная реминисценция из стихотворения японского поэта Ноин-хоси (988 — ?): «Когда я покинул столицу, // Дорожным товарищем моим // Была весенняя дымка. // Но ветер осени свищет теперь // Над заставою Сиракава» (пер. В. Марковой, цит. по: Японская поэзия. (Серия «Золотой фонд япон. лит-ры»). СПб.: Северо- Запад, 1999. С. 285).

130

…прижег себе моксой точку «санри» под коленом… — Прижигание моксой было одним из самых распространенных профилактических и лечебных средств. Точка «санри» — одна из главных точек, прижигание которых оказывает целебное воздействие на весь организм. К тому же название «санри» вызывает ассоциацию с «санри» — «три ри», т. е. имеет отношение к странствиям.

131

Сампу — Сугияма Сампу (1647–1732), поэт, друг Басё, его хижина, которая называлась Сайтоан (Хижина Сбора Чая), тоже находилась в Фукагава, неподалеку от Банановой хижины.

132

…набросал на листке бумаги восемь «лицевых строф»… — строфы, входящие в цикл «нанизанных строф» — рэнга, писались на сложенных особым образом листках бумаги. Цикл, состоящий из 100 строф, писался на четырех сложенных листках. На лицевой стороне первою листа обычно писались восемь первых строф, их называли «лицевыми».

133

…последний седьмой день третьей луны… — имеется в виду 27-й день третьей луны по лунному календарю.

134

Уэно и Янака — имеются в виду районы Уэно и Янака в Эдо, славящиеся красотой цветущих вишен.

135

…предстоящем пути в три тысячи ри… — Три тысячи ри — метафора дальнего странствия, частый образ в китайской классической поэзии.

136

«Расстаемся с весной…» — возможно, это трехстишие навеяно образами из стихотворения китайского поэта Тао Юаньмина (365–427) «Возвратился к садам и полям»: «Даже птица в неволе затоскует по старому лесу, // Даже рыба в запруде не забудет родного ручья» (пер. Л. 3. Эйдлина, цит. по: Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. (Сер. БВЛ). М.: Худ. лит., 1977. С. 215).

137

Сора (Иванами Сеэмон, называл себя также Каваи Согоро, 1649–1710) — поэт, друг и ученик Басё. В молодости служил дому Мацудайра, потом бросил службу и приехал в Эдо, где стал изучать поэзию вака, одновременно сблизился с Басё, тем более, что жил неподалеку от Банановой хижины в Фукагава.

138

…выполняя данный ею обет… — в своде японских мифов «Кодзики» есть легенда о том, как Ко-но-хана-но-сакуя-бимэ, став супругой бога Ниниги, после первой же ночи понесла, за что навлекла на себя подозрения божественного супруга. Тогда она дала обет, что если родится дитя небесных богов, то роды пройдут благополучно, в противном же случае этого не произойдет, после чего скрылась в покоях без дверей, глиной их изнутри замазала, а когда пришло время родить, подожгла покои и в огне родила трех богов — Ходэри-но микото, Хосусэри-но микото и Хоори-но микото.

139

…запрещено есть рыбу под названием коносиро — Коносиро — небольшая морская рыба. Когда ее жарят, возникает запах горелого человеческого мяса, что вызывает ассоциацию с историей о Ко-но-хана-но-сакуя-бимэ, поэтому в этом районе есть эту рыбу запрещено.

140

Воистину, он принадлежит к тем, близким к человеколюбию… — цитата из одного из основных конфуцианских трактатов «Лунь юй» («Беседы и высказывания», V–VI вв. до н. э., гл. «Цзы Лу»: «Учитель сказал: «Если человек тверд, настойчив, прост, скуп на слова, он близок к человеколюбию». (См. рус. пер.: Древнекитайская философия: Собрание текстов в 2 т. М.: Мысль, 1972. Т. 1. С. 164.)

141

…поднимаемся на священную гору — т. е. в монастырь Тосегу, расположенный на горе Никкодзан.

142

…когда великий учитель Кукай основал здесь монастырь… — Кукай (или Кобо-дайси, 774–835), ученый и поэт, основатель буддийской секты Синогон. На самом деле храм был основан преподобным Седо в годы Энряку (782–806).

143

«Обривши главу…» — в стихотворении Сора обыгрывается название горы и тема пострига. «Смена одежд», означая облачение в монашеское платье, одновременно ассоциируется с праздником «смены одежд» (см. примеч. 104).

144

«…так начинаю…» — имеется в виду летний пост «гэ», во время которого, начиная с 16 дня четвертого месяца, в течение 90 дней монахи, затворившись в своих кельях, постятся, переписывают и читают сутры. Скорчившись в пещерке за водопадом, Басё ощутил себя приступившим к такому летнему посту.

145

…место, где когда-то гоняли… — имеется в виду место, где наездники учились ловить лисиц-оборотней (см. примеч. 141). Выпуская собаку, которая должна была изображать лису-оборотня, они гнали ее и стреляли в нее из лука.

146

…к древнему погребению Тамамо-но маэ — существует легенда о том, как золотошерстая девятихвостая лиса-оборотень, превратившись в красавицу по имени Тамамо-но маэ, пленила императора Коноэ (1139–1155, на престоле был с 1141 по 1145 г.), но разоблаченная и преследуемая Абэ Ясунари, вынуждена была спасаться бегством и в конце концов была убита в Насу, после чего ее дух превратился в камень. В месте Куробанэ, неподалеку от святилища Синохара, есть древнее погребение, которое называется Лисий курган.

147

Хатиман — бог войны и справедливости, одно из самых почитаемых божеств синтоистского культа.

148

…именно к этому божеству… — Басё имеет в виду эпизод из «Повести о доме Тайра» (см.: Повесть о Тайра / Пер. И.Л. Львовой. М.: Худ. лит., 1982. С. 511). Когда меткий стрелок Мунэтака Еити стрелял в веер с золотым кругом солнца, который держала в руке красавица, сидящая в лодке Тайра, он молился всем местным богам и в первую очередь богу Хатиману.

149

Эн-но гедзя — патриарх буддийской секты аскетов («сюгэндо»), жил в эпоху Нара.

150

«Чудотворным гэта поклонившись…» — в храме Комедзи находится большая скульптура, изображающая Эн-но гедзя (см. примеч. 144), обутого в большие монашеские гэта. Паломники, проходящие мимо, непременно заходили в этот храм, считалось, что увидевшему эти гэта будет сопутствовать удача в пути.

151

Когда знаменитые десять видов… — в записках Сора перечислены «десять видов» Унгандзи: Башня на морском берегу, Пагода в бамбуковом лесу, Лес Десяти слив, Пещера Драконьей тучи, Вершина Драгоценного камня, Вершина-Плошка, Камень, Разрезающий воду, Тысячелетний утес, Обитель Летящих облаков, Утес Прозрачно-Чистый.

152

Наставник Мяо — знаменитый чаньский монах Юань Мяо, живший в Китае в период южно-сунской династии (XII–XIII вв.). Удалившись на гору Тяньмушань, он поселился там в каменной пещере, которую назвал Застава Смерти, где прожил, никуда не выходя, 15 лет.

153

Фаюнь — китайский монах, который жил в Китае в VI в. и основал храм Фаюнсы. Последние годы жизни он провел в маленькой хижине, которую построил на вершине утеса.

154

«Дятел, и тот…» — иначе дятел называется «тэрацуцуки» — «стучащий по храму».

155

Смертоносный Камень (Сэссесэки) — камень, на котором, согласно легенде, была убита девятихвостая лисица с золотой шерстью, та самая, которая превратилась в красавицу Тамамо-но маэ (см. примеч. 141).

156

Ива у ручья… — Басё имеет в виду иву, воспетую Сайге: «У дороги ручей // Струится светлый и чистый. // «Под ивой в тени // Присяду на миг» — подумал. // Но долго не мог уйти».

157

…искали возможности отправить письмецо в столицу… — ср. со стихотворением Тайра Канэмори из антологии «Сюисю» (начало XI в.) — «Где посланца найти, как отправить в столицу о том письмецо, что наконец миновал я заставу Сиракава».

158

…одна из знаменитых трех застав… — имеются в виду: застава Сиракава в Иваки, застава Накосо в Хитати и застава Нэдзу в Дэва.

159

Ветер осени свищет… — Басё цитирует известное стихотворение Ноина (см. примеч. 124).

160

…вспоминаются алые листья кленов… — цитируется стихотворение Минамото Еримаса: «Столицу оставил в дымке зеленой листвы, // Но вот уж на землю // Падают алые листья у заставы Сиракава».

161

Рядом с сверкающими белизной цветами унохана… — ср. со стих. Фудзивара Суэмити: «Нет никого, кто взглянул бы на них. // У ограды // Расцвели цветы унохана. // Застава Сиракава».

162

…и снежный пейзаж был пленительнее — возможно, Басё имеет в виду стихотворение Оэ Садасигэ из антологии «Секугосюивакасю» (XIII в.): «Покинул столицу, // И один за другим потянулись // Осенние дни. // Вот уже снег побелил // Заставу Сиракава».

163

…случай, происшедший некогда с одним человеком… — в поэтическом трактате Фудзивара Киесукэ (1104–1177) «Фукуро-дзоси» приводится такой эпизод: «Говорят, что однажды человек по имени Такэда Куниюки направлялся в Митиноку, и в день, когда ему предстояло перейти через заставу Сиракава, он особенно принарядился. Когда кто-то спросил его о причинах, он ответил: «Когда-то преподобный Ноин сложил здесь песню о ветре осеннем, который свищет над заставой Сиракава (см. примеч. 124), так могу ли я оставаться в обычном платье?» Разве это не замечательно?»

164

…на дороге ничто не отражалось… — место, которое называлось Кагэнума (Болото Отражений), на самом деле не было болотом, оно, если верить описаниям, славилось миражами: всаднику, глядящему перед собой на дорогу, виделись перекатывающиеся волны, в которых отражались летящие птицы, когда же он опускал взгляд вниз, ему казалось, что вода разлетается брызгами из-под копыт его лошади.

165

Токю — Сагара Идзаэмон (1638–1715), смотритель станции Сукагава, друг Басё.

166

…в конце концов образовалось целых три свитка — т. е. было сочинено три цикла, каждый из которых состоял из тридцати шести строф (так называемый цикл «касэн», см. примеч. 75).

167

…так же было в тех далеких горах… — Басё вспоминает стихотворение Сайгё: «В горной глуши // Вниз по скалам вода стекает. // Запрудить бы ее, // Пока собираем каштаны «тоти», // На землю падающие один за другим».

168

Ханакацуми (буквально: «цветущий кацуми») — название травянистого растения, какого именно, точно не установлено, называются разные варианты. Существует предание о том, что однажды Фудзивара Санэката (см. примеч. 171) назначенный наместником в провинцию Ивасиро, распорядился, чтобы по случаю праздника Пятой луны жители провинции украсили, как это принято было в столице, крыши своих домов ирисами (см. примеч. 178), поскольку же ирисы в этих местах не росли, их заменили растущей в болотах Асака травой ханакацуми. Обычай украшать в дни пятой луны крыши травой ханакацуми существовал достаточно долго, во всяком случае Басё о нем слышал, но, очевидно, к концу XVII в. ирисы научились выращивать и в провинции Ивасиро, поэтому никто не знал, что такое ханакацуми.

169

Куродзука — согласно преданию, в пещере Куродзука жила старуха-людоедка, пожиравшая путников.

170

…камень Со Смятенным Узором… — камень, который использовался для нанесения на ткань особого узора, на нем раскладывали разные цветы и травы, поверх которых клали ткань, а затем прижимали ее сверху другим камнем, в результате чего на ткани оставался сложный узор. Ткань, окрашенная таким образом, так и называлась «ткань Синобу». Поскольку слово «синобу» означает еще и «томиться от любви», «приходить в смятение», а также «терпеть», название этой ткани с давних времен широко использовалось в любовной лирике. См., к примеру, «Исэмоногатари» (рус. пер.: Исэ-моногатари / Пер. Н. И. Конрада. М.: Наука, 1979. С. 41).

171

Правитель Сато — имеется в виду правитель уезда Синобу, Сато Мотохару, он был вассалом Фудзивара Хидэхира (? — 1187), военачальника конца эпохи Хэйан. В 1189 году, когда Минамото Еритомо напал на сына Хидэхира, Фудвивара Ясухира, Сато Мотохару, защищая его, погиб в бою. Отец прославленных воинов Сато Цугунобу и Сато Таданобу. Оба его сына были верными воинами Минамото Есицунэ (1159–1189) и погибли, отдав жизни за своего господина.

172

…таблички с именами двух невесток — имеются в виду жены сыновей правителя Сато, Цугунобу (1158–1185) и Таданобу (1161–1186), доблестно сражавшихся в войске Минамото Есицунэ и погибших на поле битвы. После того как мужья их погибли, женщины облачились в доспехи и, изображая триумфальное возвращение мужей с поля боя, предстали перед убитой горем свекровью, пытаясь таким образом утешить ее. (По другой версии, они предстали перед находившимся на смертном ложе Мотохару). Существует еще одна легенда, согласно которой, когда войско Минамото Еритомо начало наступление на войско Фудзивара Ясухира, невестки Сато Мотохару снова облачились в доспехи и вместе со своим свекром защищали Камакуру.

