Дмитрий Верхотуров

Сталин против Великой депрессии

«Памяти всех тех, кто создал ту страну, в которой мы живем».

Д.Н. Верхотуров

«История есть не что иное, как деятельность преследующего свои цели человека».

К. Маркс

Предисловие

Эта книга о событиях поистине исторического масштаба. Событиях настолько грандиозных и затронувших самую большую страну в мире, что повернули ход мировой истории. Это первые два десятилетия Советской власти, между революцией 1917 года и Второй мировой войной. За это короткое время мир настолько сильно и резко изменился, что люди, родившиеся в одной эпохе, викторианском времени, при расцвете колониализма, молодыми увидели рождение нового мира и стали гражданами индустриального мира с огромными, мощными и сверхвооруженными государствами, затеявшими кровавый передел мира. Мы живем в мире, основанном на результатах этого миропередела.

История сталинской индустриализации – это также история грандиозного рывка вперед отсталой, разоренной и разрушенной Первой мировой и Гражданской войнами страны. В исключительно тяжелых условиях большевики смогли разработать программу экономического и технического развития своей страны и нашли в себе силы ее реализовать.

Эта программа ускоренной модернизации оказалась в состоянии преодолеть разруху после Гражданской войны, обеспечила рывковое развитие тяжелой индустрии как раз в тот момент, когда во всем мире бушевала Великая Депрессия. Она же составила уникальный опыт борьбы с тяжелейшими кризисами, который был с успехом применен во время Великой Отечественной войны в виде эвакуации промышленности на восток и разворачивания военного производства везде, где только можно. Без этого опыта вряд ли удалось бы добиться победы.

В ходе индустриализации шло не только интенсивное развитие экономики и индустрии, но и проходили стремительные социальные изменения. Индустриализация шла в условиях, по сути дела, гражданской войны, да еще одновременно с одним из ее наиболее острых проявлений – коллективизацией. Однако коммунисты сумели переломить ее в свою пользу, и по мере их успехов она все более и более становилась скрытой и подпольной. Эту борьбу невозможно отделить ни от какого события и ни от какой ситуации. Она была тесно переплетена со своими остальными сторонами жизни Советского Союза 1920-х и 1930-х годов.

Строительные площадки и хозяйственные организации стали одним из фронтов этой гражданской войны. Борьбой и столкновениями было пронизано все, начиная от ВСНХ и Госплана СССР, и до рядовой строительной конторы и заводоуправления маленького заводика. Везде шла борьба за курс и против курса индустриализации. Противники большевизма – как внешние, так и внутренние – приложили массу усилий, чтобы сорвать план индустриализации. Коммунистам и парторганизациям удалось отбить и стройки, и хозяйственные органы, закрепить инициативу в хозяйстве за собой.

Но вместе с тем первые два десятилетия Советской власти были временем совершенно невиданного, массового народного энтузиазма. Такого сейчас нет и, можно сказать что не было в последние лет пятьдесят. Революция разрушила многочисленные сословные перегородки, уничтожила разнообразнейшие запреты, в результате чего народ приобрел на какое-то время очень большую свободу. Практически любой человек в то время мог заниматься практически всем, чем угодно. Тогда не было запретов типа: это у нас не принято. Если же он сумел найти понимание среди партийных руководителей, то его дело могло вырасти в очень большое начинание, на что указывает пример стахановского движения.

Партия за 1930-е годы передвинула миллионы человек из деревни в город, обучила рабочим профессиям, дала грамотность и минимальное образование, а также сделала городскими жителями. Очень многие тогда получили уникальный шанс подняться от сохи, от кустарного верстака к руководству крупнейшими, самыми современными предприятиями, целыми отраслями индустрии. Многие поднимались на эти вершины. Партия была коллективным руководителем этой массы индустриальных рабочих, десятков тысяч инженеров и техников, направлявшая усилия этих людей в единое русло, на достижение одной цели.

При всем при том, что народ нередко враждовал с партией, и общество в СССР много раз балансировало на грани открытой вооруженной борьбы, тем не менее стройки увлекли народ. Дело, которое в миллионы раз превышает возможности собственных рук, которое требует высочайшего напряжения ума, сообразительности и умения, увлекает и отбрасывает противоречия на второй план. На всех без исключения крупных стройках рабочая масса постепенно заражалась трудовым энтузиазмом, делала рекордные выработки и выдающиеся достижения. Легко представить себе чувства рабочего, возводящего завод размером с город или домну высотой до облаков. Даже сухие документы сохранили отблеск огромной радости и эйфории, которая наступала в тот момент, когда яркая струя чугуна устремлялась из новостроечной домны в изложицу.

Опыт этой исторической эпохи обладает и теперь огромным значением. Во-первых, вся промышленность бывшего СССР вышла из сталинской индустриализации и основана на ее идеях. Во-вторых, в условиях мирового кризиса становится очень важен и интересен опыт преодоления кризисов, каждый из которых был гораздо страшней, чем все то, что мы наблюдаем сегодня. В-третьих, этот опыт дает ключ к пониманию того, как можно построить лучшее будущее, с чего начать и что делать.

Автор

Глава первая

Паровозы, рельсы и металл

«Мне очень скоро стало ясно, что основной проблемой для изготовления промышленной продукции в Советском Союзе является не сбыт, как в Америке, а почти исключительно производство».

Арманд Хаммер «Мой век – двадцатый»

«Жить на авось и небось, совсем без плана и твердить при этом всякие несуразные зады – это наш исконный национальный стиль. Это в русском духе… Но, спрашивается, соответствует ли этот старый русский дух, который «твердил зады и врал за двоих», соответствует ли это… повторение пройденного и давно превзойденного новым творческому духу русской революции?»

С.Г. Струмилин

К началу 1922 года советская промышленность начала выходить из топливного кризиса, с особой силой разразившегося летом 1921 года. В РСФСР был острейший недостаток не только продовольствия, но и промышленных изделий. Внутренний рынок требовал скорейшего насыщения самыми простыми товарами народного потребления. Перед промышленностью все острее и острее становилась задача форсирования производства. Добыча топлива позволяла надеяться хотя бы на топливный фонд определенных размеров, а прицел был на максимально возможное расширение добычи угля и полную ликивидацию топливного голода.

Нам сейчас трудно представить себе то время. Нужда чувствовалась практически во всем, даже в самых простых вещах. Три года одежда производилась только для нужд армии. Красная Армия потребляла 90 % всего производства мужской кожаной обуви, которой все равно не хватало. Производства женской обуви, конечно же, не было. Сильнейшая нехватка обуви заставила Чрезкомснаб в 1920 году загрузить кустарную промышленность производством лаптей. Главкустцентру был выдан заказ на 5 млн. пар лаптей. В 1921 году последовал еще больший заказ, на 16 млн. пар лаптей[1]. То же самое было и с одеждой. Вся текстильная промышленность производила только сукно для фабрик военного обмундирования, и то при этом запасов сырья едва-едва хватало в обрез. Производство товаров народного потребления, особенно тех, которые не имели применения в армии, сократилось вполовину или даже больше.

Нэп решал и эту задачу. К концу 1920 года подавляюще большая часть производства товаров народного потребления сосредоточилась в кустарной и мелкой промышленности. По портняжному делу кустарями производилось 98 % продукции, по обуви – 95 %, по столярному делу – 81 %, кузнечно-слесарному – 66 %[2]. Государство сбросило все эти мелкие предприятия со снабжения и предоставило им право работать самостоятельно при условии самоокупаемости и самоснабжения, оставив за собой только самые крупные и самые важные фабрики.

Потому к началу 1922 года центр внимания окончательно переместился на тяжелую промышленность, которая почти полностью осталась в государственной собственности. После реорганизации промышленности в сентябре – октябре 1921 года окончательно сложилось разделение производства на группу «А» – тяжелую промышленность, и группу «Б» – легкую промышленность. И приоритет был отдан первой группе.

В тяжелой промышленности в начале 1922 года стояли две крупные задачи: развернуть производство оборудования для перевооружения промышленности и железнодорожного транспорта и производство металлоизделий широкого потребления, особенно сельскохозяйственного инструмента.

Арманд Хаммер, сам занявшийся организацией своего концессионного производства, так описывает хозяйственную обстановку начала 20-х годов:

«Мне очень скоро стало ясно, что основной проблемой для изготовления промышленной продукции в Советском Союзе является не сбыт, как в Америке, а почти исключительно производство. Со времени революции недостаток промышленных товаров был настолько велик по сравнению с постоянно растущими потребностями, что любой предмет ширпотреба, производившийся в стране по приемлемой цене, как правило, продавался, так сказать, на корню. Не будет преувеличением сказать, что в Советском Союзе в двадцатые годы вообще не существовало проблемы сбыта.

С другой стороны, организация производства была связана с большими трудностями. Всегда было трудно получить сырье, особенно когда большую его часть приходилось ввозить из-за границы, как это мы делали в начале нашей работы. Трудно было найти квалифицированных рабочих, часто хромала дисциплина. С самого начала передо мной стояла задача постоянно увеличивать производство для удовлетворения спроса»[3].

Итак, восполнение огромного товарного дефицита упиралось только в организацию производства.

Республика даже после разрушений Гражданской войны, даже после секвестров 1921 года все равно обладала достаточно большим промышленным комплексом, который должен был практически одновременно начать работать и желательно сразу на полную мощность. Это в первую очередь относилось к металлопромышленности, то есть к металлообрабатывающей. Потребление металла должно было резко подскочить. А вот производственные мощности старых и восстановленных металлургических заводов ни в какой степени не могли покрыть этой потребности. Это с одной стороны. А с другой, запуск заводов в действие требовал также и достаточно полной загрузки оборудования, чтобы можно было говорить о прибыльности производства. Вот этому тоже препятствовала нехватка металла. Можно было, конечно, согласиться на работу полузагруженных предприятий. Но в таком случае они бы работали с убытком. А убытки от всего государственного хозяйства могли бы запросто обрушить государственный бюджет и всю новую экономическую политику в целом. Вместе с Советской властью. Нужно было повести промышленность таким образом, чтобы при острой нехватке металла и средств, возможно больше развернуть производство.

Не успев толком вылезти из топливного кризиса, советская промышленность угодила в другой – металлический кризис. Он, как и следовало ожидать, быстрее всего проявился в самой металлоемкой отрасли – производстве паровозов.

В 1920-м и 1921 году НКПС восстанавливал транспорт, в том числе и с помощью импортных паровозов, более мощных, чем имеющиеся, и новых. Новенькие немецкие, американские и шведские паровозы позволили Советской власти выехать из грандиозного хозяйственного кризиса 1921 года.

С первого взгляда это кажется абсурдным, покупать паровозы за границей, когда есть собственные мощные паровозостроительные заводы. Но это только на первый взгляд нелогично. На деле же, новый импортный паровоз был вдвое мощнее русского и не требовал постоянного ремонта, как оставшийся от довоенной России паровозный парк. Новые паровозы нередко переводили на нефтяное топливо и бросали в самые узкие места, растаскивать скопления вставших от отсутствия угля поездов.

Однако уже в середине 1922 года Совет Труда и Обороны сделал первую попытку отказаться от закупки паровозов за границей. Топливный кризис в общих чертах был разрешен, и над железными дорогами не висела более угроза остановки. С этой стороны надобность отпала. С другой стороны шведские паровозы требовали золота, которое требовалось еще на множество других дел. К тому же закупка паровозов в Швеции оказалась невыгодной, неэффективной и не дала расчетного эффекта. Потому Совет Труда и Обороны решил сократить заказ на строительство паровозов в Швеции. 14 мая 1922 года Госплану было дано поручение изучить вопрос о строительстве паровозов на заводах Республики и аннулировать часть заказа.

Через месяц после изучения производственных возможностей, 13 июня 1922 года, Госплан принял решение сократить шведский заказ на 650 паровозов. Паровозостроительные заводы в 1922/23 году выпустили 95 новых паровозов и, в принципе, за пять-шесть лет могли справиться с этим заказом[4].

Госплан совместно с наркоматом Рабоче-крестьянской инспекции разработал в июне – июле 1922 года программу строительства паровозов до 1925 года. Она была сокращена на 150 паровозов. По этой программе до 1925 года советские заводы должны были выпустить 508 паровозов. До этого машины строились на семи заводах. По программе производство решено было сосредоточить на пяти: Харьковском, Сормовском, Коломенском, Брянском и Луганском заводах. Каждый из них должен был выпускать в год 35–40 паровозов для выполнения программы[5]. Кроме этого, заводы должны были 1800 паровозов подвергнуть капитальному ремонту.

24 августа 1922 года Совет Труда и Обороны утвердил эту программу паровозостроения.

Это была точка зрения Госплана. Наркомат путей сообщения был совсем иного мнения. Трансплан НКПС исходил из того, что имеется около 6 тысяч «больных» паровозов, капитальный ремонт которых в состоянии удовлетворить потребность в тяге при железнодорожных перевозках даже в условиях роста их объема. Специалисты говорили, что строить паровозы в ближайшие 3–4 года совершенно не нужно и что СССР может вплоть до 1929 года обойтись старым паровозным парком. Трансплан НКПС подготовил свою производственную программу, согласно которой нужно было построить 800 паровозов в 1930 году и 1500 паровозов в 1931 году[6].

Президиум Госплана такой план не признал и даже отказался его обсуждать, сразу указав на его нереальность. Кржижановский заявил, что промышленность будет не в состоянии произвести в один год сразу полторы тысячи паровозов. Это количество нужно накапливать постепенно.

Начался спор между Госпланом, Советом Труда и Обороны и НКПС. Наркомат был против программы паровозостроения, потому что строительство паровозов будет оплачиваться из бюджета Наркомата и составит весьма существенное изъятие. Для них было гораздо дешевле отремонтировать тот парк, который есть. Дзержинский, будучи наркомом путей сообщения, поддержал позицию своего ведомства, и на заседании Совета Труда и Обороны 7 февраля 1923 года решительно отстаивал проект широкого ремонта паровозов. Но СТО, еще раз рассмотрев программу паровозостроения, 9 марта 1923 года подтвердил ее своим постановлением. Споры продолжались до июля, пока наконец вопрос не дошел до ЦК. На Пленуме ЦК 4 июля 1923 года было принято решение образовать межведомственную комиссию для согласования интересов транспорта, топливной и металлургической промышленности. В состав этой комиссии, под председательством заместителя председателя ВСНХ Г.Л. Пятакова, вошли Дзержинский и М.Н. Владимиров[7]. 9 августа 1923 года, после решения Совета Труда и Обороны, эта комиссия приступила к работе.

Другой важнейшей хозяйственной задачей была стабилизация денежного оборота и борьба с развалом финансового дела, которое за годы войны пришло в полное расстройство. Хоть Кржижановский считал финансы только учетной единицей, помогающей контролю над работой промышленности, тем не менее в свете нэпа и широкого развития торговли финансы требовали упорядочивания. Необходимость финансовой реформы диктовалась не только наведением порядка в учете работы государственной национализированной промышленности, но и для того, чтобы заработали в полной мере рыночные механизмы. В этом ракурсе вопрос стоял ребром. Либо порядок в денежном хозяйстве будет наведен, и тогда половина государственных предприятий, стоящих на самоснабжении и торгующих на рынке, заработает с полной отдачей, либо порядок наведен не будет и тогда эта часть государственного сектора остановится. Последствия этого труднопредсказуемы.

Финансовый вопрос обсуждается на самом высоком уровне в ЦК и Совнаркоме. Финансовая комиссия ЦК РКП(б) поручила Струмилину разработать особую счетную единицу для измерения курса рубля. В ее основу были положены цены на основные продукты потребления. Этот индексный рубль приравнивался по определенному коэффициенту к золотому рублю 1913 года. Таким образом, текущий курс совзнаков можно было пересчитать в золотой эквивалент. Этот индексный рубль использовался Госпланом для составления производственных планов на 1922/23 год.

К концу 1921/22 хозяйственного года, когда стали ясны итоги урожая 1922 года, выдавшегося на фоне прошлогодней засухи очень даже хорошим, и когда стало известно, что производство поднялось на 30 %, а в национализированной промышленности на 52 %, Совет Труда и Обороны, Госплан и Наркомат финансов решили приступить к финансовой реформе.

В конце 1922 года нарком финансов Г.Я. Сокольников предложил ввести в оборот совзнаки, которые были бы обеспечены золотом и устойчивой валютой на 25 %, а на 75 % легкореализуемыми товарами. Конечно, на размен их на золото налагалось множество ограничений, но тем не менее эти совзнаки должны были иметь гораздо большую покупательную силу и их введение должно было остановить падение курса рубля. Новые совзнаки получили название «червонцы». 11 октября 1922 года червонец был выпущен в оборот.

Составной частью финансовой реформы было изменение порядка финансирования тяжелой промышленности. Раньше Государственный банк выпускал огромные эмиссии, которые уходили в промышленность, на поддержание производства и рабочих, на финансирование местных Советов, ревкомов, на подъем восстаний. Большевики сами напечатали в 1918–1919 годах много царских банкнот для финансирования восстаний на Юге России, Украине и в Сибири. По стране ходили листы денег Временного правительства. Каждое самостийное правительство стремилось само выпускать свои деньги. И, наконец, Совнарком ввел в обращение свои совзнаки, тоже выпускавшиеся в огромных количествах. Рост денежной массы и резкое сокращение производства в Гражданскую войну вызвали быстрое обесценивание денег. Дольше всех держались царские деньги. Но и они, после разгрома добровольцев и падения Крыма, тоже стали пустыми бумажками.

В дни кризиса 1921 года Совнарком, кроме всего прочего, выделял большие суммы для топливной промышленности, для строительства, для финансирования Помгола. Все это тоже обесценивало рубль. Доходы в это время составляли всего 13 % от расходов. Все остальное восполнялось эмиссией и продразверсткой[8].

Но вот в начале 1922 года, после реорганизации государственной промышленности, в Госплане решили изменить порядок финансирования. 11 марта 1922 года Кржижановский сделал в Президиуме Госплана доклад, в котором предложил финансировать только жизненно важные предприятия и те, что работают без убытков. Предлагалось снять с государственного снабжения Донбасс и ввести плату за топливо. Это предложение поддержал Наркомат финансов. Вопрос с участием наркома финансов и представителя ВСНХ обсуждался в Президиуме Госплана 23 и 30 марта. Пятаков, выступавший от имени ВСНХ, высказался против предложения Госплана и Наркомфина о финансировании промышленности. Он считал, что список предприятий, стоящих на госснабжении и финансировании, нужно расширить[9].

Сокольников в споре с Пятаковым занял позицию сокращения финансирования промышленности, даже в ущерб производственным программам. Наркомфин, вплоть до смещения Сокольникова с поста наркома, проводил именно такую политику, урезая финансирование программ развития промышленности.

После доработки позиций сторон, 11 мая 1922 года вопрос о финансировании был снова вынесен на Президиум Госплана. Два заседания 11 и 18 мая снова прошли в острых прениях, но Госплан и Наркомфин остались на своих прежних позициях. Финансирование промышленности решено было кардинально сократить. Однако только секвестром дело не ограничивалось. Сокольников тут же предложил организовать государственный кредит для развития промышленности, снятой с госснабжения. 1 сентября 1922 года открылся Торгово-промышленный банк, где предприятиям можно было получить ссуду от государства. Это в какой-то степени возмещало сокращение финансирования промышленности.

Новые задачи перед промышленностью вызвали в Госплане обострение споров между плановиками-коммунистами и привлеченными специалистами о методе планирования. Только теперь уже фронт столкновения пролегал не через разногласия о пропорциях восстановления и развития промышленности, а через разногласия о значении рынка. Еще в ноябре 1921 года членом Президиума Госплана В.А. Базаровым была выдвинута такая идея: план в том виде, в каком он существовал, – есть пережиток военного коммунизма, а настоящий же, действенный план должен опираться на рынок и хозрасчет, на складывающуюся рыночную конъюнктуру. Задачи Госплана сводились к прогнозам развития рыночной конъюнктуры и составления планов на основе этих цифр. Он так и сформулировал суть своего взгляда: «Планировать в этом смысле – это означало бы прежде всего учитывать рыночную конъюнктуру и следовать ее велениям»[10]. Эта концепция планирования, как можно судить, была выдвинута в противовес мнению большевистской части Госплана, сформулировавшей свои воззрения раньше, в инструкции к составлению производственных программ. К мнению Базарова присоединились профессора В.Г. Громан и Н.Д. Кондратьев.

Плановики-коммунисты смотрели на дело по-другому и подходили с совершенно другой стороны. Для них главным было совсем не доходность государственного хозяйства, а обобществление средств производства, то есть сосредоточение производственных мощностей и ресурсов в руках государства. Всего тогда в руках государства находилось 62 % средств производства. Это в общем. В промышленности – 89 %, на транспорте – 97 %, а в сельском хозяйстве – 4 %[11].

Нэповский рынок ими понимался как поле сражения между государственным и частным хозяйством и главной задачей ставилась монополизация этого рынка, вытеснение с него частного хозяйства. План составлялся в виде баланса, где на одной половине находились государственные производительные силы, а на другой – частные. Обмен между ними неравноценен, и каждый акт обмена между частником и государством кому-то приносит выгоду. Так плановики-коммунисты понимали прибыль государственного хозяйства. Струмилин это понимание сформулировал таким образом:

«Нашей задачей в балансовых построениях было выявление динамического равновесия борющихся социальных сил, чтобы плановым воздействием обеспечить перераспределение производительных сил в интересах социализма»[12].

Это разное понимание роли рынка и вызвало столкновение позиций и острые дебаты в Госплане, которые позже приобрели политический характер и привели сторонников торговли на скамью подсудимых по делу «Промпартии».

Советские историки нашли очень интересное истолкование этим дискуссиям и нэпу в целом. Мол, это была попытка Ленина построить в Республике систему государственного капитализма, только с гораздо большим влиянием государства на хозяйство, чем в остальном мире. Соответственно, дикуссии в Госплане были дискуссиями лишь о разных путях строительства государственного капитализма. Калинников и Громан предлагали один путь, Базаров – другой, Струмилин – третий. За ними последовали в таком объяснении событий и российские историки. В начале 90-х годов была выпущена целая серия трудов с изложением взглядов всех самых видных оппозиционных экономистов. Все по той же концепции – дискуссии, мол, шли лишь о путях и способах.

Советские и российские историки, выдвинувшие такое объяснение событий начала 1920-х годов, ничего нового не придумали. Они просто повторили позицию и взгляды Калинникова, Громана, Гартвана и других специалистов-плановиков. Эта концепция, как, впрочем, и многие другие концепции советско-российской историографии, не выдерживает критики. Нет. Дело обстояло по-иному. Предлагались и оспаривались два совершенно разных способа развития страны. Плановики-коммунисты предлагали ясную и не оставляющую сомнений концепцию. Рынок в ней – это поле борьбы за экономическое господство, на котором действуют несколько укладов, главные из которых: государственный социалистический и частный капиталистический. Государственный сектор должен неравноценным обменом истощить частный сектор и вытеснить его с рынка. Плановые органы должны в этом деле играть роль штаба, который направляет и координирует действия предприятий государственного сектора в «экономической войне» против частника. В этом состояла политическая цель нэпа. Экономическая цель состояла в сколачивании первоначального капитала государственной промышленности за счет всех остальных укладов. Эта политика была сформулирована несколько позже Евгением Преображенским в виде «закона социалистического накопления»:

«Первоначальное социалистическое накопление – накопление в руках государства материальных ресурсов, главным образом из источников вне комплекса государственного хозяйства…

Чем менее то наследство, которое получил в фонд своего социалистического накопления пролетариат данной страны в момент социалистической революции, – тем больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на эксплуатацию досоциалистических форм хозяйства и тем меньшим будет удельный вес накопления на его собственной производственной базе, т. е. тем менее оно будет питаться прибавочным продуктом работников социалистической промышленности…

Закон социалистического накопления – неэквивалентный обмен между городом и деревней путем монопольно высоких цен на промышленные товары…

Закон социалистического накопления – закон борьбы за существование государственного хозяйства, за выживание и прогрессирование социалистического сектора»[13].

В этих кратких формулировках – суть экономических воззрений большевиков в Госплане. Если еще короче – уничтожение несоциалистического сектора.

В начале 1922 года борьба в Госплане развернулась не на шутку. События этого времени дают основание предполагать, что все-таки у сторонников Калинникова и Громана были замыслы подорвать государственный сектор. 3 марта 1922 года Громан в Президиуме Госплана сделал доклад о положении советской промышленности, который он подготовил к Генуэзской конференции. По мнению Громана, состояние советского хозяйства наихудшее, а потом станет еще хуже:

«Общеэкономическое разложение страны продолжается и усиливается. Чтобы превратить регрессивную линию развития в прогрессивную, необходимо около 10 млрд золотых рублей в течение 3 лет. Эти деньги можно достать путем действительной связи русского народного хозяйства с мировым»[14].

Более вражескую идею для Советской Республики тогда было трудно придумать. На предстоящей конференции должно было состояться или не состояться признание РСФСР. Это событие определило бы положение Республики, в том числе и в хозяйственном вопросе: вслед за признанием должны были последовать торговые договоры. Монополия внешней торговли, разрушить которую предлагал Громан, и в самом деле была большевистской крепостью. Все доходы от внешней торговли оседали в кармане Советской власти. Также она ограничивала доступ в страну иностранцам, среди которых могли оказаться белогвардейские разведчики и диверсанты. Стоило только приподнять барьер монополии внешней торговли, как в страну бы поехали сотни и тысячи белых офицеров и потекли бы деньги на свержение Советской власти. Напомню, в 1922 году Русская армия представляла собой очень серьезную военную силу. Такой эксперимент, вне всякого сомнения, окончился бы вторжением Русской армии в РСФСР и продолжением Гражданской войны.

Группа специалистов продолжала разрабатывать свою программу восстановления промышленности и ее организации. Одновременно с докладом Громана Промсекция Госплана под руководством профессора Калинникова подготовила «Основные положения по составлению промышленного плана на 1921/22 год». Главным тезисом в этих положениях было развертывание промышленного производства, во-первых, преимущественно на рынок, а во-вторых, с точным учетом баланса спроса и предложения. Специалисты считали, что плановые предположения плановиков-коммунистов не обеспечены внутренними ресурсами, и предлагали ориентироваться на рыночный спрос:

«Производственный план не должен отвечать теоретической потребности в фабрикатах государства, а должен только точно соответствовать покупательной их способности… Указанное требование должно быть признано основным»[15].

В требовании специалистов ориентироваться на рыночный спрос было одно немаловажное обстоятельство. Используя его, Струмилин построил всю свою критику работы Калинникова и Громана. В планировании развития промышленности специалисты ориентировались на расчет емкости внутренного, в первую очередь, конечно, крестьянского рынка, сделанного профессором Л.Н. Литощенко, который считался крупным знатоком русского крестьянства. Согласно его расчетам, в 1921/22 году платежеспособность рынка составит 325 млн. рублей, в 1922/23 году – 318 млн. рублей, и столько же в 1923/24 году. Это в 7 раз меньше довоенного уровня. Струмилин исходил из совершенно других оценок. По его данным, в 1922/23 году емкость внутреннего рынка составит 957 млн. рублей, а в 1923/24 – 1530 млн. рублей, то есть в пять раз больше уровня оценки Литощенко[16].

Планирование исходя из заниженных оценок рынка означало только одно – специалисты собираются запланировать низкие и затухающие темпы развития промышленности и хозяйства Республики. А это могло вызвать самые разные последствия.

Итак, уже в начале 1922 года в Госплане вели ожесточенную борьбу две партии, придерживавшиеся противоположных взглядов на задачу планирования, на восстановление хозяйства и на дальнейший хозяйственный курс Республики. Между тем хозяйственная обстановка требовала конкретных рекомендаций, конкретных плановых предположений, которые стали бы ориентирами для развития промышленного производства. К этой задаче противоборствующие группировки подошли с разных сторон, и основная борьба развернулась вокруг краткосрочных и среднесрочных планов.

Первые шаги в этом направлении были сделаны сторонниками Базарова, Калинникова и Громана. В среднесрочном планировании они увидели возможность для перелома хода событий в свою пользу.

Дело состояло в том, что планирование плановиков-коммунистов в большой степени опиралось на уже составленный и принятый план государственной электрификации. Кржижановский предполагал, сохраняя общие контуры плана ГОЭЛРО, составлять уточняющие его годовые и трехлетние для ряда отраслей планы. Основная часть хозяйства должна была работать по годовым программам, увязанным с производством продовольствия и топлива, а для тех отраслей, производственные программы которых выходили за пределы одного года, например в капитальном строительстве, составлялись трехлетние планы. В начале 1920-х годов этот принцип был воплощен на деле и составлены планы судостроения, паровозостроения, тракторостроения до 1925/26 года.

Плановики-коммунисты опирались на принципы, заложенные в плане ГОЭЛРО – приоритет развития электроэнергетики и тяжелой промышленности в условиях централизованного управления хозяйственным комплексом страны. В спорах со специалистами плановики-коммунисты, в первую очередь Кржижановский и Струмилин, стояли именно за такое планирование.

Когда стало очевидно, что руководство Госплана не сойдет с этих позиций, специалисты выдвинули такой проект, который с виду был бы в рамках плана ГОЭЛРО, но по сути означал его отрицание и пересмотр. Осенью 1921 года по инициативе П.А. Богданова в Госплане был поставлен вопрос о разработке плана работы металлопромышленности на предстоящее пятилетие[17].

Вот это и была та идея, которая позволяла подвергнуть план ГОЭЛРО серьезной ревизии, который был рассчитан на десять лет. Соответственно два плана по пять лет равнялись одному десятилетнему. Внесение в каждый план сравнительно небольших корректив, всего по 5 – 10 % от плановых показателей, позволяли отвернуть развитие хозяйства далеко в сторону от первоначальных предположений. В 1922 году сторонникам Калинникова и Громана не удалось использовать эту идею в борьбе за плановую линию. Но в конце 1922 года, когда попытка навязать Госплану принципиально иные основы планирования была отбита, Промсекция пошла по более изощренному пути – составлению больших планов, в первую очередь пятилетних. Принятие хотя бы одного такого плана сильно укрепит позиции специалистов в Госплане, и позволит им повернуть планирование в нужное для них русло.

В ответ на эту инциативу руководство Госплана предложило свою схему составления планов. В первую очередь должны быть составлены общие директивные указания, своего рода контур плана, который утверждается Президиумом Госплана. Затем на основе директивных цифр разрабатываются отраслевые и районные планы. Директивные цифры, несколько позже названные контрольными, служат лимитами и ограничениями. Когда готовы все отраслевые и районные планы, производится их сведение и балансирование. На этом этапе составляется уже единый хозяйственный план, утверждаемый Президиумом Госплана, СТО и Съездом Советов[18]. Таким образом, контроль над планированием остался в руках у плановиков-коммунистов.

По инициативе Промсекции, в ВСНХ в феврале 1923 года началось создание пятилетнего плана развития металлопромышленности. 22 февраля Президиум ВСНХ отдал указание Главметаллу о составлении такого плана. Через месяц, 25 марта, поступило такое же указание от Совета Труда и Обороны.

15 июня 1923 года в Президиум Госплана из Промсекции поступил первый набросок пятилетнего плана по металлопромышленности на 1923/24 – 1927/28 годы, и началось его обсуждение. Плановикам-коммунистам он сильно не понравился. Планирование охватило 32 отрасли. В нем был предусмотрен ежегодный рост на 19–28 %, а общий за пятилетие – 182 % по отношению к уровню 1923 года. Планом предусматривались вложения 400 млн рублей в металлопромышленность, но вот источники этого капитала указаны не были. Когда же у Калинникова спросили, как он собирается финансировать развитие металлопромышленности, то он прямо ответил, что эти деньги можно взять из займов за рубежом[19].

Более того, инженер А.А. Свищенко предложил план восстановления металлургической промышленности Юга России, согласно которому из 18 заводов только два должны были быть пущены за счет государства, а остальные предлагалось отдать в пользование иностранным капиталистам по концессионным договорам.

Руководство Госплана дало такому плану жесткий отпор. Струмилин так охарактеризовал значение этого плана:

«Но именно поэтому план «концентрации», к которому они склоняли нас в Госплане, был, собственно говоря, планом «концентрации» почти всех гигантов современной металлургии в руках бывших собственников этих заводов, уплывших после революции в заграничные «палестины»[20].

До рассмотрения такой план даже не допустили. А вот план Гартвана рассматривался в Президиуме Госплана 15, 17 и 19 июня 1923 года. После долгих дебатов было принято решение считать этот план ориентировочным. Как оказалось впоследствии, в результате деятельности Дзержинского на посту председателя ВСНХ, весь план был выполнен всего за два года[21].

Комиссия по транспорту под руководством А.А. Неопиханова разработала план развития транспорта. По этому плану рост грузооборота устанавливался в 50 % к уровню 1923 года. После того, как он был вынесен на обсуждение в Президиум Госплана, Кржижановский заявил, что эти плановые установки нельзя считать серьезными, потому что в реальности грузооборот развивается куда быстрее. Комиссия по транспорту после доработки сочла возможным увеличить грузооборот на 90 %. Это снова вызвало несогласия, но тем не менее план решено было считать, так же как и план по металлопромышленности, ориентировочным. Впоследствии оказалось, что реальный рост грузооборота составил 160 % по отношению к 1923 году.

В общем, первая попытка планирования потерпела неудачу. Планы оказались далеки от хозяйственной реальности. Единственное – был накоплен первый опыт составления таких среднесрочных планов, который потом пригодился при составлении первого пятилетнего плана.

Советская промышленность того времени, с огромными незадействованными производственными мощностями, с труднопредсказуемыми тенденциями развития в условиях нэповского рынка, с большим трудом поддавалась планированию. Можно сказать, что в 1923 году еще не было возможности создать перспективные планы ее развития. Кржижановский так оценил работу советских хозяйственников в тот период: «Первое трехлетие 1921/22 – 1923/24 годов ушло на сложную и кропотливую работу по организации полуанархического промышленного фронта»[22].

Но, несмотря на все трудности, советской промышленности удалось добиться первых и сразу впечатляющих успехов. Усилиями и стараниями первых советских хозяйственников и инженеров промышленность Советской республики в некоторых отраслях вырвалась на передовые мировые рубежи.

Одной из таких отраслей было сложное машиностроение: производство самолетов и двигателей. Вместе с победой большевиков в Гражданской войне в России началась эпоха моторизации страны. Стремление к этому было и в дореволюционной России, когда возникли первые авиастроительные, моторостроительные, автомобильные, тракторные, танковые заводы и мастерские. Только вот тогда это стремление не поддерживалось, никем не поощрялось, и потому моторизация царской России шла крайне медленными темпами. Развитие этих отраслей промышленности, требующее больших вложений, тормозилось почти полным отсутствием средств.

Большевики освободили развитие этих отраслей от этих тормозящих факторов. На дело моторизации страны уже в первые годы Советской власти, в годы очень трудные и тяжелые, были брошены большие суммы, которые потом, с развитием политики индустриализации, только увеличивались.

Советское авиастроение в середине 1921 года имело 14 авиапредприятий: 6 самолетостроительных заводов, 3 моторостроительных и 5 смешанных, которые выпускали как моторы, так и самолеты. Тогда выпускались самолеты и моторы только иностранных марок по закупленным или захваченным в боях образцам. Советское авиастроение тогда только-только зарождалось.

26 января 1921 года была создана Комиссия по развитию воздушного флота, которая должна была разработать десятилетний план развития советского воздушного флота как военного, так и гражданского. В программу развития флота включались разработки новых типов самолетов, развитие самолето– и моторостроения, перевооружение военного воздушного флота Республики. Комиссия в августе 1922 года представила проект десятилетнего плана в ЦК РКП(б). Пленум ЦК утвердил эту программу и принял постановление выделить на развитие воздушного флота на ближайшие два года 35 млн. рублей, вне всяких программ[23]. Эти средства были пущены на организацию разработки новых типов советских самолетов. Создавались новые конструкторские бюро, где сосредотачивались лучшие специалисты в области аэродинамики.

Уже в 1922 году Андрей Николаевич Туполев создал свой первый самолет АНТ-1. Это был один из самых первых в мире свободнонесущих монопланов, то есть самолетов с одним крылом. В том же году туполевское конструкторское бюро создало АНТ-2, цельнометаллический вариант АНТ-1, сделанный из нового сплава «кольчугалюминий», освоенного в октябре 1922 года на заводе цветных металлов в Кольчугино[24]. В области экспериментального самолетостроения СССР стал с первых шагов в ряды передовых государств. В 1923 году создается сразу несколько новых типов самолетов. Н.Н. Поликарпов и И.М. Костин разрабатывают конструкцию первого советского боевого истребителя И-400 с двигателем М-5, который с 1925 года стал выпускаться серийно. В.Л. Александров и В.В. Калинин создают пассажирский пятиместный самолет АК-1. Д.П. Григорович создает гидросамолет Ш-24.

Создание новых машин потребовало героических усилий. Разработка новейших на то время образцов летательных аппаратов шла в потрясающе плохих условиях. Имеющиеся авиационные предприятия могли вести только сборку самолетов из готовых деталей, вести ремонт и в небольших количествах производить самые простые детали. Построить самолет полностью тогда в Советской Республике не могли. И тем более не могли построить цельнометаллический самолет, спроектированный Туполевым.

Поэтому для изготовления и сборки экспериментального самолета приходилось приспосабливать ремесленные мастерские. Туполевские самолеты изготовлялись в бывшей кроватной мастерской. Инженеры-конструкторы вплоть до главного конструктора были вынуждены становиться рабочими и включаться в процесс изготовления самолета.

Если возможности кроватной мастерской позволяли изготовить и собрать фюзеляж самолета, то вот с двигателями было много проблем. Развитого моторостроения в России не было, и главными типами авиационных двигателей были импортные образцы. Наибольшей популярностью в Советском Союзе пользовался двигатель «Роллс-Ройс» мощностью 400 л.с., который называли М-5. Его ставили на все первые советские самолеты, пока наконец в 1925 году не появился первый советский авиадвигатель, и не было запущено серийное производство авиамоторов.

1924–1925 годы были временем резкого расширения советского самолето– и моторостроения. В 1922 году было освоено серийное производство самолета Р-1 с двигателем М-5 мощностью в 400 л.с., который тоже производился серийно. Этот самолет был разработан в Великобритании под индексом DH-9 и выпускался в СССР по лицензии. В 1922/23 году было выпущено 100 самолетов типа Р-1[25]. Под руководством А.Д. Швецова было образовано конструкторское бюро двигателестроения, которое занялось разработкой новых типов двигателей, более мощных. Пока еще двигатели закупались за границей или изготовлялись по лицензии. Основным двигателем для советской авиации был «Роллс-Ройс», переименованный в М-5. В 1924–1925 годах были куплены более мощные «Роллс-Ройсы», М-6 мощностью 300 л.с., и двенадцатицилиндровый М-9 мощностью 800 л.с. В 1925 году КБ Швецова добилось своего первого результата. Был разработан, собран и испытан первый советский авиационный двигатель М-11 мощностью в 100 л.с.[26]. Результат скромный, но зато свой.

К началу 1926 года Швецову удалось существенно улучшить свой двигатель. Его КБ разработало двигатель М-8 РАМ мощностью в 750 л.с., который в 1926 году был пущен в серийное производство. В 1926 году конструкторское бюро А.А. Бессонова разработало двигатель М-18 мощностью в 750 л.с., который был пущен в серийное производство в 1927 году[27].

Туполев в то время уже начал создавать многомоторные самолеты. В августе 1925 года завершены работы по созданию полутораплана АНТ-3, с двумя моторами М-5, а в ноябре 1925 года туполевское КБ создает двухмоторный АНТ-4, переименованный в «тяжелый бомбардировщик» – ТБ-1.

В 1925 году реорганизуется самолетостроительная отрасль. 10 февраля был образован Авиатрест, под управлением которого сосредочились все авиапредприятия страны, подчинявшийся Главному управлению военной промышленности ВСНХ СССР. 23 мая 1925 года «Добролет», к тому моменту насчитывавший около 3 млн членов, объединяется с обществом «Доброхим» и образует Общество друзей авиации, химической обороны и промышленности, сокращенно «Авиахим». Это общество развернуло бурную деятельность: построило 150 самолетов, оборудовало 20 аэродромов, собрало 1,5 млн рублей на развитие Воздушного Флота СССР[28].

Но вот в области организации воздушных перевозок Советский Союз еще не мог наладить работу без иностранной помощи. В начале 1923 года прошли переговоры с немецкой фирмой «Юнкерс», руководство которой согласилось поставить в Советский Союз несколько типов своих грузовых и грузо-пассажирских самолетов: Ф-13, Ю-13, В-33 пассажирский, Ю-21 почтовый. Эти самолеты должны были начать перевозки на самых первых советских авиалиниях. Постановлением СТО от 9 февраля 1923 года был создан Гражданский Воздушный Флот СССР. Первых авиалиний было две: Москва – Кенигсберг и Москва – Нижний Новгород. В апреле 1923 года состоялся первый перелет по маршруту Москва – Кенигсберг. В июне 1923 года открылось воздушное сообщение по маршруту Москва – Нижний Новгород.

17 марта 1923 года постановлением Совнаркома СССР было создано Общество друзей воздушного флота, сокращенно «Добролет» или ОДВФ, которое занималось финансированием воздушных перевозок, развитием авиастроения, подготовкой советских летчиков[29]. Население страны активно поддержало новое начинание, и до конца 1923 года «Добролет» собрал 3 млн. рублей добровольных взносов.

Тогда же Советом по гражданскому воздушному флоту был подготовлен трехлетний план развития воздушных перевозок, по которому предусматривалось открыть новые авиатрассы в восточном направлении: в Сибирь и в Средню Азию, где разворачивались первые этапы хозяйственного строительства, но где не было хороших, надежных дорог.

В середине лета 1923 года на советскую промышленность совершенно неожиданно обрушился новый кризис. В условиях начала 1920-х годов он выглядит совершенно необычно и несвойственно. Это был кризис цен 1923 года.

Начиналось все, как обычно, достаточно спокойно. После решений об изменении финансирования промышленности, ВСНХ первую половину 1922/23 года работала в новом режиме, пытаясь приспособиться к новому порядку. Однако это не удалось. Средств промышленности сильно недоставало, особенно в условиях, когда основные фонды требовали вложений, а на рынке сырья и топлива имелся сильный дефицит и того и другого. Дефицит, высокие цены и колеблющийся рубль привели к тому, что промышленность к концу 1922/23 года осталась без оборотных средств.

До конца 1922/23 года оставалось три месяца, когда выяснилась вся катастрофичность положения. Отсутствие оборотных средств означало, что не будут закуплены запасы сырья и топлива на будущий год, что рабочим не будет выплачена зарплата и что в будущем году производство упадет. Зарплата уже стала задерживаться, что вызвало летом 1923 года волну забастовок на заводах и фабриках. Не выдавая зарплату, администрация заводов так относилась к рабочим, что они взбунтовались и потребовали наконец перестать ущемлять их права.

Вообще 1922 и 1923 годы, по оценке Валентинова, были временем таких перестроек в промышленности, которые приближались к хаосу. Внешним проявлением этого организационного хаоса была жизнь самого ВСНХ, находившегося в здании Московских торговых контор. В нем постоянно шла перепланировка кабинетов, отделы постоянно перемещались с места на место, сотрудники переходили из одного кабинета в другой.

Вдобавок в 1923 году ВСНХ оказался без руководства. После приступа болезни у Ленина председатель ВСНХ Рыков оказался вынужденным погрузиться в ведение дел Совнаркома и исполнять свои обязанности в ВСНХ уже не смог. Вся работа была взвалена на помощников: бывшего председателя ВСНХ Богданова и Пятакова, посланного ЦК на помощь в реорганизации совнархоза. И тот и другой оказались негодными руководителями. Богданов прославился своей мягкостью и уступчивостью, защитой своих выдвиженцев, которые все, словно на подбор, оказались запойными пьяницами. А Пятаков был убежденным сторонником самых крайних решений, причем крайних нередко до абсурда. Он-то и захватил фактическое руководство ВСНХ, оттеснив на второй план Богданова, и стал проводить такую политику в хозяйстве, какая, на его взгляд, была самой правильной.

Пятаков был противником нэпа, сторонником самого жесткого и централизованного администрирования, но вместе с тем нэповские начинания в хозяйстве тоже доводил до самых крайних форм. Когда четко обозначилась нехватка средств, он 16 июля 1923 года подписал приказ по ВСНХ об извлечении максимальной прибыли. Этим приказом предписывалось поднять цены.

Получилось так, как мало кто ожидал. Предприятия, работающие на рынок, резко подняли цены на свой товар. Например, трест «Моссукно» наценило свои ткани на 137 %[30]. Наценка была столь высока, что рынок фактически отказался покупать товары государственной промышленности. Большей части покупателей, крестьян-единоличников, новые цены на сельхозинвентарь были совершенно неподъемны.

Конец июля и август 1923 года металлопромышленность продолжала выполнять производственные программы и отгружать готовую продукцию на склад, откуда она не расходилась. Сбыт прекратился, и склады начали наполняться продукцией. В начале сентября склады предприятий ВСНХ оказались затоваренными. Трест «Донуголь», который выполнил программу СТО по производству на 127 %, сумел выполнить программу реализации угля только на 80 %. Продолжая набирать рабочих и увеличивать добычу, предприятия треста накопили на своих складах 1 млн. 100 тысяч тонн угля[31].

Положение промышленности стало еще более катастрофичным. Приток средств, и без того маленький, прекратился совсем. Случилось нечто парадоксальное. В стране, где была жестокая нехватка самых необходимых товаров, разразился кризис перепроизводства.

Пятаков, увидев последствия своего решения, шарахнулся в противоположную сторону и в августе 1923 года протащил через Президиум ВСНХ решение о закрытии Путиловского завода. Оно через несколько дней было отменено постановлением Совета Труда и Обороны[32].

Однако следует заметить, что по ходу борьбы с кризисом его масштабы оказались несколько преувеличенными. Перепроизводство наблюдалось только в части национализированной промышленности, связанной с крестьянским рынком. А другая часть, выполнявшая заказы для наркоматов, в первую очередь для НКПС, Наркомвнешторга и Наркомата по военно-морским делам, этим кризисом не была затронута.

Под влиянием кризиса перепроизводства вся хозяйственная политика СССР повернулась в новое русло. Кризис вызвал также и обострение политических разногласий в Политбюро и стал причиной для первой крупной стычки Троцкого и «тройки» в Политбюро. Пятаков выступил на стороне Троцкого и подписал «Платформу 46», в которой критиковались ошибки партийного и государственного руководства в хозяйственной политике.

Положение, которое сложилось в металлопромышленности, привлекло внимание Дзержинского, который был тогда членом Межведомственной комиссии ЦК по согласованию работы транспорта, металлической и топливной промышленности. Своего мнения по строительству паровозов он еще не изменил, но вот состояние металлопромышленности в целом стало предметом его внимания. 16 сентября 1923 года он попросил своего секретаря в ОГПУ В.Л. Герсона достать доклад Главметалла к 6-му съезду профсоюзов. Этот доклад и другие материалы по металлопромышленности Дзержинский изучает до конца октября 1923 года, находясь в отпуске.

В этот момент он еще отстаивает ведомственные интересы. 2 октября 1923 года Дзержинский пишет письмо в Политбюро ЦК, в котором говорит о ненужности широкой паровозостроительной программы, указав на наличие 5800 паровозов, которые нельзя использовать из-за малой грузоподъемности мостов. 12 октября это же письмо отправляется им председателю Совнаркома Рыкову и заместителю председателя Совета Труда и Обороны Каменеву[33]. Этот спор продолжается в Политбюро ЦК 2 ноября, на заседании Совета Труда и Обороны 14 ноября и на заседании Президиума Госплана 17 ноября. Дзержинский по-прежнему твердо отвергает необходимость расширения паровозостроения.

В эти же дни нарком РКИ Куйбышев делает в своей записной книжке запись: «Надо наконец положить предел несвоевременной выплате зарплаты. Несмотря на свой, видимо, технический характер он стал принципиальным и важнейшим вопросом момента»[34]. Эта записка показывает степень дезорганизованности финансового дела на предприятиях государственной промышленности. Постепенно вопрос наведения финансовой дисциплины и роста производства сплелся воедино.

Но уже в конце октября 1923 года взгляды Дзержинского меняются. 23 октября он пишет еще одно письмо в ЦК с предложением проведения кампании против вздувания цен. А 2 ноября пишет письмо Сталину, в Политбюро:

«Собирая материалы по металлопромышленности, я не нашел ничего, что бы Главметалл сделал и делает по борьбе с бесхозяйственностью, какие вел кампании, какие произвел изыскания. Во всех докладах, статьях и выступлениях говорится красноречиво только об успехах в производстве, о финансовых затруднениях, что недостаток только один: мало дотаций, низкие цены… Калькуляции цен на металл были «величайшим надувательством». Она проводилась с заранее установленной единственной целью: «вздуть цены»[35].

