Леж Юрий

На свободу — с чистой совестью

Леж Юрий. На свободу — с чистой совестью

А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, — тут иностранец прищурился на Берлиоза, — пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, потому что неизвестно почему вдруг возьмет — поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой?

М.А.Булгаков «Мастер и Маргарита»

«Оставь, не жалей ни о чем,

Летай пока горячо,

Пока за полеты не просят плату.

Но все же ночною порой

Мне снится конвой и солдаты…»

Г. и В. Самойловы, «Агата Кристи».

I

…- Дед, а дед, а может, это ангел господний? С неба же он…

Озорная, задорная и, казалось бы, никого и ничего не боящаяся Анютка робко жалась за спиной Афанасия Лукича, стоящего в десятке шагов от таинственного пришельца с небес с ружьем наизготовку.

— Дура ты, Нюрка, — рассудительно ответил через плечо старик. — Ангелы-то, небось, с неба нисходят, а этот — вишь, как брякнулся, до сих пор дымится…

За спиной выбравшегося из аварийной капсулы Геннадия Антиохова парила разогретая тормозными двигателями земля.

— Да и рожа-то у него вовсе не ангельская, — добавил, как отрезал, дед и прикрикнул на пришельца небесных сфер: — А ну, руки выше держи! Пущай с тобой в милиции разбираются, какой ты ангел и откуда здесь взялся…

Геннадий, ошеломленный аварией, мгновенным, как ему показалось, забросом в капсулу, длительным, в три с половиной витка, торможением и вовсе даже не мягким, как обычно показывают в кино, приземлением, старательно улыбался, пытаясь не показывать при этом зубы, и разводил в стороны руки, демонстрируя отсутствие оружия. Так положено было при внезапном контакте с аборигенами, Геннадий отрывки из предполетного, нудного инструктажа кое-как вспомнить смог, но вот, что делать дальше — сообразить не получалось. Очень уж неожиданно прозвучала вполне понятная, родная речь на чужой планете, да и мужик в поношенных, измазанных землей сапогах, неуловимого цвета широких штанах и потертой, штопаной телогрейке с ружьем в руках, и девчонка, прячущаяся за ним, в легкой косынке, бесформенном то ли сарафане, то ли платье, казалось, только-только вышли со страниц учебника истории.

«Ладно, пойдем в эту, как её… милицию, — подумал Геннадий, подчиняясь движению ружейного ствола и выходя на узенькую, едва приметную тропку. — Там чего-нибудь соображу… Я ведь случайно здесь оказался…»

Дальнейшие события, ну, совершенно выбили Антиохова из состояния относительного душевного равновесия, в которое он, кажется, все-таки ухитрился попасть, несмотря на аварию, вовсе не предусмотренный его личным расписанием сброс на непонятную планету, негостеприимную встречу. Конечно, митинга, цветов и рукоплесканий он и не ожидал от аборигенов, все-таки визит его был непреднамеренным и совершенно неофициальным, но скорейшая встреча с кем-то, являющимся местным начальством, представлялась Геннадию обязательной.

А вместо этого — тесная каморка с маленьким, едва различимым оконцем в углу, у самого потолка, без света, без бытовых удобств, их заменяло простое ведро в углу, с тарелкой непонятной каши три раза в день, и хмурое лицо местного милиционера. «Чем богаты, тем и рады, — ворчал тот, препровождая космического пришельца в камеру. — Это для своих, пришлых у нас тут не бывает… сиди, жди, горе-злосчастье…»

На вполне резонный вопрос Геннадия, почему это он оказался «горем-злосчастьем», милиционер вздохнул глубоко-глубоко: «Да как бы из-за тебя, мил человек, и мне не оказаться там, куда Макар телят не гонял…»

Через двое суток, если судить по восходам и закатам местного солнца, за Геннадием прибыл воняющий бензином и разогретым металлом грузовичок с необъяснимой жестяной коробкой вместо кузова, в которую пришелец и был препровожден не менее, чем местный милиционер, хмурыми, невыспавшимися в дороге конвоирами в длиннополых шинелях, помятых фуражках с синими верхом и красным околышем, с яркими малиновыми петлицами и показавшимися Антиохову громадными винтовками.

А еще через сутки езды по бесконечным ухабам, с жутким завыванием мотора, с матерком конвоиров и редкими, всего-то трижды за весь путь, выводками арестанта по нужде, Антиохова вывели из «воронка» и, не давая отдохнуть ни минутки, только заведя по дороге в жутко воняющий хлоркой сортир, отконвоировали в заставленную раритетной мебелью комнатку, казалось бы, навсегда пропахшую табачным перегаром и сильнейшим запахом гуталина.

Здесь пришельца уже поджидал старший майор госбезопасности Силантьев, его следователь, прокурор, адвокат и судья высшей инстанции в одном лице.

Невысокий, с расплывшейся уже немного от кабинетной работы фигурой, с бледным, усталым лицом и покрасневшими от недосыпания глазами старший майор производил впечатление трудяги, дотошного и аккуратного в исполнении своих обязанностей. Конечно, с гораздо большим бы интересом чекист занялся разоблачением, а может, чем черт не шутит, и организацией оперативной игры с каким-нибудь германским, английским или французским шпионом или их пособником, это ведь, по сути, и было его основным занятием, но, к сожалению, ни на какого шпиона, диверсанта или вредителя Геннадий Антиохов не тянул. Но вот в то, что был он не местным, старший майор поверил сразу: очень уж отличалось сытое, ухоженное, безмятежное и безбоязненное лицо пришельца от подавляющего большинства лиц аборигенов. Правда, ничего интересного и нового для себя или страны в целом Силантьев от этой встречи не ожидал, может быть, поэтому не стал особо выспрашивать у Антиохова подробностей о межпланетных сообщениях, о жизни в иных мирах, а постарался быстренько оформить появление пришельца в их мире.