173

Камень Льющихся слез — был установлен в Китае, на горе Сяншань в память о высокодобродетельном сановнике города Сянъяна Ян Ху (221–278). Поскольку все, кто смотрел на этот камень, проливали слезы, то поэт Ду Юй (222–284) назвал этот камень Камнем Льющихся слез.

174

Бэнкэй — легендарный герой и силач, слуга Минамото Есицунэ.

175

…начался приступ давно мучившей меня хронической болезни… — считается, что Басё страдал от камней в печени.

176

То-но тюдзе Санэката — имеется в виду Фудзивара Санэката (? — 998), придворный поэт императора Итидзе. Поссорившись с известным поэтом и каллиграфом Фудзивара Юкинари (972-1027), впал в немилость, после чего был назначен правителем северных провинций Митиноку. Когда он ехал к месту назначения, то, проезжая мимо святилища бога — покровителя путников в Касадзима, не слез с коня, чем навлек на себя гнев божества: упав с лошади, он тут же скончался.

177

…знаменитые «сухие стебли травы» — намек на стихотворение Сайгё, написанное им, когда он посетил могилу Санэкаты: «Нетленное имя! // Вот и все, что ты на земле // Сберег и оставил. // Сухие стебли травы — // Единственный памятный дар» (пер. В. Н. Марковой, цит. по: Японская поэзия. С. 319).

178

Сосна Такэкума — воспетая в японской поэзии сосна, с раздвоенным стволом. Ср. например стихотворение Татибана Суэмити из антологии «Госэнсю» (951): «Как там в Такэкума две сосны?» — вдруг спросит меня // Житель столичный, // А я ему так отвечу: «Я их видел, но их уже три». (Стихотворение построено на игре слов: «мики» значит «три ствола» и «видел». Скорее всего, первоначально имелись в виду просто две рядом растущие сосны.)

179

…сразу вспоминается монах Ноин — у Ноина есть такое стихотворение: «Снова приехал в Митиноку и, не увидев сосны Такэкума, сложил: Сосна Такэкума, // От нее и следа не осталось. // Неужели прошел // Целый век с того дня, когда // Я был здесь в последний раз?»

180

…человек, который был назначен правителем в страну Митиноку, приказал срубить эту сосну и сделать из нее сваи для моста через реку Наторигава — в давние времена правителем в Митиноку был назначен Фудзивара Мотоеси, он-то и посадил возле своего дома знаменитую сосну, но много лет спустя правителем Митиноку был назначен Фудзивара Такаеси, который срубил эту сосну и сделал из нее мост.

181

Кехаку — Кусакабэ Кехаку (? — 1696), ученик Басё.

182

«Еще глядя на вишни…» — см. примеч. 173. «Три ствола» из стихотворения Татибана Суэмити в трехстишии Басё превращаются в «третью луну».

183

…как раз устилают крыши листьями ириса — был канун праздника «танго-но сэкку» (5-й день 5-го месяца), во время которого было принято устилать крышу листьями ириса и вешать на стреху корни ириса.

184

«Челядинец, постой…» — Басё цитирует стихотворение неизвестного автора из антологии «Кокинсю» (№ 1091): «Челядинец, постой! // Скажи своему господину, // Чтобы шляпу надел — // Словно дождь, на лугу Мияги // Поутру роса выпадает…» [Кокинвакасю, пер. А. Долина. Т. 3. С. 82].

185

… святилище Небесного Бога… — имеется в виду святилище Сугавара Митидзанэ (845–903), поэта, который после смерти был обожествлен, получив титул Небесного бога (Тэндзин), покровителя поэзии и каллиграфии.

186

«Ирисы. // Ими привяжем к ногам…» — ирисы символизировали благополучие и здоровье. Синий цвет — цвет ириса. Даря странникам на прощание сандалии с синими шнурками, художник как бы желает им долгого и благополучного пути.

187

Северная узкая тропа (Оку-но хосомити) — дорога, которая находится в северо-восточной части Сэндая и ведет к Исикава. Название ее и дало имя путевым запискам Басё.

188

… десятиволоконная осока… (тофу-но сугэ) — особая осока, из которой плели так называемую десятиволоконную рогожу (тофу-но сугэкамо).

189

…в первом году эры Дзинки… — время правления императора Сему (701–756), 724 г. по западному летоисчислению.

190

В шестом году эры Тэмпе-Ходзи… — время правления императора Дзюннин (733–765), 762 г. по западному летоисчислению.

191

«Изголовья песен» (ута-макура) — см. примеч. 187.

192

Суэно Мацуяма — так же, как и река Тамагава из Нода и Оки-но иси — географические названия, которые принадлежат к так называемым изголовьям песни (ута-макура). Наделенные поэтической традицией, определенным содержанием, они вводятся в поэтический текст в расчете на определенную эмоциональную реакцию читателя. Гора Суэ-но Мацуяма (буквально; «Гора на вершине») вызывает ассоциацию с любовной клятвой. См., например, стихотворение Неизвестного автора из «Кокинсю» (№ 1093): «Коль, оставив тебя, // Я все клятвы забуду беспечно, // Пусть морская волна, // Набежав, сосну захлестнет на вершине // Суэ-но Мацу».

193

Масседзан — название монастыря пишется теми же иероглифами, что и Суэ-но Мацуяма, только читается иначе.

194

«станем птиц неразлучной четою…» — цитата из поэмы «Вечная печаль» Бо Цзюйи: «В день седьмой это было, в седьмую луну, мы в чертог Долголетья пришли. // Мы в глубокую полночь стояли вдвоем, и никто не слыхал наших слов: // Так быть вместе навеки, чтоб нам в небесах птиц четой неразлучной летать. // Так быть вместе навеки, чтоб нам на земле раздвоенной веткой расти» (пер. А. 3. Эйдлина, цит. по: Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. (Сер. БВЛ). М.: Худ. лит., 1977. С. 312).

195

Бухта Сиогама-но ура — тоже «изголовье песни» (утамакура), обычно привносящее в стихотворение ощущение бренности бытия.

196

…«с печалью гляжу, как спускают на воду лодку…» — цитата из «Кокинсю» (№ 1088): «Всюду дивной красой // Чарует наш край Митиноку — // Хоть с печалью гляжу, // Как спускают на воду лодку // В Сиогама, в бухте прозрачной» [Кокинвакасю, пер. А. Долина. Т. 3. С. 81].

197

Дзерури — нечто вроде баллады, которая исполнялась обычно нараспев под аккомпанемент лютни (или просто такт отбивался веером).

198

Это было не Хэйкэ… — т. е. баллады, которые исполнял монах, не принадлежали к популярному в то время циклу баллад, в основе которых были различные эпизоды из «Повести о доме Тайра» («Хэйкэ-моногатари»).

199

«Ковакамаи» (танцы Ковака) — один из жанров средневекового песенно-танцевального искусства, основанный в конце эпохи Муромати Момои Таданори, детское имя которого было Ковака-мару. Как правило, это сопровождающийся пением героический танец, в центре которого — какой-нибудь эпизод из военных эпопей.

200

Дзин — мера длины, применяющаяся главным образом для измерения ввысь и вглубь. В настоящее время 1 дзин составляет около 212 см, в старину — 121 или 125 см. Девять дзин — устойчивое выражение, обозначавшее что-либо очень высокое.

201

«Пыльное обиталище» — антоним «Чистой земли» (буддийского рая). Обычно так называют весь земной мир, но в данном случае речь идет о Японии.

202

Третий год Бундзи — 1187 г. по западному летоисчислению.

Идзуми Сабуро — иначе Фудзивара Тадахира, третий сын известного военачальника Фудзивара Хидэхира (? — 1187) (см. примеч. 166), который, выполняя последнюю волю отца, примкнул к Минамото Есицунэ и в 1189 г. был убит своим старшим братом Ясухира. По другой версии, выступил против войска брата и покончил с собой.

203

Фусан — см. примеч. 28.

204

Эти необозримые дали столь прекрасны… — скорее всего, Басё вспомнилось стихотворение китайского поэта Су Дунпо «Пил вино на берегу озера Сиху»: «Я пейзажи Сиху уподоблю прекрасной Си Ши: // Без помады, без пудры — // А как неподдельно нежны!» (пер. И. С. Голубева, цит. по: Китайская пейзажная лирика / Под ред. В. И. Семанова. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. С. 129).

205

Замкнув уста… — т. е. перестав сочинять стихи.

206

Содо — см. примеч. 52.

207

Хара Антэки — врач из Эдо, друг Басё, поэт, писавший в жанре вака.

208

Дакуси — Накагава Дакуси, ученик Басё.

209

…была обновлена черепица семи молелен… — речь идет о семи строениях, обычно имевшихся в монастырях, принадлежащих секте Дзэн: Саммон (Тривратие), Буцудэн (храм Будды), Хотто (Зала Закона), Содо (Монашеская Зала), Кури (Кухня), Екусицу (Комната для омовений) и Тосу (Восточный кабинет). Басё имеет в виду весь монастырь.

210

…а где же та давняя келья старца Кэмбуцу? — Кэмбуцу — монах конца эпохи Хэйан, который жил отшельником в Осима. Предание говорит о том, что он был другом Сайгё и тот навещал его.

211

…о которой когда-то сказано было… — имеется в виду пятистишие Отомо Якамоти из «Манъесю» (№ 4097): «О, для того, чтоб процветал в веках // Правитель наш — дитя богов небесных, // В восточной стороне, // В горах Митиноку, // Цветок из золота расцвел чудесный» [пер. А. Глускиной. Т. 3. С. 182].

212

Великолепие трех поколений… — речь идет о трех поколениях северной ветви рода Фудзивара: основоположником ее был Фудзивара Киехира (1056–1128), вельможа родом из Муцу, сумевший захватить власть над шестью уездами провинций Муцу и Дэва. Фудзивара Мотохира (годы жизни неизвестны) — сын Киехира, правил десятью уездами северных провинций, имея главную резиденцию в Хираидзуми, и Фудзивара Хидэхира (? — 1187) — сын Мотохира (см. примеч. 166).

213

…миг, за который успеет свариться похлебка… — намек на китайскую легенду о студенте Ay, который шел в город Ханьдань, мечтая о блестящей карьере, но по дороге заснул у костра, и за то время, пока в котелке варилась похлебка, увидел (или скорее даже прожил) во сне всю свою дальнейшую жизнь.

214

Гора Золотого петуха — искусственная гора, насыпанная по распоряжению Фудзивара Хидэхира (см. примеч. 166). Ей была придана форма горы Фудзи, а на вершине был установлено изображение петуха. Гора была предназначена для обороны.

215

Такадати — резиденция Минамото Еси- цунэ. Здесь он подвергся нападению войска Фудзивара Ясухира и провел свои последние дни.

216

Замок Идзуми — резиденция Идзуми Сабуро (см. примеч. 197, 195).

217

Ясухира — второй сын Фудзивара Хидэхира (см. примеч. 166). В 1189 г. по приказу Минамото Еритомо убил Минамото Есицунэ и своего брата Тадахиру, позже был сам убит Еритомо.

218

«Страна распадается с каждым днем…» — цитата из стихотворения Ду Фу «Весенний пейзаж» (см. рус. пер.: Светлый источник: Средневековая поэзия Китая, Кореи, Монголии / Пер. А. Гитовича. М.: Правда, 1989. С. 79). «Присев на дорожную шляпу» — тоже аллюзия на стихотворение Ду Фу «Дворец драгоценных цветов»: «Исполненный грусти присел на пучок травы…» Басё меняет «пучок травы» на «дорожную шляпу».

219

Канэфуса — Macao Дзюро Канэфуса, опекун супруги Минамото Есицунэ, сопровождал Есицунэ, когда тот, спасаясь от преследователей, вместе с семьей уходил на север. После того как Есицунэ покончил с собой, выполняя волю покойного, убил его жену и детей, после чего поджег дом, где они находились, и сгорел вместе с ним (см.: Сказание о Есицунэ / Пер. А. Стругацкого. М.: Худ. лит., 1984. С. 206).

220

Два храма — два храмовых здания монастыря Тюсондзи: Зала Сутр — Кедо и Зала Света — Хикаридо.

221

В Зале Сутр сохранились статуи трех военачальников… — о каких военачальниках идет речь, неизвестно. На самом деле в этом здании находятся статуи бодхисаттвы Мондзю (санскр. Манджушри), царя Удэна (санскр. Удаяна) и отрока Дзэндзай. В «Дневнике Сора», кстати, говорится о том, что, когда они пришли в монастырь Тюсондзи, там не было сторожа, и никто не смог открыть здания двух храмов.

222

…усыпальницы трех поколений… — см.: примеч. 207.

223

…три образа будд — будды Амида, Каннон и Сэйси.

