Леж Юрий

Fugit irreparabile tempus

Леж Юрий. Fugit irreparabile tempus (Летит безвозвратное время)

А в кипящих котлах прежних боен и смут…

В.Высоцкий

1

Комната, обставленная простой канцелярской мебелью, пропахшая пылью многочисленных бумаг, вносимых и выносимых из нее десятилетиями, запахом крепкого табачного дыма, повидавшая на своем веку множество людей, заседавших в её стенах, была один в один похожа на десятки тысяч таких же «присутственных» мест России, вот разве что высокие потолки и светлые, просторные окна отличали её от прочих, да еще — чистота и почти идеальный порядок на столах. Стопка чистой бумаги, десяток разноцветных карандашей в подставке, пяток одинаковых, прессованного хрусталя пепельниц, расставленных в центре и по всем четырем углам центрального, основного стола, самого большого и представительного в комнате — вот и весь канцелярский интерьер, ну, и, разумеется, портреты на стенах, куда ж без ликов вождей хоть в райсобесе, хоть в исполкоме, хоть в отделении милиции или вот — здесь.

За столом откровенно скучали двое: молодой, высокий и белобрысый парень в простеньком сером костюмчике, в белой рубашке и однотонном «серьезном» галстуке и мужчина постарше, в новомодном полувоенном френче-пиджаке с выглядывающей из-под него тоже модненькой футболкой защитного цвета. Молодой человек с досадой поглядывал на старшего, который успел отказаться от его предложения на скорую руку разлиновать пару листков бумаги и сыграть в морской бой, а старший товарищ просто сидел, слегка откинувшись на стуле и прикрыв глаза, делая вид, что подремывает от скуки. Однако, когда дверь в комнате распахнулась, именно он первым умудрился встать из неудобного положения, приветствуя вошедшего.

— Так, чего сидим? кого ждем? — спросил вошедший и тут же обратился непосредственно к молодому: — Здравствуй, Сева, не виделся еще с тобой…

— Здравия желаю, Пал Сергеич, — отозвался молодой.

Вошедший, на первый взгляд, был плакатным, типовым офицером, руководителем отдельной, особой службы: лет пятидесяти, но моложавый, подтянутый, с благородной сединой на висках, в хорошем штатском костюме, в модном цветастом галстуке с широким узлом. Демократичное обращение к нему подчиненного, по имени-отчеству, как-то не вязалось с его внешним обликом, но тем не менее таковы были негласные и нигде не записанные правила хорошего тона в отделе, которым командовал подполковник Свиридов. Также в этих правилах значилось и появление на работе в штатском и при галстуках, а едва ли не единственным из сотрудников, кто мог позволить себе любую вольность, да и ту в разумных пределах, был второй человек, ожидавший в комнате своего начальника, капитан Дудинцев. Он же и ответил на вопрос, заданный подполковником:

— «Контру» ждем, Пал Сергеич, они же самые занятые у нас, могут себе позволить и опоздать…

«Контрами» и «контриками» звали в службе контрразведчиков, которые и в самом деле всегда были загружены текущей оперативной работой, и которым частенько прощались невольные опоздания на всевозможные встречи и совещания со смежниками из других подразделений.

— Ну-ну, — покачал головой подполковник, проходя во главу стола и присаживаясь на точно такой же, как под подчиненными, простой конторский стул. — На «контру» не обижайтесь, я вас специально чуть раньше пригласил, от них человек через полчасика подойдет…

— Пал Сергеич, а что за срочность такая? — спросил, как самый скучающий, молодой и нетерпеливый, старший лейтенант Всеволод Васильев. — Сидели, никого не трогали, работу свою работали, и — вдруг…

— Вдруг, Сева, ничего не бывает, — солидно, как и подобает руководителю, ответил банальностью Свиридов. — Все подходит к своему апофеозу постепенно, не торопясь, а если кому-то и покажется что-то в нашей работе неожиданным, значит, человек этот не вполне еще с работой освоился…

После такой отповеди Всеволод мог бы и покраснеть, если бы это умение не самоликвидировалось еще в специализированном училище госбезопасности; он был самым молодым в отделе не только годами, но и стажем работы именно в этом подразделении, а звание свое получил совсем недавно и совсем за другие заслуги, к профилю работы отдела подполковника Свиридова отношения не имеющие.

Сам же подполковник отнюдь не думал отчитывать подчиненного за не вовремя проявленную инициативу. Просто было в характере Павла Сергеевича маленькая безобидная черточка, требующая периодически превращаться из отличного аналитика и администратора в скучного, слегка занудливого педанта, поучающего молодежь. Кстати, и прозвище внутри отдела у него было соответствующее — Ментор. Кто и когда так назвал подполковника, тонуло в пыли архивов и давным-давно обросло байками и легендами, шепотком рассказываемыми в курилках новым сотрудникам. Общаться на такие темы с работниками других отделов и служб считалось среди «свиридовцев» дурным тоном.

— А в самом деле, — заступился за молодого капитан Дудинцев, которому скука в рабочее время была хоть и не в новинку, но никак не в удовольствие. — У меня вот полстола справками и результатами анализов забито, всё читать надо, да обдумывать… а когда теперь?

— Это по синтетическому опию? — вскинулся подполковник. — Давно материалы пришли?

— Вчера вечером из канцелярии передали с сопроводиловкой, — ответил Дудинцев. — Вот с утра только-только рассортировал, пояснительную просмотрел, а тут — труба зовет…

— Так и что там? — подполковник казалось весь подался вперед, к Дудинцеву, но тут же спохватился, возвращаясь на место и разочарованно махнув рукой: — Ладно, всё это уже потом, сейчас будет новое дело… и как мне кажется, поинтереснее нашего опия…

Капитан демонстративно пожал плечами. Каждое новое дело, естественно, всегда казалось интереснее предыдущего, ведь отдел Свиридова, на зависть остальным службам госбезопасности, был лишен привычных, рутинных разработок и оперативных мероприятий.

— Ладно, — сделал вид, что смилостивился к просьбам подчиненных, сказал подполковник. — Тут дело такое. История эта началась с одной стороны — очень давно, почти сразу после войны, когда шли переговоры с китайскими лидерами в Хабаровске. А с другой стороны — всё очень и очень свеженькое, и полугода еще не прошло, как…

2

В соседней комнате загромыхало, лязгнуло металлом. Звук был такой силы, что пробился через гитарные переборы, отвлек, оторвал Сережу от экрана маленького, настольного вычислителя. Сдвинув с ушей громоздкие и, как оказалось, не такие уж изолирующие наушники, молодой человек прислушался. Лязг и грохот в соседней комнате прекратился, сменившись натуженным кряхтением. «Уж не Терминатор ли явился?» — с иронией подумал Сережа, вставая из-за стола и откладывая в сторонку наушники. Героический робот североамериканского производства, присланный из будущего, что б изменить прошлое в пользу Соединенных Штатов был в последние несколько месяцев основным персонажем газетных и журнальных статей «свободного мира». Он лихо расправлялся с сотнями советских солдат, расстраивал коварные планы Верховного Командования и даже проникал на секретнейший аэродром, дабы ликвидировать атомные заряды и не дать русским применить их в Корейской войне. В общем, Северная Америка отчаянно ностальгировала по временам, когда она могла безнаказанно вмешиваться в азиатские и европейские дела, да еще и иметь от такого вмешательства прибыль.

«Вряд ли Терминатор начнет свою борьбу с «мировым злом» на нашей фамильной даче», — подумал с легким огорчением Сережа, приоткрывая дверь.

В соседней комнате возился с парой алюминиевых тазов и табуреткой дед Сережи, крепкий, жилистый старик семидесяти пяти лет. Подняв на внука выцветшие прозрачные глаза, Андрей Семенович слегка расстроено сказал:

— Вот видишь, руки уже не держат… Хотел тихонечко, не спеша, а получилось — на весь дом… Оторвал тебя?

— Да брось, дед, — отозвал Сережа. — Я думал, может случилось чего…

— Не дождетесь, — ядовито процитировал дед бородатый анекдот. — А ты там, небось, работаешь? Прихватил с собой на выходной денек служебные документы?

Несмотря на возрастные изменения, идеологическую щепетильность и порой мелочную придирчивость, дед Андрей никогда вредным, а уж тем более — несправедливым по отношению к родственникам не был. И Сережа деда любил, даже дружил с ним, особенно в ранние, детские годы. Дружба эта — старого с малым — продолжалась и до сих пор.

— Служебные-служебные, — подтвердил Сережа, слегка улыбаясь. — Вот только открытые. На них даже литеры ДСП нет…

Уже второй год Сережа работал… нет, служил в Управлении «А» знаменитого Первого Главного Управления КГБ, в Управлении, занимающимся аналитикой открытой печати, телевидения, радио, да и в целом легальной разведкой, наравне с МИДом. Группа переводчиков, в которой и числился Сережа, тщательно изучала прессу и более серьезные издания англоязычных стран Южного полушария, просматривала аналитические телепередачи, слушала различные радиошоу. Интересные статьи и книги переводили для распространения среди сотрудников аналитического отдела, хотя практически все они владели языком не хуже переводчиков. Но начальство считало, что не следует загружать «умные» мозги первичной, черновой работой, да и для самих переводчиков, обычно людей молодых, только-только начинающих службу в разведке это была отличная школа, позволяющая проникнуться духом тех стран, информацию о которых они собирали.

— Ишь ты, — прищурился дед Андрей. — И что это за документы такие даже без грифа ДСП ты по выходным дома переводишь?

— А хочешь — посмотри, — предложил Сережа, жестом указывая на дверь своей комнаты. — Книжку перевожу про послевоенные события. В Австралии издана…

— И что ж это ваше теперешнее начальство такой литературой заинтересовалось? — проворчал дед Андрей.

Легко отстранив с пути внука, дед Андрей, воспользовавшись приглашением, прошел в его комнату. Обстановка здесь была более, чем спартанской. Узкая койка у стены, застеленная потрепанным шерстяным одеялом, которое в народе называли «солдатским». Маленькая тумбочка с обыкновенным механическим будильником на ней. Простой, старенький письменный стол и такой же стул рядом с ним. Вот только на столе громоздились совсем не подходящие под скромный дачный интерьер вещи: компактное цифровое печатающее устройство и небольшой переносной вычислитель последней модели, выданный Сереже в отделе для такой вот возможной мобильной работы. Рядом с вычислителем лежала среднего объема книжка в яркой обложке и с несколькими разноцветными закладками.

— И это что же, вот такую вот технику с секретными документами тебе домой брать позволяют? — неодобрительно покачал головой дед Андрей.

— Не позволяют, дед, не позволяют, — улыбнулся про себя Сережа незатейливой дедовской ревизии. — На этой машине максимум что есть — ДСП, а со всеми секретными и совсекретными документами только в «конторе» работать можно… С этим строго…

— Ну, по иному ДСП подготовленный человек многое поймет, — продолжил гнуть свою линию дед.

— Так не доберется он до ДСП, — пояснил Сережа. — Не будет машинка работать без моих отпечатков пальцев. Да не простых, а теплых, живых…

— А ведь тебя, внучок, и оглушить можно, и опоить… — с хитринкой глянул на него дед. — Ну, или запугать чем.

— Можно, — согласился Сережа, по опыту зная, что выставлять себя пионером-героем перед дедом бессмысленно. — Только после отпечатков пальцев пароль ввести надо… Ошибешься хоть в буковке — хард-диск заблокируется, без специальной аппаратуры не прочитаешь… А чего мне стоит ошибиться?

— Хитро, хитро, — скупо похвалил дед. — А что ж это ты диск этот не по-русски назвал?

— Привык, — чуть виновато отозвался Сережа. — Ведь все больше с английским на работе дело имею, вот по ихнему, по-буржуински, и называю иной раз…

Дед укоризненно кашлянул, взял книжку и дальнозорко, на вытянутой руке принялся разглядывать английские буквы на обложке, украшенной изображениями советских и китайских солдат в форме первых послевоенных лет.

— Так что же такого этот Antonoff написал, что твое начальство заинтересовалось? — повторил свой вопрос дед.

— Не знаю еще, — развел руками Сережа. — Перевел только-только половину. А заинтересовалось начальство тем, что книжку эту, аж двадцать экземпляров, закупил Госдеп североамериканский почти тут же после её выхода.

— Н-да. Американцы хитрые, зря деньги тратить не будут, даже если это всего-то пара сотен долларов, — сказал дед, мельком глянув на обратную сторону обложки с указанной там ценой. — Так о чем все ж таки пишут?

— Да первые послевоенные годы описаны, — рассказал Сережа. — Как решение принималось о «закрытии» Европы, про переговоры с Михаем, с иранским шахом, а уж ближе к середине и про китайские дела…

— И что ж — правду написали или, как всегда, брехню пустопорожнюю? — строго глянул на Сережу дед.

— Да я ведь не такой знаток истории, — смутился внук. — Вроде как, правду, во всяком случае, по основным-то событиям. Вот только… Описано это все как-то неправильно что ли… И Василевский сморкается постоянно, и Камов в носу ковыряет, и даже Булатов постоянно попукивает… А что, дед, правда так было?

— Ты про то, что товарищ Булатов газы пускал? — засмеялся дед. — А то как же! Что ж он — не живой человек был? У него в старости так вообще метеоризм развился, сдержаться не мог, очень этого стеснялся перед товарищами, хоть все и понимали прекрасно из-за чего… Из-за этого и старался последние годы жизни близко ни к кому не подходить… Вот только газы эти на мозги его не действовали, ум у него до последних дней был такой — дай бог нам с тобой хоть сотую часть того…

— Вот и я не понимаю, зачем об это писать, как чуть ли не о главном? — поддержал разговор Сережа. — Что б черной краской Булатов измазать? Перед кем? Буржуины его так и так ненавидят, а перед нами не получится все равно, что ни напиши…

— А книжку эту, выходит, наш человек писал? — уточнил дед, откладывая томик обратно на стол.

— Ну, в редакционном предисловии сказано, что русский диссидент, имеющий доступ к секретным архивам ВКП(б) и НКВД, — развел руками Сережа. — Не знаю уж какой такой у него доступ, но то, что книжка с русского переводная, чувствуется…

— Это как?

— Ну, как же, дед! Ведь это сразу понимаешь, когда обратным переводом занимаешься, — пожал плечами внук, пытаясь найти нужные слова. — Трудно объяснить, но — чувствуется… Да и перевод сразу сложнее выходит, ведь надо ж понять, какие слова автор сам писал, а потом уж их на английский переложили…

— Так говоришь, про китайские дела тут тоже есть? — задумчиво почесал в затылке дед. — И начальство твое еще не знает, какая такая ценность в этой книжке, что её Госдеп закупил? А знаешь что, Сережка, дай-ка ты мне почитать то, что перевел уже?