— Ты ж сам рассуди, — по-доброму, как малому ребенку, втолковывал он Геннадию, ошеломленному фактом собственного нахождения под следствием вместо торжественной встречи, ну, или, на худой конец, общения с местными учеными и политиками высочайшего ранга. — Границу страны ты пересек незаконно, раз… пусть и непреднамеренно, без злого умысла, это суд обязательно учтет. Антисоветскую пропаганду и агитацию проводил уже одним своим внешним видом, да еще и попытками обращения к окружающим «господин», «сударыня», и как ты там еще говорил?.. У нас-то все господа давно в Черном море перетоплены, а люди теперь что думать будут? Что на других планетах капитализм процветает?..

Попытки Геннадия рассказать о постиндустриальном обществе, технических достижениях, космических полетах и собственной ценности, как носителя знаний, старший майор пресек моментально.

— А ну-ка, — кивнул он на обычную настольную лампу под зеленым абажуром, сиротливо стоящую почему-то на стуле в углу комнату. — Ну-ка, почини мне лампочку, а, гражданин пришелец?..

— Тут… это… — замялся Антиохов. — Надо специалиста вызвать, я ведь… просто контролер седьмого уровня второй сети…

— Не можешь, значит, — с легким удовлетворением констатировал старший майор. — Лампочку починить не можешь, как космический корабль устроен, рассказать тоже не можешь, только в общих чертах, как из атома энергию извлекать, ты слышал, но тоже не знаешь…

Окончательно растерявшийся Геннадий ошалело слушал старшего майора, где-то, в глубине души, сознавая его правоту, но в то же время, ну, никак не желая признать собственной никчемности в практической жизни аборигенов.

— … вот отпущу я тебя сейчас на все четыре стороны, — деловито рассуждал Силантьев, сопровождая свои слова вялыми жестами. — И куда ты пойдешь, даже и со справкой от нас, что в вине своей нечаянной раскаялся и опасности для страны не представляешь? Чем на жизнь зарабатывать будешь, раз ничего ты не умеешь руками делать? У нас тут пока не коммунизм, задарма никого кормить не станут… да и граждане теперь в большинстве своем сознательные, бдительные стали. Тут же ведь на тебя сигналы пойдут… а их, сигналы-то эти, проверять надо, значит, будут и милицейские, да и наши сотрудники, кто не посвящен, от дел отвлекаться и вместо того, чтобы шпионов ловить и вредителей обезвреживать, будут тобой заниматься. Кому это надо?..

Антиохов сочувственно и растерянно кивал, соглашаясь со здравыми рассуждениями старшего майора, но не понимая, куда же он клонит.

— …лучше определю я тебя, без обид, так сказать, за незаконное пересечение границы, антисоветскую пропаганду и так далее, в лагерь лет на двадцать пять… Стоп, — предупредил сразу возможный взрыв возмущения со стороны подследственного Силантьев. — Я ж говорю — по-хорошему, по обоюдному, так сказать, согласию. Там ведь, в лагере, тебя и кормить-поить будут, и одевать-обувать, может, еще и научат, что руками делать, да и среди своих-то привычнее тебе будет…

Лукавил, ох, лукавил старший майор, пользуясь тем, что не знает пришелец местных законов. Не могла «особая тройка» к таким срокам приговаривать, до пяти лет с конфискацией — вот её предел, ну, так ведь это лишь к гражданам своей страны относится… в самом деле, не посвящать же еще и судей, хоть военных, хоть гражданских, в такое вот секретные вопросы…

— Меня искать будут… — не очень уверенно возразил Геннадий и тут же, спохватившись, спросил: — А как это — среди своих?..

— А ты думал — единственный здесь, кто с неба-то упал, — рассмеялся старший майор. — Эх, ты, пришелец, даже и не заметил, что привезли тебя аж за двести верст именно ко мне… не ты, дружок ситный, первый, не ты и последний у нас… для того и спецлагерь организовали, чтоб и народ не смущать, и вы все в одном месте и при деле были…

Склонившись над разложенными по столу бумагами, Силантьев быстро, привычно заскрипел пером, то и дело обмакивая его в чернильницу-непроливайку и продолжая при этом говорить:

— А что искать будут, верю, понимаю, что просто так у вас, там, людьми не раскидываются, даже и контролерами седьмого уровня второй сети… Как место аварии найдут. На нас непременно выйдут, так тебя тут никто и лишней минутки не задержит… или думаешь, у нас головной боли, кроме тебя, и нету?.. Вот, давай, распишись здесь, здесь и здесь…

Старший майор притянул Геннадию химический карандаш и поинтересовался:

— Что писать-то знаешь? «С моих слов записано верно», потом дата и подпись… и вот здесь «С приговором ознакомлен» и тоже — дата, подпись… да ты карандаш-то послюни, послюни…

Процесс растянулся на несколько минут, Геннадию уже давным-давно не приходилось ничего писать от руки.

— Повезло тебе, — откинувшись на спинку скрипучего стула и складывая отмеченные Антиоховым бумаги в простую канцелярскую папочку, сказал Силантьев. — Вечером в лагерь тот отбывает новая смена охранников, захватят тебя с собой. Всё лучше, чем в теплушке со всякой уголовщиной без малого неделю кантоваться…

Вот тут старший майор откровенно покривил душой, соврал, мягко говоря. В один вагон с осужденными помещать пришельца было категорически запрещено всеми устными и письменными инструкциями. Да оно и понятно, мало ли что он там наболтает, бывал уже плачевный опыт, правда, двадцатилетней давности… Пришлось бы долго и нудно дожидаться оказии, ведь не заказывать же отдельный вагон для перевозки пришельца, не такая важная птица. А любое ожидание, даже и в здании губернского управления НКВД, чревато было лишними контактами подследственного, а нынче уже и осужденного по пятьдесят восьмой и пятьдесят девятой статьям, с любопытными сослуживцами старшего майора.

«Теперь остается аккуратненько подсунуть бумаги на подпись начальнику Управления и его заму, чтобы, значит, комар носа не подточил, чтобы по документам всё чистенько было и правильно…» — подумал Силантьев, снимая телефонную трубку и вызывая в кабинет старшего по группе бойцов, направляющихся в особую командировку.

