Павлик Анастасия

Харизма

1

Зеленая и круглая, как сама планета, физиономия Ревы-Коровы улыбалась с билборда на крыше главпочтамта. Алюминиевые ламели, звякнув, встали на место. Я опустилась обратно в кресло и впервые за целый день позволила себе проникнуться тем, что собираюсь сделать.

На перламутровых, похожих на пасхальное яйцо, часах - начало одиннадцатого ночи. Дверь в мой кабинет была закрыта на замок, и тем не менее я боролась с поползновением подергать за ручку. Нет причин для беспокойства. Я повторила эту фразу про себя несколько раз, и сняла трубку с рычага - медленно, осторожно, будто это действие таило в себе невысказанную опасность.

Я знала только одного человека, кто на заднем сиденье своего внедорожника возит надувную лодку на случай, если прорвет плотину. Человека, у которого паранойя была своего рода профессиональным заболеванием. Фокус состоял в том, чтобы держать ее в ежовых рукавицах и не позволить затмить здравый смысл. Поскольку Багама был все еще жив, он в этом явно преуспевал.

Разумеется, 'Багама' - это липовое имя, более того, выбранное с несвойственной его обладателю небрежностью. Все очень просто: у Веры, моего секретаря, на столе стоит перелистываемый календарь с самыми красивыми островами мира, а в августе, когда Багама впервые переступил порог моего офиса, на фотографии был 'рай на земле' - Багамские острова. Нет, это не совпадение - только не в случае с Багамой. Смею предположить, если бы Багама начал ходить ко мне раньше, скажем, в июне, мне бы, вероятно, пришлось звать его Кокоа или, чего хуже, Мюстик. Так или иначе, последнее больше подходит для дружелюбного, пускающего слюни в хозяйскую подушку английского бульдога, чем для жутковатого Багамы.

Когда я увидела Багаму, первой мыслью было: 'Работник среднего звена'. Он улыбнулся, я улыбнулась в ответ. Так случилось, что это была моя первая и последняя искренняя улыбка в его адрес.

В 'Чтеце' написано: клиентам 'Реньи' гарантируется конфиденциальность предоставляемых ими воспоминаний для анализа. Поэтому сразу оговорюсь - вы держите в руках не путеводитель по чужим воспоминаниям. Но Багама... дело в том, что он не был работником среднего звена. Помнится, в тот первый раз, лежа на софе, он все говорил, говорил, говорил, а я буквально чувствовала, как мои синаптические связи накрываются медным тазом.

Веди себя естественно, без излишнего напряжения, два раза в неделю протягивай рыдающему наемному убийце коробку с бумажными носовыми платками, отмежевывайся от личностных реакций. Обычное дело, видите?

После одного из сеансов Багама оставил мне свою визитку. Я спросила зачем. Багама ничего не ответил - просто улыбнулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. А я, ослепленная его улыбкой, будто олень светом фар, нащупала в ящике стола визитницу и вложила визитку в свободное отделение.

И вот, до недавнего времени я была больше, чем полностью уверена, что мне не придется звонить по этому номеру. Ладно, ладно, если так рассуждать, я могу смело опустошать свою толстушку-визитницу.

На визитке не было ничего, кроме телефона. Я набрала номер и принялась ждать.

Бормотал кондиционер, тикали часы, деловой центр Зеро воинственно гудел за стеклопакетами.

Трубку подняли на четвертом гудке.

- Алло.

- Багама? Здравствуйте, это...

- А, госпожа Реньи! Рад вас слышать. Как ваши дела?

Мои глаза расширились. Он сказал, что рад меня слышать?

- Чудесно, спасибо.

- Чудесно, - повторил Багама. - Приятно знать.

Терпеть не могу неловкие паузы в телефонных разговорах, а сейчас повисла именно такая пауза. Багама терпеливо ждал, пока я соберусь с мыслями, не пытался заполнить молчание шаблонными фразами, просто ждал. Действительно чудесно.

Я переложила трубку в другую руку.

- Багама?

- Слушаю вас предельно внимательно, госпожа Реньи.

- Надеюсь, это не слишком поздний звонок.

- Смотря для чего.

Мне не понравилось, как он это произнес.

- Простите?

- Поздний. Глядя для чего. Да бросьте, госпожа Реньи, ручаюсь, вы позвонили не для того, чтобы сообщить об изменениях в графике наших с вами встреч - этим занимается ваш регистратор. Кстати, как она поживает?

- С Верой все в полном порядке.

- В отличие от вас.

Кроме бормотания кондиционера и тиканья часов никаких звуков, и в этой псевдотишине я буквально слышала расползающуюся по лицу Багамы ухмылку.

- Я не должна была звонить вам.

- Не кладите трубку. Харизма? Вы слышите меня?

Возможно, сыграло роль то, что он назвал меня по имени, или же тот факт, что 'не кладите трубку' прозвучало вовсе не как просьба, а как приказ. В любом случае, я не положила трубку.

- Да, слышу.

- Выкладывайте.

Я сделала глубокий вдох и на выдохе выпалила:

- Черная иномарка с тонированными стеклами. Я замечаю ее везде, куда бы ни шла. Позавчера, когда я возвращалась домой, она была припаркована рядом с моим подъездом. Но стоило мне приблизиться, как она сорвалась с места и укатила. Не стану утверждать, что мне шибко нравится все это.

Повисла еще одна пауза, дольше предыдущей, однако на этот раз не я должна была заполнить ее. Моя очередь ждать. С этим проблем нет.

- У вас есть предположения, кто это может быть? - спросил Багама все тем же спокойным голосом, но теперь что-то появилось за этим спокойствием. Что-то, что не на шутку озадачило меня.

Я подумала пару секунд, решительно мотнула головой, ответила:

- Нет.

- Очень хорошо.

- Не вижу ничего хорошего.

- Очень хорошо, - повторил Багама, - что позвонили мне. Полагаю, небольшая страховка вам не помешает. Вы же знаете, госпожа Реньи, у нас с вами много секретов. Много пыльных скелетов вытащено из шкафа. И лучше бы вам беречь их как зеницу ока. Иное положение вещей расстроит меня.

Я опешила:

- Вы что, подумали, будто я звоню в расчете получить услуга за услугу, иначе сдам вас?

- Я этого не говорил, но в свою очередь настоятельно не рекомендую делать вещи, которые пошатнули бы наши с вами доверительные отношения.

- Багама, - сказала я, - это угроза?

Я буквально видела, как на его невыразительном лице прорисовывается удивление и невинность. Один из узоров, всего-навсего. Багама - великолепный архитектор гримас своего лица. Пожалуй, это и пугало меня больше всего. Да, все верно: меня вгоняло в ужас не то, о чем он мне рассказывал, а его поразительная способность сооружать на своем лице столь привычные всем нормальным людям узоры: узор сочувствия, радости, невинности. Я ни с кем не могла сравнить Багаму, потому что прежде не знала таких, как он. Вероятно, душевнобольные тоже имеют где-то внутри себя переключатель, заменяющий одно выражение лица на другое, как калейдоскоп. Багама не был душевнобольным, он и больным-то не был. По правде говоря, с ним все было в полном порядке, конечно, за исключением его рода деятельности. Но кто нынче может похвастаться хорошей работой?

- Ни в коем случае! Я доверяю вам.

- Помнится, вы говорили, что не доверяете никому.

- Так и есть, госпожа Реньи. Потому я и плачу вам по столь мародерским тарифам, чтобы заставить себя поверить в обратное.

Мародерским тарифам? Вслух я сказала другое:

- Маленькая безобидная ложь во имя спасения вашего ночного сна.

- Браво, - смешки окрепли и стали полноценным смехом. - Слово в слово. Вы всегда нравились мне, а теперь стали нравится еще больше. Я помогу вам и сделаю это с огромным удовольствием. Завтра в 'Земляничных полях', скажем, в десять утра. Вас устроит?

Он предлагает встретиться в кофейне - то же самое, что усадить ребенка перед тарелкой со свежеиспеченными глазированными помадкой кренделями, и сказать: 'Тебе это нельзя', а затем выйти из комнаты, оставить ребенка наедине с тарелкой. Ребятенок слопает крендельки, понимаете?

Я напрягала плечи; если сию минутку не расслаблю их, то утром проснусь с болью в шее. Я сделала глубокий вдох и откинулась в кресле:

- Да.

- Пришла пора спасать ваш ночной сон.

- У меня нет проблем со сном, Багама.

- У всех, кто страдает паранойей, есть проблемы со сном.

Я консультирую параноиков, но не являюсь одним из них.

- Кто, черт возьми, сказал вам, что у меня паранойя?

- Вы, - промурлыкал он. - До завтра, госпожа Реньи.

Я медленно положила трубку, и какое-то время невидящим взором блуждала по столешнице. Упаковки никотиновых и кофеиновых пластырей; полупустая пачка сигарет; дешевая пластиковая зажигалка из одной из забегаловок Китайского Квартала; серая шелуха пепла; блюдце с окурком, на фильтре - следы помады; матовый круг там, где стояла чашка.

Борьба с зависимостями - это как 'американские горки': то катишься вниз, то несешься вверх.

Всю последнюю неделю я с ревом катилась вниз.

К вашему сведению, возможная слежка, плохой ночной сон плюс посторонний человек, озвучивающий то, в чем вы боитесь признаться себе, - все это несколько истончает поводок. Поводок, а также чары Боснака и гримуаров Его Величества Семейного Терапевта - папок со всеми теми фотографиями. Черные куски, вываленные из грудной клетки, - это легкие. Белые вздувшиеся наросты, похожие на рукава-фонарики на безвкусном свадебном платье, - опухоли. Боснак показывает мне свои гримуары, будто старые семейные фотоальбомы. Симптоматика рака легких весьма занятна: вначале у вас появляется сухой кашель, затем он становится мокрым, появляются боли в грудной клетке, а на дне раковины - 'малиновое желе'. Вы растите в себе пеликана, а потом становитесь автоматом с малиновым желе, ну а затем - занавес! - умираете.

Моя бабуля до последнего дышала через сигарету. Она отказалась от лечения и умерла от центрального рака легкого. Я же могу схлопотать чего похуже, например, рак ротовой полости, или сахарный диабет, если дойду до ручки и начну поглощать все те леденцы со вкусом взбитых сливок, перечной мяты, гвоздики, шарлотки, 'Ам-Незии', корицы, - леденцы, которые еще называют 'лучшими друзьями курильщика'.

Все зависимости достались мне от бабули. Достался даже ее бывший лечащий врач.

Я думала об этом, приводя рабочий стол в подобающий вид - своеобразный ритуал, выставляющий на моем персональном генераторе рабочего настроения оптимальные настройки. В глаза словно песка насыпали. Желание сменить неудобную одежду на майку и шорты, а яркое освещение на мягкий полумрак спальни вытолкнуло меня из-за стола. Пора на матрасный автобус. Люди по разному реагируют, когда я говорю, что у меня нет свободного времени. Вернее, его настолько мало, что, кроме сна, я едва что-либо успеваю. Свободное время я трачу на сон. Несколько нестандартное времяпровождение для двадцатичетырехлетней девушки.

В лифте были зеркальные стены, и я невольно поглядывала на себя. На мне были офисные доспехи. Узкая юбка сковывает движения. Швы на колготках сделаны в форме змей. Поверх блузы цвета слоновой кости, оттеняющей смуглость моей кожи, накинута коричневая кожаная куртка. Согласна, кожанка не совсем то, что носят под юбку-карандаш и шпильки, однако именно то, что носит старушка Реньи. Я купила куртку на блошином рынке. Она мужская, широковата в плечах, потертая, и от нее потрясающе пахнет. Временем, наверное. Или историей. Я не сильна в запахах.

Кожанка - очень важный момент. Она делает меня менее деловитой, менее безупречной. Считайте, что это моя прививка от столбняка. Чтобы в полнолуние не обратиться в офисного зануду, добавьте в свой ежедневный гардероб мужскую куртку.

Каштановая прядь выбилась из прически и упала на глаза. Я нетерпеливо смахнула ее и вышла из лифта в вестибюль здания, в котором арендовала офис. 'Стеклянная Сосулька' опустела. После десяти вечера здесь не встретить фарфоровых воротничков, культивирующих в себе вирус деловитости. Их главная примета - ослепительно белые, словно бы пластмассовые, воротнички.

Фарфоровые воротнички, или манекены с увлажненными запястьями и улыбками актеров из мыльных опер, - разносчики вируса безупречности и деловитости. У меня на них аллергия. Правило первое: держись от них подальше. Правило второе: держись от них еще дальше.

Шпильки цокали по черной плитке, я прихрамывала на правую ногу. Если хромота и смущала кого-то, то только не меня. Пять лет назад мне повредили бедро и прямым ударом - контактный механизм травмы - выбили коленную чашечку. Как результат - разрыв передней крестообразной связки. В моем колене копался лучший хирург Зеро. Артроскопия коленного сустава и все такое. Да, вы правы, по ощущениям, словно тебя в колено лизнули сто бархатных язычков милых котят в бантиках.

Мне потребовалось почти четыре месяца, чтобы вернуться к дотравмовой физической активности. Массаж, гимнастика, электростимуляция, комплекс физических упражнений в бассейне - и все ради того, чтобы просто ходить без палочки. Ходить, хромая, но ходить самостоятельно. Мне до сих пор сложно приседать, а спускаться по лестнице или с горки - сущая пытка.

Кто-то является обладателем модельной походки, я же прихрамываю на правую ногу. Но знаете что? Я не сравниваю себя с другими девушками, я - Харизма.

Ночной сторож оторвался от маленького синего экранчика и проводил меня немигающим взглядом. Я чувствовала его взгляд как что-то тяжелое. Второй сторож вышагивал перед центральным входом точь-в-точь огромная неповоротливая цапля на болоте.

Я вышла из 'Стеклянной Сосульки' в прохладную осеннюю ночь. В висках закололо, ладони вспотели - иномарка с тонированными стеклами была тут как тут, припаркованная возле круглосуточного продуктового магазина. Окно со стороны водителя приоткрыто, и из него струится локон сигаретного дыма. Я видела вспыхнувший алый огонек, когда водитель затянулся, после чего щелчком выбросил окурок. Стекло бесшумно скользнуло вверх, иномарка тронулась с места, завернула на боковую улочку и была такова.

До стоянки я добиралась быстрым шагом. Быстрый шаг - предел моих возможностей. Бегать я не могу, вернее, могу, но это болезненно, к тому же, со стороны этот с позволения сказать бег смотрится весьма комично. Представьте себе изрядно заправившегося мима, пытающегося исполнить лунную походку. Готова поручиться, вы бы со смеху покатились.

Колено ворчало, но это могут исправить две таблетки аспирина. Белоснежный 'Форд Фьюжин' мигнул фарами, зашелестели замки. Я захлопнула за собой дверцу и, переводя дыхание, попыталась укутаться в плед из здравых увещеваний, в который куталась в офисе. Спешу доложить: ни хрена у меня не получилось.

Итак, обострившаяся до изысканности мания преследования или реальная угроза? Делайте ваши ставки.

Известно, что руки на руле надо держать на позиции десять и два часа. В тот вечер я держала их на позиции девять и три, что, согласитесь, не так уж и плохо. Для меня же это означало, что мое самообладание дало трещину.

Я чувствовала себя размазанной по столу, за которым пируют Горькая Правда и Усталость.

2

Пиликанье становилась все громче, будто по спальне, как в 'Щелкунчике', маршировал взвод мышей, и у каждого хвостатого недоростка в лапах ревел миниатюрный будильник.

Я рывком выбралась из-под одеяла, и какое-то время, взлохмаченная, просто сидела на кровати. Не открывая глаз, я потянулась к прикроватной тумбочке и хлопнула ладонью по будильнику - раз, другой, пока пиликанье не оборвалось. Спальня погрузилась в блаженную тишину, и лишь в ушах продолжало звенеть.

Три слова, характеризующие мою берлогу: тихо, прохладно, пусто. Свободное пространство ощущается даже с закрытыми глазами. У меня мало барахла. Самое заполненное место в моей квартире - ящик с перчатками. Клуб 'Приобретай! Приобретай! Приобретай!' уж как-то обойдется без моего овсяного печения на заседаниях. На самом деле они не представляют, как им повезло, имеется в виду дорогостоящая работа стоматолога, пищевое отравление, психологическая травма, в общем, вы поняли.

Я разлепила правый глаз и уставилась на ядовито-салатовый пульсар, чьи потоки излучения сложились в цифры: 7:33. Четверг, законный выходной, тогда с какой радости я установила будильник на семь утра?

- Дерьмо, - продавила я сквозь зубы, вспоминая.

Десять утра. Встреча с Багамой. А до этого я хотела успеть в бассейн. Отсюда столь ранний подъем.

Я не жаворонок. Даже спустя годы учебы в университете и время ведения собственной практики, семь утра для меня беспощадно рано. Говорят, дело привычки. Мы как корзины - до краев набиты ненужными, пагубными привычками, а нужные ну никак не хотят формироваться.

У меня абонемент в Спортивный Клуб. По-хорошему, чтобы создавать видимость стремления к улучшению ситуации с моим коленом, а также - с осанкой (скучное слово 'сколиоз', это никому не интересно), я должна ходить в бассейн три раза в неделю. Это будет первый раз за эту неделю. Боснак размажет меня по канатам, если узнает. Но он не узнает, так ведь?

Бормотание кондиционера гуляло по комнатам. Никак за ночь температура опустилась до двенадцати градусов тепла. Странно, я не помнила, чтобы устанавливала программу на такой холод.

Я подошла к окну и раздвинула шторы.

Космос - типичный спальный район. Все, что вы здесь найдете, это спичечные коробки многоэтажек, созвездие супермаркетов и парк Гагарина. Два шага вправо, два шага влево. Здесь наводят шороху и развлекаются пенсионеры. У меня с этим проблем нет, хотя многие в свое время собрали пожитки и покинули Космос, чтобы перебраться в менее запруженные пожилым разнузданным населением районы.

Я живу в пятиэтажном доме, через дорогу - троллейбусное депо. Ровно в половину четвертого утра первый троллейбус покидает депо и гудит мимо моего дома, точно огромное назойливое насекомое. Бессонница и плотный рабочий график расширяют ваш кругозор.

Осень на окраине Зеро, казалось, имела больше власти, чем в его сплошь облитом асфальтом, стеклом и пластиком центре. Небо было бледное, серо-голубое, безоблачное. Деревья почти облетели. Верхушки тополей розовели в лучах недавно взошедшего солнца, однако под редеющими кронами, на ковре из листьев, шуршащих в ветряную погоду, совсем как ракушняк под накатывающими волнами, лежала тень.

Старик в доме напротив - злобный близнец Деда Мороза - уже занял свой пост на балконе, раскуривая первую за утро сигарету. Белая борода пожелтела вокруг рта. Не брови, а две мохнатые гусеницы. Почему злобный? Ну, если бы Дед Мороз перестал посещать чужие новогодние вечеринки и раздавать подарки из мешка, и стал, к примеру, проститутом или, чего похуже, ресторанным критиком, он, в конце концов, выглядел бы примерно также.

Пару раз я замечала, как злобный близнец Деда Мороза смотрит в сторону моего окна в бинокль. И оба раза я переодевалась. В ответ на мое удивление, перерастающее в холодную ярость, он воодушевленно махал клешней. Я никогда не махала в ответ.

Не сгибая коленок, я наклонилась и прижала ладони к полу. Выпрямилась быстрым спортивным движением. Повторила упражнение восемь раз. Ручаюсь, в такие моменты никто не хочет окунуть физиономию обратно в подушку больше, чем я.

Контрастный душ отогнал сонливость и уменьшил припухлость лица после сна; я больше не выглядела, как бумажный человечек, угодивший в буран. Да, я сплю лицом в подушку. Преждевременные морщинки - проза жизни. Старина Дракула, вероятно, считал овечек, лежа на спине, из чего следует, что он прислушивался к советам своего косметолога. У меня нет косметолога, для меня комфортный сон важнее, пусть спящая я и выгляжу как полнейшее безобразие.

Обычно по утрам мне помогал проснуться кофе. Кофе снимал любые припухлости. Кофе дарил благословение. Затем мне сказали, что это зависимость. Кто-то зависим от 'Ам-Незии', мучных изделий, болеутоляющих, я - от кофе. Так что привет-привет, кофеиновые пластыри; следуя ритуалу, каждое утро я налепливаю их на руку в количестве, превышающем норму ровно втрое. Никотиновые пластыри идут следом. Иногда, глядя на свою сплошь заклеенную руку, я тихонько матерюсь, представляя, что надо мной поиздевался неравнодушный к аппликации бутуз.

Да хранит Господь систему здравоохранения города Зеро.

На телевизоре горела красная лампочка. Два тираннозавра рэкса, нарисованные упрямым пальчиком на пыльном экране, пытались грызнуть друг друга побольнее. Художества моей племяшки, оставшиеся после ее последнего визита. Я не прошлась по экрану бархоткой. Честно говоря, у меня и бархотки-то нет. Я не фанат уборки, так что, готова спорить, скоро к тираннозаврам добавится пара-тройка пиратских кораблей. Если ребятенок хочет рисовать - пусть рисует, и черта с два это оправдание отсутствия у меня хозяйственной жилки.

Я зыркнула на кондиционер: температурный режим - плюс двадцать. Тогда почему так холодно? Ежась, я окинула взглядом гостиную. Гарнитур, состоящий из дивана с декоративной стежкой-капитоне и двух кресел. Перед диваном - журнальный столик со стеклянной столешницей. Почесывая бок и зевая, я прошла в ванную.

Десять минут спустя я уже возилась с фикусом. Я не умею ухаживать за цветами, но однажды мне подарили фикус. Забегая вперед, скажу, что я как не умела ухаживать за цветами, так и не научилась. Но шли месяцы, а растение не засыхало. Либо мне назло, либо приспособилось. Каждое утро я поливаю фикус из чашки с фотографией Ревы-Коровы. С удовольствием выбросила бы эту чашку на помойку, если бы она не принадлежала моей племяннице. И вот, круглая зеленая тыква Ревы-Коровы, треснувшая в добродушной улыбке, каждое утро наблюдала за моим манипуляциями с фикусом, пока я не заклеила ее обыкновенным пластырем. Я снимаю пластырь, когда приходит Соня, и налепливаю обратно, когда уходит.

От моего дома до Спортивного Клуба - получасовой вояж на общественном транспорте. Сегодня я и общественный транспорт - лучшие друзья.

Дожевывая забитый за щеку кусок сыра, с не накрашенными глазами, скрытыми за 'авиаторами', я закрывала дверь на замок, когда услышала шаги на лестнице. Я прекратила возиться с ключом. Завидев меня, Анатолий расплылся в широченной улыбке. Клянусь, я слышала, как при этом потрескивает его щетина. Он спускался с пятого этажа, в одной руке неся пакет с мусором, а другой зажав под мышкой газету. Я закатила глаза - за очками все равно не видно.

- Доброе утречко, Харизма.

Хотя меня и вышибает всякий раз, когда люди желают мне доброе утро, я сделала лицо тряпочкой - все лучше, чем та злобная гримаса, паразитирующая на нем спозаранку.

Что мне нравится в Анатолии: он тоже выглядит как заспанное дерьмо по утрам. Что не нравится: вряд ли он об этом догадывается. 'Доброе утречко' - это и не о нем тоже, хотя старикан всячески пытается убедить и себя, и окружающих в обратном.

Вообще, в Зеро самый большой процент пожилого населения в стране; на Космосе каждый второй - старик. По вечерам на улицах полно разодетых, веселящихся, напившихся каплей от сердца жмуриков. Они живут по возрасту - пьют клубничное дайкири, носят газовые шали, атласные кричащих цветов перчатки, дюны пудры на лицах, а в караоке-барах заказывают песни Примадонны. Космос опасен по вечерам.

Я спрошу у вас лишь раз: доводилось ли вам жить в доме, где все ваши соседи - старики? Это как иметь одновременно сотни бабушек и дедушек с сердито-любящими лицами 'я-сейчас-раскочегарюсь-и-устрою-тебе-ад', которым есть дело, обмотала ли ты вокруг шеи шарф, утеплилась ли вторым свитером, принимаешь ли витамины. Просто не всем везет настолько, чтобы определиться в Дом престарелых и стать перламутровым дилером. Как любила говорить моя бабуля: 'Пусть это будет худшее, что случится в твоей жизни'. Я не видела трагедии в том, что не буду делить свое тело с растением. Многие старики, впрочем, видели. Стариков вообще сложно убедить в чем-то.