— Ну, если так хочешь, — проворчал Сережа, зная упрямство деда. — Там, правда, еще не подредактировано, не приглажено, да и слова английские кое-где непереведенные проскальзывают. Я хотел потом перечитать сам и по контексту лучшее значение выправить…

— Давай, давай, — поощрил его дед. — С десятком-другим английских слов я как-нибудь справлюсь, это тебе не роман целиком читать, тем более, художественный он, говоришь?

— Построен, как художественный, на документальной основе, — подтвердил Сережа, присаживаясь к столу и копаясь в одном из ящиков. — Дед, я тебе на обороте напечатаю, ладно? Тут Ирина с работы кучу макулатуры принесла, на черновики, да и так… там с одной стороны таблицы какие-то, разберешься, верно? А я тебе покрупнее напечатаю, что б и без очков мог читать…

Ирина, сестра Сережи, работала в Железнодорожном Вычислительном Центре и регулярно снабжала всю семью черновой бумагой.

— Вот за это спасибо, — сказал дед, услыхав про крупный шрифт; страдая старческой дальнозоркостью, очков он не любил и пользовался ими крайне редко, когда уже не было выбора. — Что ж теперь за чудо-техника пошла! Хочешь тебе мелко напечатают, хочешь — крупно, прям, по заказу, да и всё на дому…

Сережа, включая ЦПУ и прилаживая в лоток груду исписанных с одной стороны листов, только усмехнулся удовлетворенно. Ему всегда нравилось, если дед хвалил сегодняшний день, новую технику, дела, творимые молодежью. Казалось, дедова похвала была индикатором, оценкой жизни всего нынешнего поколения: достойны ли они того, за что боролись и отдавали жизни их предки? Дед Андрей хвалил редко, но и не брюзжал, как некоторые, на длинные волосы, расклешенные брюки, полувоенные френчи, на моду девушек ярко краситься и носить короткие юбки. Не считал внешнюю атрибутику такой уж важной. А вот на всё возрастающую в числе прослойку псевдобогемы, рассуждающей «за бокалом мартини» об абстракционизме, буддизме и неореализме дед Андрей ругался от души, и не выбирая иной раз выражений.

Приведя в рабочее состояние вычислитель — пользователю и в самом деле приходилось «сдавать» теплый отпечаток пальца, вводить пароль и тут же подтверждать его, вводить кодовую фразу для открытия или продолжения работы с нужным документом, Сережа быстренько изменил размер шрифта в уже откорректированном, проверенном на орфографические ошибки документе, выдал команду «печатать» и, откинувшись на спинку стула, подумал: «Не забыть бы завтра с утра распечатанные листы с собой на службу прихватить, а то техники замучают…» Как бы не ворчал дед, режим секретности в разведке соблюдали, и данные об использовании ЦПУ, и о команде печатать переведенный документ техники всенепременно бы срисовали с оборудования. А вот дальнейшее развитие событий полностью зависло от непосредственного начальства младшего лейтенанта Круглова. Не будь при нем распечатанных листов, могли и выговор объявить с обязательным представлением этих самых листов пред светлые очи сотрудника по режиму, давшего разрешение на вынос вычислителя из здания. Или обойтись ласковым, но отечески суровым внушением о необходимости соблюдать бдительность даже в самое мирное из всех мирных времен.

Дед Андрей со скрытым восхищением посмотрел, как ЦПУ один за другим всасывает в себя листы, что бы через пару-другую секунд выплюнуть их уже заполненными крупными, яркими буквами, и потоптался на месте, как он обычно делал, когда не знал, чем занять себя в ближайшие несколько минут. На помощь деду пришел Сережа:

— Да ты не жди тут, оно долго печатать будет, устраивайся давай на любимом месте, я тебе, как готово будет, принесу…

Дед с благодарностью кивнул и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Сережа, посмотрев ему вслед, спохватился и принялся принимать напечатанные листы и складывать их аккуратной стопочкой на краю стола, что бы через четверть часа скрепить и отнести их на веранду, где в удобном кресле расположился на весеннем солнышке дед Андрей.

Вручив деду довольно толстую папку с половиной переведенной книжки, Сережа вернулся в свою комнату, привычно закрыл уши наушниками, включил в вычислителе проигрыватель и под гитарные переборы Кузьмина продолжил свой труд. В конце концов, любопытство деда — это, скорее всего, просто любопытство, а за полный и относительно художественный перевод с него спросят на службе.

Сереже его работа нравилась, он любил не просто переводить, а делать это от души, а как иначе перекладывать с одного языка на другой роман или повесть, пусть она и полна не вполне неприличных подробностей из жизни давно ушедших из жизни лидеров страны. Но от этого качество текста, Сережа не мог не признаться перед самим собой, не страдало.

Попав в разведку по предначертанию деда, бывшего чекиста, сотрудника легендарной «девятки», Сережа прекрасно понимал, что не будет в его жизни великолепной бондианы, прославленной английским же литератором и разведчиком. Не того он склада характера, нет ни авантюрной жилки, ни таланта лицедея, что бы работать за рубежом, неважно — легально ли, нелегально. Но вот о том, что большая часть разведданных черпается и всегда черпалась из открытых источников, Сережа, благодаря деду, да и отцу с матерью тоже, понимал отлично. Значит, кто-то должен сидеть здесь, в сердце страны, переводить довольно нудные и специфические статейки об уровне безработицы на заводах в Детройте, что бы потом, по данным из этих самых статей, головастые люди делали выводы о готовности или неготовности северных американцев к очередной военной авантюре в Индокитае, на Цейлоне или в Африке.

Увлекшись и в самом деле интересной книжкой, открывающей неизвестные ему ранее подробности послевоенной истории, Сережа забыл о времени, об ужине, о том, что где-то на веранде дед изучает плоды его трудов… даже и не понял, как включил прикрепленную к столу маленькую настольную лампу, разгоняя сгустившуюся в комнате темноту. И в себя пришел уже глубокой ночью, в полной тишине спящего дома.

Осторожно просочившись через соседнюю, дедову, комнату на улицу, а потом обратно, Сережа быстренько разделся и нырнул под солдатское одеяло, утомленный, но довольный тем, как успешно он поработал в выходной день. Все-таки, как ни говори, на работе таких условий нет, постоянно кто-то или что-то отвлекает. «Вот бы взять недельку в счет отпуска да закончить с этим переводом в один присест», — было его последняя мысль перед сном…

3

…- Вставай, вставай, — разбудил Сережу ворчливый голос деда. — Машину подгони к дому, время не ждет…

«Время не ждет» было любимой присказкой старика, сам он говорил, что подцепил это выражение в своей далекой юности, из романа Джека Лондона.

Сережа проснулся и с удивлением заметил, что дед стоит возле его постели уже умытый и побритый, в стареньком, не по сезону, легком плащике, под которым подозрительно прямо и угловато топорщатся плечи. «Не иначе, как дед в мундир вырядился, — удивился спросонья Сережа и тут же спохватился: — И куда это он собрался, зная, что мне сегодня на службу? Может, в город, к кому из друзей-знакомых?»

Сережа спросонья напряг память, но никаких особо памятных дат на сегодняшний день, кажется, не выпадало — ни государственных, ни ведомственных, ни семейных. «А и ладно, чего гадать, — решил он, подымаясь наконец с постели. — Хочет дед со мной прокатиться, пусть едет, все равно его не удержишь…»

Собирался на работу Сережа недолго, то и дело подгоняемый строгим взглядом деда Андрея, буквально преследующим внука в ставшем неожиданно тесным дачном домике. Потому молодой человек решил сделать вид, что забыл про завтрак, и перед выходом с территории дачного участка только уточнил у старика:

— А распечатка-то вчерашняя где?

— У меня, у меня, не волнуйся, захвачу с собой обязательно…

И дед продемонстрировал ему старенький скоросшиватель, неизвестно из каких «закромов родины» извлеченный и заполненный листами перевода романа.

Прихватив с собой тяжелую сумку с вычислителем и ЦПУ, Сережка легкой рысцой поспешил к стоянке для автомобилей, сооруженной членами садового товарищества достаточно далеко от участков, что бы не портить собственный отдых запахами выхлопных газов, бензина и машинного масла. Правда, стоянку оборудовали на совесть. Просторную, с футбольное поле, площадку заасфальтировали, и даже навес над ней смастерили из подручных материалов. Навес этот предохранял автомобили от дождя, а вот на зиму снимался, что б не рухнуть под тяжестью снега. Но зимой дачи посещали редко, а те, кто умудрялся жить в маленьком поселке постоянно, давно уже обзавелись капитальными гаражами неподалеку от железнодорожной станции.

Спешил Сережа не напрасно, когда он подгонял машину к своему фамильному домику, возле калиточки уже переминался с ноги на ногу дед. Против ожиданий Сережи дед не забросил на заднее сидение свой скоросшиватель с рукописью, как сделал бы это сам молодой человек, а устроился рядом с водительским местом, продолжая держать в руках старые картонные корочки.

Уже выруливая с проселочной дороги от дачного товарищества на хорошую подмосковную магистраль, Сережа поинтересовался у упрямо молчащего деда:

— Может быть, музыку включить?

— Не надо, — покачал в ответ головой Андрей Семенович. — Ваших новомодных звуков я не люблю, а старого у тебя, небось, и нету…

— Так можно по радио что-нибудь найти, — выкрутился Сережа, в запасе у которого и в самом деле не было тех песен и музыки, которые предпочитал дед.

— Ну, радио давай, — с некоторым сомнением разрешил Андрей Семенович.

По радио шли новости, и Сережа полностью отдался вождению, потому как все новости он, по долгу службы, зачастую знал раньше остальных граждан страны. А вот дед, казалось, внимательно прислушивался к информации о новой выставке в Сокольниках, об организации очередного кинофестиваля, о положении дел в Белуджистане и перспективах реального примирения индийцев с пакистанцами.

Поездка продолжалась совсем недолго, и всего-то через полчаса Сережа аккуратно пристроился к тротуару на окраине небольшого скверика, заполненного резными лавочками и густыми кустами сирени. На противоположной его стороне, у фигурных решетчатых ворот прогуливался дежурный сержант, проверяя пропуска у спешивших на работу сотрудников. Само же здание, в котором обитало аналитическое Управление, находилось в глубине двора, метрах в пятидесяти за воротами: стилизованный под ампир начала века, но построенный из современных материалов, пятиэтажный дом радовал глаз вычурностью декоративных башенок и лепниной. Впрочем, пять надземных этажей были той самой верхушкой айсберга, прячущей под собой основную, подземную часть Управления, заполненную архивами, вычислительной техникой, собственным бомбоубежищем и многочисленными резервными комнатами для сотрудников.

Заглушив двигатель, Сережа скосил глаз на деда. Тот продолжал спокойно и невозмутимо сидеть на своем месте и, казалось, даже не заметил, как они переместились с дачных участков на окраину города.

— Приехал я, дед, — попытался было вернуть старика к жизни Сережа.

— Да и я приехал, — с готовностью откликнулся Андрей Семенович. — Выходим, внучек, выходим…

Ничего не понимая, Сережа вышел из машины и обошел её. Обычно дед сам прытко выскакивал из машины, не ожидая посторонней помощи, а иной раз даже и сердился, если кто-то из родственников пытался открыть перед ним дверцу, но сейчас Андрей Семенович дождался, как это сделает Сережа и очень многозначительно, церемонно покинул свое место. К удивлению внука на улице дед оказался уже без старенького плащика, прикрывающего, как оказалось, военный мундир прежнего старинного образца с полковничьими погонами и солидным иконостасом орденов и медалей. Вообще-то, молодой человек с детских, первых сознательных лет знал какими наградами и за какие заслуги отмечен его предок, но сегодня, в ярком весеннем солнышке, на старом мундире ордена и медали смотрелись как-то по-особому.

— Ну, пошли, пошли, чего тут светиться-то, как три тополя на Плющихе, — буркнул дед, но сам пристроился вслед за Сережей.

Предъявляя дежурному сержанту свое служебное удостоверение, младший лейтенант госбезопасности Круглов хотел было сказать, что сейчас же, вот прямо сразу, и оформит пропуск на своего деда, заслуженного ветерана органов, но по изменившемуся лицу охранника понял — что-то случилось за его спиной экстраординарное.

Сержант в этот момент во все глаза смотрел на развернутое перед ним удостоверение Андрея Семеновича, увидев которое он был обязан не просто пропустить «предъявителя сего» на любой, самый закрытый и засекреченный объект, но и встать «смирно», отдавая честь проходящему мимо носителю такого «аусвайса».

«Ай да дед, — с легким восхищением в душе подумал Сережа. — Ай да выправил себе на «дембель» документик!!!» О наличии таких вот «вездеходных» аусвайсов Сережа, конечно же знал, но сам, лично, видел таковое впервые в жизни, да еще — в руках собственного деда.

А Андрей Семенович снисходительно улыбнулся и слегка подтолкнул внука:

— Ну, чего стоишь? Проводи деда до начальства. На каком у вас этаже руководство-то заседает?

При входе в здание, предупрежденный уже дежурившим у ворот сержантом, охранник смотрел на дедово удостоверение спокойнее и даже с некоторым внешним безразличием, мол, у нас тут с такими аусвайсами кто только день через день не ходит… Но едва родственники миновали пост и пошли через просторный, светлый вестибюль к лифтам, схватился за телефонную трубку — докладывать дежурному по смене, что бы тот, в свою очередь, доложил начальнику караула, а тот — довел до самого начальника Управления. Все-таки «вездеходные» визитеры в Управлении появлялись редко. Вот, к примеру, на памяти Сережи этот был первым, да и тот родной дед…

На начальственный, четвертый этаж ходил специальный лифт, но Сережа о нем как-то автоматически позабыл, пользоваться им не приходилось, да и вход в него прятался в далеком от центрального входа закутке вестибюля. Поэтому пришлось сначала добираться общим лифтом до третьего этажа, а уж там — по коридору и узкой, черной лестнице подыматься выше. Сюда сами «ашники», особенно группа молодых переводчиков, старались заглядывать как можно реже, памятуя старую солдатскую мудрость: «Подальше от начальства, поближе к кухне», в которой — общей для всех столовой — они чаще всего и встречались с начальником Управления и его замами во время обедов или ужинов — Управление работало в круглосуточном, сменном режиме, как все управления и службы госбезопасности в стране.