Тогда же ему становится понятно, что НКПС является самым главным заказчиком изделий металлопромышленности. По тресту ГОМЗ заказы для НКПС составляли 70 % производства, по тресту «Электросталь» – 82 %, а в среднем по национализированной промышленности – 38 %[36].

По итогам своего изучения положения металлопромышленности Дзержинский сделал доклад на заседании Политбюро 13 ноября 1923 года. Суть доклада сводилась к тому, что ни Главметалл, ни ВСНХ в целом ничего не сделали для предотвращения кризиса, и что нужно организовать общегосударственную кампанию по борьбе с кризисом. Политбюро этот доклад одобрило и направило вопрос для обсуждения в Совет Труда и Обороны.

В эти самые дни развернулась ожесточенная борьба с Троцким, и вопрос о металлопромышленности отошел на второй план. СТО отложил совещание, назначенное на 16 ноября, до конца месяца. 30 ноября вопрос был отложен еще на две недели, до 14 декабря. Собравшись снова 14 декабря, Совет Труда и Обороны принял решение еще раз отложить рассмотрение доклада Дзержинского еще дней на двадцать.

Дзержинский принялся засыпать СТО, Президиум ВСНХ и Совнарком требованиями рассмотреть наконец свой вопрос. Ему удалось заставить заместителей председателя СТО созвать 28 декабря 1923 года заседание по своему докладу. Но Совет Труда и Обороны, заслушав текст доклада, не принял по нему никакого решения. Но зато постановил образовать в Госплане комиссию во главе с Кржижановским по вопросам металлопромышленности. Она-то, мол, и должна изучить положение в отрасли и подготовить ряд мер для борьбы с кризисом и ее дальнейшего развития. Эта комиссия должна была 15 марта 1924 года внести свой доклад в СТО для дальнейшего рассмотрения[37].

Таким образом, затягиванием рассмотрения вопроса Каменев и Рыков ясно давали понять Дзержинскому, что не потерпят постороннего вмешательства в дела советского хозяйства. И в самом деле, Дзержинский вышел здесь за пределы своих полномочий. Контролировать работу промышленности мог только Наркомат рабоче-крестьянской инспекции, ни членом, ни наркомом которого Дзержинский в конце 1923 года не был. Сам Наркомат под руководством Куйбышева только-только стал налаживать свою работу. Весь первый год работы, вплоть до апреля 1924 года, у него ушел на эксперименты и пробы.

Дзержинский не был также и членом Центральной контрольной комиссии РКП(б), на которую тоже иногда возлагались функции контроля над хозяйственными органами и партийным руководством ими. Не мог Дзержинский заниматься делами всей металлопромышленности ни как Председатель ОГПУ, ни как нарком путей сообщения. Вся его деятельность по изучению металлопромышленности в конце 1923 года была лишь работой и частным мнением отдельного, пусть бы и высокопоставленного товарища.

Причина такого вмешательства могла быть, пожалуй, только одна – политическая. Интерес Дзержинского к металлопромышленности совпал с борьбой Политбюро ЦК против Троцкого и имел явно политическое происхождение. Раз так, то нужно оценивать его интерес исходя из его политического положения в руководстве партией. На этот счет есть две оценки Дзержинского, из противоположных лагерей, но совпадающие по смыслу. Первая принадлежит Троцкому:

«Самостоятельной мысли у Дзержинского не было. Он сам не считал себя политиком, по крайней мере при жизни Ленина. По разным поводам он неоднократно говорил мне: «Я, может быть, неплохой революционер, но я не вождь, не государственный человек, не политик». В этом была не только скромность. Самооценка была верна по существу. Политически Дзержинский всегда нуждался в чьем-нибудь непосредственном руководстве»[38].

А вторая принадлежит Бажанову:

«Но что очень скоро мне бросилось в глаза, это то, что Дзержинский всегда шел за держателями власти и если отстаивал что-либо с горячностью, то только то, что было принято большинством. При этом его горячность принималась членами Политбюро как нечто деланое и поэтому неприличное. При его горячих выступлениях члены Политбюро смотрели в стороны, в бумаги и царило впечатление неловкости. А один раз председательствовавший Каменев сухо сказал: «Феликс, ты здесь не на митинге, а на заседании Политбюро». И о чудо! Вместо того, чтобы оправдать свою горячность («принимаю, мол, очень близко к сердцу дела партии и революции»), Феликс в течение одной секунды от горячего взволнованного тона вдруг перешел к самому простому, прозаическому и спокойному…

Надо добавить, что когда Сталин совершил свой переворот, Дзержинский с такой горячностью стал защищать сталинские позиции, с какой он поддерживал вчера позиции Зиновьева и Каменева (когда они были у власти).

Впечатление у меня, в общем, получалось такое: Дзержинский никогда ни на йоту не уклоняется от принятой большинством линии (а между тем иногда можно было бы иметь и личное мнение); это выгодно, а когда он, горячо и задыхаясь, защищает эту ортодоксальную линию, то не прав ли Зиновьев, что он использует внешние эффекты своей грудной жабы?»[39]

То есть выходит, что в политических делах Дзержинский не был самостоятельным. Его интерес к делам металлопромышленности выходил далеко за пределы его ведомственной деятельности, тем более что свои-то ведомственные интересы Дзержинский столь же активно защищал в тот же самый момент, когда в Политбюро рассматривался его доклад о металлопромышленности. С чисто хозяйственной точки зрения позиция Дзержинского была противоречивой. С одной стороны, как нарком путей сообщения он заявлял в Госплане, что не нужно развивать паровозостроение, мол, что и так у НКПС есть большой паровозный парк, когда НКПС был чуть ли не основным заказчиком изделий тяжелой промышленности. А в то же самое время в Политбюро он обрушивался на ВСНХ и Главметалл с обвинениями, что они ничего не сделали для борьбы с кризисом, обвинил их в завышении цен.

На том фоне, что основой критики Троцкого политики ЦК были именно хозяйственные затруднения, понятно рвение Дзержинского в изучении положения металлопромышленности и понятна его двойственная позиция. Таким образом, Политбюро, «тройка» в первую очередь, стремилась показать, что, мол, и в их рядах есть критики и специалисты по хозяйству и Троцкий не обладает монопольным правом критиковать хозяйственную политику ЦК. Это подтверждается дополнительно еще и тем, что Дзержинский развернул целую газетную кампанию. С 20 ноября по 18 декабря 1923 года им было опубликовано восемь крупных статей по хозяйственным вопросам, в том числе его доклады в СТО и Госплане. Дзержинский дал самым крупным газетам: «Торгово-промышленной газете», «Известиям», «Гудку», «Экономической жизни» и «Правде» обширные интервью. Их выход на полосах этих газет как раз пришелся на самый пик дискуссии с Троцким в конце ноября – начале декабря 1923 года.

То есть Дзержинский здесь сражался на политическом фронте против обвинений Троцкого в развале хозяйства. Обвинение в развале хозяйства возвращалось самому Троцкому и его ближайшим сторонникам. И на этом его роль в хозяйстве пока ограничивалась. Совет Труда и Обороны, Госплан и Совнарком не шли дальше принятия к сведению предложений Дзержинского. Можно предполагать, что руководители Совета Труда и Обороны и Совнаркома намеренно ничего не делали для разрешения кризиса, пока полностью не определится итог дискуссии с Троцким.

Когда поражение Троцкого в дискуссии стало ясно, по хозяйственному кризису наконец были приняты меры. 11 января 1924 года ЦИК и Совнарком приняли решение установить на сельскохозяйственный инвентарь твердые цены на уровне цен 1913 года. Одно это решение позволило очень быстро разгрузить склады заводов и пустить весь выпущенный сельхозинвентарь в продажу. Кризис цен заставил Госплан с ноября 1923 года обратиться к изучению конъюнктуры цен. В составе Госплана был создан Конъюнктурный совет, главным предметом рассмотрения которого стали колебания цен на хлеб.

Хоть Дзержинский в 1923 году ничего не смог сделать, его интерес к металлопромышленности не прошел даром. Через несколько дней после смерти Ленина кризис перепроизводства угля в тресте «Донуголь» заставил хозяйственников снова вернуться к этому вопросу. 26 января 1924 года состоялось совместное заседание Президиумов Госплана и ЦКК-РКИ под председательством Кржижановского. На нем присутствовали: от Госплана – Губкин, Рамзин и Струмилин; от ЦКК-РКИ – Куйбышев, Аванесов и Ярославский; от «Донугля» – Рухимович и от НКПС – Дзержинский и Межлаук. Это было очень бурное заседание, длившееся шесть часов, на котором первый заместитель наркома РКИ В.А. Аванесов напал на позицию топливной секции Госплана, которая стремилась урезать планы добычи угля. Куйбышев слова не брал, но было ясно, что он эту позицию разделяет. Губкин и Рамзин стали отбиваться от упреков, и все заседание превратилось в долгий и бурный обмен упреками и обвинениями. Поле боя осталось за Рабкрином, потому как в заключительном слове Кржижановский поддержал позиции Наркомата РКИ.

На этом заседании было создано Особое совещание под председательством Дзержинского, которое занялось срочной выработкой мер подъема производства угля в тресте «Донуголь». События начала 1924 года пододвинули Дзержинского к посту руководителя промышленностью. За работой в комиссии по тресту «Донуголь» его застало новое назначение. Он был назначен Председателем ВСНХ.

Глава вторая

Железный Феликс

«Того, кто рекомендует сократить общее производство нашей металлопромышленности… того надо посадить в сумасшедший дом, а не серьезно с ним полемизировать в передовице органа СТО».

Ф.Э. Дзержинский. Из статьи в «Правде»

«Если мы теперь не проделаем значительной подготовительной работы в области металлургии, то по истечении нескольких лет мы теряем целую эпоху для ее развития».

Ф.Э. Дзержинский. Из выступления в Политбюро ЦК ВКП(б).

Советская историческая наука, а вслед за ней и российская утверждают, что начало индустриализации было положено судьбоносными решениями XIV съезда партии в декабре 1925 года. Это общепризнанная и, можно сказать, официально утвержденная точка зрения. Можно перелистать советские учебники истории, учебник истории партии, множество монографических трудов и везде найти, что начало индустриализации связывается с решениями этого самого съезда партии.

А что было до этого? До этого, отвечают те же учебники и монографии, был «восстановительный период». То есть когда промышленность и хозяйство восстанавливались после Гражданской войны. Мол, промышленность была сильно разрушена войной, производство резко сократилось и для того, чтобы приступить к дальнейшему развитию, нужно было восстановить производство хотя бы до уровня, приближающегося к уровню производства 1913 года.

Странная точка зрения, надо сказать. Во-первых, от взятия Крыма до созыва XIV съезда прошло ровным счетом пять лет. Слишком длинный получается этот «восстановительный период». Потом, во-вторых, цель хозяйственной деятельности на этом этапе, провозглашенная историками, вызывает сомнения. Даже если и принять, что какой-то «восстановительный период» существовал, если лозунги «восстановления» провозглашались, то нужно тогда их предъявить: вот Ленин говорил то-то, вот в Госплане говорили то-то, то же самое говорили в Совтрудобороне и в ВСНХ. Вот такие, с совершенно определенными формулировками, были приняты решения. Этих речей и постановлений советские историки предъявить не смогли. Вместо этого весьма туманные рассуждения насчет того, что нужно было восстановить промышленность после войны.

В-третьих, эта точка зрения совершенно не вяжется с фактом существования плана ГОЭРЛО. В этом плане ничего не говорилось о восстановлении промышленности и хозяйства. Зато много говорилось о перевооружении промышленности на основе электроэнергетики. Этот план никто не отменял, и он действовал вплоть до 1929 года, до принятия первого пятилетнего плана.

Ну и, в-четвертых, концепция «восстановительного периода» совершенно игнорирует советское хозяйственное строительство до 1925 года, которое было довольно интенсивным по возможностям того времени, и было совершенно очевидно направлено на индустриализацию страны. До 1929 года был построен и введен в действие целый комплекс новых предприятий, на работу которых во многом опиралась дальнейшая индустриализация по пятилетнему плану.

Так что выделение этого «восстановительного периода» ошибочно. Такового не было, да и, в общем, не могло быть. Большевики с первых своих шагов в хозяйственной политике однозначно заявили о том, что собираются переустраивать русское хозяйство на новых основах. Впоследствии они не отходили от этой позиции даже под угрозой военного поражения и краха всего начинания. Эта идея проводилась в жизнь с невиданной настойчивостью и последовательностью. Даже когда топливный и продовольственный кризис заставили Ленина бросить большую часть промышленного комплекса, он все равно не отказался от идеи переустройства.

Забегая вперед, скажу, что версию о существовании «восстановительного периода» пустил в широкое обращение Сталин на XV конференции в ноябре 1926 года.

Наследники Ленина в идее индустриализации ни на минуту не сомневались. Это сейчас теоретики и историки пытаются найти какие-то «теории аграризации», «аграрного социализма» в их теоретическом наследии. Но из всей деятельности большевистских вождей и их высказываний вытекает нечто обратное – твердое устремление к индустриализации. Правые и левые сходились в этом вопросе. Спор шел лишь о сроках и методах.

Более того, индустриализация осуществлялась на основе тех достижений, которые были сделаны в середине 1920-х годов. Металл, стройматериалы, машины шли на стройки в том числе и с новых заводов, построенных уже в середине 1920-х годов. С 1924 по 1929 год была серьезно реконструирована металлургическая промышленность Юга, которая позволила увеличить выпуск оборудования и конструкций на уже существующих советских заводах. Трудности тогда были огромные. Но без введенных в середине 1920-х годов мощностей было бы еще труднее.

Сам пятилетний план составлялся на основе опыта плана ГОЭРЛО и опыта ежегодного планирования, проводившегося в середине 1920-х годов. Без этого опыта пятилетний план не был бы составлен. Основной метод планирования в пятилетках – контрольные цифры, с помощью которых Кржижановский отстоял план ГОЭРЛО от ползучей ревизии, – был разработан как раз до принятия решения об индустриализации СССР.

Сталинская версия индустриализации – это лучшее из арсенала советской хозяйственной политики, выработанной за десять лет Советской власти. Сталин взял из предыдущей работы наиболее эффективные и показавшие себя методы и развил их применение до грандиозных масштабов.

Кроме всего уже перечисленного, был еще человек, который привел советскую промышленность к индустриализации и который начал масштабную и планомерную политику развития тяжелой индустрии и неуклонно проводил ее до самой своей смерти. Этим человеком был Феликс Эдмундович Дзержинский. Его мы с полным правом можем назвать «отцом советской индустриализации».

Итак, 2 февраля 1924 года Дзержинский стал главой всего государственного хозяйства – Председателем ВСНХ. Под его руководством оказалась государственная промышленность, только что перенесшая кризис цен и перепроизводства и потому находившаяся пока не в лучшем состоянии. Наркомом путей сообщения вместо Дзержинского стал Ян Рудзутак.

Весть о назначении Дзержинского вызвала у работников ВСНХ далеко не однозначные настроения. Вот как их описывает Валентинов:

«Осведомленные» люди шептали, что Дзержинский появился в ВСНХ, чтобы с присущими ему методами навести в нем порядок, с этой целью он приведет с собой когорту испытанных чекистов, и в каждом отделе, в каждом бюро ВСНХ будет помещен шпион-«сексот». Дополняясь всяческими деталями, приносимыми фантазиями и страхом, такие разговоры создавали заразительно-нервозное настроение. Конец ВСНХ – он скоро превратится в отделение экономического управления ГПУ»[40].

В конечном счете работники ВСНХ стали смотреть на эпоху фактического безвластия, продолжавшегося все время номинального руководства ВСНХ Рыковым, как на эпоху счастья, спокойствия и процветания. Все ждали новых расправ и арестов и были готовы тут же бежать к Рыкову за помощью. Однако вскоре этим работникам пришлось убедиться в обратном. Дзержинский сразу занял жесткую позицию защиты и поддержки специалистов.

К 15 марта 1924 года комиссия Госплана по металлопромышленности должна была внести в Совет Труда и Обороны доклад о состоянии отрасли и о мерах к подъему производства. Но комиссия Госплана этого не выполнила.

20 марта Политбюро ЦК образовало специальную комиссию Политбюро по металлопромышленности, названную Высшей правительственной комиссией (ВПК), под председательством Дзержинского. В нее вошли председатель Центральной контрольной комиссии и нарком Рабоче-крестьянской инспекции Куйбышев, председатель Госплана СССР Кржижановский, нарком финансов Сокольников, нарком путей собщения Рудзутак и секретарь ВЦСПС А.И. Догадов[41]. Этой комиссии предстояло разобраться с положением в металлопромышленности, предложить программу ее развития и решить наконец спорный вопрос о производстве паровозов.

5 апреля 1924 года в ВСНХ состоялось первое совещание по металлу, на котором и был снова поставлен вопрос о паровозах. Только Дзержинский занимал уже совершенно другую позицию. Сам он объяснил изменение своих взглядов уходом из НКПС из-под давления железнодорожников и очевидным ростом железнодорожного грузооборота в 1923/24 году. А потом, как он писал, став председателем ВСНХ, взглянул на проблему производства паровозов не с узкой ведомственной точки зрения, как раньше, а с точки зрения интересов всей государственной промышленности в целом. И нашел, что строительство паровозов является удобным и надежным рычагом быстрого развития металлопромышленности: металлургии и машиностроения[42].

Мысль Дзержинского шла таким образом. На тот момент, когда он вступил в должность председателя ВСНХ, большая часть заводов стояли законсервированными. Это были в основном мелкие и средние заводы. Крупные предприятия, к которым относились такие заводы, как Путиловский, Сормовский, Луганский, Коломенский, Брянский, работали, но, как правило, с большой недогрузкой оборудования и мощностей. По всей государственной промышленности работало только 31,4 % довоенных производственных мощностей[43]. Поддержание недогруженных производств в рабочем состоянии требовало очень даже не маленьких затрат как денежных, так и натуральных. Работающие на половину мощности металлургические заводы все равно требовали топлива. Работающие на половину производительности рабочие все равно требовали зарплаты. Основные затраты по промышленности шли именно на поддержание таких предприятий.

Вот здесь Дзержинский и увидел возможности, которые открывались при развертывании паровозостроения. Во-первых, нагружались заводы. Производство паровозов подтягивало за собой другие связанные с ним производства. Для их строительства нужен металл, и паровозостроение толкает вперед развитие металлургии. На основе растущей металлургии можно развить металлопромышленность и по-настоящему насытить рынок металлоизделиями, обеспечить доходность государственной промышленности, обзавестись оборотными средствами и сделать накопления, остро необходимые для восстановления основного капитала.

Потому в списке задач для Главметалла паровозостроение стояло первым пунктом, как самое важное мероприятие. Дзержинский решил сделать паровоз локомотивом экономического роста. Кроме этого, перед Главметаллом были поставлены задачи обеспечения рынка металлоизделиями, сокращения финансирования неработающих заводов, увеличения заработной платы металлистов и разработки плана восстановления основного капитала государственной промышленности[44].

22 апреля 1924 года ВПК рассмотрела план паровозостроения, составленный Госпланом. Госплан разработал в июне – июле 1922 года программу строительства паровозов. Согласно этой программе, до 1925 года советские заводы должны были выпустить 508 паровозов[45]. Комиссия сочла этот план приемлемым и передала его на утверждение в Совет Труда и Обороны. 7 мая 1924 года СТО утвердил этот план. Строительство паровозов должно было обойтись в 35 млн. рублей[46]. Дзержинский же после утверждения этого плана обратился в СТО с ходатайством увеличить загрузку паровозостроительных заводов и выделить средства на ремонт паровозного парка сверх уже запланированных сумм.

Вместе с паровозным вопросом в ВПК рассматривался вопрос строительства советского флота. От флота в 1079 судов общим дедвейтом 865 тысяч брутто-регистровых тонн, которые имелись в России до войны, в СССР осталось 143 судна вместимостью 82 тысячи регистровых тонн[47]. Это были в основном небольшие пароходы, годные для речного и каботажного судоходства. Крупные суда либо погибли, либо были захвачены уходящими из России добровольцами.

Расширение внешней торговли СССР, как воздуха, требовало строительства торгового флота. По подсчетам Наркомвнешторга, требовался флот общей вместимостью 3 млн. брутто-регистровых тонн. Это в 3,5 раза больше, чем было в довоенной России и в 36,5 раза больше, чем имелось в наличии.

Проблема встала серьезнейшая. От внешней торговли зависело дальнейшее развитие советского хозяйства. Весь советский экспорт требовал развития морского судоходства. Без судов сколь-нибудь серьезный экспорт леса, например, был невозможен. Лесные запасы находились вдалеке от железных дорог, да и пропускная способность их не позволяла развернуть массовую вывозку. То же самое было с хлебом. Все закупки за рубежом тоже зависели от судоходства. Оборудование из Германии можно везти железными дорогами. Но из Соединенных Штатов и из Великобритании что-то вывезти можно было только морем.

Конечно, суда, в крайнем случае, можно зафрахтовать. Но этот путь Наркомвнешторг не устраивал. Он был чрезмерно дорогим.

16 мая 1924 года в Президиуме ВСНХ состоялось обсуждение этого вопроса. Секция транспорта Главного экономического управления ВСНХ представило план развития судостроения на ближайшие пять лет. Согласно ему, до 1929 года должны быть построены 167 судов стоимостью 129 млн. рублей. На следующий 1924/25 год планировалась постройка двух судов стоимостью 21 млн. рублей[48]. Эта программа на следующий хозяйственный год по затратам соответствовала стоимости 154 паровозов.

Это обстоятельство, видно, и вызвало сомнения у Дзержинского. При нехватке металла, какая сложилась в 1924 году, вряд ли такая программа будет выполнена. А если даже и попытаться, то, вполне вероятно, что будет сорвана не только программа судостроения, но и паровозостроения. Дзержинский дал указания Главметаллу проверить план, а Наркомату контроля проверить расчеты главка. Результаты их сошлись: план оказался совершенно нереальным.

Стоило только взяться за решение хозяйственных вопросов, как проблемы посыпались, словно из рога изобилия. Очень скоро обнаружилось, что в стране свирепствует новый кризис – металлический. Побороли топливный, побороли продовольственный, побороли кризис перепроизводства и цен и вот теперь столкнулись с новым кризисом.

Рассмотрение двух металлоемких программ сразу показало, насколько шатким остается положение в государственном хозяйстве. Государство, хоть и держит в своих руках крупную промышленность, тем не менее неспособно осуществлять крупные проекты. Паровозы и суда – это то, что остро необходимо. А ведь нужно еще вооружать армию: строить танки, выпускать орудия, строить военный флот и авиацию, производить боеприпасы. Это тоже потребует колоссальных затрат металла. Нужно развивать сельское хозяйство: налаживать выпуск тракторов. И на это дело нужно много металла. Нужно развивать транспорт: налаживать выпуск автомобилей. Все это – металл. Причем не всякий, а высококачественный, выплавленный из качественного чугуна.

Из-за событий осени 1923 года металлургическая промышленность вступила в 1923/24 хозяйственный год без производственной программы. Попытки Дзержинского всерьез поставить этот вопрос в Совете Труда и Обороны в ноябре-декабре 1923 года закончились неудачей. А теперь же, когда он был уже председателем ВСНХ и ВПК, вопрос о размерах производства металла был поставлен всерьез. 5 мая 1924 года ВПК рассмотрела данные о производстве и потреблении металла.

Расчеты выходили такие. На следующий 1924/25 год потребности в металле в текущих ценах[49] исчислялись в 419,7 млн. рублей. Это примерно соответствовало 5 млн. 995 тысячам тонн чугуна. Из которых 1 млн. 880 тысяч тонн должна была потребить государственная промышленность, а 2 млн. 110 тысяч тонн должно быть выпущено на рынок[50].

Дзержинский устанавливает производственную программу на остаток 1923/24 хозяйственного года, на пять месяцев, на уровне выплавки 556,8 тысяч тонн чугуна, 816 тысяч тонн стали и выпуска 544 тысяч тонн проката[51]. Эта программа соответствовала годовому плану примерно в 1 млн. 110 тысячи тонн чугуна.

Такое призводство покрывало только шестую часть потребностей страны в металле. Но для промышленности получился весьма и весьма амбициозный план. Кроме того, Наркомат финансов требовал сократить финансирование промышленности, чтобы не вызвать инфляцию только-только стабилизированного рубля. Складывалось положение, когда средств для такого производства могло и не хватить. Это обстоятельство и побудило Дзержинского обратиться в Совет Труда и Обороны с просьбой еще немного увеличить программу строительства паровозов и добавить финансирования.

Дзержинский полагал, увеличив заказ НКПС, таким путем перебросить хотя бы еще немного средств в металлургию и поднять еще хотя бы ненамного выплавку металла.

Но только обращениями Дзержинский не ограничился. Обладая прямой властью над государственной промышленностью, он сам делает шаги для ускоренного подъема советской металлопромышленности. Южные металлургические заводы, которые до войны производили львиную долю русского чугуна и стали, теперь стояли или работали с минимальной загрузкой. Стояли потушенными самые крупные домны. На Петровском заводе крупная домна вырабатывала доменный газ и лишь в качестве побочного продукта получала чугун. Дзержинский решил такое положение переломить.

30 мая 1924 года Президиум ВСНХ принимает решение задуть домны на крупнейших металлургических заводах Юга: Юзовском, Екатеринославском и Краматорском заводах, которые стояли с 1918 года. К пуску были намечены: домна № 1 на Юзовском заводе производительностью 288 тонн в сутки; домна № 1 на Екатеринославском заводе производительностью 192 тонны в сутки и домна № 3 Краматорского завода производительностью 192 тонны в сутки. В десятых числах июня они были задуты. Только эти три домны могли выплавить более 20 тысяч тонн чугуна в месяц, или 245 тысяч тонн в год. Производство чугуна в СССР с 15 июня 1924 года возросло на 40 %[52].

За какие-то считаные дни в своем промышленном производстве СССР сделал большой рывок. Но даже этого рывка оказалось недостаточно. Имеющееся работающее производство могло обеспечить потребности в металле только на 10 %. Если же будет выполнено задание, поставленное Дзержинским и ВПК, и производство металла увеличится еще в полтора раза, то все равно, как ни крути, наличный запас будет составлять только 15 % заявленной потребности. Нужно было срочно что-то делать для увеличения производства металла. Так что идея индустриализации совсем не была какой-то отвлеченной идеей, как утверждают многие историки. Это была совсем не мысль, вдруг отчего-то ударившая в голову руководству партии. Это был на деле ответ на новый кризис, гораздо более масштабный и глубокий, чем те, которые уже сотрясали советское хозяйство.

Острый дефицит металла оказался опасней, чем голод и нехватка угля. Металл был нужен везде, от самого крупного завода, до самого захудалого крестьянского хозяйства. Разный металл, конечно. Путиловскому заводу подавай сляб и литейный чугун, высококачественную сталь. Мелкому заводу и мастерской нужен листовой металл, проволока и мелкий сортовой прокат. Зажиточный крестьянин-единоличник купит кровельное железо и сельхозинвентарь. А бедному крестьянину, каким бы нищим он ни был, все равно нужна металлическая посуда и пригоршня гвоздей. Сельхозинвентарь требовался создаваемым колхозам и совхозам.

Государственной промышленности металл был нужен, как воздух, для обновления оборудования и основных фондов. Транспорту – для строительства вагонов, паровозов, судов, прокладки железнодорожных путей. Рынок требовал металлических изделий. Все эти требования так или иначе упирались в ворота металлургических заводов, которые принадлежали государству.

Дефицит металла приобретал политический смысл. Это был главный товар, который в середине 1920-х годов государственная промышленность могла предложить на внутреннем рынке. Тогда еще не были массово организованы колхозы и совхозы, и Великий перелом еще не наступил. С крестьянином приходилось торговать, обменивая продукцию промышленности на хлеб. Лояльность рабочих держалась на снабжении и в конечном счете на поступлении хлеба от крестьянского хозяйства, на торговле с ним. И крестьянская лояльность держалась только на торговле. Пока государственная промышленность предлагает ему сравнительно дешевые промышленные товары, крестьянин доволен. А как только их поступление прекратится, то крестьянин задержит поставку хлеба, и никакими реквизициями его не выбьешь. В случае попытки взять хлеб силой крестьянин начнет войну.

Дефицит металла вполне мог привести к тому, что мог обрушиться внутренний рынок, и страна могла вернуться к положению 1920–1921 годов. Кризис навалился в полной мере на хозяйство СССР летом, накануне хлебозаготовительной кампании, и мог принести свои плоды уже осенью 1924 года.

Любой признак нестабильности в СССР в 1924 году вполне мог привести к попытке свергнуть Советскую власть вторжением извне. На Балканах находилась расквартированная в нескольких странах Русская армия. Чины этой армии создали Русский Общевойсковой Союз – РОВС, полуполитическую, полувоенную организацию для борьбы с Советской властью. Командование армии, несмотря на огромные трудности содержания армии в середине 1920-х годов, еще не оставляло надежду возобновить войну и не отказывалось от самой мысли борьбы с Советами. Вторжение в 1924 году Русской армии несомненно привело бы к катастрофическим последствиям, поскольку Красная Армия была фактически распущена.

Так что нужно было как можно быстрее развить производство металла, чтобы удовлетворить потребности внутреннего рынка и промышленности. Это была первая и главная задача индустриализации СССР.

Крестьянин в 1920-х годах держал Советскую власть за горло. Его экономическая власть была огромной. Тогда это был подлинный класс-гегемон. Конечно, каждый отдельный крестьянин ничего не мог сделать против могущественного аппарата ОГПУ. Но масса крестьян превращалась в колоссальную силу. В СССР 100 млн. крестьян. Всех их не перестреляешь и в лагерь не посадишь. В Гражданскую войну крестьяне накопили запасы оружия и боеприпасов, приобрели опыт боев и партизанских операций и были готовы дать достойный отпор коммунистам.

Но если взять, хотя бы даже чисто теоретическим образом, и всех крестьян посадить в лагеря, то кто же тогда будет хлеб сеять? Кто будет скот выращивать? Кто будет возделывать технические культуры? Кто будет заготавливать дрова и деловой лес? Кто будет в армии служить?

Кратко говоря, большевики властвовали над страной, обладая мощным аппаратом ОГПУ. Недовольные подвергались репрессиям. Большевики обладали мощным промышленным комплексом и большой экономической властью. В их руках была монополия внешней торговли и банков. Советское государственное хозяйство было трестировано и синдицировано, отличалось от крестьянского хозяйства несопоставимо высоким уровнем концентрации капитала и средств производства. Самый маленький государственный завод был раз в пятьдесят мощнее крестьянской ремесленной мастерской.

Но только вся эта мощь имела одну ахиллесову пяту – зависимость от поставок продовольствия и сельскохозяйственного сырья. Большевики могли воевать против крестьянина «карающим мечом революции» – ОГПУ. А крестьянин мог воевать против большевиков «костлявой рукой голода». И было еще неизвестно, чье оружие эффективнее.

Эта зависимость тревожила Ленина еще в Гражданскую войну. Он уже в 1918 году стал искать способы и методы освобождения от крестьянской власти над страной. Все эти дореволюционные споры о крестьянском вопросе, все прения о том, как бы дать крестьянину клочок земли, обласкать и пригреть, кончились тем, что крестьяне в 1917 году разграбили помещичьи хозяйства, разделили землю и почти полностью уничтожили товарное хозяйство на селе. До войны большая часть товарного хлеба производилась именно в крупных хозяйствах. Теперь, когда их не стало, вся остальная страна стала зависеть от крестьянского излишка, который крестьянин может дать, а может и не дать.

Какие бы уступки крестьянину ни были сделаны, все равно хлеба недостаточно. Излишек слишком мал и составляет сотню или полсотни пудов на хозяйство и то в урожайный год. А в неурожай деревня сама голодает.

Выход из этого был только один – организация товарных хозяйств. 11 июня 1918 года был выпущен декрет о создании в деревнях комитетов бедноты, руками которых предполагалось создать эти коллективные хозяйства. Дров при этом наломали порядочно. Беднота, получив в руки власть, бросилась грабить более зажиточных крестьян. Из всей этой затеи вышел полный конфуз, и 23 ноября 1918 года Ленин был вынужден комбеды упразднить.

Там же, где все-таки появились первые коллективные хозяйства, дела шли из рук вон плохо. Опыта ведения большого коллективного хозяйства у организаторов первых колхозов, совхозов и коммун не было. Всему пришлось учиться на ходу. Кроме того, накладывались огромные трудности, созданные войной. Было мало сельхозинвентаря, скота и лошадей. Из-за многочисленных мобилизаций лошадей в армию большинство хозяйств осталось без тяглового скота, и вдобавок на хозяйство возлагалось содержание огромного количества едоков в коммунах. В общем, первые совхозы и коммуны разорились.

Но от идеи коллективного хозяйства не отказались. Это была общая для всех социалистов идея. Общая и принимаемая ими совершенно некритически. Провалив первую попытку, Ленин решает пойти путем более долгим и сложным, но зато более продуктивным. Идея коллективного хозяйства связывается с техническим перевооружением сельского хозяйства, с машинной обработкой земли. Расширяются способы объединения крестьян в коллективные хозяйства. Это могут быть кооперативы самых разных видов, товарищества, артели, коммуны.

Социалистический сектор сельского хозяйства остро нуждался в тягловом скоте и в сельхозинвентаре. Примитивное ручное хозяйство на самодельных плугах и сохах, с агротехникой «на глазок» не могло давать много товарного хлеба и в этом отношении мало чем отличалось от крестьянского хозяйства. Для того, чтобы резко поднять производство в сельском хозяйстве, требовалось его перевооружить, дать вместо лошадей трактора, а вместо деревянной сохи – стальной плуг.

Ленин с огромным вниманием интересовался способами машинной обработки земли. Еще в марте 1918 года он дал указание организовать в г. Марксштадт завод по производству тракторов и выделить на закупку станков 100 тысяч рублей. Эта инициатива так и не была реализована, но попытки что-то сделать продолжались. В августе 1919 года на Обуховском заводе было собрано три трактора «Холт», скопированных с американского трактора. Завод продолжал изготовление и сборку тракторов и до 1924 года выпустил еще 50 машин[53]. По ленинской инициативе в конце 1921 года было изготовлено несколько электроплугов и 22 октября на Бутырском хуторе в присутствии Ленина было проведено их испытание.

Тракторам уделялось огромное внимание. Большие закупки тракторов начались уже летом 1921 года. В этом году было куплено тракторов и сельскохозяйственных машин на сумму 49 млн. 469 тысяч рублей[54]. Они были переданы в государственные совхозы. В последующие годы до 1923/24 года было куплено тракторов еще на 39,3 млн. рублей[55]. Это примерно 17 тысяч тракторов в общей сложности. Ленин так оценил значение этих тракторов: «Если бы можно было направить в деревню сто тысяч тракторов, снабдив их топливом и частями, что, как вы понимаете, пока фантазия, вот тогда бы крестьянин сказал: «Я за коммунию», то есть за коммунизм».

100 тысяч тракторов в 1921 году для Ленина было действительно фантазией. Но ни он сам, ни его сподвижники и не собирались останавливаться и ограничиваться только закупками тракторов за границей. По-настоящему решить вопрос наличия тракторов можно было, только наладив их производство в РСФСР.

Вопрос оказался не таким простым, как могло бы показаться. Собственного тракторостроения в России не было. Трактора русская промышленность перед войной только начала осваивать. На Путиловском заводе в бывшей артиллерийской мастерской было налажено кустарное изготовление и сборка тракторов. Несколько тракторов в год – это был максимум производства. Ленину же требовались сотни тысяч машин.

В начале 1923 года в Госплане была образована комиссия по изучению перспектив тракторостроения. Она должна была изучить иностранные образцы тракторов разных типов, определить лучший по характеристикам, самый легкий в изготовлении и самый дешевый, а также изучить, на каких заводах и в каком количестве возможно изготовление тракторов. В мае 1923 года для выпуска в России был выбран трактор «Фордзон» фирмы Форда. Он оказался самым легким, самым технологичным и самым лучшим трактором.

Вскоре после этого завод «Красный путиловец», бывший Путиловский, получил для изучения образец «Фордзона». 10 июня 1923 года правление Ленмаштреста выдало заводу заказ на производство 5 тракторов. Вскоре после этого решения на «Красный путиловец» поступил новый трактор «Фордзон», предназначенный для изучения в качестве образца. На заводе предстояло снять со всех 715 деталей трактора чертежи и организовать их изготовление.

Выбор остановился на «Красном путиловце» потому, что этот завод был единственным в СССР, на котором имелся достаточно развитый цикл производства. Именно здесь было налажено наиболее сложное и точное производство орудийных стволов. Более точного производства в стране не было. Здесь же была мощная кузнечная мастерская, которая могла производить поковки для деталей трактора. Другие заводы такого производства не имели. Здесь же была одна из первых в России автомобильных мастерских. «Путиловец» был лучше всего подготовлен для развития тракторостроения.

Освоение трактора было для завода сложным и очень трудным делом. Целый ряд деталей, особенно деталей двигателя, требовал такой точности и чистоты обработки, какую сложно было добиться на имеющемся оборудовании завода. Тракторостроение отличалось от паровозостроения тем, что выдвигались гораздо более строгие требования к обработке деталей. Кроме того, не было подходящего инструмента, могущего обеспечить требуемую точность и чистоту, и не было опыта изготовления такого рода деталей. Все это сыграло свою роль.

После пробного пуска трактора началась работа над чертежами и размерами. Трактор разобрали на части, в автомобильной мастерской организовали измерительную лабораторию, где начался обмер всех деталей трактора и составление эскизов. По этим эскизам в проектном бюро завода делались чертежи деталей и разрабатывались сборочные чертежи трактора. Конструкторы завода Седов, Горохов и Рогозин изучали конструкцию трактора. Когда эта работа была сделана, началось изготовление деталей:

«Шли недели. В автомобильной мастерской не смолкал гул станков. Синеватой стружкой завалили даже проходы. Чтобы собрать трактор, надо было изготовить около 700 деталей. Многие из них требовали безупречной обработки. Не всегда выручало и высокое мастерство краснопутиловцев: часто не удавалось точно скопировать деталь американского «Фордзона». Инструмент крошился, выходил из строя. Тут же изготовляли новый…

Люди выбивались из сил, подготавливая к обработке эту основную часть трактора (речь идет о блоке двигателя. – Авт.). От непрерывного грохота молотков переставали слышать друг друга. На ладонях появлялись мозоли. А дьявольски крепкий чугун с трудом поддавался зубилам. Сколько этих зубил выкрошилось, сколько побросали их на свалку!

Долго и упорно бились над коленчатым валом. Его делали из целого куска, строгали, точили, фрезеровали, опиливали напильником, снова точили, полировали наждачной шкуркой…

Так же возились с другими деталями – поршнями, шатунами, поршневые пальцы обрабатывались резцом на обычных токарных станках. Таким же способом приходилось доводить до заданных размеров цементированные и каленые детали. Из-за отсутствия допусков в чертежах размеры выдерживались на глазок, детали часто не подходили. Напильники же и наждачная шкурка выручали не всегда. Даже при тщательной обработке редко удавалось достигнуть нужной чистоты…

Уже в который раз разбирался трактор. Вместе с конструкторами Седовым, Гороховым, Рогозиным механики осматривали каждую деталь. Не так-то просто было выявить дефект. Из-за небрежного исполнения сальниковых уплотнителей цилиндры забивались мелкой пылью. От плохого сопряжения деталей заедали кулак переключения скорости, фрикционы, толкатели клапанов. Долго мучились с намагничиванием магнитных держателей: не было в этом деле опыта. Когда не удалось достать нужных роликоподшипников для червячной передачи, решили сделать их сами. Правда, выходившие из-под резца лучших цеховых токарей подшипники не достигали нужной точности, но использовать их было можно»[56].

В конце концов трактор собрали и завели. Он стронулся с места, проехал несколько метров, заглох и встал как вкопанный. После новой переборки удалось устранить последние дефекты, и тогда уже трактор стал работать более или менее нормально. Первый «Фордзон-путиловец» был готов к 1 мая 1924 года. Первые два трактора показали на первомайской демонстрации в Ленинграде. Потом один из них приехал своим ходом на сельскохозяйственную выставку в Нижнем Новгороде, где соревновался с американским «Фордзоном». Советский трактор оказался не хуже и даже победил в соревановании по вспашке и боронованию.

Это была первая победа советского машиностроения. Однако до полного освоения тракторостроения было еще очень и очень далеко. Кроме «Красного путиловца» решено было попробовать наладить производство тракторов на Коломенском заводе. В 1923 году там удалось сделать и собрать первые два трактора «Коломенец». Производство продолжалось и в дальнейшем, и до 1930 года завод выпустил 206 тракторов[57]. Выпуск был прекращен после пуска Сталинградского тракторного завода.

В 1924 году советское тракторостроение находилось только в стадии зарождения. Но значение этого почина было огромным. Опираясь на массовый выпуск тракторов и перевооружение сельского хозяйства, можно было лишить крестьянина власти над страной. Сталин решился на Великий перелом тогда, когда пуск Сталинградского тракторного завода был уже делом предрешенным, и программа перевооружения сельского хозяйства стала реальностью.

Трудно было заподозрить советское тракторостроение в серьезной конкуренции американским и шведским заводам. 10 тракторов Коломенского завода не могли идти ни в какое сравнение с производством на заводах Форда, где собирались сотни машин в сутки. Казалось бы, еще долго не удастся отказаться от ввоза тракторов. Но Дзержинский резко выступил против замыслов Совета Труда и Обороны увеличить закупки тракторов. 28 июля 1924 года он написал письмо в Политбюро с протестом против решения СТО и с просьбой ускорить решение вопроса о тракторостроении на советских заводах.

Борьба вокруг производственной программы в промышленности продолжалась и приобретала все более упорный характер. 17 июня 1924 года Совет Труда и Обороны вынес постановление по ходатайству Дзержинского: ходатайство отклонить, а производственную программу по паровозам сократить до 28 млн. рублей, то есть урезать заказ НКПС на сто паровозов. В СТО взяла верх позиция Сокольникова, который стоял за сокращение финансирования промышленности.

Это было поражение. Работа ВПК, после трех месяцев оказалась сорванной, а результаты уничтожены. 19 июня, через два дня после отказа СТО увеличить программу, Дзержинский пишет письмо в Политбюро ЦК, Сталину и созывает заседание ВПК. В записке Сталину Дзержинский указал, что Совет Труда и Обороны своим решением фактически отменил все решения Высшей правительственной комиссии, и попросил рассмотреть этот вопрос на заседании Политбюро.

В один день собрались на заседания Политбюро и ВПК, на которых был поставлен один и тот же вопрос: состояние металлопромышленности. В хозяйственном штабе Дзержинского, обсудив вопрос, решили прибегнуть к политическому методу решения этого противоречия. Нужно сделать три вещи: сосредоточить управление металлопромышленностью в одних руках, обратиться к работникам промышленности с просьбой о помощи и создать единый промышленный бюджет.

До этого управление металлопромышленностью было разделено между несколькими хозяйственными органами. Заводы, как хозяйственные единицы, были включены в тресты, которые подчинялись Центральному управлению государственной промышленности, сокращенно ЦУГПРОМ ВСНХ. Это управление объединяло все государственные промышленные предприятия независимо от отрасли. Кроме него, в структуре ВСНХ было Главное экономическое управление, ГЭУ, которое занималось планированием и контролем. А также в той же структуре ВСНХ были главки, такие, как Главметалл, которые занимались вопросами производства, распределения и сбыта металла. В Президиум ВСНХ информация о состоянии металлопромышленности подавалась вместе и вперемежку с информацией о состоянии, например, текстильной или кожевенной промышленности и от разных отделов, каждый из которых излагал свою точку зрения.

Дзержинский предложил провести в металлопромышленности концентрацию и централизацию управления. Кроме имеющихся 18 трестов союзного значения, которые объединяли крупные заводы, нужно было организовать дополнительно три синдиката, объединяющие в себе мелкие и средние заводы металлопромышленности. В июле 1924 года были образованы Металлосиндикат Центрального района, Уральский горнозаводской синдикат, сокращенно «Уралмет», и Всесоюзный синдикат сельскохозяйственного машиностроения, сокращенно «Сельмашсиндикат». Тресты и синдикаты объединялись под руководством Главного управления металлической промышленности, сокращенно ГУМП ВСНХ[58]. Управление подчинялось непосредственно Президиуму ВСНХ. Главметалл оставался, но было решено произвести там кадровую перестановку.

Вторым пунктом программы было обращение к работникам металлопромышленности. Нужно было широковещательно разъяснить проводимую политику в экономической печати, а также привлечь на помощь активность и инициативу низовых работников.

Третьим пунктом было создание единого промбюджета. Это изобретение Дзержинского пережило самого автора. Только одним этим Феликс Эдмундович обессмертил свое имя. 19 июня 1924 года им был заложен один из краеугольных камней в основание советской экономики и советской индустриализации.

Это изобретение простое, но очень эффективное. Государственная промышленность часть полученной прибыли сдавала государству. То есть Наркомат финансов проектирует бюджет, в котором есть строка финансирования промышленности. Из этого фонда деньги переводятся предприятию, на которые в плановом порядке закупается сырье и топливо, выплачивается зарплата рабочим и восстанавливаются основные фонды. Предприятие работает, выдает продукцию. Если продукция сдается прямо государству, то в Наркомфин идет только цифра: завод выпустил продукции на столько-то миллионов рублей. Разница между отпущенными ассигнованиями и стоимостью выработки и есть «прибыль» или «убыток».

В том же случае, когда завод работает на рынок, то полученные сверх покрытия производственных расходов деньги частично перечисляются в государственный бюджет. Это – прибыль без кавычек.

Но до 1924 года был порядок: все крупные программы, строительство и переоснащение заводов проходят утверждение не только в ВСНХ, Госплане и Совтрудобороне, но и в Наркомфине. Подготовленную программу строительства или ремонта чего-то нарком финансов включает в проект бюджета. Или не включает, если видно, что свободных финансов в бюджете нет. Окончательное решение принимает СТО, но перед этим выслушиваются все стороны.

Вокруг этого и начался спор ВСНХ и Наркомата финансов. Программа развития металлопромышленности уперлась в упорное сопротивление Наркомфина увеличению затрат на промышленность.

Дзержинский предложил такой выход. Единый промбюджет – это сумма, которая отпускается промышленности в целом, без указания, сколько идет на производство, а сколько – на строительство. Она точно соответствует возможностям бюджета, и сверх нее ВСНХ не просит больше ни рубля. Но зато распределение промбюджета идет уже в Президиуме ВСНХ в соответствии с задачами развития промышленности. Вот тут уже возможны варианты: одну отрасль промышленности развивать за счет другой.

Политбюро, которое заседало в тот же день с ВПК, рассмотрело положение металлопромышленности, кризис в хозяйстве и приняло такое решение – освободить Дзержинского от всех дел, кроме вопросов металлопромышленности. Этим ему были даны полномочия на решение кризиса по предложенной им программе.

Советские историки прошли мимо этих исторических событий. Дата 19 июня 1924 года имеет право быть занесенной во все списки самых важных событий. Это и есть подлинное начало советской индустриализации.

У начала индустриализации стояли Дзержинский, разработавший план и способ индустриализации, и Сталин, который в Политбюро поддержал предложения Дзержинского и обеспечил подкрепление их решением Политбюро.

Итак, главная задача индустриализации – опережающий рост производства стали и чугуна. Цель – строительство мощной машиностроительной индустрии, которая может сделать хозяйственный переворот в стране. Политическая цель – сбросить экономическую власть крестьянства путем создания крупных товарных хозяйств, снабженных машинами и оборудованием, изготовленными на советских заводах.

Метод индустриализации – это сосредоточение управления промышленностью в одном штабе и концентрация государственного капитала в едином промышленном бюджете. Способ индустриализации – это крупномасштабное планирование развития целых отраслей промышленности в их взаимосвязи и взаимном влиянии друг на друга. Одновременно развитие вместе с крупной металлургической и машиностроительной промышленностью смежных и связанных отраслей хозяйства. Характер индустриализации – это концентрация производства на крупнейших заводах и строительство самых крупных и самых современных предприятий.

Как видите, никаких абстрактных идей развития чего-то там. Все совершенно конкретно: конкретно и четко поставленные цели и задачи, конкретные методы, уже разработанные и проверенные на практике. Конкретный политический смысл. Дела шли намного впереди слов. Конкретные мероприятия уже начались, а вот понимания и тем более программного заявления еще не было. Потребовалось больше года, прежде чем программа и задачи индустриализации будут сформулированы и приняты съездом партии.