Добрым голосом, с добрым лицом я сказала:

- Два слова, взаимоисключающие друг друга.

Анатолий упоенно демонстрировал мне вставные челюсти. И знаете что? Я улыбнулась в ответ. Поделись улыбкою своей и тому подобная ерунда. Все, как поет Крошка Енот.

- В таком случае, смею поинтересоваться, куда собралась полуночная пташка в восемь утра?

Я не набросилась на него за 'полуночную пташку' - мне не всем подряд хочется хамить, что я расцениваю как обнадеживающий знак. К тому же, в словах Анатолия был резон: пару раз мы сталкивались в подъезде далеко за полночь, он возвращался с заседаний местного клуба любителей домино, я - с работы. Но если для стариков не существует такого понятия, как 'несусветная рань', то для меня еще как существует.

Я сказала, что иду в Спортивный Клуб.

- Лично я признаю только диванный спорт, - он похлопал себя по животику. Анатолий был в футболке с принтом полуобнаженной мисс Сентябрь, поверх футболки накинута шерстяная кофта с замшевыми нашивками на локтях. Шерстяные катышки под мышками и на манжетах. Продвинутый семидесятилетний сосед-старикан. - Подожди минутку. У меня к тебе один вопросик. - Он поставил пакет с мусором в ноги и зашуршал газетой. - Ага, вот. Пять букв по горизонтали, пятая 'а'. Как называли Красную Шапочку, когда у нее еще не было шапочки?

Я бросила ключи в сумку и натянула перчатки - черные, из тонкой телячьей кожи.

- Шлюха, - я пожала плечами и через две ступеньки заторопилась вниз. В самом деле, сколько можно его слушать?

Вслед мне несся хрипловатый смех.

Если бы дело было только в утренней октябрьской прохладе, я бы обошлась и без перчаток.

Но дело не в утренней прохладе. Вернее, не только.

Перчатки были необходимостью. Чтецы (или 'жнецы', как окрестили нас в нашумевшей статье в одной тиражируемой столичной газете) имеют универсальный набор отмычек, способный взломать любое сознание. Кому понравится, когда все ваши тайны одним прикосновением выуживаются на свет божий? Правительство позаботилось о такого рода недоразумениях, протолкнув закон о ментальной неприкосновенности, обязывающий чтецов носить перчатки.

Ментальная неприкосновенность - ваше священное право.

Подайте в суд на этого чтеца! Когда, хрюкнув и выкатив глаза, вы с сердечным приступом слюнявым тюфяком рухнули в туалете ресторана, этот подонок делал вам непрямой массаж сердца и случайно ментально изнасиловал вас.

Подайте в суд на того чтеца! Вы брали у него кровь на анализ и - вот ведь какая ерунда! - стали жертвой ментального насилия.

Перчатки, если подумать, отличная мера предосторожности; они защищают меня от этого я-подам-на-тебя-в-суд мира. Верно и обратное утверждение. Я могу позволить себе снять перчатки дома, но в общественных местах ни-ни.

Люблю перчатки также за то, что они создают иллюзию присутствия на моих руках всех десяти пальцев. В действительности их у меня девять. На левой руке не хватает мизинца. Разумеется, приятного мало: печатая, приходится довольствоваться девятью пальцами, к тому же не избежать ослиных взглядов на улице. Клешня еще та, скажу я вам. Хорошо, что я правша и отсутствие левого мизинца означает всего лишь отсутствие левого гребаного мизинца. В конце концов, я все также без проблем могу надрезать пакетик дешевого три-в-одном кофе и высыпать его содержимое в чашку. В таких делах мизинец погоды не делает. Он делает погоду в других, скажем, более волнительных делах. Однако не будем забегать вперед. Надеюсь - в этом вопросе вообще не будем.

3

К девяти утра я одолела вторую стометровку, коснулась стенки бассейна и подняла очки на резиновую шапочку. Само собой, плавать тоже приходится в перчатках - латексных, прозрачных. Ничего лучше я пока не придумала. Перчатку на месте отсутствующего мизинца я завязываю в узел. Обладатели тонкого вкуса могут вздохнуть с облегчением: я не стану утверждать, будто это выглядит эстетично.

Тренер Клуба, учтивец с медовым загаром, в белых хлопковых шортах и футболке с эмблемой клуба, улыбнулся, когда я рывком выбралась из воды. Я сделала вид, что не заметила, куда секунду назад был направлен его взгляд.

Старики из Дома престарелых, однако, были чуть менее воспитанными - их взгляды впивались в меня, словно дротики, как если бы пенсионеры зависали на состязании в дартс. А я была мишенью, разумеется. Нежась в пузырьках джакузи и потягивая витаминизированные коктейли, они походили на рыхлых белых моржей. Их так и называли - Моржами. У некоторых серебристые побеги перламутра едва различимы под кожей, у других змеились по рукам, животу, ногам вздутыми канатами, точно призрачные лианы. Особенно ценился перламутр, выращенный именно в органических теплицах. Чтобы обеспечить перламутру оптимальные условия для роста, эти злыдни днями напролет торчат в воде. Они нашли свое призвание: напивались и растили на себе перламутр.

Самара помахал мне. Одряхлевший бицепс и парочка белесых побегов качнулись в такт этому движению. Золотой перстень-печатка на мизинце. Видите, все как надо.

- Уже уходишь, Харизма? - спросил он. - Так скоро. Не задержишься на коктейль?

Дома престарелых занимают особое место в иерархии Зеро. Их обитатели между игрой в бинго и тихим часом проворачивают весьма прибыльное дельце, используя свои тела в качестве теплиц для выращивания перламутра. Форменные дилеры, держащие весь перламутровый рынок в своем трясущемся, покрытым пигментными пятнами кулаке. Тонкие побеги цвета акульего брюха, достигнув нужной длины, подрезаются, высушиваются и поставляются на прилавки. Перламутр одновременно лекарство, сильный наркотик и деликатес. Лично я не заметила за собой желания потреблять то, что выросло на чьих-то жировых прослойках. Многие со мной не согласятся.

- К сожалению, не могу. Хорошего вам дня, господа, - сказала я, сопроводив слова вежливой улыбкой.

Самара отличался внушительными габаритами и, судя по позе, чувствовал себя гармонично и естественно. Его не смущал свой неприлично огромный живот и тесные зеленые плавки. Удивительно, но ему до сих пор никто не сделал замечание. Местным перламутровым баронам не перечат.

- Ты бы хорошенько подумала над моим предложением, Харизма. - Пузырьки обволакивали его тело подобно сотням полупрозрачных жемчужин. - Как надумаешь, дай мне знать.

Я вдруг нашла идею впечатать кулак ему под дых весьма привлекательной. Вопрос в том, повредит ли это хоть как-то Самаре. То, что это повредит моему кулаку, спору нет.

- Всенепременно, - кивнула я, не расставаясь с вежливой улыбкой.

В раздевалке, кроме хрупкой седоволосой старушки в красном купальнике, не было никого. Подслеповато щурясь, она улыбнулась мне.

- Рада видеть тебя, деточка. Как поживаешь?

Готова нацепить на себя костюм гориллы и станцевать под джаз Бенни Гудмена, а она просто забыла, как меня зовут.

- Все хорошо, спасибо, Элеонора. А вы? Как ваше здоровье?

- О, сладенькая, и не спрашивай. Вчера была у доктора, так этот плешивый болтун строго-настрого запретил мне курить. Говорит, если я не брошу, то в самом ближайшем будущем от меня будет пахнуть не табаком, а землей. Представляешь, какой нахал! А сам выпивоха, каких поискать надо. Я-то знаю, потому что мой второй муж смерть как любил пропустить стаканчик-другой...

- И как он сейчас?

- Кто? Доктор?

- Нет, ваш муж.

Старушка скривила морщинистое личико в брезгливой гримасе и накинула на плечи махровое полотенце. Дряблые ляжки при ходьбе напоминали подтаявший холодец.

- Надеюсь, жарится в аду. Хорошего тебе дня, деточка.

- И вам хорошего дня, Элеонора.

Приняв душ, я накрасила глаза, оделась и сложила сумку: мокрый купальник, полотенце, вьетнамки. Волосы я расчесала и собрала в 'конский хвост'. У меня длинные прямые каштановые волосы, которые я собираю либо в 'конский хвост', либо в тугой узел на затылке, или же распускаю. Это и есть мое представление о прическах.

Я не самый модный человек в Зеро. Вот три слона, на которых я стою: все оттенки коричневого, серый, черный. Вы можете сказать, что у меня проблемы: частичная цветослепота, протанотопия, тританопия и что там еще. Но мне просто нравятся мои три слона. Черная футболка, черные джинсы и коричневая кожанка, на ногах - замшевые ботинки на шнуровке. Цветовая гамма моего гардероба консервативна не в зависимости от того, куда я собираюсь: в офис или в Спортивный Клуб. Что также неизменно, так это кожанка.

Я подхватила сумку и вышла из раздевалки.

Тренер Клуба сопровождал меня до дверей. В приемной, уставленной кожаными диванами на металлических ножках, и кофейными столиками с разбросанными по ним журналами типа 'Долгожитель' или 'Седое здоровье', было тихо как в библиотеке. Лишь в отдалении гремели зажигательные мотивы сальсы - многие игривые жмурики были не прочь встряхнуть тем, что осталось от их пятых точек. А кому еще танцевать в девять утра? В это время люди либо работают, либо умирают. Мир наполовину состоит из смертей; вторая его половина - работа. Ни первое, ни второе не входило в планы стариков. Они не считали перламутровый бизнес работой. В самом деле, разве это работа? Бизнес - это... просто бизнес, блин. Знаете, в каком-то смысле я завидовала их беззаботности, в которой они болтались, как котики в корзине.

- Хотелось бы чаще лицезреть вас в Клубе, Харизма, - сказал Манго, тренер Клуба.

Проблема с Манго в том, что он вежлив. Чересчур вежлив. Неестественно вежлив. Вторая проблема - это не напускное. Он смотрит вам в глаза, когда говорит с вами, и если у вас вместо сердца - крошащаяся от любви пышка, вам непременно захочется прижать его к груди и запустить в эти золотые кудри стайку рыданий. Когда Манго улыбается, он словно бы смущенно прикусывает нижнюю губу. Уточнение: в гигиенической помаде, пухлую, будто ужаленную пчелой, губу.

Третья проблема с Манго - это тоже не напускное.

Первая и единственная проблема с Харизмой Реньи - меня подобным не пронять.

- Словом 'лицезреть' уже никто не пользуется, Манго.

- Можно задать вам один вопрос? - Его смуглое лицо точно подсвечивалось изнутри россыпью лампочек, таких же, как по кромке бассейна.

- Как тренер отчаявшемуся хромому клиенту?

- Вы отчаявшаяся?

По крайней мере, не стал отрицать, что я хромая. Если бы стал, наш разговор на этом закончился.

Однажды меня назвали 'хромоножкой'. Да, я хромая девушка, но во имя любви к Господу, кредиту, распродажам и керамическим щеночкам, не надо этих ярлыков вроде 'хромоножки', ладушки?

Моя улыбка стала на километр шире:

- Ладно, не я, а мой врач. Хотя он и продолжает тараторить, что верит в меня. - Я посмотрела на часы. Мне было решительно плевать, как это смотрелось со стороны. Иногда вежливость перестает быть одной из моих определяющих черт. - Какой вопрос, Манго?

Мимо нас, шлепая задниками вьетнамок по морщинистым чистеньким увлажненным пяткам, продрейфовали два старика. На одном были салатовые шорты, через руку перекинуто полотенце с логотипом Спортивного Клуба. На другом - футболка с надписью 'Невыездной из Кайфландии'.

- Ты меня уел, хвастун. Думаешь, из тебя выйдет хороший танцор сальсы? - протрещали Салатовые Шорты. Рука в старческих пятнах метнулась назад и подтянула шорты обратно на костлявую бледную задницу. Там, под этими шортами, оружие массового поражения.

Невыездной из Кайфландии отмахнулся:

- Я всегда так думаю, когда выпиваю!

Скрипуче хихикая, старики скрылись за дверью с надписью 'Массажная'.

- Сложно ли получить лицензию чтеца? - спросил Манго.

Фокус в том, что вы начинаете по-настоящему видеть человека, когда он спрашивает у вас о лицензии чтеца.

Манго все еще оставался загорелым белозубым красавцем с шестью кубиками пресса, но в то же мгновение, как этот вопрос сорвался с его напомаженных губ, он стал чем-то большим и одновременно чем-то меньшим, если вы понимаете, о чем я.

- Достаточно трудно, - ответила я, - но при благоприятном стечении таких факторов, как упорство и везение, вполне возможно. Почему вы спрашиваете, Манго?

Он вновь улыбнулся этой своей потрясающей улыбкой, однако теперь за ней что-то было. Я назову вещи своими именами: неловкость.

- Я просто подумал, вы как никто другой сможете обрисовать реальное положение вещей...

- Хорошо, Манго, я поняла. Что вам сказали в Районной администрации?

- Что, если я подам заявление, мне придется запастись терпением, - выпалил он и этак ошарашено уставился на меня, как если бы я сказала, что его левая икроножная мышца не импонирует мне.

- Значит, вот как это нынче называется - 'запастись терпением', - фыркнула я. - Вы стучитесь в сплошной бюрократический лабиринт, все верно. Я не понаслышке знаю о служащих администрации. Шесть лет назад получение лицензии не было головомойкой, в которую ее превратили после дела Рождественского. Но стоит отдать этим подонкам должное: тогда тоже хватало подводных камней.

- То есть не надо и пытаться?

Я пожала плечами:

- Почему же? Стойте твердо на земле и не сдавайтесь.

На его щеке была родинка, глаза - светло-голубые, как два аквамарина, плюс белый цвет с голливудским шиком оттеняет бархатистую смуглость его кожи. Я не хожу ни в какие солярии, я смуглая от природы, так что, пожалуй, мне тоже идет белый, но я редко проверяю это на практике.

Манго улыбнулся. Это была та улыбка, которую я наблюдала на его лице в лучшем случае три раза в неделю.

- Спасибо, Харизма, приятно слышать от вас ободряющие слова.

Я мысленно прокрутила фразу: 'Приятно слышать от вас ободряющие слова' и невольно передернула плечами. Повтори Манго эту фразу еще хоть раз, и у меня кровь из ушей пойдет.

Я вновь глянула на часы:

- Не хочу показаться грубой, но мне действительно пора.

Он выставил руки ладонями вперед; ладони были неестественно белыми на фоне всего этого загорелого произведения искусства, хотя все же не такими белыми, как зубы.

- Конечно, конечно! Спасибо, что уделили мне минутку.

А вот это уже напускное, спасибо-пожалуйста.

Я обернулась и, глядя на Манго снизу вверх, сказала:

- Ясно. Вы никому не говорили.

Манго прикусил губу и сглотнул - достаточно громко, чтобы я услышала.

- Если в Клубе узнают, меня уволят.

Мой тренер смотрел на меня, как ребенок, узнавший, что Зубной Феи не существует; как старик, пытающийся смириться с мыслью, что заседание (читай - попойка) местного клуба шашек переносится.

Черт, такими темпами я отсюда никогда не уйду. Бесплатная консультация для бронзового Аполлона: бесстрашного, когда речь идет о вонючей белковой бурде в стакане, но до чертиков напуганного, как бы кто не узнал о горько-сладкой начинке под всей этой глыбой мышц.

Я закатила глаза:

- Да, дерьмо не ново, страх людей перед неизведанным, бла-бла-бла. Манго, насколько ярки ваши видения?

Чем сильнее чтец, тем больше боли причиняет процесс чтения. Словно ваш череп вдруг становится стеклянным, и на стенках начинают вспыхивать цветные, до рези в глазах четкие картинки. Мозг будто заливают горячим вязким бульоном, в который вместо жирного мяса и костей добавили прошлое и настоящее человека. Человека, о котором одним прикосновением вы узнаете все, я имею в виду, буквально все - больше, чем вы можете себе представить. Я просто знаю, о чем говорю.

- Достаточно яркие.

Я покачала головой, собранные в хвост волосы зашуршали по куртке.

- Насколько? - повторила я.

Его взгляд затуманился, и он затараторил:

- Штрафы за парковку госпожа Элеонора складывает в жестянку из-под полуфабрикатов 'Дядя Овощ', а по выходным ставит пластинку Бинга Кросби и вальсирует голой по квартире, а потом к ней приходит старик из двадцать шестой квартиры и...

Я подняла руку, обрывая его.

- Манго, вам нужна проклятая лицензия больше, чем белковый коктейль. Если вы будете продолжать в том же духе, вы свихнетесь.

- Иногда мне кажется, что моя голова вот-вот треснет, как перезрелый фрукт.

- Вот почему вам необходимо попасть под крылышко закона. Станете лицензированным чтецом, большое дело, подумаешь!

- Но тогда в моей медицинской справке появится строчка о том, кто я. Меня не допустят на работу в учреждения, подобные Спортивному Клубу. Я никогда не был...

- Не таким, как все? - Я представила Манго в школьные, университетские годы: местная футбольная команда, гордость родителей, неплохая успеваемость, от поклонниц нет отбоя. И вот какая незадача: вдруг обнаруживается, что всеобщий любимчик может обскоблить ваш разум не хуже автолюбителя, сцарапнувшего с капота наледь вместе с краской, не хуже шеф-повара, чистящего молодой картофель. Я снова пожала плечами: - Боюсь, вы всегда были не таким, как все.

- Но я... не умею.

Так и хотелось рявкнуть: 'За что мне это наказание?', но я промолчала. Манго был расстроен, ошарашен, сбит с толку. Я смотрела на него, не пытаясь утешить. Ему не нужны мои утешения. Что ему нужно, так это привыкнуть, смириться. Смирение - коктейль, который мы все разок да пробовали. Добавьте в бокал пару кубиков льда и подавайте с оливкой.

Ведь выше себя не прыгнешь, а вот ниже себя упасть можно. Вы скажите, что нужна золотая середина. Но - послушайте: однажды один мудрый человек, с мобильником у уха, в дорогих туфлях, тоже пожелал мне найти золотую середину. А потом мне отрезали мизинец. Я запомнила это пожелание в весьма специфическом контексте.

Руководитель нашей группы послетравмовой реабилитации говорил: распоряжайтесь своей жизнью. Все, что нужно Манго, так это начать распоряжается своей жизнью.

- Слишком много 'но'. Возможно, умеете не хуже меня.

- В 'Чтеце' написано, что вы одна из лучших.

'Чтец' - это узкоспециализированный журнал для чтецов и тех, кого интересует эта тема. Удивлены? Сложно поверить, что кого-то может занимать подобное. Согласитесь, гораздо волнительнее пободать ящик или скупиться в супермаркете.

- Покупаете 'Чтец'? И как вам?

- Отличается от 'Мужского здоровья'.

Я хмыкнула:

- Послушайте, Манго, чтецом не становятся, им рождаются. Не отрицайте то, кто вы есть. Получайте свою лицензию и, не исключено, о вас тоже напишут в 'Чтеце'. Скорее всего, именно так и произойдет: в журнале печатают имена всех вылупившихся птенчиков. Все на официальных основах. Люди должны знать своих жнецов, - я ухмыльнулась. - Мне действительно пора. Дайте знать о своем решении, окей?

- Каким образом? - Он покачал головой. Движение вышло практически по-рекламному эффектным. Не хватало замедленной съемки, брызг воды, кошечек в бикини и крика: 'Стоп, снято!'. И продукт рулит прямиком на центральное телевидение. - Возвращаемся к тому, с чего начали разговор.

Я похлопала его по плечу. Мой рост метр семьдесят пять, в Манго же что-то около метра девяносто, как следствие, жест получился не таким, каким я видела его у себя в голове.

- Помимо перечня имен новоиспеченных чтецов, в 'Чтеце' вы найдете адреса организаций. Обращайтесь в любое время.

Его глаза немного округлились, а потом он рассмеялся. У него был приятный, низкий смех.

- Спасибо, Харизма.

Никогда не знаешь, о чем будешь говорить со своим тренером, воистину. Я кивнула, попрощалась и ушла.

4

Проспект гудел как высоковольтная линия электропередачи. Закинув сумку на плечо, сунув руки в карманы куртки, я шла вдоль витрин. Тысячи единиц товара. Желание приобретать, поглощать и утилизировать в конструкторе 'человек разумный' идет на правах базовой комплектации, лежит себе среди пенопластовых шариков рядом с амбициями и лицемерием. Именно поэтому я задумываюсь избавиться от телевизора. Фарш из рекламы и фальшивых улыбок прямиком из жерла плазменной мясорубки, пальчики оближешь.

Я поправила очки на переносице. На мне были 'авиаторы', оригинальная модель в легкой позолоченной оправе, с зелеными линзами, как у американского генерала времен Второй мировой войны Дугласа Макартура. Также из аксессуаров (а вовсе не из 'модных фетишей', как говорит моя близняшка) я ношу ярко-голубые часы марки 'Той Вотч'. Бесспорное достоинство как очков, так и часов, в том, что они невероятно легкие, компенсируют тяжесть куртки - тяжесть, к которой уже привыкли мои плечи.

Из-за зеленых линз улица казалась подводным царством, пронизанным пучками странного света. Сигналят такси, октябрьское солнце рикошетит от лобовых стекол с радужными наклейками техпаспортов, брызжет в глаза. Каждая третья иномарка - с тонированными стеклами.

Самое время для Маневра. Маневр заключается в том, чтобы добраться из пункта А в пункт Б, проведя на зараженной деловитостью территории минимальный отрезок времени.

Рестораны, бары и кафе трещали под наплывом одетых с броской элегантностью людей, выползших из офисов погреться в лучах солнца, заодно набить желудки горячей синтетикой. Именно поэтому я и люблю свой спальный район. Там не встретить вечно спешащих и вечно не успевающих белозубых ухоженных созданий с кейсами.

В центре во время обеденного перерыва также хватает курьеров и очеловеченных животных. Вторые, правда, в меньшинстве. А кто-то подался в Китайский Квартал, чтобы, выпуская сизые клубы сигаретного дыма в потолок, уминать баоцзы с тофу, рисовую лапшу с густым соевым соусом или суп с лапшой и вонтонами. Вы видели, что кладут в вонтоны? Мой вам совет: никогда не заглядывайте под тесто, сразу отправляйте в рот.

Я словила свое отражение в витрине магазина механических часов, проплывающее на фоне дорогих швейцарских марок, и пригладила волосы. Из витрины магазина техники выглядывали десятки глаз - экраны телевизоров. На всех экранах колония тупиков одновременно взлетела с изумрудной травы утеса с неприступными скалистыми стенами. Будто в небо кто-то запустил стайку клоунов в черно-белых костюмчиках. Клювы у тупиков - желто-оранжевые, лапки - оранжевые. У меня лицо сводит от умиления, когда вижу пернатых 'толстячков'.

Ожидая на перекресте зеленый свет, я смотрела на огромную неоновую землянику - тусклую при свете дня вывеску 'Земляничных полей'. Наконец, над перекрестком взошло зеленое солнце, и толпа, будто следуя за невидимым Моисеем, устремилась к противоположному берегу автомобильного моря. Мне на встречу шла женщина с платиновыми волосами, собранными в тугой пучок на затылке. Не волосы, а плотно подогнанные друг к другу металлические прутики. Боюсь даже предположить, сколько на них вылито укладочных средств. Высокая, стройная, в мокасинах, но в пакете с эмблемой именитого дома моды просвечивают шпильки. Черный костюм оттеняет бледность кожи. Помада цвета жженой умбры. Женщина скользнула по мне ярким взглядом льдисто-голубых глаз. Она что-то говорила в мобильный телефон. Я постаралась сосредоточиться на белых полосах под ногами, и на Маневре.

Женщина прошла мимо и - нарочно или нет - наши кисти соприкоснулись. Всего на одно биение сердца, но соприкоснулись.

В голове вспыхнуло единственное слово: 'Паскудство', а потом водоворот красок и образов затмил мир перед глазами. Миг, но его было достаточно. Я уже видела сон с открытыми глазами.