За время своей работы в Управлении Сережа привык, что начальство очень ревностно относится к сотрудникам, болтающимся по коридорам и курилкам в рабочее время, но этим утром в коридоре третьего этажа оказались едва ли не все работающие в здании люди. Будто бы случайно они выходили из кабинетов, прогуливались возле окон, как бы спешили по своим делам к лестнице или лифту, но при этом во все глаза глазели на деда! Первые несколько минут Сереже было очень приятно идти рядом с Андреем Семеновичем, сопровождая его к управленческому начальству. Но чем дольше, тем меньше радости он испытывал, а перед самым выходом на лестницу у него даже появилось легкое раздражение на коллег. «И чего все так высыпали на погляделки? — подумал Сережа. — Делать что ли нечего? Работать надо, а не ветеранов в коридорах разглядывать…»

В приемной генерала Агеева, в которой сам Сережа побывал всего лишь дважды, первый раз при приеме на службу, а второй — на вручении ему погон младшего лейтенанта, толкались, стараясь при этом оставаться незамеченными, начальники отделов и отделений, все те, кому по рангу не положено было бродить по коридорам, что бы увидеть Андрея Семеновича. Одни делали вид, что заскочили сюда на минутку о чем-то спросить генеральского референта, другие вяло перелистывали какие-то документы в папочках и изображали из себя вызванных приемную по несрочному и необязательному делу.

Генеральский референт — высокий, сухопарый и строгий мужчина лет сорока, с вечно прямой спиной и благородными седыми висками, хоть сейчас снимай в кино, в роли гвардейского офицера, легко отодвинул в стороны окруживших его руководителей отделов и заученным, четким движением распахнул дверь перед Андреем Семеновичем: «Вас ждут!»

Все еще ничего не понимающий Сережа послушным внуком двинулся в генеральский кабинет вслед за дедом…

— Доброго утра, Андрей Семеныч! Доброго! Давно как с вами не виделся-то…

Генерал Агеев, плотный, невысокий, с быстрыми глазами, одетый в шикарный штатский костюм, заранее поднялся со своего места и встретил родственников на полдороги от дверей кабинета до своего стола.

— Ну, здравствуй, Валера… х-м… Иваныч, — поправился на ходу с обращением к генералу дед. — Как сам-то? здоров? внуки, небось, уже в школу пошли?

— Все хорошо, все хорошо, Андрей Семеныч, — похвастался генерал, здороваясь с дедом за руку. — А вы что ж — по-прежнему на боевом посту? или так — в гости заглянули?

— А куда ж деваться-то, если вы с поста не отпускаете? — с ехидной гримаской спросил дед. — И рад бы заслуженно отдыхать, да не получается.

— Вам, Андрей Семеныч, чайку, как обычно, или может покрепче чего? со встречей-то?

— Можно и покрепче, — согласился дед, присаживаясь за приставной стол. — Да и моему внучку, пожалуй, бутербродов с чаем, а то не позавтракал он из-за меня…

— А он нам не…

Генерал не успел закончить, Андрей Семенович неожиданно резко повернулся всем телом и так зыркнул на начальника Управления, что у того на лице моментально застыла фраза: «Да я ж ненарочно, извините, пожалуйста…»

Заметив такое выражение лица начальника, Сережа постарался сделать вид, что усаживается поудобнее в уголке кабинета и поправляет в ногах сумку с вычислителем и ЦПУ.

— Одну минуту, — попросил генерал у деда и, перегнувшись через свой стол, скомандовал в селектор: — Артем Петрович! Коньяк, лимон — на двоих, чай и бутерброды — одному…

Сереже показалось, что Агеев не успел еще разогнуться, оторваться от столешницы, как в дверях уже возникла сухопарая фигура референта с подносом, накрытым белой салфеткой. Начальник Управления теперь уже вполне генеральским жестом указал Артему Петровичу кому в кабинете предназначен коньяк с лимоном, а кому отличные, сочные бутерброды с колбасой и крепкий, вкусный чай. А едва за тем закрылась дверь, как Агеев уже сидел напротив Андрея Семеновича и разливал твердой, привычной рукой ароматный напиток в пузатенькие бокальчики, как по волшебству появившиеся на столе.

— Ты не жадничай, не жадничай, — попросил дед, глазами указывая на бокальчики. — И лимон себе придвинь, не могу я его есть, кислотность повышенная…

— Ну, Андрей Семеныч, давайте за встречу? — приподнял свой бокал Агеев.

Дед кивнул и легко, будто водичку, выпил полбокала. Даже не поморщившись и не прищурив глаз, он тут же полез в карман мундира и извлек оттуда зеленоватую плотную коробку «булатовских» папирос.

— Все не отвыкните? — кивнул Агеев на «Герцеговину флор».

— Отвык уже, — признался дед, — последний раз курил еще в том году, на День чекиста. Да под такой коньячок грех не закурить-то…

Он поискал глазами пепельницу, и Сережа, внимательно наблюдавший из своего уголка за встречей деда с собственным начальством, с легким замиранием сердца, принес с маленького столика из угла кабинета громоздкую хрустальную бадейку и коробок спичек, лежавших подле нее. Дед долго, тщательно обстукивал мундштук папиросы о коробку, разминал табак… и только после того, как он выпустил изо рта первый ароматный клуб дыма, генерал Агеев рискнул нарушить молчаливую идиллию.

— Андрей Семеныч! Так вы все-таки по делу пришли?

Дед кивнул, молча взял со стула рядом с собой скоросшиватель с переводом романа, и положил его на стол, поближе к генералу. Тот подтянул папку к себе, развязал смешные веревочки-шнурки и глянул на содержимое.

— Читай, — приказным тоном сказал дед. — Читай со страницы триста девяносто второй. Я там тебе специально красным карандашом по полям отметил…

— А может, своими словами? — чуть жалобно попросил генерал, видимо, ему очень не хотелось углубляться в продолжительное, на первый взгляд, чтение.

— Читай-читай, — сурово повторил дед. — Можешь по диагонали, там слог и стиль не так важны для дела…

4

«Солнце уже спряталось за огромные, вековые сосны, и синеватые зимние сумерки легли на бескрайнюю, казалось, тайгу, когда маленькая колонна из двух гусеничных вездеходов достигла лагеря. У ворот, как и ожидалось, их приостановил караул, но мандат Камова и тут имел неоспоримую силу. Никто даже не выходил наружу, никого не досматривали и не проверяли, вездеходы въехали на охраняемую территорию, прокрались на малой скорости вдоль тройного ряда колючей проволоки и замерли на утоптанной стоянке рядом с тщательно укрытой старыми ватниками и брезентом легковушкой, похожей на американские доджи. Разглядеть еще что-то под ворохом тряпок было невозможно.

Сам Камов, а следом за ним и четверо китайцев выбрались из вездехода и принялись активно двигаться на месте, разминая застывшие в поездки ноги. А от далекого маленького двухэтажного домика, в окнах которого уже виден был свет керосиновых ламп, к прибывшим спешил начальник лагеря, подполковник Морозов, и его зам по оперативной работе, на жаргоне — «кум», капитан Ясенев. Им только что по телефону доложил начальник караула о неожиданных визитерах, и оба офицера были сильно взволнованы. Еще бы, никто из них и никогда не видел ничего хорошего от внеурочного визита начальства, тем более, начальства такого высокого, как инструктор Спецотдела ЦК ВКП (б), личный представитель Верховного Главнокомандующего и Председателя Верховного Совета… ну, и прочая, прочая, прочая…

Подбежавший первым начальник лагеря принялся было рапортовать Камову, но тот остановил офицера.

— Вот что, товарищ подполковник, мы к вам заглянули не с ревизией и никаких козней против вас лично строить не будем. Моим спутникам надо увидеть настоящий… подчеркиваю, настоящий лагерь, без мишуры и показухи. Еще раз — к вам претензий не будет, даже если мы увидим не совсем приглядные картинки…

— Никак нет, товарищ Камов, — заверил его подполковник. — У меня все строго по уставу и инструкциям. Никаких безобразий…

— А чем вы кормите заключенных? — вмешался в разговор китаец-переводчик после короткой реплики Чан Кай Ши.

Подполковник глянул на Камов и, получив одобрительный кивок, сказал:

— Продукты доставляют из Хабаровска, по нормам… а так — каша, хлеб, чай. Выдаем сахар по норме. С мясом вот у нас повольготнее, чем в России, тайга же кругом, то на пост зверь какой забредет, то на лесоповале откуда выскочит. В общий котел идет, для всех то есть. Вот с овощами туго, да, это не Россия… товарищи, может, пройдете к нам? мы вас накормим-напоим с дороги? ведь, часов шесть-семь к нам добирались, не меньше…

— Сначала в бараки, — скомандовал Камов. — Посмотрим, как там и что, а уж потом и к вам заглянем, чайку попьем и с Хабаровском свяжемся… Так?

Он глянул на китайцев, которым что-то быстро-быстро и еле внятно, на грани слышимости, наговаривал переводчик. По какому-то молчаливому, но единодушному согласию остальных Чан Кай Ши кивнул, соглашаясь с предложенной Камовым программой, и переводчик уточнил этот, и без того понятный, кивок китайского маршала:

— Мы не возражаем. Сначала надо смотреть…

В длинном, плохо освещенном бараке, построенном из такого количества древесины, что бедные китайцы едва ли не зубами заскрежетали от зависти, было холодно. Если на улице к вечеру температура опустилась чуть ниже двадцати градусов, но это не очень-то чувствовалось одетыми в добротные армейские полушубки гостями, то внутри барака градусник, если бы он там был, едва ли показал бы ноль. В самом помещении запрещено было разводить огонь, и заключенные грелись только тем теплом, что выделяла маленькая жестяная «буржуйка», расположившаяся при входе, но отделенная от общего помещения мощной стальной решеткой, затянутой к тому же еще и частой металлической сеткой.

Заключенные черной, неровной шеренгой построились под окрики «кума» в узком импровизированном коридорчике между двухъярусными нарами и глухой стеной, исчерканной какими-то затертыми надписями. Прибывшие вместе с гостями охранники под командой старшего сержанта мгновенно достали откуда-то из-под полушубков громоздкие, похожие на революционные маузеры, пистолеты. Это была новейшая разработка советских оружейников: специальные миниатюрные пистолеты-пулеметы скрытого ношения, этакие маленькие карманные пулеметики, убойные на небольших расстояниях.

Умело рассредоточившись вокруг гостей, бойцы охраны перекрыли все возможные подступы к китайцам и Камову, в тоже время не перекрывая друг другу линии огня.

И гости не спеша двинули вдоль неровной шеренги: черные бушлаты, потрепанные, потертые ватные штаны, разбитые сапоги, редко у кого в строю мелькают валенки, стриженные «под ноль» головы, уставшие, почерневшие лица, опущенные плечи…

— Назовите свое имя? — прозвучала китайская речь.

«Кум», как охотничья собака, сделал «стойку», готовый порвать того, кто отзовется на вопрос, но Камов, насупив брови, махнул рукой.

Маршал Чан Кай Ши остановился возле одного из зеков, явного китайца. Тот вскинул голову и, старательно не глядя в глаза, проговорил в ответ по-русски:

— Сонги Ли, статьи пятьдесят девять-три, сто пятьдесят три, десять лет без права переписки.

Маршал вопросительно глянул на Камова, тот пожал плечами, мол, откуда ж простой инструктор ЦК ВКП(б) знает статьи уголовного кодекса, но жестом подозвал «кума», продолжавшего волком смотреть на китайца, заговорившего в строю без разрешения лагерной администрации.

— Товарищ капитан, — попросил Камов, — переведите на человеческий язык. И еще, не стоит после нашего отъезда этого человека наказывать, понимаете?

— Так точно, — кивнул капитан. — Сидит за бандитизм и изнасилование. Задержан в Манчжурии в составе банды мародеров. Поведение нормальное. К бунту, побегу не склонен. Норму выполняет почти всегда.

Переводчик уже что-то шептал на ухо маршалу, а Камов кивнул капитану:

— Спасибо, а вы что ж — всех своих подопечных так знаете?

— Служба такая, — чуть расслабился капитан. — Да и немного их тут. Всего две с половиной тысячи. На прошлом месте гораздо больше было.

— Молодец, — похвалил Камов. — С китайцами-то проблем нет? Ведь по-русски они не очень говорят…

— Жрать захотят — живо выучатся, — капитан сначала сказал, а потом сообразил, с кем разговаривает и спохватился: — Извините, товарищ Камов. Осваиваются быстро, мы им не даем вместе кучковаться, разбиваем по разным бригадам и баракам, так легче и с языком, и с обычаями нашими пообвыкнуться…

Гости двинулись дальше вдоль мрачной шеренги…

Еще несколько раз то один, то другой из китайцев останавливались возле заключенных, спрашивали их имена, за что сидят, какие претензии к содержанию… По бесстрастным азиатским лицам трудно было судить о произведенном впечатлении, но Камов был удовлетворен. Нужное впечатление на гостей произвести удалось. И впечатление это было даже не от того, в каких тяжелых условиях отбывают наказание теплолюбивые южане, а скорее от того, что дело каждого из них рассматривал суд, чего в континентальном Китае не случалось уже несколько десятилетий. Впрочем, совсем неласковые «объятия зоны» тоже не были восприняты гостями равнодушно.

А при выходе из барака на делегацию обрушился дежурный по лагерю, молодой лейтенантик. Подбежав к выходящим, он некоторое время метался между своим начальством, отмеченным погонами на полушубках, и гостями, никак не отмеченными, но принимаемыми начальством с должным почетом и уважением. Наконец, Камов не выдержал и резким кивком головы послал лейтенантика к подполковнику Морозову:

— Докладывайте, товарищ лейтенант, по команде…

— Товарищ подполковник! — лейтенант, обрадованный определенностью, даже не стал думать, стоит ли при гостях распространять такую информацию: — Драка в пятом бараке! Уголовные с китайцами сцепились…

Если бы взглядом можно было убивать, то несчастный лейтенантик давным-давно лежал бы у ног подполковника Морозова бездыханным. Но — к великому сожалению начальника лагеря — поделать уже было ничего нельзя.

— И как? Справитесь, товарищ Морозов? — чуть иронично спросил Камов.

— Как два пальца… — бодро ответил подполковник, моментально сообразив, что и такое вот неожиданное происшествие можно обратить к своей пользе.

— Похвастаетесь, как это делаете?

— Ну, если так надо…

Начальник лагеря все-таки не мог успокоиться из-за присутствия китайцев, какие-никакие, а иностранцы, но если уж сам Камов считает нужным показать гостям усмирение беспорядков…

— Лейтенант! Тревожная группа уже там? — прикрикнул подполковник.

— Так точно! Барак блокирован, ждем указаний, — бодро отрапортовал «черный вестник», тоже сообразивший, что лично к нему никаких санкций, во всяком случае немедленно, применено не будет.