224

Семь сокровищ… — имеется в виду семь буддийских сокровищ (сиппоо): золото, серебро, лазурит, хрусталь, тридакна, коралл, агат. Иногда называют другие компоненты.

225

…когда б не окружили Залу… — в 1288 г., по распоряжению Камакурского сегуна, здание Залы Света было окружено внешними стенами и новой крышей, чтобы уберечь его от непогоды. Позже внешние стены восстанавливались еще несколько раз.

226

Намбу — общее название родов, которым принадлежали северные земли.

227

«Ползи же ко мне…» — стихотворение построено на стихотворении Неизвестного автора из антологии «Манъесю» (№ 2265): «Утренний туман поднялся легкой дымкой // У сторожек, где костры горят, // Вдалеке несется крик лягушек… // О, когда бы твой я голос слышал, // Разве жил бы я в такой тоске?» [Пер. А. Глускиной. Т. 2. С. 235.]

228

«Кисточку для бровей…» — Сафлор (яп. бэнибана) — ложный шафран, растение с пушистыми желтыми цветками, из которых делают масло. (Сэйфу как раз был торговцем маслом.) Эти цветы — достопримечательность северных провинций, и для Басё они внове. Пушистые венчики цветов у него, столичного жителя, невольно ассоциируются с пушистой щеточкой, которой принято стряхивать пудру с бровей. К тому же слово «бэни» означает еще и «румяна», т. е. опять же вызывает ассоциацию с косметическими принадлежностями.

229

Великий учитель Дзикаку — иначе известен как Эннин (794–864), монах, ученик основателя буддийской секты Тэндай Сайте (767–822). После возвращения в Японию из Китая стал одним из основных лиц в секте Тэндай.

230

…не зная, какую дорогу из двух предпочесть… — имеются в виду два направления в искусстве хайкай — старое и новое (основоположником которого был Басё).

231

Сэнниндо — святилище, в котором поклонялись душе верного вассала Минамото Есицунэ, Хитатибо. Теперь на этом месте находится синтоистский храм, который называется Тогава-дзиндзя.

232

Святилище Временного обличья — синтоистский храм, примыкающий к храму Минами-дани. В Японии большую популярность имело представление о том, что Будды и Бодхисаттвы, для того чтобы успешнее наставлять людей на Путь Учения, появились в Японии, временно приняв облик японских богов. Поэтому при буддийских храмах обычно есть синтоистские святилища и наоборот. В настоящее время на этом месте находится синтоистское святилище Дэва-дзиндзя.

233

«Установления годов Эти» — свод законов, составленный в начале X в. по приказу императора Дайго. Японские комментаторы указывают на то, что в этом своде святилище Усюсатояма не упоминается.

234

…стали читать все слово как Хагуро… — в названии Усюкурояма знак «у» («перья») может читаться еще и как «ха».

235

…луна созерцания Небесной опоры (Тэндайсикан) — имеется в виду один из основных принципов практики секты Тэндай («Небесная опора»), согласно которому человек может достичь просветления, лишь полностью отрешившись от всех заблуждений и сосредоточившись на созерцании истинных связей мира. Луна — обычный образ для обозначения душевного состояния просветленного. Три храма — Хагуродзан, Гассан и Юдоносан — принадлежат секте Тэндай.

236

…высоко поднят светильник Полноты-Мгновенности-Свободы… — имеются в виду принятые в секте Тэндай термины энмантонго (полное и мгновенное прозрение) и юдзумугэ (свобода и отсутствие преград и помех).

237

Уж не закаливали ли их… — Басё имеет в виду китайскую легенду о знаменитом оружейнике Ган Цзяне периода Чуньцю (770–476 до н. э.), который, получив приказ выковать драгоценный меч, вместе со своей женой Мое отправился на гору Ушань, где в течение трех лет они ковали мечи, закаливая их в воде Драконьего Ключа. В результате было сделано два меча, которые так и были названы — Гань Цзян и Мое.

238

Гань Цзян и Мое — см. примеч. 232.

239

Будто повеяло ароматом сливы, расцветшей в жаркий день — Басё имеет в виду стихотворение на китайском языке из дзэнского сборника XV в. «Дзэнринкусю»: «Банан в снегу — на картине Ван Вэя, // Бутоны сливы в жаркий день — в стихах Цзяньчжая». Ван Вэй (701–761) — китайский поэт и художник. Цзянь-чжай (1090–1139) — китайский поэт. Сопоставление парадоксальных явлений в этом стихотворении (банан и снег так же несовместимы, как цветущая слива и жаркий день) символизирует преодоление банального и обретение истинной свободы духа.

240

…исполненная удивительной прелести песня настоятеля Гёсона… — Гёсон (1057–1135) — один из верховных священнослужителей секты Тэндай в эпоху Хэйан. Поэт и музыкант. Басё имеет в виду его стихотворение из антологии «Кинъесю» (1127): «Неожиданно на горной вершине увидев цветы сакуры, сказал: «Вместе со мной, // Вздохни над этими лепестками, // Горная вишня. // Ведь никому, кроме цветов, // Не ведома печаль цветенья».

241

«Бреду, по монетам ступая…» — существовал обычай, согласно которому всякий, кто поднимался к монастырю Оюдоно, должен был пожертвовать ему все свои мелкие деньги, поэтому дорога к монастырю была усыпана монетами.

242

Ведь это здесь сложил он… — имеется в виду приписываемое Сайгё стихотворение: «В Кисаката, // Прямо в морских волнах // Вишни цветут. // Видишь — плывут по цветам // Сегодня рыбачьи челны».

243

Государыня Дзингу — супруга древнего японского императора Тюай, мать императора Одзина, известна своими походами на Корею.

244

Канмандзюдзи — существует предание, согласно которому у императрицы Дзингу, когда она, возвращаясь из похода на Корею, была заброшена на этот остров, были с собой «Четки, Вызывающие Отлив» («кандзю») и «Четки, Вызывающие Прилив» («мандзю»). В честь этих четок и был назван храм.

245

«Кисаката. // Фигурка Си Ши под дождем…» — трехстишие Басё основано на образе стихотворения Су Дунпо «Пил вино на берегу озера Сиху», в котором озеро Сиху сравнивается с прославленной китайской красавицей Си Ши (см. примеч. 199).

246

«Не удастся волне…» — трехстишие построено на стихотворении Киевара Мотосукэ из антологий «Госюисю» (1086) (№ 1086): «Мы друг другу клялись // Выжимая промокшие // От слез рукава: // «Не удастся волне захлестнуть // Вершину Суэмацу» (см. также примеч. 187). Скопы (яп. мисаго) — птицы, которые считаются верными супругами.

247

Седьмая луна — принято любоваться луной на седьмую ночь седьмого месяца (в этот день празднуется Праздник Встречи Звезд — Танабата, см. примеч. 499). Обычная для Басё манера подчеркивать красоту того, чем любоваться не положено.

248

Небесная река — Млечный Путь.

249

…где они, что «дитя рыбака»… — веселые женщины часто сравниваются с рыбачками, подобные примеры есть во многих поэтических антологиях. Вообще, размышляя о превратностях женской судьбы, поэты часто вспоминали рыбачек, коротающих век свой у волн. Ср. со стихотворением неизвестного автора из антологии «Ваканроэйсю» (XI в.): «Белые волны // Набегают на берег. // Здесь век свой // Мне влачить суждено. // Я дитя рыбака, и пристанища у меня постоянного нет».

250

…он записал это стихотворение — в дневнике Сора того же времени нет упоминания об этом эпизоде. Скорее всего он был выдуман Басё.

251

Глицинии Тако — ср., например, стихотворение Утинокура Навамаро из антологии «Манъесю» (№ 4200): «Возьмем цветы лиловых фудзи, // Что блеском озаряют даже дно // Залива Тако, // И, украсившись венками, // Покажем тем, кто видеть их не мог!» [Пер. А. Глускиной. Т. 3. С. 227.]

252

Курикара-га-тани — это место связано с одним из любимых героев Басё, военачальником Минамото Есинака (1154–1184), здесь была битва, в которой войско Есинака разбило армию Тайра.

253

Иссе — Косуги Иссе (1653–1688), ученик Басё, торговец чаем.

254

Санэмори — Сайто Санэмори (? — 1183), сначала был вассалом Минамото Еситомо, потом стал вассалом Тайра Мунэмори и в 1183 году возглавил войско, напавшее на войско Минамото Есинака, причем, чтобы его не узнали, перекрасил свои седые волосы. В этом бою Санэмори и погиб. Когда Есинака был ребенком, Санэмори опекал его, и в благодарность за это Есинака простил ему измену и оказал посмертные почести.

255

Хигути Дзиро — вассал Есинака, старинный друг Санэмори, он опознал голову Санэмори.

256

…после того как государь-инок Кадзан… — император Кадзан (968-1008) был довольно известным поэтом. Паломничество по Тридцати трем обителям — посещение 33 монастырей, посвященных бодхисаттве Каннон. Император Кадзан начал это паломничество с монастырей, расположенных в Нати (провинция Кии), и завершил в месте под названием Танигуми (провинция Мино). В память об этом паломничестве он и придумал название Ната, взяв первый слог от «Нати» и первый слог от «Танигуми».

257

Исияма — буквально: Каменная гора. Существуют споры по поводу того, какую именно гору имеет в виду Басё — ту гору Исияма, которая находится в Оми, или ту, которая находится в Ната. В некоторых описаниях говорится о том, что пейзаж горы Исияма в Ната напоминает пейзаж одноименной горы в Оми, только он еще более печален и камни еще более выбелены солнцем. Белый цвет — цвет зимы, холода, чистоты.

258

Ариакэ — скорее всего, переписчики, переписывая текст, ошиблись, на самом деле речь идет о знаменитых горячих источниках Арима в провинции Хего (к северу от современного Кобэ).

259

«Хризантем я не трону…» — хризантема, или роса с хризантем — символ долголетия. Басё, очень любивший горячие источники, желая похвалить источник в Яманака, хочет сказать, что он столь же чудодействен, сколь целительна роса с хризантем.

260

Тэйсицу — см. примеч. 98.

261

Тэйтоку — Мацунага Тэйтоку (1571–1653), поэт, занимавший ведущее место в литературной жизни Японии в первой половине XVII в. Центральная фигура в поэзии хайкай до Басё.

262

…плату за исправление строф — учителя рэнга взимали плату за исправление строф со всех желающих совершенствоваться в искусстве хайкай. Для многих поэтов в то время это было основным источником дохода.

263

«Сегодня сотру…» — странствующие монахи и поэты имели обыкновение, отправляясь в путь, писать на полях шляпы свое имя и откуда они родом. Если они путешествовали вдвоем, то каждый рядом со своим именем писал на шляпе имя своего попутчика. Оставшись один, Басё стер со шляпы имя Сора.

264

«Двор подметя…» — паломники, ночующие в дзэнских монастырях, перед тем как утром отправиться в путь, должны были подмести двор перед храмом.

265

Сайге — японские комментаторы указывают на то, что истинным автором этого стихотворения является монах Рэнне (1415–1499).

266

…все равно что отращивать ненужный палец — возможно, Басё основывался на следующем отрывке из «Чжуан-цзы» (гл. «Перепонки между пальцами»): «Перепонки между пальцами ног или шестой палец на руке даются человеку природой, но ничего не прибавляют к нашей природе… Выходит, перепонка между пальцами ног — бесполезный кусочек плоти, а шестой палец на руке — ненужный отросток» [Чжуан- цзы… С. 108].

267

Тюай — четырнадцатый японский император, супруг императрицы Дзингу (см. примеч. 238).

268

Так и повелось с тех пор… — речь идет об обряде «Приношение песка», который проводит каждый настоятель, приезжая в храм и приступая к своим обязанностям. Также песок и землю, необходимую для строительства или перестройки храма, поставляют прихожане.

269

Пурпуровые ракушки — ракушки красного цвета (официальное название — «тидори-масухогаи»), являющиеся достопримечательностью провинции Вакаса.

270

Сума — побережье в юго-западной части Японии, которое поэтической традицией издавна связано с прекрасными осенними видами. К тому же здесь жил когда-то в изгнании поэт Аривара Юкихира (см. примеч. 117), и это обстоятельство придает особенно печальный оттенок и без того печальному осеннему пейзажу. См. «Повесть о Гэндзи», гл. «Сума»: «Право, вряд ли на свете существовало место, где осень была бы столь же унылой».

271

…надеясь успеть поклониться святыням Исэ — синтоистское святилище Исэ раз в 21 год обязательно обновляется, и перед тем как начинать ремонтные работы, основные святыни торжественно переносят из основного здания во временное помещение. В данном случае имеется в виду церемония выноса святынь, которая проводилась в 1689 г., во внутреннем святилище — на десятый, а во внешнем — на тринадцатый день девятой луны.

272

«На две половинки…» — стихотворение построено на игре слов: «Футами» — одновременно и географическое название, и «две части».

273

Сорю — Касиваги Сорю (? — 1716), поэт и каллиграф, друг Басё.

274

Четвертый год Гэнроку — 1691 г., этот год по восточному календарю относится к стихии металла и называется годом Овцы. Месяц Зайца — 4-й месяц по лунному календарю.

