Леж Юрий

От рассвета до заката

Леж Юрий. От рассвета до заката, или дорога в Сумеречный город

— Ника… это… слишком… но ведь… всё на самом деле?.. — сбивчиво и еще более гнусаво, чем обыкновенно, произнес Векки. — Но ведь такого не бывает, почему же ты об этом молчала всю дорогу, да и там, у себя дома, тоже ни слова не сказала…

— А ты ни о чем и не спрашивал, — логично, а что еще она могла сказать, ответила Ника. — А по дороге вы почему-то всё больше про Сумеречный город выспрашивали, а не про старую технику, которая у меня на дачке без дела хранится…

Перекресток. Часть вторая. Госпожа инспектор

Знаю я, есть края — походи, поищи-ка, попробуй.

Г.Сукачев

Прохладная ночь с яркими звездами, странной лохматой кометой почти в самом зените черного неба, чужой, не городской тишиной и оглушительным перезвоном лягушачьего хора перед рассветом, казалось бы, совсем невдалеке, едва ли не под окнами мотельчика, сменилась похожим на солнечную вспышку утром, шумом запускаемых двигателей, доносящимся со стоянки, едва слышным шорохом покрышек, скользящих по асфальту, пневматическими вздохами и скрипом тормозов за окном, и — оживленным, задорным голоском Ники:

— Долго спишь, Карев! Удивляюсь, как ты вообще успеваешь хоть что-то делать в этой жизни с такой любовью ко сну…

Свеженькая, умытая и — о, диво! — уже одетая по-дорожному блондинка сидела в открытом окне на узеньком намеке на подоконник и по-детски болтала левой ножкой.

— Я не долго сплю, а просто уснул только под утро, — пробурчал хрипло Антон, поворачиваясь на бок, что бы скрыть утреннюю эрекцию. — Всю ночь меня кто-то пинал острыми коленками в живот и бил локтями по плечам…

— А что — не нравятся простые народные кровати, буржуй? — весело засмеялась Ника. — Привык на лежбищах морских котиков дрыхнуть, когда я в одном уголку, ты в другом, и никто друг другу не мешает…

— Лучше бы ты промолчала, аристократка, — не сдержался спросонья романист, утреннее настроение у него привычно было похабным, особенно — в момент пробуждения. — Сама-то, дома, тоже не на кушеточке девичьей спишь…

— А зато мне пофиг где, — не обижаясь, ответила очередным смешком Ника. — Лишь бы человек хороший попался… Вставай уж, не прячь свое достоинство, я отвернусь, если ты таким стыдливым за одну ночь стал, как в сказке… И давай побыстрее, я уже мотоцикл заправила и вещи собрала, нас так и так скоро выгонять будут, тут какой-то карнавал, похоже, приехал…

— А в душ?.. — успел спросить Антон, тут же осекшись, будто прикусив язык.

— На хвостики не нагляделся? — радостно засмеялась блондинка. — Сходи, глянь еще разок, вдруг она уже там…

Вчера вечером, сразу после размещения в номере мотеля, они вместе наблюдали в здешней общей душевой игривый, веселый хвостик между ягодиц самой обыкновенной, казалось бы, девушки, которая закончила плескаться под струями воды раньше их.

— К чертям хвостики, — решительно сказал Антон, резким движением усаживаясь на узкой постели и ощущая босыми ногами тепло не успевших остыть за короткую летнюю ночь крашеных досок. — А как насчет завтрака?

— Туда же и завтрак в этаком месте, — отозвалась Ника, вспархивая с подоконника. — Все потом, по дороге, я и об этом позаботилась…

Минут через десять, спустившись вслед за блондинкой на первый этаж, Антон сразу же обратил внимание, что столик, за которым сидела все та же девица с раскосыми сонными глазами, что вчера вечером развлекалась необязательным разговором с ними, сейчас оказался в плотном кольце желающих непременно остановиться именно днем и именно в этом придорожном мотеле. Какие-то мужчины в настоящих, шикарных фраках, женщины, неухоженным внешним видом и яркой, броской косметикой на лицах напоминающие дорожных проституток, но в роскошных и неожиданных вечерних платьях, клоун с красным шариком носа и посыпанным мукой париком, две абсолютно похожие, даже одетые одинаково, симпатичные девушки лет двадцати, что-то непрерывно тарахтящие в ушко друг другу, мрачный, одноглазый мужчина с широкими плечами, обтянутыми чем-то бархатным, ярким, как перо попугая… Ника, как обычно, была права — все это напоминало какой-то странный карнавал, на котором маски прекрасно знают и понимают друг друга, вплоть до мельчайшего отрепетированного годами жеста, а посторонних перед началом этого праздника для своих по обыкновению просят удалиться из зала. С трудом сдерживая себя от любопытствующих взглядов на окружающих, Антон продрался через эту негустую, но плотно заполнившую вестибюль толпу и, уже выходя из мотеля, оглянулся на будто бы не заметившую его и продолжающую толочься у стола публику, и увидел, как девица, смахивая в очередной раз челку с глаз, быстро показала ему длинный розовый и какой-то шершавый даже на вид язычок.

Возле входа в мотель, на улице, то и дело попадались такие же, как и внутри, не стандартные личности, вроде карлика в панталонах и средневековом камзоле, расшитом блестками, бледной, будто театральная смерть в гриме, женщины в просторном буром измятом балахоне, скрывающем её от тонкой шеи до кончиков неразличимых под метущим землю подолом туфель, которой явно не хватало лишь просто деревенской косы в руках для полноты картинки, еще какие-то, быстро промелькнувшие перед глазами персонажи то ли сказок, то ли фантасмагорических снов, но пристально их рассматривать у романиста уже не было настроения и желания.

Их мотоцикл теперь находился не на стоянке, загроможденной добрыми двумя десятками странных и не очень автомобильчиков, занявших место уехавших ранним утром дальнобойщиков, а уже возле самого выезда на трассу. Антон остановился рядышком, его уставшая за прошедший день задница и начавшая неожиданно ныть спина вместе старательно оттягивали неизбежный и роковой для них момент посадки. Ника хозяйственно укладывала на багажник и деловито крепила на нем свою дорожную сумку, не обращая сперва на спутника никакого внимания, но потом все-таки грубовато поторопила романиста:

— Так и будешь ждать приглашения?