…А в предбаннике барака, называемом местными «сенями», охранники, прибывшие вместе с гостями, оттеснили высокопоставленных китайцев в угол, умело прикрыв их от возможных посягательств на жизнь и здоровье, но при этом практически не мешая следить за происходящим. За стальной решеткой простиралось такое же, как в предыдущем бараке, пространство загроможденное нарами. И там, в дальнем, темном углу возились маленькие, невзрачные фигурки в черном, глухо хекали, взвизгивали, падали, вставали…

Кто-то из бойцов «тревожной группы» по знаку начавшего распоряжаться «кума» вставил в ячейку металлической сетки толстый ствол ракетницы, и через секунду барак озарился мертвенно-бледным, синеватым беспощадным светом. Выпущенная бойцом ракета каким-то чудом прилипла к невысокому потолку и освещала помещение с силой кинематографических софитов.

— Спецразработка, — чуть хвастливо сказал капитан специально для гостей. — Липнет к любой поверхности и хрен сбросишь…

В ту же секунду на дерущихся обрушились струи воды…

«Тревожная группа», в ожидании распоряжений и действуя строго по инструкции, размотала и подтащила в сени барака два брандспойта, запитанных из артезианской скважины, снабжающей лагерь водой. И сейчас эта самая ледяная вода хлестала по дерущимся и по всем, кто не успел спрятаться под нары, с беспощадностью, достойной лучшего применения. Впрочем, и под нарами спасения от воды не было, пол в бараке был настелен добротно и воду так сразу не пропускал.

Даже привычный ко многому Камов непроизвольно передернул плечами, представив, как ледяная вода насквозь прошивает бушлаты и ватные штаны, обжигая тела заключенных, мгновенно прекративших драку и пытающихся заползти поглубже под нары. Так ведь это только начало. При нулевой температуре в бараке через несколько минут вся одежда превратится в ледяной панцирь. И спастись после такого душа человек может лишь возле огня, да еще приняв внутрь стакан-другой спирта.

— Зачинщики — на выход! — громко скомандовал капитан, едва только подача воды прекратилась. — Пока не выйдут зачинщики, никого сушиться не выпустим!!!

Сказать, что зачинщики охотно появились перед строгим взором начальства, значит не сказать ничего. Пятерых, из них двоих китайцев, выпихнули из-под нар в доли секунды. Мокрые, жалкие, они стояли у глухой стены, заложив руки за головы, в ожидании кары.

— Ладно, этих — в санчасть, пусть обработают, как положено и — ко мне! — скомандовал «кум» и тут же пояснил Камов: — «Фунты» это, подсадные, за паханов отдуваться будут. Но я тоже не дурак, знаю, кто тут верховодит, пусть только чуток обсохнут бродяги…

Не сдержавшийся Пу И, кажется впервые за время визита, спросил:

— Вы позволите этим людям обсушиться?

— Ну, а как же, — ответил начальник лагеря, дождавшись перевода, а главное — молчаливого разрешения от Камова: — Мы же не садисты, не для собственного удовольствия весь этот цирк устраиваем, да и людей беречь надо, пусть они и преступники, но должны не просто так подохнуть от воспаления легких, а вину свою трудом искупить…

Сказано было не очень политически грамотно, но от души.

Мимо по-прежнему зажатых охраной в уголке гостей-китайцев бойцы «тревожной группы» провели пятерых псевдозачинщиков, мокрых, изрядно избитых, с кровоточащими ссадинами на лицах.

— Что ж, друзья, теперь, я думаю, можно и перекусить перед обратной дорогой? — предложил Камов, обращаясь к гостям. — Времени у нас немного есть, посмотрели, кажется, всё, что хотелось, даже вот такое незапланированное мероприятие… Думаю, что лагерный карцер, столовая и сортиры вас не так уж и заинтересуют?

Инструктор ЦК был прав, китайцам хватило и без того невеселого зрелища лагерного быта и строгой четкости в работе «тревожной группы»…

5

… — Так что же тут такого? — осторожно спросил генерал Агеев, отодвигая от себя рукопись и наполняя бокал коньяком. — Кажется, во время Хабаровской конференции китайские руководители бывали в лагере с экскурсией…

— Бывали, — важно кивнул дед. — Вот только во всех мемуарах, справочниках и учебниках сказано, что бывали они в Хабаровском, образцово-показательном лагере, ну, который фактически в черте города был, и в который возили всех желающих — от Красного Креста до консулов Японии и Кореи…

Генерал глотнул коньяк и выжидательно уставился на Андрея Семеновича, а тот, хитря и наслаждаясь ситуацией, не спеша, закурил вторую уже папироску и, выдохнув ароматный дым, сказал:

— И нигде не сказано, как они ездили еще в один лагерь, километрах в двухстах от города…

— Ну, я, конечно, не такой уж знаток того периода, — почесал в затылке Агеев, — но дам задание, проверят ребята…

— Пусть проверят, — согласно кивнул дед. — Пусть и в мемуарах китайцев, да наших пошарят, только — вряд ли что найдут.

— Погодите, Андрей Семеныч, но вот же ведь написано… — генерал осекся. — То есть, вы хотите сказать…

— Чего хотел, то уже сказал, — важно ответил дед. — Откуда в Австралии появилась такая информация?

— Ну, так ведь она же не закрытая. Верно? — попробовал разобраться в ситуации Агеев.

— Информация не закрытая потому… — Андрей Семенович сделал паузу, явно наслаждаясь растерянностью генерала. — Потому что её нет, Валера… х-м, Иваныч. И никогда не было.

— Ну, как же нет? Пусть китайцы в мемуарах ничего об этом не писали, но ведь еще и наши были, кто готовил поездку, кто сопровождал… Да, в конце концов, те же лагерные… комендант, кум, охранники…

— Комендант и прочая братия в лагере опознала в лицо только Камова, когда он «аусвайс» предъявил, — терпеливо пояснил дед. — Каких-таких китайцев он с собой привез — им и дела никакого не было. Да и вряд ли подполковник конвойной службы издавал собственные мемуары «Как я охранял зеков»…

— Озадачили вы меня, Андрей Семеныч, — откровенно сказал генерал. — Совсем ничего не понимаю. Информация старая, секретов в ней никаких нет… И в тоже время — с душком… нехорошим… откуда же этот, прости господи, автор её взял?

— Вот и я этот душок уловил, Валера, свет Иваныч, — кивнул старик. — Иначе б к тебе не пришел. Автор взял информацию не из архивов, и даже не из воспоминаний одного какого-то человека…

Андрей Семенович вновь взял паузу, потом вдруг перегнулся через столешницу к генералу и шепнул:

— Он — очевидец…

Несколько секунд генерал переваривал информацию, потом глаза у него округлились, и он тоже шепотом переспросил:

— Это — как?

— Эх, Валера… х-м, Иваныч, — дед откинулся на спинку стула, чрезвычайно довольный произведенным эффектом. — Это — очень просто. Все, что здесь написано, было на самом деле. И, мало того, даже разговоры в лагере именно такие разговаривали. Ну, не дословно, конечно…

Окончательно обалдевший от понедельничных новостей генерал Агеев все-таки уточнил:

— А вы-то, Андрей Семеныч, откуда это все знаете?

— Сразу видно, что ты по диагонали текст пробежал, — усмехнулся старик. — Там еще старший сержант из сопровождающей китайцев охраны фигурирует… Так вот — это я. Мне, правда, как раз аккурат перед конференцией старшину присвоили, но там такая суета и морока была, что погоны я только потом поменял, так и ходил с поперечной лычкой до отъезда всех этих гостей из Хабаровска…

— Но… Андрей Семеныч, вдруг этот автор всё нафантазировал? — вернулся к реальности генерал. — Просто так ловко придумал, что совпало с происходившим…

— Может быть, можно и придумать так, что броня фантастического танка будет соответствовать реальной, — согласился дед. — И принцип устройства атомной бомбы нафантазировать можно. Но вот то, что с китайским зеком разговаривал Чан Кай Ши, а никто другой — не придумать. И эту нелепую драку в пятом бараке… Кстати, а тот барак, куда заходили китайцы первым делом — без номера в книжке-то… он и в жизни был без номера. Вернее, нас просто туда отвели, а вот про пятый дежурный по лагерю кричал во всю глотку…

— Чертовщиной какой-то попахивает, — откровенно признался генерал. — Если кто из очевидцев рассказал своим детям-внукам, то вряд ли такие детали упомянул. А если сам очевидец писал… Тут не клеится, Андрей Семеныч. Книжка в Австралии издана, вроде бы, автор наш, но тоже не факт, а из наших очевидцев вряд ли кто такое писать будет, не такие вы, старшие, люди…

— Значит, проверить надо, Валера, свет Иваныч, — мягко сказал, почти посоветовал дед. — Проверить всех, кто к этой истории отношение имел. Как после Хабаровской конференции жили-служили, кто, может, и сейчас жив… ну, и остальное, как положено. Не забыл еще оперативную науку?

— Вашу науку разве можно забыть? — заулыбался генерал.

И дед в тон ему тоже невольно улыбнулся. Да уж, молодых он учил от души, вкладывая в них не только опыт и знания, но и собственное отношение к работе, как единственно стоящему занятию на этом свете.

6

…- Так вот оно как… если бы не крепкая память старика этого, Малышева, да не его же любопытство и внимательность, то сидели бы мы без этой работенки счастливые и довольные, — с иронией констатировал капитан Дудинцев, дождавшись перерыва в рассказе начальника. — А что ж так долго с делом-то тянули? С весны…

— А никто не тянул, — ответил подполковник, горделиво расправляя плечи. — Дело нам передали почти сразу же, только взял я его на себя. Там же для начала шли запросы всякие, в архивы, в соседние службы. Мне, как начальнику, на них оперативнее отвечали, да и личные связи тоже кое-что значат. Просто так ведь никто не хочет своих ребят от текучки отвлекать, ну, а по старой дружбе — оно как-то легче и быстрее выходит иной раз, чем по приказу даже и самого Председателя…

«Архивариусы наши, да работники на местах такой объем провернули, что страшно и подумать, но! выяснили. Ни в каких архивах об этой поездке китайцев в лагерь под Хабаровском упоминания нет, всё, что смогли найти — старые накладные на горючее и списание истраченного, точь-в-точь подходящее по километражу.

Прошерстили и людей, к этому делу причастных. В живых всего-то несколько человек осталось, они толком и не помнили про этот эпизод, не то, что бы рассказать кому-то подробно, да в деталях. На всякий случай поговорили с их родственниками, близкими знакомыми. Вывод однозначный получился, что от наших людей такой утечки быть не могло, как изначально и думал дед Малышев».

— А кто он такой-то, этот дед? — тихонько, но все-таки понимая, что подполковник услышит, спросил Всеволод у Дудинцева.

— Легенда наша, — также шепотком ответил тот. — Из старой гвардии, фронтовик еще… я тебе потом расскажу…

Подполковник недовольно покосился на подчиненных, но делать им замечание не стал, а продолжил:

— Далее пришлось разведку тревожить. Тут уж без санкции Председателя не обошлось, сами понимаете, там ведь и нелегалы, и прочие наши ребята по лезвию каждый день ходят, а тут — с такими вот глупостями, про которые и говорить-то серьезно было тогда трудновато.

«По линии разведки установили, что автор книжки в Австралии никогда не был, да и вообще, вряд ли из страны выезжал. А рукопись доставил в издательство австралийский атташе по культуре, он частенько мотается туда-сюда, да и у нас водит дружбу со многими художниками, писателями… А тем, как шлея под хвост попала, непременно в последние годы надо во фронду поиграть, губки надуть и глазки обиженные сделать…

Ладно, про творческую нашу интеллигенцию — это я так, к слову, не все среди них фрондеры, большинство, конечно, нормальные, порядочные люди.

Но вот самое ценное, что смогли для нас раскопать разведчики, это несколько листов той самой рукописи романа, которая осела в австралийском издательстве. Я даже думать боюсь, чего им эта операция стоила, ведь непросто так в чужой стране, в издательстве, которое наверняка под присмотром полиции, а то и контрразведки, добыть листочки романа, которым Госдеп американский заинтересовался.

Листочки эти эксперты едва ли не на молекулы разложили, что бы хоть какую-то пищу нам дать для розыска, но — увы — мало что смогли. Бумага наша, стандартная, отпечатков пальцев на ней, как у дурака махорки, ну, сами понимаете, тут и редакторы, и корректоры, и переводчики, и курьеры… да мало ли еще кто листочки эти трогал. И повезло нам только с чернилами для ЦПУ. Ну, как повезло — выяснилось, что чернила не стандартные, какими кассеты заправляют, а — смесь разных, близких по составу, но все равно различимых при анализе.

Вот тогда я и пошел на поклон к «контрикам» нашим, ведь все знакомые-друзья-приятели того самого австралийского атташе у них давно на карандаш взяты. Вот этим они и занимались последние три месяца…»

— Проверяли чернила в ЦПУ художников? — предположил Всеволод, памятуя разговоры в отделе о том, что начальник их любит молодежную инициативу и самостоятельность.

— Это так просто не проверишь, — покачал головой Дудинцев, давая возможность подполковнику передохнуть.

Да и то, право слово, рассказ длился уже больше получаса, а Свиридов к таким длинным речам не привык, это вам не парторг, чтоб на отчетно-выборном собрании о текущем положении по два часа без перерыва разговаривать.

— Тут сперва надо бы отмести непричастных, — продолжил Дудинцев, — тех, кто никак не мог быть автором, да еще и если контактировал с атташе этим, то после вывоза романа… Кстати, срок вывоза ведь установили?

Подполковник с благодарностью кивнул Дудинцеву. И за передышку, и за верно поставленный вопрос. Все-таки оперативная хватка не пропадает даже у давно работающих в его отделе сотрудников. Впрочем, кто сказал, что она, это самая хватка, не нужна при расследовании загадочных, ни в какие рамки не помещающихся, случаев?

— С точностью до дня, — подтвердил подполковник. — Мы сейчас, в частности, и для этого тоже «контрика» ждем, что б документы нам передал по этому делу целиком, всё, что они наработали, чтобы потом не дергаться и не спрашивать: «а это было?», «а тут смотрели?»

«Работали контрразведчики на совесть, прошерстили всех знакомых и знакомых знакомых, и знакомых знакомых знакомых того австралийского атташе. Ненужных отсеяли, а у подозрительных под разными предлогами начали брать образцы чернил с их ЦПУ. И — наткнулись на искомое…

Вот только беда — не мог этот человек, с атташе знакомый через третьих-четвертых лиц, написать такой роман, и как человек — не мог, да и не литератор он вовсе, а роман-то эксперты в один голос назвали очень неплохим с художественной точки зрения. Пришлось с этим… э-э-э… декоратором и костюмером беседовать напрямую, но — аккуратно, чтоб человека не обидеть напрасно. И правы оказались те, кто так решил, от такой беседы большая польза получилась, а иначе еще на несколько месяцев работа бы растянулась.