275

Керай — Мукаи Керай (1651–1704), ученик и друг Басё, один из лучших поэтов его школы. «Ракусися» («Хижина опадающей хурмы») — домик Керая на западной окраине Киото, в местечке Сага.

276

Бонтё — Нодзава Бонтё (? — 1714), врач и поэт, один из талантливейших учеников Басё.

277

…собрание произведений господина Бо… — имеется в виду сборник стихов великого китайского поэта Бо Цзюйи (772–846).

278

… Императорскую антологию «От одного поэта по одному стихотворению»… — имеется в виду изданная в 1660 г. антология «Хонтёитининиссю», в которой были собраны стихи японских поэтов VII–IX вв. на китайском языке.

279

«Повесть о передаче мира» — произведения с таким названием не существует, скорее всего речь идет либо о «Повести о Расцвете» («Эйга-моногатари», конец XI в.), либо о «Великом Зерцале» («Оокагами», ок. XI–XII вв).

280

«Повесть о Гэндзи» («Гэндзи-моногатари») — самое знаменитое произведение классической японской прозы, написанное в начале XI в. придворной дамой Мурасаки Сикибу.

281

«Дневник из Тоса» («Тоса-никки») — первое произведение японской дневниковой литературы, написано в X в. известным поэтом Ки-но Цураюки (см. примеч. 65).

282

Собрание «Сосновая хвоя» («Сеесю») — антология, содержащая известные пятистишия, воспевающие самые прекрасные виды Японии. Составлена в 1187 г.

283

…в середине часа Лошади… — т. е. около часа дня.

284

Бодхисаттва Кокудзо (санскр. Акасагарбха) — бодхисаттва мудрости и великой добродетели. Изображается сидящим на лотосе с венцом «пяти премудростей» на голове, с жемчужиной, исполняющей желания, в левой руке, с мечом знания в правой. Этот бодхисаттва является главным объектом поклонения в храме Хориндзи, который находится восточнее горы Арасияма.

285

Кого — любимая наложница императора Такакуры (1161–1181). Спасаясь от ненависти Тайра Киемори, бежала в Сага, там стала монахиней. (См. «Повесть о доме Тайра», свиток 6.)

286

Накакуни — имеется в виду придворный императора Такакуры Минамото Накакуни, который по приказу императора однажды осенью в день полнолуния приехал в Сага, чтобы навестить Кого.

287

…когда зеленели цвы в деревне Чжаоцзюнь… — ср. со стихотворением Бо Цзюйи: «Цветы у гробницы алые, словно румяна. // Ивы в деревне Чжаоцзюнь зелены, гнутся словно брови». Чжаоцзюнь — деревня, откуда была родом знаменитая китайская красавица Ван Чжаоцзюнь.

…усыпальница феи с горы Ушань… — существует китайская легенда, согласно которой князь Сян-ван (III в. до н. э), гуляя однажды по склонам горы Ушань, встретил фею-небожительницу и полюбил ее. Позже князь Хуай-ван построил на горе храм-усыпальницу в память об этом событии.

288

Монахиня Уко — жена Бонтё.

289

…праздник в северном Сага — речь идет о ежегодном празднике храма Отаги, находившемся на вершине горы Отаги. Этот праздник справлялся в день Свиньи, который был обычно во второй половине четвертой луны. В 4-м году Гэнроку (1691) день Свиньи приходился на 20-й день 4-го месяца.

290

«Друг друга тузят…» — в собрании «Плащ обезьяны» автором этого стихотворения назван Юто.

291

Дзе — здесь мера площади — примерно полтора квадратных метра.

292

…собрались люди из четырех провинций — Басё был родом из провинции Ига, Керай — из Хидзэн, Дзесо — из Овари, а Бонтё — из Kaгa.

293

«…и сновидений четыре вида» — в книге «Чжуцзиняоцзи» («Выдержки из буддийских канонов», эпоха Тан (VII–X вв.) говорится: «Снов имеется четыре вида: 1. Сны, в которых четыре великих (земля, вода, огонь и ветер) пребывают вне гармонии. 2. Сны вещие. 3. Сны о небожителях. 4. Сны, вызванные мыслями» (см. также примеч. 308). Есть еще поговорка: «соберутся десять человек — словно жители десяти провинций».

294

«Тишина и покой. // И когда б не они…» — Басё имеет в виду стихотворение Сайгё: «Примирился я с тем, // Что никто ко мне не приходит. // В хижине горной // Тишина и покой, и когда б не они, // Тяжко было бы жить».

295

Отшельник Тесе — Киносита Тесеси (1569–1649), известный поэт начала периода Эдо. Потеряв свое имение, принял постриг и поселился на горе Хигасияма возле Киото.

296

Отокуни — Каваи Отокуни, человек родом из Оцу. С 1687 г. был одним из самых активных учеников Басё в Оцу.

297

Кекусуй — Сутанума Кекусуй, один из учеников Басё.

298

Соха — дзэнский монах, живший неподалеку от Банановой хижины. Сопровождал Басё в Касима.

299

…длиной примерно в два лука… — длина одного лука считается 7 сяку 5 сунов, соответственно длина двух луков 1 дзе и 5 сяку, т. е. четыре с лишним метра.

300

Рансэцу — Хоттори Рансэцу (1654–1707), ученик Басё, одна из самых значительных фигур в его школе.

301

«Вараби. // Выбираю из сора бережно…» — Вараби и дзэммай — разные виды папоротника, время сбора вараби — второй месяц, время сбора дзэммай — третий месяц.

302

«Меняют прислугу…» — Речь идет о «дне замены прислуги» (дэгавари), в этот день в купеческих домах было принято увольнять одних слуг и нанимать других. Это обычно происходило на второй день второго месяца и на второй день восьмого месяца, (в более поздние времена менять слуг стали на пятый день третьего и десятого месяца).

303

Себо — Исота Себо, поэт школы Басё из Дзэдзэ.

304

Сехаку — Эса Сехаку (1650–1722), поэт и врач из Оцу, уже в зрелом возрасте присоединился к школе Басё, но позже отдалился от нее, не согласившись с выдвинутым Басё в последние годы жизни принципом кару ми («легкость»).

305

Сэнна (1651–1723) — поэт хайкай, одиннадцатый настоятель храма Хомпукудзи. Одно время он примыкал к школе Басё, но потом отошел от нее.

306

Фумикуни — Накамура Фумикуни, поэт из Киото, в 1693 г. переехал в Эдо, где примкнул к школе Басё.

307

Дзесо — Найто Дзесо (1662–1704), чиновник родом из Овари, в 1688 году ушел со службы и переехал в столицу. В 1689 году примкнул к школе Басё и вскоре стал одним из самых известных мастеров хайкай.

308

Хуан Шаньгу — см. примеч. 68. Чэнь Уцзи (Чэнь Шидао, 1053–1102) и Цинь Шаою (Цинь Гуань, 1049–1100) — китайские поэты.

309

Бу — мера длины, 3,03 мм.

310

Стража Обезьяны — время с 4 до 5 часов вечера.

311

Моммэ — мера веса, 3,75 г.

312

Тококу — см. примеч. 50.

313

Сны возникают, когда душа… — Басё цитирует Ле-цзы: «…Что же такое шесть подтверждений? Первое — обычный сон, второе — тревожный сон, третье — сон, вызванный мыслями, четвертое — сон, вызванный памятью, пятое — радостный сон, шестое — страшный сон. Эти шесть выявляются, когда дух входит в соприкосновение с чем-либо» [Чжуан-цзы… С. 318].

314

Ин и е (кит. инь и ян) — согласно китайской натурфилософии, два основных начала, из сочетаний которых состоит все сущее. Ин (кит. инь) — пассивное женское начало, е (кит. ян) — активное, мужское начало.

315

«Записки во сне» — скорее всего имеются в виду «Записи в постели» («Чжэньчжунцзи»), произведение китайского писателя Шэнь Цзицзи (ок. 750–800).

316

«Государство Хуайаньго» — в «Биографии правителя области Нанькэ» («Нанькэ тайшоучжуань») китайского автора Ли Гундзо (770–850) есть новелла, главный герой которой, некто Чунь Ганьфэнь заснул под большой софорой и во сне увидел, как царь государства Хуайаньго (буквально: «Государство Покоя под Софорой») назначил его правителем области Нанькэ.

317

«Сон Чжуан-цзы о бабочке» — Чжуан-цзы однажды приснилось, что он превратился в бабочку, и, проснувшись, он не мог понять: то ли он бабочка, которой снится, что она превратилась в Чжуан-цзы, то ли он Чжуан-цзы, которому приснилось, что он превратился в бабочку [Чжуан-цзы… С. 73],

318

Мои сны — это не сны великого Конфуция — возможно, Басё имеет в виду следующий отрывок из «Лунь юй» (гл. 7 «Шу Эр»): «Учитель сказал: «О, как я ослабел, я уже давно не вижу во сне Чжоу-гуна». (См. рус. пер.: Древнекитайская философия: Т. 1. С. 153). Чжоу-Гун (умер в 1105 г. до н. э.) — государственный деятель начала правления династии Чжоу, пользовался большим авторитетом, как человек высокодобродетельный.

319

Сон, «вызванный мыслями…» — см. примеч. 308.

320

…неотлучно, как тень, следовал за мной… — см.: «Записки из дорожного сундучка».

321

…посвященные Высокому замку — Такадати… — см. примеч. 210.

322

Рию — Кавано Митиката (1652–1705), монах и поэт школы Басё.

323

С гостинцами зять — согласно существующему обычаю в первый же праздничный день после свадьбы молодой муж должен явиться в дом родных жены с гостинцами — рисовыми колобками тимаки.

324

…переезжаю в окрестности Фукагава… — см. примеч. 5.

325

«Чанъань всегда был…» — Басё цитирует стихотворение великого китайского поэта Бо Цзюйи «Провожаю Чжан Шаньнина…».

326

…вдали виднеется снежная вершина… — образы, навеянные следующим стихотворением Ду Фу: «В окне — тысячелетний снег на западной вершине. // В ворота заходят корабли из далеких восточных стран».

327

Провожая глазами белопенный след… — образ из стихотворения Сами Мансэй (VII в.): «Зыбкий наш мир // С чем могу я сравнить? // В рассветную даль // Челн уплывает, за ним // Белопенный тянется след».

328

…как в сухом тростнике шумит ветер… — ср. со стихотворением Сайгё: «Не сон ли она — // Та весна давняя в Нанива, // В провинции Цу? // Шелестит ветер уныло // В сухом тростнике».

329

«Полые каштаны» — «Минасигури», антология, составленная Кикаку в 1683 году. В нее вошли строфы Басё, Кикаку, Рансэцу, Сампу, Содо. Антология сыграла большую роль в разработке новых методов поэзии хайкай.

330

Ли и Ду — китайские поэты Ли Бо и Ду Фу, наиболее чтимые поэтами круга Басё.

331

Ханьшань — монашеское имя известного китайского поэта начала танской эпохи (VII–X вв.), который оказал большое влияние на Басё.

332

Си Ши — прославленная китайская красавица (см. примеч. 199). Здесь используется весьма распространенный в поэзии хайкай прием снижения классических образов — воспетая в китайской поэзии древняя красавица Си Ши приравнивается к известной во времена Басё эдосской гетере Комурасаки. У Кикаку есть такая строфа: «В сторону шутки! // На золотой монете черты // Комурасаки». Строфа Кикаку основана на стихотворении китайского поэта Чжэн Се: «Великим подвигом если считать // Сокрушение царства У, // Золотые монеты украсить надо // Прелестным лицом Си Ши».

333

…обвитые плющом вешалки для платья в спальне обитательницы покоев Шаньян… — в стихотворении Бо Цзюйи «Седовласая обитательница покоев Шаньян» говорится о печальной судьбе красавицы, покинутой императором Сюаньцзуном (713–755) ради прекрасной Ян Гуйфэй. Она была отправлена в Шэньянский дворец, где в одиночестве дожила до глубокой старости. В собрании «Полые каштаны» есть такая строфа Кикаку — «В росе рукава. // И плющ обвился вокруг // Вешалок для платья».

334

Бо Лэтянь — иное имя (более популярное в Японии) китайского поэта Бо Цзюйи.

335

…они шлифуются на драгоценных треножниках… — возможно, Басё имеет в виду три драгоценные треножника, по преданию, сделанные императором Хуан-ди, мифическим первопредком китайцев. Ср. в «Исторических записках» Сыма Цяня: «Хуан-ди — Желтый император сделал три драгоценных треножника, символизировавших Небо, Землю и Человека». Цит по: Сыма Цянь. Исторические записки / Пер. Р. В. Вяткина. М.: Наука, 1975. Т. 2. С. 265.

336

Драконий ключ — см. примеч. 232.

337

…в сады Юаньмина… — Басё имеет в виду стихотворение великого китайского поэта Тао Юаньмина (365–427) «Возвратился к садами полям» (см.: Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. (Сер. БВЛ). М.: Худ. лит., 1977. С. 216).