— Да я всегда готов, — неохотно ответил Карев. — Просто гляжу по сторонам, думаю — погодка и сегодня жаркой будет?

— На скорости не заметишь, — пообещала блондинка, лихо, легким прыжком, размещаясь за рулем и озабоченно оглядываясь: — Ну?..

Еще несколько часов гонки… это много или мало? Для людей хорошо выспавшихся, отдохнувших, сбросивших нервное напряжение последних дней перед поездкой — совсем чуть-чуть, но для уставшей задницы Карева, напряженной спины Ники и сильных, вцепившихся в «рога» мотоциклетного руля её же рук — показалось многовато. Впрочем, надо отдать должное, пустынное шоссе не создавало никаких неудобств в движении, кроме борьбы с собственными капризными организмами.

Трасса с каждой минутой становилась все лучше и лучше, постепенно превратившись в пустынное, прямое, как стрела, покрытое великолепным асфальтом, будто положенным здесь не больше недели назад, шоссе государственного значения, которое упиралось прямо в Сумеречный город, и Ника разогнала мотоцикл под сотню верст в час, уже не опасаясь наскочить на камешек или влететь с разгона в глубокую выбоину в темно-сером, чистом и ровном асфальте. Солнце, высоко взошедшее над горизонтом, и припекающее все жарче и жарче, что непременно ощутилось бы под плотными куртками седоков, если бы не свежий, летящий им навстречу довольно суровый на такой скорости ветер, начало постепенно, мелкими, незаметными пока глазу, шажочками, скрываться за плотной серой пеленой, темнеющей на юге, в конце трассы, а когда мотоцикл, не снижая скорости, взлетел на пригорочек, блондинка резко притормозила, слегка обалдев от неожиданной в своей эффектности картины, открывшейся перед глазами.

Далекий Сумеречный город виднелся, как на ладони: кажущиеся крошечными дома, игрушечные водонапорные башни, миниатюрные трубы неработающих заводов, просторные проспекты и узкие проулочки, неожиданные пустоши и нагромождение небольших, совсем мелких цехов и складских ангаров подступали вплотную к кольцевой транзитной дороге, опоясывающей город по периметру, — ныне пустынной, совершенно свободной от машин и людей. И — никакого движения, ни малейших звуков, обязательно присущих большому городу, заметных даже с такого расстояния, не было ни видно, ни слышно. Только ряды кварталов, улицы, чернота между домами, индустриальный пейзаж промышленных районов и — серое плотное облако то ли смога, то ли тумана, то ли смеси того и другого сразу, геометрически четким овалом с чуть разлохматившимися краями накрывающее Сумеречный город.

Антон, даже не подумав об уставшей спине, занудливо нывшей всю дорогу, одним движением соскочил с седла, и шагнул вперед, к рулю мотоцикла, вглядываясь в необычное зрелище, к которому он так стремился. Солнечный свет, будто по чьему-то странному, прихотливому волшебству, обрывался перед окружающей город геометрически неправильной петлей дорогой, продолжая при этом щедро заливать и пригорок, на котором остановился мотоцикл, и маленькую лощинку под ним, и пустошь, поросшую бурьяном и полынью, раскинувшуюся позади лощинки. От казавшегося игрушечным города веяло неощутимой прохладой великой тени, огромным, величественным, вселенским спокойствием и — безмерным, бесконечным равнодушием к людям и их суетным делам и проблемам.

В повседневной жизни совершенно лишенный пафоса и наносного нарочитого романтизма Антон, замерший на несколько секунд рядом со стальным конем, будто памятник самому себе, неожиданно заговорил негромко и с каким-то ярким, но трудно уловимым чувством в голосе:

— А над городом плывут облака, Закрывая небесный свет. А над городом — серый дым, Городу две тысячи лет…

— Там было про желтый дым, — сказала Ника, слегка касаясь плеча своего друга, будто желая удостовериться в его реальности.

— Да, я знаю, — как-то на удивление мрачновато согласился Карев. — Но здесь — дым серый…

— И городу гораздо больше двух тысяч лет, если верить историкам, — вновь поправила песню блондинка, сделав это просто для того, чтобы не молчать, сейчас все слова казались мелкими, суетными и глупыми, но и молча смотреть на Сумеречный город было невыносимо. — Кажется, теперь я начинаю понимать, почему ты рвался сюда…

— А я и сам до сих пор не понимаю, — откровенно признался Антон, отворачиваясь от городского пейзажа и пытаясь заглянуть в защищенные непроницаемыми, черными очками глаза блондинки. — Просто тянет… как магнитом…

Они молчаливо постояли еще десяток минут, вглядываясь в эту рукотворную бездну, манящую в свои объятия, пока им не стало казаться, будто бездна всматривается в них, если верить высказыванию Ницше.

… Чертовщина какая… Вот уже на третий, нет, кажется, на четвертый круг пошли они по окружной дороге, но ни на вершок не приблизились к Городу…

Вечерело, начинало темнеть, свинцово-серая тень неба, укрывающая теперь почти весь горизонт, кроме узенькой полоски в самом его краю, мрачнела от предчувствия приближающейся ночи. Кое-где вдоль трассы начали вспыхивать яркие огни мачт освещения, но их было слишком мало, чтобы полностью осветить всю дорогу, и Ника рефлекторно сбросила скорость, опасаясь в полумраке наскочить на выщербину в асфальте, кусок кирпича или поломанный и изогнутый в дугу обломок стальной арматуры, в изобилии валяющиеся на внутренней, ближней к городу, части трассы. Внешняя же сторона дороги, казалось, была тщательно подметена добросовестными дворниками. И это поражало и удивляло ничуть не меньше, чем неожиданные ляпы блондинки при каждой безуспешной попытке въезда в Сумеречный город.

Ничто не предвещало каких-то неприятностей, неудобств или пакостей на въезде, даже набухшее, казалось, чуть шевелящееся, как живое, серое облако над городом не выглядело зловещим или угрожающим — простой природный феномен плотного свинцового цвета. Но, как-то так получилось, что после заправки бака «под горловину» из притороченной к мотоциклу запасной канистры, выехав на трассу и, не спеша, разогнавшись в пологую горку перед эстакадой, переброшенной через развязку-лепесток, Ника вдруг свернула с прямого и ясного пути в город к окружной дороге, вправо-вниз.