Не удержусь от соблазна еще раз пнуть советских и российских историков и теоретиков как живых, так и уже покойных. Этот пинок будет особенно злым и сильным. Они того вполне заслуживают. Спросите, за что? А за то, что они не выполнили своей главной задачи. Эта главная задача интеллигенции всех времен и народов начиная от зари письменности состояла в том, чтобы изучить реальное положение дел, проанализировать его и сформулировать цели и задачи дальнейшего развития. Одним словом, разобраться и понять. А потом донести это понимание до широких народных масс и правительства. Неважно как: в священных гимнах, в религиозных проповедях, философских трактатах или научных монографиях. Главное, понять и сообщить.

Общество, народ, страна и государство живут и процветают, пока интеллигенция, не зная сна и отдыха, невзирая ни на какие запреты, изучает свою страну, свой народ, общество, а результаты своего изучения обобщает, формулирует и несет в массы или в правительство.

Здесь возможны варианты. Можно страну не изучать, но заделаться правительственным советником. Век таких «мудрецов» был, как правило, недолог. У восточных правителей был мудрый обычай – выставлять на всеобщее обозрение головы таких неудачливых «мудрецов». А можно сделать наоборот: изучать и изучать дотошно, до тонкостей, но никому знаний не передавать из соображений безопасности. Удовлетворил свое любопытство и помалкивай. В таком случае свой правитель голову точно не отсечет. Дальше среди мира и спокойствия государство и общество ветшают и дряхлеют под управлением глупых правителей. И наконец наступает момент, когда такое государство рушится под ударом завоевателя. И тогда голова слишком умного мудреца отвалится от удара иноземного завоевателя. Или же, это уже изобретение ХХ века, от удара собственного пролетария. И тот и другой пути пока еще никому, кроме поражения и горя, ничего другого не принесли.

В Советском Союзе после Второй мировой войны осуществился второй путь. После долгой политической борьбы, в которой активно участвовали ученые и интеллигенция, после того, как значительная часть их руками другой половины была уничтожена, установился такой незыблемый, нигде не записанный, но тем не менее не нарушаемый порядок. Можно было или заниматься крупными проблемами и по мере работы следовать за всеми колебаниями линии партии, или заниматься чем-нибудь очень мелким и несущественным, но зато совершенно без всякой политики.

Большая часть ученых выбрала второй вариант. Со временем институты, кафедры и сектора заполонили вот такие мелкотравчатые ученые, которые занимались мельчайшими проблемами, устраивали мельчайшие дискуссии и публиковали книги, забитые этой мелочовщиной[59].

В итоге огромный исторический опыт России, уникальный и своеобразный, мало того что был всерьез усечен советскими историками, оказался еще и распыленным в сотнях тонн такой, с позволения сказать, научной литературы. В этом бумажном море утонули важнейшие события и яркие личности. Теперь приходится восстанавливать их по кусочкам, по осколкам, выбирая из этого бумажного хлама отдельные удачные высказывания, отдельные сведения и обрывки воспоминаний очевидцев и участников.

Я много раз поражался тому, насколько прочно были забыты такие важные и выигрышные сюжеты для коммунистической пропаганды. Ранняя советская история – это вообще сплошь выигрышный сюжет для пропаганды. Нужно было только ярко, в деталях расписать обрушившиеся на страну кризисы, деятельность партийных вождей, инициативу народных масс, огромные жертвы, героизм людей и так далее, и тому подобное. Лучшего рассказа о преимуществах Советской власти не придумать. Капиталистические страны о себе такого никогда не расскажут.

Странно, что у нас на лекциях по истории не упоминались люди, сделавшие колоссальный вклад в развитие СССР: Кржижановский, Дзержинский, Струмилин, Рыков, Сокольников, Куйбышев, Орджоникидзе, Межлаук, Рудзутак, Вознесенский. Странно, что у нас не рассказывали и не писали о гвардейцах индустриализации: Графтио, Винтере, Александрове, Рухимовиче, Серебровском, Гугеле, Франкфурте, Иванове, Свистуне, Сафразяне, Завенягине, Малышеве, Тевосяне и других. Вам ничего не говорят эти фамилии? Вот-вот, это и есть работа советских историков. Мне встретилась только одна книга, где была сделана попытка рассказать о жизни и деятельности этих людей. Это книга А.Ф. Хавина «У руля индустрии», вышедшая в 1968 году.

И так какую область ни возьми. Нет нормальной литературы о самом выдающемся военачальнике Красной Армии – М.В. Фрунзе, хотя его вклад в победу в Гражданской войне самый важный. В той, что есть, Фрунзе предстает командиром не то сталинской, не то ленинской школы. О том, как он реорганизовал Красную Армию в 1924–1925 годах, вообще молчок. Есть об этом только одна книга И.Б. Берхина, но за политкорректным стилем в ней ничего не понятно. Мол, были трудности, успешно решенные.

Почти ничего не известно о конструкторах вооружения Красной Армии, о первых авиаконструкторах Советского Союза. Кто проектировал Туркестанско-Сибирскую железную дорогу, Байкало-Амурскую магистраль, трассу Абакан – Тайшет, которая была спроектирована до войны и разведана в 1943 году, железную дорогу Норильск – Лабытнанги? Имена этих людей неизвестны большинству даже историков-специалистов.

А вообще-то говоря, об этих людях надо рассказывать в школах и в институтах, писать и издавать о них книги, их именами называть города и улицы. Вот были у нас люди, которые могли сворачивать горы и строить заводы-гиганты в чистом поле. Чтобы добиться процветания России, в первую очередь нужно твердо помнить имена выдающихся полководцев, инженеров, ученых, индустриализаторов и следовать их примеру. Вот в Германии вокруг главного немецкого индустриализатора Круппа целый культ создали. А у нас?

Получив поддержку Политбюро, Дзержинский развернул в ВСНХ кипучую деятельность. Требовалось развернуть агитацию среди работников металлопромышленности, обследовать состояние трестов, производящих металл и металлоизделия, довести до конца разработку производственных планов и программ.

Через три дня, 21 июня 1924 года, Дзержинский обращается в ЦК ВКП(б) с новой просьбой о пересмотре состава Главметалла ВСНХ. К письму он приложил список членов нового правления Главметалла. ЦК приняло его предложение. Еще через две недели, 3 июля, Политбюро расширило состав ВПК до 14 человек. Туда были введены: И.И. Лепсе, председатель ЦК профсоюзов металлистов; П.И. Судаков, председатель правления Главметалла; В.Я. Чубарь, председатель Совнаркома Украины; С.С. Лобов, председатель Северо-Западного промбюро; Д.Е. Сулимов, председатель Уральского облисполкома; А.Ф. Толоконцев, председатель треста ГОМЗ[60].

Одним словом, к работе по развитию металлопромышленности были подключены все, кто имел отношение к самым важным районам, где производился металл или были сосредоточены крупные промышленные предприятия.

ВПК занялась формированием и расчетами единого промышленного бюджета. Нужно было рассчитать потребности в металле, угле, руде, рассчитать стоимость их добычи и производства, согласовать с требованиями Наркомфина. Теперь это можно было осуществить, так как появилась твердая и надежная расчетная единица – червонец.

В ходе работы над единым промбюджетом члены ВПК убедились в том, что не могут вписать в него даже минимальные планы. Остро не хватает средств даже для достижения минимально необходимого для развития промышленности уровня производства металла, даже для полного покрытия потребности в металле.

Попытка решения путем поднятия рыночных цен на металлоизделия уже потерпела крах. Дзержинский поэтому пошел другим путем. Нужно сократить, и сократить кардинально, издержки в производстве металла. Они складываются из двух частей: затрат на топливо и руду и накладных расходов. 16 июля 1924 года ВПК внесла в Госплан предложение: установить плановые цены на топливо и руду для государственной промышленности на уровне фактической их себестоимости. Это сразу бы дало удешевление металла на 40 % и соответственно рост производства. А вторая часть решения, сокращение накладных расходов, чуть позже вылилось в целую кампанию за режим экономии в промышленности.

Продолжаются споры вокруг финансирования металлоемких программ. Совет Труда и Обороны передал решение этого вопроса в Госплан. ВПК 30 июля поручила Главметаллу составить план судостроения на следующий 1924/25 год в размере 18,9 млн. рублей, из которых 15 млн. будет покрыто государственными ассигнованиями, а остальное – внутрипромышленными накоплениями. Но Госплан не согласился с этим планом и настаивал на цифре 10 млн. рублей. 10 сентября 1924 года Совет Труда и Обороны принял вариант Госплана и утвердил программу судостроения на 1924/25 год в размере 10,5 млн. рублей[61]. На эти деньги можно было построить только одно судно.

В начале сентября 1924 года в спорах с Госпланом и СТО Дзержинский получил серьезный аргумент. Его политика на подъем металлургии дала свои плоды. Установленный на полгода 1923/24 хозяйственного года план оказался перевыполнен. Чугуна было выплавлено 628,2 тысячи тонн, что на 13 % больше установленного плана, стали – 943,4 тысячи тонн, что на 14 % больше плана, проката выпущено – 647 тысяч тонн, что на 19 % больше плана[62]. Трест «Югосталь» увеличил по сравнению с 1922/23 годом производство чугуна в 3,5 раза, стали – удвоил, выпуск проката увеличил в 1,7 раза. Но, правда, производство металла находилось еще на уровне 15,6 – 22,6 % по видам продукции от уровня производства 1913 года.

С такими аргументами уже можно было начинать наступление. Что Дзержинский и сделал.

12 сентября 1924 года он зачитал на Политбюро доклад о работе Высшей правительственной комиссии по металлопромышленности, в котором сформулировал основные проблемы металлопромышленности и методы их решения.

Он выделил семь главных проблем металлопромышленности, которые, впрочем, между собой были связаны. Это высокая себестоимость металла из-за малой загрузки предприятий, невыплаты главных государственных заказчиков, сопротивление НКПС паровозостроению и невозможность закрытия паровозостроительных заводов, отсутствие строительства новых предприятий, неплатежеспособность населения, недостаточное кредитование и изъяны в организации производства.

Дзержинский поставил вопрос ребром:

«Если мы теперь не проделаем значительной подготовительной работы в области металлургии, то по истечении нескольких лет мы теряем целую эпоху для ее развития»[63].

Несколько спутанную мысль Дзержинского можно выразить короче: если сейчас не заняться развитием металлургии, то в последующем, когда потребности в металле возрастут, каждая тонна металла будет обходиться все дороже и дороже. Нельзя мириться с тем, что производство металла имеется всего на уровне пятой части от производства 1913 года.

Политбюро и теперь выразило полную поддержку Дзержинскому. Решением Политбюро ЦК вместо Главметалла временно было образовано МеталлЧК во главе с Дзержинским. Информотделу ЦК предписывалось издать стенограмму совещания по этому вопросу с выступлением Дзержинского как имеющую особую ценность для хозяйственной работы.

После этого заседания Политбюро предписало Дзержинскому срочно взять отпуск и отдохнуть от работы. Он уехал в Крым на месяц.

В отпуске Дзержинский в спокойной обстановке продолжал работу над формулировкой промышленной политики, над мерами по подъему производства металла. Он тогда выработал основные меры, которые следовало предпринять для коренного перелома в состоянии промышленности.

17 октября 1924 года состоялось новое заседание ВПК, на котором был поставлен вопрос о производственной программе по выпуску металла и машин. План устанавливал задачу достижения уровня производства в 27 % от уровня 1913 года. В весовом объеме – это удвоение продукции. До 1 октября 1925 года металлургическая промышленность должна была выплавить 954,8 тысячи тонн чугуна, 1 млн. 304 тысячи тонн стали и выпустить 928 тысяч тонн проката. План по общему машиностроению устанавливался в 95,1 млн. рублей, по судостроению в 6,9 млн. рублей, по метизам в 11,6 млн. рублей. Промышленность должна была в 1924/25 году построить 570 автомобилей и 2250 тракторов, из них 400 гусеничных. Общая программа промышленности была запланирована на уровне 306 млн. рублей. С этой программой согласился Госплан[64].

После разработки и утверждения этой программы Высшая правительственная комиссия была распущена. Дзержинского назначили на пост председателя правления Главметалла. Своим заместителем он провел В.И. Межлаука.

Меры, предложенные и проводимые Дзержинским для возрождения металлопромышленности, вызвали сопротивление со всех сторон. Против них высказался Совет Труда и Обороны, возглавляемый Каменевым, против выступил Наркомат финансов, возглавляемый Сокольниковым, против высказался ВЦСПС, руководимый Томским. Противники были внутри ВСНХ, которых возглавлял и объединял Пятаков. Госплан занял двойственную позицию, поддерживая то господствующее мнение, то позицию Дзержинского. Однозначная поддержка инициативам Дзержинского была только в Политбюро и в ЦК РКП(б), которую ему обеспечивал Сталин.

Это противостояние, которое Дзержинский преодолевал с большим трудом, проистекало из того самого массового неприятия нэпа членами партии. Хозяйственная политика большинству партийных и советских руководителей виделась не как борьба за рост производства, а как администрирование и распределение. Из таких соображений боролась против Дзержинского большая часть хозяйственников. Каменев боролся еще и потому, что перешел в оппозицию и выступил против Сталина, а тот оказывал Дзержинскому поддержку. Сокольников боролся частично из-за того, что тоже был оппозиционером, а частично защищая ведомственные интересы Наркомфина.

Любопытно, что Дзержинский нашел себе союзников, с одной стороны, в лице Сталина, а с другой, в лице специалистов ВСНХ и Госплана, бывших меньшевиков. Меньшевики нэп поддержали, хотя оставались политическими оппонентами большевиков. Валентинов, сам бывший меньшевиком и входивший в группу меньшевиков, говорит, что они поддерживали нэп потому, что видели в нем выход на дорогу нормального, стабильного развития страны, к тому, в конечном счете, к чему они все стремились. Поддержали не только морально, но и практически, своими знаниями. Среди меньшевиков была группа сильных экономистов.

С приходом в ВСНХ Дзержинского, который открыто встал на позицию сотрудничества и покровительства специалистов, идейные бои с коммунистами потеряли былую остроту. Несогласие, конечно, осталось, но зато теперь активность спецов нашла свой выход в работе на развитие металлопромышленности. Эта своеобразная смычка сыграла потом свою роль в составлении и дебатах вокруг первого пятилетнего плана. Дзержинский объединил посредством связи через себя Сталина и Бухарина, которые тогда придерживались нэповского курса, и этих спецов-меньшевиков, которые перестали спорить с руководством Госплана, занялись составлением планов и развитием планирования. Они-то и составили пятилетный план, который потом, в несколько измененном виде, принял на вооружение Сталин. Работа над ним началась еще при жизни Дзержинского, при торжестве нэповской политики, а закончилась уже после смерти Дзержинского и уже после объявления Сталиным войны Бухарину. План очень пригодился потом для побития Бухарина.

В других условиях план не был бы составлен и реализован. Если бы не открытая и последовательная поддержка Дзержинского, специалисты так и продолжали бы вести безуспешную и упорную войну с большевистским руководством Госплана и ВСНХ. Вообще если бы не деятельность Дзержинского, то сама задача первого пятилетнего плана – развитие металлургии и машиностроения – не была поставлена и должным образом разработана. Металлопромышленность в самом деле потеряла бы целую эпоху в своем развитии.

23 октября 1924 года Дзержинский написал письмо председателю Коллегии ГЭУ ВСНХ СССР А.М. Гинзбургу с изложением развернутой системы постановки промышленности на твердую почву. Цель всей работы ВСНХ заключалась в максимальном расширении и удешевлении производства. Причем он указал, что нужно в первую очередь обратить внимание на внутренние ресурсы и накопления промышленности и первым делом пустить их на финансирование роста. Источниками накопления должны были стать: ликвидация бесхозяйственности в производстве, которая включала в себя повышение качества материалов и сырья, уплотнение рабочего дня, приведение штатов в соответствие с производством. А также ликвидация бесхозяйственности в сфере распределения, проведение удешевления всей продукции и налог на население[65].

Тем временем Наркомат финансов и Совет Труда и Обороны готовили свое решение по финансированию промышленности. Наркомат финансов внес в СТО предложение о сокращении промышленного бюджета до 260 млн. рублей, то есть почти вдвое. 14 ноября 1924 года СТО приняло постановление, которое утвердило единый промышленный бюджет в размере 270 млн. рублей.

17 ноября 1924 года Главметалл собрался на экстренное совещание. Решения Совета Труда и Обороны уничтожали все результаты деятельности ВПК и снова обрекали промышленность на убытки. Главметалл сделал заявление:

«Уменьшение программы должно вызвать сокращение нагрузки предприятия, удлинить сроки оборота капитала и невозможность долгосрочного кредита»[66].

Через три дня, 21 ноября 1924 года, Дзержинский вышел на трибуну 5-й Всероссийской конференции союза металлистов и сделал доклад о металлопромышленности. Он говорил, что из-за недогрузки предприятий и раздутых штатов на заводах крупная промышленность не выходит из убытков. Убыток по «Югостали» вырос и составил 1 млн. 220 тысяч рублей, по ГОМЗ – 4 млн. 978 тысяч рублей, по Ленмаштресту – 1 млн. 338 тысяч рублей, по «Цупвозу»[67] – 105 тысяч рублей, здесь убыток удвоился, и по Судотресту (Ленинград) – 1 млн. 200 тысяч рублей. 8 млн. 841 тысяча рублей убытка! Прибыль по уральским трестам сократилась на 21 % и составила 2 млн. 746 тысяч рублей[68].

При таких убытках, которые возросли на 24 %, сокращение промышленного бюджета вдвое – удар для металлопромышленности. Дзержинский стал уговаривать профсоюзных руководителей поддержать его политику: сократить штаты, уменьшить стоимость продукции, поднять производительность труда, уплотнить рабочий день, а самое главное, потребовать увеличить программу производства.

Профсоюзы встали против Дзержинского. Они наотрез отказались сокращать рабочих и увеличивать производство. После долгих препирательств профсоюзные вожаки дали согласие сократить численность рабочих на 7 %, но взамен выдвинули требование сократить производственную программу на 12 %. Потратив время на ругань и препирательства с профсоюзным руководством, Дзержинский ничего от них не добился. Сделку с обменом 7 % рабочих на 12 % программы он отверг как совершенно неприемлемую.

Добил программу Госплан, Президиум которого собрался 22 ноября 1924 года под председательством И.Т. Смилги. Докладывал на нем сам Смилга и профессор Калинников, которые предложили урезать производство металла по всем видам продукции на 5 %. Дзержинский боролся изо всех сил. Наконец, состоялось еще одно заседание СТО 24 ноября 1924 года, на котором Дзержинский смог выспорить у Каменева 3 млн. рублей сверх уже утвержденного бюджета.

План поднятия производства металла рухнул. Теперь при убытках и сокращенном бюджете удержать бы тот уровень, который есть, удержать бы принятые и запущенные программы строительства паровозов и судов. У Дзержинского осталась только одна трибуна, где он мог рассчитывать на поддержку. 16 декабря 1924 года он выступил с докладом на заседании Политбюро ЦК. Надежда оставалсь только на политические методы борьбы.

Столкновение Дзержинского с Каменевым и Сокольниковым произошло на Пленуме ЦК РКП(б) 17–20 января 1925 года. По требованию Дзержинского вопрос о металлопромышленности был включен в повестку дня Пленума. Докладчиком по вопросу был Молотов, который изложил общее состояние дел и подчеркнул, что вопрос очень внимательно изучался в ВСНХ и СТО, ничего существенного при этом в чью-то поддержку не сказав. После доклада Молотова ведомственные вожаки схватились в прениях. Сокольников прочитал целый доклад, целую лекцию о государственном бюджете, где с особенной силой упирал на только что стабилизированный рубль, что, мол, политика ВСНХ авантюристична, что нельзя подрывать финансы СССР такими огромными вложениями в промышленность. И сказал в заключение, что нужно двигаться осторожно и осмотрительно. Вот 7 % роста – это оптимальные темпы.

Дзержинский со всей своей страстью оспорил слова Сокольникова. Он заявил, что нельзя считать нормальным, когда политику в промышленности определяет Наркомфин, и что план, составленный в Наркомате финансов и СТО, уже сейчас недостаточен. Одни только заявки на первый квартал 1924/25 года превысили годовой план СТО: по рельсам на 108 %, по балкам на 102 %, по листу на 128 %, по катаной проволоке на 201 %, по тянутой проволоке на 171 %. «Жизнь наша развивается гораздо скорее, чем на 7 процентов», – сказал Дзержинский[69].

Его аргумент о политике вызвал некоторые размышления среди членов ЦК. Тут он задел за живое. Г.И. Петровский, взявший слово в прениях, сказал, что «нужно, чтобы направлял политику не товарищ Сокольников, а Центральный комитет»[70]. Спор перешел в другую плоскость, где аргументы Сокольникова уже не действовали. Члены ЦК решили, что Наркомат финансов и Совет Труда и Обороны хватили через край и что нужно ограничить их устремления. Они думали не столько о хозяйственном смысле предлагаемых решений, сколько о влиянии этого спора на политическую расстановку сил в ЦК.

20 января Пленум ЦК принял резолюцию, в которой одобрялся доклад Дзержинского, признавалось необходимым расширение металлопромышленности и разрешалось увеличить производственную программу на 15 %, а также ставилась задача увеличения финансирования и расширения кредита металлопромышленности.

Дзержинский понял, что ситуация повернулась в его пользу, и тут же отдал указание Межлауку срочно, пока не улеглись страсти, созвать совещание Главметалла и, опираясь на эту резолюцию, протащить хоть по одному тресту увеличение программы. 21 января, в день закрытия пленума, Главметалл разрешил Ленмаштресту увеличить свою общую программу на 15 %, а по отдельным видам продукции – на 40 %.

Дзержинский на Пленуме получил полную политическую поддержку своим инициативам. Казалось бы, проблема недофинансирования промышленности была решена. Однако торговля с Наркоматом финансов обернулась другой стороной. Появилась и получила подкрепление мысль о том, что промышленность надо развивать собственными силами, с опорой на свои капиталы, в том числе и внутрипромышленные. Пока шла подготовка к Пленуму, Дзержинский еще раз доработал свой план развития промышленности, сформулированный в записке в ГЭУ ВСНХ СССР. Количество тезисов было сокращено, но те, которые остались, приобрели резкую формулировку, постановку ребром.

Главная мысль была проста – раз нельзя получить дополнительные субсидии, то нужно опереться на накопления внутри самой промышленности. Нужно максимально затянуть пояса. В программе остались три тезиса: увеличение прибавочного продукта путем повышения производительности труда, сокращение непроизводственного потребления и широкие займы у населения. Все эти меры давали какой-то капитал помимо Наркомата финансов.

Но вместе с вопросом получения капитала встал и другой вопрос – как его использовать. Вопрос немаловажный, ибо полученный такими усилиями и ухищрениями капитал можно было очень легко и быстро растратить. Дзержинский формулирует решение – бросить капитал на восстановление основных фондов промышленности.

Дело было в том, что имевшиеся заводы имели большой износ основных фондов, то есть зданий, сооружений и оборудования. Они практически не обновлялись с 1913 года, то есть к 1925 году возраст самых новых фондов составлял 12 лет. Основная масса того же оборудования была еще старше. Здания, построенные еще в эпоху промышленного бума 90-х годов XIX века, конечно, ремонтировались по мере восстановления заводов, но все равно уже не удовлетворяли требованиям развертывания нового производства.

В начале 1920-х годов, когда производство концентрировалось на самых мощных заводах, в первую очередь были использованы самые молодые фонды и самое лучшее оборудование. Потом процесс восстановления захватил и другие заводы, но тут уже положение с основным капиталом обстояло не так хорошо. Чем дальше шло восстановление промышленности, тем больше приходилось платить амортизационных отчислений и тем дороже стоила продукция, произведенная на таких предприятиях. И потом основной капитал, доставшийся от довоенной промышленности, должен когда-то кончиться. Этот момент уже явственно чувствовался в 1925 году. Было понятно, что скоро резервы восстановления промышленности будут исчерпаны.

Поэтому Дзержинский решает больше не торговаться с Наркомфином. Нужно было доставать капитал самому и тратить его только на обновление основного капитала. В этом ключ решения проблемы. Обо всем остальном можно было пока забыть.

14 января 1925 года за несколько дней до открытия Пленума ЦК Дзержинский созывает в Президиуме ВСНХ совещание по основному капиталу. На этом заседании было образовано Особое совещание по восстановлению основного капитала, сокращенно ОСВОК, во главе с Дзержинским.

Глава третья

Борьба за план

«В соответствии с пятилеткой индустриализации в первую очередь должно быть усилено производство средств производства… Наиболее быстрый темп развития должен быть придан тем отраслям тяжелой индустрии, которые поднимают в кратчайший срок экономическую мощь и обороноспособность СССР, служат гарантией возможности развития в случае экономической блокады».

Из резолюции XV съезда ВКП(б)

«План – выражение творчества миллионов строителей социализма. В планировании получается наиболее четкое выражение концентрированной воли рабочего класса, направленности развития промышленных сил Советского Союза».

В.В. Куйбышев

«Нам представляется, что наш перспективный план должен дать не сумму предвидений, а систему экономической политики, то есть систему хозяйственных задач и предуказаний, выраженных в цифрах».

С.Г. Струмилин

Развитие страны переходило в совершенно новый этап. До этого хозяйственная деятельность государства, так или иначе, сводилась к борьбе против всевозможных кризисов, сотрясавших советскую экономику, к преодолению их последствий, к расконсервированию и пуску стоявших производственных мощностей. ВСНХ имело большой промышленный комплекс, который работал едва ли на треть своей мощности. По мере того как улучшалось положение с топливом, продовольствием и сырьем, стоявшие заводы пускались в ход.

Урожай 1922 года дал этому процессу мощный толчок. В промышленность пошло продовольствие, угольные предприятия дали топливо, рудники возобновили добычу руды, стало поступать на заводы сельскохозяйственное сырье. Промышленность стала наращивать свою работу быстрыми скачками. В 1923/24 году государственная промышленность увеличила производство на 40 %, поднявшись в предыдущем 1922/23 году на 60 %. Совершенно неслыханные темпы!

1924 год был годом больших успехов советских хозяйственников и еще больших надежд. Приличный урожай, ввод в строй новых мощностей промышленности, особенно в металлургии, породил ожидания еще больших успехов социалистического строительства. Бухарин полностью поддался праздничному настроению и заговорил об «огромнейших перспективах развертывания промышленности».

Но специалисты говорили, что нет тут ничего удивительного. Это последствия ввода в работу ранее неиспользуемых производственных мощностей. Их становится все меньше и меньше, и, наконец, настанет момент, когда резерв свободных мощностей окажется исчерпанным. Вот тогда-то советская промышленность вернется к обычным во всем мире темпам промышленного роста – 5 – 10 % в год, но и это маловероятно. Если же дойти до того, что будут пущены в работу все без исключения свободные мощности и ничего не строить нового, то тогда рост экономики остановится со всеми вытекающими последствиями.

Между тем 75 % основного капитала промышленности было уже задействовано в работе. Резерв оставался не таким уж и большим, и никаких таких «огромнейших» перспектив просто не было. Для того чтобы надеяться на дальнейший рост, нужно было уже задумываться о том, как основной капитал промышленности расширять.

Так вышло, что к этой проблеме шли разные люди разными путями. Дзержинский шел к программе восстановления основного капитала промышленности через бои с Наркоматом финансов по финансированию государственной промышленности. С другой стороны, с теоретической, к этой проблеме шел Преображенский, поставивший вопрос о накоплении для дальнейшего развития социалистической промышленности.

Именно троцкисты, поставив в широкой партийной дискуссии вопрос о возможности построения социализма в одной стране, оказались вынужденными поставить и другой, связанный с ним вопрос, – возможность эффективного хозяйственного строительства. Сам по себе вопрос о возможности социализма в то время был сильно связан с обсуждением хозяйственного положения. Большая часть партии сомневалась в возможности эффективной хозяйственной политики в СССР, особенно на фоне нэпа, и по-прежнему с надеждой смотрела на помощь развитых стран. Партия придерживалась еще старых взглядов, но, руководимая сталинскими сторонниками, троцкистов уже не поддерживала. Троцкисты, пошедшие дальше, не только сильно сомневались в возможности строительства социализма в одной стране по чисто политическим причинам, но еще и выдвинули такой аргумент – это трудно осуществимо по экономическим причинам и поставили вопрос о том, есть ли у Советской власти средства для такого строительства.

Политически троцкисты не могли дойти до категорического отрицания возможности построения социализма в одной стране. Это было бы, в их понимании, изменой революции. Потому ими был предложен компромиссный вариант. Троцкисты, устами Преображенского, заявили, что средства на развитие промышленности и проведение через нее развития и укрепления социалистического строя, можно взять только путем выкачивания из сельскохозяйственного сектора хозяйства.

Это был самый первый, пока еще только теоретический рецепт проведения социалистической индустриализации. В конце 1924 года, кроме рецепта Преображенского, никаких рецептов еще не было. Это потом только, через несколько месяцев, появились мнения руководителей Наркомфина, рецепты Базарова и Бухарина. Троцкистский рецепт, как оказалось, стал прологом к созданию уже практической программы строительства советской индустрии. Но он стал только прологом, и ничем больше.

Преображенский имел в руководстве ВСНХ своего друга и единомышленника – Пятакова, бывшего заместителем председателя ВСНХ. Осенью и зимой 1924 года Преображенский часто приходил к нему, и они подолгу о чем-то совещались[71]. Валентинов пишет, что после этих долгих бесед Пятаков 25 февраля 1925 года опубликовал в «Торгово-промышленной газете» свою статью по вопросу основного капитала и накоплений, где предложил некие основы практической политики по вопросу восстановления основного капитала промышленности. По его предложению, нужно было создать амортизационный фонд, увеличить производство прибавочной стоимости рабочими, присвоить прибавочный продукт сельского хозяйства, взять займы за рубежом и все это направить в амортизационный фонд[72].

Статья была опубликована и вызвала дискуссию среди работников ВСНХ. Критики этой статьи указали на то, что речь идет уже не столько о восстановлении, сколько о накоплении основного капитала.

Этой публикацией вопрос о накоплениях и основном капитале промышленности был поставлен на широкое обсуждение. В октябре – декабре 1924 года в Главном экономическом управлении ВСНХ и Цугпроме прошли совещания, посвященные основному капиталу, и в которых принимали участие в основном специалисты. Там, на этих заседаниях, после обсуждения сложившегося положения, было выдвинуто два принципиально новых предложения, которые в корне меняли сам вопрос об основном капитале. Первое заключалось в том, что нельзя основной капитал рассматривать вообще, а нужно прилагать его к какой-то конкретной отрасли. То есть нужно ставить вопрос так: плохо или хорошо обстоит дело с основным капиталом, например в металлургии.

Второе предложение заключалось в том, что нужно ставить какие-то конкретные сроки. Представитель Наркомфина А.Б. Штерн, немного времени спустя перешедший в ВСНХ, предложил составить пятилетний план развития промышленности с 1 октября 1925 года по 1 октября 1930 года[73]. Тогда речь о всем народном хозяйстве еще не шла. Предложение касалось только промышленности.

Это были предложения беспартийных специалистов ВСНХ, которые смотрели на дело с чисто практической точки зрения. Идея Преображенского, изложенная устами Пятакова, толкнула специалистов ВСНХ на работу над разработкой вопроса об основном капитале промышленности. Разработанная общими усилиями идея поступила в руководство ВСНХ на обсуждение. Пятаков ее сразу же подхватил и дал ей такую оценку, которая была одновременно директивой:

«Не удовлетворяясь общими формулировками, мы должны ясно определить, какой вид примет наша промышленность через пять лет. Это есть исключительно волевая задача»[74].

Дзержинский же не одобрил этого тезиса. Он заявил, что план развития промышленности должен в первую очередь считаться с финансовыми и материальными возможностями государства, что тут волевой задачей даже и не пахнет и что такие заявления граничат с авантюризмом. План должен соотноситься с темпами развития сельского хозяйства, главного контрагента государственной промышленности на внутреннем рынке. Дзержинский считал, что продукцией крупной промышленности, в первую очередь металлом, нужно снабжать сначала крестьянский рынок, а потом только отрасли промышленности. Однако, раскритиковав по частностям, Дзержинский, несомненно, поддерживал идею в целом как таковую.

Зимние бои с Наркоматом финансов и СТО показали Дзержинскому, что вопрос требует более основательного вмешательства ВСНХ. Предложения Штерна и специалистов ВСНХ ему понравились. Вскоре Дзержинский перетянул Штерна из Наркомата финансов к себе в ВСНХ и поставил перед ним и Пятаковым задачу организовать работу над дальнейшей разработкой этих предложений. 14 января 1925 года в ВСНХ началось создание новой структуры – Особого совещания по восстановлению основного капитала.

Это была грандиозная структура. В ней было создано 30 производственных отделов по отраслям промышленности, каждый из которых изучал положение с основным капиталом в своей отрасли и намечал меры для его развития. Кроме отделов работало еще 5 функциональных секций: финансово-экономическая, сельского хозяйства и его отношения с индустрией, транспорта, районирования промышленности, а также профтехнического образования и подготовки кадров. Эти секции координировали работу отделов. Над всей этой структурой был образован Президиум во главе с Пятаковым.

21 марта 1925 года организационное и кадровое оформление ОСВОКа было окончено, и совещание приступило к работе. Оно развернуло бурную деятельность. В апреле было проведено 54 заседания, в мае – 110 заседаний, а в июне 1925 года – 238 заседаний[75].

Одновременно с этим в мае 1925 года в Госплане была создана Комиссия об основном капитале в народном хозяйстве СССР под председательством А.Д. Цюрупы. Если в задачи ОСВОКа входило только изучение состояния и составление плана развития основного капитала в промышленности, то Комиссия Госплана должна была изучить положение с основным капиталом во всем народном хозяйстве СССР и начать работу по составлению перспективного плана восстановления основного капитала в общесоюзном масштабе. По результатам работ этой Комиссии была составлена «Пятилетняя перспективная ориентировка Госплана СССР», которая была окончательно завершена в марте 1926 года, перед 1-м съездом президиумов госпланов СССР[76].

ОСВОК провернул огромную работу. С апреля по декабрь 1925 года было проведено 1228 заседаний, зачитано 430 докладчиками 592 доклада. Все собранные цифры и сведения были сведены в единый план, который был затем дополнительно обсчитан и всесторонне проверен. В ноябре 1925 года ВСНХ представил в Госплан план ОСВОКа, рассчитанный по капиталовложениям на пять лет, а по цифрам фактического выпуска продукции на трехлетие, до 1927/28 года.

Согласно этому плану, в 1925/26 году советская промышленность в группе «А» – тяжелой промышленности производила 37 % продукции от уровня 1913 года, группа «Б» – легкая 63 % от уровня 1913 года. План предусматривал повысить производство к 1929/30 году по группе «А» до 43 %, а по группе «Б» – до 97 % от уровня 1913 года. Рост по отраслям тяжелой промышленности был запланирован от уровня 1925/26 года:

▪ по электротехнической промышленности – на 229 %;

▪ по цементной – на 209 %;

▪ по железнорудной – на 208 %;

▪ по цветной металлургии – на 184 %;

▪ по черной металлургии – на 131 %;

▪ по машиностроению – на 143 %.

Общие капиталовложения в промышленность должны были составить 8,2 млрд. рублей, а прибыль от работы – 1,5 млрд. рублей[77].

По фактическому производству, план ОСВОК предполагал начать с производства в 1925/26 году чугуна – 2,4 млн. тонн, стали – 3 млн. тонн, проката – 2,3 млн. тонн и дойти в 1927/28 году до уровня по чугуну – в 5,6 млн. тонн, по стали – 5,8 млн. тонн, прокату – 4,4 млн. тонн[78]. То есть превысить производство этих видов продукции в довоенной промышленности.

Вместе с активной разработкой перспективного плана восстановления основного капитала Дзержинский развернул работу по подготовке к его реализации. Восстановление основных фондов промышленности в любом виде потребует большого количества металла. Металл будет нужен везде, от строительства корпусов заводов до оснащения готовых технологических линий. Нужен будет также не просто любой металл, а высококачественный, производство которого практически не налажено. С металлом в 1925/26 году положение было хуже всего. Потому решено было продолжить работу по вводу в строй стоящих мощностей металлургической промышленности и наладке ритмичной работы на действующих предприятиях.

На заводах «Югостали» развернулось строительство новых цехов и подготовка к пуску стоящих печей. 1 марта 1925 года на Екатеринославском заводе им. Петровского была пущена домна № 6, самая большая домна в СССР, мощностью 128 тысяч тонн в месяц. 22 марта 1925 года на том же заводе вступил в строй первый в СССР бессемеровский цех по выплавке стали. 28 апреля 1925 года, накануне открытия XIV партконференции был пущен Днепровский металлургический завод.

17 июня 1925 года в Главметалле состоялось совещание под председательством Межлаука по вопросу о развертывании производства в тресте «Югосталь». Программа развертывания «Югостали» предусматривала окончательный ввод в строй всех печей и агрегатов Енакиевского и Екатеринославского заводов, пуск нового сортового стана на заводе бывший «Провиданс», пуск коксовых батарей на Сталинском[79], Константиновском и Макеевском заводах.

Началась активная перестройка металлургического оборудования. Шло переоборудование маломощных доменных печей в сторону увеличения объема печи и объема приемника металла, перестройка мартеновских печей в сторону увеличения объема и площади пода печи. Печи оснащались новыми, более мощными газовоздуходувками. Был принят стандарт мощности домны в 500 тонн чугуна в сутки, а мартена в 100 тонн стали в сутки. Маломощные домны и мартены, по 10–12 тонн, с ручной завалкой и разливкой решено было остановить и снести. Переоборудовались и оснащались дополнительными установками прокатные станы.

На Урале заводы постепенно переводились на минеральное топливо. Первая плавка на угле состоялась в 1923/24 году, и тогда минеральное топливо в балансе уральской металлургии составляло всего 4 %. К 1926/27 году доля угля выросла до 26 %, и на нем уже было выплавлено 151,8 тысяч тонн металла[80].

Большое внимание было уделено восстановлению цветной металлургии. В марте 1925 года был пущен Бакальско-Баймакский медеплавильный завод. В мае – Карабашский завод на Урале, в июне – Полевский завод. 14 июля 1925 года Совет Труда и Обороны создал специальный Комцветфонд для финансирования предприятий цветной металлургии[81].

Вслед за подъемом металлургического производства, ростом выплавки и выпуска продукции развивалась угольная промышленность. Особенно большое внимание уделялось важнейшему для южной металлургии страны Донецкому бассейну. В 1925/26 году в Донбассе началось активное строительство новых шахт от крупных до мелких, дооборудование и пуск уже построенных шахт и закладка разведочных шахт для последующего строительства. В 1925/26 году было начато строительство 184 шахт, из которых было 59 восстановленных средних шахт, 22 новые шахты, а остальные мелкие и разведочные. Вместе с ними было построено 27 новых крупных шахт мощностью от 190 до 800 тысяч тонн угля в год[82]. Правда, часть этого строительства пришлось остановить и ликвидировать. Под ликвидацию попало 79 шахт, из числа самых мелких, которые по стоимости составили 5,3 % jn общей стоимости программы. C 1924/25 по 1927/28 годы работы велись на 202 шахтах. Производилось оборудование шахт новыми механизмами на электрической энергии. В результате этой программы добыча угля была концентрирована на самых мощных шахтах. Выполнение этой угольной программы привело к тому, что в Донецком бассейне в 1926/27 году добывалось на 480 шахтах 24,5 млн. тонн угля, против 7,2 млн. тонн на 954 шахтах в 1921/22 году[83].

Развивались и другие угольные бассейны. В Кузнецком бассейне строилась мощная шахта в 640 тысяч тонн угля в год в Прокопьевске. В запасе были два крупных бездействовавших угольных бассейна в Казахстане: Карагандинский, шахты которого были законсервированы в 1923 году, и Экибастузский, шахты которого законсервировали в 1925 году[84].

Вторая задача – развитие производства средств производства, то есть выпуск станков, оборудования и инструмента. Это целая отрасль машиностроения, принципиально важная для развития всей промышленности. Развитие этой отрасли определяет развитие всех остальных отраслей промышленности. 27 и 28 апреля 1925 года в Главметалле состоялось совещание по вопросу развития тяжелого машиностроения. Была образована специальная комиссия по тяжелому машиностроению, которая должна была обследовать возможности советской промышленности, составить планы освоения и развития производства локомотивов, вагонов, котлов и котловых установок, паровых турбин, двигателей, локомобилей, молотов и прессов, оборудования шахт и рудников, станков самого разного назначения.

Совещание выявило тот факт, что имеющаяся промышленность не в состоянии наладить выпуск всего этого оборудования. Не хватает производственных мощностей, нет освоенных технологий. Выяснилось, например, что на большей части заводов стоит сильно изношенное оборудование. На заводах треста ГОМЗ износ составлял 42 %, на заводах Ленмаштреста – 31 %, на заводах Южмаштреста – 43 %. То есть около половины всех довоенных мощностей. Но и это использовалось только частично. Обследование заводов показало, что они работают в половину своих исправных мощностей. Трест ГОМЗ – на 44 %, Ленмаштрест – на 56 %, Южмаштрест – на 59 %[85].

Из этих цифр видно, что Ленинградский машиностроительный трест был в наилучшем состоянии и работал лучше всех. На нем было сосредоточено производство самого тяжелого и сложного оборудования. Например, только Ленинградский металлический завод мог производить котлы высокого давления и турбины.

Имеющиеся заводы, доставшиеся в наследство от довоенной промышленности, отличались тем, что были очень универсальными. Они могли производить буквально все: от иголок до паровозов. Потому они представляли собой скопище в одном месте десятков цехов и отделений, каждое из которых представляло собой маленький завод.

Обследование показало, что с этим явлением нужно бороться. Сочетание разных цехов и отделений, которые работали неравномерно и несогласованно, приводило к расточительству сырья и топлива. На одном заводе, например, имелась нехватка чугунного литья, а на другом его производилось больше, чем завод мог потребить. Таким, к примеру, был Путиловский завод, обладавший мощными литейными и кузнечным цехами.

Такие цеха, построенные в разное время и для разных целей, обладали из рук вон плохим складским хозяйством и отвратительным внутризаводским транспортом, а также, кроме всего прочего, еще и устаревшим оборудованием. На том же Путиловском заводе, в кузнечном цехе производство было чуть ли не кустарным. Попытки организовать изготовление сложных высококачественных поковок для тракторов здесь потерпели неудачу. На всем Путиловском заводе для организации выпуска тракторов подошла только небольшая артиллерийская мастерская, поскольку только ее оборудование позволило выдержать требования качества и точности изделий.

Все это вместе говорило о том, что промышленность нужно подвергнуть серьезной реорганизации как путем весьма радикальной перестройки уже существующих заводов, так и путем строительства совершенно новых, с совершенно новой организацией и культурой производства.

Этот момент был поворотным в истории индустриализации. Он сразу же высветил недостаточную мощность и оснащенность советских заводов. Нужно было строить новые крупные машиностроительные заводы, которые могли бы освоить выпуск остро необходимого тяжелого оборудования. Также встала необходимость гораздо более широкого сотрудничества с иностранными фирмами, которые обладали технологией производства и мощностями для выпуска нужного оборудования.

1 мая 1925 года Дзержинский дал указание Межлауку разработать план новостроек, и к 1 августа доложить его в Президиуме ВСНХ. На этих заводах должно было развернуться производство тяжелого оборудования и машин. Они должны были стать флагманами новой советской промышленности.

План новостроек был составлен в рекордные сроки – за два месяца. Уже 29 июля 1925 года Дзержинский выпустил приказ по ВСНХ, который предписывал начать подготовительные работы по проектированию новых заводов, созданию строительных организаций, подготовке строительных площадок. Советская индустриализация, начавшаяся с решений Политбюро и Высшей правительственной комиссии 19 июля 1924 года, через год и десять дней дошла до начала проектирования и строительства новых заводов.

20 августа Президиум ВСНХ утвердил список из 14 новых предприятий, намеченных к постройке. В их число входили:

1) тракторный завод в Сталинграде;

2) вагоностроительный завод в Нижнем Тагиле;

3) завод тяжелого машиностроения в Свердловске;

4) завод текстильного машиностроения в Среднем Поволжье;

5) завод полиграфических машин в Ленинграде;

6) инструментальный завод в Ленинграде;

7) плужный завод в Челябинске;

8) плужный завод в Запорожье;

9) завод сеялок и молотилок в Воткинске;

10) завод кос в Златоусте;

11) завод пахотных орудий в Ростове-на-Дону;

12) завод уборочных машин в Ростове-на-Дону;

13) завод сеялок в Армавире;

14) завод молотилок в Бауманове;

15) болтовый завод на Юге[86].

В ноябре 1925 года к 7-му Всесоюзному съезду профсоюзов металлистов была предложена программа развития металлургии, в которой предусматривался пуск восьми крупных заводов:

1. Криворожского завода – 64 тысячи тонн чугуна;

2. Южноуральского завода – 64 тысячи тонн чугуна;

3. Кувшиновского завода – 48 тысяч тонн чугуна;

4. Кузнецкого завода – 48 тысяч тонн чугуна;

5. Богомоловского завода – 12, 5 тысячи тонн меди;

6. Атбасарского завода – 5 тысяч тонн меди;

7. Риддеровского завода – 9 тысяч тонн свинца и 14 тысяч тонн цинка;

8. Штеровского завода – 5 тысяч тонн алюминия в год[87].

В этом плане строительства – позиция Дзержинского в вопросе индустриализации. Хорошо видно, что главный упор делается на производство сельскохозяйственных орудий. Из 14 заводов только пять ориентированы для выпуска оборудования, транспортных средств и комплектующих. Этот план был принят только частично. Из этого плана, после всех его последующих изменений и дополнений, остались только шесть заводов. Это как раз та группа, которая должна была выпускать оборудование и машины.

Пока это были еще только наброски плана нового строительства. Но начало было положено. Работа по индустриализации страны развернулась всерьез. Хозяйственники быстро наращивали свои силы. 23 ноября 1925 года был создан ГИПРОМЕЗ – Государственный институт проектирования металлургических заводов в Ленинграде, первым директором которого 26 ноября стал А.П. Завенягин, за несколько дней до этого своего назначения получивший диплом Горной академии. Госплан 17 декабря 1925 года утвердил разработанные ВСНХ программы строительства. Подготовительные работы на строительных площадках планировалось начать весной и летом следующего, 1926 года.

Авраамий Павлович Завенягин вспоминал, как состоялось его назначение директором ГИПРОМЕЗа. В июле 1925 года он только получил диплом об окончании Горной академии в Москве. Но вскоре был вызван в ВСНХ, где Пятаков поручил ему возглавить новый, только что организованный институт. Все возражения о том, что нет опыта, что только диплом получил, были отметены: это важное задание партии. Завенягин поехал в Ленинград, где принял институт. Тут же на него свалилось задание – Магнитогорский металлургический завод. Причем проект нужно было составить в кратчайшие сроки. В условиях нехватки инженеров, неналаженной работы института Завенягин это задание провалил. Из Москвы пришла телеграмма, что на него наложен строгий выговор. Нарком рабоче-крестьянской инспекции Серго Орджоникизде вызвал Завенягина в Москву.

Речь Орджоникидзе при встрече свелась к тому, что выговор наложен за дело, но работу выполнять некому, и потому Завенягин должен поехать обратно в Ленинград, идти в обком партии и требовать все, что необходимо. Требовать так, чтобы в Москве было слышно. Завенягин так и сделал.

Вскоре, это было сразу после разгрома зиновьевцев в Ленинграде, в ЦК пришла жалоба на действия Завенягина. Он и в самом деле потребовал обеспечить работу института. Через крики и ругань, через жалобы ленинградские партийные руководители эти требования выполнили. ГИПРОМЕЗ заработал в полную мощь. А вскоре пришла телеграмма из ВСНХ о снятии строгого выговора.

К тому моменту, когда начался XIV съезд РКП(б), который, по уверениям советских историков, впервые поставил задачу индустриализации, идея индустриализации не только витала в воздухе, но и уже была довольно детально разработана. Уже был создан первый перспективный план развития промышленности, который, правда, впоследствии серьезно переработали, и к моменту открытия съезда партии 18 декабря 1925 года он уже поступил в Госплан, изучался, обсуждался и сопоставлялся с контрольными цифрами Госплана на 1925/26 год. В самом Госплане развернулась работа по созданию большого генерального плана развития народного хозяйства СССР.