...Асфальт превратился в землю, а земля - в грязь. Небо посерело и размокло, будто губка. Лило как из ведра. Здания заменили печальные ангелы, держащие кресты. Гранит и мрамор казался черным из-за воды. Пришедшие на похороны люди были с зонтами. Опухоли в черных костюмах-тройках, юбочных костюмах, темных очках. Цветы мокли под дождем, лепестки тяжело дрожали. Капли барабанили по коричневому лакированному гробу. Священник сражался с зонтом. Всем не терпелось оказаться в тепле.

Я стояла возле гроба. Опухоли подходили, произносили слова сочувствия, неловко обнимали за плечи, и каждый спрашивал, чем он может помочь. Во рту пересохло. Оставьте меня в покое, хотелось заорать мне. Вместо этого я кусала губы и кивала, кивала, кивала...

...Он прислал одного из своих прихвостней. Сам не соизволил прийти. И правильно сделал - я бы обязательно познакомила его надменную морду со своими ногтями. Его прихвостень был гладко выбрит, губы сжаты в пунктирную линию. Кожа вокруг глаз тонкая, прозрачная, сосуды похожи на синеватых угрей, на коричневых штанинах - брызги грязи. Волосы потемнели от воды. Я знала, что их настоящий цвет - морковно-рыжий. Он принес белые лилии. Огромный букет белых лилий - чистых и прекрасных. Я ничего не сказала ему, он ничего не сказал мне. Просто положил лилии на гроб. Лилии напоминали белоснежных голубей. Они прилетели, чтобы быть похороненными, засыпанными влажной, пахучей землей. Земля дышала и шептала слова, которые я не могла разобрать.

Ветер хлестал все больнее. Дождь лил с неба, из моих глаз. Правая рука, покоящаяся в колыбели косынки, горела огнем. Холод забрался под пальто и свернулся там клубком. Капли дождя барабанили по гробу. Священник устал сражаться с зонтом, и скоро все завершилось. Каблуки погружались в грязь, а гроб - в трехметровую яму...

Вспышка!

Мои зрачки сузились в две точки размером с булавочную головку. Я судорожно коснулась правой руки, однако боли не было. То была не моя боль, вернее, не мое воспоминание. Сердце колотилось, как пойманная птица, пульс ухал в ушах, над верхней губой выступила холодная испарина.

Сквозь ослепительную белизну постепенно стали проступать контуры, у контуров появилась текстура и тени. Дорога. Витрины. Люди. Что, черт побери, только что произошло?

Я обернулась. Женщина перешла через дорогу. Голова с тугим белым пучком волос, словно зафиксирована пластиковым воротником, какие напяливают на собак, чтобы те не расчесывали раны. Великолепная осанка, широкий шаг. Еще чуть-чуть, и сорвется на бег.

Почувствовала ли она, что я только что прочитала ее?

Но на мне перчатки. Я не могу читать людей в перчатках.

Значит, видения вызваны не мной.

Черт, кто эта блондинка?

Я попыталась сделать шаг ей вдогонку, но даже крохотный шажок вдруг стал проблемой. Мне хотелось окликнуть блондинку, но слова застряли в горле, превратившись в витки ржавой колючей проволоки.

Визг тормозов. Чей-то крик. Асфальт с белыми разделительными полосами вдруг встал на дыбы, переместился из горизонтального положения в вертикальное, и стал стремительно приближаться к моему лицу.

Что-то смягчило падение. Асфальт теплый, пахнет резиной. В поле зрения попал рукав кожаной куртки, потом лицо. Это лицо... оно выделялось на фоне неба темным пятном, однако черты были безошибочно узнаваемы.

Багама поддерживал мою голову, словно что-то хрупкое, его губы шевелились. По-моему, он спрашивал следующее: 'С вами все порядке? Вы не ушиблись?'. Я хотела заверить его, что да, все в порядке, не ушиблась, а посему он может слезть с меня. Я почти убедила себя, что именно это я и произнесла. Судя по выражению лица Багамы, не это. Он помог мне подняться.

- Мои очки, - выдохнула я.

Очки валялись на асфальте. Стекла целы. Благослови Господи производителя. Разбитые 'авиаторы' не сделали бы это утро лучше.

Багама тактично промолчал - не стал говорить, что я пришибленная, раз первое, о чем вспоминаю после того, как едва не угодила под колеса, это паршивые очки. Зато указал на вылезшего из такси водителя, нервно переступающего с лапы на лапу.

- Он чуть не сбил вас!

Я бы сказала, что 'чуть' в нашем деле не считается, но от потрясения язык прилип к небу.

Мой мир был умыт адреналином, я подмечала детали с болезненной ясностью.

На таксисте был цветастый акриловый джемпер и очки в роговой оправе с толстыми, как корабельные иллюминаторы, замусоленными стеклами, увеличивающими его глаза почти вдвое, делая их похожими на две огромные маслины. Очеловеченный сенбернар, славный парень. Складывалось впечатление, что в Зеро все, чем занимались зверолюды, это крутили баранку и стояли на кассах в забегаловках быстрого питания, круглосуточных супермаркетах и заправочных станциях.

- Я не местный. Плохо понимать русский. Милиция не заявлять, пожалуйста. Босс быть недовольный, уволить. - Обсидиановые провалы глаз влажно блестели. Еще чуть-чуть, подумала я, и они закатятся, как на игровом автомате, выдав два проигрыша.

Таксист еще что-то сбивчиво рычал, слюна капала из пасти на свитер. Мне до сих пор как-то... непривычно слышать человеческую речь из пасти животных. Неужто и это дело привычки?

На панельной доске такси была корона, инструктированная пластмассовыми камнями. Китайский болванчик - ухмыляющийся толстяк в расписных шароварах - продолжал кивать. Мусор, которого полно во второсортных сувенирных лавках.

Я обернулась, но блондинки и след простыл.

Так, с меня хватит.

Подхватив спортивную сумку, нетвердым шагом, прихрамывая, я направилась к 'Земляничным полям', чья вывеска была такой же стеклянной, как и глаза десятка случайных прохожих, остановившихся поглазеть на происходящее. Кругом аховые физиономии, вопящие, что я спрут из космоса. В принципе, я не осуждаю их. Уверена, если бы я сейчас посмотрела на себя в зеркало, то увидела бы глаза размером с линзы в очках таксиста-сенбернара.

- Детка, у тебя кровь.

Я замерла как вкопанная, ошеломленная этим заявлением. Кровь? Старушка в замшевом пиджаке протягивала мне бумажный платок. Ее узловатые длинные пальцы были унизаны золотыми кольцами, на костлявом запястье - маленькие золотые часики с перламутровым циферблатом.

Багама настиг меня в два шага. Вероятно, в два небольших шага. Как вы уже поняли, в этой игре я всегда проигрываю.

- Госпожа Реньи. - Я не сопротивлялась, когда он развернул меня к себе, взял из моих рук бумажный платок и приложил к ссадине над бровью. Он словил мой взгляд, улыбнулся уголком рта и сказал: - Вы опоздали на десять минут.

- Десять минут? - переспросила я.

Багама открыл дверь 'Земляничных полей' и жестом пригласил меня пройти.

- Вы все правильно расслышали. Могу я поинтересоваться: вы всегда такая невнимательная, когда переходите через дорогу?

Он сказал, что я невнимательная. Я не была невнимательной. То есть абсолютно. Равно как и параноиком. Я чувствовала, как съезжаются брови над переносицей. Второй раз меньше чем за сутки он навешивает на меня ярлык, с которым я в корне не согласна.

Багама не знал, что произошло там, на перекрестке. Да и произошло ли что-то?

Я невольно коснулась правой руки, вспомнила запах свежевырытой земли, озона, дождевой воды.

Железное 'да', произошло.

Мое сознание будто посыпали землей - влажной, рыхлой, черной. Кем бы ни была та блондинка, она... небезопасна. Так ли теперь чтец называет чтеца? Чтеца, чьи способности превышают мои. Значительно превышают, мать их так.

Прочитала ли она меня так же, как я прочитала ее? Чего доброго, угу. Прошу прощения, чего недоброго. Если следовать терминологии господина Рождественского, вернее, его языкатого адвоката с лицом старого фавна, на котором отпечатались годы и годы борьбы со справедливостью, имело место быть ментальное изнасилование, плюс я едва не угодила под машину. Первое обстоятельство, впрочем, тяготило гораздо больше. Еще предстоит разобраться, кто кого ментально поимел: блондинка меня, или я блондинку.

- Только по четвергам, - сказала я.

- Простите? - бросил Багама через плечо.

Невнимательная. Только по четвергам.

- Не обращайте внимание.

Я приказала себе сосредоточиться.

Итак, десять утра. Встреча с наемником, по совместительству моим клиентом.

Эй вы, там, в очереди! По проблеме за раз!

Тем временем Багама нашел нам столик, а я, придерживая бумажный платок у рассеченной брови, чтобы не дай Бог не шокировать щебечущих кофеманов, извинилась и направилась в уборную.

5

Первым делом я провернула замок и подергала за ручку, проверяя, закрыта ли дверь. Убедившись, что неожиданностей не предвидится, и дверь не открыть, разве что выбить, я обернулась и прижалась к ней спиной.

Вечером накануне я не позволила себе подергать за ручку двери моего кабинета. А уже этим утром потерпела фиаско. Стояла, прижимаясь спиной к двери уборной в 'Земляничных полях', и осоловело таращилась по сторонам.

'Все это - слезы в море', - как сказала бы бабуля.

Есть ли в аудитории кто-нибудь слабый?

Сделайте глубокий вдох и отлепите спину от двери.

Просто сделайте глубокий вдох, и еще один, и еще.

Отлепите спину от двери.

Лишенное индивидуальности, выполненное в кремовых тонах пространство, дарящее кратковременное уединение. И в этом кремово-кафельном облаке кровь казалась алой. Нет, кислотно-алой. Будто это и не кровь вовсе, а яркая краска. Дрожащими руками я скомкала салфетку, пахнущую ромашковым кремом для рук, каким, вероятно, пользуются все пожилые дамы, оторвала бумажное полотенце, намочила его край под краном и стерла подсыхающую кровь. Воздух в туалете был сухим и холодным, совсем как на борту авиалайнера во время моей последней поездки в Лос-Анджелес. Я закрыла воду и, опершись руками о раковину, уставилась в зеркало.

Да, все верно, глаза что те линзы в очках таксиста-сенбернара. Фары еще те - полубезумные, увеличенные тенями и подводкой, будто бы безмолвно вопрошающие: 'Я не сплю? Я не сплю?'. Зрачки-точки, как у взбесившегося попугая. Ресницы, тяжелые от туши.

Над верхней губой остался ржавый мазок. Запах медяков причудливо смешивался с запахом земляничного мыла. Кожа куртки счесана на локтях. Стискивая зубы, стараясь не смотреть на нанесенный любимой куртке ущерб, я распустила 'хвост', пригладила влажной ладонью наэлектризованные волосы, стерла ржавый мазок над губой. Я побледнела, руки все еще дрожали, но я могу это пережить. Нацепив очки на футболку, я щелкнула замком и вернулась за столик.

'Земляничные поля' - кофейня, в первую очередь. Место для деловых встреч, во вторую. Кофейня, из которой эти манекены с восковой кожей, эти бизнестигры в серых доспехах сделали второй офис. Они работают в офисах, работают в кофейнях. Работают везде.

Мерцали ноутбуки, мобильные телефоны щебетали на разный лад и на разных языках; руки с безупречно ухоженными ногтями и запястьями подносили к десяткам и десяткам ртов белые, как морская галька, чашки с логотипом 'Земляничных полей', смазывая кофе внутренние механизмы, заставляя шестеренки вращаться плавно, бесшумно. Точь-в-точь улыбающиеся тарахтящие автоматы. Красные лакированные столики, похожие на ядовитые грибы, или на ягоды земляники, раздавленные под чьим-то ботинком, отражали солнечный свет. Какова была первоначальная задумка? Я склонялась к ядовитым грибам. 'Земляничные поля' были ничуть не земляничными. Парадокс.

- Можно задать вам личный вопрос? Мы знакомы не первый день, а я давно хотел спросить... - Багама облокотился о спинку стула, убирая локти со стола и, не дожидаясь моего согласия, произнес: - О вас разное говорят. Например, что вы никогда не улыбаетесь...

Я посмотрела в его холодные спокойные глаза и отрезала:

- Я улыбаюсь. - Верно, в СМИ обо мне 'разное говорят'. Зато я всегда говорю одно и то же: не ваше долбанное дело. - Случается.

Уголки губ Багамы поползли вверх. Эмоций за этим движением лицевых мышц не наблюдалось. Я имею в виду, вообще никаких. Так же жук шевелит усиками. Согните и разогните указательный палец. Примерно столько же кубиков эмоций Багама, также известный как душа компании, рубаха-парень, бросил в эту улыбку.

- Я же сказала, - оставшись сидеть с непроницаемым лицом, я углубилась в чтение меню, - случается. Иногда.

По всей видимости, я таки здорово ушиблась головой, поскольку заказала зеленый чай.

Неужели я все еще пыталась держаться? Компост типа 'новый день - все с нуля'? А как же все те окурки в блюдце, которые я выносила из офиса в упаковке из-под колготок, а потом - в коробочке из-под скрепок, а потом - в файле? А все те матовые круги на столешнице, оставшиеся от чашек, чашек и чашек кофе? Пластыри на моей руке? Капельки слюны, вылетевшие изо рта Боснака в приступах негодования? Или Реньи наивно полагает, что последняя неделя - всего лишь безобидное помутнение?

Скрипя зубами, я смотрела в чашку.

На дне легкой, как перышко, чашки дрожал комок зеленых водорослей, потрескивающих лопающимися пузырьками воздуха. То, что в меню называлось 'императорским крупнолистовым зеленым чаем'. Наглая ложь, ребята.

Я поставила чашку на блюдце, отодвинула от себя и попросила у официантки меню.

- Вам не понравился чай? - спросил Багама, отхлебывая кофе.

Он не добавил в кофе ни сливок, ни сахара. Либо ему нравится горький бодрящий вкус, либо хочет струсить с себя шелуху сна. Скорее, первое. Багама не выглядел сонным. Напротив, он выглядел до тошноты бодрым.

- Кофеиновый пластырь, - объяснила я, листая меню. Как и с проклятым чаем, я пожалела о сказанном секундой позже.

Не поверите, но пока что я не встретила человека, у которого рот был бы больше моего. Теперь, закажи кофе, я предстану не в лучшем свете. Подсевшим на кофеин наркоманом, срывающим райский плод. Каким я, собственно, и являлась всю прошедшую неделю. Половину моей сознательной жизни.

Я остановила свой выбор на яблочном соке. Яблочный сок не вызывает толерантность, верно?

- Серьезно?

- Предельно, - кивнула я, не глядя на собеседника.

- И каково это?

Каково - что? Каково быть ходячей аппликацией?

Как говорит моя мамочка: 'Содержательный разговор требует исчерпывающих ответов'.

- Жизнеутверждающе, - я пожала плечами и скинула куртку с правого плеча, обнажая шесть пластыря, налепленных один за другим. Я могу всю себя заклеить пластырями, а толку-то?

Фактически, мы поменялись местами: теперь Багама задавал вопросы, а я отвечала на них. Хотел узнать меня лучше? Не смешите. Он не спешил переходить к главному, что ж, значит, и я не буду торопиться со срезанием жира с костей. Такие себе 'ля-ля тополя' утром.

- Ходите в Спортивный Клуб?

Я открыла рот рявкнуть: 'Откуда вы узнали?', но вспомнила о значке Клуба на сумке. Мускулистые ребята поощряют вас футболкой, потом дарят сумку. На вашей тонкой, хилой, дряблой шее - намыленная петля, затягивающаяся все туже и туже. Они хотят от вас больше, чем просто деньги. Они хотят заразить вас здоровьем и тонусом. Нарочно не придумаешь.

Я ответила:

- Бассейн.

- Вам нравится?

- Очень.

- Ваш энтузиазм заразителен, госпожа Реньи.

Что я могла на это сказать? Я вновь пожала плечами.

- Я хожу в Спортивный Клуб постольку, поскольку это необходимо. - Мне или Боснаку? Старый хитрый лис Боснак, ревущий наставления в свои огромные моржовые усы. Бассейн был его идеей. Если на то пошло, все было его идеей. - Это не обязательно должно доставлять мне удовольствие.

- Нет, обязательно. Иначе результата вам не видать, как собственных ушей.

Я нахмурилась:

- И что это означает?

Я не добавила 'черт возьми'. Вежливость, - ею должно быть пропитано все, что вылетает из вашего крикливого рта.

- Это означает, что у вас неправильная позиция.

- Что у меня неправильное, Багама, так это утро. Если вы не возражаете, я не хочу говорить на эту тему.

Он оставил право последнего слова за мной. Я оценила это. Багама не будет хромать всю оставшуюся жизнь, и у него на один палец больше. Право последнего слова, если на то пошло, было моим законным правом. Всегда и со всеми. Кто-то назовет это озлобленностью, кто-то отчаянием. Я называю это характером.

Принесли мой сок. В гранях высокого стакана танцевал солнечный свет. Официантка - любезная, как шлагбаум - одарила Багаму кокетливой улыбочкой. Сомневаюсь, что меня она вообще заметила. Багама улыбнулся ей, но его глаза оставались холодными, далекими. Привет, есть кто-нибудь дома?

Я поправила пальцы кожаных перчаток и попыталась взглянуть на Багаму глазами официантки. Это было сложно, потому что я знала об этом парне такое, от чего у этой жеманной сучки пропал бы дар речи.

Только друзья рассказывают вам страшные истории о себе, от которых у вас несварение и изжога. Друзья и клиенты.

Итак, если отбросить все, скажем, тревожные детали, кого я видела перед собой? Брюнет, высокий, широкоплечий, приятное, но лишенное выразительности лицо - он может запросто слиться с толпой. Идя по улице, вы скользнете по Багаме взглядом, подумаете что-то вроде 'о, хорошенький', но уже спустя секунду-другую забудете, как выглядел Тот Парень.

На Багаме была черная кожаная куртка, джинсы и демисезонные замшевые ботинки. Я заметила на кожанке счесанную кожу и решила не спрашивать, была ли я тому виной. Под курткой - серая футболка. Кожанка, джинсы, футболка и ботинки как у меня, только в мужской вариации. На запястье - массивные часы на кожаном ремешке.

Разумеется, Багама был привлекательным молодым человеком. Это не мешало ему убивать за деньги, а потом приходить ко мне, ложиться на софу, вытягивая ноги в пятисотых 'Левайсах' и грязных ботинках, и рыдать.

Мне везет с клиентурой. Что да, то да.

Я поняла, что слишком откровенно таращусь на него, и поспешила сказать:

- Надеюсь, я не обидела вас.

- Разумеется, нет, госпожа Реньи.

- Пожалуйста, просто Харизма.

- Как скажете, - Багама отхлебнул кофе и облизнул нижнюю губу, - Харизма.

В кармане куртки завибрировал мобильник. Я взглянула на мигающий экран. Кристина.

Остаться и поговорить при Багаме? Или отойти? Я взвесила все 'за' и 'против', и решила отойти. Я не говорю по мобильнику в присутствии тех, кому не готова проиграть в домино. Кажется, слова соседа Анатолия.

- Прошу прощения, - сказала я. Ножки стула с противным звуком скрипнули по плиточному полу. - Нужно ответить.

- Без проблем. - Держа чашку, Багама оттопыривал мизинец. Пошлое пижонство. Его рот представлял собой перевернутую радугу. 'Нет, - подумала я, - с проблемами, и все сосредоточились в твоем мизинце'. А затем с мрачностью человека, который только что выставился дураком перед самим же собой, я признала: последнее обстоятельство больше подходит мне, чем ему.

Я вышла из кафе. Стеклянные, мраморные, металлические поверхности делового центра Зеро тут же надвинулись со всех сторон, словно великаны на сходке к своему уступающему в габаритах приятелю. Сверкающий калейдоскоп вывесок. Небо как один сплошной мазок ляпис-лазури. По широкому тротуару дрейфовали люди. Кто-то окидывал меня взглядом, кто-то и в ус не дул, влекомый себе дальше метафизическим ветром деловитости.

Неон витрин выцвел в солнечном свете, словно электрическая ткань. Птичьи купальни, эмалированные серебряные пепельницы, подстаканники, лакированные шкатулки с росписью, латунные самовары, - все это кинематографически взблескивало в витрине антикварного магазина; там даже патефон был. Черный лимузин пронесся по дороге, набитый то ли взросло выглядящими школьниками, то ли хорошо сохранившимися старшекурсниками.

- Самый безопасный ответ на все твои вопросы и предложения - нет, так что нет. Привет, Крис.

Близняшка открыла огонь следующей фразой:

- Где тебя черти носят, можно поинтересоваться?

- Я тоже рада тебя слышать, сестренка.

- Харизма, уже начало одиннадцатого, а ты обещала сводить Соню в зоопарк. Нет, не может быть, - неожиданно прошипела Кристина, - только не говори, что ты забыла!

Проклятие.

Я выжала из голоса всю возможную беспечность:

- Не забыла. Буду через пять минут.

- Я поцарапаю твою машину.

- Окей, через полчаса.

Она шумно дышала в трубку, от чего трещал динамик. Это у нас семейное, - шумно дышать в приступах злости.

- Имей в виду, за нами с Антоном скоро заедут. Барбекю в честь заключенной сделки. Когда к двум часам пополудни концентрация зануд достигнет критической массы, солнце погаснет, и небо станет черным, как выжженная земля. - Голос стал глуше - близняшка закрыла динамик ладонью: - Нет-нет, дорогой, это я не о твоих коллегах. - Я буквально видела, как Крис закатывает подведенные аккуратными стрелками глаза. - Харизма, мне проще подружиться с собаками и уйти в горы, чем торчать на этом барбекю. Я весь день только и буду думать, хорошо ли я выгляжу, умру ли от скуки. Разрываться между желанием посмотреть на свое отражение в посеребренной, отполированной до зеркального блеска чайной ложке и утопиться в чаше с пуншем, понимаешь?

Это у нас тоже семейное - мы обе не жалуем фарфоровых воротничков.

- Я буду молиться за спасение твоей души, - хмыкнула я.

- Харизма, - сказала сестра, и все раздражение вмиг испарилось из ее голоса, - на днях я звонила маме. Мы болтали, а потом она вдруг спросила, кто я такая и почему звоню ей. Харизма, о ней там заботятся, правда? - Это должно было быть утверждением, но прозвучало вопросом.

Мама.

Мы не знали своего отца, он ушел, когда нам с близняшкой не исполнилось и годика. Мама никогда не кормила нас байками вроде 'ваш папа - моряк'; она выбрала иной путь - игнорирование. На викторине в категории 'Мой папочка' я бы не ответила ни на один вопрос.

Когда не стало бабули, мама осталась без поддержки. Мать-одиночка, работающая на двух работах, воспитывающая двух дочерей. Мама из кожи вон лезла, чтобы мы с близняшкой ни в чем не нуждались. А потом она постарела и... заболела. Такое бывает.

Мы боялись, что она сделает с собой что-то. Нечаянно, конечно. Забудет, как пользоваться духовкой, сунет туда голову и угорит.

Боялись потерять ее, хотя давно уже потеряли.

Просто так случилось, что однажды она ушла на работу, вернее, на одну из работ, но так и не объявилась там в тот день - забыла, где работает, куда шла, кто она. Бродила по улицам, пока ее не подобрали.

За всю мамину заботу мы отплатили ей тем, что позволили забрать ее в психоневрологический интернат, я лично подписывала все документы.

Мне больно говорить об этом. Еще больнее - когда родная мама не узнает тебя.

Я сказала Кристине: да, заботятся, да, у мамы все хорошо. Частичная правда, частичная ложь.

- Крис, слушай, полчаса и я у вас. Честное пионерское. Скажи Соне, что тетя Харизма уже едет.

- Но ты еще не едешь. Работа?

Я коснулась ссадины над бровью и поморщилась.

- Бинго.

- Еще раз скажешь при мне 'бинго' и, клянусь Богом, я в самом деле поцарапаю твою машину. - Она помедлила, спросила: - Сестренка, у тебя все в порядке?

Значит, почувствовала что-то.

- Абсолютно, - солгала я. - Скоро буду.

Я впихнула мобильник обратно в карман и стрельнула у проходящего мимо обладателя фарфорового воротничка сигарету. Просто мысли о маме всегда поднимают во мне стену боли, с которой я падаю, падаю, падаю, вцепившись в поручень, вернее, в сигарету... Поджигая мне сигарету, фарфоровый воротничок пожирал меня глазами.