Декоратор рассказал, что кассетами к ЦПУ его иной раз снабжает Ирина Ярцева, ну, может, знаете? Жена художника Валентина Ремезова, да и сама художница, но больше все-таки известна, как богемная дамочка. Вечеринки всякие устраивает, считай, салон артистический содержит в своей студии. И — в точку, австралийский атташе оказывается лучший друг-приятель и её самой, и её мужа, а в тот приезд в Москву, когда он получил рукопись романа, так вообще несколько дней прожил в студии Ремезова…»

— А разве у нас какие-то проблемы с кассетами? — снова уцепился за ниточку дотошный капитан Дудинцев. — Почему этот декоратор не приобретал сам? Не такая уж проблема — все это хозяйство периодически заказывать, если, конечно, типографию на дому не организовывать…

— В отчете сотрудника, который беседу проводил, это было, — согласился подполковник. — Ему тоже странным показалось… Но декоратор пояснил, что забывал иной раз использованную на новую кассету поменять, вот Ирина Ярцева и ставила свои, которые с собой приносила по его же просьбе. Проблемы и в самом деле маленькие, так что никто бы об этом и не вспомнил, не прояви мы интерес к этому обстоятельству…

В этот момент разговор прервался появлением в комнате новых персонажей: высокого моложавого блондина, одетого пестро и ярко, с художественным беспорядком, устроенным из длинных, соломенного цвета волос, никоим образом даже отдаленно не напоминающим работника органов госбезопасности; и невысокой полненькой девушки в строгом темно-синем платье. Мужчина тащил в руках и подмышками три толстенные папки, а девушка несла тоненькую, всего-то на пару листочков.

Кивнув находящимся в комнате «свиридовцам» во главе со своим начальником, блондин с явным облегчением бухнул на стол папки, покрутил плечами, как бы разминая их после тяжелой работы, и представился:

— Майор Семенов, рад, что добрался до вас…

Девушка же, не здороваясь и не представляясь, тихонечко подошла к подполковнику Свиридову и положила перед ним папочку с перечнем передаваемых из отдела в отдел документов.

— Мы тоже рады, товарищ майор, — ответил Свиридов и бегло пробежался глазами по перечню, который следовало подписать, принимая на себя ответственность за сохранность всех принесенных «контриком» бумаг, кивнул девушке и отметил в конце документа свое звание-должность, время-дату получения, после чего расписался на каждой страничке реестра. — Спасибо!

Наступила маленькая пауза, оперативники дожидались, пока девушка-секретарь выйдет в коридор. Пусть была она своим же сотрудником и в чем-то даже более посвященным в разные аспекты работы своего отдела, но вести разговоры при посторонних, в деле не участвующих, давным-давно стало не просто законом, а дурным тоном не только у «свиридовцев», а во всей госбезопасности.

— Знакомьтесь, — сказал подполковник, когда за девушкой закрылась дверь. — Майор Семенов Алексей Петрович. Вел это дело до сего момента по части контрразведки. А это — мои сотрудники, капитан Дудинцев Игорь Владимирович и старший лейтенант Всеволод Васильев. Игорь Владимирович наш кадровый, не первый год в отделе, а вот Севу к нам только-только перевели…

— Вот и хорошо, что только-только, — кивнул всем еще раз Алексей Петрович, присаживаясь к столу и доставая из кармана сине-голубого френча пачку сигарет. — Свежий глаз частенько полезным бывает. А вы тут, значит, нашу работу разбираете?

— Ну, не разбираем, конечно, — ответил Дудинцев, — знакомимся… Товарищ подполковник вводит, так сказать, в курс дела…

— Пожалуй, я товарищу Свиридову помогу, — сказал майор, закуривая, и как бы давая этим понять, что, несмотря на лишнюю звездочку на погонах, он на равных с начальником отдела. — На чем вы тут остановились?

И посмотрел почему-то на Севку Васильева, ожидая ответа на свой вопрос от младшего по годам и званию в их компании.

— На кассетах с чернилами для ЦПУ, — ответил Всеволод, успев поймать одобряюще-разрешающий взгляд подполковника. — И на том, что кассеты эти передавала декоратору художница Ярцева…

— Та еще штучка, — кивнул, подхватывая нить разговора, майор Семенов. — Одни беспокойства от нее. Да ладно бы со зла или из вредности женской эти беспокойства для нас устраивала, так ведь нет, по простой женской безалаберности и художественному бардаку в мозгах.

7

…В просторном, но удивительно захламленном зале мастерской Ирины Ярцевой царил полумрак; тени суматошными сполохами метались по стенам, будто испуганная стая летучих мышей бесилась под высоким потолком; бросали свои блики на огромные стекла окон свечи, то тут, то там прилепленные к этюдникам и зеркальным рамам, установленные в новенькие, но сделанные под старину, канделябры.

— Ирэн, разве нельзя включить электричество? — с аристократической ленцой в голосе спросил Саймон Брук, среднего роста, симпатичный брюнет лет сорока, сидящий в углу мастерской возле небольшого резного столика, накрытого к чаю.

— Ну, что ты, Сай, — моментально откликнулась откуда-то с противоположного угла помещения Ирина. — При электрическом освещении пропадет вся атмосфера мистики, фантасмагории, визионерства, в конце концов…

Саймон промолчал, хотя больше всего сейчас ему хотелось пожать плечами, встать и уйти. Еще бы — тащиться из Самары, в которой обосновались еще со времен войны все посольства в России, в Москву, город пусть и красивый, по-азиатски ленивый и азартный одновременно, и все это только для того, что бы попасть на некое представление, устроенное хозяйкой мастерской исключительно для себя любимой. Хотя в предварительном разговоре ею же было обещано знакомство с интересным человеком, вхожим в имперские закрытые архивы армии и госбезопасности и сочинившим книгу о разделе Китая, основанную на документах и фактах.

Начальство Саймона дало добро на эту встречу после долгого, почти десятидневного раздумья, просчитывая возможные варианты, как дивидендов от установления связи с таким человеком, так и скандала при вполне допустимом провале, если человек этот окажется провокатором. Впрочем, сам Брук особо не волновался, защищенный дипломатическим иммунитетом, а работу себе он всегда найдет, даже если станет «персоной нон грата» в Советской России. В конце концов, его университетская еще специализация по Индокитаю не позволит ни умереть с голоду, ни быть вышвырнутым из Управления Стратегических Служб без выходного пособия. Возможно поэтому, а скорее всего — из-за врожденного пренебрежения ко всем людям не англо-саксонской расы, Саймон вел себя в мастерской по-хозяйски, сразу же при появлении потребовав чаю, решительно отказавшись от вина, водки и иных гостеприимных напитков, которыми попыталась его попотчевать Ирина Ярцева. И к хозяйке помещения, старой знакомой, но тем не менее так и не получившей от Саймона необходимого кредита доверия, он относился, как положено относиться доброму господину к нерадивой, но старательной служанке.

— Что мне до твоей атмосферы? — поинтересовался Брук. — Мне нужно встретиться с человеком, о котором мы говорили в мой прошлый приезд…

— Ах, ты всё о делах и делах, как будто в компании с такой женщиной, как я, нечем больше заняться, — чуть жеманясь, произнесла Ирина, появляясь из полумрака, как привидение.

Сходство это с потусторонним существом усиливал широкий, бесформенный и белесый балахон, в который, при желании, можно было поместить едва ли не десяток таких худеньких и миниатюрных женщин. Плюс к тому, ткань балахона эффектно просвечивалась, и на фоне зажженных свечей Саймон видел обнаженное тело художницы, окутанное легким облаком то ли тумана, то ли белого дыма, непонятно, каким образом не рассеивающегося от небольшого сквознячка, царящего в мастерской.

— Заняться более интересным и приятным можно будет после встречи, — многообещающе сказал Саймон, и сам тут же пожалел об этом.

Восприняв его слова, как руководство к действию, Ирина скользнула ближе и плавно опустилась на колени мужчины, прильнув к его груди своими маленькими, крепкими грудками, отлично чувствующимися через невесомую ткань. Брук с трудом сдержался, что бы резким движение не столкнуть со своих колен женщину; нет-нет, Ирина ему нравилась, была, как говорится, в его вкусе, но после парочки совместно проведенных ночей Саймон зарекся иметь что-то с агрессивной, разнузданной и безудержной в постели художницей. Как мужчина, он понял сразу же, что никоим образом не удовлетворяет Ирину, что ей нужно гораздо больше, чем он может дать, да еще и, как опытный разведчик, Брук не мог никоим образом поддержать ей компанию в потреблении всевозможных стимуляторов, начиная от безобидных, на первый взгляд, таблеточек и заканчивая пресловутыми «марками»-промокашками, пропитанными раствором ЛСД.

— Ты же знаешь, Ирэн, мы не путаем дело и удовольствие, — в речи Саймона сильнее, чем обычно прозвучал акцент, который художница всегда называла «прибалтийским». — Сначала — я буду говорить с тем человеком, а уже потом…

И он сделал вроде бы непроизвольное движение, легонько сталкивая женщину на пол. Художница, естественно, обиделась, как, наверное, обиделась бы любая отвергнутая в данную, желанную секунду женщина, но при этом Ирина смогла изобразить свою обиду так легко и непосредственно, что через пару минут растаял бы любой другой мужчина на месте Саймона.

Сделав презрительное движение плечами, означающее «черт с тобой, дарлинг, дождешься ты у меня…» Ирина перепорхнула от чайного столика в темноту мастерской, что бы через несколько минут вернуться с толстенькой папкой самого обычного канцелярского вида, даже со шнурками-тесемочками, завязанными грубоватым бантом.

— Вот твое дело, Сай, — художница небрежно бросила на столик папку, сбив при этом чашку с чаем; хорошо еще, что чашка упала на пол с противоположной от Саймона стороны, иначе не избежать бы австралийскому дипломату легких ожогов.

Сдерживая жгучее желание развязать тесемки и прочитать хотя бы начало того самого романа, из-за которого ему пришлось пережить очередной приезд и в Россию, и в Москву, Саймон небрежно похлопал по папке ладонью.

— А где же тот человек? — поинтересовался он. — Мы так не договаривались. Сама по себе эта новелла — отлично, западный читатель должен знать правду о том, что творилось в политике тридцать с лишним лет назад. Но — автор. Я должен знать, откуда он брал материал, можно ли ему доверять или это просто-напросто художественный вымысел.

— Ты хочешь очень много и сразу, дарлинг, — демонстративно встала в позу «фи» Ирина. — Я тебе вообще ничего не обещала и ни о чем не договаривалась. Человек хотел придти ко мне сегодня, но вот как получилось, что — не смог. Он же не знал, что его тут будешь ждать ты. Сам запретил говорить об этом кому бы то ни было.

— Я есть запретил не так, — от волнения и возмущения у Саймона слегка изменилась прежде безукоризненная русская речь. — Я говорил, что бы никто не знал про нашу встречу…

— Ах, дарлинг, — театрально взмахнула руками Ирина. — Говорил, не говорил, так или не так, разве слабая женщина, творческая натура может запомнить все эти ваши мужские секреты и противные указания? Да и роман уже у тебя, а ты даже не соизволил заплатить гонорар. Или теперь так принято на Западе, что несчастных, униженных авторов с Востока можно обманывать, обещая им райские кущи, но не выполняя обещанного после получения рукописи?

— Зачем тебе деньги, Ирэн, тем более — наши? — спросил Саймон, уже успокаиваясь и понимая, что встреча с автором сегодня и здесь вряд ли состоится. — У вас же практический коммунизм, можно брать в магазинах все, что захочется…

— Во-первых, не все, не всегда и не везде… а, во-вторых, разве я тебя спрашиваю, дарлинг, сколько ты заработаешь на этом романе? — хищно улыбнулась женщина, показывая мелкие, острые зубки и ласково выговаривая неприятные слова. — Зачем же ты спрашиваешь у меня? Или теперь на Западе совсем не в моде правила хорошего тона? А может быть, ты просто привык заглядывать в чужие кошельки и тайны?

— Хорошо-хорошо, — поспешил загладить возникшую было неловкость Саймон, он понимал, что Ирина вполне может схватить со стола рукопись, облить её бензином или еще чем-нибудь таким же горючим и сжечь прямо на полу своей мастерской. — Я готов передать автору гонорар, но ведь автора-то как раз и нет здесь. Кому же в таком случае достанутся деньги?

— Не волнуйся, дарлинг, — насмешливо посоветовала ему художница. — Слава богу, в России люди все еще верят друг другу на слово, не то, что у вас, в загнивающем обществе. Я передам деньги, а себе оставлю только небольшой процентик, как мы и договорились с моим…

Тут Ирина закашлялась, сообразив, что сказала лишнее, и снова скрылась в темноте. До сих пор Саймон считал, что она знакома с автором шапочно, и тот обратился к художнице, только благодаря её связям с западными дипломатами, тем же Бруком, к примеру. Как оказалось, он ошибся. Что-то более глубокое, личное связывало Ирину Ярцеву с таинственным автором документального романа. «С этим надо будет обязательно разобраться, — отметил себе в памяти Саймон. — Возможно, за её знакомством стоит что-то более существенное. Впрочем, такого рода женщины не умеют ценить то, что ценят мужчины: информацию и тайну».

— Ладно-ладно, — поспешил успокоить женщину австралиец. — Я готов сейчас передать тебе для автора аванс, как мы и договаривались, пятьдесят процентов от суммы гонорара. Остальное — сразу после выхода книги в свет. Думаю, что с учетом перевода, корректуры и печати это займет несколько месяцев.

— Несколько месяцев, — презрительно фыркнула Ирина из темноты. — Кажется, ты еще говорил о какой-то заинтересованности определенных кругов? Или, как обычно, врал глупенькой женщине?

— Учитывая мое влияние в издательских кругах и необычность самого романа — у нас ведь не каждый день издают подлинные сочинения русских диссидентов — сроки могут уменьшиться, но меньше полутара-двух месяцев все равно не может получиться, — ответил Саймон.

— Вечно у мужчин найдется тысяча отговорок, что бы не выполнить свое самое простое обещание, — съязвила Ирина, по-прежнему перемещаясь где-то в темноте мастерской. — А теперь, если тебе не хочется мистической любви и визионерства, выкладывай денежки и — оревуар!

— У тебя появляется деловой подход западного человека, — попробовал в ответ съязвить Саймон, но тут же сам понял, что стрела его иронии не достигла цели.

Он достал из внутреннего кармана модного нынче в России полувоенного френча простой белый конверт, заполненный зеленоватыми купюрами австралийских талеров, положил его на столик поверх папки с романом, а рядышком выложил записную книжку и шикарную авторучку с золотым пером, предмет зависти многих его знакомых и приятелей, кто хоть когда-то видел её.