Нужно еще добавить, что кроме выработки первых вариантов перспективного плана в ВСНХ развернулась активная работа по строительству и подготовке коренной реконструкции промышленности. Эта работа была, по сути, первыми шагами индустриализации. Представленный в Госплан план строительства новых заводов был утвержден Президиумом Госплана за день до открытия съезда.

Интересно получается: задача стала выполняться еще до того, как она была поставлена партией. Здесь все было скорее наоборот. Резолюция съезда была признанием и политическим оформлением уже давно и бурно идущего процесса строительства.

В книге В.С. Лельчука «Социалистическая индустриализация СССР и ее освещение в советской историографии» приводится любопытное обстоятельство, связанное с этой резолюцией XIV съезда. Проект резолюции съезда по хозяйственной политике был написан Бухариным вполне в нэповском духе. В его проекте Сталин сделал свои поправки, коренным образом изменившие смысл всего документа:

«СССР (далее поправка)…из страны, ввозящей машины и оборудование, превратить в страну, производящую машины и оборудование…

Чтобы СССР представлял собой (далее поправка)…самостоятельную экономическую единицу, строящуюся по-социалистически и способную благодаря своему экономическому росту служить могучим средством революционизирования рабочих всех стран и угнетенных народов колоний и полуколоний»[88].

Проект резолюции, скорее всего, писался в самый последний момент перед съездом или даже уже в день открытия, после утверждения Госпланом плана строительства новых заводов. Поправки Сталина в проекте приводили резолюцию в соответствие с уже фактически сложившейся реальностью и давали этой реальности политическое объяснение.

На этом съезде Сталин выступил с политическим отчетом ЦК. В нем, как обычно, давался отчет в политике партии внутри страны и на международной арене. Сталин, рассказывая о международном положении, сделал гвоздем своего доклада план Дауэса, предложенный правительству Германии. Согласно этому плану, Германия должна была выплатить репарации, установленные Версальским мирным договором, получив прибыль от торговли со странами Восточной Европы, в первую очередь с СССР. Речь в плане шла о сумме 130 млрд. золотых марок. Сталин же заявил, что план этот составлен «без хозяина». Советский Союз не собирается превращаться в аграрный придаток Германии:

«Отсюда вывод: мы должны строить наше хозяйство так, чтобы наша страна не превратилась в придаток мировой капиталистической системы, чтобы она не была включена в общую систему капиталистического развития как ее подсобное предприятие, чтобы наше хозяйство развивалось не как подсобное предприятие мирового капитализма, а как самостоятельная экономическая единица, опирающаяся, главным образом, на внутренний рынок»[89].

В этой фразе Сталин впервые сформулировал генеральный хозяйственный курс партии. Это – главное определение задачи индустриализации. Как мы увидим, с этой задачей Сталин справился блестяще.

На съезде, после выступления Сталина, по заявлению делегатов от ленинградской парторганизации, содоклад к отчету ЦК сделал Зиновьев. Согласившись в целом с политикой индустриализации, он поставил вопрос о том, что нужно разобраться с тонкостями теоретического вопроса о государственном капитализме, и что не нужно, ни в коем случае, смешивать нэп с социализмом.

Этот содоклад тут же вызвал ответный удар. Сразу же после Зиновьева выступил Бухарин с бурной речью, в которой обвинил Зиновьева в размежевании с линией ЦК. Сторонники Сталина и Бухарина устроили на съезде погром зиновьевцев. В течение нескольких дней один оратор за другим били по Зиновьеву, его позиции и сторонникам. Под конец многодневных прений выступили Молотов и Сталин. Молотов огласил некоторые факты из жизни и деятельности руководства Ленинградской парторганизации. Зиновьевцы, по представленным им сведениям, занимались махинациями с голосованиями и формировали руководящие органы организации по своему усмотрению. А Сталин выступил против Сокольникова. Он говорил на съезде о том, что нужно расширять ввоз готовых товаров, чтобы заполнить рынок. Сталин заявил:

«Я хочу сказать, что здесь тов. Сокольников выступает, по сути дела, сторонником дауэсизации нашей страны… Отказаться от нашей линии – значит отойти от задачи социалистического строительства, значит встать на точку зрения дауэсизации нашей страны»[90].

Зиновьевцы потерпели на съезде сокрушительное поражение. Они не выдержали напора критических, разгромных выступлений, делали одну ошибку за другой и в конце концов оказались полностью разбитыми. На съезде прошла резолюция со сталинскими поправками. Оппозиционеры уже ничего не смогли сделать.

Вот здесь мы подошли к тому моменту, когда становится ясным, почему индустриализацию СССР можно с полным правом назвать сталинской. Советские историки употребляли другие названия, более нейтральные и политкорректные: «социалистическая индустриализация», «индустриализация СССР». Труды, в которых эти события назывались подобным образом, подавали их так, словно процесс индустриализации шел сам собой, самотеком, согласно каким-то «объективным» закономерностям. Это были книги о советской экономике, которая почему-то решила индустриализироваться. Роль Сталина и его соратников в них совсем никак не показана. Более того, некоторые историки договариваются до того, что утверждают, будто бы у Сталина не было готовой программы индустриализации и в этом вопросе он шел за Бухариным[91].

Нужно понять, уяснить себе, что в развитии чего-то всегда бывает две стороны. Одна сторона – материальная. То есть разнообразные возможности, наличие материалов, запасов, капитала, денег, технологий, оборудования. С наличием или отсутствием чего-то не поспоришь: завод либо есть, либо его нет, и это имеет различные последствия. Другая сторона – это воля человека, его состояние ума. В развитии эта сторона играет огромную роль, активную и ведущую[92]. Нередко человек способен действовать наперекор обстоятельствам. Столкнувшись с фактом отсутствия завода, он может сказать: «Построим!» и начнет решать задачу строительства остронеобходимого завода.

Наличие или отсутствие заводов, шахт, рудников, дорог, оборудования и денег, это, конечно, серьезные обстоятельства, и в истории сталинской индустриализации они сыграли большую роль. Но нужно сказать со всей твердостью: без Сталина индустриализация не состоялась бы! Он был центром, сосредоточием и руководителем той воли населения СССР, которая сдвинула трудноразрешимую экономическую задачу с мертвой точки. Именно Сталин сумел так сформулировать политику партии, что все силы страны оказались брошенными на разрешение задачи индустриализации, и это позволило добиться выполнения тех грандиозных планов.

Было потрачено немало слов на то, чтобы доказать неспособность Сталина к управлению страной[93]. Приводились самые разные доводы и примеры, в числе которых был и такой: вот, мол, Сталин, разгромив троцкистскую оппозицию, тут же вооружился идеями троцкистов о сверхиндустриализации, повел наступление на Бухарина, ликвидировал нэп и развернул коллективизацию крестьян. И неизменно добавляют при этом: «Довел страну до развала».

Такого взгляда придерживались сам Троцкий и Валентинов, которые, собственно, пустили эту идею в широкое хождение. Понятно, из каких побуждений так говорил Троцкий – из желания оправдаться перед читателем его воспоминаний, уверить его в жизнеспособности своих идей, которые, мол, и сам Сталин не постеснялся заимствовать. Почему же так говорил Валентинов, оставивший детальное описание советской жизни середины 1920-х годов и сделавший много интересных наблюдений, однозначно сказать нелегко.

Вслед за ними, историки стали повторять, что Сталин заимствовал идеи троцкистов, что, мол, сталинская индустриализация делалась по троцкистским рецептам. Это утверждение можно встретить в очень даже солидных и достойных внимания исследованиях. Не обошли этот взгляд своим вниманием Эдвард Радзинский и Дмитрий Волкогонов. Любопытно, что он приводится на фоне замалчивания фактов хозяйственного строительства и деятельности Сталина на этом поприще.

Все такие заявления, конечно, ерунда. Это только слова Троцкого и ничего больше. Товарищи, которые делают такие заявления, совершенно не замечают, что между идеей и ее воплощением «в металл» есть огромная разница. Всякая идея, обставившись со всех сторон фактами, данными, разработанными программами, отделяется от автора и начинает самостоятельное существование. Ядро заложено автором, но вот к последствиям он может не иметь никакого отношения. Кроме того, нельзя не заметить, что между взглядами Преображенского и Сталина на индустриализацию есть огромная разница. Первый говорит об этом вообще, в целом: «сверхиндустриализация». Второй говорит сугубо конкретно: заводы, станки, оборудование, машины. Обобщая, конечно, для необходимости охвата больших отраслей тяжелой промышленности.

Преображенский говорит об индустриализации, не выделяя никакой приоритетной отрасли. Сталин же, наоборот, говорит об индустриализации, как о развитии конкретно тяжелой промышленности, а еще конкретнее – машиностроения. Для Преображенского строительство металлургического и текстильного предприятия равнозначно. И то и другое будет индустриализацией. Сталин настаивает: индустриализация индустриализации рознь. С одним вариантом можно попасть в кабалу к капиталистам, а с другим нет. Нам, говорит Сталин, нужна такая индустриализация, которая бы не завела в эту кабалу. Одним словом, нужно стать страной, которая производит машины. Преображенский говорит, что для финансирования промышленности нужно взять средства у крестьянина. Сталин говорит, что нет, главные средства для промышленности будут взяты из доходов государства от внешней торговли, работы промышленности, из сэкономленных средств и займов у населения.

Эти утверждения могут показаться странными. Но, тем не менее, это так. Сам Сталин сформулировал свои взгляды с исчерпывающей ясностью в своих статьях и выступлениях:

«Просто развития государственной промышленности теперь уже недостаточно. Тем более недостаточен ее довоенный уровень. Теперь задача состоит в том, чтобы двинуть вперед переоборудование нашей государственной промышленности и ее дальнейшее развертывание на новой технической базе»[94].

«Не всякое развитие промышленности представляет собой индустриализацию. Центр индустриализации, основа ее состоит в развитии тяжелой промышленности, в развитии, в конце концов, производства средств производства, в развитии своего собственного машиностроения»[95].

Я привел четыре главных различия взглядов Преображенского и Сталина на индустриализацию, из чего вытекает, что утверждение о заимствовании Сталина взглядов троцкистской оппозиции – ложь. Когда Преображенский впервые выразил свои взгляды в печати, Сталин даже и на схожую тему не говорил. Это легко проверить по его собранию сочинений. А когда заговорил уже об индустриализации, тот тут выяснилось, что взгляды Сталина существенно отличаются от взглядов Преображенского.

Так вот получилось с идеей индустриализации. Спорить не приходится, что впервые эту идею высказал Преображенский. Его рецепт был первым по времени появления рецептов строительства советской экономики, высказанный после смерти Ленина. Через Пятакова его идея оказала влияние на хозяйственную деятельность ВСНХ и воплотилась в виде ОСВОКа. Но там уже она попала в руки разработчиков, которые ни к троцкистам, ни к сталинистам уже никакого отношения не имели. Это были или беспартийные, или меньшевики-специалисты. Если продолжать логику Троцкого – Волкогонова, то нужно или признать, что бывшие меньшевики в СССР сделались поголовно троцкистами, или мы можем с полным правом план индустриализации назвать меньшевистским. Ни то ни другое к истинному положению дел даже и не приближалось.

Они разрабатывали идею исходя в первую очередь из реального положения хозяйства и промышленности, а не из туманных идей Преображенского. По ходу дела разработанная коллективными усилиями троцкистов, бухаринцев и сталинистов, большевиков, меньшевиков и беспартийных с помощью дворян и бывших царских чиновников сама идея индустриализации оторвалась от Преображенского, который в дальнейшей разработке никакого участия не принимал, утратила троцкистский дух и стала жить своей самостоятельной жизнью.

После долгих разговоров, споров и препирательств получился результат, который, собственно, и заинтересовал Сталина. Этим результатом был совершенно конкретный план, в миллионах рублей вложений и тысячах тонн продукции, который можно было воплотить в жизнь. Сталин, вошедший в мировую историю как практик, сделал ставку именно на конкретный план, произнес свою историческую речь и внес упомянутые поправки в резолюцию съезда.

Потом, уже после съезда, партийные теоретики и хозяйственники предложили целый ворох рецептов строительства советского хозяйства, с опорой на тот или на другой класс, по такому или по другому принципу. Но они уже появились после того, как был разработан первый конкретный план, и потому для Сталина интереса не представляли. Кстати, сам тезис о сверхиндустриализации появился в устах троцкистов только в апреле 1926 года, всего за три месяца до закладки первенца индустриализации – Сталинградского тракторного завода.

В отличие от остальных партийных вожаков, Сталин несколько раз за свою послереволюционную карьеру проявил огромную прозорливость. В первый раз это случилось, когда он оказался во главе аппарата ЦК партии. Вскоре он понял, какую власть ему доверили и что нужно только ее удержать, расширить и усилить. Во второй раз это случилось, когда он понял, что Ленин после удара не поднимется и к работе не вернется. Пока остальные члены Политбюро и ЦК ждали возвращения Ленина, Сталин развернул работу по укреплению своего влияния. Оба раза он ничего и никому о своих прозрениях не сказал.

И в третий раз он проявил огромную прозорливость, когда понял, какое значение имеет разработанный план развития промышленности. Если два первых случая противники сквозь зубы, но оценили, то третий случай остался совершенно неоцененным, притом что этот перспективный план и в самом деле имел огромное значение.

Во-первых, это готовая политическая программа, которой нужно только придать внешний политический лоск. В этом смысле политическое значение плана индустриализации было аналогично политическому значению плана ГОЭЛРО. К тому же, что очень немаловажно, программа, отличная от всех имеющихся в партии фракций, в том числе и от похожих внешне предложений троцкистов. На вопросы всегда можно будет возразить, что наша программа конкретна и реальна, в отличие от предложений некоторых товарищей. Если это окажется недостаточным, то можно предъявить толстый том с материалами этого плана. Если из нее убрать помощь крестьянству, то она годится для борьбы с Бухариным.

Во-вторых, в свете наметившегося поворота революции с запада на восток, в колониальные и зависимые страны, программа индустриализации имела огромное значение и как пропагандистский пример, и как программа усиления первого социалистического государства. Если СССР достаточно усилится, то все остальные революционные партии и движения перейдут под советское руководство. Опираясь на мощную промышленность, на мощную советскую экономику, можно будет оказывать помощь революционерам в отсталых странах и подталкивать расширение революции во всем мире

В-третьих, опираясь на сильную индустрию СССР, на мощные войска, можно будет занять гораздо более независимую позицию по отношению к развитым капиталистическим странам и смело противопоставить новую социалистическую систему капиталистической.

Одним словом, Сталин понял, что последовательно осуществленная программа индустриализации сделает его признанным вождем мирового революционного движения и главой мощной мировой державы.

Сталин не был бы Сталиным, если бы он свою догадку немедленно не воплотил в реальные дела. Уже 7 ноября 1925 года, в праздничном номере «Правды» он помещает статью, в которой впервые высказывает свою идею индустриализации страны, как политики партии:

«Теперь, в 1925 году, речь идет о том, чтобы сделать переход от нынешней экономики, которую нельзя назвать в целом социалистической, к экономике, социалистической, которая должна послужить материальной основой социалистического общества»[96].

Немного позже, уже после съезда и разгрома Зиновьева и Каменева, Сталин обращается к гораздо более глубокой и полной разработке этой идеи.

К лету 1926 года в самых основных чертах оформилась и сталинская программа индустриализации. Он представил четкий курс на развитие тяжелой промышленности и машиностроения. Причем машиностроение поднималось, согласно замыслу, на самый высокий мировой уровень. Собственно, развитие машиностроения до мирового уровня – это и есть программа сталинской индустриализации.

В одной этой фразе заключен большой план. Мировой уровень конца 1920-х годов это: автомобили, трактора, цельнометаллические самолеты-монопланы, дирижабли, танки. Все эти виды техники представляют собой сложную комбинацию различных узлов и агрегатов, каждый из которых требует своего производства. В одном только автомобиле[97] около 3 тысяч деталей. В тракторе – около тысячи. Каждую деталь нужно производить массовым, поточным способом, по своей технологии и на своем оборудовании. Выпуск одних только метизов и подшипников превращается в отдельную отрасль машиностроения. Сталь для каждой детали нужна с особыми свойствами. Для производства автомобиля и трактора используется с десяток видов самых разных сталей.

Развитие, например, только одного тракторостроения требует развития многих сопутствующих производств, начиная от выплавки высококачественной стали и кончая массовым изготовлением шайб и гаек[98]. И для развития автостроения требуется множество сопутствующих производств. И для развития самолетостроения тоже. На один самолетный сборочный цех начала 1930-х годов работало около тысячи заводов-поставщиков.

Для изготовления серпов и кос, плугов и жаток ничего этого не требуется. Для сельхозинвентаря не требуется хромо-ванадиевой и никелевой стали, не требуются сотни заводов-смежников. Серп можно и в кузнице выковать из обычного углеродистого железа. Совсем не нужно заводов-смежников для текстильного производства. Ткацкие машины можно в крайнем случае и за границей купить.

Это вещи, самоочевидные для всякого, кто хоть раз дал себе труд познакомиться с машиностроительным производством. Поставив цель развития машиностроения, Сталин оказался вынужденным сделать и следующий шаг, начать развитие всех сопутствующих производств. Нельзя строить трактор, если нет качественной стали и чугуна и нет медного проката, если подшипники и болты с гайками покупаются за границей. Значит, развитие машиностроения – это одновременно и развитие доброго десятка отраслей: от станкостроения до метизного производства.

Для всего этого хозяйства требуется металл в огромных количествах. Развитое машиностроение пожирает колоссальное количество чугуна, стали, меди, никеля и других металлов. Значит, для развития машиностроения нужно развитие металлургии как черной, так и цветной. Нельзя строить ни трактор, ни автомобиль, если нет металла.

Строительство новых заводов во всех отраслях тяжелой промышленности потребует расхода колоссального количества строительных материалов, в первую очередь бетона, кирпича и металлоконструкций. Будут возводиться тысячи корпусов и цехов, десятки тысяч зданий, сотни тысяч жилых домов для рабочих.

Для строительства и работы всех построенных заводов нужно оторвать от земли десятки миллионов человек, обучить их самым разным профессиям и поставить к станкам и машинам. Работать на земле они, понятно, уже не смогут, и, значит, нужно позаботиться об их снабжении продовольствием. Кратко говоря, одна-единственная фраза о развитии машиностроения и превращении СССР из страны, ввозящей машины, в страну, производящую машины, означает на деле огромные изменения в хозяйстве, количественные и структурные, во всех ее отраслях.

Изменения эти – эпохальные. Сталин в отличие от всех остальных повел курс на кардинальные изменения в экономике, курс на ее перестройку. С такой программой Сталин не мог не разойтись с Бухариным. То, что он намеревался сделать, в корне противоречило всем взглядам Бухарина, всем его надеждам и лозунгам. Сталин начал работу по строительству новых заводов, уже достаточно ясно понимая, к чему все это приведет. Бухарин же и его сторонники поняли это только тогда, когда дело дошло до Великого перелома крестьянства. Но тогда протестовать было уже поздно.

Это вещи, повторю, самоочевидные. Глубокая связь между отраслями хозяйства секрета не представляет. Об этом должен знать любой хоть сколь-нибудь образованный человек. Только вот советские историки, товарищи с кандидатскими и докторскими степенями, отдавшие образованию не один десяток лет, при высоких должностях, с десятками и сотнями научных работ, тем не менее упорно этого факта не замечают. Они говорят, что «Сталин очень поверхностно знал экономику»; «Сталин не был теоретиком. Его выводы опирались чаще на цитаты, помноженные на волевые импульсы»; «Сталинский интеллект – в плену схемы»[99] и так далее. Здесь уместно спросить: а сами доктора-профессора экономику хорошо знают? Их интеллект, наверное, точно не в плену схемы?

Задачи плана индустриализации оказались существенно расширенными по сравнению с исходным вариантом плана хозяйственного развития. Теперь стояли по существу две равновеликие задачи: восстановление основного капитала уже существующих предприятий и строительство новых заводов и фабрик. Эти два плана нужно было связать вместе.

Однако первые попытки составления перспективных планов оказались неудачными. План ОСВОК, который Пятаков рекомендовал как единственный проработанный план, вскоре оказался негодным. Пригодность планов тогда проверялась сравнением плановых предположений с фактическим ростом народного хозяйства и промышленности за соответствующий год, то есть сравнивали показатели того же 1925/26 года в плане и на деле. Так, по плану ОСВОК преполагалось достичь 61 % роста за пятилетие при капиталовложениях 2484 млн. рублей. Но на деле к 1930 году прирост в промышленности составил 70 % при фактическом вложении 1774 млн. рублей[100]. Эта тенденция стала ясной уже в 1926 году, когда первое же сравнение плановых показателей плана ОСВОК и реальными цифрами 1925/26 года показало, что процент прироста существенно занижен, а объемы капиталовложений существенно завышены. Кроме того, Госплан не устраивала «потухающая кривая» этого плана, то есть снижение объемов капиталовложений и темпов прироста в конце пятилетия. Эти обстоятельства толкали на улучшение плана и дальнейшую его разработку. В качестве критерия годности или негодности плана было избрано сравнение первого года плана с фактическими показателями этого же года в реальном производстве.

После съезда партии в плановых органах началась работа над согласованием генерального плана реконструкции народного хозяйства СССР, разработанного в Госплане СССР, и плана ОСВОК, разработанного в ВСНХ. План восстановления основного капитала в промышленности нужно было увязать с планом реконструкции всего хозяйства, с восстановлением основного капитала в сельском хозяйстве, рассчитать финансирование из государственного бюджета, составить график и очередность строительных и восстановительных работ, а также увязать этот график с уже намеченным строительством.

Однако согласовать плановую работу не получилось. Каждый плановый орган работал по-своему. Например, при составлении Генерального плана реконструкции народного хозяйства, который разрабатывался Госпланом РСФСР, вышло так, что подчиненный орган – Земплан РСФСР отказался составлять план на десятилетие, мотивировав отказ невозможностью проведения такой работы. В Госплане СССР, в Госплане РСФСР и в ПЭУ ВСНХ СССР составлялся свой план, в каждом месте согласно каким-то своим принципам. Дальше терпеть такое положение было совершенно невозможно.

В марте 1926 года состоялся 1-й съезд президиумов госпланов СССР. На него был вынесен вопрос упорядочивания плановой работы. После обсуждения было решено поступить следующим образом. Кроме Госплана СССР, было образовано еще семь госпланов, по числу союзных республик. На большей части территории страны, в РСФСР с 15 февраля 1925 года работало два Госплана – Госплан СССР и Госплан РСФСР. На съезде было решено плановую работу разделить. Республиканские плановые органы занимаются составлением планов по своим республикам. А Госплан СССР занимается составлением генерального плана по всему Союзу, увязкой всех республиканских планов с генеральным планом и контрольными цифрами и составлением самих контрольных цифр. Контрольные цифры Госплана СССР для всех остальных плановых органов являются директивами. Составленное на 1-м съезде Положение о Госплане СССР было 15 апреля 1926 года утверждено Советом Труда и Обороны СССР.

В апреле 1926 года в Госплане СССР была образована Комиссия по пятилетнему плану, в которой была сосредоточена работа по составлению генерального плана реконструкции народного хозяйства. Госплан СССР разделился на две части. В одной из них, составленной из секций и отделов, продолжалась текущая плановая работа по составлению годовых планов и контрольных цифр. Вторая часть, образованная пока что только небольшой комиссией по пятилетнему плану, занималась только перспективным долгосрочным планированием. В начале 1928 года эта комиссия будет преобразована в Центральную комиссию по пятилетнему плану, сокращенно ЦКПП Госплана СССР.

Перед плановиками встала необычная, новая для них задача. Перспективные планы составлялись и до этого, но они строились совсем на другой основе, на наличии некоторого запаса неиспользованных производственных мощностей, которые должны быть за запланированное время введены в строй. Это была относительно простая задача, поскольку были известны мощности незадействованных производств, а также были известны их хозяйственные и технологические связи. Теперь же требовалось составить перспективный план, который основывался на строительстве и вводе в строй новых предприятий, выпускающих новую продукцию и использующих новые технологии. Нужно было рассчитатать и предусмотреть те изменения в хозяйстве, которые вызовет пуск новых заводов, и заблаговременно в плановом порядке к ним подготовиться. Это во-первых.

Во-вторых, ранее перспективные планы составлялись по отдельным отраслям. Сводить их в общехозяйственный единый план никак не получалось. Теперь же требовалось составить план, который бы охватывал все или хотя бы основные отрасли хозяйства. Этот план должен был предусмотреть изменение и развитие этих отраслей в условиях появления новых производств, резкого увеличения производства, резкого увеличения числа предприятий и рабочих, коренного изменения платежного и снабженческого балансов. Плановой работой было охвачено 32 ведущие отрасли промышленности.

Готовых методик такого расчета не было. Опыт планирования, накопленный с 1921 года, мало помогал в решении этой необычной задачи. Нужно было на ходу выработать методы составления таких планов. Предстояло провернуть огромную вычислительную работу. Надо сказать, что такие расчеты и предположения трудно выполнить даже и в наши дни, опираясь на статистику и возможности машинной обработки информации. А тогда, в конце 1920-х годов, из средств механизации счетного труда были лишь счеты и арифмометры, и все эти большие и трудные расчеты должны были быть проведены вручную, карандашиком на бумаге.

Затем нужно было запланировать оптимальные темпы роста промышленности и капиталовложений. Госплан СССР твердо держал курс на составление плана в качестве системы указаний и заданий. Ведущие плановики в 1926–1927 годах выдержали тяжелую дискуссию по вопросам планирования со всеми своими оппонентами.

Суть подхода состояла в том, чтобы в максимально полной степени учесть все имеющиеся в стране ресурсы и составить план максимально полного использования этих ресурсов. Станислав Густавович Струмилин прямо сказал об этом в выступлении в Комакадемии:

«Априори можно сказать лишь одно: проектируемые в СССР темпы могут и должны быть выше капиталистических, но они не должны все же превышать имеющихся в стране реальных ресурсов. Таким образом, вся проблема сводится к конкретному учету имеющихся в стране ресурсов…»[101].

Нужно было добиться того, чтобы планы отражали реально достигаемые объемы накопления и темпы прироста производства в стране. Тогда появлялась вероятность того, что план действительно будет учитывать имеющиеся в стране ресурсы и давать максимальные темпы.

Опыт сталинской индустриализации неопровержимо свидетельствет, что за каждым блестящим результатом стоит Эверест работы. К плановой работе это относится в самой полной мере. Великая стройка, прежде чем начались даже самые первые земляные работы, развернулась на столах Госплана, так же как великое сражение сначала разворачивается на картах Генштаба армии.

То, чем занимался Госплан в 1926–1928 годах, то есть от начала работы над планом ОСВОК и до начала работы над первым пятилетним планом, представляет собой малоизвестную страницу истории советского хозяйства. Гораздо менее известную, даже чем история развития оборонной промышленности Советского Союза. Историю советской оборонной промышленности можно изучать по общедоступной литературе. Вышло много книг, много воспоминаний конструкторов. Можно насобирать множество указаний, оговорок и отрывочно опубликованной информации. Сбор, анализ – и вот уже более или менее готовая картина происходившего.

Но вот о том, чем занимался Госплан СССР в это время, информации практически нет, и лишь кое-где можно наткнуться на почти что случайную оговорку или краткое, конспективное изложение, которое приоткрывает завесу неизвестности. В резолюциях 3-го съезда плановых работников госпланов СССР есть указание на то, что в 1925–1926 годах Госплан СССР занимался созданием сначала плановой перспективной ориентировки, а потом и генерального плана реконструкции народного хозяйства. Есть сведения о том, что этот план обсуждался и рассматривался на 2-м съезде плановых работников в марте 1927 года. Но публикаций материалов этого съезда нет. В четырехтомнике-сборнике «Индустриализация СССР» история разработки плана индустриализации почему-то начинается с 3-го съезда плановых работников, с 1928 года.

Трудно сказать, почему этот план нужно было скрывать, или если не скрывать, то хотя бы замалчивать. Какой бы он ни был, удачный или неудачный, он все равно имеет значение опыта перспективного планирования. Хотя, может быть, вмешались обстоятельства чисто политического характера, которые привели к забвению этой части плановой работы.

«Пятилетнюю перспективную ориентировку Госплана СССР» разрабатывала комиссия под руководством Струмилина. По сути своей, это был самый первый, исходный вариант пятилетнего плана. Он рассматривался как система директив и производственных заданий по отраслям промышленности и народного хозяйства.

По первому варианту предусматривалось создание накоплений размером 16,5 млрд. рублей, из которых в народное хозяйство должно было быть вложено 15 млрд. рублей, из которых: 36 % – 5 млрд. в промышленность, 33 % – 3,8 млрд. в транспорт, и 15 % – 2 млрд. в жилищное строительство[102].

Этот вариант плана был рассмотрен на 1-м съезде президиумов госпланов и был возвращен на доработку. После решений XIV съезда партии, этот план был признан недостаточно проработанным, с неточным и нерациональным распределением капиталовложений. Особенно, видимо, вызвали возражения высокие доли вложений в транспорт и жилищное строительство. Мол, столько говорили об экономии, призывали и кричали, а теперь сами допускаем нерациональное расходование средств в ущерб развития тяжелой промышленности, имеющей ключевое значение.

План вернули на доработку. Струмилин возглавил разработку второго варианта пятилетнего плана, который разрабатывался параллельно с генеральным планом реконструкции народного хозяйства. Второй вариант назывался «Перспективы развития народного хозяйства СССР на 1927/28 – 1931/32 годы» и был завершен ко 2-му съезду президиумов госпланов.

В Госплане СССР составлением генерального плана развития народного хозяйства страны занялась секция промышленности под руководством профессора Калинникова и Н.А. Ковалевского, который являлся фактическим руководителем работ. Ими составлялся долгосрочный план на 10 лет, с 1925 по 1935 год, с дальнейшей перспективой на двадцатилетний, до 1945 года.

По этому плану специалисты определяли потребление черного металла на первое десятилетие, 1925–1935 годы в размере 4,9 млн. тонн, а на второе десятилетие, 1935–1945 годы, в размере 11,6 млн. тонн. Потребности первого десятилетия предложено было покрывать уже существующей металлургией, и дополнительно к ней построить новую, суммарной мощностью выпуска 2,25 млн. тонн металла в год. Из них на Юге будут выплавляться 820 тысяч тонн, на Урале – 600 тысяч тонн, в Сибири – 330 тысяч тонн[103] в год.

Можно более подробно рассказать об этом плане. Возьмем состояние металлопромышленности в Сибири. Это сейчас Сибирь обладает мощным производственным комплексом. А в те времена за Уралом было только одно крупное предприятие по металлообработке – Омметаллтрест, который занимался выпуском сельскохозяйственного инвентаря. Его продукция занимала всего 10 % в объеме реализации сельхозинвентаря в Сибири[104].

В Сибири работали два завода: Гурьевский и Абаканский. Первый выпускал 8 тысяч тонн чугуна в год, а второй 4,9 тысячи тонн. При потребности в 327 тысяч тонн это составляло 3,9 %. План развития сибирской металлургии состоял в развитии металлургии на Алтае, рядом с крупными железорудными месторождениями. Там должны были быть построены заводы суммарной мощностью 328 тысяч тонн чугуна в год. Это строительство обошлось бы в 75 млн. червонных рублей, или в 44 млн. довоенных рублей. Эти заводы должны были, кроме чугуна, выпускать еще 147 тысяч тонн крупносортового и 180 тысяч тонн мелкосортового проката[105].

Сейчас этот план нам кажется просто ничтожным, по сравнению с тем, что было на деле построено. Один Кузнецкий комбинат по своей мощности превосходил в 4,5 раза весь план развития сибирской металлургии.

Это была количественная часть генерального плана. Вторая часть включала в себя территориальную реконструкцию промышленности. Производство должно было быть приближено к запасам руды, сырья и топлива, структура предприятий рационализирована с тем, чтобы сократить перевозки сырья, полуфабрикатов и готовых изделий, скооперировать производство и тем самым сократить его издержки в общехозяйственном масштабе. Вероятно, именно в этом плане было впервые предложено создание уже не просто комбинированного металлургического производства, а новой угольно-металлургической базы советской промышленности на востоке, на основе кузнецкого угля и уральской руды. Это был целый проект, который оказался осуществлен лишь частично. Он предусматривал не только строительство новых металлургических предприятий, новых мощных шахт и коксовых печей, но и создание мощной транспортной системы в Западной Сибири, которая должна была включать в себя две железнодорожные магистрали с пересекающими ветками, ответвлением к Турксибу и к побережью Ледовитого океана, где в Обской губе предполагалось в перспективе построить морской порт[106], а также систему каналов, соединяющих Обь, Иртыш и Тобол. Вероятно, там же было запланировано строительство новых транспортных артерий: Туркестано-Сибирской и Байкало-Амурской магистралей к новым рудно-сырьевым районам Средней Азии и Восточной Сибири.

Могу высказать только предположение, почему этот план оказался забытым. Здесь, на мой взгляд, сыграли несколько моментов. Во-первых, план был составлен людьми, которые позже были осуждены по процессу «Промпартии». Уже этого достаточно для того, чтобы вычеркнуть эту страницу из советской истории. А потом запланированный рост и развитие промышленности позже были найдены недостаточными.

Одновременно с разворачиванием плановой работы началась подготовка на самом высшем уровне практических мероприятий по индустриализации. На руках были уже готовые планы восстановления основного капитала и программа строительства новых заводов. На них и так уже были затрачены силы, время и средства, и эти планы нужно было срочно исполнять.

Для этого к Пленуму ЦК, который должен был состояться в начале апреля 1926 года, Рыков как председатель Совнаркома и Совета Труда и Обороны должен был представить доклад о состоянии хозяйства и экономики. На стадии подготовки этого доклада стали впервые обнаруживаться расхождения между позициями сторонников Бухарина и сторонников Сталина.

Рыков, давно занимающийся хозяйственной работой и два года руководящий Совнаркомом, был, пожалуй, наиболее последовательным сторонником новой экономической политики. В области развития промышленности нэп, в ее наиболее развитом виде выражалась в ориентации на внутренний, прежде всего крестьянский рынок, который требовал товаров широкого потребления. Рыков как раз отстаивал линию на развитие именно тех отраслей промышленности, которые производят такие товары. Приоритет он отдал легкой промышленности.

В таком духе им был составлен первоначальный вариант доклада. 17 марта 1926 года Рыков направил проект доклада Дзержинскому в ВСНХ и своему заместителю по Совнаркому Куйбышеву. Они, прочитав доклад, пришли к выводу, что в таком виде он никуда не годен и внесли в него большие и существенные поправки. Рыкову пришлось исправлять текст доклада. 26 марта исправленный проект доклада был снова направлен Дзержинскому в ВСНХ, Куйбышеву в ЦКК-РКИ, а также Кржижановскому в Госплан и Сталину в Секретариат ЦК. Только после внесения ими поправок и уточнений, которые весьма существенно изменили смысл доклада, наконец был составлен окончательный, удовлетворяющий всех текст. В этой редакции он был прочитан на Пленуме ЦК 6 апреля 1926 года.

Основной смысл доклада, кроме, конечно, картины сложившегося положения в хозяйстве страны, сводился к тому, что дальнейшее развитие полностью зависит от строительства новых заводов и фабрик, а это уже полностью зависит от тех средств, которые есть в распоряжении у государства. Вывод состоял в том, чтобы развернуть работу по накоплению капиталов для строительства новых заводов и одновременно на уже имеющиеся средства начать подготовительные строительные работы. Шаг за шагом, разворачивая борьбу за экономию средств, работу по получению доходов от торговли на внутреннем и внешнем рынках, по получению займов, нужно накопить капитал, уточнить планы строительства и выполнить программу индустриализации.

Это выступление впервые провозгласило программу конкретных мер в деле индустриализации страны, предложило ее метод осуществления, основанный на конкретных данных и конкретных достижениях советской промышленности. Пока доклад говорил об индустриализации вообще. Сталин, однако, уже тогда говорил о приоритете тяжелой промышленности и машиностроения, но акцента на этом делать пока не стал. В докладе такого акцента сделано не было.

На Пленуме, после доклада Рыкова, развернулась дискуссия между сталинцами и оппозиционерами. Каменев и Троцкий выступив в прениях, заявили, что предложенная программа минималистская, и провозгласили свой знаменитый тезис о «сверхиндустриализации». Мол, нужно отбросить все сомнения и сразу же, сейчас взяться за строительство больших заводов, за развитие тяжелой промышленности, за подъем в разы производства. К чему накопления, к чему планы, когда уже есть в руках власть над большим государством.

Это заявление вызвало несколько ироничную реакцию хозяйственников. Оппозиционеры и сталинцы уже тогда говорили на разных языках, о совершенно разных вещах и не понимали друг друга. Первые говорили о политических лозунгах, а вторые – о конкретной программе строительства. Дзержинский вот так охарактеризовал выступление Каменева с этим тезисом:

«Мне кажется, что у Троцкого и Каменева идет вопрос не об индустриализации страны, не о том, откуда найти средства для усиления основного капитала нашей страны, а о том, каким образом сколотить политический капитал для их политических целей, для политических комбинаций»[107].

В конечном счете у Троцкого и Каменева ничего не получилось. Пленум одобрил позицию, изложенную в докладе, и принял резолюцию, выдержанную в духе доклада Рыкова. Эта резолюция Пленума давала ход планам строительства новых заводов.

После решения Пленума каждое ведомство занялось своим делом. Госплан дорабатывал генеральный план реконструкции народного хозяйства и составлял контрольные цифры. ВСНХ занялось наладкой работы в металлургических и машиностроительных трестах. Главметалл ВСНХ занялся подготовкой строительства новых заводов. Работа в этом русле продолжалась до июля 1926 года.

Однако обстановка неожиданно изменилась. 20 июля 1926 года после выступления на Пленуме ЦК умер Дзержинский. Вместо него 8 августа 1926 года на пост Председателя ВСНХ был назначен Куйбышев, который до ноября совмещал этот пост с постом заместителя Председателя Совнаркома СССР. Инициативу этого назначения провел Рыков. Надо сказать, что назначение Куйбышева руководителем промышленности было далеко не случайным делом и не оправдывалось только лишь политическими мотивами. За три года работы в Наркомате РКИ он участвовал в решении крупных хозяйственных вопросов, в обследовании трестов и предприятий и хорошо разбирался в хозяйственных вопросах. Рыков, предложивший его кандидатуру, здесь подошел к делу как хозяйственник, а не как политик.

Валентинов пишет, что в ВСНХ настроение резко изменилось. Куйбышев был ставленником и убежденным сторонником Сталина. Ко всему, что было сделано при Дзержинском, он относился несколько свысока. Особенно к плану ОСВОК. Куйбышев очень скоро заявил, что нужно избавиться от минимализма, воплощением которого является этот план. Специалисты ВСНХ, которых Дзержинский всеми мерами защищал и оберегал, стали относиться к новому руководству с гораздо большей долей настороженности.

Став председателем ВСНХ, Куйбышев первым делом обновил его руководящий состав и структуру органа. 24 августа 1926 года он представил в Совнарком доклад о реорганизации ВСНХ. Согласно его предложениям, нужно было ликвидировать Цугпром – Центральное управление государственной промышленностью, а вместо него создать сеть главков, подчиненных Президиуму ВСНХ. Нужно было усилить плановые работы и для этого создать Плановое управление ВСНХ. Эти предложения были приняты.

Кроме того, Куйбышев привел новых людей к руководству. Он пригласил и сделал своими заместителями руководителей крупнейших трестов и хозяйственных организаций. Первым замом стал Семен Семенович Лобов, бывший Председатель ВСНХ РСФСР. В Президиум вошли: Иосиф Викентьевич Косиор, бывший председатель сначала треста «Грознефть» и потом «Югостали»; Алексей Павлович Серебровский, бывший председатель треста «Азнефть»; Моисей Львович Рухимович, бывший председатель треста «Донуголь»; Валерий Иванович Межлаук, заместитель Дзержинского и председатель Главметалла ВСНХ. Пятаков был выведен из Президиума ВСНХ[108].

Одна из самых первых мер Куйбышева коснулась плана строительства новых промышленных объектов. Кое-какие работы уже начались. Был заложен Сталинградский тракторный завод и уже шли планировочные работы на площадке Ростсельмаша. Эти работы начинались еще при старой программе строительства, разработанной и утвержденной еще при Дзержинском. Куйбышев же, следуя сталинской установке на развитие тяжелой промышленности, инициировал перекройку этой программы. Но тут он несколько перестарался и предложил то, что не вписывалось в план индустриализации, проводимый Сталиным в жизнь.

В середине августа 1926 года Совнарком по инициативе Куйбышева выдвинул предложение изменить план первоочередных работ и включить туда дополнительно такие объекты:

1. Днепрострой;

2. Волго-Донской канал;

3. Семиреченскую железную дорогу (Турксиб);

4. Сверхмагистраль Ленинград – Москва – Донецк;

5. Новый нефтепромысел на Эмбе;

6. Свирьскую гидроэлектростанцию.

Когда это предложение поступило на рассмотрение в другие плановые и хозяйственные ведомства, Госплан РСФСР внес предложение дополнить программу строительства еще тремя крупными объектами:

1. Урало-Кузнецким комбинатом;

2. Сибирской сверхмагистралью;

3. Ленско-Байкальским промышленным комплексом.

Каждый из этих объектов представлял собой целые промышленные комплексы из десятков заводов и фабрик, требующих огромных вложений. Вокруг предложения Куйбышева в плановых и хозяйственных органах начались долгие и трудные прения, затянувшиеся на два месяца. Президиум Госплана СССР, обладавший тогда «Пятилетней перспективной ориентировкой Госплана СССР», составленной в 1925 году и завершенной к марту 1926 года, с ходу отверг столь размашистые претензии нового руководства ВСНХ в лице Куйбышева, указав, что на претворение в жизнь таких проектов государственной казны явно не хватит.

В конце концов от большого списка осталось только три больших объекта первоочередного строительства:

1. Днепрострой;

2. Волго-Донской канал;

3. Семиреченская железная дорога (Турксиб).

После того как этот вопрос был рассмотрен в Госплане СССР, материалы пошли в Политбюро ЦК на окончательное утверждение. 25 ноября 1926 года Политбюро вычеркнуло из этой программы Волго-Донской канал, оставив только Днепрострой и Семиреченскую железную дорогу. В этом виде программа первоочередного строительства была утверждена[109].

Эти споры показывают, как долго пробивает себе дорогу новая мысль. Вроде бы Куйбышев был сторонником линии на развитие тяжелой промышленности, на развитие машиностроения, но тем не менее предложил начать реконструкцию народного хозяйства с больших объектов энергетического и транспортного назначения: каналов, железных дорог, крупных электростанций. То есть, одним словом, реконструировать в духе плана ГОЭЛРО, в котором как раз предусматривалось строительство новых транспортных линий и электростанций. Здесь Куйбышев, очевидно, опирался на свой опыт хозяйственной работы, который он приобрел, будучи в 1921–1922 годах членом Президиума ВСНХ и начальником Главэлектро. Тогда действительно вся хозяйственная работа выстраивалась под сильным влиянием только что разработанного и принятого плана ГОЭРЛО.

Но Сталин уже говорил о чем-то другом. Да и работа уже давно шла в другом направлении. От предложений Куйбышева в конечном итоге осталась только самая малая часть, два самых нужных инфраструктурных объекта: Днепровская гидростанция и Туркестано-Сибирская железная дорога. Здесь Куйбышев потерпел неудачу.

Но зато ему удалось перекроить план строительства новых заводов, разработанный и проводимый в жизнь Главметаллом ВСНХ. В этом деле Куйбышев нашел поддержку Межлаука. Оба они, отталкиваясь от своего опыта хозяйственной деятельности начала 1920-х годов, решили пойти по пути концентрации производства. Тогда эта политика дала свои плоды и позволила советской государственной промышленности выдержать тяжелейшие кризисы. Вот и теперь Куйбышев и Межлаук пришли к тому, чтобы снова пойти по пути концентрации производства на отдельных крупных заводах и комбинатах, но уже на новом уровне и в условиях строительства новых фабрик.

Тогда, в конце 1926 года, Куйбышев и Межлаук пересмотрели программу строительства новых заводов, разработанную еще при Дзержинском, и сократили ее вдвое: с четырнадцати объектов до семи. И заодно придали ей гораздо более индустриальный характер, вычеркнув многочисленные заводы сельскохозяйственного инвентаря. В новом виде, утвержденном Главметаллом в декабре 1926 года, программа первоочередного строительства в металлопромышленности выглядела уже так:

1. Магнитогорский металлургический завод;

2. Тельбесский (Кузнецкий) металлургический завод;

3. Криворожский металлургический завод;

4. Уральский завод тяжелого машиностроения;

5. Нижнетагильский вагоностроительный завод;

6. Сталинградский тракторный завод;

7. Ростовский завод сельскохозяйственного машиностроения[110].

К строительству этих объектов частично уже приступили летом 1926 года, а остальные решено было начать летом 1927 года.

Они не остановились на этих технических вопросах. Куйбышев, провозгласив в Президиуме ВСНХ отказ от «минимализма» плана ОСВОК, распустил Особое совещание и образовал новую внутриведомственную плановую комиссию с собою во главе и поставив своим заместителем Межлаука. Они взялись за разработку документа под названием «Контрольные цифры пятилетнего плана развития промышленности СССР на 1927/28 – 1931/32 годы». Куйбышев составил тогда набросок тезисов «Общие установки пятилетнего плана строительства социализма». Согласно этим установкам, которые легли потом в основу окончательного варианта плана, пятилетний план должен отвечать шести условиям:

«1) Темп, опережающий капиталистические страны;

2) Повышение удельного веса социалистического сектора;

3) Обеспечение ведущей и преобразующей роли промышленности в народном озяйстве в целом, в сельском хозяйстве особенно;

4) Равновесие;

5) Улучшение материального и культурного уровня жизни рабочих и крестьянских масс;

6) Оборона страны»[111].

С этими тезисами Куйбышев начал борьбу за перспективный план развития тяжелой промышленности СССР.

Все эти события на хозяйственном фронте происходили на фоне продолжения политической борьбы внутри партии. Вне всякого сомнения в том, что обстоятельства политической борьбы оказывали свое влияние на формирование хозяйственного курса партии.

В то время, в 1926–1927 году, оппозиционеры: Троцкий, Зиновьев, Каменев и другие уже не могли повернуть хозяйственный курс партии в другую сторону. Для этого у них уже не было авторитета и влияния. Партия прочно находилась в руках Сталина. На XIV съезде партии он провел даже переименование партии. Теперь она называлась Всесоюзной Коммунистической партией (большевиков) – ВКП(б).

Но вот что могли и что фактически сделали оппозиционеры, так это помогли окончательному оформлению курса партии, так сказать, «от противного». Они помогли избавлению от некоторых старых подходов и взглядов, которые были в широком ходу в начале и в середине 1920-х годов.

Для того чтобы еще дальше отодвинуть Троцкого и Зиновьева от руководства, с дальнейшей перспективой исключения из партии совсем, Сталину нужно было показать их взгляды в качестве предательства и извращения ленинизма. Мол, примазались к ленинизму и под шумок, потихоньку извращали его. Эта задача была понятна. Однако сделать это было гораздо сложнее, чем поставить такую задачу. Дело в том, что Троцкий, Зиновьев и Каменев придерживались взглядов, которые, с одной стороны, были очень схожими с теми, которых придерживался сам Ленин, а с другой стороны, не так давно именно эти взгляды были официальной позицией партии. Прошло ведь всего два года с тех пор, как Зиновьев и Каменев сами были руководителями партии и членами «тройки», предрешавшей все вопросы.

Различия во взглядах Ленина и того же Зиновьева или там Троцкого, конечно, были. Их и не могло не быть. Но было ясно, что делать акцент на эти расхождения – дело провальное. Нужно будет, в таком случае, доискиваться тончайших оттенков смысла в их фразах и пытаться доказать, опираясь на эти оттенки смысла, что они отошли от ленинизма. Сталин хорошо помнил такого рода борьбу, которую он наблюдал на съездах и в кулуарах, где нешуточные столкновения шли из-за фраз и тонкостей смысла.

Она, может быть, и годилась для интеллигентской партии, где абсолютное большинство членов имеет образование и может разобраться в теоретических тонкостях. Но этот вид борьбы совсем не годился для новых условий, когда партия стала массовой и в массе своей малообразованной. По крайней мере подавляющее большинство членов партии совершенно не разбиралось в теоретических вопросах и шло за руководством партии. Если поставить на тонкости теории и смысла высказываний, то партийные массы не поймут. Это с одной стороны. С другой стороны, Троцкий и Зиновьев, как более оборотистые и умелые пропагандисты, сумеют положение повернуть в свою пользу.

Нужно было все предательство Троцкого и Зиновьева объяснить партийной массе на наиболее простых и ясных примерах, в которых они и ленинизм будут противопоставлены друг другу и будут находиться в антагонистическом противоречии. Этого невозможно было добиться, если в сам ленинизм не внести некоторых поправок.