Докурив сигарету до фильтра в две глубокие затяжки, я смяла окурок о шершавый бетон стены. Рука зудела под слоем налепленных пластырей. Кожанка поскрипывала, мир сквозь перчатки казался таким гладким, таким... кожаным. Я вошла в 'Земляничные поля', в шесть широких шагов (неоспоримое преимущество удобной обуви) покрыла расстояние, отделяющее входную дверь от столика, за которым, потягивая кофе, восседал Багама, и плюхнулась на стул.

- Как дела у Кристины? - сладко спросил Багама, будто пробовал сочный персик.

Я не донесла стакан с соком до рта.

Честно говоря, я почти решила потоптаться по тому факту, что Багама был и остается моим клиентом.

- Откуда вы знаете про Кристину?

Его лицо было отстраненно-любезным:

- Прошу вас, не надо волноваться. Так и тревожный невроз не заставит себя ждать, ну, знаете, расстройство сна, навязчивые мысли. А еще ваше сердцебиение зашкаливает, и вы шумно дышите.

Что? Что он только что сказал?

Меня пошатнуло, как от сильного порыва ветра.

Багама с приятным выражением на лице ждал, когда я заговорю.

- Пожалуйста, ответьте на мой вопрос, - убедившись, что голос не дрогнет, двадцатью секундами позже с образцовой вежливостью попросила я.

Он протянул руку и коснулся моей нижней губы. Это было настолько неожиданно, что на секунду-другую я разучилась дышать. Мы так и замерли: я смотрю на него, а он кончиками пальцев касается моей губы.

Я отпихнула его руку. Он засмеялся:

- Что-то случилось... Харизма?

- Больше никогда так не делайте.

- Так - это как?

- Мы с вами не настолько хорошо знакомы, чтобы вы позволяли себе подобные вещи.

- А я думал - настолько.

Я встала, чтобы уйти.

- Харизма, не спешите. Могу я допить свой кофе, прежде чем мы отправимся в дорогу? Вы не на машине, а пообещали быть у сестры через полчаса. Где бы ваша сестра ни была, за полчаса вы не успеете. Вы только из центра будете плестись четверть часа.

Перед глазами заклубился красный туман.

Багама сел ровнее на стуле, улыбка шире, глаза холоднее:

- Да бросьте вы, в самом деле! Как узнал, спрашиваете? Прочитал по вашим губам. Ну вот, разве обязательно было реагировать столь болезненно?

Я подхватила сумку. Да, я всерьез вознамерилась уйти. Если не уйду, то брошусь на Багаму с кулаками. Будь он хоть кто - брошусь.

- Мне, правда, неловко, но соблазн был слишком велик. Присядьте, Харизма. - Багама полез во внутренний карман куртки и положил на алую столешницу небольшую коробочку в подарочной упаковке, с маленьким бантиком сбоку. - Присядьте, - повторил он.

Как загипнотизированная, я опустилась на краюшек стула. Группка фарфоровых воротничков за соседним столиком сосредоточенно била по клавишам ноутбуков, при этом громко переговаривалась на китайском. Пульс застрял в горле подстреленным дроздом. Я отпила сок и, прокашлявшись, спросила:

- Что это?

- Взятка.

- Ха-ха, очень смешно.

- Смешно, конечно. В этой коробочке лежит то, что обеспечит вам крепкий сон. Ваш персональный рецепт счастья.

Стоило официантке словить мой взгляд, как она тут же отвернулась и принялась перекладывать меню, струшивать невидимые пылинки с блузки, разглядывать свой французский маникюр.

И все же, кого она видела перед собой? Сладкую парочку? Он делает ей подарок? Не сомневаюсь, именно это и видела. Люди не любят ходить в чащу за дровами, предпочитая собирать прутики на полянке перед домом. Я еще какое-то время смотрела на официантку, потом накрыла коробочку обеими руками и приподняла крышку.

- 'Рюгер', - известил Багама тоном человека, наблюдающего за чем-то, что вгоняет его в смертельную скуку. - Легкий, компактный, точный. На шесть патронов. Он ваш, Харизма.

Без лишних слов я закрыла коробочку, подсунула обратно к Багаме, встала. Невидимый порыв ветра вновь пошатнул меня.

- Всего хорошего, - пожелала я.

- Берите пистолет.

- Нет.

В следующее мгновение Багама навис надо мной, сжав мою руку выше локтя. Я поняла, что таращусь на его руку, стискивающую мою. В Багаме чувствовалась мощь туго сжатой пружины: стоит ему захотеть, и пружина распрямится, сметая всех и вся на своем пути. Наверняка, все вокруг подумали, что у нас любовная ссора.

- Я сказал - берите, - наклонившись к моему лицу, повторил он. От него пахло 'Американо', мятной жвачкой и там, глубоко под этими запахами, кое-чем интересным. Также как некоторые собаки специально обучены на поиск взрывчатых веществ, трупов, наркотиков, я могу учуять никотин.

- Куришь? - переводя взгляд с его руки на лицо, спросила я.

Багама моргнул раз-другой, как если бы я влепила ему пощечину. Замедленная ледяная улыбка растянула его губы - так растекается бензин в луже, становясь мутной радугой в мире, где радуги бывают только в лужах, а не в небе.

- Одолжишь пару-тройку никотиновых пластырей? Тоже хочу создать видимость борьбы с пагубной привычкой, чтобы, когда никто не видит, оправдываясь неудачным днем, дымить как паровоз и стрелять сигареты у незнакомцев.

А вот и гол в мои ворота. Я стиснула зубы, удерживая в глотке поток совсем неженской ругани.

- Ну и отлично, - подвел итог Багама.

- Послушай, ты пугаешь меня.

Багама достал из портмоне более чем щедрые чаевые, положил на столик и придавил блюдцем. Затем взял из моей руки сумку, вместо сумки вложил в нее свою ладонь и повел в сторону выхода, словно вел сомнамбулу. Право, мне показалось это нечестным обменом: сумку в обмен на клешню наемника.

- Ерунда собачья, - протянул он, будто напевал детскую песенку. - Реньи, ты не из пугливого десятка.

За четверть часа мы прошли долгий путь: от госпожи Реньи к Харизме, перепрыгнули с 'вы' на 'ты', и теперь он зовет меня просто Реньи.

- Я пойду, стану под душ и тихо поплачу от счастья, хорошо? - проворчала я.

6

'Лендровер' Багамы выглядел дерзко и угрожающе. Несмотря на кожаную обивку, салон нельзя было назвать удобным. Надувная лодка - третий пассажир - бесстыже занимала все заднее сиденье. Я не стала поднимать тему лодки - все, что могли, мы уже обсудили на наших с Багамой встречах. Это так и называлось у нас - 'тема лодки'. Но знаете что: если плотину таки прорвет, Багама будет смеяться последним. Никто так не может напугать, как человек с высокоорганизованной паранойей.

За всю поездку мы не перекинулись ни словом - Багама наложил вето на разговоры за рулем. Я включила было рок-радио, но после брошенного Багамой взгляда молча выключила его. Душа компании, рубаха-парень.

Когда джип, проехав мимо кавалькады фешенебельных участков, затормозил напротив большого, как Тадж-Махал, и не менее фешенебельного дома семейства Колесниковых, возникло ощущение, будто тормозит гора, а ты сидишь внутри этой горы. Я видела, как колыхнулась штора. Наше прибытие не осталось незамеченными.

Подарочная коробка с 'Рюгером' лежала в сумке. Полчаса назад, на стоянке 'Земляничных полей', Багама показал, как пользоваться пистолетом. В его руках пистолет казался игрушечным, хрупким. Маленький карманный пистолетик, пукалка для обитателей кукольного домика. Еще тогда, на стоянке, я решила, что, придя домой, первым делом спрячу оружие подальше от глаз. Внутренний голосок ехидно заметил: 'То же самое ты сделала с его визиткой. И что из этого вышло?'. Я пригрозила голоску, что, если он не закроет варежку, то будет до конца своих дней начитывать сводку погоды, например: 'Порывы злости и сентиментальности от пятнадцати до двадцати сигарет в день'.

Если вам вручили визитку, рано или поздно вы позвоните по ней. Если в начале пьесы на стене висит ружье, то к концу пьесы оно должно выстрелить. Чехов дело писал.

Даже если карманный пистолет - не ружье. Даже если жизнь - не пьеса.

Не знаю, о чем я думала, набирая вчера номер Багамы. Вероятно, вообще не думала, подстегиваемая дурной потребностью получить совет.

И вообще, я умею постоять за себя. Пройдя курс реабилитации после полученных травм, я записалась на курсы по самозащите. Отрезанный мизинец, сломанные ребра, выбитое колено, поврежденное бедро, - вне всякого сомнения, это подкосило меня, но именно тогда я пообещала себе, что впредь никто и никогда не застанет меня врасплох. Пока что я успешно сдерживала данной себе же обещание.

Я отстегнула ремень безопасности и потянулась к дверной ручке.

- Как будете добираться до зоопарка?

'А тебе какое дело?' - так и подмывало рявкнуть, но порой лучше балансировать на краю пропасти, чем полететь туда с потрохами. Атмосфера остыла, но может вновь накалиться. Ад распаляется по щелчку пальцев.

Ладно, ладно, давайте рассуждать здраво: в вопросе Багамы есть резон.

Колесниковы жили в частном секторе. Общественный транспорт здесь ходит каждые тридцать три года, а такси... ну, в любом случае, на сегодня с меня хватит такси. Тогда что остается?

Предполагалось, что я заеду за племяшкой на своей машине.

Предполагалось, что я не забуду о запланированной еще неделю назад развлекательной программе.

Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Сто тысяч восемьдесят минут.

И каждый день, каждый час, каждую минуту всю прошедшую неделю ты лихорадочно думаешь, думаешь, думаешь: кто в тонированной иномарке? Как проветрить сигаретный дым из кабинета? Где этот проклятый стик кофе? Моржовые Усы, когда вы придете по мою душу? Сила воли, как мне тебя воспитать? Может, поставить в угол на горох, посадить под домашний арест, забрать джойстик от приставки?

Катаюсь как сыр в масле, беззаботная и расслабленная, конечно-конечно.

- Я отвезу, - сказал Багама.

- Спасибо, не надо.

- Мне не сложно.

Я покачала головой.

- Нет.

- Любимое слово?

- Что?

- Нет - твое любимое слово?

В его голосе булькал смех, словно какое-то жутковатое ведьмино варево.

Огромным искушением было просто свалить. Что я и сделала.

Я топала по газону, как должен топать резиновый толстяк Бибендум, или Зефирный Великан, игнорируя вымощенную камнями дорожку. Со стороны, вероятное, моя походка смотрелась как нервное дергание. Не хватает стайки выпивох, кричащих: 'Nunc est bibendum!' ('Если пить, так сейчас!'). И шустрой музыки. Я злилась, сжимала кулаки, чувствовала, как злость заставляет мое тело вибрировать, как камертон. О, как я злилась! Крайне занимательная реакция на человека, который может в два счета выбить вам челюсть. Выведите такого, как Багама, из себя и это станет последним, что вы сделаете в своей жизни. Но Багама все еще был моим клиентом, а я - его чтецом. Я должна быть образцом невозмутимости, каким являлась все эти месяцы.

Дверь открылась прежде, чем я успела утопить кнопку звонка. Соня слету впечаталась в меня, оплетая ручонками, будто осьминог, обволакивающий несчастную жертву щупальцами. Злости как не бывало. Я закряхтела и чудом не согнулась пополам - племяшка здорово шибанула меня под дых. Улыбаясь сквозь боль, я потрепала ее по светлой, как цветок льна, голове. Волосы у Сони мягкие и вьющиеся. Соня почти незаконно славная, особенно в этой тельняшке, меховой жилетке и сужающихся книзу джинсах. Ставлю что угодно, что джинсы и жилетка - выбор Кристины. Сестра работает в индустрии моды. Она и меня пыталась сделать шелковой, но я ни на что не променяю свою кожанку.

- Пират собственной персоной, - просипела я.

София подняла на меня остренькое личико и широченно улыбнулась, демонстрируя пробел на месте недавно выпавшего молочного резца. Восемь лет, время тельняшек, пиратов и гиперактивности.

- Пират говорит 'Ар-р-р!', что означает 'ты классная, Харизма'.

- Прости, задержалась.

- Мама сказала, что тебя задержала не работа. Что ты забыла, а потому - безответственная.

Я поперхнулась. Этот ребенок впитывает все, как губка.

- А что еще сказала мамочка?

- Чтобы я не передавала тебе это.

Я ущипнула ее за щечку.

- Соня, вот твой рюкзак, и зашнуруй кроссовки, ради Бога, потому что это, юная леди, никуда не годится. Харизма, прости, что не предлагаю пройти. Поздно пить чай.

Влетевшая в прихожую Кристина нацепила на Соню рюкзак, чмокнула меня в щеку, и все это меньше, чем за семь секунд.

- Что это у тебя на лице? - Внезапно взгляд сестры перепрыгнул с ссадины над моей бровью на что-то за моей спиной. Крис застыла, ну вылитая кобра перед атакой; глаза сузились в две демонические щелки, когда она осторожно помахала кому-то за моей спиной. - Кто это там?

Вот так просто ваша счесанная на терке жизни физиономия перестает волновать ваших родных.

Я обернулась. Багама стоял возле джипа и улыбался своей самой очаровательной улыбкой, какая только была у него в загашнике. Я заскрипела зубами. Черт возьми, зачем он это делает?

- Работа, говоришь? - уточнила Кристина.

- Это мой... клиент.

- Славно-славно, - Крис поджала губы, отчего они стали напоминать куриную попку. Темная прядь упала на гладкий смуглый лоб. Она не поверила ни единому моему слову. Ни единому. Люблю свою сестричку. Я открыла рот осадить ее, но, смахнув прядь длинным кремовым ноготком, она опередила меня: - Как твое лечение?

Сохранилась фотография: с сигаретой в красных губах, бабуля покупает нам с Крис сладкую вату, а мы с близняшкой цепляемся за ее длинную пышную, расшитую бусинами, пуговицами, паетками юбку.

В семье Реньи бабуля была известна своими пагубными пристрастиями. Не помню и дня, который бы она провела без сигареты и своих шелковых канареечно-желтых перчаток. Дым закручивался вокруг нее водоворотом, оплетал ее запястья перламутровой змеей. Она выкуривала по две пачки в день, а потом - этот диагноз. Сухой кашель, по мере роста опухоли ставший влажным, выкашливание мокроты с прожилками крови. Когда опухоль начала препятствовать прохождению воздуха по бронхам, появилась одышка. Боли в грудной клетке, когда опухоль настолько разрослась, что стала давить на окружающие органы.

Химиотерапия, лучевая терапия, хирургическое вмешательство, - бабуля отказалась от лечения, и ее не стало, когда нам с Крис исполнилось по девять.

Сразу после похорон мама взяла нас с собой домой к бабуле. Шел дождь, и мамины волосы висели вдоль ее осунувшегося лица длинными черными лианами. В коридоре нас встретило чучело Бандита, бабушкиного кота. Пепельницы, пучки трав, сушеные куриные лапки, тяжелые шторы на окнах, завешенные зеркала, вновь пепельницы. А запах... запах, как в одной из этих лавок в Китайском Квартале. Каштановым смерчем, сея разрушение и хаос, мама пронеслась по дому. В руке она держала большущий мусорный пакет, и сметала в него все эти засушенные, причудливо искривленные, покрытые слоем пыли, пепла, омертвелых чешуек кожи, капельками слюны предметы, о чьем предназначении я могла только догадываться.

- Старая ведьма, - бормотала мама, - старая ведьма, сгубившая мою маленькую невинную девочку!..

Что-то в этом духе.

Да, последние полгода бабулиной болезни они плохо ладили. 'Плохо ладили' - это еще мягко сказано.

Глядя на разрушения, оставленные каштановым смерчем, я догадывалась, что 'маленькая невинная девочка' - это обо мне. Что со мной что-то не так, поэтому мамочка так расстроена.

Кристина всегда была маминой любимицей. Это я родилась... с браком. 'Все дело в моих руках', - рассуждала я, глядя на танец черного мусорного пакета в маминых руках, становящегося все больше и больше. В том, что, прикасаясь к людям, я видела вещи, которые не должна была видеть. Одним прикосновением маленькая девочка пробуждала к жизни многоголовое беспощадное чудовище, дремлющее в каждом из нас.

Поэтому мамочка так расстроена.

Поэтому мамочка плачет.

Поэтому мамочка называет бабулю 'старой ведьмой'.

Теперь-то я знаю, откуда ноги растут: бабуля была чтецом, и ее дар - особый дар - передался мне.

Мама злилась, плакала, сокрушалась. И, наконец, опустошила бокал смирения.

Зато в детстве у меня было больше всех перчаток. Только представьте: иметь больше всех перчаток! Перчаток всевозможных фасонов, расцветок, тканей, узоров, вязок. Просто еще одна забавная игра. А потом некий господин Рождественский подал в суд на некоего господина Орлова, который якобы 'ментально изнасиловал' его. И игра перестала быть забавной. Местоимение 'некий' вообще весьма своеобразная часть речи. Хотя бы потому, что она гарантированно отсекается, когда в одном с ним предложении стоит 'ментальное изнасилование'.

Итак, Рождественский и Орлов, уже не 'некие'. Одним чудесным утром проснувшиеся знаменитыми. Первые полосы, прямые эфиры, интервью, все дела.

Но - 'быть знаменитым' не значит 'быть обожаемым'.

Рождественский выиграл дело. Орлову дали два года условно плюс штраф. И, когда мне исполнилось одиннадцать, в силу вступил закон о ментальной неприкосновенности.

- Харизма? - Крис щелкнула у меня перед носом пальцами.

Я вновь стояла в залитой солнцем прихожей дома Колесниковых. Никаких чучел домашних питомцев, никаких засушенных частей животных, птиц, пресмыкающихся, свечей, пепла, чешуек омертвелой кожи, занавешенных зеркал. Я поежилась и посмотрела на сестру.

Мы с Крис похожи как две капли воды. У обеих длинные каштановые волосы, которые, в отличие от меня, Крис собирает в женственные прически. Обе высокие, стройные, сероглазые. Правда, у нее десять пальцев на руках, а у меня девять. Благодаря этому вы не ошибетесь, кто есть кто.

Кристина рано повзрослела. Беременность в шестнадцать делает с вами такое. Я, впрочем, всегда знала, что Антон любит ее, для этого не надо быть чтецом. Я не волновалась за сестру. Скорее, наоборот. Судите сами: не считая желтеющего фикуса, живу я одна, допоздна засиживаюсь на работе, готовить не готовлю, перебиваюсь всяким мусором, каждый день делаю на себе аппликацию из пластырей, общаюсь исключительно с клиентами, в большинстве своем нервными, угрюмыми людьми с ворохом психологических травм, да с моржовыми усами Боснака. То-то же.

- На западном фронте без перемен.

- Что говорит доктор Боснак?

- Что мне надо вколоть транквилизатор и отправить в ближайшую психиатрическую лечебницу, где я буду мазюкать по тарелке картофельное пюре и играть в крикет и шарады. Что пластыри мои лучшие друзья, - я сдобрила слова милой улыбочкой.

По правде говоря, я боялась повторить судьбу бабули. Одиночество, способность читать людей, - все, кем была бабуля, обнаруживается во мне. Кристина боялась за меня. Сестра любила меня, не смотря на то, что в детстве я отобрала у нее Кузю - ее любимую куклу - и познакомила с соседским хулиганистым ретривером, которого во дворе боялась вся малышня. Бояться за кого-то и бояться кого-то - две противоборствующие команды. Сестра в первой команде.

В прихожую вошел Антон. На нем был серо-коричневый свитер, черные джинсы, кожаные мокасины. Сколько Антона не корми, он всегда будет, скорее, здоровым тощим, чем болезненным худым. Поздоровайтесь со здоровым тощим Антоном. Волосы Антон подстригает очень коротко, поэтому они всегда выглядят одинаково. Светлый газон на голове, три миллиметра. Брови и ресницы настолько светлые, что сливаются с молочной белизны кожей. Когда Антон загорает, его кожа розовеет, совсем как мечта принцессы. В голубых, как апрельское небо, глазах пляшут смешинки.

Антон был полной противоположностью смуглой темноволосой Кристины. Соня вся в папу, только глаза мамины - миндалевидной формы, чуть раскосые, как у лисицы, серые. Но Крис говорит: 'Серый в этом сезоне не в моде. Поэтому - пасмурного неба. Это - цвет пасмурного неба'.

- Классный свитер, - заметила я.

- Пуловер, - механически поправила меня близняшка.

Антон подмигнул жене:

- Кис-Кис выбирала.

Без комментариев. В такие моменты я благодарна маме, что назвала меня именем, которое так сложно перековеркать. Харизма есть Харизма. Унизительная часть истории заключается в том, что назвали меня в честь бутылки красного вина, которое было распито мамой и папой в Ту Самую Ночь. Справедливость восторжествовала бы, если бы близняшку назвали в честь гостиницы, где все свершилось. Как бы ни так!

Мы не знаем, чем руководствуются наши родители, называя нас в честь бутылки дешевого вина, первой собаки в Космосе, героя-любовника мыльной оперы, сорта кофе, паркета.

Не хотим знать, ведь нам с этим жить.

- Надеюсь, продавцы не заметили, что у нее случился психический припадок?

- Харизма приехала не одна, - отчеканила начинающая злиться Крис.

Антон вытянул шею и выглянул на улицу, и уже в следующий миг помахал Багаме. Нет, это никуда не годится!

- Познакомь нас, - сказала Кристина.

Сестра считает, что мне давно пора радовать глаз кому-то еще, кроме злобного близнеца Деда Мороза из дома напротив. Мой бывший парень, работник налоговой инспекции днем и экзорцист вечером, пришелся ей не по душе. Спрашивается, почему? На семейные обеды он всегда надевал джемпера и брюки и выглядел как злобный двойник Антона. Лука даже кеды в такие вечера менял на ботинки. Если вы не знаете моего бывшего, то представить себе не можете, что любые отклонения от нормы 'рубашка-штаны-кеды-пальто' для Луки, учитывая его социопатическую натуру, - гребаный подвиг. Но это не растопило сердце Кристины. Все из-за работы Луки, держу пари. Кристина взъелась на него из-за его работы. Налоговую никто не жалует.

- Нет, - отрезала я и чертыхнулась про себя. Может, ерунда о любимом слове не так уж далека от истины?

- Харизма!

Официально заявляю: пора делать ноги.

- Пират готов поднять якорь? - повышая голос, протрубила я.

Соня жалобно подняла на меня свои лисьи глазища. Ручками она теребила два морских узла, некогда бывших шнурками.

- Познакомь нас, - повторила Кристина.

Антон робко подал голос:

- Дорогая, я считаю, нам стоит поторопиться, за нами вот-вот заедут...

- Забери свое 'я считаю'! Ничего страшного не случится, если твои зануды немножко подождут. Я хочу познакомиться с ухажером Харизмы. Разве я много прошу?

Крис начала шумно дышать. Бедный Антон!

- Он не мой ухажер, черт побери, - рявкнула я.

Я сидела на корточках перед Соней, пытаясь распутать морские узлы на ее кроссовках. Волосы упали на лицо тяжелой завесой, и я нетерпеливо перекинула их на спину, откуда они, скользнув по коже куртки, вновь переместились на мое лицо.

Соня хихикнула:

- Черт побери! Ар-р-р! Лево р-р-руля!

От племяшки пахло гренками, медом и шоколадным молоком.

- София, не чертыхайся. - Поправив прическу, уложенную с той небрежностью, которая достигается путем нечеловеческих усилий, Кристина юркнула за дверь. Знакомиться с 'ухажером Харизмы', конечно же.

Я мысленно застонала и пустила по ее следу воображаемый караван акриловых вещей.

Имейте в виду: когда на вас перчатки, завязывание шнурков превращается в трудоемкий, требующий упорства самурая, процесс. Но мои старания были вознаграждены: уже минуту спустя я завязала два аккуратных бантика. На заметку: потренировать Соню завязывать шнурки.

Мне не терпелось испортить Кристинины именины сердца.

- Взять на абор-р-рдаж! - как пароходная сирена завывала Соня, несясь к джипу. Гравий шуршал под подошвами ее кроссовок, будто каменный прибой.