338

…сопутствует отшельнику с горы Цзишань — на гору Цзишань удалился Сюй Ю (см. примеч. 30).

339

«Путешествие в Исэ» — сочинение Мукаи Керая (1651–1704), опубликованное после того, как вместе с сестрой Тинэ он совершил паломничество в Исэ.

340

Кикаку — см. примеч. 48. Именно Кикаку и свел Керая с Басё, после чего Керай тоже стал учеником Басё.

341

Сиракава — местность к северо-востоку от Киото. Басё имеет в виду следующее стихотворение Керая: «В Сиракава // Камни бросает на крыши // Осенний ветер».

342

«И даже слива и, ветет сегодня…» — весь этот отрывок в целом связан со стихотворением Ки-но Цураюки из антологии «Кокинсю» (№ 42): «Не знаю, как ты, // Разве в сердце чужое проникнешь? // Но эти цветы // Точно так же благоухают, // Как в те далекие дни» (пер. Т. Соколовой-Делюсиной).

343

…заимствую резец у Мекана… — Мекан — скульптор VIII в., которому приписывается создание известной скульптуры Каннон в храме Катиодзи в Сэтцу. В «Записках от скуки» есть такие строки: «Говорят, что настоящий резчик всегда работает слегка туповатым резцом. Резец Мекана, например, был не очень острым». (Здесь и далее цит. по: Кэнко-Хоси. Записки от скуки / Пер. В. Н. Горегляда. М.: Наука, 1970. С. 152.)

344

Такэтори — герой старинной повести «Такэтори моногатари», резчик бамбука. (См. рус. пер. В.Н. Марковой: Повесть о старике Такэтори // Две старинные японские повести. М.: Худ. лит., 1976.)

345

Терпчина (сибу) — вяжущий сок хурмы.

346

То ли шляпа старца По… — По — китайский поэт Су Дунпо, который часто изображался художниками бредущим сквозь снег.

347

Дворцовая равнина (Мияги, Миягино) — место, известное красотой цветущих хаги и обильными росами. См., к примеру, стихотворение неизвестного автора из антологии «Кокинсю» (№ 694): «Ожидаю тебя — // Как хаги с листвою поникшей // В каплях светлой росы // На осеннем лугу Мияги // Ожидают порыва ветра…» (пер. А. Долина). Или стихотворение Сайге: «До чего же густо // С бессчетных листьев травы // Там посыпались росы! // Осенний ветер летит // Над равниной Мияги» (пер. В. Марковой, цит. по: Японская поэзия. С. 308).

348

…к снежным вершинам горы Ушань… — говоря о снеге в стране У, Басё имеет в виду строку из рассуждений о поэзии эпохи Сун Вэй Цинчжи «Осколки нефрита» (XII в.): «На шляпу ложится снег с вершины горы Ушань. // Туфли благоухают, как цветы земли Чу».

349

…почувствовав, как холодный дождь Соги… — намек на известное трехстишие Соги (см. примеч. 56): «И так старость близка, // А тут еще сеется в мире // Холодный дождь».

350

Ян Хуэй — он же Янь Юань, Янь Цзю-ань, ученик Конфуция. В «Лунь юй», гл. «Юн Е», говорится: «Учитель сказал: «О, как мудр Хуэй! Немного пищи и воды, скромное жилище — то, что других повергает в печаль, ему не портит настроения. О как мудр Хуэй!» (буквальный перевод: «Одна плошка еды и одна тыква-горлянка воды») (цит. по: Древнекитайская философия: Собрание текстов в 2 т. М.; Мысль, 1972. Т. 1. С. 152. Пер. В.А. Кривцова). Считается, что у дома Ян Хуэя всегда росли тыквы.

351

Хуэйши — иначе Хуэй-цзы, один из философов-софистов, собеседник Чжуан-цзы (380–305 до н. э.). В «Чжуан-цзы» говорится: «Хуэй-цзы сказал Чжуан-цзы: «Правитель Вэй подарил мне семена большой тыквы. Я посадил их в землю, и у меня выросла тыква весом с пуд. Если налить в нее воду, она треснет под собственной тяжестью. А если разрубить ее и сделать из нее чан, то мне его даже поставить будет некуда. Выходит, тыква моя слишком велика, и нет от нее никакого проку». [Чжуан-цзы… С. 62].

352

«Порхающей между кустиками полыни…» — Басё цитирует «Чжуан-цзы»: «И куда он стремится? — усмехнулась перепелка на болоту. — Я подпрыгну, взлечу, а через несколько жэней опущусь. Порхать между кустиками полыни — вот предел полета. Куда же он стремится?» (пер. Л. Д. Позднеевой, см.: Атеисты, материалисты, диалектики Древнего Китая. М.: Наука, 1967. С. 136).

353

Старец Со — поэт и друг Басё, Ямагути Содо (см. примеч. 52). Содо сочинил для тыквы Басё следующую надпись: «Одна тыква тяжелее горы Тайшань. // Смеясь, себя называет горою Цзишань. // Не привыкай голодать вроде тех на горе Шоуяншань. // Здесь гора Фанькэшань». Цзишань — гора, на которой жил в уединении мифический отшельник Сюй Ю (примеч. 30). На горе Шоуяншань голодали два брата Бо И и Шу Ци (см. примеч. 29). Гора Фанькэшань упоминается в стихотворении Ли Бо, адресованном Ду Фу (см. примеч. 350).

354

Слова же его я привел выше… — стихами Содо (см. примеч. 348) Басё обычно предваряет этот отрывок.

355

…о ней упоминает в своем шуточном стихотворении Ли Бо — речь идет о стихотворении китайского поэта Ли Бо (701–762) «Шутя, преподношу моему другу Ду Фу»: «На вершине горы, // Где зеленые высятся ели, // В знойный солнечный день случайно я встретил Ду Фу. // Разрешите спросить: // Почему вы, мой друг, похудели, — // Неужели так трудно // Слагать за строфою строфу?» (пер. А. Гитовича, цит. по: Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. (Серия БВЛ). С. 265).

356

И один горшок, когда он у тебя есть… — цитата из сборника «Хэгуаньцзы» («Перья горного фазана вместо шляпы») периода Чжаньго (IV–III вв. до н. э.): «Потерявшему корабль и один горшок дороже тысячи золотых слитков».

357

Гора Тайшань, и та покажется легче, чем он — цитата из Сыма Цяня: «Смерть или тяжелее горы Тайшань, или легче гусиного пуха».

358

«Послесловие к «Размышлениям о гусеницах миномуси» — было написано Басё к тексту Содо. Этот текст был написан по случаю посещения хижины Басё, от которого Содо получил следующее трехстишие: «Заходи // Голоса миномуси послушать // В лачугу из трав».

359

…предпослал им стихи и нанизал фразы — текст Содо состоял из написанного по-китайски стихотворения и написанного по-японски небольшого эссе, восхваляющего гусениц-миномуси. В китайском стихотворении говорится: «О миномуси, миномуси! // Ниспадая, попадают в окно. // Одна нить пресекает желанья, // Крошечное сердечко с огромным пространством едино. // Форма похожа на маленький домик. // Мастерства паука лишенные, // Сладкой белой росой услаждаются, тело свое украшают зеленым мхом. // Капли дождя к ним проникнуть не могут, // Качаются-колеблются под порывами ветpa. // Их не клюют вороны и дятлы, // Детям запрещено собирать их. // Небо оберегает их уединение. // Я, жалея, величаю их старцем. // Они покидают нас, снимая плащи-мино, // И кто знает, каков их конец?»

360

«Лисао» — поэма великого китайского поэта Цюй Юаня (340–278 до н. э.). См. рус. пер.: Цюй Юань. Стихи. М.: Гослитиздат, 1954. С. 29.

361

Су Ши — см. примеч. 68.

362

Хуан — Хуан Шаньгу, см. примеч. 68.

363

Шунь — легендарный китайский император (2257–2208 до н. э.), образец сыновней почтительности (был крайне почтителен по отношению к своему необычайно жестокому отцу Гусоу). В японской части текста Содо говорится: «Гусеницы-миномуси, гусеницы-миномуси! Тронут слабостью ваших голосов. Так робко звенеть — те-те — не образец ли это сыновней почтительности? Кто-то сказал мне, что вы — дети злых демонов. Но, скорее всего, это злая клевета. Впрочем, даже если это и так, ведь мы знаем о Шуне, отцом которого был Гусоу. Уж не Шунь ли эта гусеница среди насекомых?»

364

Цзэн Шэнь (Цзы Юй, V в. до н. э.) — один из любимых учеников Конфуция, ему приписывают авторство книги «Великое учение» («Дасюэ») и «Книги о сыновней почтительности» («Сяоцзин»). Однако его имя в тексте Содо (во всяком случае в том его варианте, который дошел до наших дней), не упоминается.

365

Далее сочувствует бесполезности и беспомощности… — у Содо: «О, миномуси, гусеницы-миномуси, растроган вашей беспомощностью, слабостью ваших голосов. Сосновые сверчки «мацумуси» имеют прекрасные голоса, оттого их ловят и сажают в корзинки, откуда они оплакивают цветы и луга; шелкопряд, выплевывающий нити, убиваем за это руками презренных людей, и только гусеницы-миномуси ни к чему не пригодны, и меня трогает их безмятежность».

366

Южный цветок — имеется в виду китайский философ Чжуан-цзы (ок. 369–286 до н. э.) Ср. со следующим отрывком из «Чжуан-цзы»: «Однажды Чжуан Чжоу приснилось, что он бабочка, счастливая бабочка, которая радуется, что достигла исполнения желаний и которая не знает, что она Чжуан Чжоу. А ведь между Чжуан Чжоу и бабочкой, несомненно, существует различие. Это называется превращением вещей» (цит. по: Древнекитайская философия: Т. 1. С. 261). См. также примеч. 312.

367

…предостерегает от любострастия — в тексте Содо говорится: «Миномуси, о миномуси, из-за жемчужниц «тамамуси» увлажнятся ваши рукава…» В сборнике старинных сказаний «Ото- гидзоси» есть новелла «Тамамусидзоси», в которой рассказывается о том, как многие насекомые посылали любовные послания гусенице Тамамуси- химэ, письмо же от гусеницы Миномуси было потеряно и не прочитано.

368

«…любой вещи присуще то…» — эта фраза принадлежит китайскому философу и ученому Чэн Миндао (или Чэн Хао, 1032–1085), одному из братьев Чэн, основоположников сунского неоконфуцианства. В одном из сочинений Чэн Миндао, в частности, говорится: «Любой вещи изначально присуще то, на что она способна».

369

Теко — псевдоним художника Ханабуса Итте (1652–1724).

370

Гонсити — слуга поэта Цубои Тококу (см. примеч. 50).

371

Один человек — имеется в виду Цубои Тококу.

372

Адуань из племени ляо — у китайского поэта Ду Фу есть стихотворение «Моему слуге Адуаню из племени ляо», в котором воспеваются добродетели слуги, который в пору страшной засухи отправился в горы, чтобы принести воды для своего изнемогающего от жажды господина. См. рус. пер.: Ду Фу. Стихотворения / Пер. А. Гитовича. С. 173.

373

Тао Кань — министр, живший в Китае во времена династии Щзинь (265–420), имел много слуг-инородцев, один из которых отличался необыкновенной преданностью, выполняя самые трудные поручения хозяина. См. в вышеуказанном (примеч. 396) стихотворении Ду Фу: «И я вспомнил // О верном слуге Тао Каня, // Чья история Вам, вероятно, знакома».

374

…крепость своего каменного сердца и железных кишок… — каменное сердце и железные кишки — символ непоколебимой стойкости.

375

Пятый год Дзёкё — 1688 г.

376

Кисараги — второй месяц по лунному календарю.

377

…где когда-то пролил слезы… — Басё имеет в виду следующее стихотворение Сайгё: «Кто здесь в этом храме // Теперь пребывать изволит, // Не ведаю я. // Но слезы благоговения // Невольно струятся из глаз».

378

…расстелил веер… — буддийским монахам, а Басё обычно путешествовал в монашеском облаченье, запрещалось входить в пределы синтоистского святилища, для того же, чтобы и они могли поклониться синтоистским богам, им отводили специальное место вне святилища.

379

«Что за цветы…» — трехстишие Басё связано со стихотворением Сайгё, см. примеч. 372.

380

Реки Сяо и Сян — известные своей красотой и воспетые в китайской поэзии реки в Китае, впадают в озеро Дунтинху. Восемь достопримечательностей рек Сяо и Сян: вечерний дождь, гуси, опустившиеся на песчаную отмель, лодка под парусом, плывущая издалека к берегу, буря в горах, снег в темнеющем небе над рекой, осенняя луна, видная из грота в саду, вечерний колокол в храме, заходящее солнце над рыбачьим селеньем.

381

«Десять пейзажей озера Сиху» — цветы и рыбы, ивы над волнами и соловей, луна на озерной глади, вечерний свет над горной вершиной, ветер над храмом, вечерний колокол, облака над двойными вершинами, весенний рассвет, луна в трех протоках, снег на сломанном мосту.