Вошедший в кабинет через пару минут старшина конвойных войск — четыре уголка в петлицах, угрюмое, тяжелое и плохо побритое лицо, но необычайно живые, лукавые глаза — был одним из немногих посвященных, потому объяснять ему лишнего не пришлось.

— Давай, Трофимов, принимай «пополнение», — кивнул на Антиохова старший майор.

Коротко оглядев сидящего на стуле, но повернувшегося к нему пришельца, одетого пестро, как-то вовсе неподобающе строгой, суровой и в чем-то аскетичной обстановке следовательского кабинета, старшина скомандовал:

— Встать! Лицом к стене!

Геннадий успел только бросить удивленный взгляд на старшего майора, как неведомая сила приподняла его за воротник рубахи-распашонки, будто слепого еще кутёнка, и уткнула лицом в стену силантьевского кабинета.

— Новенький, стало быть, — хмыкнул старшина Трофимов, выпуская из широченной ладони ворот пришельца. — Слушай внимательно, новенький. Зла тебе никто не желает, но нынче ты — зэка, значит, любой приказ конвоя должен выполнять без промедления и рассуждения. Скажут: «Стоять», будешь стоять, скажут: «Лежать», упадешь на землю и замрешь, как зайчик под соколом. Про всякие там свои прошлые должности и заслуги забудь раз и навсегда! Про армады звездных крейсеров на нашей орбите — тоже! Будешь вести себя правильно и спокойно, никто тебя не обидит зря. Всё понятно?

— Д-да, — едва не заикнувшись, ответил Антиохов, по привычке пытаясь повернуться, чтобы посмотреть на собеседника.

— В стену смотреть! — чуть повысил голос старшина. — Без команды не оглядываться!.. Острые предметы: ножи, ножницы, иглы, пилочки для ногтей и тому подобное, — имеются?

— Нет, — ответил, теперь уже почти упираясь лбом в стену, Геннадий. — Ничего у меня нет, даже коммуникатора…

— Коммуникаторы нам твои без надобности, все равно они тут не работают, — авторитетно заявил Трофимов и обратился к старшему майору госбезопасности: — Ну, что, Павел Петрович, забираю, значит, подконвойного? Где тут расписаться-то?

За спиной пришельца зашелестели очередные бумаги…

II

Стараясь сделать это тихо-тихо, незаметно даже для самого себя, Геннадий застонал, приоткрывая глаза… болело всё: руки, ноги, спина, шея, лицо… разве что, мозг не ощущал физической, тупой, ноющей боли в самом себе… «Еще одна такая неделя, и я помру прямо там, на лесосеке», — обреченно подумал Антиохов, всматриваясь в полумрак барака, чтобы хоть как-то отвлечься от боли. Он и представить себе не мог еще несколько недель назад, что способен выдержать такие мучения и не сойти с ума.

В полушаге от него, по-турецки усевшись на своих нарах, невысокий, широкоплечий, кряжистый нолс, больше всего похожий на гнома из старинных сказок и легенд, разложив на коленях телогреечку, умело и ловко орудовал иглой, что казалось удивительным при его-то толстенных, казалось бы, совершенно неуклюжих пальцах. Нолс бросил на Геннадия быстрый взгляд исподлобья, но ничего в ответ на стон человека говорить не стал, снова углубившись в латание казенной одёжки. Плечо телогрейки он разодрал об острый сучок несколько часов назад, как раз-таки на лесосеке, неудачно прислонившись к поваленному стволу.

Покряхтывая от не отпускающей уже который день боли в усталых мышцах, Геннадий аккуратно опустил ноги к полу и принял вертикальное положение, стараясь не двигаться слишком резко.

— Давно бы так, — гнусаво заметил, вроде бы про себя, нолс. — Оно, конечно, никто до поры до времени за такую мелочь не наказывает, но — не всё коту масленица…

В полумраке серое, морщинистое лицо иного, большие, тонкие уши, и, главное, длинный, подвижный хоботок носа выглядели инфернально, будто демон с голографического экрана слетел и уселся напротив, на застеленных казенным, серым одеялом досках нар. Антиохов, как мог аккуратно, стараясь не причинить себе дополнительной боли, потряс головой, прогоняя наваждение, а потом, чуть заискивающе спросил нолса:

— Велли, а у тебя по карманам горбушечка не завалялась?

— Странный вы народец, неоантропы, — покачал головой гном, и уши его тихо зашелестели от собственных движений. — Как можно всё свое сожрать в один присест, а потом — клянчить у других пайку?

— А я хвою есть не умею, желудок не такой… — с неожиданной обидой ответил Геннадий. — Да и потом — спросил просто, а ты уж тут…

— Я уж тут, — сурово согласился нолс, кивая. — Я всегда уж тут, а не аж там, потому и прикрываю вас, бестолковых, как могу…

Гномоподобному нолсу Велли можно было так рассуждать, он был старожилом лагеря, пребывая тут уже шестой год и — без каких бы то ни было перспектив на освобождение. Из его невнятных, с шутками и местными, иной раз труднодоступными для понимания идиомами, Геннадий понял только, что занимался «слоник» чем-то, вроде контрабанды, и аварийный маячок его спасательной капсулы мог вполне подать сигнал о помощи и из соседней галактики. Но сам нолс не унывал, показывая прочим зэкам пример приспособляемости и несгибаемости разумного существа.

А прочих тут было… без малого полторы сотни экземпляров, и среди них ворбланы с синей кожей, вытянутыми остроконечными ушами, рубиновыми глазами сказочных вампиров, худющие, как скелеты; и эши с чешуйчатой желтовато-бурой кожей, раздвоенным змеиным языком, шипящие друг на друга и старательно сбивающиеся вместе, как только выдавался удобный случай; и кануты, больше похожие на обыкновенных собак, чем на сапиенсов, разве что — прямоходящие, да и то, постоянно норовящие опуститься на четвереньки. А вот людей, homo sapiens натуральных, среди инопланетных зэка было на удивление мало, едва ли десятая часть, да и та — раскидана по разным бригадам и лагерным службам. Кого-то начальство поставило в писари, кого-то — дежурить в душной, но сытной столовой: у плиты или на раздаче, кого-то определило в библиотеку, а вот новеньких, только-только поступающих, традиционно определяло на лесоповал, в смешанные бригады, наверное, чтобы не воспринимали какую-то свою исключительность, сопричастность к аборигенам, тоже являвшимся человеками разумными, пусть и находящимися еще на докосмической ступени развития.