Я ступила на газон, и кажущаяся стеклянной трава тут же с готовностью спружинила под ногами, словно качественный ковер. Люди упорствуют в хождении по газонам, поскольку это одновременно что-то вроде релаксирующего курорта и курса повышения квалификации для ваших впитавших в себя не один слой крема, грязи и плевков ботинок.

Я даже сдвинула очки на кончик носа, настолько увиденное потрясло меня. Кристина хихикала, а Багама что-то доверительно рассказывал ей. Этот мерзавец великолепно играл роль деревенского скромняги при деньгах, с зелеными волосами, зубами, мыслями. Каждое его движение было частью танца, пронизано бескостной грацией. Он продолжал танцевать этот танец даже в моменты неподвижности, вальяжно опершись пятой точкой о дверцу джипа, разговаривая с близняшкой. Прощу прощения: вешая лапшу ей на уши.

- Мы готовы, - выдавила я, подходя к щебечущей парочке.

Кристина стрельнула в меня этим ради-бога-не-испорть-все взглядом:

- Багама как раз рассказывал мне, какой ты замечательный чтец.

Эти слова не самым приятным образом сказались на моем пищеварении.

- Харизма мне очень помогает, - кивнул Багама. - Не знаю, что бы я без нее делал.

Я исподлобья таращилась на него.

- И долго вы встречаетесь? - с напором почуявшей кровь акулы спросила Крис.

Я прекрасно знала, какой смысл вложила сестра в свои слова. Она спрашивала не о встречах в офисе 'Реньи'. Об иного рода встречах.

Багама ответил, прежде чем я успела открыть рот:

- Два месяца.

- Встречаемся на приемах в 'Реньи', - уточнила я, усаживая Соню на заднее сиденье и пристегивая ее ремнем безопасности.

- Он такой душка! - прошипела мне на ухо близняшка.

Багама ушел здороваться с вышедшим на крыльцо Антоном, поэтому Крис могла шипеть милости сколько влезет. Мой ответ сестре, однако, был уготован заранее:

- Займись своими делами, и не лезь в мои.

Это не оскорбило ее, никак нет. Когда сестра ловит волну Неправильного Счастья, оскорбить ее становится так же сложно, как и плюнуть против ветра без ущерба для себя.

Напротив гнездышка Колесниковых запарковался черный 'Мерседес'.

- Кис-Кис, нам пора! - сказал Антон. - Пряничек, веди себя хорошо!

Рукопожатие на прощание, фразы вроде 'рад знакомству' и 'было приятно познакомиться'. Багама захлопнул за собой дверцу, двигатель ожил.

- Все пристегнулись? Харизма, ты не пристегнула ремень безопасности.

Я опалила Багаму выразительным взглядом и молча пристегнулась.

- Я понравился твоей сестре, - шепнул он - так, чтобы Соня не услышала.

- Боже Милостивый. В таком случае, у тебя грандиозные проблемы.

Он ухмыльнулся:

- Держим курс на зоопарк!

- Держим курс на зоопарк! - вторила ему Соня.

Черт, похоже, он и Соне понравился. Или моего белокурого пирата подкупил тот факт, что он пожал ей руку при встрече? Знаете, дети любят, когда взрослые ведут себя с ними, как с равными. Взрослые тоже это любят. Всю дорогу до зоопарка я чувствовала себя лишней на этом празднике жизни.

7

Единственный в Зеро зоопарк находится при Детской Железной Дороге. Здесь также располагались небольшой зимний сад, серпентарий и океанариум. Звучит неплохо, на деле же все требовало модернизации, или как там сейчас говорят. Здесь пахло ревущими восьмидесятыми, машинным маслом и дерьмом из клеток.

Помнится, мэр города говорил что-то о том, что финансовые вложения в улучшение состояния Железной Дороги уже не за горами. Также ходили слухи, что сам Рева-Корова планирует потратиться на развитие Детской Железной Дороги. Пока что слухи не подтвердились.

'Чмоки-чмоки', - сказал Рева-Корова, отдавая испачканную землей лопату одному из своих помощников-подхалимов, и опуская в вырытую в зимнем саду ямку крошечное зернышко. Это произошло три года назад. За три года зерно превратилось в изящное деревце, на котором сейчас красовался плод цвета молочных грез. Вероятно, вложения в Железную Дорогу для Ревы-Коровы что-то вроде выплаты алиментов. Он не нянчится со своими зернами - он отстегивает на их содержание капусту. Не доверяйте мужчинам, которые представляют собой переплетение веток и стеблей, скрепленных шепотом ветра, солнечными лучами, дорогим алкоголем и табаком. Впрочем, вряд ли отважные работники Детской Железной Дороги придают физиологическим особенностям Ревы-Коровы какое-либо значение. Деньги есть деньги, даже если они получены от древесного человека - одной из самых дорогих телевизионных проституток современности.

Багама высадил нас на входе на Железную Дорогу. Чуть левее от входа на постаменте стоял величественный черно-красный паровоз, пятнистый от голубиного помета.

- Дай пять, - улыбнулся Багама. Он опустился на корточки перед Соней.

Соня хлопнула своей маленькой белой ладошкой по его ладони и улыбнулась в ответ.

- Ну, до встречи, - сказал он.

- Мы еще встретимся?

- Все вопросы к твоей тете.

- Харизма, - Соня повернулась ко мне и уперла кулачки в боки - вылитая солистка ансамбля народных песен, - мы еще увидимся с Багамой?

Я хотела сказать 'нет', но вместо этого утвердительно кивнула. Мужчины говорят, что женщин сложно понять. А я вот что скажу: мужчины не понимают нас, а мы себя и подавно.

Соня просияла.

- Ты лезешь в мою жизнь, - сказала я, когда Соня рванула к кассам покупать билеты. Я вновь и вновь прокручивала в голове, как Багама миленько беседовал с близняшкой, с Антоном, улыбался племяшке, и меня вышибало в пучину жути после каждого круга этого бутафорского ада, полыхающего перед внутренним взором. - Не лезь в мою жизнь. Тебя не приглашали.

- Да, - кивнул он.

Я разинула рот, затем закрыла его; не стала спрашивать, с чем, черт возьми, он так охотно соглашается. Придвинувшись ближе к нему, я прошипела:

- Просто не лезь в мою жизнь. К моей семье. К моей племяннице. Не будем и дальше размывать черту 'чтец-клиент'.

Багама сел за руль джипа и захлопнул дверцу.

- Да, - повторил он и улыбнулся этой своей спокойной, дружелюбной улыбкой души компании, рубахи-парня.

Я сказала:

- Жду вас в понедельник, Багама.

- Я буду, госпожа Реньи.

Да только что-то подсказывало мне, что черта 'чтец-клиент' давно размыта.

8

Жуткие темные клетки, животные и птицы, вызывающие, скорее, чувство жалости, чем восторга. В основном, в зоопарке были птицы и мелкие животные. Из крупных - верблюд, лама и кабан. Я не могла не заметить, что детишкам, цепляющимся за ниточки воздушных шариков и мамины руки, здесь нравится. В детстве все такие беспечные. А потом вы вырастаете и становитесь чтецами или, чего хуже, офисными работниками, в каждом жмурике видите ловчилу, делающего деньги на перламутре, а в каждом человеке с десятью пальцами - счастливца.

Хватало и аниматоров в костюмах животных. Какой-то придурок в костюме медведя незамедлительно прицепился к Соне. Я как раз стояла возле вольера с ламами, когда он подошел к племяннице и навис над ней внушительной свалянной синтетической горой. Ручаюсь, это шедевр шили в артели слепоглухонемых.

Года четыре назад, когда я еще училась в университете, вместо парней в таких вот костюмах вкалывали очеловеченные животные. В самом деле, зачем тратиться на костюмы? Но правительство быстренько сварганило закон о защите прав несчастного меньшинства. Работать на заправках и в супермаркетах, по разумению фарфоровых воротничков, более гуманно.

Еще не придумали более корректного термина за 'очеловеченное животное'. Скоро наши очеловеченные мохнатые братья станут полноценными членами общества, правительство всерьез обеспокоено этим вопросом. Хочет прогреметь на весь мир, мол, посмотрите, какие мы хорошие парни, вчера животные сидели в клетках, сегодня они носят шляпы и трости, завтра получат право голоса. Чудо.

- Смотри, какой прелестный шарик, - пророкотал медведь. - Никто не может грустить, когда у него есть воздушный шарик. Хочешь, чтобы мама купила тебе шарик?

- Терпеть не могу шарики.

Соня отвернулась, чтобы уйти.

Положив лапу племяшке на плечо, Кретинский Костюм рассмеялся деланно громким смехом клоуна, которому не смешно, а смеяться надо по контракту:

- Такого не может быть! Все дети любят шарики!

Он только что нарушил правило всех правил: никогда, ни при каких обстоятельствах не распускай руки.

Соня отпрянула от аниматора.

Я прикинула: в костюме или без, тип значительно выше и крупнее меня, с мясцом на косточках. Он может запросто размазать меня по рингу без костюма, однако в костюме мне на руку может сыграть его неповоротливость.

Допив остатки 'Ам-Незии', я сжала в кулаке банку, швырнула в урну и просто сказала:

- Эй, мудак, сию секунду отойти от ребенка.

Лама внимательно, будто беспристрастий неподкупный судья, следила за происходящим.

Сквозь сетку под мордой медведя на меня уставились два черных бурава. И вот что я вам скажу: в этом взгляде клокотало столько тупой злобы, что я невольно задалась вопросом: как этого типа вообще допустили к работе с детьми? Была бы я ребенком, давно бы с визгом неслась к мамочке.

- Как ты меня назвала? - сбрасывая сальные интонации, как балласт, прорычала дыра в башке костюма.

Знаете, меня напрягают базары-вокзалы с человеком, нацепившим на себя гору синтетического меха и пытающегося задавить меня своими габаритами.

- Дуй от ребенка куда подальше. Я понятно говорю, мудак?

- Прям слезки закапали от страха! А иначе что?

Кретинский Костюм подался в мою сторону. Я представила, как он, сжимая эти свои несуразные мохнатые кулаки, налетает на меня, и в итоге мне приходится толочь задницу двухметровому синтетическому медведю. Зрелище, заслуживающее вторых полос.

- Пират, - сказала я.

Мы с Соней на одной волне, понимаем друг друга с полуслова.

Племяшка приложилась и тюкнула аниматора под коленку. Тот пошатнутся, из дыры в башке костюма выплеснулась грязная ругань. А вот это уже грубо. Зыркнув по сторонам и убедившись, что на нас никто не смотрит, я толкнула его. Медведь упал, как кегля для боулинга - легко и красиво. Тройное ура! Шарики взмыли в небо цвета ляпис-лазури, и вскоре превратились в далекие яркие точки - пылинки на фоне бирюзовой глади. Точь-в-точь стайка тупиков. Казалось, их можно смахнуть с неба, будто ягодки конфитюра с голубой тарелки.

- Фото на память! - сказала я, доставая мобильник.

Соня встала возле распростертого медведя и улыбнулась в камеру, прищурив один глаз. У этой малышки есть свой стиль.

Словно в знак презрения, лама отвернулась и начала справлять большую нужду.

- В следующий раз прогуляешься по доске на съедение кракенам, - прощебетала Соня.

- Я буду жаловаться! - сказала дыра в башке костюма.

- Разве что в артель слепоглухонемых - за не выдерживающий никакой критики костюм. - Я подумывала продолжить побоище, несомненно, в воспитательных целях, но за нами уже наблюдали. - Ладно, здесь становится людно. Сонь, хочешь большую 'Ам-Незию'?

- И хот-дог.

Я взяла племяшку за ручку.

- Учти, твоя мамочка открутит мне голову, если узнает, что я кормлю тебя подобной дрянью.

- Она открутит тебе голову, если узнает, что ты курила.

Паршивый из меня конспиратор, однако я оценила тот факт, что Соня сказала 'если', а не 'когда'. Я отвратительный человек, подкупаю ребенка.

Вокруг поверженного Кретинского Костюма стали собираться зеваки. Какой-то малец в шапочке с петушиным гребешком пнул аниматора родителям на умиление. Отец петушка начал было улыбаться, но увидел мои глаза, и улыбка скукожилась на его губах.

Соня петляла по дорожке, мимо берез и кустов сирени, в одной руке держа хот-дог, в другой - 'Ам-Незию'. Поправив сумку на плече, я отстала от нее, машинально вытрусила сигарету из пачки, сунула оранжевый фильтр в уголок рта и успела сделать две затяжки, когда поняла, что творю.

- А, сука, - прошипела я с досадой, туша сигарету под подошвой ботинка.

'Американские горки': то катишься вниз, то несешься вверх.

На мне пластыри, а в сумке - сигареты. Кажется, я еще не решила: продолжить путь вниз, или, быть может, покрепче вцепившись в поручень, приготовиться к рывку вверх.

За рекордные сроки Соня проглотила хот-дог, мы предъявили билеты и вошли в зимний сад.

Стоило нам пройти сквозь стеклянные двери, как влага второй кожей прижалась к лицу и шее. Пахло влажной землей, воздух густой и липкий. Потрескавшиеся, порыжевшие кафельные плитки хрустели под ногами. Жужжали разбрызгиватели, сквозь мутные окна в потолке пробивался солнечный свет. Лианы, побеги, корни, огромные листья растений с непроизносимыми названиями нависали над головой.

Мы обошли все несколько раз и остановились напоследок полюбоваться плодом Ревы-Коровы. София без ума от Ревы-Коровы, как вы уже, наверное, поняли.

Окруженное высокой плотной - руку не просунуть - металлической сеткой, деревце росло в дальней части сада. Оно чем-то походило на березу, только ствол был, скорее, перламутровый, чем белый, а ветви напоминали виноградные усики, усыпанные мелкими овальными нежно-зелеными листками. Сам плод был идеальной круглой формы, совсем как голова Ревы-Коровы, и имел необыкновенный оттенок - нечто среднее между цветом яблока-семеренки и спелого лимона. Несмотря на влажность и тяжелый воздух, подушкой прижимавшийся к лицу, ощущался исходивший от плода аромат.

Так пахнет весна, свежескошенная трава, стебли тюльпанов, стоящие в воде, лимонное желе. Так пахнет воскресенье. И детство.

За спиной раздались шаги. Каблуки стукнули по плитке, и вновь воцарилась тишина, напоенная звуком падающих капель и шепотом танцующей в воздухе влаги. Кто-то стоял за моей спиной.

Когда мы обходили зимний сад, то, кроме человека с пульверизатором и в клеенчатом фартуке, вытанцовывающего вокруг растения-с-непроизносимым-названием, не увидели никого.

Стоящий за моей спиной человек не был работником сада: он носил туфли, тогда как работник сада - мокасины. Мокасины не стучат по плитке.

Обычно людям не нравится дышать испарениями и пытаться прочитать на деле нечитаемые таблички, которыми, как подушечка для булавок, утыкан грунт. Единственное, на что в зимнем саду действительно стоит взглянуть, так это деревце Ревы-Коровы. Но и оно не настолько интересное, чтобы заставить людей променять уходящее тепло октября на влажный липкий воздух и скользкий бурый кафель под ногами. Это я могу понять.

Чего понять не могу: зачем подкрадываться, когда места для маневров предостаточно.

- Это неправильно, - прозвучал мужской голос.

Прозвучал гораздо ближе, чем мне хотелось бы. Мужчина мог и не обращаться ко мне, например, говорил по мобильнику, но некоторые порывы сильнее нас. Я обернулась.

Мужчине было за сорок. Примерно моего роста, где-то метр семьдесят пять - метр семьдесят семь, плотного телосложения, с тяжелым, уже начинающим обвисать лицом, и большими губами, будто две резиновые шины. Жидкие русые волосы зализаны назад. Я решила, что его нос когда-то был сломан, и не один раз. В мужчине скользила былая мощь. Разворот плеч, грудная клетка, толстая шея, - подпорченная годами фигура не могла скрыть тот факт, что в прошлом он занимался спортом. Штангист? Боксер?

Толстогубый был в безупречно скроенном, подогнанном под его фигуру грифельном костюме и лососевом галстуке. Не кожа, а кожура печеного яблока - результат чрезмерного увлечения солнечными поцелуями. Он походил на киноактера, стоически перенесшего закат своей актерской карьеры. Или на иллюстрацию из кулинарной книги.

- Это всегда было неправильным.

- Прошу прощения, вы ко мне обращаетесь?

Я уставилась в квадратное лицо. На щеках - сетка сосудов, точь-в-точь новогодняя иллюминация, оплетающая фасад здания... весьма внушительного здания. Проблемы с давлением? Мешки под карими глазами впечатляли, но сами глаза были живыми и яркими. Либо он чрез меру увлекается спиртным, либо трудоголик. Что-то подсказывало мне, что второе.

Мужчина улыбнулся и перевел взгляд мне за спину - на деревце Ревы-Коровы.

- Разве вы так не считаете?

- Что вы имеете в виду? - спросила я. Вопрос прозвучал резче, чем я слышала его у себя в голове. Закономерность.

- Я о плоде. С каждым днем он наливается соком, но никому не позволено его сорвать. Что они сделают с плодом, когда он, созревший, упадет на землю? Я предлагал купить плод, но они сказали, что он не продается. - Мужчина хохотнул. Несмотря на улыбку доброго дядюшки, хохоток выдался скверный по всем статьям.

Змей в Эдемском саду, держу пари, толкал подобные речи Еве, и Ева купилась.

Не знаю, чего от меня хотят, но я не Ева.

Не знаю, кто этот тип, но он мне не нравится.

Я сказала:

- Значит, не продается.

- Все в этом мире имеет цену.

Я встала на цыпочки, высматривая Соню. Ага, вон где она: опершись ладонями о парапет, подсунула остренькую мордашку впритык к колючкам и рассматривает цветущие кактусы.

- Вам виднее.

- А вам разве нет?

Я почувствовала, как напрягается шея, как каменеет затылок. Я вновь уставилась в квадратное лицо, силясь понять, какая на нем застыла эмоция. Вежливое внимание? Сарказм? Интерес? Толстогубый улыбнулся шире.

Я пожала плечами:

- Дерево как дерево. Плод как плод. Лично я не стала бы есть то, что в буквальном смысле произвел Рева-Корова.

- Удивительно. Я представлял вас именно такой.

Я сощурила глаза:

- Разве мы с вами знакомы?

- Нет, но предлагаю это исправить. - Он протянул руку. - Ренат Зарипов.

- Не сочтите за грубость, господин Зарипов, но прежде чем пожимать вам руку, я все же хочу узнать, откуда вы знаете меня.

Зарипов пожал плечами - в его исполнении жест получился основательным. Габариты Зарипова делали любой его жест основательным. Не уверена, что он понравился мне с первого взгляда, и дело отнюдь не во внешнем виде - по части костюма и аксессуаров у него все трижды окей. Дело в глазах и улыбке. Парадокс в том, что, когда его резиновые губы разъезжались в улыбке, глаза оставались тусклыми, будто глаза мертвой рыбы на человеческом лице. Глаза не принимали участия в улыбке. Это могло быть по двум причинам: либо плохая актерская игра, либо в свое время его очень больно и сильно обтесала жизнь. Выберите вариант по вкусу. Лично я не торопилась как с выбором варианта, так и с рукопожатием.

- Нашел о вас информацию в 'Чтеце'.

Уже второй человек за одно утро говорит мне за 'Чтеца'! Либо журнал завоевывает аудиторию, либо я скептик еще тот.

- Дайте угадаю: эта наша с вами встреча в зимнем саду, - она не случайна, правильно?

- Да, не случайна. Я бы хотел, чтобы вы кое-что сделали для меня.

По правде говоря, многие хотят. Для этого и существует график встреч.

- Позвоните в 'Реньи', и мой секретарь поможет вам определиться с наиболее удобными днями для ваших будущих чтецких сессий.

- Мне не нужные чтецкие сессии, госпожа Реньи. Что мне нужно, так это одно-единственное чтение. Вне стен офиса. Прямо сейчас. Конечно же, за положенную плату.

Где-то падали капли. Шуршал пульверизатор. Потрескивал, нагреваясь на солнце, кафель.

- Я не фанат полевых работ, господин Зарипов. К тому же, сегодня у меня выходной.

Воспоминания пятилетней давности вспыхнули перед внутренним взором с той яркостью, от которой я в первый год после произошедшего просыпалась посреди ночи в холодном поту, среди скомканных простыней, с застрявшим в горле воплем.

Я закрыла глаза, пока воспоминания не поблекли, не подернулись кроваво-красным туманом; просто в какой-то момент я стала видеть мир сквозь кровавый туман - кровоизлияние в глазу делает с вами такое.

Последний раз, когда я согласилась на полевую работу, мне выбили коленную чашечку, повредили бедро, отрезали палец и сломали два ребра, не считая гематом и ушибов по всему телу. Сперва вас просят пройти туда-то, затем, спустя десяток слов и ударов - чу-чу - отправляют в реанимацию.

Я не работаю вне стен офиса.

Зарипов улыбнулся. Не знаю, что он нашел забавного в моих словах. Я не улыбнулась в ответ.

- Это не займет много времени.

- Мне вот что любопытно: в Зеро есть чтецы, готовые в любое время суток станцевать вам кадриль, стоит вам назвать цену. Почему вы продолжаете упорствовать, когда я объяснила вам ситуацию?

- Мне не нужен кто бы то ни было. Мне нужен лучший чтец, а вы, госпожа Реньи, лучшая.

Подошла Соня. Согласна, кактусы, как ни крути, баснословно скучны.

- Это твой друг? - спросила она, даже не пытаясь понизить голос.

Я не успела ответить - Зарипов опередил меня:

- Какая очаровательная юная леди! Как зовут этого ангела?

- Идем, Соня, нам пора. - Я взяла племяшку за руку.

- София! Прекрасное имя. Уже уходите, госпожа Реньи? Я бы хотел еще немного поболтать с вами.

- Ничего личного, господин Зарипов, но, увы, желание не взаимное. Уверяю вас, я с удовольствием встречусь с вами в самое ближайшее время, какое только будет в моем расписании, а пока что вынуждена покинуть вас.

Губы Зарипова сложились в широченную ухмылку. И тут я поняла, кого он мне напоминает с этими резиновыми губами, с крупным начинающим обвисать лицом. Жабу. Жабу, сидящую на болоте, кишащим мошкарой.

- Ближайшее время - сейчас.

Я крепче сжала ручку племяшки.

Ни шороха одежды, ни потрескивания бурых кафельных плиток под подошвами. Ровным счетом ничего. Крепыш попросту вырос позади Зарипова. Роста в нем было под два метра, а основной вес составляли мышцы. И почему я уверена больше, чем полностью, что он не пропускает занятия в тренажерном зале? Он был крупнее Манго вдвое. Брови - темно-русые, широкие, красивый ровный загар, голубые глаза. А волосы белые, я имею в виду, по-настоящему белые, и достаточно длинные, чтобы он мог зачесывать их назад, предварительно утопив в геле. Что это: стиль или подражание Зарипову? Домашние питомцы всегда похожи на своих хозяев.

На крашеном блондине был темно-синий костюм, красный галстук в синюю полоску и черные кожаные туфли на тонкой подошве. Туфли удобнее, чем кажутся на первый взгляд. Что-то пузырило пиджак на его левом боку.

- Познакомьтесь с Кирой, - сказал Зарипов.

Стало быть, настроен решительно.

Я смастерила на лице что-то вроде вежливой заинтересованности. Это - общественное место. Если понадобится, я могу очень громко кричать. У меня много талантов.

Пульверизатор все кашлял и кашлял. Капли все капали и капали.

- Кира сокращенно от...

- Кирилл, - блондин продемонстрировал мне кривоватые зубы в том, что даже человек с блестяще развитым воображением не назовет улыбкой. Я не была человеком с блестяще развитым воображением. Будь я также чуть менее воспитанной, сочла бы этот оскал за оскорбление.

Как ни странно, кривоватые зубы вместе с зализанными платиновыми волосами создавали этот образ. Да, этот самый образ форменного засранца. Кирилл не был тем, кому даже самый коммуникабельный, работоспособный, с оптимально положительным имиджем мерчендайзер захочет рассказать о продукции своей фирмы.

- Зачем?

- Что зачем? - переспросил блондин.

- Зачем сокращать? Разве Кира - не женское имя?

Блондин улыбнулся шире:

- Разве 'Харизма' - не название дешевого винца?

У меня остекленели глаза - серьезно, я буквально чувствовала, как они становятся плоскими и пустыми.