Некоторого упрощения ленинизма требовали не только нужды внутрипартийной борьбы, но и нужды очень широкой агитации в массах рабочих, в подавляющем большинстве своем бывших в те времена малограмотными. Начавшееся строительство требовало разъяснения его целей и задач всем его участникам, причем разъяснения, связанного с политикой партии, с лозунгами партии. Для того чтобы разъяснить смысл партийного лозунга в духе ленинизма, конечно, малограмотному рабочему или крестьянину нужно было несколько упростить сам ленинизм, приблизить его к уровню понимания рабочей массы.

Впоследствии это стало обвинением Сталина: «Вульгаризация, упрощенчество, схематизм, прямолинейность, безапелляционность придали взглядам Сталина примитивно-ортодоксальный характер»; «Сталин был большим мастером упрощения теории марксизма-ленинизма, часто до примитивизма»[112]. Как только не склоняли его якобы примитивные взгляды, забывая при этом о тех пропагандистских задачах, которые встали перед партией, взявшей на себя руководство хозяйственным строительством.

Сталин не мог упростить теоретическое и литературное наследство Ленина, Маркса и Энгельса просто потому, что никогда этого не делал. При жизни Сталина много раз выходили сборники и собрания сочинений классиков. Вышло три собрания сочинения Ленина и потом, уже после войны, четвертое собрание, на сей раз полное. Выходило большое количество самых разнообразных собраний и сборников работ других классиков марксизма специально в дешевых, массовых изданиях, которые тщательно изучались на занятиях политучебы. После войны вышло полное собрание сочинений Маркса и Энгельса. В 1930-х годах в библиотеках еще были на свободном доступе дореволюционные издания классиков и Ленина. Все, кто только желал, могли познакомиться с работами классиков в оригинале и практически без купюр. Однако только немногие изъявляли такое желание, и потому изучать классиков партийные массы приходилось заставлять.

Другое дело, что для пропагандистской работы Сталин создал несколько упрощенный по сравнению с оригинальными работами, более схематичный и ясный курс марксизма-ленинизма. Эту работу он начал еще в 1924 году, и она в конце концов завершилась изданием «Краткого курса истории ВКП(б)»[113]. Ну и, конечно, в своих статьях и выступлениях добивался кристальной ясности мысли. Если хотите, то можно сказать и так: Сталин создал более простую и удобную в пропаганде версию марксизма-ленинизма.

В 1926 и 1927 годах Сталин занимался двумя главными проблемами, которые больше всего его интересовали. Первая проблема – это международное положение и руководство революционным движением по всему миру. Сталин и Бухарин, ставший руководителем Коминтерна, пытались создать в Китае плацдарм для революции путем заключения и поддержания союза между китайскими коммунистами и националистами в Гоминьдане. Вторая проблема, над которой Сталин работал в течение 1926-го и 1927 годов – это вопрос о программе оппозиции. Он работал над доказательствами коренного отличия политики Политбюро от высказываний Троцкого и Зиновьева. Он это доказывал не только словами, но и делами.

Как я уже говорил, после XIV съезда партии и январского Пленума ЦК Зиновьев и Троцкий не успокоились. Они продолжили борьбу, только теперь уже полуподпольными методами. Троцкий, Каменев и Зиновьев достигли соглашения о совместном выступлении на апрельском Пленуме ЦК, на который выносился вопрос о хозяйственном положении. На нем они и выступили после доклада Рыкова, чем заявили о существовании вполне сложившегося троцкистско-зиновьевского блока.

Активность оппозиционеров заставила Сталина предпринять против них меры противодействия. 14 июля 1926 года был созван Пленум ЦК и ЦКК, на котором был поставлен вопрос об оппозиционной группе. Троцкий и Зиновьев выступили и здесь, представив свою декларацию с подписями своих сторонников. Посыпались взаимные обвинения, и начались дебаты, из-за которых Пленум затянулся на неделю. Прения были настолько остры, что не выдержал напряжения Дзержинский, умерший после своего страстного выступления. В конце концов, даже несмотря на потери в рядах сторонников, Сталину удалось одержать победу и удержать за собой большинство в ЦК.

Выступление большинства в ЦК против оппозиции подействовало на Троцкого. Он признал свои «Уроки Октября» ошибочными и покаялся в своим выступлении против партии. Члены Центрального Комитета осудили выступления оппозиционеров и перешли к карательным мерам. Теперь уже Троцкий не был неприкосновенной фигурой. На этом Пленуме он был выведен из ЦК. Каменев и Зиновьев выведены из Политбюро, но пока были оставлены в ЦК с условием обязательного покаяния в своих ошибках. Пленум ЦК решил вывести и из ЦК и исключить из партии в случае еще одного выступления против позиции большинства.

Однако несмотря на еще одно поражение, оппозиционеры не сдались и продолжали в течение лета и осени 1926 года вести свою агитацию в парторганизациях. Троцкий так пишет об этом времени:

«Борьба в течение 1926 года разворачивалась все острее. К осени оппозиция сделала открытую вылазку на собраниях партийных ячеек. Аппарат дал бешеный отпор, идейная борьба заменилась административной механикой: телефонными вызовами партийной бюрократии на собрания рабочих ячеек, бешеным скоплением автомобилей, ревом гудков, хорошо организованным свистом и ревом при появлении оппозиционеров на трибуне. Правящая фракция давила механической концентрацией своих сил, угрозой раскола. Прежде чем партийная масса успела что-нибудь услышать, понять и сказать, она испугалась раскола и катастрофы. Оппозиции пришлось уступить»[114].

Это обстоятельство оказало на Троцкого большое влияние, и он фактически вышел из активной деятельности. Оппозиционный блок распался. 4 октября 1926 года в ЦК поступило заявление о согласии начать переговоры. Политбюро выставило условие – прекратить фракционную деятельность и написать заявление с признанием своих ошибок. 16 октября такое заявление было составлено и подписано всеми самыми видными членами оппозиции. 21 октября 1926 года, за неделю до открытия XV партийной конференции, собрался Пленум ЦК и ЦКК, который принял капитуляцию. Было принято решение поставить в повестку дня конференции кроме вопроса о хозяйственном положении и доклада еще и вопрос об оппозиционном блоке в партии с докладом по этому вопросу Сталина.

Сталин выступил с этим докладом на конференции 1 ноября 1926 года. Стало ясно, что оппозиция Троцкого и Зиновьева потерпела окончательное поражение. Теперь уже никакие меры не помогут вернуть того, что было. Любое их выступление теперь будет наказываться все строже и строже. Если до этого они были только членами ЦК, у которых есть какое-то свое, особенное мнение, которое они отстаивают, то теперь их официально назвали оппозиционным блоком, фракцией и подвели под действие решения Х съезда партии. С этого момента, после некоторого времени затишья, троцкистская и зиновьевская оппозиция начнет эволюционировать в сторону превращения в подпольную, законспирированную организацию с целью свержения Сталина и Советской власти.

XV конференция положила конец спорам вокруг хозяйственной политики. 3 ноября 1926 года конференция приняла резолюцию «О хозяйственном положении страны и задачах партии», которая содержала уже директивы хозяйственного строительства.

В преамбуле этой резолюции было заявлено:

«Под руководством ВКП(б) завершилась в общем и целом огромная работа по восстановлению народного хозяйства. Восстановительный период может считаться в общих чертах завершенным»[115].

Эта фраза впервые говорила о некоем восстановительном периоде в хозяйственном строительстве. До этого никто ничего по этому поводу не говорил. О «восстановительном периоде» не говорилось, а говорилось о восстановлении конкретных предприятий и отраслей, потом о восстановлении основного капитала. Этим заявлением Сталин как бы подводил черту под всей предыдущей работой, отграничивая ею свою политику от той, что была до него: вот – период восстановительный, а вот – период реконструкции.

Конференция провозгласила совершенно новый лозунг хозяйственной работы, который тоже до этого не применялся. Впервые была заявлена в директивном тоне, представлена задачей партии в хозяйственном строительстве цель – догнать и перегнать передовые капиталистические страны:

«Все усилия партии и Советского правительства должны быть в первую очередь направлены на обеспечение такого расширения основного капитала, которое обусловило бы постепенную перестройку всего народного хозяйства на более высокой технической базе.

Необходимо стремиться к тому, чтобы в относительно минимальный исторический срок нагнать, а затем и превзойти уровень индустриального развития передовых капиталистических стран»[116].

Но и это еще не все. Резолюция впервые поставила совершенно конкретную задачу хозяйственного строительства: не просто развитие хозяйства вообще, подъем производительности, улучшение качества, насыщение рынка, а развитие одной отрасли производства, роль которой была признана решающей:

«Имея в виду необходимость форсированной постройки в нашей стране производства орудий производства, с целью уничтожения зависимости от капиталистических стран в этой решающей для индустриализации области, конференция ставит задачу всемерного развития машиностроения. В этом направлении должны идти главные усилия руководящих органов промышленности, сюда должны быть направлены лучшие технические силы и лучшие коммунисты-администраторы»[117].

Если так можно выразиться, то 3 ноября 1926 года началась сталинская индустриализация СССР. Этой резолюцией работа была повернута в совершенно новое русло, не предусмотренное и не запланированное всеми предыдущими делами и планами.

До этого на национализированную промышленность коммунисты-хозяйственники смотрели как на целое, на что-то общее. Вместе рассматривались самые разные отрасли: металлургия, машиностроение, текстильное производство, угольная и нефтяная промышленности, лесопромышленность. Вместе рассматривались крупные предприятия, которые тянули на себе львиную долю промышленного производства, и мелкие мастерские. Например, существовало такое понятие – кустарная промышленность, то есть все мелкие фабрики и заводы, мельчайшие мастерские, производившие самые разнообразные изделия. Они ставились на одну полку рядом с черной металлургией и машиностроительными заводами-гигантами. Кустарей национализировали и трестировали. Правда, из этого мало что получилось. Кустарная промышленность благополучно умерла в годы сталинской ндустриализации, превратившись в местную государственную промышленность. Плановая работа велась, а также план восстановления основного капитала ОСВОК тоже был составлен исходя из такого понимания промышленности.

Теперь же проводилось совсем другое понимание дела. Гораздо жестче и тверже было проведено деление промышленности на тяжелую и легкую. В первую категорию попадало производство средств производства: оборудования, станков и машин плюс сопутствующие производства. Топливо и энергетика попали в эту категорию, потому что почти вся их продукция потреблялась производством. Во вторую категорию попало производство товаров народного потребления.

Гораздо более четко промышленность теперь делилась по отраслям, и отрасли производства были выстроены в своего рода иерархию по степени важности в хозяйстве. При Сталине самое большое значение придавалось машиностроению. Следом шли черная металлургия, топливная промышленность и электроэнергетика, а потом все остальное.

Изменялось представление о том, как следует развивать промышленность. Подход Дзержинского заключался в том, что нужно всем отраслям оказывать внимание. В идеале финансы должны распределяться по отраслям примерно поровну, и добавочное финансирование должно оказываться лишь при или очень плохом положении отрасли, или ее чрезвычайной важности. Но вообще-то промышленность должна жить на свои доходы. Дзержинский так много внимания уделял металлопромышленности только потому, что ее положение было хуже остальных, и она больше всех отставала в своем производстве, но при этом имела ключевое значение для развития экономики.

Сталинский подход был совершенно другим. Раз есть отрасль, чье значение признано решающим, то ее можно и нужно финансировать и снабжать за счет других отраслей. Нужно выделить группу отраслей, на которые бросается максимум средств и сил, оставив все остальное производство на минимальном финасировании и снабжении.

В известной степени на это шел и Дзержинский, больше под давлением обстоятельств. Сталин стал проводить такую политику совершенно сознательно, и не обстоятельства давили на него, а он сам теперь давил на обстоятельства. Впоследствии Сталин подвел теоретические основы под такое понимание хозяйственной работы. У Ленина он нашел несколько фраз и высказываний, которые он привел в качестве основания своих инициатив. В ленинском архиве нашлись очень сходные по смыслу фразы об отставании страны от развитых стран и о необходимости срочно нагнать их в развитии, и о необходимости развивать обороноспособность страны. Все это, первоначально общие места и рассуждения вслух Сталин преобразовал в некую теорию развития социализма в СССР, которой будто бы придерживался Ленин. То, что у него получилось, было ленинским по форме, но сугубо сталинским по содержанию.

Здесь историки обычно обращаются к одной и той же теме: возможны ли были и хороши ли были другие варианты развития. Все сталинское объявляется негодным и разрушительным, вся его политика называется «доведением страны до развала», начинается поиск в записках расстрелянных теоретиков каких-то других сценариев развития и гадание на кофейной гуще о том, как хорошо было бы, если бы эти сценарии воплотились в жизнь.

Обычно сторонники сталинского курса жестко критиковали эти возможные варианты. По логике вещей так должно быть: раз поддержал сталинский вариант, значит, должен ругать и поносить все остальные. Но нет, я такого говорить не стану. И сталинский, и другие варианты были хороши. Между ними не было антагонистической борьбы. Это было скорее соревнование хорошего и еще лучшего.

Если бы победил другой, не сталинский вариант, то Советский Союз все равно бы пришел примерно к тому же результату. И не потому, что таковы какие-то объективные законы, а просто потому, что в среде большевистского руководства не было вопроса: будем проводить индустриализацию или не будем. Будем! Но споры шли вокруг сроков и методов.

Индустриализация шла бы, наверное, несколько более медленными темпами. Возможно, не две пятилетки, а три или четыре. Прошла бы и коллективизация крестьян, но не в год, а, предположим, лет в пять или семь. Были бы выстроены новые заводы, меньшие по масштабам, но зато количеством побольше. Вообще развитие при любом альтернативном варианте приняло бы более гладкий и равномерный характер. И только.

Многие убеждены, что войну бы тогда не выиграли. Выиграли бы. Точно выиграли. Когда припекало, большевики готовы были шкуру снять для достижения победы.

Во-первых, война бы в таком случае несколько отсрочилась. Сталин своим безудержным ростом и вооружением, которое, кстати, тогда не скрывалось, своей весьма кровожадной пропагандой сам подталкивал рост напряженности в мире и быстрее всех шел к большой войне. Сталинская напористость заставляла остальные страны тоже все плотнее и плотнее заниматься вооружениями. Специально для еще более быстрого разжигания войны Сталин привел к власти Гитлера в Германии.

При реализации альтернативных вариантов все было бы гораздо благопристойнее, было бы два-три десятилетия «мирного сосуществования», глубокой и основательной подготовки, воспитания нового поколения теперь уже советских людей. Подготовка была бы гораздо более скрытной и незаметной. И вдруг, однажды осенним днем, восстание, революция, Красная Армия идет на помощь, но не в насквозь милитаристскую Германию Гитлера, а в Веймарскую демократическую Германию. Красная Армия столкнулась бы не с двухмиллионным вермахтом, а всего со стотысячным рейхсвером Веймарской республики, значительно слабее вооруженным. Результат, понятно, в этом случае был бы другой.

Нельзя говорить, что Сталин был противником такого варианта. Более того, скорее всего, он бы и сам предпочел такое развитие событий, если был бы лет на десять моложе. Но в 1926 году ему было 48 лет, и он торопился перед лицом громады работы и грандиозности своего начинания. Эта торопливость в конечном счете и вылилась в то, что вышло из всей этой затеи. Он привнес эту торопливость в хозяйственную практику, которая стала причиной множества ошибок, просчетов, провалов и прямых преступлений.

Тем временем в Госплане СССР подходила к концу работа сразу над двумя большими планами: «Перспективами развития народного хозяйства СССР» и «Генеральным планом развития народного хозяйства СССР». Их должны были представить на обсуждение форума плановиков в марте 1927 года, на 2-й съезд президиумов госпланов. Вместе с ними руководство Госплана готовилось предложить и свою концепцию индустриализации.

Готовилось к этому съезду и руководство ВСНХ. Куйбышев намеревался представить на рассмотрение съезда свои тезисы, свои контрольные цифры по промышленности и добиться составления нужных ему планов.

Кржижановский, обобщив накопленный опыт планирования, создал что-то вроде модернизированной теории планирования хозяйственного развития. Основные положения этой теории заключались в том, что нужно проводить развитие промышленности поэтапно, от самых основных отраслей до задела для следующей ступени развития. Он предложил начать развитие промышленности с развития сырьевых отраслей: развития добычи руд и топлива, производства технических культур. Как только строительство новых объектов этих отраслей войдет в завершающую фазу, нужно приступить ко второму этапу индустриализации – реконструкции транспорта. Нужно было перестроить транспортную систему страны, увеличить ее грузоподъемность и пропускную способность, чтобы получить возможность перебросить огромные запасы сырья и топлива к местам их потребления и переработки.

Пока строятся новые транспортные артерии, вступившие в строй добывающие предпрития работают на склад, запасая сырье и топливо для предстоящего рывка промышленности. Тем временем начинается строительство новых заводов и предприятий вместе с достройкой транспортных магистралей. Когда первые заводы будут пущены, транспорт будет уже реконструирован и начнет поставлять сырье на новые заводы. В этот момент нужно приступать к строительству электростанций. По мере ввода в действие новых заводов, строительства электростанций, промышленность на запасенном заранее сырье и топливе рванет вперед и будет постоянно наращивать свое производство. Когда же вся программа будет выполнена, производство увеличится в разы против того, что было до начала. Для того, чтобы получилось так и чтобы не вышло сбоев в программе, нужно составить хороший перспективный план.

Комиссия Струмилина к этому съезду закончила разработку второго варианта своего пятилетнего плана. Этот план составлялся уже начиная с промышленности и электроэнергетики. Все остальные плановые показатели рассчитывались исходя из совершенно другого показателя – движения народонаселения и роста рабочей силы, рассчитанного на увеличение рабочей силы в городах на 26 %. План был рассчитан в виде ряда балансов: промышленности, сельского хозяйства, транспорта, строительства, торговли, воспроизводства рабочей силы. Капиталовложения были увеличены на 1 млрд рублей, и большая их часть, более 75 %, направлена в промышленность и электроэнергетику[118].

Тогда складывались основы нашей сегодняшней жизни. Социальная система Советского Союза отличалась от остальных стран тем, что в ней все было почти что в прямом смысле для рабочих. В массе своей для нужд миллионов людей. Обвинения в том, что, мол, все было для номенклатуры, беспочвенны, хотя бы потому, что суммарная доля благ для рабочих и для членов номенклатуры была совершенно несопоставима.

Для рабочих строили дома, больницы, культурные объекты, здравницы, целые города. Именно при Советской власти появилось такое явление, как индустриальный город, то есть город, возникший вокруг и для одного-двух больших производств. Большие рабочие города строились вокруг новых заводов в уже существовавших тогда городах, например в той же Москве.

Одним словом, в СССР для рабочего было раздолье: все для него. Но в том же была и самая большая несвобода. Человек не мог легко и просто стать кем-нибудь, кроме рабочего. Была, конечно, культура, требовавшая своих работников, была наука, была партия. Но и там внутренний распорядок был построен по фабричному образцу. И, кроме того, чтобы попасть в науку, партию или культуру, тоже нужно было хотя бы немного побыть рабочим. Например, хотя бы в средней школе, на уроках труда или на дополнительном профессиональном образовании.

Основы такого необычного социального строя были заложены как раз в конце 1920-х, в начале 1930-х годов. Первые подходы к такому способу строительства социалистического общества уже хорошо заметны во втором варианте пятилетнего плана, когда все показатели, кроме показателей производства основной промышленной продукции, рассчитывались исходя из движения и роста рабочей силы. Когда была поставлена задача сконцентрировать большую часть капиталовложений в тяжелой промышленности и особенно в машиностроении, оказалось, что невозможно профинансировать в должной мере развитие легкой промышленности. Легкая промышленность в условиях недофинансирования не смогла бы обеспечить поднятие уровня жизни всего населения страны. Ее мощностей и возможностей хватило бы, скорее всего, только на часть населения.

Выход из такого положения был найден легко и непринужденно. Было решено бросить все силы легкой промышленности и жилищного строительства на снабжение и обеспечение рабочих. Советская промышленность сможет обеспечить более или менее высокий уровень их жизни, советское хозяйство сможет обеспечить их государственным жильем. Всех остальных придется перевести на остаточный принцип и снабжать их тем, что остается от снабжения рабочего класса.

Под это решение не нужно было подводить какой-то теоретической базы. Уже и так было два сильнейших довода в его пользу. Первое, если у нас диктатура пролетариата, то есть рабочего класса, то рабочий должен жить лучше остальных. И второе, рабочий класс играет ведущую роль в индустриализации страны и потому его интересам нужно отдать безусловный приоритет.

Накануне открытия 2-го съезда президиумов госпланов, 22 февраля 1927 года состоялось совместное заседание Совнаркома и Совета Труда и Обороны, на котором было принято решение закончить работу по составлению перспективного плана до 1 июня 1927 года и вступить в новый хозяйственный год с уже готовым пятилетним планом. Вроде бы уже составили много вариантов плана, вроде бы уже выяснили все спорные моменты, осталось только принять исправленный вариант плана, и дело с концом. По всей видимости, дело воспринималось именно так, как финал работы над перспективным планом. Однако этому решению не суждено быть выполненным.

На съезде президиумов госпланов представленные варианты перспектив развития народного хозяйства и генерального плана подверглись жесткой критике со стороны руководства ВСНХ. Куйбышев особенно напирал на то, что составленный план придерживается минималистских цифр. Он привел в качестве примера планирование начала 1920-х годов и планы, которые быстро перевыполнялись так, что к концу отведенного срока реальный рост промышленности был в разы больше запланированного. Куйбышев настаивал на том, что такой план, который легко перевыполнить, никому не нужен.

Досталось и генеральному плану развития народного хозяйства. Куйбышев здесь подошел с другой стороны. Он начал настаивать на том, что план строительства десятков маленьких заводов тоже никуда не годен. Такой путь совершенно неэкономичен и нерационален. Подсчеты показывают, что дешевле построить одно-два крупных предприятия, чем десять более мелких заводов такой же производительности. Потому, заключил Куйбышев, такой генеральный план развития тоже не может служить руководством для развития народного хозяйства, как бы хорошо он составлен ни был.

В ответ на эту критику Кржижановский предложил составить два варианта плана: минимальный и максимальный. Разница между ними должна составлять примерно 25–30 % по основным показателям. Это на тот случай, если возможности по вложениям снова окажутся выше, чем было запланировано, и тогда, в таком случае, открываются возможности, не ломая плана и не отменяя плановых заданий, перевыполнить минимальный план. Выполнение плана, по мысли Кржижановского, неизбежно окажется где-то между минимальным и максимальным показателями. Тогда, мол, и наша позиция будет удовлетворена, и будут удовлетворены требования товарища Куйбышева.

Но несмотря на споры и разногласия, тогда широко ходило мнение, что план скоро будет составлен в окончательной редакции и переделка его не займет много времени. Были уже приняты постановления Совнаркома о плане электростроительства, которое регламентировало начавшиеся работы до принятия окончательного плана, и 12 мая 1927 года вышло большое постановление ЦК ВКП(б) «О строительстве новых заводов металлопромышленности», которое также давало указания по усилению работы по возведению этих предприятий. Наконец, 4-й съезд Советов, который прошел 18–26 апреля 1927 года, принял резолюцию о разработке пятилетнего перспективного плана индустриализации страны. Все это давало повод думать, что работа над планом близка к завершению.

Тем временем произошли большие политические события. В то время, когда Зиновьев был уже отстранен от руководства Коминтерна, Сталин и Бухарин предприняли свою первую попытку проведения самостоятельной внешней политики через Коминтерн, первую попытку самостоятельного руководства международным революционным движением.

В то время их деятельность была направлена на две стороны. С одной стороны, велась активная работа в Великобритании, где рабочее движение пошло на соглашение с коммунистами и согласилось сесть за стол переговоров с представителями Коминтерна. С другой стороны, велась активная работа в Китае, где шла сложная борьба за независимость. Коминтерн старался привести китайских коммунистов в руководство национально-освободительным движением, их руками сделать страну независимой, а потом произвести в Китае революцию.

Новое руководство Коминтерна в лице Бухарина и Политбюро ЦК ВКП(б) надеялось с помощью работы в профсоюзах, через сотрудничество по линии Англо-русского комитета профсоюзов, подчинить себе английское рабочее движение и вытеснить из него британских социал-демократов. Если бы это удалось, то тогда Коминтерну удалось бы добиться гораздо более благоприятных условий для своей работы в странах Европы. В этом деле коминтерновцы достигли кое-каких успехов. Через комитет удалось даже организовать всеобщую забастовку в 1926 году. Однако вскоре произошел провал. Забастовка была быстро подавлена британскими властями, и дальнейшее расследование показало, что за ее организаторами стоит Коминтерн и помощь советских коммунистов. Это послужило причиной и поводом к разрыву дипломатических отношений с СССР со стороны Великобритании 26 мая 1927 года. Британское правительство сделало ряд резких заявлений о том, что в случае дальнейшей подрывной деятельности советских коммунистов в Великобритании, оно не остановится перед объявлением войны СССР.

Этим резким изменением позиции британского правительства воспользовались в Польше, где в 1926 году произошел переворот и к власти пришел Юзеф Пилсудский, убежденный противник коммунистов. В июне 1927 года в Варшаве был убит советский посол. Этим польская сторона обозначила свои далеко не мирные намерения в отношении Советского Союза. В Европе создалась угроза войны против Советского Союза, и уже начала складываться коалиция государств, готовых принять участие в этой войне.

В Китае события тоже в одночасье вышли из-под контроля. С 1923 года Коминтерн поддерживал партию Гоминьдан, боровшуюся за освобождение Китая от власти иностранных империалистов. В эту партию входило большинство противников иностранного владычества, и Гоминьдан сумел организовать вооруженное сопротивление иностранным войскам. С полного согласия Коминтерна Гоминьдан поддерживали и китайские коммунисты. Одно время даже сам Чан Кайши, лидер партии, с большой симпатией относился к Советскому Союзу и приезжал с дружественным визитом. Но в апреле 1927 года он, накопив сил и сколотив внутри Гоминьдана свою группировку, пошел на захват власти в освободительном движении и неожиданно расправился с руководством коммунистической фракции Гоминьдана.

Бухарин и Сталин попытались спасти положение и отдали указание уцелевшему руководству китайских коммунистов поддержать левую группировку Гоминьдана, которая обосновалась в Ухани и отмежевалась от остальной партии. Какое-то время этот союз держался, и казалось, что положение выправляется, но в июле 1927 года эта группировка отмежевалась от коммунистов. Бухарин попытался сколотить внутри Гоминьдана группу недовольных политикой националистического руководства партии во главе с коммунистами. Но и эта попытка потерпела крах, и тогда уже Коминтерн, после больших потерь и серьезных неудач, отказался от поддержки Гоминьдана.

В сентябре 1927 года, сразу же после скандала с рабочей забастовкой, британские профсоюзы резко переложили руль своей политики, решительно отказались от сотрудничества с советскими профсоюзами и вышли из Англо-русского комитета. Европейские социал-демократы развернули активную и шумную агитацию против Советского Союза, в которой главным лейтмотивом было обвинение СССР в подготовке войны. Коммунисты не остались в долгу и тоже развернули активную агитацию против социал-демократов, объявив их самыми страшными врагами рабочего класса и мировой революции.

Можно сколько угодно иронизировать над советской пропагандой конца 1920-х годов, но тем не менее нужно признать, что в ней было свое рациональное зерно. Вот, например, отрывок из статьи, опубликованной в немецкой социал-демократической газете «Vollzeitung fьr das Vogtland» в октябре 1927 года:

«Режим большевистской диктатуры, не желающий выпускать из рук своих господства, прибегает не только к политическим авантюрам, но и к авантюрам внешнеполитическим, последствия которых не поддаются сразу учету… Опасность империалистической войны таится на Востоке. И не только политика правительств капиталистических стран обостряет эту опасность; большевистское правительство уже доказало, что оно отлично умеет копировать империалистическую политику буржуазии. Таким образом, борьба с режимом диктатуры за демократическую Россию с полнотой политических и экономических свобод есть борьба против империалистической войны, есть борьба за мир»[119].

Это можно было бы считать просто газетными нападками, если бы то же самое не провозглашал II Интернационал в своих официальных резолюциях.

Летом 1927 года разгромленные было оппозиционеры во главе с Троцким и Зиновьевым предприняли попытку возобновить борьбу. Они уже не стали размениваться по мелочам и обвинениям в извращении экономической политики и бюрократическом перерождении. Троцкий и Зиновьев, указывая на провал политики Коминтерна в Китае, обвинили сталинское руководство партии в предательстве революции.

Поскольку у них не было других средств борьбы, они стали организовывать оппозиционные демонстрации и выступления. Сталин отдал указание разгонять такие митинги. По Москве и Ленинграду прокатилась волна избиений митинговавших сторонников Троцкого и Зиновьева. Дело дошло даже до создания рабочих отрядов специально для разгона и избиения демонстрантов. В уличных побоищах принимали участие даже весьма высокопоставленные партийные руководители.

В ответ на это сторонники Троцкого и Зиновьева начали выпускать подпольные брошюры, листовки и прокламации, стали распространять их среди своих сторонников в партии. Это уже вызвало интерес к оппозиционерам со стороны ОГПУ и послужило поводом для развертывания борьбы с ними. ОГПУ провело несколько операций, в ходе которых был собран материал, позволяющий обвинить членов оппозиции во фракционной деятельности. 21 октября 1927 года собрался Пленум ЦК и ЦКК, на котором был поставлен вопрос о фракционной деятельности Троцкого и Зиновьева и вопрос о пребывании их в партии. Им было вынесено последнее предупреждение, что если они еще раз предпримут хоть какую-нибудь попытку выступления, то будут исключены из партии.

Но на этом подпольная деятельность троцкистов не кончилась. Несколькими сторонниками Троцкого был создан заговор с целью проведения в десятилетнюю годовщину Октября, 7 ноября 1927 года, покушения на Сталина. Но заговор оказался раскрыт, и нескольким заговорщикам удалось только проникнуть на трибуну Мавзолея. Один из них ударил Сталина кулаком по затылку. В дальнейший ход событий вмешалась охрана.

Покушение не состоялось, и выступление провалилось. Участники этого заговора были арестованы, активные члены оппозиции также были взяты под арест и вскоре высланы из столицы. 15 ноября собрался Пленум ЦК, который принял решение об исключении Троцкого, Зиновьева и Каменева из партии. Собравшийся 2 декабря 1927 года XV съезд партии подтвердил решение ЦК об их исключении.

Большие политические события немедленно отразились на хозяйственной политике. В начале лета 1927 года, после обострения отношений с Великобританией и Польшей, широко распространились слухи о скорой войне, быстро переросшие в панику. Население, наученное горьким опытом, стало спешно скупать в магазинах товары первой необходимости и создавать свои запасы на случай войны. Этому советские граждане были хорошо научены в Гражданскую войну. В деревне крестьяне в большинстве своем приняли решение подождать с продажей зерна государству и ждать роста цен на рынке.

Время шло, наступил сентябрь, а события не только не успокоились, но даже накалились из-за напряженной борьбы с оппозиционерами в Моске. Все это подтолкнуло крестьян к тому, чтобы совсем отказаться от продажи хлеба государственным заготовительным органам. Итогом этой позиции крестьян стало резкое падение хлебозаготовок.

В то время, после окончания уборочной поры, примерно в октябре, государственные и кооперативные заготовительные органы принимались за закупку хлеба у крестьян по установленным государственным ценам. По сути дела, эта была сдача хлеба крестьянами государству с возмещением трудовых затрат. Это мероприятие на официальном языке называлось хлебозаготовками. Закупки хлеба продолжались всю осень и зиму вплоть практически до новой посевной поры следующего года. Крестьяне продавали хлеб понемногу, по мере нужды в деньгах или товарах.

Плановые органы, Госплан СССР в первую очередь в сентябре – октябре, получая данные об урожае, делали вычисления и предположения, отталкиваясь от данных хлебозаготовительных кампаний предыдущих лет, сколько хлеба государственные органы могут закупить и какую нужно установить цену, чтобы получить возможность взять его побольше. А дальше исходя из этих данных строились балансовые расчеты и составлялись контрольные цифры на следующий хозяйственный год.

Таким же образом были рассчитаны показатели хлебозаготовок урожая 1926/27 года. Только вот бурные политические события внесли в них свои коррективы.

Тут надо кратко, поскольку для подробного освещения этой темы просто нет места, показать взаимоотношения крестьянина и Советской власти. Эти отношения были далеки от идеала даже в гораздо более спокойные 1924–1926 годы, то есть в то время, которое многими историками преподносится в качестве расцвета нэпа и чуть ли не «золотого века» Советского государства. В начале 1920-х годов, в конце Гражданской войны, крестьяне в массе своей многочисленными выступлениями против коммунистов и Советов показали свое негативное к ним отношение. Крестьяне частично были усмирены войсками, а частью экономическими уступками, о которых много и настойчиво говорил Ленин. Надо сказать, что политика уступок успокоила крестьян и дала большевикам известную передышку, которая ими была использована для восстановления промышленности. Но негативное отношение к Советской власти никуда не исчезло, и время от времени оно прорывалось наружу в виде отдельных выступлений и срывов выборов.

В ЦК РКП(б), в течение 1924–1925 годов постоянно поступали сводки о крестьянских сходах, об активности в деревне агитаторов, выступающих против большевиков. В 1924 году были сорваны выборы в сельские Советы. На них явилось около 35 % избирателей. Процент коммунистов в Советах упал до 3,5 %[120].

Трудности с хлебозаготовками отмечались уже зимой 1924–1925 годов, после недорода урожая 1924 года. С.В. Цакунов приводит данные о работе комиссий и Политбюро ЦК в феврале 1925 года над решением этой проблемы. Только за февраль было составлено десять крупных сводок о положении в деревне и несколько проектов решений. То есть положение в деревне было не таким уж и безоблачным, как некоторым может показаться.

В 1927 году начались стройки и подготовительные работы на нескольких площадках будущего крупного строительства, заработали восстановленные и расконсервированные заводы. В города прибывали крестьяне на работу. В 1928 году их прибыло 6 млн. 477 тысяч человек, в том числе осело в городах свыше 1 млн. человек[121]. Все они, конечно, потребовали продовольствия. Кроме того, был довольно большой экспорт зерна, который в 1926/27 году составил 2,4 млн. тонн зерна[122].

Рост потребления хлеба за один только год составил 20 %. Если в 1926/27 году в стране оставалось 7 млн. 88 тысяч тонн хлеба, то в 1927/28 году – уже 8 млн. 784 тысячи тонн[123]. Из-за этого пришлось урезать экспорт хлеба, в 1927/28 году удалось продать за рубеж только 356 тысяч тонн[124]. Это 14 % от экспорта прошлого года. Такие резкие изменения в структуре потребления хлеба и вызвали затруднения, даже на фоне неплохого урожая 1927 года и абсолютного роста хлебозаготовок.

Все это натолкнуло Сталина на достаточно долгие и тяжелые раздумья о проводимой им политике. Если бы все эти кризисы наваливались порознь, то с ними можно было справиться и, вне всякого сомнения, с ними бы очень быстро расправились. Но вся беда была в том, что все это навалилось одновременно: и угроза войны, и неудачи в революционном движении, и выступление оппозиции, и кризис хлебозаготовок.

Положение пошатнулось. При всех успехах военного строительства СССР к отражению внешнего вторжения был совершенно не готов. Недавно, всего лишь три года назад, Красная Армия была полностью переформирована. Это была уже не та армия, которая одержала победу в Гражданской войне. Это была новая армия, пока еще плохо организованная и почти не имеющая боевого опыта. Моторизация армии была только в самом начале. Почти не было новых, самых современных видов вооружения. Танкостроение только-только зарождалось. В ноябре 1927 года были проведены испытания танка МС-1. В 1928 году планировалось выпустить 108 танков этого типа. Самолетостроение достигло очевидных успехов и быстро вырывалось вперед. Удалось освоить производство цельнометаллических самолетов АНТ-2. В 1925 году поставлен на конвейер истребитель И-400 конструкции Н.Н. Поликарпова. В 1926 году стал серийно производиться новый двигатель М-8 конструкции А.Д. Швецова, мощностью 750 л.с. Было совершено несколько дальних авиаперелетов. Но все равно этого было недостаточно. Капиталисты опережали пока по данным самолетов и двигателей, по мощности авиазаводов и по численности воздушных флотов.

Конечно, на ликвидацию прорыва в дипломатии, на нормализацию отношений с Великобританией были брошены все силы. Но все-таки лучше иметь в таких делах гарантию в виде мощной и современной армии.

Кризис хлебозаготовок ударил с другой стороны. Экспорт зерна и сельскохозяйственного сырья был существенной статьей внешней торговли СССР. Доходы от внешней торговли складывались в основном из вывоза сырья и продовольствия:

▪ нефтепродуктов – на 295 млн. рублей;

▪ руды – на 102 млн. рублей;

▪ растительного сырья – на 903 млн. рублей;

▪ лесоматериалов – на 280 млн. рублей;

▪ зерна – на 695 млн. рублей.

Всего экспорт из СССР в 1926/27 году составлял 2 млрд. 359 млн. рублей.

После роста потребления в стране хлеба, руды, металла и топлива многие статьи экспорта пришлось сократить. Пока еще мощности добывающей индустрии не позволяли существенно поднять производство. Руду, металл и уголь перебросили для нужд внутреннего потребления. К тому же резко выросло потребление хлеба, и сильнее всего пришлось сократить экспорт хлеба, сразу на 86 %. В 1927/28 году экспорт из СССР складывался из таких статей:

▪ нефтепродуктов – на 372 млн. рублей;

▪ растительного и животного сырья – на 1119 млн. рублей;

▪ руды – на 72 млн. рублей;

▪ лесоматериалов – на 330 млн. рублей;

▪ зерна – на 119 млн. рублей.

Всего СССР в 1927/28 году было вывезено товаров и сырья на 2 млрд. 73 млн. рублей[125]. Экспорт суммарно сократился на 13 %. А вместе с ним и доходы и государства и возможности вложения в индустрию. Вот чем был кризис хлебозаготовок. Крестьянин вынул из кармана государства полмиллиарда рублей, 576 млн., если быть точным. Если он и дальше будет проводить такие изъятия, то, конечно, с идеей индустриализации придется расстаться.

Все это подвигло Сталина на поворот в хозяйственной политике. В деле индустриализации нужно дать твердый приоритет тем областям, которые более всего необходимы для развертывания военного производства. В деле проведения политики на селе нужно отойти от уступок крестьянину и пойти на него в наступление. Пока организацией новых, сверхкрупных товарных совхозов и расширением старых колхозов. Расширением коллективизации крестьян вообще. Конечная цель такой политики состояла в том, чтобы поднять производительность и долю товарного производства в сельском хозяйстве.

Первым делом этот поворот отразился на планировании развития народного хозяйства. 29 сентября 1927 года Политбюро ЦК образовало комиссию по составлению политических директив партии по разработке пятилетнего плана. Они были утверждены Пленумом ЦК и ЦКК 21–23 октября 1927 года, и приняты XV съездом партии 19 декабря 1927 года.

На съезде, где доклад о положении в хозяйстве делал Рыков и содоклад к нему делал Кржижановский, в прениях слова попросил Куйбышев. Начиная свое выступление, он попросил у съезда дать ему час на изложение своей позиции. Время ему было дано, и Куйбышев начал подробно разворачивать картину состояния промышленности, капитального строительства, планирования. Огласил свои тезисы к составлению пятилетнего плана. Часа ему не хватило, и он попросил еще времени. Стенограмма зафиксировала возгласы из зала: «Дать!», «Дать!», «Продлить!», «Предлагаем до обеда дать!» Интерес к выступлению Куйбышева был огромным. Он затратил на окончание своего доклада еще 20 минут. Под влиянием его выступления съезд окончательно повернулся в сторону политики Сталина и проголосовал за его директивы.

Тон директив существенно изменился по сравнению с резолюцией 1926 года, принятой XV партконференцией. Теперь уже заявлялись совсем другие приоритеты и задачи в деле индустриализации и хозяйственного строительства. Если раньше говорилось только о необходимости догнать передовые страны по уровню индустриального развития, то резолюция XV съезда утверждала уже в гораздо более категоричном тоне:

«Учитывая возможность военного нападения со стороны капиталистических государств на пролетарское государство, необходимо при разработке пятилетнего плана уделить максимальное внимание быстрейшему развитию тех отраслей народного хозяйства вообще и промышленности в частности, на которые выпадает главная роль в деле обеспечения обороноспособности и хозяйственной устойчивости страны в военное время.

К вопросам обороны… необходимо не только привлекать внимание правительственных, плановых и хозяйственных органов, но и, самое главное, обеспечить неустанное внимание всей партии»[126].

Вопрос, как видите, поставлен был весьма категорично. Раньше таких акцентов в хозяйственной политике не делалось. Дальше резолюция продолжает в таком же духе:

«В соответствии с пятилеткой индустриализации в первую очередь должно быть усилено производство средств производства… Наиблее быстрый темп развития дожен быть придан тем отраслям тяжелой индустрии, которые поднимают в кратчайший срок экономическую мощь и обороноспособность СССР, служат гарантией возможности развития в случае экономической блокады.

В области новых производств должны быть развиты или поставлены заново: производство оборудования для металлургии, топливной и текстильной промышленности, авто-, авиа– и тракторостроение, производство искусственного волокна, добыча редких элементов, производство алюминия, ферромарганца, цинка, связанного азота, калия, производство оборудования кинопромышленности и радиоустановок, добыча радия и т. д.»[127].

Набор новых производств, представленный в партийной резолюции, весьма красноречивый. Все, что здесь перечислено, крайне необходимо для ведения войны. Металлургия дает металл для производства вооружения и бронетехники, топливная промышленность дает топливо для моторов, текстильная промышленность одевает солдат. Автостроение, авиастроение и тракторостроение должны заменить тяговую силу лошади, моторизовать войска и обеспечить превосходство Красной Армии в воздухе. Редкие элементы и цинк нужны для производства средств военной связи и производства боеприпасов. Алюминий нужен для авиации. Ферромарганец применяется в изготовлении брони. Азот и калий применяются в процессе изготовления порохов и взрывчатых веществ. Ну а кино– и радиоустановки нужны для того, чтобы всему миру показать справедливость грядущей войны. Сталин, как видно из этой резолюции, позаботился обо всем.

После этой резолюции нужно было отбросить все, что было сделано до сих пор в составлении плана индустриализации, и начать работу над совершенно новым пятилетним планом. Новые цели плана означали перерасчет основных балансов, перерасчет плана капитального строительства и вложений, пересмотр плана перемещения рабочей силы.

Эта резолюция сделала ненужным только что составленный генеральный план реконструкции народного хозяйства. Он был составлен исходя из принципа наиболее рационального размещения производства, рядом с сырьем и топливом, транспортными артериями, многолюдными городами. Составители плана стремились добиться как можно более дешевого строительства. В итоге большая часть новостроек разместилась в Европейской части России, где уже были развитая промышленность и транспортная сеть, где были большие рабочие города.

Сталин поставил на этом плане крест. Он хорошо помнил, что в Гражданскую войну главные бои развернулись именно здесь, в промышленных районах и какие огромные трудности это вызвало. Теперь генеральный план нужно пересмотреть с совершенно иной точки зрения. Всю промышленность, которая представляет ценность со стратегической точки зрения, нужно разместить как можно дальше от границ, подальше от театров военных действий возможной войны. Главными районами размещения промышленности должны стать Урал и Сибирь, до которой из Европы не дойдет ни одна армия.

Одним словом, в новых условиях нужен был совершенно новый перспективный план, не предусмотренный никакими теориями и концепциями. Сталин, конечно, сделал все для того, чтобы представить свой план ленинским по духу и содержанию. Однако о чем Ленин только поговаривал, Сталин должен был воплотить в металл.

Споры о хозяйственной политике закончились, и все без изъятия хозяйственные и плановые органы были загружены работой. Началась новая эпоха в хозяйственном строительстве.

30 декабря 1927 года в Госплане СССР была создана Центральная комиссия по пятилетнему плану, сокращенно ЦКПП Госплана СССР, под председательством Глеба Максимилиановича Кржижановского. Его заместителями были С.Г. Струмилин и Г.Ф. Гринько. В эту комиссию были стянуты лучшие плановые силы Советского Союза, без разбора взглядов и мнений. Над тезисами нового пятилетнего плана работали: Р.Е. Вайсберг, осуществлявший вместе с Кржижановским общую редакцию тезисов; Б.А. Гухман, составлявший балансы; З.Л. Миндлин, работавший над цифрами национального дохода и В.А. Базаров, работавший над вопросом использования свободной рабочей силы[128].

6 февраля 1928 года тезисы были готовы и пересланы в Секретариат ЦК. Через месяц, 6 марта 1928 года был созван 3-й съезд президиумов госпланов СССР, который рассмотрел тезисы нового пятилетнего плана и плановую ориентировку в двух вариантах, составленную комиссией Струмилина в сентябре – октябре 1927 года.

Съезд 14 марта 1928 года принял резолюцию «Об организации работ по построению первого пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР», в которой особенное внимание было обращено на ритм работы:

«2. Наряду с основным вариантом плана по директивам разрабатываются также и варианты по отдельным элементам перспективного плана…

3. Госплан Союза ССР до 1 мая 1928 года вместе с госпланами союзных республик рассматривает важнейшие проблемы, имеющие решающее значение для всего хозяйства Союза ССР в целом…

4. Госплан Союза ССР 13 апреля – 2 мая дает директивы и конкретные указания…»[129]

21 апреля 1928 года в ВСНХ собирается Коллегия Планово-экономического управления, которая должна была разработать и составить директивы ВСНХ по составлению плана, которые касались промышленности. 27 апреля вышел Приказ по ВСНХ за подписью Куйбышева, который предписывал составить директивы и представить их в Госплан СССР до 1 июля 1928 года. На директивы были брошены лучшие кадры ВСНХ. Руководил разработкой этого документа заместитель Председателя ВСНХ и председатель ПЭУ М.Л. Рухимович. Постоянное плановое совещание вел А.О. Золотарев, а подборку материалов готовила группа специалистов-статистиков под руководством В.И. Межлаука[130].

Эта работа была совершенно не похожа на то, что делалось до сих пор. Видимо, были пущены в ход все рычаги воздействия, потому что специалисты ПЭУ ВСНХ СССР работали с большим опережением графика. Уже 7 мая основные цифры были внесены в Президиум Госплана и рассмотрены на его специальном заседании. Директивы ВСНХ предусматривали вложение в промышленность 9 млрд. 294 млн. рублей, из которых 70 % направлялось в тяжелую промышленность[131].

Это достижение при существовавших тогда средствах механизации труда плановиков можно объяснить только одним способом. Специалисты не стали переделывать уже сделанную работу и за основу новых директив взяли старые расчеты по перспективным и годовым планам, по контрольным цифрам, благо их уже было составлено во множестве. Ну и, конечно, плановики ВСНХ работали круглосуточно.

Через пять дней, 12 мая, Президиум Госплана СССР рассмотрел директивы и экономические задания для построения первого пятилетнего плана. Через неделю Президиум ВСНХ СССР принял предварительный вариант своих директив к пятилетнему плану. Все цифры должны были быть представлены в Госплан СССР в июле 1928 года.

В окончательном варианте директив цифры и объем вложений был рассчитан более точно и был гораздо теснее связан с ростом промышленности. Средства промышленности были определены в 16 млрд. 254 млн. рублей. Общий объем затрат на капитальное строительство был определен в 11 млрд. 754 млн. рублей, из которых 8 млрд. 24 млн. рублей должны были составить внутрипромышленные накопления и 8 млрд. – привлеченные средства, в том числе 5 млрд. 890 млн. рублей из государственного бюджета.

Общий рост промышленности был запроектирован в 122,5 % к уровню 1927/28 года, по тяжелой промышленности – 141,7 %, а по легкой промышленности – 109,6 %. Среднегодовой процент прироста должен будет составить по плану 117,3 % к уровню предыдущего года. За годы пятилетки промышленность должна была снизить себестоимость производства на 24,7 %[132].

Эти директивы ВСНХ были рассмотрены в Президиуме Госплана СССР 17, 20 и 21 августа 1928 года. После долгих обсуждений Президиум принял решение положить эти директивы в основу всего плана развития народного хозяйства. Тогда же, в августе 1928 года Госплан СССР рассмотрел план развития Украины, составленный Госпланом УССР, и план развития восточных районов страны, составленный Госпланом РСФСР. В Сибири и на Дальнем Востоке принято решение развивать основные отрасли промышленности: черную и цветную металлургию, топливную промышленность, химическую промышленность и электроэнергетику. Особое внимание уделялось развитию транспорта в восточных районах страны[133].