Простая двуручная пила, топор и восемь часов работы на свежем, таежном воздухе за несколько дней задвигали вопросы ступеней развития местного социума куда-то далеко — за жуткую физическую усталость и постоянное чувство голода, хотя, сказать, что зэков плохо кормили, было бы верхом несправедливости по отношению к лагерному начальству и поварам столовой. Кормили полностью по утвержденным нормам, частенько добавляя в рацион мясо и ливер добытых охотой маралов, лосей, а иной раз и медведей. И старожил-нолс, и охранники, да и само начальство частенько говаривали, что подобного отношения в других лагерях никто бы никогда не дождался…

Впрочем, все аборигены хорошо понимали, что охраняют они не сознательных, злобных и бескомпромиссных врагов, а всего лишь жертв несчастных случаев… однако, такое понимание никого из охранников и персонала лагеря не расслабляло, и поблажек в режиме для инопланетников не допускалось, разве уж совсем по мелочи.

Пока нолс раздумывал, дать ли Геннадию кусок сухаря, привычно завалявшийся в кармане починяемой телогрейки, как от входа громко, но неразборчиво пролаял-выговорил канут:

— Готов ужин, начальник! Пошли командуй…

Да, уж, большинство иных с трудом осваивало человеческую речь, и дело тут было не столько в желании или не желании, сколько в ином строении гортани и голосовых связок. Впрочем, хочешь, не хочешь, а говорить и понимать приходилось, в лагере других языков, кроме русского, просто не признавали.

— Вот, Гена, ты и дождался, — назидательно сказал нолс, подымаясь с нар и набрасывая телогрейку на плечи. — А мог бы ничего не просить…

Антиохов только махнул рукой на слова гнома, с трудом вставая и стараясь побыстрее добраться до выхода из барака, невзирая на боль в мышцах.

На улице уже стемнело настолько, что на вышках, окружающих лагерь по периметру, часовые включили прожектора, заливающие мертвящим, белесо-синим светом «нейтралку», полосу голой земли между разнесенными на пять метров друг от друга двойными рядами колючей проволоки. Да и над крылечками столовой, лагерного клуба, казармы конвоиров, домика администрации тускло перемигивались слабенькие двадцатисвечевые лампочки, только бараки по-прежнему не были освещены, по традиции, установившейся в совсем незапамятные легендарные времена, свет в них включали только после ужина.

Геннадий поежился от охватившего его плечи холода, осень полновластно вступила в свои права, и вечерами все чаще температура опускалась ближе к нулю по термометру Цельсия. «Надо было телогрейку захватить», — успел подумать Антиохов и тут же уловил слегка презрительный взгляд нолса. И верно, в первый же день гном поучал новичка: «Смотри на меня и делай, как я, легче привыкнуть будет…»

«Черт с ним, с этим хоботным, — в сердцах выругался про себя Геннадий. — Потерплю до столовой, тут совсем чуть-чуть, а там…»

…в столовой было тепло, упоительно пахло разваренной кашей, подгоревшим еще, наверное, в неолитические времена маслом, кислой капустой и еще чем-то, что охарактеризовать у инопланетника не получалось, как он не старался сформулировать свои обонятельные ощущения.

Получив на раздаче жестяную миску, полную жиденькой, но хорошо проваренной перловой каши, сдобренной жалкими капельками постного масла, брикет липкого, чуть влажноватого, черного хлеба по норме, кружку обжигающего чая, Антиохов устроился возле отведенного для их бригады стола и, казалось бы, в доли секунды, проглотил свой ужин под неодобрительным взглядом не только все того же нолса, но и сидящих поблизости ворбланов, неторопливо, кажется, даже смакуя, поглощающих свои порции.

Неподалеку, через два стола, расположились, нарушая все писаные и неписаные инструкции ГУЛАГа, охранники и конвоиры. Ели они ту же самую кашу, запивая тем же самым чаем, разве что изредка на их столе появлялось сало, домашний, чуток почерствевший хлеб, яблоки или экзотическая курага из получаемых посылок. Впрочем, посылки могли получать и все зэки, но вот беда — не знали те, кто мог бы их послать через звездные дали о судьбе своих родственников, друзей, сослуживцев…

После ужина ночной холод уже не так тревожил Геннадия, остановившегося при выходе из столовой в ожидании, когда соберется вместе вся бригада, докурит коротенькую, едва заметную из-под хоботка трубочку, набитую местным, сильно пахнущим чем-то специфическим, крепким табаком нолс, и настанет время идти в клуб, слушать очередную лекцию.

— Зря нос воротишь, — попыхивая дымком, сказал добродушно Велли, у которого после еды, как всегда, настроение было благодушным и даже веселым. — Тут тебе не там… табачок натуральный, без всяких примесей и добавок, настоящий, листовой… эх, благодать…

И он вновь глубоко, с удовольствием затянулся. А Геннадий в очередной раз поморщился. Запах моршанской махорки, сгорающей в самокрутках газетной бумаги, маленьких папирос-гвоздиков, да и более качественных под маркой «Казбек» или даже «Герцеговина Флор» раздражал неоантропа с первых же часов пребывания на этой планете. Не то, чтобы на его родине не курили, но легкие, почти воздушные, ароматизированные табаки, разбавленные безвредными смесями, тщательно фильтруемый дым и привычно на глазах исчезающий пепел не шли ни в какое сравнение с приводящими в восхищение нолса натуральными продуктами этой планеты.