- У тебя мимические конвульсии, Кирилл. Всего хорошего, господин Зарипов, - пожелала я. - Было неприятно познакомиться.

Ручка у Сони была маленькая и хрупкая, будто папье-маше, моя ладонь вспотела в перчатке.

Зарипов кивнул. Этот кивок предназначался не мне, а Кириллу.

Кира не сдвинулся с места. Как заправский фокусник, он показал мне то, что, как в колыбели, дремало на его левом боку. Пузырило его темно-синий пиджак. Соня во все глаза смотрела на меня, а потому не видела кобуры с пистолетом. У меня же был великолепный обзор. Места в первом ряду.

Пистолет.

Я загородила собой Соню. Инстинктивное движение. Так мамы защищают своих детенышей. Соня, несомненно, почувствовала, что происходит что-то нехорошее, и сжала кулачки на моей куртке.

Кира показывал мне кривоватые зубы. Он зубоскалил, а голубые глаза оставались холодными, 'гусиных лапок' не наблюдалось. Говорят, та улыбка искренняя, когда вокруг глаз проступает паутинка мимических морщинок. Впрочем, где мы тут видим улыбку? Оскал - да, но не улыбку.

Угроза.

Вот что бродило в этом оскале.

В меня не тыкали пистолетом, но поставили в известность, что пистолет отныне - четвертый в этой беседе.

Зарипов вновь протянул руку для рукопожатия:

- Надеюсь, теперь желание поговорить взаимное.

Я молча приняла протянутую руку, но не попросила звать меня Харизмой.

Ладонь Зарипова была большой и, не будь на мне перчаток, готова спорить, я бы почувствовала ее сухость и шершавость. У таких, как Зарипов, не потеют ладони. У него оказалось неплохое рукопожатие, без завуалированного проявления превосходства, которое, кстати, легко распознать, если знаешь этикет рукопожатия. Я знала этикет рукопожатия.

- У меня нет с собой лицензии, - сказала я.

- Но у нас с вами сложилась особая ситуация, разве не так?

Меня бросило в холод. Тогда назад тоже сложилась 'особая ситуация', и в итоге меня сделали инвалидом. Я настороженно отношусь к формулировке 'особая ситуация'.

- Что сложного в чтении, о котором вы говорите, раз оно требует лучшего чтеца?

- Я скажу вам о становом хребте всего, что я делаю: на меня работают только лучшие.

Я ткнула пальцем в сторону блондина:

- Серьезно?

Кира заметно напрягся, на шее вздулась вена. Я отшатнулась. Зарипов поднял руку, и блондин застыл на полудвижении.

- Мне жаль, - сказал Зарипов, внезапно посерьезнев, - что пришлось опуститься до откровенного запугивания. Я также приношу свои извинения за то, что потревожил вас в ваш выходной. Если вы готовы, мой друг ждет нас в машине.

Я не была готова.

- Хотите, чтобы я проследовала за вами?

- Пожалуйста.

Думаю, люди редко вообще задумываются, что направление ветра в их жизни может измениться в любое мгновение. Некоторые из нас - сносные штурманы, однако большинство - из рук вон плохие. Вероятность того, что лодка именно вашей жизни напорется на подводные рифы, вовсе не так мала, как вы предполагаете.

Полевые работы. Вне стен офиса. Угроза в оскале блондина. Соня.

Господи Боже, со мной Соня!

- Хорошо, - я сглотнула слюну, положила руку на спину племянницы и повторила: - Хорошо, только, ради Бога, ребенок...

- Все будет тики-так, - ухмыльнулся Кирилл.

Если бы минуту назад он не боролся с желанием сломать мне челюсть, я бы решила, что он произнес это, чтобы успокоить. Но некоторые люди не имеют оттенков. Они такие, какими вы их видите. Кирилл был именно таким - бесцветным ублюдком.

- Что маленькая леди думает о том, чтобы пойти в океанариум? - обратился блондин к Соне.

Соня посмотрела на меня, потом на Зарипова, стрельнула лисьими глазенками в Кирилла. Она словно прикидывала, стоит ей отвечать или нет. Испуганной она не выглядела, но и безмятежной тоже.

- Харизма, ты скоро вернешься? - спросила она и легонько сдавила мою руку.

Я посмотрела на Зарипова.

Резиновые губы с готовностью хлопнули:

- Четверть часа, не больше.

Прежде чем информация попала из моего сердца в мой мозг, я шагнула к Кириллу и уставилась на него снизу вверх. Я почти касалась его грудью. В то мгновение мне было плевать, у кого пистолет и стальные мускулы.

Речь шла о Соне. А за Соню я убью.

На моем лице появилась улыбка, которая наверняка испугала бы меня, увидь я себя в зеркале.

Сумасшедшая, сумасшедшая улыбка.

- Если с ее головы упадет хоть один волосок, - я улыбнулась шире, - я достану тебя из-под земли.

Кирилл не улыбнулся. По-моему, он понял, что я не шутила. Я действительно не шутила.

- Ай-яй-яй, госпожа Реньи, - вздохнул Зарипов.

- Харизма, что?..

Я шикнула на Соню, и медленно отступила от блондина.

- Я понял, - сказал Кирилл, когда мы очутились на расстоянии двух метров друг от друга.

Желваки на его скулах кричали 'только дыхни на меня, и я разорву тебя на клочья'. Этот парень был очень зол.

Иногда, когда нитки, соединяющие кукловода и марионетку, рвутся, марионетка начинает танцевать совершенно безумный танец. И Кирилл близок к этому. Близок к тому, чтобы нитки, привязывающие его к Зарипова, лопнули.

Я кивнула:

- Отлично.

Угрожать двухметровому качку, который, даже не крякнув, может поломать все косточки в вашем теле, - воистину отлично.

9

Мы вышли из влажности зимнего сада. Руки покрылись гусиной кожей. Я подставила лицо солнцу и прохладному ветру. Со стороны реки небо запруживали стада похожих на белоснежных барашков облаков, ветер подгонял их как пастух. Верхушки тополей шуршали желтеющей листвой, по воздуху скользили сотни и сотни желтых бабочек-листьев, виляющих длинными черенками.

Темно-вишневое 'БМВ' было запарковано в стороне от остальных авто. Возле задней дверцы, сложив руки на груди, стоял мужчина в солнцезащитных очках. Оправа и дужки сверкали золотом. Цвет стекол - рыжий. Я не видела, куда он смотрит, и это нервировало. Наголо обритая голова сверкала на солнце, словно надраенный до блеска шар для боулинга. Костюм коричневый, с рыжеватым оттенком. На руках - коричневые перчатки. Стоит ли говорить о ботинках? Та же коричневая кожа превосходной выделки, что и на перчатках.

Оранжевое солнце, оранжевое небо, оранжевый я. На счет песенки не знаю: открывая передо мной заднюю дверцу, бритоголовый не проронил ни слова.

Зарипов влез на переднее сиденье. Оранжевый парень остался возле авто. Я украдкой зыркнула на него, когда он закрывал за мной дверцу. Мне показалось, или он вздрогнул? В груди шевельнулось узнавание. Где-то я его уже видела, но не могла вспомнить где.

После гула улицы тишина показалась оглушительной.

В салоне было холодно - климат-контроль опустил температуру до пятнадцати градусов тепла. Холодно и темно, совсем как у меня дома. Салон представлял собой букет из темно-вишневой кожи, с вкраплениями темного лакированного дерева. Я поерзала, из-за чего кожаное сидение подо мной скрипнуло, и посмотрела на человека, которого должна прочесть.

Я присмотрелась к пассажиру...

Сидящий рядом со мной был таким же человеком, как и Рева-Корова. Но, если Рева-Корова был лиственным человеком, то сидящий в полутьме кожаного салона никогда не был и не будет человеком, сколько бы процедур очеловечивания не прошел.

- Что с ним?

- Вопросы здорово тормозят, госпожа Реньи, как считаете?

Я тоже так считала.

Это было тщедушное замученное шимпанзе в мятом бежевом костюме-тройке. Костюм болтался на нем как на скелете. Шерсть напоминала дешевый синтетический ковролин, неравномерно покрывающий череп. На его руках были тканевые перчатки. Такие носят старушки на прогулки в Дубовую Рощу. А еще обезьяны в костюмах-тройках. Я перевела взгляд на лицо... не могла назвать это мордой. На лице очеловеченного шимпанзе отпечаталось страдание, страдание и еще раз страдание. Кожистые веки трепетали. На ноги наброшен клетчатый плед. Я задержала взгляд на ногах. Плед был накинут не из соображений сохранения тепла. Он скрывал что-то...

Из замешательства меня вывел Зарипов - прокашлялся, выдержал паузу и сказал:

- Начнем.

Вопросительная интонация отсутствовала. Еще бы - он не спрашивал, а приказывал.

- Что у него с ногами?

- Поймите меня правильно, госпожа Реньи, но вопросы - моя прерогатива.

Я правильно поняла его.

Любой на моем месте понял бы его правильно.

Вопросы здорово тормозят, да, особенно когда ты хочешь как можно быстрее вернуться к восьмилетней племяннице, которую оставила на верзилу с женской кличкой.

Очеловеченное шимпанзе в бежевом костюме. Кто он, чем зарабатывает на жизнь? Что Зарипов хочет от него?

Особая ситуация.

Соня.

Я ухватилась за кончик среднего пальца и стянула перчатку с правой руки. То же самое проделала с левой. Перчатки положила на колени. С выражением приятного внимания на лице Зарипов любознательно наблюдал за моими манипуляциями.

Я коснулась рукава бежевого пиджака, коснулась черной шерсти, словно пыталась увидеть мир подушечками пальцев. Всего лишь легчайшее прикосновение. К моему стыду, меня захлестнуло отвращение, а вместе с ним - желание отдернуть руку и вытереть ее о штанину.

Поздно.

Видения хлынули в меня бурлящим потоком. Сомкнулись на мне челюстями мухоловки.

...Здесь есть фонарный столб. Кто-то притащил в посадку фонарный столб и зарыл в землю. С тех пор прошло какое-то время. Сколько? Год? Десять лет? Фонарный столб напоминал черную сгоревшую спичку; покосившийся, на краске выцарапано неприличное слово. Он просто возвышается среди деревьев и, может статься, тоже мечтает пустить корни.

О чем мечтают фонарные столбы? Какие сны им снятся? Сложно сказать. Никто никогда не говорил с фонарным столбом. Никто никогда не говорил по душам со старым шимпанзе.

Кроме Нее. Да, Всевышний милосерден. Он послал мне Ее.

Дождь шептал в кронах деревьев, сквозь желтеющую листву проглядывала свинцовая пластина неба. Пахло озоном и грязью. Грязь причмокивала под подошвами моих ботинок. Ботинки были на два размера больше, но задники не болтались - я не пожалел сил, нет-нет, и затолкал бумагу в носки ботинок. Много бумаги. Купить обувь шимпанзе - это вам не два пальца обоссать. Если бы моя мамочка умела говорить, она бы именно так и сказала.

Мои пальцы - длинные, волосатые, когтистые. В моих руках - коробка, в каких обычно хранят елочные игрушки.

Я прошел мимо фонарного столба, сплюнул набежавшую в рот слюну. Мучительно хотелось курить, но я велел себе идти дальше. Позже будут и сигареты, и стаканчик-другой в 'Лазурных пляжах' у Туза. А пока что у меня есть дело, которое надо сделать, и Она, что ждет меня в машине. И так чертовски много для старого плешивого шимпанзе, чья жизнь состояла из взлетов-падений. Причем, падений было больше, значительно больше взлетов.

Она была моим светочем. Я не хотел расстраивать Ее. Никогда. Не хотел заставлять Ее ждать.

Подошвы скользили по грязи. Я отдал за эти ботинки бешеные бабосы, а подошвы скользили как по льду. Закусив нижнюю губу, я начал спускаться в овраг, но зацепился длинным ('моднявым', как сказала бы моя мамочка, если бы умела говорить) носком ботинка о корень, упал и хриплым и немузыкальным голосом стал озвучивать самые гнуснейшие ругательства, какие только знал. Проскользил оставшиеся метры до дна оврага. Костюм за штуку безнадежно загублен. Но тут я понял, что лишился коробки, и загубленный костюм вмиг перестал мало-мальски волновать меня.

Проклятая коробка из-под елочных игрушек.

Коробка вылетела из моих лап, крышка отскочила, и ее содержимое брызнуло в разные стороны. Комочки грязи прилипли к гладким, цвета слоновой кости, граням. Первая капля упала мне на щеку и впиталась в шерсть, за ней вторая, третья... Я почувствовал, как расширяются мои глаза, как легкие начинает жечь от нехватки воздуха. Нет, это не обман зрения, не игра света и тени.

Я смотрел на содержимое коробки, а оно смотрело на меня. Шевелилось в грязи, как живое. Как живое. И смотрело.

Господи Всевышний!

Она сказала: 'Не растеряй. Уронишь - не смотри, собери'.

Я не хотел Ее огорчать. По правде говоря, меньше всего я хотел Ее огорчать.

Стискивая зубы, я копался в грязи до тех пор, пока не вернул все обратно в коробку и не закрыл крышку.

Я закапал коробку под корнем, по форме напоминающего пышный росчерк великана. Когда над верхушками деревьев прокатился гром, оглушая меня, я уже карабкался из оврага, хватаясь за корни и стебли сорняков, а в моем горле застрял крик.

Гроза уходила на восток, интервал между молнией и громом увеличивался.

Она ждала возле машины - промокшая, бледная, губы сжаты. Сквозь розовую блузку виден кружевной бюстгальтер; соски как две шоколадные монетки. Каштановые волосы прилипли к лицу, плечам, лебединой шее.

Она раскрыла объятия. Я всхлипнул и протянул к ней обе лапы. Она прижала меня к себе. Я разрыдался и еще долго не мог успокоиться.

Я бы сделал это для Нее вновь, если бы Она попросила. Если бы Она просто попросила. Все, что угодно. Даже если Она никогда не полюбит старого облезлого шимпанзе так, как люблю Ее я...

- Госпожа Реньи?

Вишневый кожаный салон. Климат-контроль. Резиновые губы.

Я натягивала перчатки; руки до такой степени дрожали, что потребовалось несколько попыток, прежде чем я преуспела в этом.

- С вами все в порядке?

Я таращилась на плед, укутывающий ноги шимпанзе. Зарипов проследил за моим взглядом. Перегнувшись с ловкостью, какую не ожидаешь от мужчины его комплекции, он поправил плед. На мгновение край пледа задрался, и я увидела то, что все это время пряталось под ним. Я быстро отвела глаза. Зарипов немигающее уставился на меня, как если бы ждал, что я выдам себя чем-то, затем деланно неторопливо вернул край пледа на место.

- Все в полном порядке, - солгала я.

- Что вы видели?

Меня как током ударило. Первой мыслью было: он спрашивает о том, что я увидела под пледом. Второй мыслью: нет, о чтении, успокойся, Реньи.

- Вы ищите коробку, в которой... - Я думала о тех копошащихся в грязи предметах и не могла подобрать правильное слово; кивнула на ноги шимпанзе. - Это оно сделало с ним такое?

Я умудрилась произнести 'оно' курсивом.

Зарипов очаровательно улыбнулся.

- Может быть, - ответил он уклончиво.

- Не приближайтесь к коробке.

- Где она? - Зарипов не растерял ни грамма своей очаровательной улыбки, но в голосе завибрировало напряжение.

Я знала, где искать коробку, знала каждый поворот, который приведет к ней. Вот каким глубоким оказалось погружение в чужие воспоминания. Зарипов протянул мне планшет с картой. Я отметила маршрут, рассказала все, что видела. Но не сказала о девушке, которая ждала шимпанзе возле авто. Почему? Одному Богу известно. Что-то подсказало мне, что об этом не стоит упоминать.

- Это все, - сказал он утвердительно.

- Да. Я могу идти?

- Разумеется.

Он полез во внутренний карман пиджака. Я задержала дыхание, когда он медленно выудил белый конверт и протянул мне. Я шумно выдохнула, глядя на конверт.

- За проделанную вами работу, госпожа Реньи.

Я покачала головой.

-Я не возьму деньги.

Его брови поползли вверх, как на подъемнике.

- Вы заработали их. Они ваши.

Я качала головой и не могла остановиться.

- Я не хочу их. То, что вы ищите, опасно, Ренат, - я впервые назвала его по имени. Иногда, когда людей называешь по имени, они начинают действительно слушать. Слышать вас. Может, это поможет Зарипову услышать меня. - То, что вы ищите, чертовски опасно, - повторила я с нажимом.

- Кто не рискует, тот не...

- Ренат, поймите же, в той коробке - жуть, и лично я ни за какие коврижки не стала бы ее открывать.

- Это не ваши заботы, госпожа Реньи.

- Что вы сделаете с ним? - спросила я, кивнув на шимпанзе.

-Не ваши заботы, - повторил Зарипов.

Да, возможно, он прав - не мои.

Никто из нас не сказал 'до встречи'. Хорошо, ведь лично я не хотела бы этой встречи.

Бритоголовый попридержал дверцу для меня. Поправив на плече сумку, я заторопилась прочь от 'БМВ', от ее пассажира в бежевом мятом костюме, с пледом на ногах, от жабоподобного Зарипова, от бритоголового парня.

- Соня! Соня, ты в порядке? - Я опустилась на корточки перед племянницей и стала лихорадочно ощупывать ее, гладить, убирать белокурые локоны с лица, с белых, как две жемчужины, щечек. Коснулась не проколотых мочек, шеи, подбородка, запястий.

- Харизма, прекращай, - Соня хихикнула.

- Он ничего тебе не сделал?

- Не-а, - Соня покачала головой. - Мы были в океанариуме.

- Я же сказал, умирать не надо, - осклабился Кирилл.

Я медленно развернулась к блондину, все еще держа руки на талии племянницы.

- Не поняла.

- Умирать не надо, - повторил блондин. - Синоним 'тики-так'.

Я смотрела на блондина, пытаясь понять, издевается он или нет.

- Кирилл, скажи, ты имеешь что-то против меня?

- Нет, если ты не имеешь ничего против моего имени.

Мне как пробки выбило.

- До лампочки мне твое кретинское имя! Понял, блин? Идем, София, нам пора.

Обычно я не называю племянницу полным именем. Обычно я не ругаюсь при ней. Сегодня день, полный сюрпризов.

Прежде чем я отвернулась, я успела заметить, что лицо Кирилла исказила искренняя злость. Подводя итог, спешу телефонировать, что знакомство прошло на 'ура'.

Как только мы с племяшкой отошли на достаточное расстояние от Кирилла (впрочем, по отношению к таким, как он, любое расстояние будет недостаточным), я стала ее торопить. Тащила ее вперед, вперед, вперед. Соня молча повиновалась, моя рука, стискивающая ее ладошку, была красноречивее любой зачитанной петиции.

На автобусной остановке я остановилась, чтобы перевести дыхание. Сев на скамейку, достала пачку сигарет, чиркнула колесиком. Руки дрожали. Не говоря ни слова, Соня села рядом, положила ручки на коленки и стала высматривать автобус.

В мозгу, вместе с ревущей в ушах кровью, колотилась мысль: 'Милый Боже, как лапки муравья, как веточки, - ноги шимпанзе высохли. От них почти ничего не осталось - бежевые штанины да нечто почерневшее, засохшее внутри. Высохли, как проклятые веточки на дереве, в которое ввели токсин'.

Как дважды два я знала следующее: ночью шимпанзе отвезут к реке и бросят в воду, этакий тотем из плоти и крови для донных рыб, и песок взметнется маленькими атомными грибами, когда его ноги-веточки поцелуют дно. Откуда знала? Глубинные ощущения. Такие же глубинные, как и место, в котором скоро окажется шимпанзе, однажды полюбившее темноволосую девушку.

Я не видела лица той девушки, но, Боже, она была красива.

Могла ли я хоть что-то сделать, чтобы спасти шимпанзе? Сдать Зарипова правоохранительным органам, прежде чем он пустит шимпанзе на корм рыбам?

Нет.

Мысль о пистолете в сумке вдруг стала куриным бульоном для души.

Подошел наш автобус. Черед Сони тащить меня за собой. Я едва разбирала дорогу под ногами. Ведь было еще кое-что. То, о чем я даже боялась думать.

Когда вечерело, бабуля садилась в свое любимое кресло с высокой спинкой и пожелтевшими от времени подлокотниками и зачерпывала игральные кости. Помнится, те странные кости казались значительно больше тех, к которым привык весь мир. Итак, бабуля зачерпывала кости рукой, а затем выбрасывала, как настоящий профи в одном из казино Лас Вегаса. И иногда - иногда! - я готова была поклясться, что вижу, как они шевелятся. А бабуля сидит и смотрит на них, словно видит то, чего не видим мы с близняшкой, и дым течет у нее из носа и слегка приоткрытых красных губ, точно жидкий перламутр.

В той коробке, в коробке из-под елочных игрушек, которую искал Зарипов, лежали такие же кости.

А, может, те же кости? Кто знает? Знала ли я? А хотела ли знать? Чем ворон похож на конторку?

Если бы у меня были ответы на все вопросы, мир стал бы очень опасным местом для жизни.

Если бы у бабушки были усы, она была бы дедушкой.

Гори в огне, паршивое 'если бы'.

10

После влажной духоты зимнего сада, после салона авто Зарипова, пахнущего дорогой туалетной водой и смертью, мне надо было побыть на воздухе. Поэтому остаток дня мы с Соней провели, не прибегая к Маневру, - бесцельно шатались по центру Зеро.

В спортивном стоке Соня настояла, чтобы я купила себе кроссовки - черные, с подошвой и шнурками цвета фуксии Мне они совсем не понравились, но Соня привела весомый аргумент, мол, кроме ботинок и шпилек, у меня нет нормальной обуви. Я спросила, что у нее попадает под определение 'нормальная обувь'. Она ответила: вот эти кроссовки. Тогда я спросила, не хочет ли она, как и ее мамочка, работать в индустрии моды. Соня высунула язык, закатила глаза и пальцами оттянула нижние веки. Перевод: 'Я буду работать пиратом'.

В восемь вечера мы сидели в 'Феи Драже', на проспекте. Через зеленую трубочку Соня тянула шоколадный коктейль, я же заливала в себя вторую чашку кофе. Называется, дошла до ручки. Курить в 'Феи Драже' запрещено, поэтому, чтобы занять руки, я вертела в них шариковую ручку, которую достала из сумки. С таким же успехом я могла занять их трубочкой или шпажкой с десерта Сони, но мне нужна была именно ручка. Рядом с чашкой лежала салфетка, и я пододвинула ее к себе.

- Что они хотели от тебя? - спросила Соня, выуживая из коктейля трубочку и облизывая ее. Промельк розового язычка.

Она не смотрела на меня, как если бы спрашивала о какой-то мелочи. Однако мы обе - восьмилетняя девочка и двадцатичетырехлетняя девушка - знали, что чем-чем, а мелочью произошедшее не являлось.

Иногда возраст - просто цифры.

- Кто?

Что ж, рано или поздно она бы начала задавать вопросы. И попробуй на них не ответь.

- Те мудаки.

- Что за выражения!

- У тебя научилась, - Соня ткнула в мою сторону трубочкой, с которой на столешницу тут же капнула большая коричневая капля.

Я поникла:

- Только маме не говори.

- Не уходи от ответа, Харизма Реньи.

Я быстренько прокрутила в голове сценку: Кристина, скрестив руки на груди, шипит Антону: 'Не уходи от ответа, Антон Колесников!'.

- Хотели, чтобы я прочитала одного... гм, человека.

- И ты прочитала.

- Есть такое дело.

- И тебе это не понравилось, - сказала Соня с серьезностью, какая не часто встречается у восьмилетних девочек. Вернее, ее не должно быть у девочек, которые ходят во второй класс. С Соней я порой забываю, что говорю с ребенком. - Не надо было грубить тому причесанному козлу.

Черт, знаю. Вслух я это не признала, даже не отчитала Соню за 'козла'. Безобидное слово, справедливое замечание.

- У тебя могут быть проблемы из-за этого?

Я допила кофе одним глотком.

- Да.

Толку врать?

- Серьезные?

- Как сердечный приступ. Соня...

- Не волнуйся, я никому не расскажу, - племяшка утопила трубочку в шоколадном болоте. - Слово пирата.

Лежащий на столешнице мобильник ожил. Звонила Кристина. Словесный расстрел занял меньше двадцати секунд.