Разработка планов по союзным республикам несколько затянулась, но тем не менее 3 ноября 1928 года Президиум Госплана СССР отдал указание ЦКПП сверстать отправной вариант плана, а также поставил перед ВСНХ задачу выработать к 15 декабря 1928 года контрольные цифры для оптимального варианта плана.

23 ноября 1928 года в ВСНХ СССР состоялось совещание в присутствии Куйбышева, которое рассмотрело и утвердило директивы для выработки контрольных цифр оптимального варианта плана. Эти директивы возлагали такие задачи на промышленность:

«6. Отмечая все недочеты, президиум считает необходимым поставить перед промышленностью решение в течение пятилетия следующих основных задач:

а) максимально возможная ликвидация дефицита основных производственных материалов;

б) значительно более широкое развертывание отраслей промышленности, продукция которых необходима для усиления темпа индустриализации сельского хозяйства…

в) значительно более широкое развертывание авто– и тракторостроения…

г) увеличение капитальных вложений по линии сырьевой базы…

д) дополнительная проектировка ряда новых объектов и реконструктивных работ по линии черной и цветной металлургии, по линии электротехнической промышленности, по линии строительных материалов и лесной промышленности»[134].

Чем скорее дело приближалось к окончательному утверждению первого пятилетнего плана, тем больший размах принимала работа над ним. Только-только были окончены расчеты по отправному варианту плана, как тут же началась работа над оптимальным планом, который на 10–15 % превышал отправной. В ходе бесконечных обсуждений вносились поправки и уточнения в основном в сторону повышения плановых заданий. Все это требовало перерасчета показателей и внесения поправок в документы.

Трудно себе представить, какую огромную работу провернули в 1927–1929 годах советские плановики! Это не апологетика. Мы на самом деле должны отдать дань уважения этому выдающемуся достижению советской экономической мысли. Первый пятилетний план действительно был таковым и по объему планирования, и по размаху работы, и он к тому же был самым первым общехозяйственным планом развития в мире. Нигде, даже в самых развитых странах: США, Великобритании и Германии – не было ничего подобного.

Если первый советский перспективный план ГОЭЛРО был изложен на 650 страницах, то первый пятилетний план занимал уже 1500 страниц, перенасыщенных цифровым материалом, который затрагивал все основные отрасли промышленности и хозяйства и описывал планируемые в нем изменения. Это была грандиозная работа.

К середине декабря 1928 года Планово-экономическое управление ВСНХ СССР подготовило окончательный вариант директив к пятилетнему плану по двум вариантам: отправному и оптимальному. Согласно этим выкладкам, план должен был иметь по промышленности такой абрис. По отправному плану рост промышленности был установлен на уровне 134,6 % к уровню 1927/28 года, в том числе в отрасли «А» (то есть в тяжелой промышленности) 150,2 %, в отрасли «Б» (то есть легкой промышленности) – 121,4 %. Снижение себестоимости было запланировано на уровне 29,2 %.

По оптимальному плану рост промышленности был выше. Вся промышленность должна была вырасти на 167 % к уровню 1927/28 года, в том числе в отрасли «А» – 221 % и в отрасли «Б» – 130 %[135].

В конце декабря 1928 года эти материалы поступили в Госплан СССР и там началась верстка отправного варианта плана, теперь уже в окончательной редакции.

Готовый вариант был составлен к началу февраля 1929 года и был вынесен на обсуждение Президиума Госплана СССР 5 февраля. Обсуждение этого документа продолжалось с перерывами неделю вплоть до 12 февраля. Это обсуждение показало, что план еще не доведен до состояния готовности. Не были детально просчитаны социально-экономические показатели. Малый Президиум Госплана СССР под председательством Кржижановского поручил экономическому сектору Госплана доработать план именно в части социальных изменений: проверить правильность классового разреза плана, доработать классовое распределение национального дохода, образующегося в результате индустриализации, доработать баланс спроса и предложения, соотношения роста заработной платы и производительности труда, лучше просчитать рост обобществленного сектора народного хозяйства.

Кроме того, дорабатывались еще другие стороны плана. Так, доводился план развития Юга РСФСР и Украины, где была сосредоточена угольная и металлургическая промышленность. Этому району уделялось особое внимание и был разработан план развития Донецкого района вместе с прилегающими Запорожским, Криворожским и Приазовским районами на основе единой энергетической базы, основным звеном которого должна была стать Днепровская ГЭС.

В декабре 1928 года начались производственные конференции по всем основным отраслям промышленности, посвященные вопросу реконструкции этих отраслей. Всего до марта 1929 года прошло 16 таких крупных отраслевых конференций, которые помогли уточнить и доработать план строительства новых заводов. На основе материалов этих конференций доводился до окончательной готовности состав промышленного комплекса и список заводов, намечавшихся к постройке. В конце февраля 1929 года этот список был окончательно утвержден[136].

7 марта 1929 года открылся 5-й съезд президиумов госпланов союзных республик, на котором Кржижановский сделал доклад о проведенной работе, подходившей уже к завершению. В своем докладе он с большим удовлетворением отметил достигнутый успех в области планирования и дал краткую, но исчерпывающую характеристику вариантов пятилетнего плана:

«Опираясь на эти конференции[137], а также на большие работы ряда наркоматов, и в особенности ВСНХ и НКПС, оказалось возможным построить достаточно конкретную программу нового строительства, реконструкции и рационализации в решающих отраслях хозяйства, на которых базируются все запроектированные темпы количественного и качественного роста. С точки зрения методологической это дало возможность оторваться от того приема экстраполяции, к которому с неизбежностью приходилось прибегать на предшествующих этапах перспективного планирования и который вел к недооценке возможных темпов нашего развития и строительства…

«Отправной вариант учитывает:

а) возможность частичного неурожая в течение пятилетия;

б) примерно нынешний тип отношений с мировым хозяйством;

в) относительно менее быстрый ход реализации высоких качественных установок в народно-хозяйственном строительстве вообще и в сельском хозяйстве особенно;

г) при условии примерно тождественно оборонной программы в обоих вариантах ее большую относительную тяжесть для отправного варианта.

Напротив, оптимальный вариант исходит из:

а) отсутствия в течение пятилетия сколь-нибудь серьезного неурожая;

б) значительно более широкого размаха экономических связей с мировым хозяйством как в силу наличия больших экспортных ресурсов в стране, так и в особенности в силу значительно более высокого роста иностранных долгосрочных кредитов уже в начальные годы пятилетки;

в) резкого сдвига в качественных показателях в народно-хозяйственном строительстве в ближайшие два года;

г) меньшего удельного веса оборонных расходов в общехозяйственной системе»[138].

23 марта 1929 года Президиум Госплана СССР утвердил отправной вариант первого пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР. Было принято решение издать материалы плана в трех томах: сводный доклад, отраслевые элементы плана и план в районном разрезе.

Ровно через месяц завершилась в основном работа и над оптимальным вариантом плана. 23 апреля 1929 года Президиум Госплана СССР утвердил окончательную редакцию оптимального варианта. Через неделю, 29 апреля 1929 года, открылась XVI конференция ВКП(б), на которой главные разработчики плана дали перед ней отчет в своей работе. С докладами выступили Кржижановский, Куйбышев и Рыков. Конференция утвердила первый пятилетний план, одобрив его, таким образом, с политической стороны. 20 мая 1929 года собрался 5-й Всесоюзный съезд Советов, который также рассмотрел пятилетний план, одобрил и утвердил его, придав ему силу закона. 28 мая 1929 года первый пятилетний план стал главным законом для промышленности на ближайшие пять лет.

Итак, пятилетний план был составлен и утвержден. От первых попыток составления перспективного плана развития хозяйства до утверждения окончательного варианта прошло пять лет, если считать началом большого перспективного планирования начало работы ОСВОК.

Что же предписывал первый пятилетний план промышленности и народному хозяйству СССР?

Он главное внимание уделял вопросу капиталовложений в промышленность и хозяйство, чем и отличался от всех остальных перспективных планов, составленных в начале и середине 1920-х годов. Те планы пытались только предсказать рост и показатели производства на основе экстраполяции имеющихся показателей, ну и еще как-то повлиять на этот преимущественно стихийный рост силами государственной промышленности.

Первый пятилетний план исходил из совершенно другого понимания хозяйственных задач. В нем не было даже и попытки совершить экстраполяцию роста 1927/28 года в будущее, на пятилетку вперед. Она просто была не нужна. Планом решалась другая задача, даже более грандиозная и сложная: как распределить некоторый объем капиталовложений, чтобы получить максимальный рост производства за пятилетку.

Вопрос о капиталовложениях был тогда главным. Это сильнее всего отразилось в самом плане, где на первом месте были финансовые показатели: вложения, накопления, прибыль, себестоимость. Совершенно неверно представлять пятилетний план как некий приказ промышленности прыгнуть, условно говоря, выше головы. Такого мнения придерживается большинство историков и экономистов, но могу сказать, что оно вытекает из их общего незнания советской экономики.

Показатели первого пятилетнего плана лучше всего представить в виде таблицы[139]:

Кроме финансовых показателей, в плане были даны показатели роста выпуска по видам промышленной продукции. Их тоже лучше всего представить в виде таблицы[140]:

Глава четвертая

Век земли

«В процессе строительства трудности подстерегали нас на каждом шагу. Мы были малоопытны и часто землю перекидывали с места на место пять раз».

И.П. Бардин

Великое строительство началось. Весна 1926 года была тем переломным временем, когда сталинская индустриализация от слов перешла к делу. Первые строители выходили на пустыри и широкие поля, определенные в качестве строительных площадок будущих предприятий, и забивали первые колышки в основания будущих гигантов советской индустрии.

Читая пожелтевшие страницы книг того времени, я не переставал удивляться тому, насколько прочно забыто то время. СССР 1926 года был совершенно другой страной, совсем не похожей на ту, которая появилась всего через семь лет. Тогда еще не было ни Магнитогорского, ни Кузнецкого комбинатов. На их месте расстилалось ровное поле. Не было Сталинградского тракторного завода. Не было плотины Днепрогэса. Не было многого того, что ныне составляет гордость страны. Трудно себе представить ту страну, которая была еще в 1926 году и которая готовилась к большому рывку. По всей стране тогда разворачивалась подготовка к величайшей стройке. Советский Союз должен был в очень короткое время подняться и нагнать разрыв между самыми развитыми капиталистическими странами мира.

Потом, когда индустриализация уже вступала в завершающую стадию, это время, 1926–1930 годы, назвали веком земли. В это время по всей стране, на площадках будущих заводов разворачивались грандиозные земляные работы. Еще не было проектов заводов. Они находились только на кульманах инженеров-проектировщиков. До готовых проектов было еще далеко. Еще не было пятилетнего плана как такового. В Госплане, в Совнаркоме и ВСНХ еще только спорили и сравнивали точки зрения. Было еще очень далеко до корпусов и зданий, еще не приступали к фундаментам и кладке. Но уже тогда в строительстве участвовали сотни тысяч землекопов и строителей. И с каждым месяцем их число возрастало.

Вся страна пришла в движение. Крестьяне уходили из деревень на стройки, чтобы заработать на подъем своего хозяйства. Открывались новые школы и ремесленные училища, вбиравшие в себя десятки тысяч молодых парней и девчат. Партия перебрасывала свои силы на руководство стройками. Представители Советского Союза поехали по всему миру в поисках нужного оборудования и материалов для новых заводов.

Сейчас все это забыто. Вместо картины великой стройки историки с невероятным упорством вколачивали в умы совсем другую картину: лагеря, уничтожение крестьян, истребление ленинской гвардии, преступления, преступления, преступления. Не буду тратить слов на разоблачение каждого конкретного случая. Хватит и трех – все это ложь.

Нельзя сказать, что не было борьбы. Была. Упорная, кровавая борьба коммунистов с отчаянно сопротивляющимся крестьянством. Но нужно помнить и знать, что одновременно с этим шло большое строительство. Борьба захватила и стройки. Крестьяне, ушедшие на работы на стройплощадках, и их тоже превратили в арены схваток с партийным руководством. Коммунистам больших трудов стоило отвоевание строек у бунтующих крестьян. Доходило до стычек, драк, убийств, взрывов и поджогов. Все это нужно помнить, ибо без этого не понять той своеобразной и очень жестокой эпохи.

Именно в этом сочетании жесткой борьбы и грандиозного строительства состоял смысл и значение Великого перелома. Крестьянину Сталин предъявил совершенно новые условия существования: бросить мелкое хозяйство и перейти к крупному хозяйству: или на завод, или в колхоз. Крестьянин эти условия принял только после долгой и напряженной борьбы. Новые условия требовали перестройки мировоззрения, перевоспитания, переоценки ценностей, изменения социального статуса. Далеко не всем хотелось меняться, и многие люди сопротивлялись до последней возможности. Все последующее советское общество есть результат этой борьбы и принятия этих новых условий. Советский человек – это человек общества, в котором преобладают крупные хозяйственные единицы.

Но это все стало ясно потом. А тогда, в 1926 году, Сталин вступил на совершенно новую дорогу развития, о которой ничего не говорили ни Маркс, ни Энгельс, ни Ленин. Здесь Сталин был первопроходцем. Классики говорили и писали об обществе, которое состоит из мелких и мельчайших хозяйственных единиц, которые свободно объединяются и свободно снова распадаются на мельчайшие частицы. Они подмечали, что есть тенденция к постепенному укрупнению этих хозяйственных частиц, и строили исходя из этого свои теории. А Сталин же взялся строить общество, которое будет изначально образовано из крупных и сверхкрупных хозяйственных единиц. Это сейчас можно видеть результаты и говорить о его достоинствах и недостатках. Но в то время никто еще не мог предсказать, что получится из всего этого эксперимента. И для того чтобы воплотить замысел на деле, пришлось подавить сопротивляющуюся часть населения.

О Сталине и сталинизме, о советском строе было написано немало литературы. Но мало кто смог оценить значение этого Великого перелома – перехода от господства мелкого хозяйства к господству крупного хозяйства.

После того как Госплан рассмотрел план ОСВОК по восстановлению основного капитала промышленности, в ВСНХ началась работа по подготовке к осуществлению этого плана. Главметалл, как организация, прямо ответственная за состояние и развитие металлопромышленности, в первое время оказался в самом центре событий. На него легли обязанности следить за работой старой промышленности и координировать работу по строительству новой. Председатель правления Главметалла Валерьян Иванович Межлаук стал первым советским индустриализатором.

Межлаук был из меньшевиков. В социал-демократическую партию он вступил в 1907 году, но к большевикам примкнул только в июне 1917 года, уже в ходе революции. В конце Гражданской войны он оказался на хозяйственных постах. В январе 1920 года он был членом Реввоенсовета 2-й Трудармии в Воронеже. В 1921 году стал заместителем главы коллегии Наркомата путей сообщения и членом Коллегии НКПС. На этой работе он пробыл до 1924 года, пока Дзержинский не поднял его и не перевел на работу в ВСНХ. В 1924 году, сразу после назначения Дзержинского председателем ВСНХ, Межлаук стал членом Президиума ВСНХ и заместителем Дзержинского в Главметалле. Поскольку Дзержинский был не в состоянии постоянно руководить работой Главметалла, вся работа в нем легла на Межлаука.

Реализация плана строительства новых заводов по плану ОСВОК была возложена на Главметалл, как на главк, ответственный за организацию металлопромышленности, производство металла и работу машиностроительных заводов. 9 марта 1926 года в Главметалле состоялось первое совещание по вопросу о новостройках. Обсуждались вопросы строительства Сталинградского тракторного завода: подготовки площадки, найма рабочей силы, проектирования завода. 30 марта 1926 года на новом заседании Главметалла снова обсуждались меры по строительству Сталинградского тракторного завода.

Внимание к Сталинградскому заводу было приковано потому, что это был первенец индустриализации. На нем опробовались методы строительства, нарабатывался путем проб и ошибок опыт строительства и пуска крупных предприятий. С ним было больше всего проблем.

На этом же заседании было решено начать проектирование крупных металлургических заводов: Магнитогорского, Тельбесского – будущего Кузнецкого, а также Нижнетагильского вагоностроительного и Свердловского завода тяжелого машиностроения, будущего «Уралмаша». На проектирование было выделено решением Правления Главметалла 400 млн. рублей[141].

15 апреля 1926 года Правление Главметалла принимает решение передать управление работающими заводами металлопромышленности трестам и сосредоточиться только на проектировании и строительстве новых заводов[142].

Индустриализация только разворачивалась. Деньгы выделялись пока еще только на проектировку заводов и на изыскательские и планировочные работы. Однако уже тогда стали готовиться к более широкому размаху строительства. Нужно будет впоследствии снабжать стройки и заводы металлом, оборудованием и комплектующими деталями. Их производство полностью зависит от уже имеющихся предприятий. Потому с самого начала уделялось повышенное внимание состоянию и работе уже работающих заводов. Особенно большое внимание было уделено трем самым мощным трестам металлопромышленности: Южмаштресту, Югостали и Ленмаштресту. Первый производил тяжелое оборудование для транспорта, второй производил большую часть чугуна и стали, а третий – тяжелое оборудование для промышленности и судостроения. В этих трестах были сосредоточены самые мощные заводы, которые имелись в СССР в 1926 году. От их состояния зависел весь ход дальнейшей индустриализации, и было намечено провести их глубокую реконструкцию.

9 марта 1926 года Президиум ВСНХ создал комиссию под председательством Межлаука для обследования заводов Южмаштреста и Югостали. Комиссия собралась 24 марта в Харькове, и в течение апреля 1926 года объехала заводы, входящие в трест. 7 мая 1926 года Президиум ВСНХ УССР заслушал доклад Межлаука о состоянии Южмаштреста и Югостали.

Результаты обследования оказались устрашающими. Заводы работали на грани дезорганизации производства. По сравнению с прошедшим 1924/25 хозяйственным годом себестоимость производства выросла на 29,3 %, перерасходован фонд заработной платы, сырья и топлива, прогулы составили 15 % всего рабочего времени. За истекшую половину 1925/26 хозяйственного года произошло 30 крупных аварий, и в 3 раза увеличился текущий ремонт оборудования.

Конкретно по Южмаштресту данные были таковы: производственная программа была выполнена на 76 %, а выработка составила 86 % от запланированного уровня, при том, что штаты превышали на 18 % штатное расписание, а затраты превысили на 13 % запланированный уровень. Себестоимость оказалась на 7 % выше рыночных цен[143]. Эти данные свидетельствовали о совершенно негодном ведении дел на самых крупных заводах. С такими заводами, которые работают в убыток, нечего было и надеяться провести индустриализацию.

Вопрос был поставлен перед партийным руководством Украины. 10 мая состоялось заседание Политбюро ЦК КП(б)У с участием Дзержинского, на котором рассматривалось положение на Югостали и меры помощи металлургическим заводам. Эти заседания с обсуждением очень острого и нетерпимого положения на заводах трестов стали прологом к оформлению политики экономии, которую сформулировал Дзержинский в последние месяцы своей жизни.

Идея режима экономии была очень проста и в некотором роде даже самоочевидна. Нельзя допустить, чтобы заводы работали с убытками, чтобы себестоимость продукции оказывалась дороже рыночных цен. Нельзя было допустить, чтобы деньги расходовались на зарплату и содержание раздутых штатов. Нельзя было допустить, чтобы перерасходовались сырье и топливо при производстве. Всем этим излишествам нужно было дать решительный бой. Меры были тоже очень просты и понятны: сократить штаты, сократить накладные расходы, уменьшить расходы на представительство и рекламу[144], решительно уменьшить расход сырья и топлива. Дзержинский призвал рабочих поддержать режим экономии хотя бы отказом от требований повышения зарплаты, которые тогда неоднократно раздавались. Дзержинский смог только начать кампанию за экономию средств, но развернуть ее на полную мощь он уже не успел.

Дзержинский умер неожиданно. 14 июля 1926 года собрался Пленум ЦК и ЦКК, на который были вынесены вопросы фракционной деятельности оппозиционеров. Троцкий, Зиновьев и их сторонники вынесли к этому Пленуму свою общую декларацию. Члены Центрального Комитета и Центральной Контрольной Комиссии собрались для того, чтобы разобрать эту декларацию, оценить поведение членов оппозиции и принять по ним решение.

Как и следовало ожидать, обсуждение вышло далеко за рамки общей декларации. С течением тяжелого диспута центр внимания перемещался от более общих вопросов к более частным, и, наконец, в центре внимания спорящих сторон оказалась хозяйственная политика партии.

В числе руководства ВСНХ был один из наиболее последовательных сторонников Троцкого, наиболее радикально настроенный человек из его окружения – Пятаков. Он, не принявши нэп, проводил и поощрял методы директивного управления хозяйством, вполне в стиле времен Гражданской войны. Одной из наиболее характерных черт этой политики было строгое недопущение хоть каких-нибудь рыночных механизмов снабжения государственных предприятий, вывод их из рыночного оборота сырья, топлива и товаров. Пятаков вел борьбу за устранение рынка из снабжения госпредприятий с переменным успехом, но каждая такая попытка оборачивалась созданием все новых контрольных и согласующих органов и введением все новых форм отчетности. Спустя некоторое время этот контролирующий аппарат будет разрушен почти до основания. Но во времена Пятакова объем отчетности доходил до устрашающих размеров. Нередко отчеты трестов занимали тысячи страниц и выполнялись в нескольких томах. Одно только составление их обходилось в миллионы рублей.

В снабжении было еще хуже. В то время большую часть нужного промышленного сырья заготавливали и обрабатывали мелкие и средние предприятия, коих насчитывались тысячи, объединенные в десятки трестов. Сельскохозяйственное сырье заготавливалось по линии сельской кооперации, которая тоже имела огромный и разветвленный аппарат. Плюс еще были центральные органы: главки, управления, которые занимались контролем и планированием. Для того чтобы получить нужное сырье или материалы, предприятие должно было составить десятки заявок и пройти десятки согласований. Например, план треста союзного значения должен был пройти восемь согласующих инстанций. А план треста республиканского значения – 16 инстанций. Легко себе представить, какая бюрократия сопровождала хозяйственную работу.

И вот 20 июля на Пленуме спор зашел о хозяйстве. Пятаков выступил с резкой речью, в которой обвинял сторонников Сталина, в том числе и Дзержинского, в развале хозяйства, в бюрократическом перерождении и чуть ли не в предательстве революции путем извращения хозяйственной политики. Это выступление Пятакова вызвало бурное возмущение Дзержинского, необычное даже для его темпераментного характера. Он оборвал речь Пятакова и закричал, показывая пальцем в его сторону: «Вы являетесь самым крупным дезорганизатором промышленности!»

Дзержинский разразился в ответ на пятаковские обвинения бурной и взволнованной речью. Он обрушился на Пятакова, на проводимую им политику, припомнил его собственные бюрократические замашки и историю со знаменитым приказом о повышении цен и бесконечные нападки на беспартийных специалистов ВСНХ:

«Я прихожу прямо в ужас от нашей системы управления, этой неслыханной возни со всевозможными согласованиями и неслыханным бюрократизмом»[145].

Через три часа после окончания заседания Пленума ЦК 20 июля 1926 года Дзержинский умер.

Обычно его представляют в роли Председателя ВЧК-ГПУ. Значительная часть литературы о Дзержинском, так или иначе, посвящена его деятельности на ниве борьбы с внутренними врагами революции. В книге «Неизвестный Дзержинский», вышедшей в 1995 году, в первой части рассказывается о его дореволюционной деятельности, а во второй – о его работе в ВЧК, конечно, с очень подробным освещением расстрелов и расправ чекистов. Мысль проста: «неизвестный Дзержинский» – это и есть кровавый палач ВЧК. О его хозяйственной деятельности не было ни слова.

Хотя если и писать книгу с таким названием, то она должна рассказывать именно о хозяйственной работе Дзержинского. Это и есть самая малоизвестная сторона его жизни. Если бы не работы С.С. Хромова, так и не знал бы, что без Дзержинского индустриализация, возможно, и не состоялась бы.

За полтора года работы на посту Председателя ВСНХ Дзержинский сделал очень большой вклад в развитие советской промышленности. Я бы сказал, что вклад этот был решающим в деле дальнейшего развития. В годы индустриализации кем-то из индустриализаторов был пущен в ход меткий афоризм о том, что старые заводы строили новые. Так оно, в общем, и было. Значительная часть оборудования и металлоконструкций для новых заводов изготовлялась на старых, давно работающих заводах. От их работы зависели сроки строительства и сроки пуска новостроек в эксплуатацию. На старые заводы жали изо всех сил, чтобы ускорить пуск новостроек. Так вот, заслуга Дзержинского состоит в том, что он привел имеющееся в наличии в 1925–1926 годах производство в более или менее работоспособное состояние.

Когда он пришел на пост председателя ВСНХ, в СССР выплавлялось 1 млн. 550 тысяч тонн чугуна, 1 млн. 623 тысячи тонн стали и производилось 1 млн. 396 тысяч тонн проката. В конце 1925/26 года выплавка и производство составили: чугун – 2 млн. 202 тысячи тонн, сталь – 2 млн. 910 тысяч тонн, прокат – 2 млн. 259 тысяч тонн. Рост по чугуну составил 70,4 %, по стали – 55,8 %, по прокату – 61,8 %.

В 1924 году работало 45 доменных и 115 мартеновских печей. В 1926 году Дзержинский оставил после себя 53 работающие домны и 149 работающих мартеновских печей. При нем были расконсервированы и пущены: Енакиевский, Донецко-Юрьевский им. Ворошилова и Константиновский металлургические заводы на Юге и пять металлургических заводов на Урале. Кроме металлургических заводов, было расконсервировано и пущено еще 400 других предприятий различных отраслей. Загрузка заводов составила 101 % от уровня 1913 года. СССР в 1926 году вышел на 7-е место по выплавке чугуна и на 6-е место по выплавке стали, сосредоточив в своих руках 3,2 % мировой выплавки стали.

При Дзержинском началось первое строительство. Были заложены металлургический завод в Керчи, заводы сельскохозяйственного машиностроения в Ростове и в Златоусте и метизный завод в Саратове[146].

Это и есть то наследство, которое оставил после себя Дзержинский в советской металлопромышленности: работающие предприятия, работающие печи, новостройки и большой задел на будущее в виде планов восстановления основного капитала. Без этого задела осуществление индустриализации было бы трудноосуществимым.

Теперь же мы перейдем от политики, которая вершилась в высоких кабинетах ВСНХ, Госплана СССР и Центрального Комитета ВКП(б), к тем площадкам, на которых разворачивалось строительство новых заводов.

Составление дельного плана и неуклонное проведение в жизнь хорошо спланированной и обоснованной хозяйственной политики – это дело безусловно хорошее. Но оно, как, впрочем, и всякое большое дело, неосуществимо без привлечения к нему большого числа хороших и инициативных исполнителей. Ни одно сражение не может быть выиграно без солдат, и ни одна стройка не может быть проведена без рабочих. Для того чтобы в полной мере понять, как шел процесс индустриализации, нужно не только рассмотреть историю самой идеи, процесс составления планов и выработки конкретных мер, но и обратиться к истории самого строительства.

К сожалению, работы об индустриализации, выпущенные еще при Советской власти, грешат односторонностью. Они повествуют о чем-нибудь одном: либо о высокой государственной политике, и только о ней, либо о строительстве какого-то одного завода. Либо есть еще и такой вариант: рассказывают только о работе парторганизаций на строительстве.

Этот подход, может быть, и оправдан с точки зрения административной организации научных исследований, но совершенно оказывается негодным для составления полной и многосторонней картины индустриализации. Ее нельзя составить, если рассматривать эти задачи по отдельности: план, процесс строительства, влияние партии и т. д. Все это: и плановая работа, и стройка, и работа партийных организаторов осуществлялись одновременно.

К большому сожалению, трудно дать нормальное описание сразу всех факторов. Этого не позволяет структура и объем книги. Потому пришлось для начала посвятить больше внимания выработке государственной и партийной политики в области хозяйства, а потом только обратиться к истории строительства. Дальше пойдет рассказ о наиболее ярких и важных стройках, в частях главы под соответствующими названиями.

Днепрострой

Проект Днепровской гидроэлектростанции появился еще в годы Гражданской войны, и, как говорилось выше, он был внесен в план Государственной электрификации России. Тогда же, практически не откладывая дела, ВСНХ пыталось приступить к строительству, как это было сделано с Волховской, Шатурской и Каширской станциями. 1 января 1921 года была создана проектно-строительная организация – Днепрострой. Ее руководителем стал один из авторов плана ГОЭЛРО и член Президиума Госплана РСФСР Иван Гаврилович Александров. В нее вошли 14 специалистов. Эта организация должна была составить проект станции и приступить к строительству. 1 июля 1921 года Ленин подписал постановление Совета Труда и Обороны о плане электростроительства, в котором было предписание начать изыскательские и строительные работы на Днепрострое[147].

Однако из-за бурных событий середины 1921 года, когда на Советскую Республику обрушились сразу несколько кризисов, работы по Днепровской станции пришлось заморозить. К работам по проекту станции удалось вернуться только в 1922 году, когда положение в хозяйстве немного выправилось и ВСНХ смог профинансировать эти работы. Летом 1923 года прошли первые изыскательские работы на Кичкасских порогах, где должна была быть построена плотина станции.

На лучший проект Днепровской станции был объявлен конкурс. Задание было сложным и трудным для советских инженеров-проектировщиков, потому что никто до этого ничего подобного не делал. По масштабу и грандиозности проект Днепростроя был по тому времени одним из сложнейших проектов в мире.

В конкурсе участвовали 30 проектов. Большинство из них было отсеяно по причине технической невыполнимости проекта или из-за слабого технического обоснования. Было подано много даже не проектов, а скорее прожектов с красочными картинами работающей Днепровской станции. Соревновались же главным образом два проекта. Один был составлен инженерами Г.О. Графтио и С.П. Максимовым еще в 1905 году и представлял собой проект гидросудоходного освоения порожистой части Днепра. Этим проектом предполагалось строительство 3–4 плотин на порожистом участке, электростанции и судоходного канала. Второй проект был составлен в 1921–1924 годах И.Г. Александровым. По этому проекту планировалось затопить днепровские пороги одной плотиной и построить на ней крупную и мощную электростанцию[148]. При обсуждении проектов, победил проект Александрова. Его признали лучшим.

В июне 1925 года Александров представил законченный проект в Центральный электротехнический совет ВСНХ СССР на утверждение. Его обсуждение проходило с ожесточенными спорами. Большинство специалистов Совета склонялось к тому, что представленный проект технически неосуществим. Александров со всем жаром отстаивал противоположную точку зрения. Комиссия признавала проект неосуществимым. Наконец, исчерпав все аргументы в защиту своего проекта, он предложил членам Совета выехать в Кичкасс и там, на месте, принять решение.

В августе 1925 года, в Кичкассе состоялось выездное заседание Центрального электротехнического совета. Здесь, уже на площадке предполагаемого строительства, снова прошло жаркое обсуждение проекта. Александрову удалось склонить на свою сторону только двух членов Совета. Шестнадцать членов высказались против проекта. Казалось бы, было принято окончательное решение. Однако Александров выложил свой последний козырь. Указав, что Днепровская станция была запланирована в плане ГОЭЛРО, он потребовал, чтобы к экспертизе была привлечена третья сторона, какая-нибудь крупная фирма, занимающаяся строительством гидростанций.

В качестве независимого консультанта была выбрана американская фирма «Х.Л. Купер и К°», которая как раз занималась строительством гидростанций и недавно завершила строительство гидроэлектростанции на Ниагаре. После переговоров, которые шли всю осень и зиму 1925 года, фирма согласилась провести техническую экспертизу проекта.

Когда же фирма получила проект станции, руководитель фирмы Хью Купер понял, что может принять участие в строительстве, пожалуй, самой большой на тот момент электростанции в мире. Он уже участвовал в строительстве крупнейших плотин в мире: Ниагарской, плотины на Миссисипи, плотины Мак-Кол в штате Пенсильвания, Вильсоновской плотины в штате Теннесси. Но Днепрострой был гораздо больше и мощнее их, вместе взятых. Купер понял, что может хорошо заработать на этом. Он не только дал согласие на техническое консультирование проекта, но и согласился принять участие в строительстве. Правда, на своих условиях: с привлечением американских рабочих и американской техники.

Купер дал положительную оценку проекта Днепрогэса. Она пришла в ЦЭС ВСНХ уже после смерти Дзержинского. Но Куйбышев с первых дней своей работы в хозяйстве поддержал план грандиозной стройки и сделал все для его продвижения. 9 ноября 1926 года он созвал совещание по Днепрогэсу, на которое пригласил побольше противников. На нем было высказано, наверное, все, что можно было выдвинуть против строителства. Но эти возражения не смогли перевесить выгод строительства. Все эти обстоятельства убедили Центральный электротехнический совет утвердить проект. 22 декабря 1926 года Совет Труда и Обороны образовал Управление Днепростроя под руководством Александрова.

В январе 1927 года в ВСНХ состоялось заседание по строительству Днепровской станции под председательством Э.И. Квиринга. На него были приглашены начальники строительств уже построенных электростанций. А.В. Винтер руководил строительством Шатурской станции, Б.Е. Венедеев – достройкой и пуском Волховской станции. Был приглашен И.П. Богданов, председатель ЦК профсоюза строителей, И.Г. Александров и Хью Купер. На этом заседании решались вопросы: кто будет строить станцию и какова будет в этом доля участия Купера.

Купер сразу заявил, что строительство электростанций такого типа – дело очень сложное и он сомневается, есть ли в СССР инженеры и рабочие, которые смогут это дело осилить. Он считает, что в Советском Союзе ни инженеров, ни рабочих такой квалификации нет, и предложил заключить с ним контракт на строительство станции. И добавил, что обязуется привезти с собой необходимую строительную технику и квалифицированный персонал.

Взял слово Винтер. Он заявил, что Купер напрасно думает, будто бы в Советском Союзе нет квалифицированных инженеров-гидростроителей и рабочих. Только что были завершены и пущены крупные электростанции: Волховская, Шатурская и Свирьская. Винтер настаивал: Днепровская станция, несмотря на сложность проекта, может быть построена силами советских рабочих и инженеров. Одним словом, хозяйственники выступили против предложений Купера о заключении с ним контракта.

Политбюро, следившее за ходом переговоров, 31 января 1927 гогда приняло решение строить Днепровскую станцию своими силами. Куперу было предложено осуществлять техническое консультирование на строительстве. Он это предложение принял. 7 февраля 1927 года постановлением Совнаркома СССР было образовано правление Днепростроя в составе: Э.И. Квиринга (председатель), И.Г. Александрова (первый заместитель) и Б.К. Викторова (второй заместитель)[149]. Начальником строительных работ был направлен Александр Васильевич Винтер, который одновременно руководил работами на левом берегу Днепра. На правом берегу работами руководил бывший начальник строительных работ на Волховстрое Иннокентий Иванович Кандалов.

Сразу же, как только было образовано правление, началась вербовка рабочих, каменотесов, сбор и доставка на площадку оборудования, строительство складов, жилья и подъездных путей.

Когда в начале мая 1927 года на стройку прибыл начальник строительных работ Винтер, там уже была проведена большая подготовительная работа. Была уже построена и пущена временная электростанция на нефти, мощностью в 11 тысяч кВт, проложены железнодорожные подъездные пути до берега Днепра и шло строительство конторы, складов и рабочих бараков. Прибыли первые машины: 60 паровозов, 12 паровых экскаваторов, 30 паровых подъемных кранов, 17 деррик-кранов с длинными стрелами[150].

От Винтера в правлении требовали немедленного начала работ на плотине. Однако Винтер после ревизии своего хозяйства на площадке пришел к выводу, что такими слабыми силами нечего даже и пытаться приступать к работе, а нужно сначала завершить подготовительные работы. Он приказал бросить все силы на строительство камнедробильного завода, который должен был обеспечить стройку бутовым камнем, двух бетонных заводов, по одному на каждом берегу, чтобы не зависеть ни от кого в снабжении бетоном. Винтер приказал уделить главное внимание достройке жилья и складов, чтобы можно было начинать работу на подготовленной основе и не страдать от плохого, неналаженного быта.

Эта политика стоила Винтеру немало крови и нервов. От него требовали и требовали приступать к строительству, упирали на тяжелое международное положение, на требования партии. Начальник строительных работ отбивался как мог:

«Винтер ворчал:

– Правление, партком, РКИ, Цекобанк от хлюпиков заразились, работать надо, а не заседать. Я строю, понимаете, строю.

– Мы строим, Александр Васильевич, народ строит.

– Я отвечаю.

– Мы отвечаем.

– Вы должны мне помогать.

– Мы поэтому и интересуемся очередностью работ, сроками начала основных работ.

– Пока не создам нормальных бытовых условий, основных работ не начну. Да, мне нужно свое жилье, свои бани, свои школы, свои деревообделочные и кирпичные заводы, свои пекарни, сады, черт возьми! Вы знаете, сколько тысяч рабочих будет в период развернутых работ?! Вы понимаете, что им нужно жилье, хлеб, вода?!»[151].

Наконец, ему удалось настоять, во многом опираясь на свершившиеся факты, на достройке строительной базы.

Закладка Днепровской электростанции состоялась 8 ноября 1927 года, на следующий день после десятилетней годовщины Октябрьской революции и неудачного троцкистского путча. На торжественном митинге присутствовал Председатель ВЦИК СССР М.И. Калинин, произнесший речь по поводу этого знаменательного события.

Началось строительство Днепрогэса. В месте Кичкасских порогов Днепр разделяется на три протоки, разделенные высокими скалами. Эти самые днепровские пороги были известны с глубокой древности тем, что были совершенно непроходимы для судов. Пороги обносились стороной. Днепр был даже в начале ХХ века судоходен только до порогов.

Место было выбрано не случайно. Здесь скалы порогов представляли собой естественный фундамент для плотины и были источником строительного материала. Днепровский гранит, из которого были сложены эти скалы, в огромных количествах пускался на щебень и бут. Кроме того, опираясь на эти скалы, можно было строить плотину по частям: сначала на боковых протоках, а потом только на средней протоке.

Мы не будем вдаваться в технические подробности, но в общем и целом о технологии строительства рассказать нужно. Технология строительства плотины была, в общем, такова. Сначала рубились ряжи[152] из бревен, которые ставились в воду и засыпались камнем, а затем в дно реки забивались стальные шпунтовые сваи, крепившие ряжевую стену, с помощью которых перегораживалась протока реки. Сваи образовывали временную плотину, под защитой которой велись остальные строительные работы. Она снималась, когда бетонная плотина была возведена на высоту выше уровня воды.

В ноябре 1927 года Днепр уже встал. Это облегчило работы. Строители рубили ряжи прямо на льду и потом опускали их в воду, подрубая под ними лед. Работу начали сначала на боковых протоках Днепра, с обеих берегов. Одновременно начались работы по строительству котлована для сооружений и строительство гравийного и каменного карьеров. По всей площадке прокладывались железнодорожные пути для перемещения кранов и составов с грузами. От бетонных заводов к реке подводились пути для вагонеток с бетоном.

За зиму 1927–1928 годов боковые протоки Днепра были загорожены стеной из ряжей, и в январе 1928 года началась забивка шпунтовых свай для укрепления ряжевой перемычки. Забивка свай продолжалась всю весну и была завершена в мае 1928 года. После этого на осушенном участке скал начались каменотесные работы. По технологии строительства в скалах нужно было вырубить котлованы для строительства машинного зала, а также снять со скалы все участки, которые уже растрескались. Под плотиной должен быть только сплошной камень, без трещин. Любая, даже небольшая, трещина в камне грозила разрушением плотины.

Весной 1928 года на боковых протоках Днепра рабочие стали долбить в камне шпунты и закладывать заряды для взрыва скалы. Работа начерно делалась аммоналом, а каменотесы потом уже доводили ее до нужного качества вручную, зубилом и молотом. Во время взрыва скалы на правой протоке Днепра произошла катастрофа. От взрыва рухнуло 220 метров шпунтовой стены. Сваи на глазах у строителей рухнули в воду. «Поднять, выправить, поставить», – приказал Винтер. Водолазы достали покореженные сваи, рабочие на берегу правили их, сваривали разломившиеся пополам стальные балки и потом уже их забивали обратно.

К июлю 1928 года разрушенная шпунтовая стена была восстановлена, и каменотесные работы на боковых протоках Днепра возобновились. Одновременно началась укладка ряжей и забивка свай на самом трудном участке, на средней протоке Днепра, который был шире двух боковых и имел ширину около 900 метров и по которой проходило основное течение реки. Ряжа за ряжей, с двух сторон постепенно средняя протока перегораживалась. Каждую ряжу приходилось поднимать над водой, точно устанавливать над местом спуска, аккуратно опускать, потом водолаз закреплял ее внизу ко дну реки, а потом только ряжа засыпалась камнями. Эта работа заняла почти полтора года и, начавшись летом 1928 года, шла весь 1929 год. Только 29 января 1930 года строителям удалось забить последнюю сваю в средней протоке Днепра.

Строители выполнили самую трудную и самую рискованную часть работы, проходившую в бурном потоке воды, низвергавшейся через пороги. Теперь нужно было обтесать скалы и вырубить в скальном ложе реки котлованы для заливки бетонной плотины.

Пневматических молотков на строительстве практически не было. Основная часть каменотесных работ производилась вручную. С помощью зубила, бородка и молота рабочие скалывали гранитную скалу. Один каменотес держал зубило, а другой бил по нему молотом. Целый день над стройкой стоял тяжелый звон от тысяч ударов стали о сталь. Эта была очень тяжелая работа, которая могла быть под силу только самым крепким работникам. Отколотый камень с помощью тачек и грабков, то есть конных телег для перевозки грунта, отвозился в сторону из котлована.

Купер, наблюдавший за ходом работ, удивлялся, как каменотесы без всякого оборудования, одними зубилами могут рубить скалу, несмотря на то что она в ряде мест была сплошной. Он признал, что американские рабочие не способны на такую работу.

Почти все занятые на строительстве рабочие, за исключением только технического персонала, были завербованы в деревнях. Как раз в конце 1929 – начале 1930 года по этим районам, самым урожайным районам СССР, прокатилась волна коллективизации крестьян и раскулачивания кулаков. Это обострило обстановку на стройке.

Когда уже коллективизация и раскулачивание становилась только вопросом времени, зажиточные крестьяне, которые быстрее всего могли попасть под раскулачивание, уходили на стройки и в города. В 1929 году в города прибыло 6,9 млн. человек, из которых 1,3 млн. остались. В 1930 году их стало еще больше – прибыло 9,5 млн., а осталось 2,6 млн. человек[153]. Эти цифры не учитывают тех крестьян, которые уходили на новостройки и соответственно в числе городских жителей не учитывались. Нередко крестьяне уходили целыми семьями и нанимались целыми артелями, например артелями землекопов, плотников, столяров, каменщиков, возчиков.

Привыкшие работать, зажиточные крестьяне быстро становились бригадирами, старостами артелей и сколачивали крепкие артели и бригады из таких же зажиточных крестьян. Они как раз стали главными зачинщиками волнений на стройках индустриализации. Повод всякий раз был разным, но цель борьбы одна – добиться привилегированного положения теперь уже в качестве строителей. В числе их требований было первоклассное снабжение, высокая оплата труда, обязательные отпуска на праздники, посев, сенокос и уборку урожая в деревню, уход со стройки поздней осенью. По сути дела, крестьяне боролись за сохранение своего прежнего уклада жизни, разрушаемого индустриализацией и коллективизацией. Главным методом борьбы были забастовки и саботаж. Своенравие крестьян ставило график строительства под угрозу. Если большая часть рабочих будет уходить на праздники, и на сенокос, и вовсе увольняться на зиму, то понятно, что плановое задание выполнено не будет. Руководители строек и парторганизации на стройплощадках вступили в решительную борьбу с такими работниками.

Крупное столкновение с рабочими произошло в июне 1930 года, уже после того, как был загорожен Днепр и во всю мощь развернулись работы по выемке скального грунта. График работ подгонял. Нужно было к сентябрю 1930 года начать бетонирование плотины, а еще оставался очень большой объем скальных работ на средней протоке Днепра. Купер заявил, что график работ будет сломан и станция не будет построена в срок. Винтер же, как мог, нажимал на каменотесов. План работ должен быть, во что бы то ни стало, выполнен. Казалось бы, план будет выполнен, однако в самый разгар работ вышла из строя пекарня, и хлеб стали печь полужидкий, больше похожий на мыло, на стройку не прибыли взрывные патроны и сапоги. Часть рабочих взбунтовалась. Пять тысяч каменотесов немедленно заявили о том, что увольняются со стройки. Через несколько дней работы остановились.

Несколько дней все руководство стройки ломало голову над тем, что делать. Каменотесов-сезонников не вернуть. Американские специалисты только разводили руками. Наконец, партком стройки объявил лозунг «Все на штурм среднего протока реки!». Секретари партийной и комсомольской ячейки объявили мобилизацию всех коммунистов и комсомольцев стройки. Из них были составлены ударные бригады, в задачу которых входил штурм самых сложных участков и задание темпа работы. На работу было брошено 16 тысяч добровольцев. Купер, наблюдавший подготовку к большевистскому штурму, сказал, что это все только игры и графика работ им все равно не отстоять. Рвение рвением, но скала остается скалой и мягче от этого не станет.

Мало-помалу выработка росла. В первую неделю удалось срубить 1600 кубометров скалы. Во вторую выемка поднялась до 2400 кубометров, а еще через неделю ее удалось довести до 3200 кубометров скального грунта. Пятинедельный штурм добился поставленной цели. Скала была срублена до наступления срока. Стройка была готова к 1 сентября 1930 года начать бетонные работы на плотине[154]. Куперу же пришлось признать свою неправоту в отношении рабочего энтузиазма.

Магнитострой

История строительства Магнитогорского металлургического комбината началась в 1918 году с большого замысла, основы которого изложил Юрий Ларин, с идеи создания Урало-Кузнецкого комбината, объединяющего огромные запасы уральской руды с не менее огромными запасами кузнецкого угля. В апреле 1918 года Горно-металлургический отдел ВСНХ объявил конкурс на лучший проект хозяйственной организации Урало-Кузнецкого комбината, сокращенно УКК. Только вот из-за вспыхнувшей войны разработку этой идеи пришлось отложить.

Даже потом, несмотря на усилия Ларина, к этой идее долго боялись подступиться, настолько она была грандиозной. Мало кто верил, что возможно рентабельное производство, если руду или уголь нужно будет возить за две тысячи километров. Мало кто верил в начале 1920-х годов, что этот проект окажется под силу советскому хозяйству.

Но в 1925 году вопрос о расширении металлургической базы встал по-новому. Стало ясно, что для дальнейшего роста хозяйства, Югостали и Уралмета недостаточно. Недостаточно мощностей Донецкого бассейна. Рано или поздно эти богатейшие кладовые окажутся исчерпанными. Вот здесь-то внимание плановиков и инженеров-проектировщиков снова обратилось к уральской руде и кузнецкому углю.

Тогда уже были известны рудные запасы горы Магнитная и Благодать. Точных данных о рудных запасах тогда еще не было, но уже было ясно, что на них вполне может работать достаточно крупный металлургический завод, по мощности равный любому из крупных южных заводов.

Первоначально проектировка завода велась силами местных хозяйственных органов. Уралоблсовнархоз и Уралплан рассчитывали справиться с постройкой завода своими силами. В мае 1925 года, по заданию Уралоблсовнархоза, в Уралпроектбюро началось составление эскизного проекта завода. Работами руководил С.М. Зеленцов. В июне 1925 года в Уралплане был заслушан доклад профессора геологии А.И. Заварицкого о рудных запасах горы Магнитная и о возможности строительства там металлургического завода. На основании этого доклада Президиум Уралплана пришел к выводу, что в этом районе возможно строительство металлургического завода мощностью 660 тысяч тонн чугуна в год[155].

Тут нужно немного, буквально два слова, сказать о принципах планирования нового металлургического производства. Место для завода подбирали таким образом, чтобы рудные запасы позволяли ему работать с проектной годовой выплавкой 25–30 лет. Этот срок считался вполне достаточным для полной окупаемости завода и получения двух-трехкратной стоимости завода прибыли.

Магнитная – это название целой местности, пощадью в 2,5 квадратных километра на левом берегу Урала. Оказалось, что здесь руды намного больше и что ее вполне хватит для более мощного завода и даже для снабжения других заводов. Летом 1926 года профессор Заварицкий провел дополнительную геологоразведку на Магнитной и вполне убедился в недооценке рудных запасов. По уточненным данным, здесь залегало 275,2 млн. тонн руды с 60 %-ным содержанием железа[156]. Это были богатейшие руды. Их разработка потребовала бы десятков лет, но пока корректив в планы строительства не вносили.