— Ты куда? — слегка хлопнув девушку по плечу, выкрикнул Антон. — Надо же было прямо!

— Сама знаю, ладно, объедем чуток по окружной, посмотрим, — не оглядываясь, огрызнулась Ника, не желая признаваться, что этот поворот случился не совсем по ее воле. — Свернем где-нибудь еще… с окружной и — прямо в город…

— Как? — занервничав, крикнул Антон, показывая на полуаршинную бетонную стенку, разделяющую внешнюю и внутреннюю часть окружной дороги, но блондинка только отмахнулась на ходу, мол, великое ли дело перебросить мотоцикл через этот барьерчик?

Медленно, не только давая возможность Антону оглядеть противоположную сторону дороги и подступившие к ней пустые, кое-где обветшалые и обрушившиеся дома, но и себе привыкнуть к неожиданному голому и жесткому бетону дорожного покрытия, Ника неторопливо проехала полдесятка верст.

Но, несмотря на лихое, самоуверенное заверение блондинки, свернуть «где-нибудь» не удалось. Сначала миновали три улицы, выходящие на окружную, но перегороженные развалинами упавших на них домов, наверное, еще со времен Катастрофы, потом началась парковая зона из густых зарослей почему-то мрачно черных деревьев и кустов, отделенная от внутренней стороны трассы довольно глубоким рвом-кюветом, в котором то ли плескалась вода, то ли застыло нечто голубовато-призрачное, неподвижное — на скорости, даже небольшой, не разобрать, а потом Нике надоело плестись на десяти верстах в час, и она рванула газ так, что появившиеся после черных деревьев дома, улицы, какие-то непонятные, на первый взгляд промышленные, объекты, цеха, ангары вихрем пролетали мимо.

Притихший за спиной блондинки, слегка недоумевающий и жадно впитывающий мелькающие городские пейзажи Антон, вспомнив рассказанную всего несколько дней назад за ресторанными посиделками малознакомым бывшим офицером из осназа Игорем историю-страшилку, понял, что никакая это была ни страшилка, и очень может быть, что Игорь цитировал тогда, за столиком, прочитанный им когда-то протокол допроса или запись бреда психически ненормального человека, вернувшегося отсюда, с бетонной дороги, мертвой петлей охватывающей Сумеречный город.

Десять-пятнадцать-двадцать-тридцать минут уверенно ведомый твердой рукой блондинки мотоцикл летел вперед по чистой, абсолютной пустой внешней стороне окружной трассы, пока, через три четверти часа, не очутился возле еще одной развилки-лепестка. Сбросив скорость и прижавшись к обочине, Ника остановила машину и, обернувшись к Антону, с отчаянным и тревожным недоумением в голосе спросила:

— Что случилось? Мне показалось, или мы уже объехали полгорода?

— У тебя самой неплохо было спросить, зачем ты свернула на окружную и, главное, куда так рванула ни с того, ни с сего, — скромно ответил Антон, пытаясь понять — зачем же блондинка спрашивает у него очевидные вещи?

— Свернула? рванула? — недоуменно переспросила Ника, срывая с глаз черные противосолнечные очки, которые здесь, в великой безмолвной тени, да еще и на чистой, будто подметенной дороге были совершенно не нужны ни для защиты глаз от солнца, ни для защиты от дорожной пыли. — Ну, рванула-то понятно, увидев такую трассу трудно удержаться на десяти верстах черепашьего хода, а свернула… Вот не помню, а не ты меня по плечу хлопнул, мол, сверни? Или я совсем уж чушь несу?

— Как бы это просто все было, если б ты обыкновенную чушь несла, как положено женщинам, — мечтательно и недовольно сказал Антон. — И что теперь? давай думать? Сможешь вернуться на старое место?

— Что за вопрос? — недоуменно пожала плечами блондинка, к удивлению романиста не обратив никакого внимания на его реплику о женщинах и чуши. — Тут даже разворот искать не надо, все равно ни машин, ни полиции, ни ограничений по скорости, езжай, как хочешь, сейчас стартану — и через четверть часа будем на месте… В смысле там, откуда и уехали…

И в самом деле, через четверть часа они притормозили у той самой дорожной развязки, с которой, кажется, и начали свой путь по кругу. У той, да какой-то странно не похожей на ту. Обветшалая облицовка стен, грязные, обшарпанные непогодой и временем поддерживающие эстакаду колонны, мелкий мусор под колесами, которого не было за все время пути по окружной дороге… Попав сюда впервые со стороны трассы всего час назад, ни Антон, ни Ника ничего подобного не заметили, может быть, просто не обратили внимания, а может быть, развязка состарилась и поднабрала на дорожное полотно какого-то странного мусора за то время, пока они ездили туда-обратно?

— Тебе это все необычным не кажется? — спросила Ника, вертя головой и оглядывая пожелтевшие кусты, чуть прикрывающие от взгляда выезд на трассу.

— Что тут может необычным казаться, если вокруг и так все необычное? — едва ли не пыхтя от напряженных непонятных и невнятных раздумий, рассеянно ответил Антон.

— Ну, и куда теперь? Вверх и через эстакаду? — поинтересовалась мнением спутника блондинка.

— Попробуем? — пожав плечами, отозвался Карев обреченным голосом, будто заранее обрекая предприятие на неудачу.

Поднявшись вверх, от окружной дороги к самому началу въездной эстакады, они будто вынырнули из прохладного, заброшенного погреба в обжигающую жару летнего полудня. Там, всего на пару саженей глубже и на полсотни дальше, в плотном сером мраке неба было не так жарко, да что там — жарко, там было вполне приемлемо не только быстро передвигаться, но и стоять на месте в их совсем не летних одеждах. А сейчас, едва мотоцикл притормозил, разворачиваясь на скользком, разогретом, летнем асфальте перед набором скорости, как липкий, изнуряющий жар раскаленного воздуха вцепился в Антона и Нику.

Впрочем, вполне нормальные, настоящие жара, солнце, легкие кучевые облака, где-то очень далеко плывущие по голубому, ближе к зениту переходящему в белое небу не помогли — после должного небольшого разгона мотоцикл, перед въездом на эстакаду, будто бы сам ушел вправо, не подчиняясь разуму и воле человека за рулем.