- За тобой заедут через пятнадцать минут, - сказала я Соне, нажимая отбой.

- А ты?

- А что я? Я продержалась целый день один на один с грозным беззубым пиратом и теперь могу ползти домой, зализывать раны.

- Спасибо, ты тоже ничего, - Соня фыркнула, но огромные серые глазища искрились смехом.

Я отложила ручку и взяла салфетку, изучая оставленные на ней каракули. На салфетке были выведены три слова: лазурные пляжи туз. Я сунула салфетку в карман. Зачем и почему - вопросы не ко мне.

11

Ранний подъем, бассейн, Манго, блондинка-с-перекрестка, Багама, качок с женской кличкой, Зарипов со своими резиновыми губами.

Один из тех дней, которые все тянутся, тянутся и тянутся.

Проспект сиял, мигал и искрился. На растущую луну набегали рваные облака. Я ставила перед собой предельно простые задачи: заплатить за проезд, закрыть глаза, сосредоточиться на звуке работающего двигателя. Дрема атаковала внезапно, обхватив мое тело своими суставчатыми лапками, щекоча усиками, впившись жвалами, накачивая мою кровеносную систему сонным токсином...

Разбудил меня резкий толчок.

Я подняла голову и, не понимая, что происходит, ошалело огляделась по сторонам. Правая рука сжата в кулак, а тело буквально гудит от напряжения, готовое в любую секунду принять оборонительную позицию.

Я разжала кулак. Автобус как раз тормозил на моей остановке. Выходит, всю дорогу до Космоса я дремала. Длинный день, что правда, то правда.

Бывает, в конце дня думаешь: ну и какого фига я вообще сегодня вылезал из-под одеяла?

Ничего бы не случилось, если бы я осталась дома.

Кроме меня и потасканного вида мужчины, в автобусе никого. Я повертела головой, расслабляя напряженную шею, подхватила сумку, отделилась от неудобного сидения и выскочила в холодную ночь. Возле киоска на остановке кучковались четыре старика в спортивных костюмах. Один из них засвистел мне вслед. Мимо остановки, набирая скорость и подвывающее гудя, в депо катил троллейбус; его бок украшала зеленая физиономия Ревы-Коровы.

Я проскользнула в подъезд быстрой тенью. Ступенька за ступенькой, поднялась на четвертый этаж. 'Надо меньше, черт побери, курить', - с раздражением думала я, издавая сипящие звуки. Иногда на меня находят эти настроения, и я начинаю искренне раскаиваться в том, что недооцениваю посылы Боснака. Да, иногда.

Копаясь в сумке в поиске ключей, я попыталась представить состояние своих легких. Для курильщика с семилетним стажем это проще пареной репы. Однажды я смотрела передачу о затонувшем нефтяном танкере. Нефть лениво плюхалась на поверхности воды, напоминая живой организм, экологи суетились на берегу. И был там этот пеликан. Бедный, измазанный в нефти старина пеликан. Никогда не забуду, как он пытался взлететь, но не мог. Так вот, внутри меня, на месте легких, такой вот пеликан - пытается взлететь, но не может, потому что его перья слиплись в отвратительной черной жиже.

Бросив сумку и пакет с купленными кроссовками под ноги, звеня нацепленными на ключи брелками, я вставила ключ в замочную скважину. Дверь отворилась в безликое ничто. Подхватив пакет, сумку, я переступила порог.

И тут же застыла как вкопанная.

Что-то не так. Что-то донельзя не так.

Позвоночник, словно громоотвод, заземлил пробравшую тело дрожь. На лбу и над верхней губой выступила холодная испарина. Я всматривалась в пласт тени, который лежал передо мной, и силилась понять, что же заставило мое тело войти в режим полной боевой готовности. Второй раз за пятнадцать минут.

Я присела перед сумкой и расстегнула молнию. Коснулась кончиками пальцев коробки, сняла крышку, достала 'Рюгер'. Медленно встала. Обойма заправлена, осталось снять с предохранителя, что я и сделала. Указательный палец, обтянутый кожей перчатки, лежит вдоль ствола поверх спускового крючка. Не разуваясь, я пересекла прихожую. Входная дверь приоткрыта, и лампочка на площадке давала достаточно света, чтобы я видела, куда ступаю.

В тени что-то было.

Я протянула левую руку и щелкнула выключателем.

Свет взорвался ослепительным энергосберегающим фейерверком.

Балкон открыт, и ночной ветер треплет штору. Я точно помнила, что балкон был закрыт, когда уходила сегодня утром. Кондиционер без толку гонял воздух, холод стоял собачий. Я закрыла балкон, задернула шторы и установила температурный режим на двадцать четыре градуса тепла.

Никаких следов присутствия чужака, ничего не пропало, все на месте. В квартире, кроме меня, никого не было. Никто не проникал сюда. Тогда кто открыл балкон?

Десять минут ушло на то, чтобы нормализовать дыхание и привести в норму сердцебиение, после чего я заставила себя встать с дивана и закрыть входную дверь. Сразу на все замки. Так-то. Пистолет я оставила на диване. Мне нужен был душ, еда и сон. Сон как приоритет. Я хотела, чтобы этот день как можно быстрее свалил в елисейские поля.

Пластыри полетели в маленькое ведерце для мусора. Волосы пропитались тем, что я классифицирую как 'благовоние центра Зеро', поэтому незамедлительно вылила на них полбанки шампуня. Едкий цитрусовый аромат щекотал глотку, трещал в волосах микроскопическими тропическими взрывами за девятнадцать девяносто девять. Даже не помню, как у меня оказался этот шампунь. Дело в том, что цитрусы - не моя тема: лимоны, грейпфруты, а особенно апельсины.

Я стояла под душем, пока волосы не заскрипели от чистоты. Конденсат скользил по кафелю, пар бил в лицо. Когда вода стала обжигающей, я закрутила кран. От упавшей тишины звенело в ушах. К тишине привыкаешь, живя один.

Над бровью была ссадина, уже начавшая приобретать очаровательный лиловый оттенок. Поздно прикладывать лед или наносить мазь от ушибов. Синяк не скоро рассосется, то бишь мне предстоит примерить на свою рожу такие оттенки, как желтовато-зеленый, а потом коричнево-желтый. Завтра синяк нальется цветом, и я стану похожа на жертву пьяной драки. Я немного подурачилась перед зеркалом, держа наперевес воображаемое ружье и стараясь произнести как можно более устрашающе:

- Прочь с моего газона, сосунки!

Позже, переодевшись в мешковатые спортивные штаны, майку, поверх накинув кофту на молнии, соорудив на голове подобие чалмы из полотенца, я стояла у плиты, грелась и караулила кофе.

Важный момент: после душа я не налепила новую вереницу пластырей.

Я чувствовала себя предателем. Я предала саму себя.

Этому дню уже не стать хуже.

Турка была лиственного цвета, с индийскими узорами и черной глянцевой ручкой. На пятьсот миллилитров. В самый раз для одного человека. Я редко принимаю гостей. Вернее, никогда. Моя тихая гавань не соответствует стандартам гостеприимного, уютного, среднестатистического гнездышка. Стены выкрашены в морозно-белый, на полу дубовый паркет, никаких ковров, на окнах плотные шторы. Минимум вещей, максимум свободного пространства. Мне нравится, что квартира напоминает приемную у стоматолога. Как и в приемной у стоматолога, я здесь надолго не задерживаюсь.

Кофе вспенилось и поползло вверх. Я выключила газ и сняла турку с плиты. Как и мебели, посуды у меня неприлично мало. Я налила кофе в белую эмалированную чашку и заглянула в холодильник. Кажется, на ужин опять будет блюдо под названием 'фиг с маслом'. Дома я только завтракаю, и то не всегда.

От сна на пустой желудок спасла жестянка с пловом 'Дядя Овощ', очень кстати обнаружившаяся в буфете. Вместе с ней - банка каперсов. Каперсы могут отправляться обратно в буфет, а плов я собиралась съесть.

На жестянке была тревожная картинка: счастливые овощи с грядки собрались вокруг улыбчивого фермера с румяным лицом, в соломенной шляпе, джинсовом комбинезоне и колоском в уголке рта. Овощи обступили фермера и тянут к нему руки. Только вдумайтесь - овощи тянут руки. Но самым тревожным, на мой взгляд, являлось следующее: за счастливыми гримасами овощей, казалось, проглядывали ужас и страх. Словно стоит опуститься занавесу, и вокруг фермера взметнутся языки пламени, он обратится дьяволом и одним мощным тычком своей острой вилы отправит их всех в адскую дымящуюся пароварку за ангаром, или, чего хуже, в громадную сковороду с антипригарным покрытием, где днями и ночами зловеще булькает рафинированное масло. У овощей был один выход: подавить своего мучителя. В смысле, 'подавить' как в 'Алисе в Стране Чудес' - сунуть в мешок, сесть сверху и сидеть так, пока фермер не отойдет в мир иной, вернее, на удобрения. Эти некогда неуверенные в себе, круглыми сутками втирающие в свои тела запрещенные удобрения, принимающие солнечные ванны овощи постепенно ожесточатся, 'подавят' остальных фермеров-оборотней, и подгребут под себя все огороды мира. И настанет полная террора и ужаса эра 'Без ГМО'.

Кстати, уже около месяца Дядя Овощ (да, блин, это его настоящее имя) находится в следственном изоляторе в ожидании суда за избиение супруги с нанесением особо тяжких телесных повреждений. Я собиралась съесть полуфабрикат из погребка милашки Дяди Овоща.

Я отложила открывалку, высыпала содержимое банки на тарелку, сунула тарелку в микроволновку. Потягивая кофе, закурив, я таращилась на разогревающуюся неаппетитную массу с кусочками чего-то коричневого. Выглядит так, будто что-то испустило дух на моей тарелке. Работала вытяжка, и сигаретного дыма как не бывало.

Взрослея, дети обожают винить родных во всем мыслимом и немыслимом, например, в плохой осанке или испорченных зубах. Я не исключение - гипнотизируя тарелку с пловом, винила бабулю за то, что она умерла. Она сказала: 'Идите к черту со своей химиотерапией. Я не хочу прожить последние месяцы безволосым беззубым чучелом. Мой вам ответ: нет'. Вот у кого 'нет' было любимым словом. Вот от кого я переняла это.

Я думала об этом, об игральных костях, о темноволосой девушке из воспоминаний шимпанзе.

Таймер пикнул, но аппетита как не бывало. Поставив чашку в раковину, я взяла 'Рюгер', прошлепала в спальню и положила его на прикроватную тумбочку. Волосы рассыпались по плечам - все еще сырые, холодные. Прямо в кофте и штанах я забралась под одеяло, выключила ночник. На часах высветилось 22:48.

Не прошло и пары минут, как я вновь включила ночник, нашла телефон и, ежась от холода, вернулась обратно в кровать с трубкой. Палец скользнул по кнопкам, я знала этот номер наизусть.

- Да.

- Не соглашайся, пока не услышишь, что тебе предлагают.

В трубке некоторое время кудрявилась тишина, потом мужской голос сказал одно-единственное слово:

- Харизма.

- Она самая. На всякий случай сразу предупреждаю: если скажешь, что спал, я обвиню тебя во лжи.

Он хохотнул. У него приятный хрипловатый смех. Он курит больше меня в мой платиновый год как курильщика, а в тот год в день я выкуривала по полторы пачки на хрен. Но ему не нужны никотиновые пластыри, медвежьи услуги и жалость. Ему на это плевать.

- Я не спал. Харизма, у тебя все в порядке?

- Почему ты спрашиваешь?

- У тебя такой голос, будто кто-то поцарапал твое столовое серебро.

- У меня нет столового серебра.

- Представь, что есть. Так вот, у тебя именно такой голос.

Я резко выдохнула, ощутив знакомый, родом из нашего с этим хрипловатым голосом прошлого, укол раздражения:

- Отгребись от моего голоса, Лука.

- Слушай, ты позвонила, чтобы сказать мне 'отгребись'?

- Нет, - я укрылась одеялом по подбородок. Блин. - Нет. Прости. Я не хотела.

- Знаю, - сказал голос после паузы.

Он действительно знал. Лука не обидчивый, его сложно довести до кипения. За время наших отношений, впрочем, мне удавалось и обидеть его, и вывести из себя. Я действую на него как красная тряпка на быка.

- У меня проблемы и я не знаю, сколько коз мне придется отдать, чтобы я вновь почувствовала себя в безопасности.

- Что произошло?

Я не рассказала ему о тонированной иномарке, шимпанзе, Зарипове, расцветающей мании преследования. Пока я не уверена, во что мне это может вылиться, лучше держать язык за зубами.

Я поведала Луке о том, в чем он может меня проконсультировать, а именно - что увидела и почувствовала, переступив порог собственного дома. Пистолет я, конечно же, опустила.

Лука не из тех, кто в ответ на ваши безумные откровения спросит, приняли ли вы уже таблетку, все ли у вас дома. Лука работает в налоговой - он знает, что в этом мире многое возможно. Его вторая работа - экзорцизм. Он - Изгоняющий. Изгоняет нечисть на законных основах, получает за это аванс, зарплату, отпускные и все такое. Экзорцизм, как и чтецтво, внесены в официальный реестр профессий. Лука такой же винтик в огромной машине, как и я, и ему тоже 'повезло' родиться с багажом паранормальной ерунды за спиной. Именно на этой затравке и выросло наше притяжение. Наверное, так глухонемые тянутся к глухонемым, толстяки к толстякам, зануды к занудам. Мы расстались не врагами и не друзьями. Я звонила ему впервые за четыре месяца после расставания.

- Сегодня будешь спать с включенным светом, Харизма.

Я спросила голосом, не похожим на свой:

- Почему?

- Потому что, судя по всему, что-то караулит тебя в тени.

- Понятия не имею, о чем ты.

- Ты что-то не договариваешь.

Я подумала об игральных костях, которые в действительности не были игральными костями. С ними вы не выиграете, только проиграете. Откуда я это знала? Без понятия. О бабуле, о том, что у нее были похожие (или те же?) кости; о том, что она умерла от рака в шестьдесят два. О шимпанзе в бежевом костюме-тройке.

- Извини.

Лука вздохнул.

- Включи везде свет и ложись спать. Я заеду к тебе завтра после работы.

- После какой из?

Он не улыбнулся - его голос был серьезным до чертиков:

- После второй. У меня будет окно... - зашелестели переворачиваемые страницы, - с десяти до одиннадцати.

- Ночи? Глупый вопрос.

- Я заеду, - отрубил он. Мне показалось, что он вот-вот положит трубку. Но он не положил. Он еще не все сказал, недосказанность повисла между нами. - Харизма.

- Что?

- Я скучал.

И я поняла, что хочу сказать. Слова вырвались, прежде чем я прикусила язык:

- Я тоже.

- До завтра.

Я прошлась по комнатам и включила везде свет. Счет за электроэнергию меня волновал меньше всего - я в берлоге только сплю, принимаю душ и завтракаю. Утром свет не нужен, а ночью, после дня, проведенного под въедающимся в кожу мерцанием флуоресцентных ламп, меня в ужас вгоняет одна только мысль о ярком освещении.

Но Лука сказал: что-то караулит тебя в тени. А Лука просто так словами не разбрасывается. Его слова будут стоить вам трех ноликов в чеке за час.

Когда я вновь забралась под одеяло, на часах пульсировало 23:19. Без пятнадцати девять я должна быть в 'Реньи', а в девять у меня первый клиент. Я выставила будильник, легла на левый бок и закрыла глаза.

Вопреки опасениям, что не смогу заснуть с иллюминацией, будто лежу я не в своей кровати, а на крыше мира, сон пришел и забрал меня с собой.

12

Я сидела на кровати и обливалась холодным потом. Не могла сообразить, что происходит. Свет. Я словно сидела в пузыре из света. Руки цеплялись за одеяло, как если бы пытались ухватить что-то ускользающее, зыбкое. Дыхание сбилось ко всем чертям, будто я пробежала стометровку.

Внезапно загремел оркестр и запел хор - гимн в хоровом исполнении. Меня чуть удар не хватил; я вскрикнула от неожиданности и, не щадя ладонь, что было сил хлопнула по кнопке. Видимо, в последний раз, таким же образом вымещая на будильнике радость от нового дня, случайно установила автоматическое включение радио. На шесть утра, прайм-тайм для гимнов, ну конечно.

Воцарилась тишина. Боль в ладони помогла начать соображать связно. Проснись на полтора часа раньше и пой! Да-да, расскажите мне об этом.

Мне снилось что-то очень нехорошее. Насколько нехорошее, я не бралась судить. Но знала наверняка: это не один из тех кошмаров, которые преследовали меня какое-то время после происшествия пятилетней давности. Это был новый кошмар, только-только из духового шкафа, осторожно, горячая начинка. И я его не помнила. Холодная испарина и неровное дыхание говорили о том, что вряд ли захочу вспоминать. Видит Бог, так и есть.

Я валялась в постели до семи утра, затем откинула одеяло и спустила ноги на пол. В квартире стоял дикий холод, как если бы сквозь нее пронеслись северные ветра. Что за ерунда? Проклятый кондиционер явно барахлит! На ватных ногах я вошла в зал.

Кондиционер шептался сам с собой, дисплей показал плюс двадцать четыре - температурный режим, который я выставила накануне ночью. Ошибки быть не может. Кондиционер исправен. Я стояла под потоком теплого воздуха - стояла как оловянный солдатик, перераспределив большую часть веса тела на левую ногу, кофта съехала с плеча, майка вытянулась с одной стороны протуберанцем, - в то время как в квартире от силы было плюс пять, если не меньше. Но как такое может быть? Я решила оставить все вопросы до тех пор, пока в буквальном смысле не смою с себя ночной кошмар.

Кошмар, который я не помню.

Руководитель нашей группы послетравмовой реабилитации говорил: важно сохранить присутствие духа.

Кажется, в этом-то и проблема: в присутствии духа. Я сейчас говорю не о внутреннем стержне, а о духе, по которому специализируется Лука.

Лучше и не придумаешь.

Я выключила везде свет, разошторила окна, позволив солнечному свету затопить комнаты, открыла балкон. На улице было теплее, чем в квартире!

Душ прояснил мозги. И если бы только мозги.

Случилось так, что стоя под горячими струями, впервые после длительной спячки проснулся мой мизинец. Я имею в виду, мой отсутствующий мизинец. Он зачесался внезапно, заставив меня вскрикнуть от изумления и боли. Я лихорадочно закрутила воду и вытаращилась на левую руку.

- Нет, - прошептала я, - пожалуйста, не надо...

Голос - хриплый, резкий, чужой.

Пятница. Кажется, это будет еще один безумный долгий день. Боснак, сестренка, простите.

Помните, я говорила, что палец, хотя и превратился давно в пепел в больничной печи, продолжает делать погоду в моей жизни? Так вот, это чертовски так.

Фантомный зуд появился спустя какое-то время после того, как лезвие поварского ножа, взблескивая в руках одного исполнительного парня, отсекло мой мизинец.

Паззл сложился в похожее на все предыдущие воскресное утро. Воскресенье, свободный от учебы, врачей и встречи группы послетравмовой реабилитации день. Как раз тогда я стала выкуривать по полторы сигарет пачки в день, с одного присеста достигнув уровня 'платинового курильщика'; начала растить в себе пеликана. Итак, то воскресенье. По ящику - утренний выпуск новостей, репортаж о пропавшей семилетней девочке. Стоило на экране появиться фотографии белокурой курносой малютки, как я уже знала, где она. Никогда прежде не видела малютку, но знала, где она, понимаете? Чашка кофе выскользнула из моих рук. Я позвонила следователю Игорю Крапивскому, набрав верную комбинацию цифр лишь с четвертой попытки, так меня трусило. Крапивский был со мной в тот день, когда меня, избитую и окровавленную, доставили в реанимацию. Но в то воскресенье ему не суждено было быть рядом с другой девочкой...

Он спросил, откуда я знаю, где искать кроху. Я сказала: палец. Я сказала: палец, которого у меня нет. Он появился и он зудит.

Два часа спустя, глядя на маленькую ручку, выглядывающую из-под земли, словно в приветствии, во мне что-то сломалось. К ноготку большого пальца прилип прутик, кожа как застывший воск.

Малютка любила рисовать лошадей, маму, ракушки. В ночь с субботы на воскресенье у нее отняли рисование, отняли ее саму. Выродок имел нужные связи, его всячески выгораживали, дело грозило затянуться. В зале суда фоновой музыкой звучал плач убитой горем матери, бабушек, тетушек, бессильные угрозы мужчин. И смех. Смех этого выродка. Он не признавал своей вины, но и не отрицал ее.

Тогда я и спросила у Луки: можешь ли ты сделать так, чтобы чудовище сгнило изнутри? Лука сказал, что может. У Луки тоже есть связи в определенных кругах.

Убийца раскаялся ровно через неделю, в ночь с субботы на воскресенье. Гнил он долго, месяца три-четыре, гнил заживо. Вонь в камере стояла невыносимая. Никто не знал, что с ним. Потом его переместили в отдельную камеру. Он умер в муках. Все верное, ему дали пожизненное. Я бы добавила: в аду.

Малютку звали София.

Прошли годы. Мизинец дремлет большую часть времени, но, когда просыпается, клянусь, я готова его отрубить. И снова, и снова, и снова. Отрубила бы, не будь он химерным.

Палец приводит меня к трупам. Я называю хорошим тот день, когда люди все еще живы.

Я никогда не называю день хорошим.

Я вышла из душа, оставляя за собой мокрые следы. Казалось, температура не поднялась ни на градус. Зуб на зуб не попадал. Надеюсь, Лука разжует мне, что да как. А пока я велела себе сосредоточиться на фантомных ощущениях, взяла телефон и набрала номер Игоря Крапивского. Ей-богу, я ненавидела этот номер - ничего личного, просто звонки Крапивскому и то, что после них обычно следовало, всегда давало новую пищу для моих кошмаров. Естественно, в данном отделении милиции, как и в любом другом отделении страны, был участковый экстрасенс, но в дни бодрствования сволочного фантомного мизинца под свет рамп ступала старушка Реньи. Общественность не знала о фантомном мизинце. Видите ли, подобные штуки погано влияют на ваше реноме.

Я была лозоходцем, только вместо лозы - палец, которого нет.

- Игорь, вы можете сейчас говорить? - Я испугалась того карканья, которое покинуло мою глотку, и на всякий случай добавила: - Это Харизма Реньи.

Держу пари, он и так узнал меня.

В динамике щелкало, шуршало, шипело. Голос Крапивского прорвался сквозь помехи:

- Здравствуйте, Харизма. Я вас слушаю.

Не помню, чтобы Игорь когда-нибудь интересовался, как у меня дела, к примеру, вместо 'я вас слушаю' спросить 'как вы?'. Хрена с два. Он никогда не говорил, что рад меня слышать. Он был также рад слышать меня, как я - набирать его номер. Мы оба прекрасно знали, что следует после таких разговоров. Нет, милые мои, не ланч в кафе.

Я выложила ситуацию. Мы молчали уже секунд двадцать, когда Крапивский со стальными нотками в голосе резко крякнул:

- Я не буду спрашивать, откуда вы это знаете.

- Да, - согласилась я. - Потому что вы знаете, откуда.

- Приезжайте, - сказал он. От стали в его голосе захватывало дыхание.

Я тяжело опустилась в кресло, и стежка-капитоне незамедлительно врезалась в спину.

Я не хотела видеть утопленника.

Просто я могла узнать его.

На часах четыре минуты девятого. Речной порт находится в пятнадцати минутах езды от моего дома, а, в свою очередь, от Порта до офиса - еще пятнадцать минут (десять, если удастся попасть в 'зеленую волну').

Я влезла в офисные доспехи за три минуты - стопудовый рекорд. Колготки, коричневая юбка-карандаш. Поверх блузы цвета каппучино - кожанка, в карман кожанки определились 'авиаторы'. Волосы спускались до талии. Я не смогла найти резинку, да и не было времени на поиски, поэтому просто прошлась по волосам расческой. Бросила быстрый взгляд в зеркало. Ссадина над бровью - тошнотворный светофор, синяки под глазами заставили бы даже самого выдрессированного визажиста с воем побросать все кисточки, губки и спонжи и броситься за дверь.

Туфли на каблуках я определила в пакет и обулась в кроссовки. Черные кроссовки с аметистовыми вставками составили превосходный ансамбль с шелковой блузой, строгой юбкой и колготками. Классика чистой воды, без шуток.