17 декабря 1925 года Уралоблсовнархоз своим постановлением утвердил место строительства завода[157]. Вскоре после своего создания, к проектировке Магнитогорского завода подключился Гипромез, под руководством А.П. Завенягина.

Первоначальный проект завода включал в себя 4 доменные печи объемом 788 кубометров каждая, общей производительностью 660 тысяч тонн чугуна в год. Проектировался мощный мартеновский цех, прокатный цех с полным набором прокатных станов. Планировалось создать на Магнитогорском заводе полный цикл металлургического производства. Эта ориентировка проекта осталась и в дальнейшем, только вот объемы производства существенно возросли.

Проект пока еще не пересматривался, но разговоры о резком увеличении производства чугуна и стали на Урале уже начались. Они вызвали бурную и ожесточенную дискуссию вокруг Урало-Кузнецкого проекта. Инициаторами этой дискуссии выступили украинские плановики. Члены специальной комиссии по металлу Госплана УССР под руководством профессора Я.Б. Диманштейна выступили резко против осуществления проекта УКК. Они заявили об утопичности проекта, об огромной стоимости, об абсолютной нерентабельности и вдобавок еще и обвинили Госплан РСФСР в стремлении разрушить металлургическую промышленность Украины. Украинские плановики развернули в прессе большую кампанию против проекта, опубликовали в хозяйственной прессе более 20 крупных статей на эту тему, все с доказательствами неосуществимости проекта. Профессор Диманштейн, позднее осужденный по процессу «Промпартии», выдвинул в адрес Урало-Кузнецкого проекта такое обвинение:

«Выявившиеся в нашей политике в последнее время тенденции к преимущественному развитию металлургии Урала можно рассматривать как отражение процесса некоторой деградации производительных сил страны»[158].

Вот так, ни больше ни меньше.

Дискуссия шла очень долго, затянувшись до 1930 года. Конец ей положило постановление ЦК ВКП(б) «О работе Уралмета», от 15 мая 1930 года, в котором признавалось недостаточным развитие уральской металлургии и четко ставилась задача развития металлургии Урала. Противоборство против идеи УКК, конечно, затормозило его осуществление, но никто не думал от него отказываться. Иметь богатейшие рудные и угольные запасы и не воспользоваться ими, это было бы верхом хозяйственного неразумия.

Все время, с 1926 по 1929 год, шла незаметная, но напряженная работа плановиков, инженеров-проектировщиков, геологоразведчиков над проектом Магнитогорского завода. 23 мая 1927 года профессор Заварицкий доложил на правлении ГИПРОМЕЗа о своих изыскательских работах и о новых, уточненных данных о запасах руды в районе горы Магнитная. Эти данные укрепили решимость хозяйственников строить завод. 17 июля 1927 года на заседании Совета Труда и Обороны был сделан доклад представителей ВСНХ и Госплана СССР о строительстве заводов на Урале. В числе упомянутых был и Магнитогорский металлургический. В то время его мощность определялась в 656 тысяч тонн чугуна в год.

Однако дальнейшая работа затормозилась. С одной стороны, нужно было провести детальную геологическую разведку месторождения и определить места заложения рудников. С другой стороны, помешали изменения, которые вносились в проект пятилетнего плана. До тех пор, пока не были ясно и окончательно определены показатели плана, до тех пор оставалась неопределенной судьба Магнитогорского завода, до тех пор не могли быть определены окончательные данные по его мощности.

Но в конце 1928 года дело наконец решительно сдвинулось в сторону осуществления. В сентябре 1928 года Геологический комитет СССР утвердил данные разведок по горе Магнитной, которые определяли рудные запасы в 265 млн. тонн руды. Теперь, на основании этих данных, могло быть выдано задание на составление проектов рудников и металлургического завода.

Предварительный проект был составлен в кратчайшие сроки. Уже в середине декабря 1928 года он был вынесен на 7-ю сессию Технического совета ГИПРОМЕЗа, на которой он был рассмотрен и утвержден. По этому эскизному проекту уже могло начинаться строительство.

Эскизный проект – это своего рода абрис завода. В набор документов эскизного проекта входит план размещения завода, план площадки с высотными отметками, план размещения основных зданий и сооружений завода с указанием их габаритов. Пока еще завода нет даже на плане, но строительство по эскизному проекту уже начинается: ровняется площадка, очищается от деревьев и кустарников, проводятся планировочные работы, то есть срываются бугры и засыпаются углубления и овраги, начинается рытье котлованов для фундаментов, начинается строительство барачного городка для рабочих, складов, временной электростанции. То есть еще до того, как будет составлен окончательный и полный проект завода, будет выполнен огромный объем работ, будут перемещены тысячи кубометров грунта, построены десятки зданий и привлечены десятки тысяч рабочих.

На основании утвержденного Техническим советом ГИПРОМЕЗа проекта 15 января 1929 года Совнарком и Совет Труда и Обороны на совместном заседании приняли решение о строительстве Магнитогорского металлургического завода. Согласно этому решению, к 1 января 1934 года должен быть построен завод мощностью 656 тысяч тонн чугуна и 662 тысячи тонн стали в год[159].

Однако почти сразу же после утверждения проекта Куйбышев отдал ГИПРОМЕЗу указание пересмотреть проект с тем, чтобы повысить производительность Магнитогорского завода до 1,1 млн. тонн чугуна в год. 5 февраля 1929 года Совнарком принял по Магнитострою дополнительное решение, которое предписывало строить завод так, чтобы уже в 1932 году можно было произвести на нем около 600 тысяч тонн чугуна.

Впоследствии проект Магнитогорского завода пересматривался еще два раза, и 15 февраля 1930 года его окончательная производительность была определена в 2,5 млн. тонн чугуна на первой очереди завода с доведением на второй очереди до 4 млн. тонн чугуна в год.

3 февраля 1929 года был образован Магнитострой – строительная организация под руководством Сергея Матвеевича Зеленцова. Главным инженером Магнитостроя был назначен В.Л. Гассельблат, начальником горного отдела – В.П. Боголюбов, начальником отдела доменного производства – профессор И.А. Соколов[160]. Но Зеленцов по болезни к исполнению своих обязанностей так и не приступил. 6 марта 1929 года собралось организационное совещание Магнитостроя под председательством главного инженера Гассельблата. Был начат набор рабочих, и 10 марта на стройплощадку прибыли первые рабочие Магнитостроя.

Одновременно были созданы партийные органы руководства стройкой. 17 января 1929 года Уралобкомом партии был создан Магнитогорский райком ВКП(б). Его Бюро собралось на заседание 4 февраля 1929 года. Обсуждался вопрос о ходе строительства в районе горы Магнитная.

Я уже несколько раз говорил о том, что партийные органы сыграли большую роль в строительстве новых заводов-гигантов. Это не просто красивые слова, как это может показаться сегодня. Партийцы начала 1930-х годов совершенно были не похожи на тех партруководителей, которых многие знают по 1970-м и 1980-м годам. Тогда компартия жила полувоенным порядком, оставшимся от времен Гражданской войны, от окончания которой прошло к 1930 году всего десять лет. Партийные руководители в подавляющем большинстве, если только не поголовно, воевали на фронтах или работали в военном руководстве, знали военную дисциплину и подчинялись ей. Эти люди были готовы выполнить любое, даже самое трудное поручение партии.

То дело, которое досталось Магнитогорскому райкому партии, было не из легких. Здесь, в этом месте, где почти не было жилья, нужно было начать стройку большого завода. Техническими моментами был занят начальник Магнитостроя и его подчиненные, а на долю партийного руководства выпадала организация рабочих, создание на стройке партийной и комсомольской организации, разворачивание пропагандистской работы и всемерная помощь начальнику строительства. Эту работу нужно было провернуть не в обустроенных кабинетах, а в палатках и временных бараках посреди чистого поля и не среди чистых и сытых рабочих или служащих, а среди малограмотных крестьян, впервые пришедших из деревни на стройку.

Историки и агитаторы послевоенной мирной и сытой эпохи рассказали множество увлекательных историй про то сложное время. Из них можно представить себе стройку в виде легкой загородной прогулки на дачу. Но это было совсем не так. Представьте себя на месте секретаря Магнитогорского горкома партии, перед которым стоит задача сагитировать на строительство завода прибывшую толпу. Она состоит в массе своей из крестьян, многие из которых воевали против Советской власти. Им ничего не стоит ударить секретаря ножом за углом барака. Грамотность массы в лучшем случае в пределах трех начальных классов. Поскольку снабжение стройки хромает, на всех не хватает одежды, жилья и вдоволь продовольствия. И вот им, недоедающим и раздетым крестьянам, нужно рассказать правдоподобную сказку про коммунизм, да так, чтобы они ей поверили.

Первые рабочие Магнитостроя приехали, когда на площадке не было в буквальном смысле ничего. Им все пришлось делать своими руками: ставить палатки для жилья, хотя был март, и в палатках было холодно, им нужно было обустраивать быт рабочего поселка, организовывать снабжение и кухню, приниматься за работу. Партийное руководство райкома ВКП(б) с первых дней Магнитостроя было рядом с рабочими.

В районе горы Магнитной не было никаких дорог, даже сколь-нибудь нормального проселка. Конечно, колею по лесу и степи пробили, но было ясно, что стоит по ней пойти машинам с грузами, как она будет безнадежно разбита. Да к тому же машин еще тоже не было. Поэтому первой задачей перед строителями встало строительство железнодорожной ветки от ближайшей станции Карталы до горы Магнитной длиной 145 километров. К этой работе приступили незамедлительно. Строить ветку им помогал трест «Трансстрой». Строили ее спешно, только ровняя профиль пути и практически не укладывая балласта. Время торопило.

Кроме того, началась очистка площадки от деревьев и кустарников, заготовка леса и строительство рабочего поселка. 15 мая 1929 года, когда позволила погода, начались земляные планировочные работы на площадке завода. Рядом развернулось строительство рудника у горы Ежовка. Этот объект должен был вступить в строй раньше всех объектов Магнитостроя. Руда требовалась не только Магнитогорскому заводу, но и металлургическим заводам Урала и Украины.

30 июня 1929 года строительство железнодорожной ветки Карталы-Магнитная было завершено, и на новую станцию Магнитная пришел первый поезд, встреченный торжественным митингом рабочих и руководителей стройки.

В начале июля 1929 года на Магнитострое были созданы первые партийные и комсомольские ячейки. 1 июля состоялось собрание ячейки ВКП(б), на котором присутствовало 49 членов партии. Через неделю, 9 июля, 8 комсомольцев организовали на стройке ячейку ВЛКСМ[161]. В конце июля 1929 года был заменен начальник Магнитостроя. Вместо болевшего и так не принявшего на себя обязанностей Зеленцова был назначен Владимир Александрович Сокольянинов, бывший управляющий делами Совнаркома РСФСР. 2 августа он прибыл на площадку строительства завода, где уже полным ходом шли планировочные работы.

Кузнецкстрой

Кузнецкий металлургический комбинат – это второе важное звено Урало-Кузнецкого комбината. Здесь, в Кузнецкой котловине на берегах Оби, есть рядом крупные запасы высококачественного угля, сложенные в мощные крутопадающие пласты. Они особенно мощные в южной части котловины, где подходят к поверхности и кое-где даже подмываются Обью, Бией и Катунью. А рядом, в горах Кузнецкого Алатау, есть крупные железорудные залежи.

Само название «Кузнецкая» котловина получила в XVII веке от русских. Здесь жили шорцы – небольшой горный народ. Они жили двумя промыслами: зверованием в горной тайге и выделкой железных изделий. И то и другое у шорцев получалось очень хорошо. Этот небольшой народ снабжал железными изделиями и оружием добрых два десятка народов, живших по соседству.

Когда в котловине появились русские, они сделали попытку подчинить шорцев. Это делалось в том числе и для того, чтобы ослабить соседние народы, вооружавшиеся выделанным в Кузнецкой котловине оружием. Первым наскоком удалось объясачить шорцев, но потом пришлось вести долгую и изнурительную борьбу, шедшую с переменным успехом, за удержание этого края. Шория переходила из рук в руки: была то у русских, то у енисейских киргизов, то у джунгар. Но потом русские построили здесь ряд крепостей и закрепили Кузнецкую котловину за собой.

Алатау – значит «золотые горы». Здесь действительно всего хватает, начиная от железа и кончая золотом и редким камнем. Император забрал земли Кузнецкой котловины «в кабинет», то есть в свою собственность, чтобы доходы от разработки руд шли прямо в доход монаршей семьи. В Шории развернулась разработка серебра и медных руд, добыча золота, а с середины XIX века, когда был построен Гурьевский завод, и выплавка чугуна. Гурьевские мастера освоили чугунное литье очень высокого качества, которое могло поспорить даже со знаменитым Каслинским литьем.

В начале ХХ века Гурьевский завод перешел в собственность акционерного «Общества кузнецких угольных копей», сокращенно Копикуз, которое занималось добычей коксующихся углей, выжигом кокса и выплавкой чугуна на Гурьевском заводе. Это общество французско-бельгийского капитала желало расширить металлургическое производство, построить новый и более мощный металлургический завод. В 1912 году были выделены средства для геолого-разведочных работ и в качестве консультанта был приглашен знаменитый металлург, начальник доменного цеха знаменитого Юзовского завода Александр Васильевич Курако. Однако впоследствии финансирование работ было свернуто, геолого-разведочные работы приостановлены, а Курако уехал на южные металлургические заводы, правда, с твердым убеждением, что в Кузнецком крае будет крупное металлургическое производство. Увидеть осуществление своей мечты ему не удалось. Курако умер в 1918 году. Дело продолжили его многочисленные ученики.

В 1918 году развитием Кузнецкого края занялись большевики. Занялись от большой нужды, поскольку после Брестского мира ими было потеряно 3 млн. 330 тысяч тонн металла, производимого на южных заводах. В ВСНХ тогда активно разрабатывали идею замещения этого металла производством на Урале и в Кузнецке. Главный смысл брошенной Лариным идеи Урало-Кузнецкого комбината заключался именно в этом.

На призыв начать проектирование УКК откликнулось Общество сибирских инженеров. Оно образовало Совет по разработке Урало-Кузнецкого проекта под руководством профессора Н.В. Гутовского. Одновременно Ленин предожил профессору Горной академии А.А. Ганееву организовать разведку угольных месторождений в Кузнецком бассейне. 15 июня 1918 года в ВСНХ была создана Уральская комиссия для работы над проектом УКК под председательством профессора А.А. Байкова, куда вошли профессора: В.Е. Грумм-Гржимайло, В.И. Пыпин, М.А. Павлов, Б.И. Бокий, А.А. Скочинский[162].

В конце 1918 года группа профессора Гутовского завершила предварительный вариант проекта, согласно которому нужно было построить три новых завода на Урале и один завод в Кузнецке. Они должны были производить вместе около 800 тысяч тонн чугуна в год[163]. Этот проект так и остался на бумаге. Из-за бурных событий к нему так и не успели приступить.

Но как только война закончилась, инженеры вернулись к своему старому проекту. В марте 1921 года в Томске собралось техсовещание по вопросу о строительстве металлургического завода в Кузнецке. Было принято решение о рекомендации строительства на Горбуновской площадке, где потом и был построен Кузнецкий комбинат, и дооборудования Гурьевского завода.

Сам Гурьевский завод в тот момент не работал. В марте 1922 года удалось запустить единственную домну этого завода на сыром каменном угле вместо древесного, употреблявшегося до войны. Это по тем временам было новшеством. Несмотря на все опасения металлургов, домна нормально заработала и на сыром кузнецком угле.

В условиях 1922 года, когда средств на подъем производства катастрофически не хватало, было принято решение сдать Кузнецкие угольные шахты и металлургические заводы в концессию. 1 октября 1922 года была образована «Автономная индустриальная колония», под сокращенным названием «АИК-Кузбасс», подчинявшаяся СТО. Это была одна из нескольких индустриальных колоний, созданных по предложению голландского инженера С. Рутгерса (член РСДРП(б) с 1899 года) и американских инженеров С. Калверта и У. Хейвуда. Для развития колонии был допущен иностранный капитал и выделено 600 тысяч рублей золотом. В АИК работало 635 иностранных рабочих с семьями и около 5 тысяч советских рабочих.

Автономная индустриальная колония много сделала для восстановления и дальнейшего развития угледобычи и металлургии в Кузнецке. В 1924 году АИК управляла Кемеровским рудником, шахтами в Ленинске-Кузнецком, Прокопьевске и Кисилевске, коксохимическим заводом в Кемерове и Гурьевским металлургическим заводом. В начале 1924 года в Кемерове была пущена первая коксовая батарея. 4 марта 1924 года колония заключила договор с трестом Уралмет на поставку 35 тысяч тонн кокса для уральских металлургических заводов. Первый кокс был отгружен на Урал уже в мае того же года, и 13 июня 1924 года на Нижне-Салдинском заводе была произведена первая плавка на кузнецком коксе[164]. Но в 1926 году договор с АИК продлен не был, большинство рабочих вернулось на родину. Около 20 человек приняли советское гражданство и работали до 1960-х годов на шахтах Кузбассугля.

Проект металлургического завода в Кузнецке под названием Тельбесского металлургического завода был включен в план восстановления основного капитала промышленности СССР, составленного ОСВОК ВСНХ СССР и в план строительства новых заводов. 2 марта 1926 года Президиум ВСНХ образовал Тельбессбюро для проектирования Тельбесского завода. Руководил бюро Н.Г. Терехов, председатель Сибкрайсовнархоза, и в него входили: профессора Н.В. Гутовский и М.А. Усов и член Президиума Сибплана Н.Д. Зуев. Ровно через двадцать дней, 22 марта 1926 года, Тельбессбюро было передано ГИПРОМЕЗу и утверждено его филиалом.

Так же, как и с Магнитогорским заводом, проект Тельбесского завода составляли в первую очередь местные, сибирские инженеры. Тельбессбюро размещалось в Томске, где и проходила основная часть работы. В июле 1926 года был составлен предварительный проект завода, вынесенный на Правительственную комиссию под председательством профессора В.И. Липина, заведующего металлургическим отделом ГИПРОМЕЗа[165].

Согласно первому варианту проекта, Тельбесский завод должен был выплавлять 328 тысяч тонн чугуна в год, производить 147 тысяч тонн крупносортового проката и 180 тысяч тонн мелкосортового проката в год. Стоимость всего проекта, вместе со строительством железной дороги Кольчугино – Кузнецк – Тельбесс, определялась в 111 млн. рублей[166]. Этот проект был в основном одобрен, но было сделано замечание о том, что рудные запасы Тельбесского месторождения до конца не разведаны и невозможно определить мощность завода исходя из неточных и неполных данных о запасах руды.

В 1926 году запасы Тельбесского месторождения определялись в 30 млн. тонн руды. Но у профессора М.А. Усова были сомнения насчет такой цифры. Он считал ее завышенной и не соответствующей действительности. С помощью Сибкрайсовнархоза было организовано разведочное бурение. Чтобы не откладывать уточнение данных и доработку проекта на год, экспедицию снарядили уже в октябре 1926 года. Для нее с большим трудом достали один немецкий бурильный станок и 6 декабря 1926 года в горах Алатау началось разведочное бурение. Оно и показало справедливость опасений профессора Усова. Запасы действительно были преувеличены. По данным разведочного бурения, опять-таки очень неполного, поскольку работы велись зимой, Тельбесское месторождение содержало 28 млн. тонн руды.

Реакция на это известие была самая разная. Группа профессора Диманштейна начала доказывать, приводя в том числе и этот факт, что нельзя, не нужно развивать вторую металлургическую базу в Сибири. А вот в Госплане РСФСР к этому отнеслись более спокойно и даже потребовали рассмотреть вопрос о расширении Тельбесского завода. Этот вопрос был поставлен на заседании Экономического совещания РСФСР 21 апреля 1927 года. Экосо РСФСР, рассмотрев предложение Госплана РСФСР, обратилось в СТО СССР с просьбой о решении этого вопроса. 17 июня 1927 года Совет Труда и Обороны принял решение о строительстве Тельбесского завода на основе первого варианта проекта и предварительных данных о запасах руды.

Вроде бы вопрос был решен и оставалось только приступить к строительству. Однако это оказалось не так просто. Кузнецк находился далеко в Сибири. Рядом не было индустриальных центров и больших городов. Большие, по сибирским меркам, города не могли обеспечить стройку рабочей силой. Остро недоставало инженеров-строителей. Создание строительной организации затягивалось.

Кроме того, начались большие недоразумения с рудным месторождением. Геолого-разведочные работы лета 1927 года показали, что и исправленная оценка является сильно завышенной. Та оценка, которая была утверждена Всесоюзным геологическим комитетом в мае 1927 года на основе предварительных данных, неверна. В Тельбесском месторождении находится не 28 млн. тонн, а всего 10 млн. тонн[167].

Проект развалился. Мощности даже запроектированного завода не соответствовали запасам руды. Если бы он и был построен, то оборудование его просто бы не окупилось. Тем временем Совет Труда и Обороны, приняв решение о строительстве, нажимал на ВСНХ, потребовав от него составление плана финансирования Тельбесстроя. 22 марта 1928 года Президиум ВСНХ СССР образовал строительную организацию Тельбесстрой во главе с Петром Ивановичем Подзаходниковым[168]. И теперь все это оказывалось не нужным.

Это был крупный просчет. Запроектированная с большим размахом, с большими цифрами дохода от работы новых заводов, стройка оказалась нерентабельной. 26 сентября 1928 года, по данным геологических изыканий 1928 года, Геологический комитет пришел к неутешительному выводу, что запасов Тельбесского месторождения, определяемых в 15,7 млн. тонн, для завода мощностью в 330 тысяч тонн чугуна хватит на 20 лет. Это максимум, что оно может дать, и ни о каком расширении Тельбесского завода не может быть и речи.

Может быть, в 1925 году и решились строить такой завод. Но в 1928 году об этом уже не могло быть даже и разговора. Планы выплавки чугуна и стали повышались, и небольшой завод всего в 300 тысяч тонн чугуна в год интересовал хозяйственников все меньше и меньше. Из-за того, что он далеко в Сибири, вдали от индустриальных центров, от городов и дорог, затраты на строительство будут большие. Намного больше, чем на любой другой завод, например на Криворожский или Краматорский металлургический завод. Выход готовой продукции будет небольшим. Мощность завода составляет всего 3,3 % от программы производства чугуна на 1932/33 год, и за пятилетие он сможет выдать всего 1 млн. 650 тысяч тонн металла. А всего на запасах Тельбесского месторождения он сможет выплавить 6,5 млн. тонн металла. Это было признано недостаточным, а строительство признано нерентабельным.

Но вот в ходе обсуждения этой темы, в ходе поиска решения, поскольку деньги в проект уже были вложены, появилась перспективная идея: если можно возить уголь из Кузбасса на Урал, то, наверное, можно возить руду с Урала в Кузнецк. Уголь к тому моменту возили уже четыре года, и за это время решение вполне оправдало себя. Несмотря на транспортное плечо в 2200 километров, уголь Кузбасса в производстве чугуна и стали на Урале оказался вполне рентабельным. Раз так, то есть надежда, что окажется рентабельной уральская руда, переплавляемая в Кузнецке.

Было принято решение организовать встречные перевозки руды и угля с Урала в Кузбасс и обратно. Строить Кузнецкий завод можно и нужно, но уже на основе привозной уральской руды и на дополнительном источнике того же Тельбесского месторождения.

Эти соображения были изложены в записке, подготовленной Президиумом ВСНХ СССР и направленной 14 января 1929 года в Совет Труда и Обороны. На следующий день СТО рассмотрел материалы записки и принял историческое решение – строить Магнитогорский и Кузнецкий заводы! Для этих двух заводов было сделано исключение: к строительству разрешено было приступить до окончания разработки первого пятилетнего плана[169]. Это исключение из общего порядка утверждения работ было вызвано огромной важностью этих двух заводов, которые продвигали резко вперед дело индустриализации восточных районов страны. Их значение еще больше увеличилось, когда было принято решение об увеличении мощностей этих двух заводов.

В связи с этим решением развернулась лихорадочная работа по доведению проекта завода до нужной стадии готовности и начала строительства. Было сменено руководство Тельбесстроем. Вместо Подзаходникова начальником Тельбесстроя стал Филомей Тимофеевич Колгушкин, бывший заместитель председателя Сибкрайсовнархоза, а главным инженером стал Иван Петрович Бардин. 28 февраля 1929 года в «Торгово-промышленной газете» вышла статья о начале строительства Тельбесского завода с выступлениями новых руководителей строительства.

Развернулась широкая работа по переделке проекта. Правление ГИПРОМЕЗа приняло решение разместить составление проекта завода среди крупнейших западных фирм, специализирующихся на строительстве крупных металлургических заводов. Из десяти представленных на рассмотрение проектов Техсовет на своей 10-й сессии выбрал и утвердил проект немецкой фирмы «Фрейн». Этот проект 15 апреля был утвержден правлением ГИПРОМЕЗа, а 20 апреля – Главчерметом ВСНХ СССР. Этот проект предусматривал выпуск 400 тысяч тонн чугуна и 430 тысяч тонн проката в год.

Шли проектировочные работы и в советских проектировочных конторах. Советские инженеры проектировали вспомогательные сооружения и объекты смежных производств. Проектировкой железного рудника в Тельбессе занималась группа профессора Г.К. Вильки, коксовых батарей – группа инженера Н.Н. Шульгина. За работами лично следил секретарь Сибкрайкома ВКП(б) Роберт Индрикович Эйхе.

В апреле 1929 года, после утверждения проекта завода, Тельбесский завод был переименован в Кузнецкий завод, а строительная организация переименована в Кузнецкстрой.

Для Сибири крупное металлургическое производство было совершенно новым и требовало приглашения специалистов для организации и отладки. По крупным металлургическим заводам было разослано приглашение специалистам приехать на Кузнецкстрой и принять участие в организации первого крупного металлургического завода за Уралом. Откликнулись на это приглашение ученики Курако, которые теперь работали на южных металлургических заводах. Приехали шесть его учеников, трое из которых стали начальниками цехов на Кузнецком комбинате: Г.Е. Козаревский, П.Д. Зайцев, И.М. Демидов, М.С. Леви (стал начальником прокатного цеха), М.М. Кисилев (стал начальником доменного цеха) и Б.Ф. Лисочкин (стал начальником мартеновского цеха)[170].

В июне 1929 года Кузнецкстрой приступил к работам на строительной площадке и к вербовке рабочих. 20 июня начались земляные работы. Участок, на котором планировалось строить завод, пересекала речка Конобениха. Ее решено было засыпать. Грунт, который снимался при планировке площадки, сбрасывался в лог этой речки. Сама площадка была неровной, в буграх и выемках. Все это тоже нужно было сровнять. Работы велись вручную, лопатами и грабарками[171]. 27 июня началось строительство подъездного железнодорожного пути от станции Кузнецк, а также возведение здания заводоуправления и складов для материалов и оборудования.

Кроме начала работ, нужно было создать техническую базу стройки: создать кузницу, временную электростанцию, механическую мастерскую. В этом руководители стройки столкнулись с огромными трудностями. Тогда в Сибири очень тяжело было найти нужное оборудование и материалы. На поиски бросили всех руководителей и инженеров, которые всеми мыслимыми и немыслимыми путями старались найти нужное оборудование. Для временной электростанции в Кузнецке была найдена неисправная динамо-машина мощностью в 3,5 кВт. Ее привезли на площадку, соорудили для нее дощатый сарай, отремонтировали и пустили в ход. Это была первая электростанция Кузнецкого комбината. Хоть и небольшая была станция, но все равно на первых порах для тусклого освещения и нужд механической мастерской ее хватало. Потом привезли более мощные генераторы.

Для оборудования кузницы все необходимое купили в том же Кузнецке в скобяном магазине. Главный инженер Бардин сумел разыскать и купить в Томске паровую машину мощностью 10 л.с., нефтяной двигатель мощностью 8 л.с., токарный и сверлильный станки. Все это богатство было доставлено лощадьми на площадку строительства и на этом оборудовании была создана механическая мастерская.

Стройке помогали и в Москве. Нарком по военно-морским делам К.Е. Ворошилов помог достать остронужные на площадке термоса для горячей пищи и несколько грузовиков. Куйбышев, пользуясь своим влиянием председателя ВСНХ, размещал срочные и внеплановые заказы на стройматериалы для Кузнецкстроя.

Рядом с площадкой находился старый Гурьевский завод. Руководители стройки в числе первых дел поехали туда для того, чтобы посмотреть, чем он может помочь стройке. По отзыву Бардина, на этом заводе «деревом железо делали», настолько примитивной была там технология производства. Но стройке он очень крупно помог. В 1928/29 году Гурьевский завод выпускал 6 тысяч тонн чугуна, 8 тысяч тонн полосовой стали, 8 тысяч тонн проката и 7 тысяч тонн чугунного литья, а также 3 тысячи тонн огнеупорного кирпича. Для Кузнецка это было спасением. Не велик был завод, но тем не менее он смог снабжать металлом большую стройку, ослабляя зависимость от поставок металла из Европейской части СССР[172].

20 июня 1929 года на Кузнецкстрое начались планировочные земляные работы. А 27 июня 1929 года развернулись строительные работы, так же как и на Магнитострое, по сооружению железнодорожной ветки до завода. Через четыре месяца, 25 октября 1929 года, по ней пошел первый паровоз, встреченный торжественным митингом. Всю осень и зиму шли, не переставая, подготовительные работы. Нужно было подготовить стройку к приему в будущем году 10–15 тысяч рабочих. Требовалось срочное строительство бараков, столовых, складов, магазинов. Простое с первого взгляда дело столкнулось с колоссальными трудностями. В Сибири в то время не было лесопильных мощностей, могущих обеспечить лесоматериалами такую огромную стройку. Лес стоял вокруг, но взять его было очень сложно. Стройматериал нужен был именно сейчас, и как можно больше. Для строительства рабочего городка на площадке Кузнецкого завода лес нашелся, а уже для строительства Тельбесского рудника его уже не хватило. Начальник строительных работ А.М. Морозов, старый большевик с 1917 года, бывший революционный матрос, и его помощник по строительным работам с Белорецкого завода С.Л. Котляревский организовали бригады по рубке леса в горах и сплаву его до стройплощадки Тельбесского рудника. На берегу реки соорудили пристань для приема сплавленного лесоматериала.

На площадке строительства комбината все силы были брошены на строительство рабочего городка, складов и здания заводоуправления, начатого летом. Стройка шла, не прекращаясь, даже в самые сильные морозы, когда устанавливалась температура 40–50 градусов ниже нуля. В белой морозной дымке на версты окрест разносился визг пил, стук топоров и молотков.

Стройка началась в обстановке междуусобной борьбы. В июле 1929 года, когда на стройке еще не было парторганизаций, прошли выборы в рабочий комитет стройки. В борьбу за руководящие места включились приехавшие с первыми рабочими баптисты. Но их кандидатуры усилиями немногочисленных коммунистов и комсомольцев в руководство рабочкома не прошли. Коммунистам удалось занять там ключевые посты. На стройке шла бурная агитация против участия в строительстве, которую вели пришедшие на заработок зажиточные крестьяне и бывшие белогвардейские офицеры. Кузнецкстрой был переполнен самыми разнообразными слухами. 6 августа 1929 года бывшие кулаки пытались сорвать «День индустриализации»[173].

Партийцам пришлось ускорить свою самоорганизацию. Первыми создали свою ячейку комсомольцы, собравшие в июле 1929 года первое собрание. В августе в ячейке состояло уже 70 человек. Чуть позже возникли первые ячейки коммунистов. 14 октября 1929 года 11 партийных ячеек выбрали делегатов на собрание актива. 15 партактивистов Кузнецкстроя образовали 15 октября 1929 года районный комитет ВКП(б), который уже через пять дней провел первую окружную конференцию, где были представлены голоса 348 членов и кандидатов[174]. Председателем райкома ВКП(б) стал заведующий орготделом окружного комитета Иван Васильевич Лотиков.

Как только были созданы первые и еще немногочисленные партийные и комсомольские ячейки, их члены тут же включились в борьбу с агитацией против стройки. На разъяснительную работу были мобилизованы все члены парторганизации стройки. Приложив титанические усилия, им удалось побороть слухи и домыслы.

Сталинградский тракторный завод

Сталинградский тракторный – это гордость сталинской индустриализации. Он был самым первым заводом, построенным в начале 1930-х годов, и вошел в строй тоже в числе самых первых, еще до того, как вступили в строй гиганты: Уралмаш, Челябинский, Харьковский тракторный, Краматорский завод и другие.

Как я уже говорил, Сталинградский тракторный завод был в числе самых первых вариантов плана с начала восстановления основного капитала, а потом и пятилетнего плана. Впервые предложение о строительстве завода прозвучало от Дзержинского на заседании Пленума ЦК 19 апреля 1925 года. Впоследствии завод попал в самые первые планы новостроек, и 11 ноября 1925 года Президиум ВСНХ принял решение о его строительстве.

Но дальше начались примерки и оценки того, какой трактор лучше всего производить и в каком количестве. В те времена это была немаловажная и сложная задача. Нужно было выбрать наиболее дешевый, наименее трудоемкий, наиболее мощный трактор. Рассматривалось два варианта: американский «Интернационал» и шведский «Аванс». Второй был мощнее и надежнее, то зато более трудоемкий в изготовлении. У него был самый большой недостаток в том, что детали трактора требовали тщательной подгонки и не были взаимозаменяемыми. А первый был менее мощен и менее надежен, но зато очень технологичный в изготовлении. В конце концов решено было выпускать трактор «Интернационал» мощностью 10 лошадиных сил по 3–5 тысяч штук в год. По первоначальному проекту завод планировалось сделать поточным на 45 % мощностей. Инженеры-проектировщики сомневались в возможности организации поточного производства[175].

Сталинградскому тракторному придавалось особенное значение, потому что он еще был одновременно первенцем советского тракторостроения. На него возлагались большие надежды. Новое мощное тракторное производство позволит совершить коренной переворот в сельском хозяйстве и сбросить экономическое господство крестьянина над Советской властью. А кроме того, все тракторные заводы Советского Союза были по совместительству танковыми заводами. Если учесть, что в 1926 году в СССР не было даже и сотни танков, то легко понять, почему за этот завод так держались.

Но определением типа трактора и производительности завода дело застопорилось. Проект не был составлен и даже было неизвестно, кто и когда за него возьмется, потому что опыта проектирования таких больших заводов в Советском Союзе еще не было. ГИПРОМЕЗ только делал первые шаги в то время. Группа инженеров под руководством Д.В. Чарнко приступила к составлению проекта. 30 марта 1926 года на заседании Главметалла был рассмотрен вопрос о конкретных мерах по СТЗ. 1 июля 1926 года Главметалл утвердил смету на строительство завода. Он должен был обойтись в 34 млн. рублей, из которых 16 млн. тратилось на оборудование завода, 12 млн. на строительство зданий и сооружений, а 6 млн. рублей на строительство жилья для рабочих.

12 июля 1926 года на пустыре возле окраины города состоялась торжественная закладка нового завода. На торжественный митинг прибыл Валерий Иванович Межлаук. Митинг посреди чистого поля, в 18 километрах от города открыл секретарь Сталинградского губкома партии Б.Г. Шеболдаев. На месте завода была сооружена восьмигранная бетонная пирамидка, на которую Межлаук прикрепил металлическую пластину с названием завода. На этом строительные работы на площадке в 1926 году завершились.

Тогда, в 1926 году, еще не было практики образования специальных строительных организаций. Проектировку завода и его строительство вело одно ведомство – Госпромстрой СССР. То, что запланировали строить на СТЗ, для того времени было грандиозным. Площадь механосборочного цеха, где устанавливался главный конвейер завода, составляла 40 тысяч кв. метров. Площадь литейного цеха – 28 тысяч кв. метров, кузнечного – 22 тысячи кв. метров. Эта площадь должна была быть перекрыта новейшими для того времени в СССР стальными конструкциями и забетонирована.

Завод заложили, завезли на площадку стройматериалы, построили склады, наняли рабочих, и на том строительство встало. Госпромстрой вел стройку очень медленно. За 1926–1928 годы, то есть за три строительных сезона на стройке удалось провести только земляные работы, построить здание заводоуправления, которое, впрочем, так и осталось к моменту создания Тракторостроя незавершенным, и приступить к сооружению основных цехов. Первый начальник строительства, инженер Пономарев, который незадолго до этого был осужден за вредительство, вел работы медленно, с долгой раскачкой и низкими темпами. За сооружение Сталинградского тракторного всерьез принялись только летом 1929 года, когда Госпромстрой был отстранен от строительства, все работы переданы Тракторострою в Сталинграде. За все это время было освоено только 6 млн. рублей, то есть всего 17 % от стоимости всего строительства.

Тем временем развернулась работа над проектом завода. 1 апреля 1927 года была образована специальная комиссия под председательством наркома Рабоче-Крестьянской инспекции Орджоникидзе, которой предстояло рассмотреть вопрос о заводе, о целесообразности его строительства. По материалам работы комиссии, Совет Труда и Обороны 1 июля 1927 года принял решение строить завод, на котором должен быть освоен выпуск тракторов «Интернационал» в 10 тысяч штук в год.

Остаток 1927 года и начало 1928 года были посвящены работе над проектом завода, который был готов к 5 апреля 1928 года, когда он был внесен на заседание Главмашиностроя ВСНХ СССР. Главк утвердил проект, и строительство завода начало мало-помалу разворачиваться. Деятельность на стройке несколько оживилась. Началось рытье котлованов под основные цеха, уже размещенные на площадке будущего завода. Одновременно началась работа над технологией производства и закупка оборудования.

Казалось бы, работа пошла на лад и завод будет построен. Но в ход работы вмешались большие политические события. Весной 1928 года Сталин начал переустройство сельского хозяйства на машинной основе. В свете новых, только что возникших задач производственная программа Сталинградского тракторного завода была пересмотрена и увеличена вдвое, до 20 тысяч тракторов «Интернационал» в год. 20 июля 1928 года Политбюро ЦК приняло такое решение.

Строительство укрепили руководящими кадрами. 22 сентября 1928 года руководить Сталинградским Тракторостроем направили Василия Ивановича Иванова, бывшего балтийского матроса, бывшего до этого назначения председателем Орловского губисполкома. Когда новый директор приехал на строительство, ознакомился с проектами и ходом работ, он понял, что ни мощности запроектированного к производству трактора, ни мощности самого завода не хватит. Первым делом он занялся проработкой вопроса об увеличении мощности завода и постановке на конвейер более мощного трактора. Вопрос оказался настолько серьезным, что дошел до Политбюро и Иванов был принят лично Сталиным. Сталин очень подробно расспрашивал его о ходе работ и о том, почему он хочет производить более мощную машину:

«– Нам нужна самая лучшая машина, – ответил Иванов.

– У вас здоровые аппетиты, товарищ Иванов, – сказал Сталин»[176].

Сталин согласился с предложениями Иванова и попросил его присылать отчет о работах лично ему каждую неделю. 11 декабря 1928 года Политбюро ЦК приняло кардинальное решение: завод перепроектировать под производство трактора американской фирмы «Мак-Кормик» 15/30, мощностью до 30 л.с., с выпуском 40 тысяч машин в год[177].

Перестроечные авторы считали, что это третье по счету перепроектирование завода порождено грубыми ошибками планирования. Мол, вот вам неопровержимое доказательство о порочности и неэффективности плановой системы. Только вот нужно сказать, что это заявление совершенно не учитывает условий того времени. Для тракторостроения самым главным условием было бурное развитие коллективного сектора сельского хозяйства, начавшееся как раз в 1927–1928 году. Подробнее об этом в следующей главе. Новые колхозы, новые зерновые совхозы-гиганты предъявили огромный спрос на машины, который не могло удовлетворить ни имеющееся советское тракторостроение, ни закупки тракторов за рубежом. Кроме того, решено было отказаться от закупок тракторов из-за их огромной дороговизны.

Именно в свете этих новых задач проект завода был кардинально пересмотрен. Здесь налицо не «ошибки» и «просчеты» планирования, а, наоборот, большая прозорливость советского планирования в хозяйстве. Пока еще не начали возводить цеха, перепроектировать завод можно было без особенных потерь и затрат.

Проект переделали в рекордные сроки. Уже 21 февраля 1929 года законченный проект был представлен в Главмашинострой ВСНХ, который его утвердил. С этого времени началось настоящее строительство Сталинградского тракторного завода. Был заключен договор о строительстве завода с фирмой «Альберт Кан», которая строила заводы Форда в США. Представителем фирмы на площадку приехал инженер Калдер, занимавший пост вице-президента фирмы.

Весной 1929 года основные земляные работы на строительстве завершились, и дело дошло до начала сооружения основных цехов завода. Главной трудностью был механосборочный цех. Металлоконструкции для перекрытия цеха заказали в США, в фирме «МакЛинтин», и они должны были прибыть только к 1 сентября 1929 года. Калдер предложил, не дожидаясь прибытия конструкций, заложить и забетонировать бетонные башмаки под опоры ферм с крепежными анкерными болтами. Так же строили фордовские заводы, при том что сам Форд категорически не допускал никакого риска в строительстве. Тогда все вышло очень хорошо, переделали только несколько болтов, и строительство резко ускорилось. Иванов согласился с ним.

К началу сентября 1929 года башмаки и болты были забетонированы. Первый эшелон с конструкциями пришел на две недели позже намеченного срока, 17 сентября, а к монтажу приступили только 25 сентября. Первая же конструкция точно встала на свое место. Потом, когда уже стали устанавливать остальные конструкции, из 1800 анкерных болтов пришлось переделать только два[178]. Это сэкономило много времени. Монтажники сумели собрать конструкции механосборочного цеха за 32 дня вместо 163 дней по американской технологии сборки, конструкции кузнечного цеха за 52 дня вместо 182 дней и конструкции литейного цеха были собраны за 72 дня, вместо 193 дней, отведенных по технологии строительства. Монтажники работали и днем и ночью при свете прожекторов[179].

Основную часть работ на стройке выполняли бригады сезонников. Была уже середина ноября, сезон уже завершился, начались холода, и строители засобирались домой. Стройка в этот момент была в самом разгаре и бросить ее сейчас означало отсрочить пуск завода на целый год. Уже завершались кровельные работы в механосборочном цехе, монтаж конструкций литейного цеха и кладка стен кузнечного цеха. Нужно было ускорить работу и тогда уже в начале следующего года можно будет начать монтаж оборудования. Партком предложил сезонникам работать зимой.

Они на это предложение ответили отказом и начали собираться в дорогу. Еще немного, и стройка опустеет. Нужно было срочно поправить положение. Партком предложил собрать собрание старост артелей и попробовать их уговорить. На этом собрании выступил сам Иванов. Он не стал упрашивать и уговаривать старост, не стал угрожать. Он выложил свой главный козырь: кратко описав трудности и тяготы крестьянского хозяйства, с которыми был знаком с детства, еще до службы матросом, рассказал он, как трактор может облегчить труд крестьянина. Закончил свое выступление и вышел из худого, продуваемого ветром дощатого клуба стройки. Этот рассказ подействовал на старост. Они единодушно решили остаться на зимние работы[180].

Уралмаш

Строительство крупного завода тяжелого машиностроения на Урале было заложено в самые первые планы возведения новых заводов. О нем говорили еще в конце 1925 года. Но приступ к нему состоялся много позднее.

В апреле 1926 года Главметалл отпустил финансирование на составление проекта Свердловского машиностроительного завода. Проектирование шло неспешными темпами, пока, наконец, 3 июля 1927 года Совет Труда и Обороны не принял решение о строительстве завода тяжелого машиностроения на Урале, а 6 сентября 1927 года утвердил место строительства, недалеко от Свердловска. Проект в это время дорабатывался и был готов к 1 июня 1928 года, когда его вынесли на заседание Главметалла ВСНХ СССР. Проект был утвержден на этом заседании. Согласно ему, новый завод должен был состоять из трех основных производств: металлургического, то есть производства чугунного и стального литья; горячей обработки, то есть изготовления поковок и прессованных деталей, а также термической обработки металла; и холодной обработки, то есть механической обработки металла. В составе завода планировалось построить 9 основных цехов и 24 вспомогательных цеха. Кроме этого к заводу придавались свои электроотопительная и газогенераторная станции[181].

2 марта 1928 года Президиум СНХ создал строительную организацию – Уралмашинострой во главе с Александром Петровичем Банниковым, членом Центрального Исполнительного Комитета СССР, членом бюро Уральского обкома ВКП(б).

Банников выдвинул план строительства, сходный в общих чертах с планом Винтера на Днепрострое. Сначала нужно будет возвести столовые, магазины и жилье для рабочих. Следом начинается строительство кирпичного завода, песчаного карьера, известкового завода, каменного карьера, чтобы стройка не зависела от других в снабжении стройматериалами. Затем начинается незамедлительное строительство цеха металлоконструкций и строительство вспомогательных цехов завода. На основе этих построенных и пущенных цехов, которые составят техническую базу стройки, можно будет приступить к строительству основных и главных цехов нового завода. То есть замысел состоял в том, чтобы подойти к большим цехам, опираясь на уже построенные и пущенные вспомогательные цеха, могущие обеспечить крупномасштабные работы по монтажу металлоконструкций и оборудования. Отдельное внимание было уделено расчистке территории строительной площадки. В отличие от остальных стройплощадок, территория будущего Уралмаша густо поросла лесом. Пришлось организовать специальные бригады рабочих для вырубки леса и корчеванию пней. Некоторые пни были настолько большими и крепкими, что их приходилось взрывать динамитом. Эти работы, начавшись в мае 1928 года, окончились к сентябрю. Осенью площадка будущего завода была очищена от леса и кустарника. На ней начались планировочные работы: срывались бугры, возвышения и засыпались выемки.

15 июля 1928 года был заложен Уралмашзавод. Первый камень лег в основание цеха металлоизделий. В августе 1928 года был построен каменный карьер, в котором началась разработка бутового камня. В сентябре 1928 года было завершено строительство собственного кирпичного завода. 20 сентября 1928 года закладываются ремонтно-строительный цех и здание центральной лаборатории, в которую Банников предполагал временно переселить управление Уралмашстроя и заводоуправление до тех пор, пока для него не будет построено отдельное здание.

1-й Государственный шарикоподшипниковый завод

До революции в России производства подшипников не было. Точнее было вообще-то, но в таких размерах, которые совсем не удовлетворяли даже те скромные потребности в этом изделии, которые уже тогда были в России. Производством подшипников занимался небольшой заводик в пригородах Москвы, принадлежащий шведской фирме «СКФ». Всю остальную потребность в этом изделии удовлетворяли импортом.

После революции, когда ВСНХ приступил к развитию своего машиностроения, появилась необходимость налаживать свое производство подшипников. Опыта и оборудования не было, и потому ВСНХ начал переговоры с той же фирмой «СКФ» на открытие в РСФСР концессионного предприятия. Дело было настолько важным, что советская сторона отказалась от участия в прибылях фирмы, лишь бы было поставлено оборудование и начато производство. В 1923 году в РСФСР использовалось 22,7 тысячи штук подшипников, а производилось всего 4 тысячи штук. Остальное ввозилось из-за границы.

В дальнейшем потребности росли, а производство все больше и больше отставало. Если в 1923 году советское производство занимало 17 % от числа использованных подшипников, то в 1928 году при потреблении 764 тысяч штук и производстве 150 тысяч штук – 19 %[182].

Вставала необходимость строительства собственных мощностей по производству подшипников. 14 марта 1929 года Президиум ВСНХ СССР принял решение строить новый подшипниковый завод. Место строительства завода было определено в г. Москве, в месте со своеобразным названием Сукино болото, бывшее в то время местом свалки бытовых отходов.

В мае 1929 года был образован «Шарикоподшипникстрой» во главе с И.Р. Вишневецким. Управление его разместилось в Москве, в бывшей гостинице «Националь» на Тверской. 29 июля 1929 года Президиум ВСНХ СССР утвердил задание по выпуску подшипников в размере 1 млн. 300 тысяч штук в год. Гипромезом был разработан проект завода, однако уже в октябре было принято решение разрабатывать проект за границей с помощью тех фирм, который освоили выпуск шарикоподшипников.

Так разворачивались события на основных строительных площадках первой пятилетки. «Век земли» на стройках заводов-гигантов летом 1929 года не закончился. Кое-где, правда, уже приступили к бетонным работам, но на большинстве строек земляные работы, рытье котлованов под фундаменты еще продолжались. Более того, в 1930 году приступили к постройке других крупных заводов, построенных в первую пятилетку. Но там «век земли» оказался совсем коротким и сразу же перешел в «век бетона». Сказался накопленный опыт первых приступов и первых крупных ошибок.