Вновь остановившись уже на бетонном полотне окружной дороги, блондинка обернулась к Кареву с сияющим видом, будто открыла что-то важное и очень новое для себя, а заодно — и для всего человечества:

— Заметил?

— Что ты опять съехала вправо? — кислым тоном осведомился романист, и в самом деле ничего иного не приметивший.

— Нет, это и так понятно, — не стала обижаться Ника, увлеченная своим открытием. — А вот то, как выглядит эстакада со стороны трассы, ты заметил?

— Не обратил внимания, — честно сознался Антон. — Эстакада, как эстакада, а что в ней не так?

— Да она же новенькая и чистенькая, — вытаращив глаза до предела, чуть возмущенно пояснила Ника. — Карев, нельзя быть таким… невнимательным! Мусора же никакого не видно, плитка на стенах и колоннах сверкает, как вчера положили, а здесь?

Она повела рукой вокруг себя, указывая на явственные следы запущения и потрудившегося над строениями, оставшимися без должного ухода, времени.

— Все чудесатее и чудесатее, говорила в свое время Алиса, — пробормотал, как бы про себя, Антон. — Может, это какой-то хроносдвиг?

— У тебя какой-то сдвиг? — не сдержавшись, захихикала блондинка. — Не замечала до сих пор…

— Я как-то раз попал на семинар фантастов… — смиренно вздохнув, начал пояснять Антон, приняв язвительное замечание Ники за должное.

— Ты никогда не увлекался фантастикой, да и пишешь в реальном жанре, даже без мистики, — с нарочитым удивлением покачала головой блондинка, моментально перебив романиста.

— Мало ли, кто чего пишет и с чем вперемешку, — чуть поморщился Карев, все-таки показывая недовольство поведением подруги. — Фантасты вполне нормальные ребята, и водку пьют не хуже реалистов…

— Так вы просто водку пили вместе, причем тут семинар какой-то? — сделал вид, что, наконец-то, догадалась Ника.

— А ты хочешь, что б я сказал «Нажрались мы как-то с фантастами»? — засмеялся сам над собой и откровенно изображаемой непонятливостью блондинки Антон. — «Попал я как-то раз на семинар» звучит значительно приличнее и солиднее…

— Никогда не думала, что ты заботишься о приличиях и собственной солидности, особенно в моем обществе, — жизнерадостно засмеялась в ответ Ника. — Так что там было-то?

— Вообщем, нажрались мы как-то с фантастами до полной фантастики, — сознался Антон, уже излишне не набивая себе цену. — И один из них рассказал свою идейку для нового романа, мол, есть такие места на земле, где время течет по-разному, вот, например, перед эстакадой проходит полчаса, а на окружной — полгода. Он это хроносдвигами называл. Про Сумеречный город, он, конечно, ничего не говорил, да и не был здесь никогда, даже близко не проезжал, но… Может быть, мы как раз в такое место и попали?

— Фантастика, она и есть фантастика, — с сомнением в голосе, скептически отозвалась Ника. — Город, конечно, сам по себе фантастика из нашей жизни, но чтобы вот такие вот сдвиги во времени… Да и одинаково время идет и тут и там…

— Ты по своим часам определила? — невинно подколол Антон.

— Нет, по теням, — спокойно отреагировала блондинка. — На бетонке хоть и солнца нет, но тени-то все равно имеются. Сам посмотри, солнце с неба никуда не делось, просто за этой серостью его не видно. И тени, хоть и слабенькие, различить можно вполне отчетливо.

— Да, развеяла ты мои фантастические мечты, — с сожалением сказал Антон, подавив в душе невольное удивление наблюдательностью своей подруги. — А как красиво бы получилось: известный литератор и его еще более известная спутница попали в хроносдвиг…

— Известная дама полусвета и исполнительница эротических танцев, не чурающаяся позировать обнаженной, в компании мало кому известного писателишки застряла в хронодыре, — в ответ съязвила Ника, озорно показав Кареву влажный, розовый язычок. — А мне кажется, что тут все проще: оттуда, с трассы, при нормальном освещении видны хорошо сохранившиеся части и эстакады, и развязки. Они просто бросаются в глаза. Съезжаем вниз и — вуаля — открывается вид на недостатки. Как тебе такой вариант?

— Сплошной реализм, — разочарованно вздохнул Антон. — И куда мы теперь с этим реализмом?

— Давай еще раз объедем город? — чуть азартно предложила Ника. — Тут всей окружной — верст на пятьдесят, максимум, можно даже по спидометру засечь для интереса. За час круг сделаем, ну, за два, если совсем уж не спешить и внимательно смотреть по сторонам. А не найдем места, где можно въехать в город, так и будем думать дальше. Мы же пока по-настоящему не присматривались, ничего не искали. Так — промчались с ветерком — и всё.

Антон со вздохом кивнул. Иных вариантов у него в голове тоже не прорисовывалось.

…Вторичный проезд по окружной с внимательным оглядыванием окрестностей и частыми остановками никаких ощутимых результатов не принес. Многие, выходящие к бетонной трассе городские улицы и проспекты или сразу у пересечения, или чуть поодаль были серьезно перегорожены обвалившимися домами, грудами непонятного строительного мусора, даже останками проржавевших автомобилей так, что не только спокойно проехать, даже пройти через преграды издали Антону показалось нереальным. Правда, его успокоили немного увиденные железнодорожные пути, ведущие в город. Несмотря на проржавевшие рельсы и трухлявые шпалы, они выглядели вполне достойно на фоне всеобщей изношенности и разрушений, а одна колея оказалась даже подозрительно свежей, похоже, это была та самая, единственная действующая ветка, по которой и доставлялись в город все необходимые для его жизни грузы. Но тащить по шпалам мотоцикл и Антону, и Нике показалось безумием, а бросать «стального коня», даже предварительно, как следует, припрятав его, не хотелось, кто знает, как дальше сложится с транспортом? Не ходить же пешком по улицам из конца в конец совсем немаленького города? На такое путешествие уйдет не одна неделя, а учитывая обветшалые здания и завалы почти на всех окраинных улицах — и не один месяц. Конечно, никто их не торопил, не устанавливал сроков пребывания, но — какой интерес, будто бродягам, бесконечно слоняться по развалинам в поисках неизвестно чего?..

В итоге, к эстакаде, ставшей отправной, базовой точкой в их попытках проникнуть в город, вернулись не через час, и даже не через два, как рассчитывала Ника, а через три с половиной, если верить часам Антона.