Я взяла сумочку и уже стояла возле двери, готовая к низкому старту, когда вспомнила кое о чем. Мятая салфетка из 'Феи Драже' обнаружилась в заднем кармане джинсов. Я сунула ее в сумочку. Подумав, вслед за салфеткой нырнул 'Рюгер'. Помедлила, вспомнив о ссадине, и прихватила кепку.

Натягивая перчатки, я спускалась по лестнице. Про себя я радовалась, что не успела позавтракать: вряд ли то, что я увижу в Речном порту, будет способствовать пищеварению.

13

Подняв стойку на бежевом плаще, Игорь Крапивский курил в тени раскидистой липы. Под плащом - серый костюм, который определенно знавал лучшие времена. Но ботинки сияют чистотой. У Крапивского может быть мятая одежда, плохое дыхание, трехдневная щетина, но его обувь всегда выглядит на миллион. Сигареты он курит с максимальным содержанием никотина и смол, от чего его одежда и он сам всегда пахнут как плохо вычищенная пепельница. Крапивскому на это, впрочем, решительно плевать. Вероятно, его жена иного мнения на этот счет, но у нее было достаточно времени, чтобы смириться. Смирение - помните такой коктейль?

На солнце было тепло, но в тени прохлада кусала за нос. Этим утром как никогда ощущалось приближение холодов. Скоро ноябрь, станет холодно, сыро, пройдут косые дожди, желто-оранжевые кучи опавших листьев будут гореть, рисуя в небе замысловатые узоры из дыма. Вначале осень дарит вам иллюзию, будто тепло никогда не уйдет, а потом однажды вы просыпаетесь, подходите к окну, а за окном безжизненный серый пейзаж. Осень в Зеро именно такая - переменчивая сука.

Крапивский помахал мне. Захлопнув дверцу авто, я подняла руку в приветствии.

- Надеюсь, не придется звонить спасателям. Мы с ними как старая сварливая пара - все не можем поделить пульт от телевизора. - Николай Гумилев щелкнул зажигалкой и поджег сигарету. У него была одна из этих пантовых массивных зажигалок, которые стоят чертову прорву бабок. На зажигалке выгравированы его инициалы. Он говорит, что это подарок. Я не спорю - подарок себе самому.

Я пожала плечами:

- Некого спасать.

Главное достижение жизни Николая Гумилева в том, что он - теска известного русского поэта. В остальном он - ослиная задница на тарелке, обильно политая соусом из сквернословия. Мой ровесник, может на год-два старше. Он носит часы на правой руке, длина его стрижки - три миллиметра, кофе пьет без кофеина, предпочитает свитера с v-образным вырезом и разговаривает с сигаретой в уголке рта.

- Опять Харизма Реньи принесла дурные вести, - сигарета в уголке рта кивнула вместе с Гумилевым. - Это что, кроссовки? Сняли с ребенка? Право, Харизма, в них вы выглядите на неполные четырнадцать.

Я посмотрела на ярко-голубые 'Той Вотч': двадцать шесть минут девятого.

- Мне надо быть на работе к девяти, - я поправила 'авиаторы' на переносице. Половину моего лица закрывал козырек кепки. Возможно, кепка и дрянная, зато любые ссадины и синяки исчезают как по мановению волшебной палочки.

Гумилев захлопнул дверцу старенького 'Пежо' и, приставив ко лбу ладонь козырьком, посмотрел в сторону Речного порта.

В кустах возле касс чирикали воробьи: купи билет на катер, купи прогулку по реке, вокруг Острова, на шлюз, и подними пассажирам настроение, разукрасив часть кормы и реку полупереваренным завтраком. Факт: меня страшно укачивает на воде.

В Порту сидели парочки, пришедшие погреться на солнышке, полюбоваться рекой и противоположным берегом - Островом. Желтеющей листвой шуршали столетние дубы. Громадное колесо обозрения, больше старого в полтора раза, угрожающе возвышалось над верхушками дубов. Колесо медленно вращалось, словно огромная шестеренка в невидимом механизме. В парке гремела музыка. Ветер принес запах сладкой ваты и попкорна.

Жизнь в Дубовой роще била ключом, тогда как для одного очеловеченного шимпанзе она оборвалась.

Тело вынесло на берег. Вода шлепала, накатывала желтыми барашками мелких волн, поднятыми катером рыбной инспекции, на щегольские, дорогие туфли. Даже не присматриваясь к туфлям, я знала, что они на два размера больше истинного размера ступни шимпанзе, и что их закругленные носки набиты бумагой.

Теперь - размокшей бумагой.

Возможно, при жизни шимпанзе и был крутым парнем в костюме за штуку, но после смерти стал всего лишь старым мокрым мертвым шимпанзе.

Этакий тотем из плоти и крови для донных рыб, и песок взметнулся маленькими атомными грибами, когда его ноги-веточки поцеловали дно реки.

Крапивский достал мобильник. Скоро здесь будет людно, прибудут все, вплоть до телевизионщиков. В мои планы это не входило.

Я обернулась: на причале сидели парочки, половина голов повернута в нашу сторону. Сомневаюсь, что они видели много - в груде тряпья и мокрой шерсти на песке можно различить лишь груду тряпья и мокрой шерсти. Ничего страшного на первый взгляд. Мохнатые пальцы скрючены, лапы - два рычага игровых автоматов. Потяни за них и сорви Джек-Пот. Поза боксера. Трупное окоченение.

- Господи, что у него с ногами? - спросил Гумилев.

Он не обращался ни к кому конкретно. Я оценила, что он сказал 'ноги', а не 'лапы'.

- Результат жестокого обращения?

Крапивский держал мобильник у уха и смотрел на реку. У него были уставшие синие глаза в сетке морщинок. На лбу и щеках морщины напоминали высохшие устья рек - глубокие, длинные. Он сильно сдал за эти пять лет. Сколько ему сейчас? Сорок пять? Пятьдесят? Выглядел он на все шестьдесят - высокий, поджарый, сутулый, руки висят вдоль туловища плетьми.

Гумилев опустился на корточки перед телом:

- Они... они высохли? - он умудрился сделать из этого вопрос.

- Похоже на то, - кивнул Крапивский и отошел от нас, что-то быстро забормотав в мобильник.

Я привалилась к стволу ивы, глядя куда угодно, только не на шимпанзе. Я увидела достаточно, мои кошмары пополнились новыми образами, спасибо-пожалуйста. Идея снотворного теперь казалась просто восхитительной.

- Не все люди относятся к очеловеченным животным как к равным себе.

- А вы, Николай, считаете их равными себе?

Гумилев помедлил, прежде чем ответить:

- Нет. Но и не веду себя с ними, как распоследний ублюдок. Я уважаю их. - Он вновь уставился на ноги шимпанзе. - Можно переступить черту раз, другой, но на третий раз человек непременно заплатит увечьями или даже жизнью за свой длинный язык, скупость ума и плохую информированность. Никто не отнимал у мохнатых братьев когти и зубы.

- Я слышала, в некоторых странах очеловеченных животных в принудительном порядке заставляют спиливать когти и стачивать клыки.

- Да, но не в нашей. Знаете, Харизма, совсем недавно произошел этот случай: очеловеченный медведь, среднестатистический госслужащий, одурел от круглосуточного сидения за компьютером и перебирания контрактов на заказ велосипедов, сеток для волейбола и подобного дерьма. Одурел и отгрыз кисть своему боссу. Я был там. Так вот, медведь рыдал, как ребенок. Как ребенок, - Гумилев покачал головой. - Его сослуживцы, с которыми он делил офис, наделали в штаны от страха. Но, знаете, что я нашел самым... удивительным? Они наперебой тарахтели, что босс измывался над их мохнатым коллегой. Их босс был большим животным, чем очеловеченный медведь; он переступил черту два раза, и на третий лишился кисти. Это цена, которую ты платишь. - Николай вновь покачал головой.

- Что с ним стало в дальнейшем?

- С кем? С боссом или с медведем?

- С медведем.

- Суда не было. Его усыпили.

- Что ж, вполне в духе нашего правосудия.

- Бога ради, Харизма, медведь искупался в человеческой крови, слетел с катушек. Потенциально опасный, так-то.

Я подставила лицо солнцу и постаралась проглотить застрявший в горле ком.

- Интересно, за что этого парня так...

- Откуда я знаю? - резко бросила я.

Глаза Гумилева сузились. Я прикусила язык.

- Что-то вы побледнели, Харизма. Выглядите не лучше нашего сегодняшнего улова.

- Девушки любят слышать комплименты.

- Но вы - Харизма Реньи, и вы не любите.

Заклокотавшее в груди раздражение было моим спасательным кругом.

- Окей, это уяснили. Николай, я поставлю подпись везде, где требуется, и чем быстрее, тем лучше. Не люблю опаздывать.

- И, тем не менее, вы всегда опаздываете.

- Прошу прощения? - повысив голос, нахмурилась я.

- Они уже мертвы, когда вы приводите к ним. Приносить дурные вести - воистину ваше призвание.

Мне хотелось наорать на Гумилева, ударить его и снова наорать. Ни того, ни другого я не сделала.

- Мне очень жаль, - внезапно осипшим голосом сказала я.

Николай поднялся с корточек и сделал шаг ко мне.

- Харизма, я не хотел...

Пряча мобильник в оттянутый карман плаща, сутулясь, вернулся Крапивский.

Я сказала, что хотела бы поторопиться с бумажной волокитой. Голос дрожал. Я коснулась пальцами щеки. На перчатках осталась вода. Вода из моих глаз.

Крапивский зыркнул на меня, потом на Гумилева, и прогремел:

- Что ты уже успел наговорить?

- Я лишь...

- Не язык, а помело!

Крапивский подошел ко мне, на ходу выуживая из кармана упаковку бумажных платков. Сколько знаю Игоря, каждую осень он страдает от аллергии. Бумажные платки в это время года для него, что пачка сигарет - несущая опора в доме, нерушимая константа.

- Подписи, - повторила я.

Крапивский убрал упаковку платков. Да, возможно, мы не созванивались по праздникам, возможно, он никогда не справлялся, как у меня дела, но он опекал меня. Мне не нужна ничья опека, но я никогда не скажу об этом вслух. Мои слова могут прозвучать лживо.

Из внутреннего кармана плаща Крапивский достал скрученный в трубочку файл. Я села на корточки, положила документацию на колени и расписалась везде, где требовалось. Формальности, напротив которых должна стоять галочка, ничего больше. Просто в какой-то момент я стала чем-то большим, чем безопасный старина чтец (или 'жнец', как меня называли некоторые малообразованные милиционеры в участке). Мой фантомный мизинец вместо подземных ключей приводит к трупам. Считают меня жнецом с ворохом некрофильских предпочтений, а после этого случая - и зоофильских? Само собой разумеется, людям нужна перестраховка. Словно ворох подписанных бумаг может сделать их сон спокойнее. О, уверена, обязательно сделает.

Вчера Зарипов заставил меня прочитать шимпанзе в бежевом костюме-тройке. Этим утром я привела к выброшенному на берег телу милицию.

Я знала, кто убил шимпанзе. Всего два слова: Ренат Зарипов. Но я их не сказала. Почему? Боюсь, я не могу дать внятный ответ на этот вопрос.

Та девушка... Коробка из-под елочных игрушек принадлежала темноволосой девушке. Кто она? Что на самом деле в коробке? Еще порция вопросов без ответов. Я могла собрать урожай вопросительных знаков, они гроздьями висели над моей головой.

14

Я не попала в 'зеленую волну' - каждый светофор был моим. Официальная пощечина от моего везения. Каждодневное чудо: вы спешите, но 'зеленая волна' не спешит подхватывать вас.

На мобильнике высветилось шесть пропущенных звонков от Веры. Я дьявольски опаздывала. Как сказал Гумилев: ты всегда опаздываешь. Нет, он не уязвил меня - просто-напросто констатировал факт.

Этот шимпанзе, с мокрой бумагой в ботинках. Этот шимпанзе не был мучеником - он был просто еще одним невезучим глупцом, которого жестокий мир сожрал, перемолол и выплюнул. И я планировала узнать о нем больше.

Готова биться об заклад, проектировщика 'Стеклянной Сосульки' в школе однажды крепко приложили головой об унитаз. Но если высказывание гласит, что все творческие люди немного не в себе, то этот явно был психопатом в самом соку. Вообще, в Зеро много эксцентричных строений, еще больше - памятников. Но 'Стеклянная Сосулька' - венец всему. Здание одновременно напоминает составленный из кубов парус и таящую сосульку. Как же безумен видок у этого 'венца'! За аренду помещения здесь платят не честным словом. Я начинала в полуподвальном помещении на Космосе, за четыре года перебралась в центр. И, насколько я знаю, честное слово как валюта нигде не в почете.

Рядом со 'Стеклянной Сосулькой' находится кинотеатр; ярко-оранжевые металлические лавочки, подобно апельсиновым цукатам на тарелке, разбросаны по вылизанному периметру; афиши вечером подсвечиваются снопами света. До кинотеатра рукой подать, но я ни разу не была там. Правило 'каждую пятницу я в театр' со мной не работает.

Областная администрация - следующая после кинотеатра. Напротив администрации - Фестивальная площадь, на которую выходит фасад пятизвездочной гостиницы 'Интурист'. От гостиницы по обе стороны проспекта тянется парад бутиков. Центр Зеро, такие дела.

Я оставила 'Форд' на подземной стоянке и вошла в вестибюль.

Пять дней в неделю 'Стеклянная Сосулька' напоминает жужжащий улей, чьи пчелы носят шарфы 'Гермес' и имеют безупречный загар из солярия. В выходные здесь уныло и пустынно. Редкая птица работает по субботам и воскресеньем. Я, например.

В лифт со мной вошли четыре человека. Женщина в пиджаке с отделанными атласом лацканами и в плиссированной юбке окинула меня быстрым взглядом, задержавшимся на обуви. Черт, забыла переобуться! Я вытрусила из пакета шпильки, присела и остервенело впилась пальцами в шнурки цвета фуксии. Женщина поморщилась, как если бы я продемонстрировала ей свою левую клешню во всей красе. Я бы могла, честное слово, но я не настолько ненавижу людей. Впихивая ногу в тесную туфлю, я задрала голову и сказала:

- Приветики! Как дела?

Женщина отвернулась.

Не прошу любить и жаловать.

Тем временем я стала выше на двенадцать сантиметров. Теперь во мне метр восемьдесят семь. Шпильки дают вам такую возможность. Пакет с кроссовками я скомкала и сунула в сумку.

На четырнадцатом этаже, помимо моего офиса, находится адвокатская контора и частное охранное предприятие 'Свобода'. С пижонами из адвокатской конторы я не контактирую, но сдружилась с владелицей 'Свободы'. Почти бегом (в моем случае - очень быстрым ковыляющим шагом) я направилась к двери с табличкой 'Реньи'. Более нелепого зрелища, чем спешащая по делам хромая девушка на высоких каблуках вам не сыскать даже на том свете с фонарем.

Прижимая к груди скоросшиватель, мне на встречу вышла Свобода собственной персоной. Как вы сами могли догадаться, охранное предприятие было ее детищем.

Благодаря каблукам я с ней одного роста. Свобода каблуки не носит.

- Эй, Реньи, сбавь скорость.

Каким-то образом я умудрилась на ходу пожать плечами.

- Просто не терпится приступить к работе.

- Трудоголик, - выплюнула она шутливо.

- У каждого свои недостатки.

- Тебе надо лечиться.

- Ты не первая, кто говорит мне об этом.

Свобода шлепнула меня по пятой точке скоросшивателем и рассмеялась звонким, переливчатым смехом.

Как-то она призналась: 'Очеловечивание дарит тебе иллюзию свободы. Я хочу сказать, настоящую свободу заменяет иллюзия. Здесь все так. В городской лагуне. Мастерски продуманный обман. Вместо сахара - сахарозаменитель, вместо солнца - солярий, вместо деревьев - фонарные столбы, вместо дюн - небоскребы. Здесь даже грезят с открытыми глазами'. Я спросила Свободу, нравилась ли ей жизнь в дюнах. Она ответила: конечно. Тогда я спросила: что насчет теперешней жизни? Она повторила: конечно.

Свобода была очеловеченной ламией. Два года назад я придержала для нее дверцы лифта, слово за слово, мы разговорились, и с тех пор дружим. Таких, как она, в Зеро можно пересчитать по пальцам. Ламии отличаются от людей небывалой грацией, и, осмелюсь сказать, экзотической красотой, поэтому почти все ее очеловеченные сородичи задействованы в сфере развлечений: радуют глаз со сцен ночных клубов, страниц глянца, телеэкранов.

Скользкий Ублюдок, как Свобода называет своего первого (и последнего) хозяина, хотел скосить на ней деньги. Она помнит, как состоялась их первая встреча: пред сверкающие очи Скользкого Ублюдка предстала клетка с шипящим, брызжущим слюной, бросающимся на прутья чудовищем. Свобода помнит всепоглощающее желание вырвать улыбающемуся коротышке горло. Однако уже в скором времени ее желания претерпели значительные метаморфозы. Ей больше не хотелось убивать все, что движется и, набив желудок, нежиться на раскаленных дюнах. Она училась есть при помощи вилки и ножа, расчесывать волосы, застегивать пуговицы, улыбаться. Очеловечивание делает такое с вами. Такая вот хрень.

Однажды Свобода призналась, что самым приятным открытием для нее оказалась способность облекать мысли в слова. Когда зуд под черепом становится невыносимым, то есть когда в голове роятся все эти мысли, она абстрагируется от действительности в Спортивном Клубе, плавая до тех пор, пока мышцы не начинает терзать усталость. К сожалению, мы редко ходим в Клуб вместе. Или к счастью. Мои спортивные успехи на ее фоне блекнут. Я неформат, поскольку даже пример Свободы меня нисколечко не мотивирует.

- Откуда синяк, Реньи?

- Как-нибудь расскажу.

- Загляни ко мне в обеденный перерыв. Заточим по салатику, поболтаем.

- Заметано.

И я вошла в 'Реньи'.

15

Вере от тридцати пяти до пятидесяти. Лично я склоняюсь к сорока четырем, о чем, разумеется, не стоит говорить в ее присутствии. Возрастные 'американские горки'. Я знаю людей, которые утверждают, что ей тридцать четыре. Что это: лицемерие или воспитанность? Первое, первое, однозначно первое!

Четыре факта о Вере: у нее нет туфель на каблуке выше семи сантиметров; я не слышала от нее ругательства грубее 'блин'; она никогда не опаздывает, а ее улыбка - хрестоматийный пример того, как надо улыбаться, при этом вкладывая в улыбку ноль целых ноль десятых эмоции. Нет, это была даже не улыбка, а яркая пустышка - мерцающая, ослепляющая. Я только осваиваю эту науку. Вера как старый опытный ниндзя, готовящий себе преемника. Ладно, с эпитетом 'старый' я погорячилась.

- Доброе утро, Харизма!

- Я знаю, ты хочешь, чтобы я ослепла.

Улыбка пожухла по краям губ. Слой помады был настолько толстым, что его можно было снять, как масло с холодной гренки. Возможно, в кое-то веки я смогла ее осадить. А, может, Вера просто увидела светофор над моей бровью. В любом случае, она смотрела на меня так, как должна смотреть Медуза Горгона на свое отражение. Я воспользовалась ее замешательством, и, как храбрый Персей - нет, я ничего не рубила, - повернулась к нашей гостье.

Женщина сидела на одном из диванов, закинув ногу на ногу. Роза, сирень, ваниль, - у нее были эти дорогенные духи, которые еще наталкивают вас на мысли о ночном Париже, перламутровой пудре, стеклянном будуаре. Юбочный черный костюм, высоченные шпильки, нитка жемчуга, шелковый шарфик цвета экрю на шее, серебристые волосы собраны в тугой пучок на затылке.

Я присмотрелась. Так, зачеркиваем 'женщина'.

Девушка выглядела на тридцать два, в действительности ей не больше двадцати пяти. Все дело в кругах под глазами, решила я. Да, она проделала неплохую работу, маскируя их, но недостаточно хорошую, чтобы полностью скрыть. И все равно ее результат бил мой по всем статьям.

Я узнала ее. Блондинка-с-перекрестка.

Умные люди говорят: не стоит начинать знакомство с неверной ноты. Правильно говорят, черт побери. Но что делать, если все же начал знакомство с неверной ноты? Из-за этой девушки в бизнес-доспехах я едва не угодила под машину со слюнявым сенбернаром за рулем. После подобного вроде как не хочется пожимать человеку руку.

Наши глаза встретились.

Радужка необыкновенного льдисто-голубого цвета - такого льдистого, что глаза кажутся, скорее, серебристыми, чем голубыми. Высокие острые скулы - такие острые, что стоит к ним прикоснуться, и, ручаюсь, вы порежетесь. Жемчужный гладкий лоб - такой гладкий, что ощущение от прикосновения наверняка будет из ряда вон, любому гедонисту сорвет чердак.

В общем, описывая эту бизнес-тигрицу, указательное местоимение 'такой' будет пользоваться у вас спросом. Классическая строгая красота.

- Я думала, на девять записана госпожа Романова, - сказала я.

- Госпожа Романова позвонила и отменила встречу по причине легкого недомогания. Полагаю, оно и к лучшему.

Когда это 'легкое недомогание' останавливало Романову? Эта горгулья в норковом манто пережила обоих мужей!

- Вера, Христа ради, подумаешь, опоздала на семнадцать минут!

- Двадцать две.

- Что?

- Двадцать две минуты, Харизма. - Вера указала на офисные часы.

- Бывают дни, Вера, когда я чувствую себя опоздавшей на дежурство школьницей.

Белокурая девушка смотрела на меня, чуть вздернув подбородок, плечи расправлены, осанка безупречная, словно вместо позвоночника у нее металлический прут. Я не спешила протягивать ей руку.

- Так-так-так, какое забавное стечение обстоятельств, - я покачала головой.

- Не понимаю, о чем вы. - Голос у блондинки был глубоким, с хрипотцой, женственным. Внешность и голос идеально дополняли друг друга.

Мои слова были кубиками сахара:

- Конечно же, нет. Что вы здесь забыли? - Это было грубо, но я и глазом не моргнула. Если гнешь определенную линию поведения, гни ее до конца.

- Госпожа Реньи... можно называть вас Харизмой?

- Нет.

Блондинка кивнула с достоинством, какое ожидаешь от таких девушек.

- Мне нужно лишь полчаса вашего времени. Как я понимаю, из-за сорванной сессии у вас окно до десяти утра.

- Вера! - Я бросила раздраженный взгляд на своего секретаря.

Густо напомаженные губы, эти две гренки со слоем масла, растянулись в учтивой улыбочке:

- Я здесь для того, чтобы отвечать на вопросы, а Милана грамотно сформулировала свой вопрос, поэтому я с удовольствием дала на него ответ.

Перевод на язык Харизмы Реньи: я сдала тебя с потрохами, дубина ты этакая.

Милана, значит. Вижу, в мое отсутствие они мило почирикали. Вера с неодобрением смотрела на меня, я могла читать все по ее лицу: юная леди, вы ведете себя неприемлемо. Я почти почувствовала себя лишней здесь и сейчас. Почти.

- У тебя слабость к грамотно сформулированным вопросам, - фыркнула я и, чувствуя, как сужаются мои глаза, посмотрела на Милану: - Вам повезло, что госпожа Романова отменила встречу. Как давно вы здесь?

- С девяти.

Подхватив сумочку с затянутых в футляр юбки коленей, Милана встала. Забыв обо всем, я с замешательством таращилась на ее правую руку, пальцы на которой были... негнущимися, как у манекена. Милана еле поддерживала ими сумочку, помогая себе левой, здоровой рукой. Ее лицо оставалось нечитаемой маской.

Белокурая девушка шла в 'Реньи' с железобетонной уверенностью, что получит то, что хочет. Экстрасенсорика и только.

Что я теряла, скажи ей 'да'?

Ответ прост: у меня от Миланы изжога. Поверьте, это нормально, если вам не нравится человек, из-за которого вас едва не размазало по асфальту. Выкашлять свои внутренности, подумаешь!

Я попридержала для Миланы дверь в мой кабинет. Руки покрылись гусиной кожей, когда блондинка скользнула мимо. Шлейф ее духов закручивался в невидимые цветочно-ванильные торнадо.

Content

Павлик Анастасия Харизма

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15