…в клубе было шумно, тепло и душно от множества набившихся в зал человеческих и нечеловеческих тел, хотя никто не разговаривал даже и вполголоса, чтобы не вызывать раздражения у читающего сегодня лекцию лагерного комиссара Ботвинова, человека, хоть и невредного в отношении сидельцев, но любящего порядок и послушание и способного устроить множество мелких и крупных пакостей провинившемуся.

Стараясь спрятаться за худую, с выпирающими даже сквозь плотный материал лагерной робы позвонками, спину ворблана, Антиохов в такие минуты черной завистью завидовал ящероподобным эшам, способным спать сидя с открытыми глазами. Хотя это тоже было рискованно, комиссар имел дурную привычку переспрашивать случайно выбранного в зале зэка о том, всё ли понял тот из изложенного материала. А лекции шли совершенно странные, об абсолютно незнакомых и трудно понимаемых и воспринимаемых событиях: о свершившейся двадцать лет назад грандиозной революции, о её вождях и героях, а событиях последовавшей затем Гражданской войны… а еще, по поручению все того же лагерного комиссара, командиры стрелков охраны, начальники лагерных служб по очереди читали сидельцам лекции о марксизме-ленинизме, как самой передовой науке о человеческом обществе, о диалектическом материализме, о теории нарастания классовой борьбы в период построения социализма в одной, отдельно взятой стране…

Через полтора часа разморенного клубной атмосферой, то и дело засыпающего на ходу Геннадия его же товарищи по бригаде легкими, направляющими тычками в спину сопроводили до барака. Вечернюю поверку Антиохов прослушал, как в тумане, погруженный в сладкое дремотное состояние. И тут же, будто с обрыва в омут, как говорят местные, нырнул в сон, едва коснувшись телом досок нар, уже не показавшихся ему, как в первый раз, жесткими и неудобными…

Во сне Геннадий шел по упругому светлому пенобетону знакомой, но так и не узнаваемой улицы, под ясным голубым небом родной планеты, обдуваемый легким, теплым, кондиционированным ветерком с добавлением тонизирующих ароматов различных цветов, и буквально через каждый шаг ему на глаза попадались торговые автоматы, наполненные пирожками, бутербродами, жареной картошкой, сладостями, легкими ароматическими сигаретами в веселых пластиковых упаковках… А он шел и шел себе в никуда, никем не подгоняемый, спокойным прогулочным шагом, то и дело извлекая из автоматов съестное, запивая пирожки кока-колой, закусывая чипсами…

И так продолжалось до самого утра, до зычного, хрипловатого голоса второго дневального по бараку ворблана: «Подъем!!!»

III

…и были еще тысячи похожих один на другой дней и ночей, работа пилой и топором на лесоповале, ставшая постепенно не такой уж изнурительной. И желанные наряды на кухне, когда можно было перехватить такой не лишний кусок хлеба или миску каши, и приборка в бараке во время очередного дневальства, и даже временное замещение лагерного библиотекаря, когда тот свалился с ангиной и почти две недели провалялся в больничке… впрочем, привыкшего в своей предыдущей жизни больше смотреть и слушать, чем читать, библиотека Антиохова не особо порадовала, разве что — отдыхом от труда физического и нагрузкой на чуток застывший мозг, которому выпало разбираться в рукописных каракулях профессора-ксеноисторика, по собственной воле забравшегося в дальний рукав галактики и нашедшего вполне ожидаемый приют в лагере.

За эти долгие и короткие, унылые и веселые, такие разные дни укрепившийся физически и закалившийся духовно, Генка Антиохов теперь уже мало напоминал того растерянного и беззащитного новичка из «общества высшего разума», каким попал в таежный лагерь. Теперь иной раз уже у него спрашивали совета вновь прибывшие сюда неоантропы, ворбланы, эши… правда, с каждым годом новеньких в лагере появлялось все меньше и меньше, видимо, где-то там, в небесных сферах, маршрут через эту планетную систему признали достаточно опасным.

А еще за эти дни Антиохов крепко подружился с нолсом Велли, своим бригадиром и старшим по бараку, хотя раньше дружба с иными, как звали на его родной планете не гоминидов, представлялась Геннадию чем-то очень странным, более похожим на сказочный вымысел, чем на реальность.

…- Велли, ты никогда не думал — почему нас так долго ищут? — спросил он как-то бригадира во время короткого перекура на делянке, когда вся бригада с удобством расположилась на лапнике, заблаговременно настеленном под высоченной елью. — Уже который год я, да и ты — тут, а от наших — ни ответа, ни привета…

Местные идиомы, перенимаемые обыкновенно у охранников, уже въелись в общий язык зэков, и теперь самим Антиоховым воспринимались, как норма речи, а не экзотические, малопонятные обороты.

— Ты все-таки думаешь — ищут? — хитренько прищурился гном, посасывая свою трубочку. — По мне, так давным-давно нашли… ну, то есть, конечно, знают, где мы, что с нами… вот только, понимать и сам должен, вызволить нас отсюда не так-то просто…

— И почему? — с нарочитой ленцой поинтересовался якобы очевидным с позиции нолса Антиохов, в привычку которого уже вошла невозмутимость при любом, самом волнующем разговоре.

— Любые военные или приравненные к ним действия на планетах с докосмическим уровнем категорически запрещены, — пожал плечами Велли. — Значит, нас можно освободить только за выкуп, верно ведь? Но вот тут и начинаются сложности…

— Да какие, черт возьми? — все-таки не сдержался Геннадий, подскакивая, как лежал на боку, все-таки закалка его выдержки не была сравнима с нолсовской. — Разве тут ни в чем высокотехнологичном не нуждаются? Да вот, хотя бы за один только действующий бот с любого корабля…

— … ошибочка выходит, уважаемый гражданин заключенный, — хитренько заулыбался бригадир, и в его исполнении улыбка не казалась теперь уродливой пародией на человеческую. — В ЦК, гражданин хороший, не дураки сидят, понимают, что бот полетает-полетает, а потом — бац, и кончится горючка… хорошо, поставку горючки можно и оговорить… но там ведь и техобслуживание, и обновление программ, да и механику иной раз чинить приходится, по себе знаю… да и, сам посуди, зачем нужен единственный бот на всю страну, да что там — на всю планету? Их тут нужны десятки, сотни тысяч, а это уже — прямое нарушение конвенции о технологическом невмешательстве… хотя и единичный экземпляр, по сути — такое же нарушение, только не очень заметное…