— Я проголодалась, — заявила блондинка, останавливая мотоцикл на подсвеченной солнышком стороне. — Осмотр достопримечательностей — дело, конечно, хорошее, но еще один такой рывок, и кишки у меня завяжутся узлом и будут кушать друг друга…

— Ты предлагаешь вернуться на сотню верст назад? — кисло осведомился Карев, вспоминая совсем не теплый прием в мотельчике и не совсем удавшийся ужин.

— Ну, вот еще, — фыркнула Ника. — Туда-обратно… это только бензин тратить и очередные неприятности искать… тем более, там, кажется, фестивалить и карнавалиться собрались надолго, как мне показалось, но… я вот тут запасла кое-чего…

Блондинка тяжеловато, не то, что с утра, перевалилась через седло мотоцикла, опускаясь на грешную землю, одновременно разминая застывшие от неподвижности мышцы ног и спины.

— Что — прямо здесь? — чуть брезгливо спросил Антон, оглядывая обочину.

Но его пренебрежительное презрение, рассчитанное на запыленную, политую машинным маслом, покрытую бензиновым перегаром жалкую клочковатую травку, с трудом скрывающую бурую иссохшуюся землю, исчезло с первого же взгляда на веселый зеленый газончик, переливающийся всеми оттенками травянистого колера под лучами уже клонящегося к заходу солнца.

— А чем тебе здесь не нравится? — деловито осведомилась Ника, извлекая из дорожной сумки пару чистеньких белых полотенец, маленькие серебряные, с чернением, стаканчики, кусок хлеба в шуршащем, жестком пергаменте, сыр, сало, твердую сырокопченую колбасу, пару маленьких баночек зеленого горошка, две бутылки минеральной воды, бутылку то ли водки, то ли джина — Антон не успел разглядеть этикетку, как последовала чисто женская команда:

— …и чего сидишь? Открывай консервы, режь хлеб… надеюсь, ножик у тебя найдется или свой дать?..

Перекусили они молча, сосредоточенно, деловито пережевывая, запивая, проглатывая, будто не решаясь вновь заговорить о неудачных попытках проникнуть в город, а может быть, просто сказалось физическое утомление, ведь только киногерои могут сутками напролет не сходить со своего «стального коня» даже по малой нужде, а потом — лихо соскочив с седла налево и направо крошить на мелкие кусочки врагов. Нормальному же человеку даже после нескольких часов, проведенных за рулем самого комфортабельного автомобиля на хорошо знакомой и совершенно неопасной дороге, требуется отдых.

Вот и Антон, проглотив завершающий трапезу кусочек хлеба с кружком твердой, собственноручно, а значит — кое-как нарезанной колбасы, откинулся спиной на брошенную позади себя куртку, блаженно потянулся всем телом, закидывая руки за голову, и прикрыл глаза… кажется, всего на секундочку…

… И вот уже на третий, нет, уже на четвертый круг пошли они по окружной дороге, но ни на сантиметр не приблизились к Городу…

И разница теперь было только в том, что уже ощутимо стемнело, и редкие пятна света с уходящих в ночное беззвездное небо осветительных мачт выделялись на бетонном полотне дороги… и как-то неожиданно — вдруг, ни с того, ни сего — зачихал, закашлялся движок мотоцикла… Моментально сбросив скорость, Ника аккуратно свернула в одно из таких светлых пятен, остановилась и быстро сползла с седла.

— Перекур, — объявила она, недовольно нахмурившись. — Надо посмотреть, что там такое, а не то ведь застрянем тут окончательно без колес, а пешком я не люблю, ты же знаешь…

Антон, тихонечко кряхтя и переваливаясь с ноги на ногу, чуть отошел в сторонку, к обочине, и прислонился задом на невысокий бетонный ограничитель дороги, достал из кармана куртки любимые крепкие папироски, с наслаждением закурил. А Ника присела возле «стального коня», умело, будто только этим всю жизнь и занималась, сняла боковую панель, открывая двигатель, и закопалась в нем, недовольно ворча и, то и дело, потряхивая взлохмаченной головой… Карев помалкивал, наблюдая, как шевелятся в беззвучной, чуть сердитой брани губки блондинки, он знал, что в такие моменты к Нике лучше не соваться ни с предложениями помочь, ни с самыми искренними, деловыми советами…

Окружающий их ночной мир совершенно затих и как-то настороженно замер, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, не было слышно никаких звуков, кроме раздосадованного сопения Ники и чуть хрипловатых затяжек вдыхающего табачный дым Антона, не двигались ночные тени, отбрасываемые невысокой оградой дороги, каким-то мусором на противоположной стороне, за разделителем трассы, чахлыми кустиками неподалеку, на обочине. И только одна черная тень, будто по волшебству появившаяся со стороны города, оказалась живой, незаметно и плавно приближающейся, словно подкрадывающейся невидимыми шагами к мотоциклу… и только подойдя вплотную, на расстояние едва ли не пары саженей, тень явила свою истинную сущность, оказавшись невысоким мужчиной в длиннополом черном пальто нараспашку, с длинными черными с проседью волосами и торчащим из-за плеча потертым прикладом старинного карабина. Смуглое, будто обожженное солнцем и ветром, с крепким подбородком, небольшим прямым носом и глубоко спрятавшимися под густыми бровями светлыми, трудно различимого оттенка глазами, лицо таинственного гостя не выражало каких-то особо ярких эмоций, выглядело спокойным и дружелюбным.

— Сломалось чего? — негромко, чтобы не испугать внезапностью своего появления, как-то совсем обыденно поинтересовался подошедший мужчина, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Да не разберу, — в сердцах, раздраженно ответила Ника, приподнимаясь с корточек и выглядывая из-за мотоцикла, чтобы поймать взглядом говорящего. — Ой, кто это?

— Да местный я, — отозвался вполне дружелюбно неизвестный мужчина, появившийся из тени. — Иду вот себе, вижу, вы тут остановились, подошел, может, поломались, может, помочь чем надо?