— А это еще зачем? — вновь возникнув у столика, как привидение, указала художница на блокнот. — Хочешь сразу же свести дебет с кредитом?

— Мне нужна расписка, — пояснил Саймон. — И если деньги получаешь ты, то и расписку придется давать тебе. Иначе, как же я докажу своей бухгалтерии, что потратил эти деньги на покупку романа, а не на кутеж в каком-нибудь московском ресторане для иностранцев?

— Бюрократия и формальности, — горестно вздохнула Ирина, всплеснув руками. — Как же я их ненавижу. У нас тоже — прежде, чем получить вот эту мастерскую мне пришлось подписать десяток ни к чему не обязывающих, но почему-то обязательных бумаг… Но, дарлинг, ты же не передашь эту расписку в энкавэдэ, что бы скомпрометировать меня?

И приметив недоумевающий взгляд Саймона, женщина звонко расхохоталась. Ей показалось, что шутка удалась.

— Ну, так что писать? — спросила художница, вооружившись ручкой и открыв чистый листок блокнота.

— Я, такая-то, получила от Саймона Брука двадцать тысяч австралийских талеров для передачи автору романа… э-э-э, а как он называется?

— Раскрой папку и посмотри, — посоветовала Ирина. — А то еще потом скажешь, что я тебе совсем не то подсунула, что ты ожидал.

— Ну, зачем же так? — изобразил обиду Саймон, но с большой внутренней радостью принялся развязывать тесемочки на папке. — Мы же должны доверять друг другу…

На титульном листе, который и открывал стопку распечатанных убористым шрифтом страниц будущей книги, значилось «Китайский синдром. Документальный роман». И имя автора, совсем простое, ни о чем Саймону не говорящее — Владимир Антонов.

Ирина быстренько дописала расписку, черканула в уголке блокнотного листика дату и свою фирменную, неразборчивую закорючку, и тут же, прихватив со столика конверт с деньгами, исчезла в полумраке мастерской. Но — не успел еще Саймон развязать тесемочки папки, как в помещении вспыхнул яркий свет. Мощные люстры под потолком, многочисленные бра на стенах и даже неожиданные здесь театральные софиты полностью разогнали темноту. Это было так неожиданно, что Саймон невольно схватился за карман френча, в котором лежало его посольское удостоверение, готовый с криком: «Это провокация! Я требую нашего консула!» предъявлять свой мандат любому представителю советской власти. Но движение его пропало втуне, никаких представителей власти в мастерской не объявилось, здесь находилась по-прежнему одна лишь Ирина. Вот только свой привиденческий балахон она успела скинуть и теперь стояла у дальней стены голенькая, чуть склонившись над старинным, наверное, царских еще времен, диванчиком с резными изящными ножками.

На несколько секунд Саймон залюбовался худощавой, «под мальчика», фигуркой художницы, расслабившись и искренне сожалея, что сегодняшний вечер пройдет без «любви», но Ирина уже одевалась в миниатюрные трусики, короткое цветастое платье и на ходу говорила Саймону:

— Я, конечно, не такая крохоборка и бизнесвумен, как говорят про меня некоторые, поэтому деньги пересчитывать не стала…

Ни в руках у нее, нигде поблизости уже не было видно того самого конверта с талерами, только-только взятого художницей с чайного столика.

— Партнеры должны доверять друг другу… — успел вставить необязательные слова австралиец.

— Не пори чушь, — Ирина изогнулась, справляясь с молнией на платье. — Иногда мужчины бывают такие глупенькие и несносные, как дети…

— Но ты уже собралась куда-то уходить? — спросил Саймон.

— И ты — тоже, — насмешливо сказала художница. — Извини, но оставить тебя одного в мастерской не могу, ты будешь скучать, а этого мне бы не хотелось.

Проговаривая не совсем вежливое приглашение для своего гостя на выход, Ирина надевала чулки, подтягивая, разглаживая их на ноге, высоко задирая и без того короткий подол платья. «Кажется, это называется — по-семейному, — подумал Саймон. — Она ведет себя так, будто не факнулись пару раз без особой на то надобности, а прожили вместе, как минимум, лет десять… Да, женщины, а особенно эта, непредсказуемы…»

— Что бы ты не думал, как тащиться через полгорода с папкой в руках, я приготовила тебе сюрприз, дарлинг, — художница небрежно указала на небольшой подиум у стены.

На подиуме стояла небольшая, как раз в размер писчего листа бумаги, шкатулка на высоких, декоративных ножках, изукрашенная тонкой резьбой и позолотой. Саймон поднялся из-за стола и шагнул к подиуму, прихватив с собой папку с романом и в очередной раз удивляясь неожиданной предусмотрительности русской женщины.

У шкатулки он задержался на несколько минут, игрушка была с секретом, двойным дном, в которое отлично поместилась папка. Конечно, при серьезном досмотре это не будет никакой помехой для работников госбезопасности, но вот просто на улице, для рядовых служителей правопорядка вполне годится. Тем более, что на дне шкатулки Саймон обнаружил оформленный по всем правилам документ о дарении оной шкатулки гражданину Австралийской Республики от художницы Ирины Ярцевой и даже справку из какого-то культуправления о том, что шкатулка исторической и художественной ценности не представляет.

«Вот ушлая баба, — совсем по-русски подумал Саймон, упаковывая роман между двумя днищами — основным и декоративным. — В любом случае, она останется ни при чем… Я, мол, подарила знакомому дипломату шкатулку, а уж что он в нее напихал — это его проблемы…»

Возможно, Ирина и не думала так, но подсознательно, на женском, интуитивном уровне сделала все правильно.

8

… — Представляю, как вы с этой штучкой повозились, — проворчал Дудинцев.

— С ней-то как раз возиться не пришлось, бесполезное это дело, с такими дамочками возиться, — отозвался майор Семенов. — А вот её окружение через частое сито пропустили. Сама-то Ярцева с вычислителями почти не общается, разве что погоду смотрит, да объявления всякие. Конечно, кассеты к ЦПУ ей просто кто-то передавал. И, скорее всего, человек не случайный, хорошо знакомый. А таких знакомых у художницы, ведущей богемный образ жизни — тысячи…

— И имя им — легион, — вставил свою, вовсе ненужную, какзалось бы, реплику капитан.

А свежеиспеченный старлей Сева с легким восхищением посмотрел на «контрика». Даже просто представив себе объем работы по художнице, молодой человек почувствовал, как начинает кружиться голова. А ведь контрразведчики этот объем провернули и чего-то, похоже, добились, иначе бы не стали передавать все материалы по делу в свиридовский отдел.

— Канительное дело, — отозвался на его взгляд Алексей Петрович. — Но результат получился такой, как вы любите…

— Это в каком же смысле? — чуть ревниво переспросил подполковник Свиридов. — Мы над всеми делами одинаково работаем…

Конечно, по всему Комитету давно уже ходили сплетни, что свиридовский отдел подбирает себе только интересненькое, «сладенькое», с чего можно получать и премиальные поездки по Золотому Кольцу, и благодарности начальства. И как ни доказывай обратное, внешне это так и выглядело, особенно, если учитывать, что основная часть черновой работы выпадала на сотрудников прочих служб. Потому и сам подполковник, и все его подчиненные ревниво относились к такого рода намекам.

— Да я-то знаю, — добродушно махнул рукой майор Семенов. — Всегда одинаково, над всеми загадочными и любопытными проявлениями возможных происков империалистов через потустороннюю и околосторонюю сферы нашей действительности…

Он так похоже изобразил бубнящий, отчетно-перевыборный монолог любого советского работника средней руки, что продолжать обижаться бы было со стороны «свиридовцев» просто негостеприимно. И Дудинцев, и Севка, и даже сам подполковник заулыбались в ответ. Давая понять, что извинения за некую легкую нетактичность, проявленную сослуживцем, приняты безоговорочно.

— Искали мы в первую очередь тех, кто по работе своей связан с вычислительной техникой, ЦПУ, чернилами. И не просто связан, а умеет со всем этим хозяйством обращаться, — продолжил рассказ Алексей Петрович. — Вот, к примеру, вряд ли кто из нас, здесь сидящих, сможет слить остатки чернил из десятка кассет в одну, да еще так аккуратно, что бы эта кассета потом снова работала…

«Просчитали мы трех человек, двое — работают в Доме Художника, специалисты по вычислительной технике, молодые ребята, поддерживают всю технику и на работе, и на дому у многих художников, декораторов, оформителей, ну, тех, кто состоит в их Союзе, это вменено в их служебные обязанности. Контакты с Ярцевой у них были регулярные, как-никак, но в Доме Художника она — свой человек, появляется там, как минимум пару раз в неделю, ребят частенько к себе домой вызывала, настраивать вычислитель, очень уж у нее большие трудности с овладением этой техникой. Но — никто из них утилизацией чернил не занимается. Опросили многих, кто непосредственно с ними контактирует, но ни одного такого случая не было замечено.

А вот третий… Владимир Антонов, ремонтник в гарантийной мастерской московского завода вычислительной техники. Парень скромный, в свои двадцать восемь никуда не рвется, звезд с неба не хватает, чинит свежий заводской брак и старенькие машинки, ездит отдыхать в одиночестве обычно на Селигер. Спиртным не злоупотребляет, курит в меру, на женщин, вроде бы, не падок, но…Здесь начинаются странности. Мы немного понаблюдали за ним, и оказалось, что он регулярно раз в неделю, иногда чаще, встречается с Ярцевой и некоторыми её подругами, причем обязательно в компании своих друзей, если их так можно назвать. Короче, раз здесь одни мужики… Собираются они в квартирке Антонова и устраивают групповой секс до изнеможения. Наша-то художника, как выяснилось — та еще нимфоманка, бывало, они втроем с ней одной ночи напролет развлекались. Для неравнодушных сообщу, что в деле имеется и справочка, и даже некоторые фотографии, что б сомнений не возникало. Самые, можно сказать, скромные оставили, иначе — хоть за изготовление порнографии нас привлекай…»

Алексей Петрович рассмеялся, заметив легкое напряжение на лицах слушателей. Конечно, каким бы ни было воспитание, но пикантные подробности чужой жизни всегда вызывают в человеке некий интерес. У кого-то — нездоровый, у кого-то — брезгливый, но равнодушных остается очень мало, и таким равнодушным, скорее всего, надо бы обратиться к врачу.

— Продолжу про Антонова? — спросил майор. — Кстати, заметили, что и фамилия автора австралийского романа такая же? Казалось бы, глупо, спрячься под псевдонимом, но… Это ж не Череззаборногузадерищенский, сколько в России Антоновых? Может быть, на этом и расчет строился? Впрочем, теперь с фамилией и самим автором вам разбираться.

То, что он автор, конечно, не доказано, но шанс есть, и шанс огромный. Володя этот утилизацией кассет не брезгует, скорее, из чистого любопытства, чем по рабочей необходимости, с Ярцевой тесное знакомство ведет. Ведь, кроме групповых развлечений, о чем-то же они в перерывах разговаривают? И аккурат перед встречей с австралийским атташе и передачей ему рукописи Ирина Ярцева была дома у Антонова, в этот раз они почему-то больше двух часов провели наедине, а только потом к ним присоединились друзья-приятели по постели…»

— Ну, а самое интересное я оставил, как и положено, на сладкое, — Алексей Петрович загадочно улыбнулся и едва не замурлыкал от удовольствия, как большой и смертельно опасный кот, находящийся в прекрасном расположении духа. — В шестнадцать лет Владимир Антонов лишился обоих родителей. Железнодорожная катастрофа, её и сейчас, бывает, вспоминают, на перегоне под Уфой. Его отец и мать умерли прямо там, на месте, а изломанного, искалеченного паренька перевезли все-таки в Москву, после того, как он неделю провел в уфимской губернской больнице.

«И в Москве паренек выздоровел! Полностью. Да так, что ни о какой инвалидности и речи не шло, когда его через полгода выписывали из больницы Склифосовского. Последний раз он проходил диспансеризацию почти год назад, никаких отклонений, никаких хронических заболеваний, никаких психических сдвигов. Полностью здоровый человек. Мы сразу дернулись к Склифу, но — беда! — нет никаких документов на него, ни истории болезни, ни результатов анализов. Конечно, времени прошло слишком много, что бы хранить все эти бумажки, но ведь старожилы больничные этот случай помнят, уникальный, говорят, случай. И вот вам — исчезновение документов. Мало того, никто по этому случаю не попытался защитить диссертацию, апробировать новые лекарства, да и что греха таить — просто прославиться, как лечащий врач…

Некоторые из его одноклассников рассказывали, что Владимир после выздоровления изменился очень сильно, стал замкнутым, нелюдимым. Это вполне объяснимо, но вот то, что он с отличием закончил вычислительный факультет Автодорожного и сам — по собственному желанию! — «закрылся» в гарантийной мастерской, вот это настораживает.

Кроме того, мы поговорили с несколькими женщинами, его интимными подругами, ведь художница Ярцева отнюдь не единственная, с кем имел дело Антонов. Так вот, женщины в один голос уверяют, что подобных мужчин не встречали в своей жизни: выносливый, нежный и грубый в меру, понимающий и — абсолютно равнодушный. Одна даже сказала, что у нее создалось впечатление, что она любится с механизмом, роботом каким-то, настолько у него всё… как положено.

И последнее, наверное. Никаких особых литературных дарований у Антонова не было ни в школе, ни в институте. Конечно, бывало, что писал заметки в стенгазету, но — формальные, как это обычно пишут, что бы просто выполнить долг, поставить галочку…»

— Подкидыш? — внешне равнодушно, спокойно рассматривая свои ногти, поинтересовался подполковник. — Что вы на это скажете? Думали такую версию?

— Думали, а то как же? — отреагировал майор Семенов. — Жаль, в те времена еще не было всеобщей обязательной дактилоскопии, отпечатки пальцев у Антонова брали уже в больнице, причем почему-то — в московской, но даже если и подкидыш, то какой смысл подростка покидывать? На консервацию с неопределенной перспективой? И зачем же он вот так рискнул засветиться через двенадцать лет?

— А это — смотря кто и зачем нам его подкинул, — многозначительно сказал Дудинцев. — Да и кто вам сказал, что публикация романа — это не способ связи или не поиск своих?

— Ну, а кто же на такую головоломную операцию мог решиться… — начал было отвечать Алексей Петрович и неожиданно осекся. — Вы думаете, что это не люди?..

— Ты сказал, — цитируя Святое Писание, ответил подполковник. — Но — какой-то слишком уж однозначный вывод получается, правда?

— А может быть, это люди, но не наши? — смущенный собственной дерзостью высказался Сева.

— А чьи же? — повернулся к нему Семенов.

— Ну, из прошлого, будущего, параллельного… — смутился еще больше и замялся с ответом старший лейтенант.