382

Сирара и Фукиагэ — места в провинции Кии, где издавно было принято любоваться луной.

383

…над горою Брошенной старухи — Обасутэ… — имеется в виду гора в провинции Нагано, место любования луной. Существует легенда о том, что некий мужчина из селения Сарасина, вняв наветам жены, обманом заманил в горы и оставил там свою престарелую тетку, заменявшую ему мать. Когда он шел обратно, над горою взошла луна и, увидев ее, он раскаялся и вернулся за старухой. (См.: Ямато-моногатари / Пер. Л. М. Ермаковой. М.: Наука, 1982. С. 174.) Поэтому гора и называется Обасутэ — гора Брошенной старухи.

384

…дней оставалось немного… — т. е. дней до осеннего полнолуния — 15-й ночи 8-й луны.

385

…достиг деревни Сарасина в ту самую ночь — т. е. в ночь полнолуния.

386

…«сердцу здесь не обрести покоя…» — Ср. со стихотворением Неизвестного автора из «Кокинсю» (№ 878): «Сердце никак // Обрести покоя не может, // Когда я смотрю // На луну, что сияет в Сарасина, // Над горой, где бросали старух» (пер. Т. Соколовой-Делюсиной).

387

Сердце еще не успело «обрести покоя»… — см. примеч. 381.

388

…срединной осенней луной… — имеется в виду луна 15-й ночи 8-й луны.

389

…еще не изгладились из памяти впечатления страннической жизни… — см. «Путешествие в Сарасина».

390

…гордился, как если бы они были из долины Белой вороны — Байягу — образ из стихотворения Ду Фу. Байягу — место в Китае, которое славится своими каштанами.

391

Дзедзан — Исикава Дзедзан (1583–1672), известный поэт, писавший китайские стихи-ши и каллиграф.

392

Старец Со — имеется в виду Ямагути Содо (см примеч. 52).

393

«Стихи о Сирара и Фукиагэ» — нечто вроде баллад, построенных на разных эпизодах «Повести о доме Тайра». Эти баллады пелись обычно под аккомпанемент лютни-бива.

394

Эцудзин — см. примеч. 71.

395

…выбрал «уединение среди городской суеты»… — цитата из китайского поэта Ван Канцзюя: «Великий отшельник и в городе найдет уединение».

396

…начинает петь «Хэйкэ» — т. е. баллады на сюжеты «Повести о доме Тайра».

397

«Снег, которым вдвоем…» — зимой прошлого года Басё вместе с Эцудзином навестил Тококу в Ирагоеаки (см.: «Записки из дорожного сундучка»).

398

«Где, в какой стороне застава Сиракава?» — см. примеч. 124.

399

Северные земли (Хокурокудо) — общее название для ряда провинций в северной части Японии: остров Садо, Этиго, Эттю, Ното, Kaга, Этидзэн и Вакаса.

400

Небесная река — в японской поэтической традиции так называют Млечный Путь.

401

Бумажное одеяло — одеяло бедняков, оно сделано из специальной японской бумаги и набито соломой. Собственно, это одновременно и матрас, и одеяло.

402

…слова, издавна связанные с Ян Гуйфэй… — образы поэмы Бо Цзюйи «Вечная печаль», посвященной любви императора Сюаньцзуна к прекрасной наложнице Ян Гуйфэй, издавна используются как китайскими, так и японскими поэтами в любовной лирике. Басё хочет сказать, что если в каком-то стихотворении есть слова «старое изголовье» или «старое одеяло», то этого довольно, чтобы при составлении поэтической антологии поместить стихотворение в раздел «Песни любви» или в раздел «Песни печали». Слова «старое одеяло» толкуются японскими комментаторами как переиначенная цитата из поэмы «Вечная печаль»: «Неуютен расшитый широкий покров. // Кто с властителем делит его?» (рус. пер. Л. 3. Эйдлина, см.: Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. (Сер. БВЛ). С. 310). Существует также версия, согласно которой в некоторых вариантах текста у Бо Цзюйи был не «расшитый покров», а «старое изголовье» и «старый покров», во всяком случае, в японской литературе цитата очень часто дается именно в таком виде.

403

…к чему привела та давняя клятва — см. примеч. 189.

404

…«до родного края две тысячи ри…» — см. примеч. 130.

405

…холодную от инея циновку… — ср. со стихотворением Фудзивара Есицунэ из антологии «Синкокинсю»: «Стрекочут сверчки, // Ночь холодна от инея. // Неужели один // Лягу спать на бедной циновке, // Платье одно постелив?»

406

…я подарил одеяло тому, кто с нетерпением ожидал меня… — в Оогаки Басё подарил одеяло местному кузнецу, который оказывал ему разные услуги, в том числе делал ему массаж.

407

Акэти — Акэти Мицухидэ (1526–1582), известный военачальник, вассал Ода Нобунага, правитель Хюга. Согласно преданию, его супруга, когда Мицухидэ влачил нищенское существование, срезала свои роскошные волосы и на деньги, вырученные от их продажи, кормила семью.

408

Югэн — поэт из Исэ.

409

…мог собрать в своем, доме «нанизывающих строфы»… — т. е. провести поэтическое собрание, участники которого сочиняли рэнга.

410

Монахиня Сёсё — прислужница супруги императора Гохорикавы (1212–1234). За цитируемое в этом отрывке стихотворение удостоилась прозвища Рыдающей Сёсё.

411

Горы спокойны и воспитывают дух… — ср. с «Лунь юй»: «Учитель сказал: «Мудрый любит воду. Обладающий человеколюбием наслаждается горами. Мудрый находится в движении. Человеколюбивый находится в покое. Мудрый радостен. Человеколюбивый долговечен». (Древнекитайская философия: С. 152).

412

Его называют Тинсэки из рода Хамада — Хамада Тинсэки (? — 1737), врач и поэт школы Басё.

413

«В ворота сии не дозволено входить здравому смыслу» — здесь прослеживается влияние учения Дзэн, которое настаивало не на разумном, а на интуитивном подходе к постижению мира.

414

…добавил еще один разряд неугодных гостей к тем, что упоминаются… — Ямадзаки Сокан (первая половина XVI в.) — патриарх поэзии рэнга. Согласно легенде, вывесил перед входом в свой дом следующее предостережение: «Лучший гость уходит не присаживаясь, средний уходит засветло. Тот же, кто остается ночевать — худший из худших». Ему же принадлежит шуточное пятистишие того же примерно содержания: «Тот лучший, кто не приходит, // Тот средний, кто, придя, спешит удалиться. // Худший остаться желает на ночь. // Того же, кто остается на две ночи, // Назову я худшим из худших».

415

Дзё — мера длины, 3,03 м.

416

Кю и Дзе — имеются в «иду мастера чайной церемонии Сэнсоэки Рикю (1522–1591) и Такэно Дзео (1504–1555).

417

Ваби — одна из эстетических категорий чайной церемонии и поэзии хайкай — красота простоты, неприукрашенности, с оттенком печали.

418

…словно два рукава обнимают они море… — речь идет об озере Бива, которое принято называть морем.

419

…«без помады, без пудры»… — см. примеч. 199.

420

Название это, должно быть, перешло к ней от храма Кокубундзи… — так назывались храмы, которые по указу принца Сетоку-тайси (574–622) были построены во всех провинциях с целью распространения буддийского учения по всей стране.

421

…божество это является воплощением будды Амиды… — Хатиман — см. примеч. 142. Согласно учению ребусинто, объединяющего синтоизм с буддизмом, Хатиман является местным воплощением будды Амиды — повелителя Чистой земли, буддийского рая.

422

…в домах, приверженных единому… — речь идет об особом направлении в синтоизме, последователи которого требовали чистоты веры синто как исконно японской, и выступали против соединения ее с конфуцианством и буддизмом.

423

…те же, кто придерживается учения о двуединстве… — имеются в виду последователи учения ребусинто, соединяющего буддизм с синтоизмом.

424

…кто умеряет свой блеск и уподобляется пылинке. — цитата из «Дао дэ цзин», китайского философского трактата, авторство приписывается традицией Лаоцзы: «Дао пусто, но в применении неисчерпаемо. О глубочайшее! Оно кажется праотцом всех вещей. Если умерить его блеск, уподобить его пылинке, то оно будет казаться ясно существующим» (Древнекитайская философия. С. 116).

425

…отдался на волю озерных волн — имеется в виду озеро Бива.

426

«Не скоро от этих вершин…» — образ из стихотворения Сайгё: «От гор Есино // Не в силах никак оторваться. // Наверно, уже // Кто-то ждет с нетерпеньем: «Когда же, // Наконец, опадут цветы?»

427

Земли У и Чу — образ из стихотворения Ду Фу, см. примеч. 116.

428

…тело же остается на берегу… — ср. со стихотворением китайского поэта Хуан Шаньшу «К картине Хуй Чуна» (художник, живший в эпоху северной Сун (960-1127): «У Хуй Чуна сквозь дождевой туман возвращаются гуси. // Я словно сижу на берегу рек Сяо и Сян, у озера Дунтинху. Маленькая лодка рождает желание вернуться к «полям и садам». // Да, древние люди именно это живописью называли».

429

…стук пастушков-куина — Куина — болотный пастушок, птица, которая издает своеобразные звуки, похожие на стук.

430

…в ночном мраке, пронизанном светлячками… — цитата из стихотворения японского поэта и монаха Дзиэна (1155–1225): «Река Оигава. // Звезды, качаясь, плывут // По волнам. // В небе снуют светлячки, // Пронизывая ночной мрак».

431

…напоминает о старом жилище на равнине Мусаси… — речь идет о Банановой хижине в Фукагава.

432

«Манъесю» — японская поэтическая антология VIII в.

433

Ван и Сюйцюань — старцы-отшельники, персонажи из стихотворения Хуан Шаньгу. Первый построил хижину на вершине горы Чжубо, второй устроил на яблоне в своем саду гнездо и, сидя в нем, принимал гостей.

434

…став сонливым горным жителем… — в китайской поэзии, особенно сунского времени, распространен образ отшельника-поэта, который творит будто во сне.

435

…лишь тихий звон капель… — см. примеч. 27.

436

…затем, подвесив светильник, с полутенью… — образ из «Чжуан-цзы»: «Полутень спросила у тени: «Раньше ты двигалась, теперь ты остановилась, раньше ты сидела, теперь ты встала. Откуда такое непостоянство поведения…» (цит. по: Древнекитайская философия. Т. 1. С. 261).

437

…войти в патриаршую келью… — под «патриархом» подразумевается патриарх секты Дзэн Дарума. Басё говорит о своем стремлении встать на путь Дзэн.

438

Бо Лэтянь — речь идет о китайском поэте Бо Цзюйи. Басё вспоминает его стихотворение «Думаю о прошлом»: «Стихи изнурили дух пяти внутренних органов, // Вино растроило три сферы жизненных сил…»

439

Старец Ду похудел… — см. примеч. 350.

440

Сии — литокарпус Зибольда, вечнозеленое дерево с широкой кроной.

441

Прохлажденье у реки… — летом, с седьмого по восемнадцатый день шестого месяца принято было, соорудив помосты на берегах реки Камо, протекающей по столице Киото с севера на юг, проводить на них вечерние часы, угощаясь и наслаждаясь вечерней прохладой. Четвертая линия — одна из центральных улиц Киото, пересекающая город с запада на восток.

442

Хаори — верхняя накидка, принадлежность парадного мужского костюма. Длинное хаори — хаори старинного покроя, их носили обычно по праздникам.

443

«Желтый халат…» — возможно, Басё имеет в виду самого себя. Так или иначе, желтый или, правильнее, желтовато-бурый халат — это халат бедняка, резко выделявшийся в празднично одетой толпе.

444

Унтику — Монах Китамуки Унтику (1630–1702), знаменитый японский каллиграф, оказавший на Басё большое влияние.

445

Оба живем словно во сне… — образ из «Чжуан-цзы»: «Когда ему что-то снится, он не знает, что это сон. Во сне он даже гадает по своему сну и только после пробуждения знает, что это был сон. Но существует еще великое пробуждение, после которого сознают, что это был великий сон… И я, и ты — все мы лишь сон. И то, что я называю тебя сном, — это тоже сон» (Древнекитайская философия. Т. 1. С. 260).

446

Катата — местность на западном берегу озера Бива. Дикие гуси над Катата — одна из восьми достопримечательностей провинции Оми.

447

Сэйсю — Такэути Сэйсю (или Масахидэ), поэт из Катата.

448

«К хмельному старику…» — ср. с произведением китайского поэта Оуян Сю (1007–1072) «В беседке пьяного старца»: «…Немного выпьет, а уж пьян. Летами он куда уж как высок, и потому себя титуловал «Хмельной старик». При этом помыслы хмельного старика не заключаются в вине, а в здешних водах и горах» (цит. по: Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева. С. 302).

449

«Но в эти мгновенья…» — цитата из Сайгё: «Вдруг случайная тучка набежит, // Но в это мгновенье // Лишь прекрасней луна. // Такого восторга прежде // Еще не ведало сердце».