Велли приподнялся, усаживаясь по-турецки, окинул взглядом разместившихся поодаль зэков, мол, не слушают ли они их разговор, а потом продолжил, чуток понизив голос:

— Здесь нужно что-то этакое… что совместимо с местными технологиями, ну, или легко переделывается под них… А наши-то, небось, уже давно разучились нефть в бензин и керосин перегонять, порох делать, ну, или даже простейшие минеральные удобрения в промышленных масштабах… всё на дубликаторах, синтезаторах, без усилий и раздумий: как это делается и что для этого нужно? Думаю, что мы тут еще не год, не два промаемся, хотя, откровенно говоря, тут не так уж и плохо, как кажется сначала, с непривычки…

Шурша когтями по еловой, плачущей светлыми смоляными потеками коре спустилась, распласталась на стволе вниз головой нахальная белка, уже давно пообвыкнувшаяся с делянкой и тем, что люди и нелюди, работающие в лесу, вреда зверушкам не причиняют, не то, что злые мужички в помятых шинелях с длинноствольными ружьями…

Генка встретился взглядом с выпуклыми, блестящими, словно бусины, глазками белки, неторопливо, чтобы не спугнуть зверушку резкими движениями, задумчиво покачал головой, размышляя: «И продукты тут, пусть не такие легкодоступные и питательные, но — натуральные, без всяких генных изменений и вкусовых добавок. И воздух — родной, не очищенный бесконечным кондиционированием, не отравленный выхлопами бесчисленных производств, только называемых безопасными и чистыми. И люди — простые, без затей и двойного дна, без слащавого выпендрежа и дурной рисовки». Белка пушистой молнией метнулась вверх-вниз по стволу, вновь замерла и, будто подтверждая размышления Антиохова, звонко зацокала.

IV

А потом началась война. Точнее, если говорить языком радиопередач, «грянула». Хотя её и ждали со дня на день задолго до появления Генки Антиохова в этом мире.

Война сразу же, без раскачки и предисловий, отразилась на положении инопланетных зэков. Буквально через неделю после её начала почти на треть была урезана ежедневная пайка. А еще через месяц с вышек демонтировали и куда-то вывезли все прожектора, и те охранники, кто поехал сопровождать груз, обратно не вернулись.

В первое военное лето время текло медленно, настороженно и лениво, радиосводки Совинформбюро с каждым днем становились все короче и угрюмее, лагерное начальство — все встревоженнее и беспокойнее. К концу лета из охранников и конвоиров уже с трудом набиралась полноценная караульная смена, и о положенном по Уставу отдыхе красноармейцы и командиры потихоньку начали забывать. Впрочем, общая дисциплина в лагере ничуть не пошатнулась, разве что режим стал значительно вольготнее, но вызвано это было вовсе не разгильдяйством, а скорее — по необходимости возросшим доверием начальства к своим сидельцам.

Теперь, по осени, все чаще и чаще вместо лесоповала бригады зэков отряжались в лес по грибы, по ягоды, ставили капканы на мелкого зверя, изредка сопровождающие добытчиков солдаты старались подстрелить кого покрупнее. «Голодно будет зимой», — философски приметил очевидное Велли и, как всегда, оказался прав.

Зимняя пайка уже составляла половину от предвоенной, и если бы не предусмотрительная хозяйственность начальства, то вряд ли большая часть инопланетников смогла бы пережить неожиданно суровую, морозную и снежную зиму. Особенно туго приходилось хладнокровным ящерам-эшам. А тут еще начались перебои с поставкой солярки для лагерного генератора, и освещение включали часа на два, редко — три, в сутки.

Как-то Генка, тщательно обивая снег с валенок, застрял в сенях барака и невольно подслушал странный разговор сгрудившихся у жаркой металлической печки со странным прозвищем «буржуйка» товарищей по несчастью.

— А хоть кто-то из нас в местной войне чуток поподробнее, чем сводки Информбюро, разобрался? Вот, не приведи святые угодники, случись чего — и пришлось бы нам самим тут воевать? смогли бы?.. сумели?.. — спрашивал из темноты негромкий, странно незнакомый Антиохову голос, искаженный то ли легкой простудой, то ли привычным полушепотом.

— Никто нас на эту войну не возьмет, — угрюмо отозвался сгорбленный, нахохлившийся, как воробей под дождем, ворблан, на синем лице которого причудливо играло отражение печного огня, когда он временами открывал заслонку, чтобы подбросить в цилиндрическую чугунную емкость пару-другую полешек. — Мы, по местным меркам, интеллигенты паршивые, ничего не знаем и не умеем, даже простейшее, вот — с винтовкой обходиться, с такой, как у вохровцев. Мне еще с месяц назад один вертухай от скуки или еще зачем-то и объяснял, и показывал, да только — зря. Не могу понять, почему там всё разбирать нужно, чистить чем-то, смазывать… нет, понимать, пока рассказывают, понимаю, а потом — как ножом отрезает, ничего вспомнить не могу… а они это автоматические делают, как роботы… будто программа где-то у них внутри, на генетическом уровне заложена…

— Ну, это мы, штатские, а вот эши, из второй бригады, они-то ведь служивые, говорят, чуть не целым военным крейсером сюда попали, — в раздумье произнес еще один голосок из темноты, похоже, нолсовский, чуть гнусавый и глухой.

— Что толку, если он у себя на крейсере на пультом сидел и напряжение лазерной накачки регулировал? — сердито спросил ворблан, оглядываясь на спросившего. — А тут вон — летают такие а-э-р-о-п-л-а-н-ы, что даже спросить страшно, как они в воздухе держатся…

Стараясь посильнее топать, прикашливая и похлопывая себя руками по бедрам, чтобы произвести побольше шума, Генка прошел из сеней в барак, одним только появлением своим прервав разговор у печки. «Главное, не решили б, что я специально подслушивал, — сердясь на самого себя за заминку при входе, подумал Антиохов. — И надо ж было застрять так… хотя, вот, в самом деле — какие же мы «высшие разумные», если примитивным оружием овладеть не в состоянии?»