— Стоп фантазия! Общее представление о деле вы получили, версий рождается миллион прямо здесь, за столом, поэтому самое лучшее будет, если начнем с плана мероприятий, — по-хозяйски потер руки подполковник Свиридов. — У кого какие будут предложения? Только конкретику, пожалуйста, без всякой размазни-лирики, типа «изучить», «рассмотреть», «подумать»… И все-таки, при всей нашей уверенность, учтите, что и Антонов этот мог быть просто промежуточным звеном в передаче рукописи…

9

В этот день всё было, как всегда: и трое клиентов с заедавшими валами ЦПУ, и пяток, пришедший за уже исправленными вычислителями, и несколько приезжих, заглянувших в мастерскую, что бы узнать, как добраться до ближайшей станции метро. Видимо, осенняя погодка распугала редких прохожих на пустынных в рабочее время московских улицах.

Володя механически, бездумно разбирал корпус очередного, подлежащего ремонту вычислителя, когда заскочил в комнату ремонтников приемщик Славка, малый веселый и разбитной, шустрый и любвеобильный, благодаря которому они частенько отбивались от особо въедливых и докучных клиентов.

— Мужики, кто подменит до конца дня? — весело спросил Славка ремонтников, поигрывая в пальцах электронной печаткой. — У меня женщина — на мильон!!! А вам всего-то пару часов постоять…

Несмотря на стремительно уходящие в прошлое дензнаки, стоимостная оценка долго еще будет присутствовать в людской речи, что тут поделаешь, привычка тысячелетий. Вот, казалось бы, который уже десяток лет все люди в стране в основном атеистического воспитания с детства, церквей по пальцам посчитать, да и те больше, чем наполовину, музеями стали, а все народ божится, клянется и поминает всуе имя Христово, так ведь Христос-то помоложе денег будет.

Славка, в ожидании подмены, умильно посмотрел на Володю. Еще бы, их все-таки связывают совместные амурные похождения. С той же Иркой Ярцевой… когда она вдруг затребовала у Володи парочку друзей мужского пола «для компании», да и вообще — «сейчас так модно на Западе, а мне хочется попробовать», Антонов долго не думал и пригласил Славика. Тот компании не испортил, а если трепался потом об этом приключении, то исключительно тактично, не называя конкретных имен и адресов, за это теперь всегда был желанным гостем в маленькой двухкомнатной квартирке наладчика аппаратуры второго класса, как значился в рабочей ведомости Володя. Впрочем, еженедельного безобразия с участием уже привычной художницы и её подруг Славику не хватало, и вот сегодня он, видимо, собрался покорять очередную «вершину». Все бы ничего, дело-то холостое и молодое, но вот подменять его придется скорее всего Володе. А подменять — это не только общаться с клиентами, выдавать-принимать технику, но и последним уходить из мастерской, закрывая её электронным ключом, а завтра, с утра, быть тут первым. Но — на что только не пойдешь ради хороших отношений с приятным человеком?

Володя протянул руку, подставляя ладонь «ковшиком» под печатку:

— Давай, постою за тебя до вечера, но что бы с утра сам открывал, ладно?

— Тогда я к тебе заскочу часиков в десять? — уточнил Славка, отнюдь не возражая против такого условия, но, на всякий случай, предупредил: — Если не смогу, то звякну…

— Ты даже не думай звякать, — сурово предупредил Володя. — В десять у меня, как штык!

Славик, уже выскакивая из помещения, сделал неопределенный жест, полный то ли согласия, то ли, наоборот, не согласия со словами Антонова. Володя вздохнул ему вслед, и принялся прибираться на рабочем столе. Сегодня уже не придется разбирать корпуса, тестировать внутренности вычислителей.

… Похоже, этот старичок был последним на сегодня посетителем мастерской. Он вкатил стоящий на сумке-тележке габаритный, квадратный ящик в комнату-приемную, где за высоким, длинным прилавком скучал последние минут сорок Володя, одновременно с телефонным звонком. Антонов кивнул на приветствие старичка и жестом попросил того подождать пару минут, шагнув с переносной трубкой казенного телефона в дверной проем, ведущий в рабочие помещения. Не то, что бы Володя чего-то или кого-то стеснялся, но сейчас — он это точно знал! — должна была позвонить Ярцева и назначить очередную встречу. При этом разговаривать Ирина предпочитала откровенно до невозможности и таких же ответов требовала от собеседника, так зачем же шокировать почтенного пожилого человека интимными подробностями предстоящей встречи с развратной художницей?

«Милый, ты сегодня в боевом настроении?» — проворковала томным голоском Ирина, узнав в трубке привычное «слушаю вас» от Володи.

— Я всегда в боевом, — ответил Антонов, слегка прикрывая ладонью трубку.

— Я знаю-знаю!!! — с придыханием заверила Ирина. — Потому и жду с нетерпением встречи… как ты мне засадишь по самую матку…

— Обязательно, — постарался вывернуться нейтральными словами Володя. — Как только встретимся, сделаю… и даже больше, чем ты сказала…

— Больше — это куда, милый? — уточнила неугомонная художница. — Ротик и попку ты уже проверял, они у меня глубокие и узкие, как ты любишь. Особенно там узко, если вас двое…

— Всегда и везде, — невпопад ответил Антонов, скосив глаза на громко отдувающегося астматическими хрипами старичка.

Тот только-только распаковал и взгромоздил на прилавок нечто старинное, раритетное, напоминающее размерами экрана первые телевизоры из Политехнического Музея, и теперь отдыхал, натружено пыхтя и охая. Решив, что еще какое-то время посетитель будет не способен обращать внимание на разговор приемщика по телефону, Володя спросил:

— Ты сегодня одна?

— А тебе разве мало меня? — притворно удивилась Ирина. — Или твоим друзьям уже не нравится делать это вместе с тобой? Один — в ротик, другой — в письку, а тебе — любимое местечко, моя попка… разве так уже плохо?

— Так, конечно, великолепно, — Антонов на секунду прикрыл глаза и картинка того, что уже бывало и вновь предстоит через несколько часов сама собой встала перед ним. — Вот только сегодня нас будет двое… да и то, если мой приятель успеет. Потому и волнуюсь, что бы ты не осталась недовольной, особенно, если прихватишь подругу, как прошлый раз…

— Я не буду недовольна, милый, — промурчала Ирина. — Я ведь всегда довольна твоей неутомимостью… ведь ты настоящая машина для любви, никогда не устаешь и не опадаешь… а подружка будет, ведь тебе же хочется разнообразия? Или может быть, мы покажем тебе, как любят друг друга женщины, когда рядом нет мужчин? Мы так иногда делаем… А ты видел такое?

— Нет, не видел, — сознался Володя, откровенно увлекаясь эротическим разговором. — Но ведь я-то буду рядом…

— И ты будешь участвовать, милый, обязательно, — пообещала художница, странно причмокнув губами, и Володя сообразил, что она уже приняла какую-то таблетку или нюхнула белого порошка перед тем, как звонить ему. — Представь, мы с ней ляжем в «шестьдесят девять», а ты пристроишься позади одной из нас и будешь переходить из чьего-то ротика в письку, а потом наоборот… ой, да там же и попка рядышком…

Антонов посмотрел на ожидающего окончания разговора отдышавшегося старичка. Пожалуй, теперь надо бы заканчивать. Причем сделать это можно по всякому: грубо, нежно, сухо, иронично, даже — оскорбительно. Ирина уже ни на что не обидится, она завелась от стимуляторов и собственных разговоров, Володя это почувствовал, а значит — не обратит внимания на такие мелочи… а главное, не перезвонит, не было у нее такой привычки — «добивать» собеседника…

— Ко мне пришли, — сухо сказал Антонов. — До встречи. Жду.

И тут же отключился, что бы не быть вовлеченным в очередную волну эротических откровений.

Шагнув к прилавку и откладывая подальше телефонную трубку, Володя осведомился:

— С чем к нам пожаловали?

— Вот, посмотрите, — старичок театральным жестом указал на извлеченный из коробки и установленный на прилавок агрегат. — Представляете, нигде не берут, разве только на обмен, а я так привык именно к этой… сказали, что только вы и можете выручить, ну, если, конечно, захотите и вам будет интересно.

Володя от удивления покачал головой. Вот это раритет притащил старик! Одна из первых моделей электронных пишущих машинок с предварительной набивкой текста!!! То есть, обыкновенная машинка сама по себе, но с присоединенным слабеньким из слабейших вычислителем и небольшим экраном на пару абзацев среднего шрифта. Такие машинки не делают уже лет десять, если не больше, но вот — сохранилась у кого-то, да еще и похоже, что старичок ею пользовался до последних дней…

— А что случилось? — поинтересовался Антонов, уже решив про себя, что обязательно возьмется и отремонтирует антикварную вещь, чего бы это ему не стоило.

— Экран, понимаете… Не горит, просто черный, а печатает нормально, вот только не видно, что набрал, — начал объяснять старичок, стараясь хотя бы на словах заинтересовать Володю. — А я так, так к ней привык, можно сказать — сроднился, она же была самая модная, самая лучшая, мне тогда выделили её за достижения в труде, за…

Пожалуй, посетитель смог бы рассказать Володе не только всю подноготную о выделении ему модной технической новинки пятнадцатилетней давности, но всю историю своей жизни, однако Антонов, улыбаясь и кивая, перебил его:

— Вы знаете, мне будет интересно покопаться в ней, люблю старинные вещи, тогда их делали с душой, почти вручную, сейчас все новинки штампуют автоматы, а раньше… Короче, сделаем так, сейчас у нас конец рабочего дня, завтра с утра у меня текущая работа, а после обеда я займусь вашим заказом. Позвоните нам к концу дня, попросите Володю, это я, и я скажу примерный срок окончания работы…

Старичок, казалось, был очарован володиной обходительностью и его настойчивым желанием исправить старую пишущую машинку. Он изо всех сил попытался витиевато и слегка косноязычно от волнения высказать свою благодарность, но Антонов не дал старичку разговориться, подхватив аппарат с прилавка и пройдя с ним в рабочие помещения мастерской.

Здесь уже было пусто, рабочий день и в самом деле завершился минут двадцать назад, когда последний посетитель только-только переступил порог мастерской; никакой срочной или интересной работы у наладчиков и механиков не было, потому они и покинули помещение сразу же после конца смены.

А вот Володя задержался, сначала пристроив антикварную технику возле своего стола, потом меняя рабочий комбинезон темно-синего цвета на простенький свитер «под горло» и пиджачок, как бы собираясь домой. Потом — просто послонялся из угла в угол, дожидаясь, пока из приемной не раздастся звук открываемой и закрываемой входной двери. И только после этого Володя решился покинуть свое временное убежище от стариковской назойливой благодарности. Убедившись, что посетитель и в самом деле ушел, не дождавшись возвращения ремонтника, Антонов запер входную дверь на обыкновенный ключ, включил сигнализацию, активировав её прикосновением к сенсору электронной печатки, а сам прошел к черному ходу, что бы так же запереть и его и поставить на сигнализацию, оставаясь, впрочем, внутри помещения.

Создав видимость того, что мастерская покинута персоналом и оживет только завтрашним утром, Володя посмотрел на часы — до предполагаемой встречи с Ириной оставалось не меньше трех часов, да и то, если девушка не опоздает, как обычно. Заранее зная, чем он займет свободное время, Володя устроился поудобнее за своим рабочим столом, включил один из ремонтируемых вычислителей и дождался, пока на экране не высветится привычная надпись «К работе готов».

Володя улыбнулся такой родной надписи, загрузил самый простенький текстовый редактор, который по умолчанию ставился на каждый вычислитель индивидуального пользования и на несколько секунд чуть прикрыл глаза. Его руки зависли над клавиатурой, как зависают на мгновение руки пианиста над клавишами рояля перед тем, как отправить слушателям великолепие звуков «Аппассионаты»…

И буквально через пару-тройку секунд открывшиеся глаза Антонова будто остекленели, замерли неподвижно, уставившись куда-то в пространство над экраном, пальцы с невероятной скоростью запорхали по клавишам, а бледный, голубоватый фон редактора стал покрываться белой, четкой вязью букв, слов, предложений, абзацев…

10

…«Господа! Очень прошу вас не искать сейчас виновных, не начинать перепалок кто и что упустил и не учел, это привет только к потере времени, а его у нас не осталось совсем…»

Эйзенхауэр нервно оглядел собравшихся, зачем-то потрогал лежащие перед ним, на столе, папки с документами, потом продолжил:

«Мы с вами оказались перед страшным выбором. Да-да, именно страшным. Поэтому, хочу, что бы кто-то наиболее полно ввел всех присутствующих в курс дела…»

Добровольцев, к сожалению, не нашлось. Собравшиеся в Овальном кабинете чиновники президентской администрации, военные, разведчики и дипломаты предпочли скромно отмолчаться. В душе Эйзенхауэр уже давно начал закипать, возникло с трудом подавляемое желание изо всех сил хлопнуть ладонью по столу, наорать, выплеснуться… но — обстоятельства, проклятые обстоятельства, не позволяли ему вести себя так, как он этого хочет. «Как же проще, наверное, дядюшке Джо, — с завистью подумал Дуайт, — не надо делать вид, что ты уважаешь и ценишь своих помощников. Достаточно пальцем шевельнуть и вот этот, кто притворяется госсекретарем, завтра же будет в арестантской робе рыть канавы…»

Затянувшееся молчание прервал генерал Макартур. Он всего лишь час назад прилетел из Японии, выглядел ужасно утомленным, не выспавшимся, и мундир его, помятый, какой-то неухоженный, более уместным выглядел бы на наблюдательном пункте дивизии, рядом с окопами, а не здесь, в сосредоточии власти всего западного полушария.

— Господин президент, — Макартур встал, — 28 июля, согласно вашей директиве, ВВС нанесли атомный удар по Сеулу. Иных средств остановить наступление комми у нас не было, да и нет. К сожалению, ответные шаги Советов превысили все наши ожидания и расчеты. Уже вечером, по местному, разумеется, времени 29 числа русские бомбардировщики сбросили две атомные бомбы: на нашу авианосную группу в Желтом море и на место сосредоточения корпуса генерала Уокера. И вновь, господин президент, к сожалению, это было только начало. Пока мы пытались справиться с последствиями этих ударов, днем 30 июля, русские разбомбили нашу базу на Окинаве, нанесли удар по корейцам и полностью уничтожили Пусан, в котором были сосредоточены штабы вооруженных сил Южной Кореи, Лиги Наций и наш армейский штаб. Там же пребывало и правительство корейцев. Вот, вкратце, всё.

Генерал замолчал, обвел присутствующих тяжелым взглядом и, не дожидаясь разрешения, совсем не по-военному, повалился в кресло.