450

…сиянием тысячи будд… — речь идет о буддийских статуях в храме Укимидо (Храм на Воде), расположенном в Катата прямо на озере Бива и соединяющемся с берегом мостиком.

451

Человек, живший у Золотых врат Столичного предела… — имеется в виду известный японский поэт и теоретик поэтического искусства Фудзивара Тэйка (см примеч. 458).

452

«Луна, за горой готовая скрыться…» — Басё цитирует стихотворение Фудзивара Тэйка: «Лишь настанет весна, // И снова — поздняя осень. // Потому ли луна, // За горой готовая скрыться, // Лишь досаду рождает в душе?»

453

Эсин — иначе Гэнсин (942-1017), один из ведущих представителей секты Тэндай, основатель храма Укимидо. Согласно легенде, когда однажды Эсин смотрел с горы Хиэй на озеро Бива, ему вспомнилось пятистишие Сами Мансэй (см. примеч. 322), оно привело его в восторг, и сказав: «Поэзия вака способствует правильному созерцанию», он с тех пор стал сам сочинять стихи.

454

«Гостя, охваченного вдохновением…» — намек на случай с китайским каллиграфом Ван Цзысянем (Ван Хуйчжи,? — 388), который пошел было навестить своего друга, скульптора и художника Дай Аньдао (Дай Куй,? — 396), но, дойдя до ворот его дома, сказал: «Влекомый вдохновением, пришел, но вдохновение иссякло, и я ухожу» — и так и не зашел к нему.

455

Такэути Сэйсю — см. примеч. 442.

456

…вторя цитре ветра — образ из стихотворения Ли Бо: «У ворот Цзиньмэнь спрашиваю Су Цая». «Луна выходит, отражаясь между камнями // Шумят ветви сосен, вторя цитре ветра».

457

Цитра-со (со-но кото) — тринадцатиструнная цитра-кото, японский старинный инструмент.

458

Флейта Неба — образ из «Чжуан-цзы»: «Ты, верно, слышал флейту человека, но не слыхал еще флейты земли. И даже если ты внимал флейте земли, ты не слыхал еще флейты Неба» [Чжуан-цзы… С. 64]. Имеется в виду звучание вселенского естества.

459

Одна лишь сосна великолепна и после того, как на ветки ее ляжет иней… — ср. с написанным по-китайски стихотворением японского поэта Минамото Ситагау (911–983): «Красота сосны проявляется после того, как на ветви ляжет иней, тысячелетняя зелень ее особенно ярка в снегу».

460

«Сосна удаляет из себя старое, потому и живет тысячу лет» — см. также «Чжуан-цзы»: «По особенному вдыхать и выдыхать, удалять из себя старое и привлекать в себя новое…» [Чжуан-цзы… С. 153].

461

«Забытая слива» — «Васурэумэ», сборник хокку, составленный поэтом Эса Сехаку (см. примеч. 299).

462

Вака — буквально: «японская песня». В широком смысле слова это традиционная японская поэзия в целом, но чаще этим термином обозначают танка — пятистишие с чередованием ритмических групп с разным числом слогов (5-7-5-7-7).

463

Тэйка — Фудзивара Тэйка (Садаиэ) (1162–1241), известный японский поэт, автор нескольких трактатов о японской поэзии, составитель антологии «Синкокинсю», появление которой ознаменовало начало нового этапа в развитии поэзии танка.

464

Оан — 1368–1375 гг. по японскому летоисчислению. В 5-м году Оан (1372) поэт Нидзе Есимото (1320–1388) разработал правила сложения нанизанных строф (рэнга), стремясь превратить рэнга из поэзии-игры в высокую поэзию. Этот трактат стал образцом для всех последующих трактатов по рэнга. Позже Есимото внес в него исправления.

465

…Сехаку собирает абрикосы… — существует легенда о том, как некий врач вместо платы за лечение просил каждого больного, исцеленного им от тяжелой болезни, сажать в его саду пять абрикосовых деревьев, а исцеленного от легкой болезни — одно дерево. Через несколько лет у его дома возникла абрикосовая роща. С тех пор врачей называют «керин» — «абрикосовая роща». К тому же косточки абрикосов использовались для приготовления лекарства от кашля.

466

…«исцеляет страну»… — образ из китайского трактата «Го Юй» (IV–III вв. до н. э.), где говорится: «Совершенным врачевателем может быть назван тот, кто исцеляет страну» (т. е. прежде всего стремится справиться с социальными бедами, а потом уже приступает к исцелению отдельных людей).

467

…заболел он горными ключами и скалами… — так говорят о человеке, увлеченном красивыми видами. Существует легенда, согласно которой китайский император Гао-цзун приехал однажды в горы к некоему отшельнику и, остановившись у ворот его дома, спросил: «Учитель, здоровы ли вы?» Тот же вышел к нему в простом платье и ответил: «Я безнадежно болен ключами и скалами окрестных мест, я хронически болен здешними туманами и дымкой».

468

…возникли родимые пятна и шишки… — у Сехаку слева на шее была шишка.

469

Мэйцзу — имеется в виду китайский поэт Ду Фу (712–770). Он часто болел, и в его стихах много говорится о болезнях. Например, в стихотворении «Деревья на берегу реки» сказано: «А я болею. // Горькое лекарство — // Вот вся моя // Земная благодать. // Вот все, что нужно мне от государства… // Чего еще // Могу я пожелать?» (Пер. А. Гитовича, см.: Ду Фу. Стихотворения. С. 101.) В данном случае под прекрасным снадобьем имеется в виду поэзия.

470

…одинокой сосной из Карасаки… — Сосна Карасаки — достопримечательность мыса Карасаки. Одновременно «Одинокой сосной» назывался предыдущий сборник, составленный Сехаку.

471

Цюй Юань забыл сливу у реки Мило… — см. примеч. 355. Китайский поэт Цюй Юань бросился в воды реки Мило. Незадолго до смерти он написал поэму «Аисао», в которой перечисляются многие благоуханные цветы, но о сливе там не говорится ни слова.

472

…я же, обретя ее на южном берегу… — Южный берег — одновременно название провинции Цзяннань в Китае, где жил Цюй Юань.

473

…до далекой равнины Мусаси… — т. е. до столицы Эдо.

474

Кикаку — см. примеч. 48.

475

…как совершенно чужих, так и дорогих сердцу людей… — намек на стихотворение Сайгё: «Приди же скорей // В мой приют одинокий! // Сливы в полном цвету. // Ради такого случая // И чужой навестил бы…» (пер. В. Марковой, цит. по: Японская поэзия. С. 300).

476

…открыла чувства тех, кто не забыл… — намек на стихотворение Ки-но Цураюки. См. примеч. 337.

477

Сэнна — см. примеч. 300. В собрании «Забытая слива» это предисловие приписывается Сэнна, но японскими исследователями было установлено, что текст написал сам Басё от имени Сэнна.

478

Оно-но Комати — прославленная поэтесса и красавица X в. Существует легенда о безответной любви к ней некоего Фукакуса-но сёсё, которого она заставляла приходить к ней в дом в течение ста дней, обещав на сто первый день встретиться с ним. На девяносто девятый день Фукакуса-но сёсё скончался. Эта легенда легла в основу пьесы театра Но «Соуоба Комати» (см. рус. пер.: Ёкеку — классическая японская драма [Сб. поэтич. драм] / Пер. Т. Соколовой-Делюсиной. С. 186), главной героиней которой является старая и больная Комати, которая раскаивается в своей давней жестокости. Эссе навеяно образами именно этой пьесы.

479

Татибана — улица в Эдо. Вернувшись в Эдо после семилетних странствий, Басё некоторое время жил там у своего знакомого.

480

Муцуки и Кисараги — соответственно первый и второй месяцы по лунному календарю.

481

Хризантемы пышнее цветут у восточной ограды… — образ из стихотворения Тао Юаньмина «За вином»: «Хризантему сорвал под восточной оградой в саду, // И мой взор в вышине встретил склоны Южной горы…» (цит. по: Тао Юань-мин. Лирика / Пер. Л. 3. Эйдлина. М., 1964. С. 85). Тао Юаньмин был большим любителем хризантем.

482

…бамбук дружит с северным окном… — китайский каллиграф Ван Цзыю (IV в.) очень любил бамбук и, даже если селился где-нибудь временно, обязательно сажал бамбук в своем саду, говоря: «Ни дня не могу прожить без друга моего». Северное окно — образ тишины, покоя, чистоты.

483

Банановая пальма — традиционный перевод слова «басе»; на самом деле это многолетнее травянистое растение, родиной которого является Китай. Высота его достигает пяти метров, у него длинные (два метра длиной) вырастающие из верхушки дерева широкие продолговатые листья, расходящиеся в стороны. Летом и осенью цветет метелками, простые желтоватые цветы расположены ярусами. Стебель, листья и корни используются для приготовления лекарств.

484

…ведь так одиноко теперь сосне… — образ из стихотворения Сайге: «Если и в этих местах // Дольше мне жить наскучит, // Вновь потянет блуждать, // Как же тогда одиноко будет этой сосне…» (пер. В. Марковой, цит. по: Сайгё. Горная хижина. С. 100).

485

…аромат померанцев улавливался… — ср. со стихотворением неизвестного автора из «Кокинсю»: «Пятой луне // Навстречу расцвел померанец. // Его аромат // Вдыхая, вдруг вспомнил: так пахли // Когда-то ее рукава…»

486

…и ворота навесил «не прямо», сообразуясь с пейзажем — ср. со стихотворением Ду Фу: «Ворота из хвороста поставил не прямо, // Чтоб вид на озеро мне открывался…»

487

Оттуда, где поток реки Чжэцзян… — образ из стихотворения Ду Фу.

488

Подобен он негодным деревьям… — образ из «Чжуан-цзы»: «Бродя по склону горы, Чжуан-цзы увидел огромное дерево с пышными ветвями и листвой. Лесоруб остановился около дерева, но его не выбрал.

— Почему его не рубишь? — спросил Чжуан-цзы.

— Ни на что не годно, — ответил Лесоруб.

— Дерево негодное, а поэтому может дожить до своего естественного конца, — заметил Чжуан-цзы, спустился с горы и остановился в доме своего старого друга» (пер. Л.Д. Позднеевой, цит. по: Атеисты, материалисты, диалектики Древнего Китая. М.: Наука, 1967. С. 232).

489

Хуай Су — известный китайский монах и каллиграф (725–785). В молодости был очень беден и за неимением бумаги учился писать на листьях банана.

490

Чжан Ханцюй — Чжан Цзай, Цзыхоу (1020–1077), китайский философ, много писавший о листьях банана. Новые листья банана символизировали в его писаниях обретение новых достоинств, новых знаний.

491

…на шляпе начертал свое имя — см. примеч. 258.

492

Месяц Яёи Шестого года эры Гэнроку — третий месяц 1693 г.

493

«Сим делаю первый шаг» — т. е. первый шаг на своем пути в Исэ.

494

Исэ и Кумано — важнейшие синтоистские святилища.

495

…полощет клюв в потоках речных… — образ из «Вэнсюань» (китайская поэтическая антология первой половины VI в.): «Одежда его развевается на высоком холме в тысячу сюней, ноги омывает поток речной за десять тысяч ли». Сюнь — 2,67 м.

496

Керику — Морикава Керику (1656–1715), художник и поэт школы Басё.

497

…питает слабость к изящным речам… — имеется в виду поэзия хайкай.

498

«За что любят живопись?..» — далее идет диалог, основанный на следующем отрывке из записок Керику «Сансуй-но фу» («Пособие по живописи «горы и воды».): «Всякий, кто хочет совершенствоваться в живописи, должен прежде всего постичь искусство своих предшественников. И здесь я имею в виду поэзию, которая заключена в живописи древних, и живопись, которая заключена в поэзии древних».

499

«Слишком многих талантов благородный человек стыдится» — цитата из «Записок от скуки» Кэнко-хоси [Записки от скуки… С. 101] Кэнко-хоси, в свою очередь, основывался на следующем отрывке из «Лунь юй» (гл. «Цзы Хань»): «Первый министр спросил Цзы-гуна: «Не является ли учитель совершенномудрым? Откуда у него такие способности ко многому?» Цзы-гун ответил: «Именно небо сделало так, что он стал совершенномудрым, и поэтому обладает большими способностями». Учитель, услышав его, сказал: «Первый министр знает меня. В детстве я жил бедно и поэтому научился многому такому, что не имеет никакой ценности. Но разве благородный муж должен обладать способностями ко многому? Он не должен уметь делать многое» (Древнекитайская философия. Т. 1. С. 156).

500

Сякуа — монашеское имя поэта и теоретика литературы Фудзивара Сюндзэй (1114–1204).

501

Государь Готоба — Готоба (1180–1239), японский император, большой любитель поэзии. Басё цитирует его поэтический трактат «Готобаин гокудэн» («Секреты экс-императора Готоба»).

502

…Великий учитель с Южных гор… — имеется в виду философ и поэт Кободайси (см. примеч. 137). В одном из его трактатов говорится: «Занимаясь каллиграфией, стремитесь уловить смысл, который вкладывали древние люди в знаки. Не следует подражать отпечаткам их кисти».