Под самый уже Новый год, который здесь отмечали в ночь на первое января, пришли радостные вести с фронтов, вторгшихся захватчиков отогнали от столицы, и война, казалось, замерла, присыпанная мягким, пушистым снегом, оглушенная тридцатиградусными морозами, но все равно зима и большая часть весны прошли в тяжелом, тревожном ожидании чего-то значительного, но так до конца и непонятного.

…А летом тревожные вести начали долетать до лагеря, лишенного уже и официальных радиопередач: репродукторы сняли и куда-то увезли почти полтора десятка самых боеспособных из оставшихся конвоиров. Вместе с ними исчез и лагерный «кум», говорят, попавший сюда за какую-то провинность, но удивительно быстро адаптировавшийся и научившийся разбираться в нечеловеческой психологии и тонкостях взаимоотношений иных.

В разговорах оставшихся охранников, начальства, прочей лагерной обслуги из местных все чаще и чаще звучали незнакомые, но уже не казавшиеся далекими и непонятными названия: Моздок, Дон, Вязьма, Ржев, Сталинград… И название последнего города звучало изо дня в день все тревожнее и тревожнее.

То ли от общей мрачной и гнетущей обстановки, то ли так уж сложилось непреднамеренно, но и осень в этот год оказалась затяжной, дождливой, холодной. На лагерных огородах сгнило, попрело и поморозилось всё, что только могло сгнить, попреть и пострадать от ранних ночных заморозков. Зима обещала быть по-настоящему голодной и злой.

Но и голод, и прошедшее уныние осени неожиданно отступили перед фронтовыми новостями. Под очередной Новый год, который традиционно не праздновали, а просто отмечали удивительно тихо и спокойно, под Сталинградом была окружена, а потом и ликвидирована огромная войсковая группировка врага. Это была первая серьезная, по-настоящему чувствительная победа в этой долгой, изнурительной войне.

А через восемь месяцев после внезапного исчезновения в лагерь также неожиданно вернулся «кум»: в новеньких погонах полковника, с совершенно седой головой и начинающими дрожать при малейшем волнении руками. Вместе с ним прибыло полдесятка бойцов, когда-то уходивших воевать отсюда, из лагеря, и — слухи. Шепотком охранники, а следом за ними и зэки, рассказывали друг другу, как в пустынных донских степях гнали наших к Волге германские дивизии, как сравняли с землей огромный город, как на этих развалинах дрались за каждую улочку, каждый дом, как все-таки отдали врагам город и тут же, фланговыми, мощными ударами перерезали связи чужой армии со своими тылами. И как потом — железом на железо — остановили танки Манштейна, рвущиеся, во что бы то ни стало, к окруженным войскам. Еще тише, пряча глаза, рассказывали, как умирали десятками и сотнями вражеские солдаты, блокированные в разрушенном городе, от морозов, недоедания, обстрелов и бомбежек. А про «кума» рассказывали, что все полгода прослужил он едва ли не при штабе самого адмирала Канариса, начальника военной разведки врага, много ценных сведений передал, был разоблачен, стоял под пытками и чудом смог бежать… Что из всего этого было правдой, а что — незатейливыми солдатскими фантазиями, никто из зэков, даже многомудрый Велли, не мог судить. Но то, что военная фортуна повернулась лицом к русским, поняли все.

Лагерную охрану не меняли, все-таки, секретность — есть секретность, но прислали новое обмундирование с погонами, так ненавидимыми большинством красноармейцев всего-то несколько лет назад. И — главное, чуток улучшилось снабжение продовольствием. Паек, хоть и не увеличился, но стал поразнообразнее, теперь месяцами жевать перловку уже не приходилось.

А в середине лета из лагеря исчезли эши. Не все, правда, а только те, про которых говорили, что они — экипаж боевого крейсера, потерпевшего жутковатую аварию рядом с планетой лет тридцать назад. Как обычно бывало, самого момента исчезновения эши никто не заметил, были они тут, рядом, крутились на подсобных работах, а потом, раз — и нету. Да уж, чему-чему, а режиму секретности и конспирации у местных безопасников можно было поучиться и самым «высшим». Через недельку Велли авторитетно объявил, что ящеров обменяли на что-то такое, что непременно даст о себе знать в ходе войны. И — как в воду глядел. К концу лета враг потерпел еще одно сильнейшее поражение. Теперь у всех на языке были слова «Курск», «Орел», «Белгород», «тигры», «Прохоровка», «мясорубка», «жуть»…

И хотя в войне явственно обозначился коренной перелом, восстанавливать охрану в лагере до числа довоенной, ну, или хотя бы первых месяцев войны, никто даже и не подумал. Впрочем, так оно было даже и лучше. Меньше людей посвящалось в высшие государственные секреты, а сами зэки давно смирились со сложившимся положением, понимая, что о побеге или неподчинении могли думать, разве что, вновь прибывшие, но и у них такие мысли выветривались очень быстро, в основном, под напором разъяснительных разговоров «стариков»-сидельцев и хотя бы поверхностным знакомством с местными реалиями.

— Сбежать-то? да запросто, — снисходительно кивал Генка молодому, пока еще розовощекому и удивительно энергичному пареньку, доставленному в лагерь пару дней назад и теперь рвущемуся на волю. — Сбегай… до первых патрулей. Ежели тебя сразу, на месте, не пристрелят, то вернут в лагерь, и хорошо, если в наш, то посадят в общий, будешь там уголовникам втирать про свой высокий интеллект и достижения цивилизации… хорошо, если за блаженного примут, может, и не тронут, но — по-всякому бывает, нравы тут первобытные, простые и грубые…

— Ты-то откуда такое знаешь — как в других местах? — поинтересовался новоиспеченный сиделец, пока еще жадный до любых новостей и уже томимый информационным голоданием, через которое прошли все из сидящих с разной степенью тяжести.