— Вы были ближе всех к месту событий, господин генерал, — мягко и как-то чуть отстраненно спросил Даллес, посасывая мундштук трубки. — Какая там сейчас обстановка? И каковы наши потери?

— Обстановка близкая к панике, — фыркнул со своего места Макартур. — А что бы вы хотели? Мы были абсолютно не готовы к атомному удару… даже в единственном экземпляре… а тут… потери сейчас подсчитываются, но сразу скажу, господа, что в дальнейшем не было недомолвок. Мы лишились авианосной группы. Полностью уничтожена база на Окинаве, кстати, там пострадало очень много японцев, так что, ждите демаршей от их правительства…

— Ну, с японцами мы как-нибудь разберемся, — пробормотал госсекретарь Ачесон, — в конце концов, перешлем их претензии дядюшке Джо, ведь бомбы-то бросали русские…

— А как с нашими сухопутными войсками? — уточнил Даллес.

— Корпус генерала Уокера не существует, как войсковая единица, — тяжело вздохнул Макартур. — Более подробно я не смогу вам ничего доложить. Повторяю, обстановка близка к панике.

— Что вы можете предложить, как военный? Чем нам ответить на это? — спросил Эйзенхауэр, заранее предчувствуя отвратительный, никого не удовлетворяющий ответ.

— Ничего, господин президент, — махнул рукой Макартур. — У нас больше нет войск в Японии и Корее. Там находятся только покойники, инвалиды и сумасшедшие. Как восстановить флотскую группировку, я не могу подсказать. Это дело моряков. Так же не смогу прямо сейчас спланировать потребность в переброске войск в этот район.

— Мы рассчитывали запугать русских, поэтому и пошли на атомную бомбардировку, — задумчиво сказал Ачесон. — А выходит, что это русские запугали нас, ответив пятикратно…

— Военных заверили, что у Советов нет и быть не может такого оружия, — ответил Макартур. — Все наши действия планировались, исходя из применения обычных вооружений.

— Мы можем в течение нескольких дней перебросить к берегам Кореи еще две авианосные группы, — сказал адмирал Нимиц.

— Что толку? — сам себе задал вопрос президент. — Сначала надо решить, будем ли мы продолжать войну… и с кем…

В помещении повисла угрожающая тишина. В самом деле, схлестнуться с русскими напрямую всего-то через четыре года после того, как они разгромили нацистскую Германию и захватили пол-Европы, это вам не мелкая колониальная авантюра в Корее. Особенно, если учесть, что у русских, откуда ни возьмись, появились атомные бомбы, да еще в таком количестве…

Эйзенхауэр уже пожалел, что запретил другим, а себе — в первую очередь, заниматься здесь и сейчас выяснением причин, по которым все они попали сейчас в такую нелепую ситуацию. Ох, как зачесались кулаки, ох, как хотелось узнать, почему же наша хваленая разведка, что армейская, что даллесовская, прозевали создание русскими бомбы… И — мордой, мордой об стол этих высокомерных, зажравшихся штатских свиней!!!

— Итак, господа, — президент взял себя в руки. — Чем мы можем ответить — вопрос номер два. Вопрос номер один — кому мы должны отвечать?

— Русским, — буркнул Макартур.

— Ответить русским военными средствами? — удивленно поднял бровь Ачесон. — Лезть на их территорию и пытаться воевать десантами?

— Вы можете предложить что-то иное? — язвительно осведомился Макартур.

— Меня останавливает от объявления войны Советам только одно, — сказал президент.

В наступившей паузе он приметил, как потянулся к уху генерала Бредли Даллес, как что-то черканул в блокноте госсекретарь, как размяк, расползся по стулу Макартур, ожидая привычного для военных решения своей судьбы посторонним человеком.

— Если мы, имея в запасе две бомбы, — продолжил Эйзенхауэр.

— Три, — поправил его генерал Бредли, — мне докладывали о трех экземплярах «Штучки».

— Третья еще не готова, — пояснил президент. — Она находится в стадии сборки и отладки, окончание работ — через неделю… Так вот, если мы имея две готовые бомбы и одну на подходе, решились испытать один экземпляр в боевых условиях, то сколько же таких бомб у Советов, если они, не задумываясь, за два дня используют сразу пять экземпляров? Кто даст мне гарантию, что в ответ на наш десант в Порт-Артуре и Владивостоке на Пёрл-Харбор, Сан-Франциско, да и на Вашингтон, наконец, не будут сброшены такие же «Штучки»? И это, господа, будет уже катастрофой. Это вам не военные игры где-то на окраине цивилизованного мира. История никогда не простит нам, если только из-за нашего поспешного решения на землю Америки упадут эти русские чудовища.

Сделав короткий перерыв и еще раз оглядев присутствующих, президент закончил:

— Итак, что нам делать?

— Десант в Порт-Артуре и Владивостоке возможен, но не раньше, чем через пару месяцев, — вступил в разговор генерал Бредли. — Планы требуют уточнения, войска — сосредоточения и погрузки, флот — перемещения…

— То есть, нам совершенно нечем ответить Советам прямо сейчас, сегодня или завтра? — прямо спросил Эйзенхауэр.

— Вы военный человек, господин президент, — уклонился от ответа Бредли. — Сами всё понимаете, разве что, попробовать пару-другую массированных налетов на тот же Владивосток силами Б-29… но…

— Но опять нужно время на сосредоточение, рассредоточение, перемещения? — язвительно спросил Ачесон.

— Нет, организовать бомбардировку обычными бомбами мы сможем в течение суток, и силами до трехсот машин первого эшелона, — ответил Бредли. — ВВС у нас, в связи с корейскими событиями, в полной готовности. Вот только я не уверен, что из трехсот машин вернется на базы хотя бы половина…

— Вы испугались потерь, генерал? — спросил Даллес, явно поддерживая государственного секретаря.

Бредли вздохнул, сдерживая себя, все время проблемы с этими штатскими, лезут не в свои вопросы, пытаются командовать армиями, не попробовав перед этим покомандовать хотя бы ротой… Хорошо хоть президент не из таких, слушает внимательно и — старается не возражать, когда говорят свои, военные.

— При налетах на Германию четыре года назад, — сказал Бредли, — при потерях четверти самолетов в некоторых авиагруппах были массовые отказы на дальнейшие вылеты. Ни трибунал, ни разжалование не помогали. Своя жизнь оказалась дороже погон. Что будет, если мы столкнемся с русской ПВО, говорить как-то не хочется…

— Вы полагаете, что ПВО у русских в Манчжурии сильнее германского на их собственных землях? — поинтересовался Ачесон.

— Русское ПВО к концу войны было сильнейшим в мире, — вздохнул генерал, опять надо доказывать этим политиканам очевидное.

— Я вас перебью, — прервал президент возникшие было дебаты. — Тема нанесения авиаударов по Порт-Артуру и Владивостоку интересная, но что эти удары дадут нам?

— Ответ Советам, как вы и просили, господин президент, — пожал плечами Бредли.

Эйзенхауэр оглядел лица собравшихся. Все, кажется, даже немного повеселели. Еще бы, теперь им предстояло вращаться в привычной атмосфере выработки планов, переваливания друг на друга ответственности, колких замечаний и привычного недоверия к словам собеседника. Всё скатывалось к зауряднейшему совещанию при главе государства.

— Господа! — Эйзенхауэр встал. — Спасибо за высказанные мнения. Совещание окончено. Прошу остаться мистера Ачесона. Остальных же прошу продолжить исполнение своих обязанностей. А вас, генерал Макартур, настоятельно прошу отдохнуть хотя бы восемь часов.

В самом деле, к концу совещания Макартур буквально клевал носом, изо всех сил стараясь не заснуть. Видимо, таковой была реакция его организма на пережитое: внезапный атомный ответ русских, паника и неразбериха в штабе, попытки организовать помощь пострадавшим, а следом за этим — перелет в Вашингтон и нервное совещание у президента.

Военные и штатские зашуршали, задвигались, поднимаясь со своих мест, неторопливо, переговариваясь между собой, принялись выходить из кабинета. Президент смотрел им в след и чувствовал, как с каждым выходящим на его плечи всё тяжелее и тяжелее давит груз ответственности. Теперь, когда они остались вдвоем с госсекретарем, приходилось принимать решение. И, к сожалению, не самое лучшее в его жизни.

— Как вы думаете, Дин, — спросил президент пересевшего поближе к его столу госсекретаря. — Как вы думаете, у русских в самом деле имеется еще с десяток-другой этих дьявольских «Штучек» или же это просто блеф дядюшки Джо? Большой блеф в расчет именно на наш испуг?

— Не думаю, что вы испугались, сэр, — усмехнулся Ачесон. — А что касается русского диктатора… тут в любом случае нет никакой уверенности. Особенно после Бургдорфа.

— Сейчас основная тяжесть ляжет на ваши плечи, Дин, — сказал президент. — Мы не сможем никаким образом наказать Советы. А объявлять полномасштабную войну в условиях неопределенности по вооружениям противника может только глупец. Придется срочно уходить из Кореи, а, возможно, и из Японии. Вам же следует поднимать дипломатическую шумиху везде, где только можно. И организовывать газетную кампанию, главное — в европейской прессе. Кровожадные большевики, сожжение мирных людей в адском пламени, ну, вы и сами понимаете, вплоть до обвинения в провокационной бомбежке Сеула…

— С Сеулом не получится, господин президент, — вздохнул Ачесон.

— Что-то не так? — встревожился Эйзенхауэр. — Я что-то упустил из последних новостей?

— Да, к сожалению… Из-за этих треволнений, безалаберности… — Ачесон спрятал глаза. — Вообщем, еще утром 29 числа русские через свое агентство РосТА заявили о нашем атомном ударе. Мы не успели ничего ответить, но теперь обвинение русских в провокации будет выглядеть неправдоподобно.

— Это что же получается, — моментально прикинув в уме сроки прохождения информации, время на принятие решений в далеком Кремле, сказал Эйзенхауэр. — Получается, что они ждали и были готовы к нашему удару? Вы поняли о чем только что сказали, Дин?

— Утечка информации, сэр, — пожал плечами госсекретарь. — Причем, на самом высоком уровне. Ведь русские ответные удары были рассчитаны и подготовлены заранее.

— Н-да, в самом деле, — чуть смутился президент. — В суматохе, порой, не видишь очевидного. Не могли же русские за полдня решиться на ответный удар, выбрать цели, доставить на манчжурские аэродромы груз «штучек»… Все, оказывается, гораздо хуже, чем я думал…

Ачесон промолчал, к чему комментировать очевидное? Русские не только переиграли всех в Европе, оставив британцам и янки головную боль в виде нищих, но полных амбиций и гонора государств на Балканах и недовольной всем и вся Польши. Они забрали себе, как-то удивительно легко, почти играючи, весь Ближний Восток. Они смогли показать силу местных арабским шейхам, имамам, эмирам и прочим. Теперь вот — показывают американцам зубы на Дальнем Востоке. Да что там зубы — клыки, волчьи, хищные, крепкие. Попробуй, тронь — в ответ от собственной шкуры клочья полетят…

— Как вы думаете, Дин, дадут ли мне подготовить страну к войне с Советами, или уже через пару недель в этом кабинете будет сидеть Никсон и послушно кивать на звонки секретаря Рокфеллера?

— Все в руках Господа, — склонил голову Ачесон.

— Вот уж только Бога не хватало приплетать в наши земные дела, — раздраженно сказал Эйзенхауэр. — Слушайте, Дин, завтра утром я издам указ о выводе наших войск из Кореи и Японии. И о повышении боеготовности стратегической авиации. И попробую договориться с Конгрессом об увеличении ассигнований на ракетные разработки. Там у нас совершеннейший провал, а за ракетами — будущее. Вы постарайтесь напугать европейцев, если надо — съездите туда лично, надо сколотить чисто военный союз из британцев, французов и немцев, и оформить его создание как можно быстрее. И еще — попробуйте пригласить ко мне еще сегодня русского посла, как его… Ньюмен? Нофикофф?

— Хорошо, сэр, — будто прилежный школьник, Ачесон кое-что из указаний президента успел даже записать в блокнотик.

Эйзенхауэр поднялся из кресла, прошелся по кабинету, заложив руки за спину, продолжая еще что-то обдумывать. Но, видимо, иных решений выхода из тупика у него так и не находилось.

— Идите, Дин, работайте, а ко мне попросите зайти секретаря…»

11

Серая пелена, похожая на плотное облако пыли, взметнувшейся под напором ветра, постепенно оседала куда-то вниз, освобождая глаза, позволяя увидеть скромное освещение пустой, гулкой и холодной мастерской.

Володя проморгался, как всегда после полного погружения в глазах танцевали черные точечки, но через несколько секунд они исчезнут, останется только неприятная, но вполне терпимая резь. И можно будет покинуть мастерскую и отправиться домой, где его ждет легкий ужин, а потом — много-много плотских удовольствий с ненасытной женщиной в компании с такой же ненасытной подругой и, может быть, после десяти часов заглянет за электронной печаткой Славка. Тогда можно будет утром не спешить на работу, а лишний часок поваляться в постели, как делают это все нормальные люди…

Медленное возвращение в привычный мир ремонтируемых вычислителей, вечернего одиночества в мастерской и предстоящего буйства плоти дома не позволило Володе сразу же отреагировать на неожиданного посетителя.

Совсем рядом, за соседним столом, сидел нахмурившийся мужчина лет тридцати пяти в модном зеленоватом френче. Вокруг мужчины плавали сизые клубы табачного дыма, а сам он нервно постукивал кончиком тлеющей сигареты по бортику импровизированной пепельницы — какой-то жестяной коробочки с невысокими краями.

Антонов медленно обвел глазами помещение. У выхода в приемную стоял еще один мужчина, совсем молодой, в костюмчике и при галстуке, а черный ход терялся во мраке, но, наверное, и там кто-то был, отрезая Володе возможные пути отступления.

Медленно, что бы не нервировать нежданных гостей, Антонов поднял руки, аккуратно помассировал прикрытые веками глаза, резь как-то сразу уменьшилась, стало намного легче. Володя положил руки на клавиатуру, улыбнулся механической улыбкой человека, внезапно отвлеченного от интересного и любимого занятия, и сказал:

— Добрый вечер! А я и не ждал вас сегодня… Сидящий напротив него Дудинцев неожиданно увидел, как мутноватые, без зрачков, серые, будто пепел, глаза Антонова просветлели, обрели человеческий вид. Но это не были глаза молодого, не достигшего еще тридцатилетия человека. На капитана госбезопасности устало и спокойно смотрели проникновенные, серые глаза древнего старика…

Content

Леж Юрий Fugit irreparabile tempus

Леж Юрий. Fugit irreparabile tempus (Летит безвозвратное время)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11