— Помочь, помочь, — как-то моментально сориентировавшись, забыв мгновенную растерянность и внезапный, потусторонний страх, нараспев произнесла Ника. — Помоги, конечно… возьми вот этого парня в город…

Она нетактично, совершенно по-уличному, будто никогда не сидела за столом в фешенебельных ресторанах в компании фраков и вечерних платьев, ткнула в Антона загрязнившимся уже пальцем и тут же, будто спохватившись, начала обтирать руки, неизвестно откуда появившейся ветошью. Романист, аккуратно уронив под ноги окурок, быстрым движением ноги затоптал его, и тут же чуть напрягся, различив, наконец, у пришельца за спиной приклад оружия.

— А как же мне его взять? — искренне удивился в ответ на слова Ники пришелец из тени, бросив быстрый взгляд на Антона. — Он сам идти не хочет? или не пускает кто?

— Да город его и не пускает, — чуть раздраженно, как ребенку, пояснила блондинка, обтерев, наконец, руки и доставая свои «дамские» папиросы с длинным мундштуком. — С утра сегодня тут, по окружной, вертимся, как заколдованные, а — въехать, никак не получается…

Кажется, её нисколько не удивило появление незнакомца, а может быть, Ника уже подсознательно готова была к чему-то похожему?..

— Вот оно что, — усмехнувшись, сочувственно покачал головой пришелец. — Бывает здесь такое. Только вот — зачем вам в город, раз уж он сам вас в себя не пускает? Или из спортивного азарта, из пустого упрямства попасть надо, раз уж полдня потеряли, а может — просто поспорили с кем, что въедете?

Тон незнакомца был спокойный, как бы даже доверительный и добрый, но с легкой иронией, впрочем, без насмешки. Антон мгновенно сообразил, что тенью подошедший к мотоциклу в ночных сумерках человек, первый встреченный ими за весь сегодняшний день после отъезда из придорожного мотеля, не смеется над их неуклюжими попытками, а в чем-то даже сочувствует. И еще, он назвал себя местным, что же это получается — он пришел из города?

— А познакомиться-то с вами можно? — поинтересовался Карев, отрываясь от бетона и делая незаметный шаг чуть ближе к непонятному пришельцу с карабином. — Ну, хотя бы для того, что б обращаться друг к другу по имени, а не просто «эй, там»… тем более, вы, вроде бы, обо мне сейчас говорите?..

— Давайте знакомиться, — охотно согласился незнакомец. — Только вот в городе все друг другу «ты» говорят, как твоя подруга мне сразу сказала, не взирая на возраст и пол, ну, если только вот с чужими вежливость иной раз соблюдают. Но ко мне это не относится… в части вежливости.

— Это Ника, — кивком головы указал Антон на девушку с жадным любопытством, без всякого страха или осторожности разглядывающую пришельца. — Вообще-то, она актриса и по совместительству временная хозяйка мотозверя, который закапризничал…

Неизвестный хмыкнул, отреагировав так не на широко известное в Империи имя, а на капризы мотоцикла. Романисту показалось, что о блондинке пришелец из тени ничего не знает, и даже удивительно стало на секунду — куда ж они попали, если здесь не знают саму Нику?..

— А это Карев, иногда его зовут Антоном, но чаще не зовут, он сам приходит, — иронично подхватила блондинка. — Широко известный в узких кругах литератор и сочинитель всевозможных историй в реалистическом жанре, иногда еще на гитаре в разных ансамблях играет, когда до инструмента дорваться получается, и руки не дрожат, проще говоря, тунеядец и алкоголик…

Пришелец искренне, от души, засмеялся:

— Ну, Ника и Антон, будем знакомы, наконец-то. А меня тут, в городе, все называют просто — Дядя. Я привык уже, так что — и вы Дядей называйте.

— Э-э-э, Дядя, — после короткой паузы попробовал на язык чужое имя романист. — А что городу так во мне и в Нике не понравилось, раз он нас пускать в себя не хочет?

Тыканье далось ему легко, Антон и сам предпочитал обходиться без лишних церемоний, но вот странное прозвище, а особенно — признание за городом неких вполне человеческих функций дались романисту не без труда.

— А кто ж это знает, кроме самого города? — искренне удивился Дядя, чуть разводя руками. — Он ведь своенравный, никого не слушается, иной раз — поди, пойми, что ему надо, а порой бывает такой упрямый, хоть кол на голове теши…

— Ты о нем, как о живом человеке, — подключилась к разговору Ника, с привычной, женской точностью подметив самое главное в словах теперь уже знакомца, Дяди.

— Глянь сама, — широким, каким-то хозяйским жестом указал Дядя вокруг. — Видишь же, все внутреннее кольцо замусорено, а внешнее — чистенькое, как будто кто подметает здесь каждый день…

— И что? — удивилась Ника. — Мы это сразу заметили, как сюда попали, еще днем. Странно, конечно, но…

— Город шалит, — перебивая блондинку, коротко резюмировал Дядя. — На половину дороги мусор накидал, а вторую не тронул, да еще и за порядком присматривает… вот и думай, как хочешь, или вы решили, что тут специально, для редких путешественников приборку местные коммунальщики делают?..

— Да не думали мы ничего, — энергично отмахнулась Ника. — Тут странностей и без дороги хватает, вон, сейчас уже не видно, а днем, все деревья за окружной черные, как сгоревшие, но с листьями, и как будто даже живые, только стоят, не шелохнутся, как в музее за стеклом…

— Ну, то, что не шелохнутся — это совсем даже просто, — улыбнулся Дядя. — Ветра-то в городе нет. Совсем, то есть, нет, никакого, даже сквозняков. Вот и шевелить деревья некому, стоят в идеальных, можно сказать, условиях. А что черные… ну, нравится им так, вот и черные… можно сказать — это все не сказка, а присказка с окраины, в самом городе свои чудеса и тайны имеются.

— А он нас не пускает… — нарочито заныла, как маленькая капризная девочка, Ника, корча смешные рожицы. — Разве городские чудеса и тайны мы с окружной увидим…

Дядя засмеялся над театральными интонациями блондинки. И она, и Антон, больше молчавший во время этого разговора, Дяде понравились, хоть и были здесь нежеланными чужаками из другого мира. Что-то в них с первого взгляда просматривалось безвредное, естественное и неэгоистичное, хотя и пытались они в город попасть исключительно для себя. А может, это и было естественным, что не по заданию, не для охоты за ценностями, тайнами и открытиями, а просто — посмотреть?..

— Вы ночевать-то, где собираетесь? — приняв решение, неожиданно спросил Дядя, как бы в завершение этой части разговора. — Здесь, на дороге?