503

«Цветы дерева сии…» — дерево сии цветет неприметными зеленоватыми цветами. Смысл стихотворения в том, что страннику приличествует скромность во всем.

504

«Встреча звезд» — имеется в виду праздник Танабата, который празднуется на седьмой день седьмого месяца. По старинному китайскому преданию, в этот день на мосту, наведенном сороками через Небесную реку (Млечный Путь) встречаются звезды Волопас (Альтаир) и Ткачиха (Вега), все остальное время вынужденные жить в разлуке на противоположных берегах Небесной реки.

505

Фумидзуки — шестой месяц по лунному календарю.

506

Шестой год Гэнроку — 1693 г. по западному летоисчислению.

507

…у легкого листка ладъи сломаны весла… — игра слов. Слово «весла» («кадзи») звучит так же, как слово «шелковица» («кадзи-но ки»). В день Танабата принято было писать стихи на листьях шелковицы, поэтому слово «весло» ассоциируется с праздником Танабата.

508

Хэндзе — Содзе Хэндзе (816–890), один из лучших японских поэтов IX в.

Оно-но Комати — см. примеч. 473.

509

Басё от имени Комати — трехстишия Басё и Сугияма Сампу написаны на тему пятистиший Комати и Хэндзе из антологии «Госэнсю» (951): «Однажды ночь застала меня в храме Исоноками, и решив, что отправлюсь в обратный путь утром, я заночевала в храме, а поскольку мне сообщили, что в этом храме изволит находиться и архиепископ Хэндзе, я решилась написать ему: «На голом утесе // Ночлег обрела в пути. // Холодное ложе. // Не одолжишь ли ты мне // Свое платье из мха?» Хэндзе ответил: «Платье из мха // Того, кто порвал связи с миром, // Такое тонкое. // Одолжить его не решусь, // Накроемся им вдвоем». Платье из мха — метафора монашеского одеяния.

510

О закрывании ворот — образ «закрывания ворот» как символ удаления от мирских соблазнов и сосредоточения на истинном широко распространен в китайской и японской литературе. См., например, стихотворение Ван Вэя «Отвечаю Чжану Пятому»: «Гостей там не бывает, // И заперты ворота. // Никто не потревожит, — // Безделье и дремота» (цит. по: Ван Вэй. Стихотворения / Пер. А. Гитовича. М.; Л.: Гослитиздат, 1959. С. 108). См. также в «Записках от скуки»: «Человеку, который в несчастье впадает в скорбь, лучше не принимать опрометчиво решения о постриге, а затвориться, чтобы не слышно было, есть ли кто или нет никого за дверью, и жить, не имея никаких надежд и встречая так рассвет и сумерки». [Записки от скуки… С. 47].

511

Любострастие порицалось Конфуцием… — ср. с «Лунь юй» (гл. «Цзи Ши): «Кун-цзы сказал: «Благородный муж избегает трех вещей: в юности, когда организм еще не окреп, он избегает любовных утех; в зрелом возрасте, когда у него появляются силы, он избегает драк; в старости, когда организм ослабевает, он избегает жадности» (Древнекитайская философия. Т. 1. С. 170).

512

…поместил ею среди первых пяти заповедей… — Басё имеет в виду пять заповедей Будды, обращенные ко всем мирянам: не убивай живое, не кради, не прелюбодействуй, не лги, не пей вина.

513

…в непредсказуемости этого неодолимого чувства так много пленительно-трогательного — здесь и далее реминисценции из «Записок от скуки»: «Неуютно то место, где растут водоросли, что собирают рыбаки из бухты Синобу; немало людей охраняют гору Курабу, но вместе с тем как много незабываемого в глубоких чувствах и проникновенных думах человека, чье сердце полно безрассудной решимости пойти туда!»; «Человеку, который сам не испытал, что значит недвижно стоять под луной, затянутой облаками, когда ночь благоухает цветением слив, или брести, сбивая росу по равнине Августейшей Ограды при полной луне, — не стоит ввязываться ни в какие любовные дела» [Записки от скуки… С. 159–160]. Гора Курабу (буквально: Гора Мрака), холм Синобу (буквально: Тайный) — частые образы японской любовной поэзии.

514

…соединивший рукава с дщерью рыбацкой… — см. примеч. 244. «Соединить рукава» — обычная для японской поэзии метафора любовного свидания.

515

…кто, достигнув старости… — ср. со следующим отрывком из «Записок от скуки»: «Если ты жалеешь, что не насытился жизнью, то и тысячу лет прожив, будешь испытывать чувство, будто это был сон одной ночи. Что станешь делать в мире бесконечной жизни, дождавшись, когда облик твой станет безобразным! «Если жизнь длинна, много примешь стыда», поэтому лучше всего умереть, не дожив до сорока лет. Когда переступаешь этот возраст, перестаешь стыдиться своего вида, стремясь смешаться с толпой, на закате дней печешься о потомках, хочешь жить до тех пор, когда увидишь их блестящее будущее; лишь мирскими страстями одержима твоя душа, а сам ты перестаешь постигать очарование вещей — это ужасно».

516

…приумножая мирскую суету… — Ср. с «Записками от скуки»: «Нет также никакого проку и в посмертной славе. Желать ее — третья по счету глупость. Однако если говорить об этом людям, которые, изо всех сил набираясь ума, желают преисполниться мудрости, то можно сказать так: где появляется мудрость, там и ложь, а таланты приумножают мирскую суету» [Записки от скуки… С. 62].

517

Южный цветок — имеется в виду китайский философ Чжуан-цзы (IV в. до н. э.).

518

Приходит гость, и текут бесполезные речи — ср. с «Записками от скуки»: «Нехорошо без дела приходить в чужой дом. Но даже если ты пришел по делу, следует возвращаться к себе тотчас же, как только с ним покончено. Когда засиживаешься, становишься в тягость. Если ты много с человеком болтаешь, то и тело утомляешь, и душе не даешь покоя. Тратить время в ущерб всем делам — это обоим невыгодно», (с. 125)

519

Сунь Цзин — человек, живший в Китае в III в. н. э. Обычно он сидел, затворившись в собственном доме, и читал. Когда его начинало клонить в сон, он подвязывал голову к стропилам.

520

Ду Улан — человек, который жил в Китае в V в. н. э. Известен тем, что тридцать лет просидел за запертой дверью.

521

«Утренний лик» — вьюнок, ипомея.

522

Мацукура Ранран — ученик Басё (1647–1693), самурай по происхождению.

523

…когда естественность и воспитанность уравновешивают друг друга… — ср. со следующим местом из «Лунь юй» (гл. «Юн Е»): «Учитель сказал: «Если в человеке естественность превосходит воспитанность, он подобен деревенщине. Если же воспитанность превосходит естественность, он подобен ученому-книжнику. После того как воспитанность и естественность в человеке уравновесят друг друга, он становится благородным мужем» (Древнекитайская философия. Т. 1. С. 152).

524

…на третий день второй декады… — т. е. на 13-й день 8-й луны.

525

…какой обильной росой была покрыта трава его рукавов… — в этой части текста Басё использует один из самых излюбленных приемов японской поэзии — энго (введение слов, ассоциативно между собой связанных): упоминание об «осеннем ветре» влечет за собой появление слова «травы», «травы» же, в свою очередь, влекут за собой «росу».

526

Оодзю — японский вариант китайского имени Ван Сюй. Ван Сюй (234–305) — чиновник, славившийся своим красноречием, один из семи мудрецов Бамбуковой рощи, в детские годы он отличался сверкающими глазами и необычайной проницательностью. В «Истории периода Цзинь» («Деяния Ван Сюя») записано: «С детства он отличался живым умом, проницательностью и был необычайно прекрасен и душой и наружностью. Он мог глядеть на солнце, и у него не темнело в глазах. Увидев это, один человек сказал: «Глаза Ван Сюя сверкают, совсем как молния под горной кручей».

527

…присоединил к нему знак «горный вихрь» — Ран… — т. е. первый знак из псевдонима его отца.

528

«но вот тебя нет, и сердце…» — Басё цитирует «Повесть о Гэндзи» (гл. «Кирицубо»): «Похоже, что именно в таких обстоятельствах и было когда-то сказано: «Но вот — тебя нет, и сердце…» [Повесть о Гэндзи… Т. 1. С. 10]. В свою очередь уже древние комментаторы «Повести о Гэндзи» считали, что здесь цитируется следующее стихотворение Неизвестного автора: «Была ты жива, // Как привычную вещь не ценили, // Не дарили приязнью, // Но вот — тебя нет, и сердце // Сжимается от тоски».

529

…еще немного — и закачается на волнах… — ср. с «Повестью о Гэндзи» (гл. «Сума»): «Казалось, что волны вот-вот заплещут у самого ложа; он не замечал, что из глаз его льются слезы, а между тем, уже и «изголовье, всплыв, закачалось в волнах…» [Повесть о Гэндзи… Т. 1. С. 234]. В свою очередь, автор «Повести о Гэндзи» цитирует стихотворение Неизвестного автора: «Одинокое ложе // Затоплено бесконечными // Потоками слез. // И даже каменное изголовье, // Всплыв, закачалось в волнах».

530

…я лишь смотрю и смотрю на ночное небо… — японские комментаторы прослеживают здесь связь со стихотворением Гэндзи из «Повести о Гэндзи» (гл. «Югао»): «Почудится вдруг: // То не туча вдали, а дым // От костра погребального… // И таким неожиданно близким // Ночное покажется небо» [Повесть о Гэндзи… Т. 1. С. 79].

531

В день седьмой… — имеется в виду седьмой день со дня смерти Ранрана.

532

Тодзюн — Энокимото Тодзюн (1622–1693), отец Кикаку (см. примеч. 48), тоже поэт.

533

Эноки — сокращение от Энокимото.

534

Такэ — очевидно, полный вариант этой фамилии Такэсита.

535

Синси — один из псевдонимов Кикаку.

536

…по-прежнему трогала сверкающая на траве роса… — Басё имеет в виду одно из последних стихотворений Тодзюна: «С симптомами смерти // Не справиться и росе // С тысячи трав».

537

…оставив на память своим близким строфу о Сарасина… — речь идет о следующем стихотворении Тодзюна: «Старуха и отрок… // Чьими глазами сегодня // Посмотрю на луну?» Сарасина — местность, где находится Гора Брошенной старухи — Обасутэяма (см. примеч. 378).

538

Сокровенное учение о Большой колеснице — т. е. Сутра Лотоса. Басё хочет сказать, что Тодзюн возродился в буддийском раю.

539

…в котелке для варки риса плещется рыба, а в кастрюлях собирается пыль — ср. со следующим отрывком из «Хроники Поздней Хань» (25-220) («Деяния Фань Жаня»): «Люй Лиюнь спел такие слова: «Фань Жань, у которого в кастрюлях собирается пыль. Фань Жань, у которого котелке плещется рыба». Фань Жань (112–185) — китайский ученый, который под конец жизни впал в нищету.

540

…великий отшельник, средь городской суеты живущий — ср. со следующими строками из стихотворения Бо Цзюйи: «Великий отшельник живет среди городской суеты, // Малый отшельник в чаще лесной обитает».

541

…отрешась от всего, учусь «медленно дышать»… — Басё цитирует «Чжуан-цзы»: «Наньго Цзыци сидел, опираясь на стол. Смотрел в небо и медленно дышал. Сидел отрешенный, словно душа его покинула тело» (цит. по: Древнекитайская философия: Собрание текстов в 2 т. м.: Мысль, 1972. Т. 1. С. 251).

542

…вступаю в сокровенные пределы Вана и Су… — речь идет о знаменитых китайских каллиграфах Ван Си Чжи (321–379) и Хуай Су (725–785).

543

Сун — мера длины — 3,03 см.

544

Сяку — мера поверхности 0,033 кв. м.

545

Триграммы Неба и Земли — две основные триграммы китайской классической Книги Перемен (Ицзин). Небо — триграмма, состоящая из одних активных черт, выражает активное начало. Земля — триграмма, состоящая из одних пассивных черт, выражает пассивное начало.

546

…беру пример с затаившегося дракона и кобылицы… — образы из «Книги Перемен». Затаившийся дракон — образ зреющего в пассивном активного начала, которое готовится вырваться наружу и обрести полноту силы. Кобылица — образ мягкости, гибкости, покорности.

547

Надпись к картине с изображением трех мудрецов — сделана к картине кисти Керику, на которой изображены ведущие поэты рэнга: Соги (1421–1502), Ямадзаки Сокан (? — 1539) и Аракида Моритакэ (1473–1549).

548

Буммэй — 1469–1487 гг.

549

Тодзан — житель Огаки, друг Басё.

550

Фусан — см. примеч. 28.

551

В давние времена был ты деревянным молотком-колотушкой — имеется в виду молоток «ёкодзути», которым на вальке «кинута» отбивали шелк.

Content

Мацуо Басё
Стихотворения. Проза

Басё — наше всё

Стихотворения

Проза Путевые дневники

Проза-хайбун

1