— Бывает, к нам подсаживают кого из местных, — нехотя пояснил Антиохов. — В воспитательных целях. Мол, ты вот такой умный и против власти прешь, а глянь — инопланетники, высшие, можно сказать, существа, а тихо-мирно свой срок мотают, не кочевряжатся… Знаешь, у некоторых от нолсов да ворбланов и мозги набекрень становятся, ведь они такого даже на картинках в своем кино не видели…

…А потом была Победа!

Где-то там, в далеком Берлине и чуть более близкой Москве, солдаты палили в небо, впервые за долгие месяцы бесцельно и безумно расходуя боезапас, а простые люди плакали и смеялись от счастья и горя одновременно; где-то там шли на восток эшелоны, груженные демонтированными станками, металлом, полуфабрикатами, двигались вагоны, наполненные картинами старых мастеров, резной антикварной мебелью, фарфором королевских дворцов и — тысячами когда-то служивших врагу соотечественников.

А в лагере теперь стало спокойно, тихо и даже как-то умиротворенно. В очередной раз сменилась форма и оружие конвоиров, стали меньше дрожать руки «кума», по выслуге лет и возрасту на пенсионное содержание ушли с полдесятка «старичков»-офицеров, и их сменили новички-молодые, в первые месяцы службы вздрагивающие от испуга при встрече в сумерках с ворбланами или эшами.

Исчез из лагеря Велли. Но о своей, наконец-то, обретаемой свободе он успел предупредить Генку Антиохова.

— Меня обменивают! — сказал он, отведя своего приятеля подальше от чужих глаз и ушей, за бараки, почти к самому лагерному огороду, пустынному и хорошо просматриваемому со всех сторон. — Об этом говорить не положено, считается — сглазишь, но я не боюсь, это дело решенное…

— На что хоть сменяли? — поинтересовался больше из вежливости, чем от души, Генка, душа его давно уже огрубела и зачерствела, как прошлогодний ломоть хлеба.

— Не знаю, да и вряд ли это так интересно, — рассеянно отозвался нолс, роясь в карманах. — Вот, тебе на память от меня. Может, когда-нибудь и пригодится…

Велли протянул на ладони маленькую металлическую пластинку с изящно выгравированным на ней длинным, на добрый десяток цифр, номером и странной эмблемой, похожей на стилизованное изображение птицы.

— Это иридиевая пластинка, здесь, на этой планете, металл страшно редкий, да и не применяется сейчас практически нигде, — почему-то пряча глаза, пояснил гном. — Такой знак — анахронизм, конечно, но есть у всех нолсов с рождения…

Генка, не глядя, принял в ладонь пластинку, слегка ткнул Велли кулаком в плечо. Они помолчали немного, потом обменялись крепким, коротким рукопожатием и с нарочитой легкой ленцой в движениях, как и положено старым сидельцам, побрели к своему бараку…

V

P.S.

Геннадий Антиохов неторопливо шел по упругому светлому пенобетону давно знакомой, но представшей в совершенно ином, не узнаваемом облике улицы, поглядывая исподлобья на красивые, пестрые фасады высотных домов, сверкающих изомерным стеклом и даже дефицитным металлом. Под ясным голубым небом родной планеты, под легким, теплым, кондиционированным ветерком с добавлением тонизирующих ароматов различных цветов идти по этой улице было уютно, безопасно и комфортабельно. Здесь, буквально через каждый шаг, Геннадию на глаза попадались разноцветные торговые автоматы, наполненные пирожками, бутербродами, жареной картошкой, сладостями, легкими ароматическими сигаретами, минерализированной и витаминизированной водой в веселых пластиковых упаковках… то и дело обгоняя его, спешили по своим, наверное, важным делам веселые, беззаботные люди, изредка с затаенным любопытством поглядывая на смуглое, изборожденное легкими морщинами и будто выдубленное морозом, ветром и солнцем лицо Антиохова, такое непривычное, нестандартное, не вписывающееся в местный колорит.

Не обращая внимания на любопытствующие взгляды, Генка шел и шел себе, будто бы в никуда, никем и ничем не подгоняемый, не торопящийся, без опаски поглядывающий по сторонам. Несмотря на огромное желание, он не спешил подходить к автоматам, чтобы вытащить из них очередной пончик или сосиску в тесте, флакончик минералки или пачку малодымных сигарет с исчезающим пеплом. Что-то мешало Антиохову чувствовать себя своим в этом городе, среди тех людей, рядом с которыми он вырос и повзрослел, хотя — нет! — повзрослел-то он как раз уже не здесь…

Неожиданно среди заново привычной, знакомой толпы горожан Геннадий увидел нолса. Редкий гость на этой планете шел ему навстречу, неторопливый, основательный, стараясь не вертеть в любопытстве головой по сторонам. И будто что-то кольнуло под сердцем… конечно, это был не Велли, его Антиохов узнал бы из миллиона соплеменников, но… как-то сами собой встали у него перед глазами массивные створки тяжелых лагерных ворот, излаженные из широкой лиственничной доски, больше похожие на защиту средневекового острога в лесной чащобе, чем на вход в места заключения, и облезлые выцветшие под солнцем и дождем, дважды в год обновляемые свинцовым суриком простые слова «На свободу — с чистой совестью!», и будто наяву, зазвучали чуть гнусавые, негромкие слова:

А мы теперь намного дальше края света,

И даже волки, нас обходят за версту,

Нет на вопросы подходящего ответа,

А ты тверди, когда совсем невмоготу.

А ну-ка парень подними повыше ворот,

Подними повыше ворот и держись,

Чёрный ворон, чёрный ворон, чёрный ворон,

Переехал мою маленькую жизнь.

Чёрный ворон, чёрный ворон, чёрный ворон,

Переехал мою маленькую жизнь.

Content

Леж Юрий На свободу — с чистой совестью

Леж Юрий. На свободу — с чистой совестью