— А у нас большой выбор? — мгновенно перестала капризничать Ника. — В мотель возвращаться, спасибо, как-то не хочется, да и далеко от него, пока туда доедем, полночи пройдет, я же не сумасшедшая, чтобы в темноте на полной скорости гнать… а в развалины идти, ничего там не зная, тоже не есть гут, как говорят германцы. Да и мотоцикл бросать здесь, на дороге, жалко. Хоть и не видно никого вокруг, а ведь дело-то минутное, где его потом найдешь, а вещь чужая, дорогая, да и с человеком, который мне его доверил — к чему отношения портить?

— Оставляйте, наверное, своего «стального коня» здесь, — немного подумав, предложил Дядя. — Возьму вас с собой, переночевать, у меня не отель для знатных персон, даже не простой постоялый двор, но хоть крыша над головой в эту ночь будет.

— Вот так — просто взять и оставить? — с легким удивлением в голосе переспросила Ника, все-таки, на самом деле, жалея мотоцикл и опасаясь бросить его просто так — посреди дороги.

— Так и оставить, — кивнул Дядя уверенно, со знанием дела и собственной правоты. — Мы через дворы пойдем, там на колесах никак, да и не вывезет ваш «боливар» троих, даже если б дорога была… но ты не переживай, ветра-дождя и других климатических неприятностей в городе не бывает, постоит твой мотоцикл пару-тройку дней, потом найду кого-нибудь, перегонит к тому месту, где вы остановитесь окончательно…

Блондинка тяжело вздохнула и, нарочито подозрительно поглядывая на Дядю, принялась развьючивать с мотоцикла довольно тяжелую дорожную сумку. Улыбнувшись в душе на то, как его подруга лихо разыгрывает из себя «блондинку», Антон пришел ей на помощь. Понаблюдавший за ними минутку-другую, Дядя покачал головой, с чуть заметным ехидством высказавшись в адрес Ники:

— Вот только на каблуках твоих — у нас беда, дорожки неровные…

— Это ваша беда, — хладнокровно, с чисто женским высокомерием, на которое обижаться — грех, отозвалась блондинка. — Если не умеете ходить на каблуках по неровным дорожкам.

…и уже через несколько минуту, вслед за Дядей, через заполненную мусором проезжую часть, хоть немного подсвеченную далеким уже фонарем, через мелкую, почти незаметную в ночи канавку, хрустящую то ли пожухлой травой, то ли старыми иссохшимися газетами, Ника уверенно шагала в темноту города, окутавшую развалины домов, будто шла не на четырехвершковых шпильках, а в удобной, практичной туристической обуви.

Удивленный донельзя абориген несколько раз оглянулся, внимательно вглядываясь в твердую, уверенную и легкую походку блондинки и, видимо, благодаря этому успел во время заметить, как Антон извлек из кармана небольшой, но достаточно мощный фонарик и уже собрался щелкнуть выключателем…

— Стоп! — остановил его Дядя. — Светить тут не надо, ночь все-таки, на огонь всяко-разно слетается, чего и днем-то встречать не желательно…

— Да как бы тут без света ноги не переломать, — проворчал Антон, который успел дважды споткнуться и еще разок пнуть какую-то непонятную железяку.

— Вот, возьми, — чуть приостановившись, протянул ему абориген тонюсенький, больше похожий на карандаш, свой фонарик. — Такой свет неприметнее, с ним можно тут по ночам без опаски ходить…

Из странного фонаря вырывался и, кажется, рассеивался сразу же, в вершке от источника, блеклый синий свет, но, как это не удивительно, освещал он дорогу не хуже того мощного, неоднократно проверенного, которым хотел воспользоваться Антон.

«Чудная вещица, — подумал романист с ударением на последнем слоге. — Даже на службе подобного не видел, небось, тут, в городе, только и есть такие…»

А Дядя, невзирая на слабый свет и практическую неприметность фонарика в ночной темноте, все-таки предупредил Карева:

— Под ноги свети, себе и Нике, а по сторонам не води, не надо, мало ли что…

Давным-давно накрывшее город серое облако не пропускало никакого света, ни солнечного, ни лунного, ни звездного, а фонари, когда-то освещавшие улицы и дворы окраин, пришли в негодность, наверное, еще до рождения Антона, не говоря уже о Нике, темнота в развалинах царила первозданная, изначальная, какой и должна была быть Тьма, в представлении людей творческих и с фантазией, к которым себя относил и сам романист.

Но с фонариком идти было гораздо веселее, во всяком случае, глаза легко отличали в шаге от себя обломок кирпича от торчащей из земли загнутой арматурины. А шедший впереди безо всякой подсветки и частенько оглядывающийся на сопровождаемых, Дядя темноты, как местный житель, не замечал вообще, уверено продвигаясь по давным-давно засыпанной пылью и строительным мусором узенькой тропинке между целым кварталом полуобвалившихся, жутковатых, с непривычки, домов.

Шедший последним в этой маленькой колонне и размышляющий о произошедших за этот странный день странных событиях, то и дело перебрасывающий сумку, перекладывающий фонарик из руки в руку и больше глядящий себе под ноги, чем по сторонам, Антон сразу и не сообразил, когда Дядя свернул к относительно уцелевшему, насколько это можно было разобрать в темноте, светлому на общем черном фоне, многоэтажному, явно пустеющему дому с зияющим чернотой проемом подъезда то ли совсем без дверей, то ли с распахнутой настежь дверью.

Дождавшись идущих следом и предупредив их, чтобы внимательнее смотрели под ноги, по мягкой от пыли и мелкого мусора узкой бетонной лестнице, огражденной разнообразно погнутыми металлическими перилами, Дядя завел Антона и Нику на второй этаж, в одну из расположенных там квартир, и предупредил сразу возле входа:

— Глаза прикройте, сейчас свет включу…

Привычно, знакомо щелкнул выключатель, и квартиру залил такой же синеватый, слабый, рассеивающийся в вершке от лампочки, но неплохо подсвечивающий пустое, казалось бы, помещение, такой же свет, как из фонарика в руках Антона. Все окна в квартире, которые мельком успел заметить романист, были наглухо занавешены кусками плотного, черного пластика, контрастными прямоугольниками выделяющегося на фоне светлых стареньких обоев.

Обратив внимание, как Антон разглядывает светомаскировку, Дядя деловито пояснил:

— Нехорошо, если с улицы увидят, хоть и сложновато такой свет разглядеть, особенно теперь, когда мы в доме… увидит кто — ничего страшного не будет, неприятностей можно и не ждать, просто привык я так, считай это чудачеством, что ли…

В просторной, даже по меркам привыкшей к удобствам и требовательной к размерам жилья Ники, трехкомнатной квартире был удивительно спартанский минимум мебели: узкий, раскладной стол и четыре табуретки на кухне, маленькая скамеечка, едва повыше каблуков блондинки, в ванной и три десятка обыкновенных полосатых матрасов, сваленных неровной стопкой в дальнем от входа углу самой большой комнаты. Но больше всего Антона удивил и, если бы не усталость — сразил наповал, работающий холодильник: неужто, так и бурчит ворчливым мотором со времен Катастрофы? И откуда здесь, в заброшенном доме, в пустом районе — электричество? Но, как оказалось, в доме было не только электричество, но и вода преспокойно лилась из кранов в ванной и на кухне, это продемонстрировал своим гостям Дядя, вернее сказать, проверил — все ли в порядке, не случилось ли чего в доме в его отсутствие с простенькой, обветшалой, но надежной сантехникой.

— Ну, что ж, гости дорогие, мойте руки, там, в ванной, и полотенце висит, на цвет внимания не обращайте, оно чистое, и давайте ужинать, — пригласил их Дядя. — Вот только воду из-под крана не пейте, хорошо?

— Плохая вода? — с любопытством спросил Антон. — А что будет, если выпить? Ну, кроме поноса, я имею ввиду…

— Козленочком станешь, — любезно пояснила Ника, подталкивая романиста на выход из комнаты.

— А дети у тебя есть? — зачем-то уточнил Дядя.

— Да, — не поняв сразу, какое отношение дети имеют к воде, удивленно отозвался Антон.

— Тогда пей, не бойся, — искренне засмеялся Дядя, наверное, довольный, что Карев попался на такой нехитрый розыгрыш.

— Тогда уж тем более не надо, — требовательно возмутилась Ника, обращаясь почему-то к Дяде. — Это тебе, может, и все равно, а мне Карев нужен работоспособный, в полной, так сказать, комплектации.

…За кухонным столом, скинувший пальто и поставивший в угол старинный карабин, Дядя, подобно романисту, оказавшийся любителем коротких кожаных курток и таких же брюк, накрыл на скорую руку ужин из консервов и жестковатого уже даже на вид хлеба: две банки шпрот, банка тушенки, зеленый горошек, маринованные огурчики, — подумав, в дополнение к еде выставил на стол из холодильника бутылку водки, судя по этикетке, местного розлива, и двухлитровую флягу с обычной питьевой водой. Усевшиеся за стол после мытья рук Антон и Ника слегка смутились отсутствию приборов и тарелок, но Дядя благожелательно пояснил:

— Со своими ложками-вилками в Городе обычно ходят, привыкайте сразу. Здесь человек без своей ложки — хуже распоследнего нищего, бродяга и проходимец.

Едва услыхав эти слова, ни секунды не раздумывая, Ника подскочила с места, шагнула в узенький коридорчик, деловито порылась в оставленной там дорожной сумке и через пару секунд вернулась к столу с двумя десертными ложками.

— Запасливая я, — пояснила она в ответ на удивленный взгляд Антону. — Места много не занимает, а ты бы вот так, без меня, и сидел, как нищий проходимец…

Дядя негромко, душевно расхохотался, ловко разлил водку в три небольшие жестяные кружки и тут же подцепил себе на кусочек хлеба пару масляных крупных шпротин из вскрытой банки.

— За знакомство! — предложил он и деловито, не дожидаясь гостей, звякнул металлом о металл кружек Антона и Ники.

Застолье не затянулось. Физически уставшие от мотокросса, морально — от нервного напряжения за день, блондинка и романист молчаливо зажевали рыбой с хлебом и вкусненькими, сладковатыми огурчиками свои порции спиртного — водка оказалась так себе, не высшего качества, слава богу, хоть холодная — и уже через четверть часа откровенно заклевали носами. Разговор с самого начала ужина не клеился, видимо, из-за усталости гостей и их желания как можно подробнее порасспрашивать Дядю о местных условиях, обычаях и жизни на свежую голову и, по возможности, без ограничений во времени.

Наблюдательный абориген, коротко усмехнувшись, поднялся из-за стола и попросил Антона помочь ему… и за пару минут мужчины соорудили в одной из комнат очень удобное ложе из полудесятка матрасов, предназначенное для гостей. Подкинув поверх полосатых чехлов еще пару слежавшихся от долгого хранения без дела, но чистых простыней и небольшое шерстяное одеяло, напомнившее романисту о годах его службы в парашютных частях, Дядя деловито предупредил уже на выходе из комнаты:

— Двери лучше не закрывайте, не от кого… свет в удобствах я оставлю, а то с непривычки все углы лбами пересчитаете… и флягу с водой возьмите себе, что б ночью не искать, если пить захочется. А вообще — отдыхайте спокойно, здесь, у меня, как в сейфе, можно расслабиться.

Вошедшая в помещение сразу после ухода аборигена, Ника ловко застелила простынями матрасы, кинула сверху расправленное одеяло, пока Антон снимал куртку, рубашку и брюки и оглядывал темную комнату, по привычке ища, куда бы положить одежду. Но комната была абсолютно пуста, и романист просто бросил одежду на пол, предварительно свернув и устроив в изголовье куртку вместо отсутствующих подушек, и, едва присев, тут же откинулся на спину, растянувшись во весь рост на матрасе, мгновенно погружаясь в темное забытье глубокого, как речной омут, сна без сновидений. Он уже не слышал, как выходила на кухню за водой, а потом еще и в туалет Ника, как она раздевалась, как пристроилась к нему под бочок и попыталась легкими, неназойливыми ласками привести в сознание… Через пару минут и без того утомленная блондинка прекратила это бесплодное занятие, повернулась спиной к Антону и тихонько, чуть обиженно засопела, угомонившись… сон сморил и ее…

Content

Леж Юрий От рассвета до заката

Леж Юрий. От рассвета до заката, или дорога в Сумеречный город