В общем и целом, картина на строительстве была похожей. Совершенно голые площадки, рядом с которыми в лучшем случае находились небольшие деревеньки. Огромные трудности со снабжением стройки, острейшая нехватка материалов. Огромный фронт работ – от необходимых планировочных земляных до строительства целых городов для рабочих и заводов для производства стройматериалов. Особенно это было заметно в Сибири и на Урале, где город численностью 10–20 тысяч человек уже считался крупным.

Глава пятая

Год Великого перелома

«Истекший год был годом великого перелома на всех фронтах социалистического строительства. Перелом этот шел и продолжает идти под знаком решительного наступления социализма на капиталистические элементы города и деревни. Характерная особенность этого наступления состоит в том, что оно уже дало нам ряд решающих успехов в основных областях социалистической реконструкции нашего народного хозяйства».

И.В. Сталин

«Год великого перелома» – так называлась статья Сталина, написанная им к 12-й годовщине Октября, в ноябре 1929 года. Этой статьей он отчеркивал период борьбы и подготовки к индустриализации. Сомнения и споры были позади, и теперь только оставалось тверже выдержать намеченный курс индустриализации страны.

Этому предшествовало несколько крупных событий, оказавших очень большое влияние на дальнейший ход выполнения пятилетнего плана и на всю политику партии в области хозяйства. Во-первых, Сталин окончательно размежевался с Бухариным, причислив его самого и его сторонников к правому уклону в партии. После этого политика перестройки промышленности и сельского хозяйства велась уже только по сталинскому плану и под сталинским руководством. В партии уже больше не было крупных и авторитетных вождей, которые могли бы оспорить и повернуть в другое русло партийную политику. С этого момента альтернативные варианты стали невозможными. Страна все больше и больше утрачивала нэповские черты и становилась все больше и больше специфически сталинской.

Во-вторых, пятилетний план подвергся очень существенному уточнению. Было увеличено задание по выплавке чугуна и стали, что повернуло всю работу по выполнению плана в совершенно новое русло. Строительство новых заводов существенно ускорилось, и стали пускаться производства на еще недостроенных объектах. Некоторое время такие гиганты, как Магнитка и Кузнецк, одновременно строились и одновременно начали выплавлять чугун. Вокруг уже работающих домен достраивались помещения над механизмами и агрегатами, достраивались другие цеха и инженерные сооружения.

Ускорение строительства заводов потребовало совершенно нового отношения к кадрам промышленности. Ребром встали вопросы подготовки огромного количества, буквально в миллионы человек, специалистов: металлургов, станочников, инженеров, техников. В распоряжении был только очень «сырой» и негодный человеческий «материал» – массы малограмотных крестьян, из которых требовалось в кратчайшие сроки сделать образованных и дисциплинированных индустриальных рабочих.

Из-за резкого увеличения планового задания по выпуску чугуна и стали, новых машин и тракторов резко увеличились мощности заводов, которые потребовали для себя самой мощной, самой современной техники, которая только была в мире. Советские хозяйственники разворачивают лихорадочную активность в деле изучения и перенимания зарубежного опыта.

В-третьих, изменяется политика в деревне. Сталин, убедившись в эффективности испытанного в 1928–1929 годах метода организации крупных специализированных хозяйств, колхозов и совхозов, поворачивает всю политику в деревне в этом направлении и объявляет политику коллективизации в самые кратчайшие сроки.

«Едва ли можно сомневаться в том, что одним из самых важных фактов нашего строительства за последний год является тот факт, что нам удалось добиться решительного перелома в области производительности труда. Перелом этот выразился в развертывании творческой инициативы и могучего трудового подъема миллионных масс рабочего класса на фронте социалистического строительства. В этом наше первое и основное достижение за истекший год»[183].

Так Сталин охарактеризовал первый из достигнутых к 1929 году успехов в строительстве индустриальной державы. Этот отмеченный Сталиным трудовой энтузиазм и инициатива масс дорогого стоят. В любом производстве всегда есть закоулки, узкие места, которые сдерживают работу и не дают в полную мощь использовать машины. С этими узкими местами боролись все крупнейшие индустриализаторы, начиная с отца индустриального метода производства Генри Форда. Он в своей книге «Моя жизнь, мои достижения»[184], в которой описывал свой путь к поточному производству автомобилей, много места посвятил именно борьбе за улучшение производства. Кстати, и сам поточный метод производства тоже родился из борьбы за улучшение призводства.

В ход пускались все доступные методы: измерение времени на рабочие операции, изучение рациональности расстановки машин и оборудования, изучалась подготовка рабочего места и влияние порядка на производительность, проводилась большая работа по оптимизации перемещения заготовок и полуфабрикатов от одного рабочего места к другому. Но главным источником улучшения производства оставалась изобретательность рабочих. «Идеи летят к нам со всех сторон. Из иностранных рабочих поляки кажутся мне наиболее изобретательными», писал он[185]. Форд скрупулезно собирал рабочие изобретения, тщательно их изучал и многое внедрял в производство, обеспечивая себе только на этом многомиллионные прибыли: «Экономия в один цент на одной единице изделия иногда может оказаться чрезвычайно прибыльной. При наших теперешних размерах производства это составляло бы 12 000 долларов в год»[186].

Советские хозяйственники тщательно изучали опыт Форда в производстве. Как только появилась его книга «Моя жизнь, мои достижения», она сразу была переведена на русский язык, в 1924 году вышла в СССР и до 1932 года выдержала восемь изданий. О фордизме говорили, писали статьи и книги. Н.А. Витке, написавший большую книгу об организации производства, выпущенную не где-нибудь, а в издательстве Наркомата рабоче-крестьянской инспекции, большое внимание уделил как раз достижениям Форда. Витке в гораздо более категоричной форме повторил стремление Форда: «Машинное оборудование должно быть использовано целиком и полностью. Таково первое и основное требование крупного производства»[187].

Пока партийные теоретики ломали копья в спорах о путях дальнейшего строительства социализма, советские хозяйственники уже брали и изучали самые новейшие изобретения капиталистов.

Сталин тоже пошел путем Форда и применил его методы в масштабе целого государства и огромной государственной промышленности. Только подошел к ним с другой стороны. Если на фордовских заводах инициатива рабочих и внесение ими рационализаторских предложений были делом самотека, то в СССР была возможность организовать и стимулировать этот процесс, придать ему размах и вовлечь сотни тысяч рабочих. Это можно было сделать через партийные и комсомольские ячейки. Кроме чисто политической необходимости привлечения молоджеи к социалистическому строительству, преследовалась еще и задача повышения квалификации молодых рабочих кадров.

Ставка в кампании за подъем рабочей инициативы делалась на рабочую молодежь. Это была самая динамичная часть рабочего класса, легко обучаемая, с большой инициативностью, легко вовлекаемая в массовые акции. Вовлечь в массовую акцию старых рабочих было бы намного труднее.

Комсомольскими организациями на заводах внедрялись новые, ранее неизвестные формы производственного воспитания: стенгазеты, конкурсы на лучшее рацпредложение, конкурсы на лучшую работу, беседы с хозяйственными работниками, производственные совещания, кружки повышения квалификации и так далее. В 1927 году ЦК ВЛКСМ провел большую работу по изучению способов производственного воспитания на заводах и подготовил по этому вопросу информационный обзор, направленный в ЦК ВКП(б).

Итак, обо всем по порядку. Стенгазета была самым доступным средством воспитательной и пропагандистской работы. Многие еще помнят это замечательное изобретение советской пропаганды. Я сам, правда, уже не захватил те времена, когда стенгазеты освещали политические вопросы, но тем не менее участвовал в подготовке самых разных стенгазет. Это очень простой рукописный информационный орган, делающийся из подручных материалов, на куске ватмана или даже на широком полотнище простой бумаги. На нем краской или тушью пишутся лозунги, заголовки, пишутся тексты статей, помещаются рисунки и карикатуры.

В конце 1920-х годов, когда заводы еще не имели своих газет или многотиражек, стенгазеты были важнейшим средством создания общественного мнения. Партийные и комсомольские организации через стенгазеты боролись с прогулами и браком, нарушениями трудовой дисциплины и разгильдяйством. Все такие случаи находили свое отражение на полосах стенгазет. Конечно, в своем коллективе авторы стенгазеты в выражениях не стеснялись. Чем дальше шла работа по индустриализации страны, тем резче становилась критика прогульщиков и бракоделов.

Времена тогда были менее щепетильные. В то время директор завода мог выгнать плохого работника, не опасаясь окрика из парткома и проработки. В конце 1920-х годов в крупных городах можно было увидеть длинные очереди безработных к биржам труда. Потом, правда, они исчезли, но зато средства воздействия на плохого работника расширились. Брак легко мог быть истолкован как вредительство с вытекающими последствиями, хищения на производстве карались большими сроками лишения свободы, заключением в исправительно-трудовые лагеря. Существовали товарищеские и народные суды, которые могли приговорить провинившегося к принудительным работам или к небольшому сроку исправительных лагерей. В конце 1930-х годов эти меры настолько ужесточились, что бракоделы и разгильдяи на производстве почти полностью вывелись.

Это то, что касается критики и дисциплинарных взысканий. Средств же поощрения было изобретено гораздо больше. В числе самых действенных средств поощрения рабочей инициативы имелись производственные конкурсы. То есть несколько десятков рабочих вступали в соревнование друг с другом. Области соревнования могли быть самыми разными, например рационализаторские предложения. Кто давал предложение, давшее наибольший эффект, тот и становился победителем. Существовали конкурсы по производительности труда. Побеждал тот рабочий, который сумел достичь наибольшей производительности на своем рабочем месте, умел выработать больше за то же рабочее время. Были конкурсы по производственной дисциплине. Побеждал тот, у кого за конкурсный период было меньше всего прогулов. Награды на конкурсах были значительные по тем временам, премии бывали по 500, по 800 рублей. Бывали и более привлекательные призы, например заводоуправление завода «Электросила» в Ленинграде объявило конкурс, наградой в котором была командировка на обучение в Германию. Легко себе представить, какой интерес вызвал этот конкурс[188].

В информационном обзоре ЦК ВЛКСМ отмечалось, что производственные конкурсы вызвали повсеместное одобрение, как самое лучшее средство для воспитания молодежи.

Заводоуправления часто проводили беседы с хозяйственными работниками. Цеховые ячейки ВЛКСМ организовывали встречи членов ячейки с начальниками цехов, с бухгалтерами, со снабженцами, с директором завода. Хозяйственники рассказывали о работе всего производства в целом, о том, как создается стоимость, о тонкостях производственных процессов. Все это, конечно, повышало и квалификацию, и кругозор рабочей молодежи. После таких встреч они уже не были только лишь бессловесными исполнителями чужих приказов. Часто такие встречи переходили из режима монолога гостя в режим спора, обсуждения вопросов и предложений. Тут уже иногда начальникам приходилось защищаться от вопросов и критики со стороны рабочих.

Производственные совещания тоже посвящались вопросам производства, но проводились в кругу молодых рабочих. Иногда на них приглашались мастера и начальники цехов. Здесь уже говорила молодежь. Читались доклады, шли прения и обсуждения острых вопросов, высказывались предложения. Знаменитый итальянский конструктор дирижаблей Умберто Нобиле, который в 1931–1936 годах работал в СССР на «Дирижаблестрое», описал эти методы работы:

«Однажды мне было предложено овладеть русскими методами работы. Одним из наиболее характерных этих методов был метод самокритики. Что произошло в нашем случае в «Дирижаблестрое», происходило и в любой другой организации, на предприятиях и в институтах всех видов, в научных лабораториях, магазинах, театрах, ресторанах, госпиталях, химических цехах. Везде проводились собрания под председательством директоров. На этих собраниях свободно и открыто обсуждались служебные дела. Каждый сотрудник подразделения мог задать свой вопрос. Таким образом, даже курьер или ученик, который подметал пол, имел право указывать на ошибки, обсуждать программы, предлагать идеи или новые методы работы. Эти митинги назывались совещаниями или собраниями, и я лично уделял им внимание в очень многих случаях…

Но, возможно, это не подходит к положению в России. В то время основа промышленности там была еще в процессе формирования. Таким образом, эта система неметодической критики (чем, по существу, и являлась самокритика) была тем не менее в условиях, преобладающих в России, наилучшим средством для развития в данный период времени. Критицизм в этом случае, даже чрезмерный и дезорганизованный, давал более компетентным людям шанс на выдвижение вперед. Он помогал центральным правительственным органам контролировать активность руководителей-коммунистов, назначенных для управления различными организациями. Этот контроль, который был необходим, давал возможность в то время подобрать достаточное число опытных и надежных руководителей»[189].

Такая форма производственного воспитания была широко внедрена в практику в 1927 года. Поначалу от недостатка опыта дело с производственными совещаниями не клеилось. Заседания плохо готовились, на них выносились непродуманные и непроработанные вопросы, говорить о которых присутствующие были не готовы. Молодежь тоже поначалу старалась не участвовать в производственных совещаниях из-за сильной занятости или слабого интереса. Да и со стороны администрации заводов, и со стороны мастеров к производственным совещаниям было высокомерное отношение, мол, что они там могут предложить. Это приводило к тому, что совещания превращались в одни только разговоры, без конкретных дел. Нобиле увидел и другой недостаток совещаний:

«Неизбежным следствием таких обсуждений было постоянное изменение соответствующих программ и проектов. Часто также, когда подходил момент принятия решения, руководитель, не зная какую лошадь повернуть обратно, предусмотрительно заканчивал обсуждение без принятия решения, откладывая его с целью выиграть время»[190].

После вмешательства ЦК ВЛКСМ положение с производственными совещаниями удалось поправить. На них стали приглашаться директора, начальники цехов и мастера, и вопросы стали разрабатываться гораздо лучше[191]. Интерес к ним вырос.

Для решения задачи роста профессиональных навыков молодых рабочих комсомольские организации создавали кружки повышения квалификации, в которых желающие могли дополнительно учиться. К преподаванию в этих кружках привлекались инженеры, студенты технических вузов, опытные рабочие. ЦК ВЛКСМ поставил перед своими организациями на заводах задачу создать сеть кружков, которая бы смогла обеспечить дополнительную поготовку 5–6 тысяч молодых рабочих[192].

Сейчас, вероятно, к таким мероприятиям отнесутся с иронией, вот, мол, занимались там себе «общественной деятельностью». Но нужно сказать, что эти первые эксперименты конца 1920-х годов по внедрению общественных методов производственного обучения позволили в начале 1930-х годов при пуске заводов-гигантов решить трудноразрешимую задачу – в кратчайшие сроки подготовить десятки тысяч квалифицированных рабочих. Упор был сделан именно на молодежь и именно на переобучение молодых строителей в станочников в кружках и вечерних школах профессиональной подготовки. Опыт организации их был отработан в конце 1920-х годов.

«В неразрывной связи с этим первым достижением партии стоит второе ее достижение. Состоит оно, это второе достижение партии, в том, что мы добились за истекший год благоприятного разрешения, в основном проблемы накопления для капитального строительства тяжелой промышленности, взяли ускоренный темп развития производства средств производства и создали предпосылки для превращения нашей страны в страну металлическую»[193].

Тут Сталин в короткой фразе отразил большую и многостороннюю работу, которая была проделана к 1929 году. Проблема накопления, как мы видели, впервые была поставлена Преображенским еще в конце 1924 года, после того, как он написал и опубликовал работу о закономерностях социалистического накопления. Как пишет Валентинов, сам термин «накопление» с легкой руки Преображенского, прочно поселился на языке советских хозяйственников и в тех кругах, которые не занимались составлением планов, середина и конец 1920-х годов прошли под знаком этого самого накопления.

Поставить задачу было легко, но для того, чтобы приступить к ее решению, ей пришлось проделать долгую и извилистую дорогу эволюции. Плотно приступил к реальным мерам по накоплению капитала только Дзержинский, в марте 1926 года объявив кампанию по экономии.

23 февраля 1926 года Дзержинский подписал приказ № 413 под названием «Режим экономии». В нем он приказал провести меры по экономии средств, расходуемых на содержание аппарата и на непроизводительные цели. По его оценке, сократив эти расходы, можно было сэкономить более 100 млн. рублей в год только от сокращения рекламы, обходившейся ВСНХ в 21 млн. рублей в год, и от сокращения представительств, на содержание которых уходило около 80 млн. рублей ежегодно[194].

Второй статьей расходов было составление отчетности, особенно требуемой Пятаковым. По подсчетам Дзержинского, на составление отчетов уходило 600 млн. рублей ежегодно. Лучше было бы направить эти расходы на что-то более полезное. 27 марта 1926 года вышел приказ № 517 о сокращении отчетности[195]. Но на этом Дзержинский не остановился. В дополнение к своим приказам он развернул массовую агитацию за экономию в «Торгово-промышленной газете». За апрель – июнь 1926 года в этой газете было напечатано более 700 статей и заметок по экономии, в том числе 37 больших передовых статей. Начало этой кампании положило письмо Сталина и Куйбышева в «Правде» 25 апреля 1926 года. В нем они говорили:

«Режим экономии знаменует наше неустанное стремление учиться с минимальными затратами средств достигать максимальных результатов, означает курс на самую дешевую власть, на удешевление изделий массового потребления и пр.»[196].

Если бы удалось сэкономить хотя бы эти 700 млн. рублей ежегодно, то индустриализация получила бы серьезные дополнительные средства. Но Дзержинский, начав эту кампанию, так и не смог довести ее до конца и увидеть ее результаты. Заботы по проведению экономии достались преемнику Дзержинского по ВСНХ Куйбышеву.

Однако Куйбышев не поддержал затеи Дзержинского. Точнее, поддержал, но так, что интенсивность работы пошла на спад. Количество статей сократилось вдвое, до 400 статей и заметок в октябре – декабре 1926 года. Публикации о режиме экономии в 1927 году практически прекратились. План экономии средств в 700 млн. рублей, был выполнен только на 21 %. Зато Куйбышев пошел по другой дороге. Он открыл, что экономить можно по-разному. Он не стал только призывать к экономии, как это делал Дзержинский, а применил меры административного принуждения.

В контрольных цифрах на 1927/28 год по инициативе Куйбышева была проведена любопытная процедура. Для заводов составлялись задания по снижению себестоимости продукции и подсчитывались доходы, которые должны быть от этого получены. Этот доход заранее вносился в доходную часть предприятия и собирался в бюджет государства независимо от того, снижает ли предприятие себестоимость своей продукции или нет. Директор завода был волен делать что угодно. Но если он не занимался систематическим снижением себестоимости продукции, то тем самым он сокращал ту сумму, которая оставалась на развитие завода, на промышленное и жилищное строительство, на поощрения и премии работникам[197]. Таким образом удавалось собирать очень даже значительные суммы. Это уже, правда, не экономия, а скорее внутрипромышленные накопления от снижения себестоимости продукции. Они перечислялись в бюджет и пускались дальше на строительство новых предприятий.

Это был типично фордовский метод развития производства: «Наша тактика – добиваться понижения цен, увеличения производства и усовершенствования товара. Заметьте, что на первом месте стоит понижение цен. Никогда мы не рассматривали наши издержки как исходную величину. Поэтому мы сначала сбавляем цены настолько, чтобы обеспечить возможно больший сбыт. Затем мы принимаемся за дело и стараемся изготовить товар за эту цену»[198]. Вероятно, Куйбышев позаимствовал свою линию в вопросе экономии и накоплений в промышленности из фордовского опыта.

Сталину этот метод понравился, и он был распространен на всю промышленность. В первом пятилетнем плане большая часть капитальных вложений в промышленность обеспечивалась именно такими внутрипромышленными накоплениями. Впоследствии он широко практиковался и в 1930-х годах. Главное достоинство его состояло в том, что директор завода был вынужден заниматься снижением себестоимости, независимо от своего желания. Лучше бы было, чтобы он занимался. Иначе завод попадал в число отстающих и не только по себестоимости продукции, но и по фактическому объему производства, и по обеспечению рабочих. Такие упущения тогда очень жестоко наказывались.

На этом в деле накопления капитала Сталин и его соратники не остановились. У них в руках имелось еще два источника: государственный бюджет и внутренние займы. Эти два рычага были использованы в полной мере.

В 1927/28 году государственный бюджет СССР был размером в 5 млрд. 705 млн. рублей. Эта сумма складывалась из 2 млрд. 841 млн. налоговых поступлений, 1 млрд. 812 неналоговых поступлений, главным образом, доходов от внешней торговли и 1 млрд. 52 млн. рублей от государственного социального страхования. Это общегосударственный бюджет, не учитывающий местных бюджетов самого разного уровня. Если же брать все бюджетные доходы, то их сумма составила в 1927/28 году 7 млрд. 320 млн. рублей[199]. Дополнительно к этому было еще занято 726 млн. рублей.

Расход бюджета составлял 7 млрд. 205 млн. рублей. Оставался еще излишек в 115 млн. рублей. Из этой суммы расхода 2 млрд. 815 млн. рублей вкладывалось в народное хозяйство. Сталин направлял на развитие своего хозяйства 39 % своего государственного бюджета. Потом эта сумма значительно возрастет. Из вложений в народное хозяйство на развитие промышленности шло 926 млн. рублей, или 12,8 % всей расходной части бюджета[200].

Через два года, в 1929/30 году доход государственного бюджета удвоился и вырос до 13 млрд. 879 млн. рублей. Собственно государственный бюджет составил 11 млрд. 780 млн. рублей. Из них 6 млрд. 437 млн. поступило налогов, и объем налоговых платежей вырос втрое. Удвоились доходы от торговли и достигли 3 млрд. 925 млн. рублей. К доходам был еще сделан заем в 1 млрд. 278 млн. рублей[201].

В 1929/30 году государство израсходовало 13 млрд. 322 млн. рублей, из которых 51 %, или 6 млрд. 814 млн. рублей, пошел в народное хозяйство, из собственно в промышленность 2 млрд. 624 млн. рублей, или 19,6 % всех расходов государства[202].

Эти цифры хорошо показывают, как росла советская экономика. Я не могу привести другой подобный пример, чтобы доходы государства удваивались так быстро. Такой рост государственных доходов объясняется очень просто – в 1927 году начали работать новые и восстановленные предприятия, построенные в начале и в середине 1920-х годов. Работа этих новых предприятий, электростанций и заводов позволила сделать накопления для решающего рывка в деле индустриализации.

Но даже и этого все равно было недостаточно. Решено было использовать накопления населения. 24 августа 1927 года был выпущен первый Государственный внутренний заем индустриализации СССР. С этого момента государство стало помногу и часто занимать у своего населения. Я уже говорил, что в 1927 году было занято 726 млн. рублей. К 1929/30 году общая сумма займов у населения составила 2 млрд. 729 млн. рублей.

Эти средства тут же направлялись в промышленность, на финансирование разворачивающегося капитального строительства. Начиная с 1925/26 года, когда в промышленность было вложено 830,3 млн. рублей, из которых в тяжелую промышленность пошло 608,9 млн. рублей, вложения с каждым годом возрастали. В 1926/27 году вложения составили 1 млрд. 274 млн. рублей, из которых 903 млн. пошло в тяжелую промышленность. То есть только за год рост вложений составил 153 %. В 1927/28 году в промышленность было вложено 1 млрд. 614,1 млн. рублей, из которых в тяжелую – 1 млрд. 187,5 млн. рублей. Еще год, и рост вложений еще на 78 %. За три года объем вложений удвоился. Причем большая его часть, в среднем 75 % от суммарных вкладываемых в развитие промышленности сумм, направлялась в тяжелую отрасль промышленности.

Всего с начала индустриализации до 1928 года было направлено 3 млрд. 718,6 млн. рублей, из которых 2 млрд. 699,7 млн. рублей в тяжелую промышленность. То есть 72,5 % от всей суммы. В те времена основные фонды тяжелой промышленности были ненамного больше этой суммы. На 1 октября 1928 года было учтено основных фондов на 5 млрд. 752,7 млн. рублей. Размер вложений составлял 47 % от стоимости основных фондов. Почти половина!

С чисто финансовой точки зрения никакого секрета в бурных и огромных темпах роста советской экономики нет. Так будет расти любая экономика, если в нее ежегодно направлять средства, которые бы составили около трети к сумме всех имеющихся основных фондов. Но, с другой стороны, это же и определенный урок. Залог высоких темпов роста заключается в больших объемах вложений. Нельзя претендовать на лидерство в промышленном развитии, если вкладывать в промышленность по чайной ложке в год.

Собственно, это и есть метод сталинской индустриализации – собрать большой финансовый фонд и бросить в один выбранный заранее сектор промышленности, десяток отраслей производства. Отрасли выбираются так, чтобы они потянули за собой остальные отрасли производства и хозяйства. Итогом такого подхода становится бурный в разы рост этих отраслей и рост всей экономики.

Только вот и таких темпов роста Сталину было недостаточно. Он пошел на еще большее расширение капиталовложений. На следующий день после выпуска первого займа индустриализации, 25 августа 1927 года, Политбюро ЦК приняло решение об увеличении сумм, отпускаемых на развертывание промышленности. В течение двух следующих хозяйственных лет вложения еще больше увеличиваются. Если в 1927/28 году сразу после принятия такого решения вкладывается 1 млрд. 614,1 млн. рублей, то в следующем 1928/29 году на развитие промышленности направляется уже 2 млрд. 72,8 млн. рублей. За год вложения выросли на 77 %. Выросла и доля вложений в тяжелую промышленность. Она составила уже не 73,6 %, как в 1927/28 году, а 78 % от всей суммы[203].

Потом капиталовложения еще больше увеличатся и в конечном итоге план по ним будет перевыполнен досрочно на добрых 30 % к первоначальной, достаточно большой сумме. Итак, в конце 1920-х годов вопрос о накоплениях для развития индустрии был решен. Для финансирования хозяйственного строительства были задействованы поступления и доходы государственного бюджета, внутрипромышленные накопления за счет удешевления продукции, а также широкие займы у населения, то есть привлечение народных сбережений. Как показали последующие события, этот способ финансирования развития промышленности вполне себя оправдал.

Второе крупное событие в деле хозяйственного строительства было связано с увеличением программы выплавки чугуна и стали в 1929 году. Согласно первому пятилетнему плану, выплавка чугуна должна была вырасти до 6 млн. тонн по отправному и до 10 млн. тонн по оптимальному варианту плана. Учитывая начальный уровень в 4 млн. тонн годовой выплавки чугуна, это вроде бы очень даже неплохо. Но так казалось только с первого взгляда.

Кроме металлургии в СССР бурное развитие начинали крупные машиностроительные отрасли. Только в тракторостроении за пятилетие планировалось произвести 91 тысячу тракторов. Рост тракторостроения должен был составить к уровню 1928/29 года 4783 %, то есть в 48 раз. Бурное развитие начинало автомобилестроение. Росло производство паровозов и вагонов. Количество вагонов, построенных за пятилетие, должно было составить 460 % к уровню 1928/29 года. Начинали развитие станкостроительная отрасль машиностроения, а также отрасль тяжелого машиностроения, производство оборудования для горной, топливной и металлургической отраслей. Все эти отрасли в огромных количествах потребовали металла. Тут уже количество металла стало определяющим фактором в деле развития машиностроения. Даже не хлеб, даже не накопления, а именно чугун. Рыков так сказал о значении выплавки чугуна в докладе на собрании актива ленинградской парторганизации 30 ноября 1928 года:

«Когда мы разбирались в этих успехах и обсуждали вопрос о том, нельзя ли как-нибудь еще больше ускорить процесс индустриализации, мы натолкнулись на то, что самые для нас важные, самые ценные и самые технически и экономически революционные отрасли производства – именно металлообработка и машиностроение – упираются в недостаток для них сырья, то есть чугуна. Границей для их развития в ряде случаев является не оборудование, а недостаток чугуна…

Проблема чугуна является теперь основной и в цепи промышленных задач, и всесторонний подход к ее разрешению совершенно обязателен. Лозунг – чугун и еще раз чугун на протяжении текущего и ближайших лет должен быть центральным лозунгом работы промышленности»[204].

Эта проблема осознавалась уже в конце 1928 года. Но тогда казалось, что производства чугуна по оптимальному варианту плана вполне достаточно для развития машиностроительных отраслей. Потому никаких изменений в пятилетний план вносить не стали, ограничившись двумя его вариантами.

Но когда началось строительство, когда стали обозначаться мощности металлургических заводов и заводов машиностроительных, то тогда становилось ясным, что промышленность, после пуска этих новостроек, ожидает острая нехватка металла, чугуна и стали. Особенно сложное положение было с чугуном. Чугун по технологии металлургического производства представляет собой основной полуфабрикат. Из него потом выплавляются все виды сталей, начиная от высококачественных инструментальных и быстрорежущих сталей и кончая конструкционной сталью. В завалке печи при выплавке стали чугун должен составлять не менее 60–70 %. Это одна часть чугуна, большая, которая определяет уровень производства в металлургической отрасли. От количества и качества применяемого в выплавке стали чугуна зависит количество и качество стали, а уже от стали зависит объем производства во всех отраслях промышленности, потребляющих металл.

Другая часть чугуна идет на литье для крупных деталей, применяемых для изготовления машин, тракторов, электромоторов, турбин и тяжелого оборудования. Эта область применения чугуна даже еще важнее первой. Сталь с некоторыми трудностями можно выплавить из скрапа со сравнительно небольшими добавлениями в шихту чугуна или чугунного лома. Но блоки двигателей, корпуса электромоторов, турбин, станины станков, детали трансмиссии автомобилей и тракторов без литейного чугуна не сделаешь.

По всем расчетам выходило, что металлургические заводы-новостройки приступить к производству металла смогут только в 1932–1933 годах или даже в 1934 году. Машиностроительные заводы вступят в строй начиная с 1930 года, как Сталинградский тракторный завод, а большая их часть вступит в строй в 1931 году. Вот, например, в 1931 году вступали в строй:

1. Автомобильный завод им. Сталина в Москве.

2. Харьковский тракторный завод.

3. Ростовский завод сельскохозяйственного машиностроения им. Сталина.

4. Гомельский завод им. Кагановича.

5. Завод комбайнов «Коммунар».

6. Саратовский завод комбайнов.

7. Ташкентский завод сельскохозяйственных машин им. Ворошилова.

В 1932–1933 годах вступят в строй:

1. Челябинский тракторный завод.

2. Ворошиловградский паровозостроительный завод им. Октябрьской Революции.

3. Краматорский завод тяжелого машиностроения.

4. Уральский завод тяжелого машиностроения[205].

Как видите, целый список крупнейших, мощных заводов. Это без тех заводов, которые прошли переоборудование и теперь начинали работать под старыми названиями на новейшем оборудовании с многократно повышенной мощностью. Начав работать, заводы предъявят высокий спрос на металл. В том, что существующая металлургическая промышленность окажется в состоянии удовлетворить заявки новых заводов, у советских хозяйственников появились сомнения.

Сомнения эти были более чем обоснованными. В марте – апреле 1928 года прошел процесс по делу вредителей из г. Шахты. Это была группа инженеров, работавших на шахтах еще до войны и занимавшаяся дезорганизацией добычи угля и постройки новых шахт. Вскоре аналогичная группа была раскрыта и в тресте «Югосталь». Это тоже были инженеры и техники, работавшие на металлургических заводах еще до войны, связанные с прежними владельцами и тоже занимавшиеся дезорганизацией работы треста. Их вредительская деятельность заключалась в дезорганизации капитального строительства, распылении средств среди малозначительных объектов, заказ ненужного оборудования и свертывание под разными предлогами подготовительных работ в строительстве новых рудников, карьеров и угольных шахт. Надо сказать, им удалось достичь своей цели. «Югосталь» лихорадило всю первую половину 1930-х годов, пока наконец проблема не была решена коренной реконструкцией всей южной металлургии.

После раскрытия вредительства, после того, как стали ясны причины замедления темпов работы «Югостали», 8 августа 1929 года ЦК ВКП(б) принял большое постановление о работе «Югостали» и о мерах по развитию этого важнейшего треста. Постановление предписывало довести выплавку чугуна в тресте до 6 млн. тонн в 1932/33 году[206].

В июне – июле 1929 года Наркомат Рабоче-Крестьянской инспекции провел обследование треста «Уралмет». Результаты этого обследования подтвердили опасения и сомнения: работающая уральская промышленность не может удовлетворить потребности заводов-новостроек. Слабые и устаревшие уральские металлургические заводы не могли обеспечить быстрый и существенный рост выплавки металла.

После всего этого стало ясно, что новые машиностроительные заводы металлом могут обеспечить только новые металлургические заводы. Кроме них, других резервов в советской металлургии нет. Вкладывались большие капиталовложения, но даже их не хватит для ликвидации дефицита металла за короткие сроки первой пятилетки. Потому вся надежда была возложена на заводы-новостройки. Сюда была направлена большая часть капиталовложений, пущенных в черную металлургию.

Но здесь встала другая задача. Как известно, мощности запроектированных металлургических заводов были не такими уж и большими. Магнитогорский завод по первоначальному проекту имел мощность 650 тысяч тонн чугуна в год, Кузнецкий и того меньше, 300 тысяч тонн чугуна. Если добавить еще заводы-новостройки на Украине и на юге РСФСР: Керченский завод им. Войкова, на котором первая домна была задута в апреле 1930 года[207], мощный Криворожский завод, заводы Азовсталь и Запорожсталь, оба завода им. Орджоникидзе, то общая мощность новостроечной металлургии составит около 1,5 млн. тонн чугуна в год. Ну, может быть, до 1,6–1,7 млн. тонн. Этого вместе с возросшим производством на работающих заводах, которое в 1930 году выросло до 5 млн. тонн чугуна, как раз хватит на выполнение и перевыполнение примерно на 500–600 тысяч тонн отправного плана.

Но суммарное потребление машиностроительных заводов-новостроек было больше этих производственных возможностей. Кроме планов масштабного строительства в машиностроительной отрасли, кроме коренной реконструкции имеющихся заводов, спешно разворачивалось производство тяжелого оборудования.

6 декабря 1928 года Политбюро ЦК увеличило мощность Сталинградского тракторного завода в 4 раза, до 40 тысяч тракторов в год. 5 ноября 1928 года Горловский завод выпустил первую в СССР врубовую машину для разработки угля. Планировалось освоить изготовление блюмингов, прокатных станов для крупносортного проката, оборудования домен и мартеновских печей, разливочных машин, металлургических ковшей, транспортеров, оборудования для химического производства, для крекинг-процесса[208], планировалось освоить выпуск металлоконструкций для строительства. Это все планировалось сделать, не считая еще весьма широкомасштабных планов транспортного машиностроения, судостроения, производства новейших образцов вооружения и развития железных дорог. Одним словом, потребность в металле росла не по дням, а по часам.

Осенью 1929 года специалисты в ВСНХ пришли к убеждению, что при запланированных объемах машиностроительного производства не хватит чугуна даже по оптимальному варианту плана. Главным управлением черной металлургии была составлена записка с обоснованием необходимости увеличения выплавки чугуна с 10 до 12 млн. тонн. 27 октября 1929 года она была представлена в Президиум ВСНХ СССР.

К аналогичному мнению пришли и специалисты в хозяйственных органах Урала. В сентябре 1929 года на Бюро Уральского обкома ВКП(б) обсуждались вопросы о строительстве новых металлургических заводов. Рассмотрев состояние строительства и состояние заводов треста «Уралмет», партийные руководители пришли к тому мнению, что мощности новых заводов недостаточно для удовлетворительной работы в конце пятилетки.

Для решения этой проблемы была предложена идея «Большого Урала», нового варианта Урало-Кузнецкого проекта. Главная мысль ее заключалась в резком увеличении производства и строительстве заводов тяжелой индустрии на Урале наиболее быстрыми темпами. Уралплан предложил увеличить производство чугуна в 3,5 раза по сравнению с показателями пятилетнего плана, меди – в 3 раза, объема продукции машиностроения – в 4,5 раза, объема химической продукции – в 4–5 раза, угля – в 2,5 раза и увеличить вложения с 2,7 млрд. рублей до 8,5 млрд. рублей. Так, под давлением обстоятельств и нужды постепенно изживались недостатки старого планирования, основанного на старых пропорциях и потреблении металла рынком.

План «Большого Урала» был внесен на рассмотрение Президиума ВСНХ СССР 26 января 1930 года. Куйбышев сразу и безоговорочно его поддержал. После рассмотрения этого проекта руководители ВСНХ приняли решение увеличить мощности новых металлургических заводов. 15 февраля 1930 года была увеличена мощность Кузнецкого комбината, установленная теперь в 1 млн. 200 тысяч тонн чугуна в год, и мощность Магнитогорского комбината, доведенная до 2,5 млн. тонн чугуна в первой очереди комбината, и 4 млн. тонн во второй. Эти решения Президиума ВСНХ СССР были утверждены постановлением Политбюро ЦК 25 марта 1930 года. После этого решения черную металлургию СССР должны были тянуть три завода: Магнитогорский им. Сталина, мощностью 2,5 млн. тонн чугуна, Кузнецкий им. Сталина, мощностью 1,2 млн. тонн и Макеевский им. Кирова, мощностью 1,3 млн. тонн чугуна. Вместе они могли дать 5 млн. тонн чугуна, то есть 80 % отправного варианта плана и 50 % оптимального варианта.

Советские хозяйственники в решении проблемы недостаточного производства чугуна и стали пошли по новому, неизвестному в мировой хозяйственной практике пути. Они не стали строить новые заводы с целью увеличить выплавку, а приняли решение увеличить выплавку на уже строящихся заводах, превратив их из металлургических заводов в огромные металлургические комбинаты, и резко ускорить их введение в строй, согласившись на начало производства чугуна на недостроенном заводе.

Так металлургическое хозяйство никто в мире не вел. Никому бы не пришло в голову, ни Круппу, ни Карнеги, построить завод для выплавки 4 млн. тонн чугуна в год. Им бы не пришло в голову возить для него кокс за две с лишним тысячи километров. Они бы точно не решились на производство чугуна на недостроенном заводе. Таких примеров в мировой практике не было. Вообще вся эта эпопея со строительством тяжелой промышленности Советского Союза – вещь совершенно беспрецедентная.

Ни одна страна в мире не развивалась с такой быстротой. Начав с уровня производства в 1,5 млн. тонн чугуна в самом начале индустриализации, в 1924 году, Советский Союз через шесть лет утроил его производство, достигнув уровня в 5 млн. тонн в 1930 году. Потом в первую пятилетку получился из-за сильно напряженных темпов строительства спад роста, и до 1933 года удалось увеличить выплавку только на 1,5 млн. тонн, доведя ее до 6,5 млн. тонн чугуна. Но зато во второй пятилетке, когда полностью вошли в строй металлургические заводы-новостройки, удалось сделать еще больший рывок и достичь выплавки в 14 млн. тонн чугуна в год в 1937 году. За тринадцать лет СССР сумел увеличить свою экономическую мощь в черной металлургии почти в 10 раз. Это в той области, в которой работа шла труднее всего. В других же областях рост бывал в 10, 20, а то и в 40 раз по сравнению с началом индустриализации.

Третьим крупным событием, серьезно повлиявшим на ход индустриализации, была реформа управления и организации в промышленности.

До этого советская крупная промышленность была организована в систему трестов, подчинявшихся ВСНХ в организационном отношении, а в деле сбыта своей продукции на внутреннем и внешнем рынках объединенная в синдикаты, созданные при главках все того же ВСНХ. Такая система появилась в начале 1920-х годов после неудачного выхода крупной промышленности на рынок и кризиса 1923 года. Выход предприятий на рынок в 1922 году обернулся крупными потерями оборотных средств и заставил хозяйственное руководство провести синдицирование промышленности[209]. Синдицирование захватило часть крупной промышленности. В синдикаты вошли 189 трестов из 360 и 50 % предприятий. Синдицирование охватило в основном производство текстиля, металлоизделий и нефтепродуктов для бытового применения[210]. После синдицирования промышленность вполне благополучно вошла во внутренний рынок и сумела завоевать на нем достаточно заметное место. Оборот синдикатов вырос в 1927/28 году до 6 млрд. 728 млн. рублей, увеличившись в 5,4 раза по сравнению с 1923/24 годом[211]. Синдикаты активно торговали на внутреннем рынке, выходили на внешний рынок, как, например, Уралмет, и занимались материально-техническим снабжением государственной промышленности. Вместе с кооперативными органами синдикаты в 1925/26 году осуществляли 90,3 % оптовых операций.

Синдикаты помогли в сложное время решить затруднения в сбыте. Их роль в выведении промышленности на более или менее рентабельный уровень, в организации связки промышленности и рынка была очень высокой. Но в результате несколько беспланового процесса организации трестов и синдикатов, в результате пятаковских экспериментов с отчетностью сложилась сложная структура управления и организации промышленности. Предприятие входило в трест, трест, с одной стороны, подчинялся соответствующему управлению в ВСНХ, а с другой стороны, входил в синдикат, который подчинялся соответствующему главку того же ВСНХ. Эта система порождала параллелизм в управлении, излишний бюрократизм и лишнюю отчетность.

В середине 1929 года, когда положение стало совершенно нетерпимым, когда бурное развитие промышленности, народного хозяйства стало предъявлять потребности в материально-техническом снабжении, которые рынок удовлетворить никак не мог, в хозяйственных органах началась разработка плана реорганизации управления хотя бы самых главных отраслей промышленности. Летом 1929 года было создано несколько комиссий. Комиссия Президиума ВСНХ СССР под председательством В.П. Манцева, комиссия Наркомата РКИ под председательством А.З. Гольцмана, комиссия ЦКК при ЦК ВКП(б) под председательством Г.К. Орджоникидзе и комиссия Совнаркома и Экосо РСФСР под председательством В.П. Милютина[212]. Эти комиссии начали изучать положение дел в управлении промышленностью и готовить свои предложения.

8 августа 1929 года члены Президиума ВСНХ СССР М.Л. Рухимович и В.П. Манцев сформулировали позицию ВСНХ в вопросе реформирования управления промышленностью. Их доклад 9 августа был рассмотрен на заседании Президиума ВСНХ.

Когда результаты работы всех комиссий были подведены и представлены в ЦК, 5 декабря 1929 года было выпущено постановление ЦК ВКП(б), в котором отдавалось задание ВСНХ СССР разработать и представить в СТО докладную записку о программе изменений в управлении промышленностью. В самые короткие сроки эта записка была разработана и представлена на рассмотрение Совета Труда и Обороны.

ВСНХ СССР предлагал создать в промышленности хозрасчетные отраслевые промышленные объединения. То есть ликвидировалась сложная система подчинения предприятий, трестов, синдикатов, главков и управлений. Предприятия и тресты союзного значения сливались вместе и разделялись на производственные объединения по отраслевому принципу. То же самое проводилось с трестами и предприятиями республиканского и местного значения. Объединения союзного значения подчинялись ВСНХ СССР. Республиканские объединения подчинялись своим, республиканским хозяйственным органам.

В важнейших отраслях промышленности были ликвидированы главные управления и синдикаты. В начале 1930 года было распущено 14 синдикатов, в том числе:

1. Нефтесиндикат.

2. Всесоюзный текстильный синдикат.

3. Всесоюзный металлосиндикат.

4. Всесоюзный синдикат по цветным металлам.

5. Химсиндикат.

6. Продосиндикат.

7. Солесиндикат.

8. Бумсиндикат.

9. Всесоюзный машинно-тракторный синдикат.

10. Всесоюзный кожсиндикат.

Вместо них было создано 33 объединения на основе главных управлений и синдикатов. В том числе такие важнейшие объединения:

1. «Союзуголь».

2. «Союзнефть».

3. «Энергоцентр».

4. «Сталь».

5. «Новосталь».

6. «Цветметзолото».

7. «Машинообъединение».

8. «Станкообъединение».

9. «Союзсельмаш».

10. «Союзверфь».

11. «Котлотурбина».

12. Всесоюзное научно-техническое объединение.

13. Всесоюзное авиаобъединение.

14. «Рудообъединение».

15. «Союзспецстрой» и другие[213].

Эти объединения функционировали на хозрасчетной основе. Принцип хозяйственного расчета был таким. Объединение работало на основах финансового учета, то есть учета стоимости продукции и полученной прибыли. Прибыль в финансовой системе советской промышленности начала 1930-х годов определялась как разница между себестоимостью продукции и отпускной ценой потребителю.

Полученная в ходе работы прибыль после отчислений в государственный бюджет распределялась по определенным нормам по фондам: фонд амортизации, фонд развития производства, фонд социально-культурных нужд. Из этих фондов объединение могло само финансировать развитие и техническое перевооружение производства, удовлетворять нужды своих рабочих, развивать бытовую, социальную и культурную базу для рабочих, работающих на предприятиях объединения.

Одним словом, хозрасчет – это система создания внутрипромышленных накоплений и система самофинансирования производства. Позднее система хозрасчета была расширена. Правами хозрасчетной организации стали пользоваться не только объединения, но и даже крупные тресты союзного значения, а потом даже и отдельные крупные предприятия. Самое же главное, с введением хозрасчета даже на уровне объединений, резко сокращался бюрократизм в принятии решений, сокращалась отчетность и ускорялось прохождение директив и отчетности. Хозяйство сделалось более маневренным. Это сыграло очень большую роль в достижении высоких темпов строительства и производства, в достижении успеха индустриализации.

Итак, в 1929 году была заложена основа для нового рывка в промышленном производстве. Если прежний рывок основывался на использовании старых мощностей, то новый основывался на использовании новых производственных мощностей. В тот момент удалось сколотить первый мощный фонд капиталовложений, решивший проблему вложений, составить смелый план и начать строительство новых заводов. Это был подлинный год Великого перелома. Теперь поворота в деле индустриализации быть не могло. Теперь либо Советская власть достроит и пустит новые заводы, либо обанкротится и рухнет на радость врагам.

«Наконец, о третьем достижении партии за истекший год, органически связанном с двумя первыми достижениями. Речь идет о коренном переломе в развитии нашего земледелия от мелкого и отсталого индивидуального хозяйства к крупному и передовому коллективному земледелию, к совместной обработке земли, к машинно-тракторным станциям, к артелям, колхозам, опирающимся на новую технику, наконец, к гигантам-совхозам, вооруженным сотнями тракторов и комбайнов»[214].

Хоть книга посвящена индустриализации, то есть истории развития промышленности, все же нужно немного рассказать о политике партии в отношении сельского хозяйства. Эта тема еще очень нужна потому, что деревня была тесно связана с городской промышленностью и по мере продвижения строительства новых заводов эта связь усиливалась. Промышленность, словно огромный насос, выкачивала из деревни молодые и инициативные кадры, уходившие на стройки и на заводы. Промышленность требовала огромное количество продовольствия и сельскохозяйственного сырья. Да и сама промышленность тоже очень много работала для сельского хозяйства. Кроме того, партия, под руководством Сталина, вела индустриализацию не только в промышленности, но и в сельском хозяйстве и об этом тоже нужно рассказать.

Наконец, именно на почве весьма специфической сталинской политики в деревне произошел крупный раскол в руководстве партии, столкнувший Сталина и Бухарина в противоборстве. Исход этой борьбы определил окончательное сложение весьма специфической советской системы управления обществом и государством.

До XV съезда партии, когда руководство впервые достаточно определенно заговорило о коллективизации, политика в деревне в самых своих основных чертах заключалась в сосуществовании коллективного и частного сектора сельского хозяйства. Иными словами, в сельском хозяйстве были как коллективные хозяйства, существовавшие в самых разных формах, так и частные, и последних было устойчивое большинство. Это сосуществование допускалось и даже поддерживалось через органы разнообразной сельской кооперации. Кооперация была тем самым звеном, которое соединяло частное и коллективное хозяйства в деревне, которым осуществлялось и регулировалось взаимодействие частника с государственным хозяйством и которое к тому же вело агитацию частника «за коммунию» и постепенно добивалось всеми доступными способами объединения разрозненных частных хозяйств в коллективные. Формы и способы работы кооперации были самыми разнообразными.

Кооперация могла быть сбытовой. Крестьянин-единоличник мог вступить в кооператив для того, чтобы иметь возможность покупать более дешевые промышленные товары и продавать свою продукцию на более выгодных условиях. Кооперация могла быть кредитной. Тот же самый крестьянин-единоличник мог вступить в такой кооператив, чтобы приобрести сложные и дорогостоящие сельскохозяйственные орудия. Хоть такая кооперация не посягала на единоличный уклад хозяйства крестьянина, но тем не менее уже представляла собой первоначальную форму коллективизации. Таким способом чаще всего «коллективизировали» в середине 1920-х годов кулаков и зажиточных крестьян.

Крестьяне победнее, которые не могли тянуть обязательств членства в кредитной и сбытовой кооперации, могли объединиться и войти в кооперативы уже как члены, например, товарищества по обработке земли, или сокращенно ТОЗ. Такое товарищество состояло из крестьян-единоличников, каждый из которых вел свое хозяйство сам, но которые совместно обрабатывали землю сложными машинами или даже тракторами и совместно эксплуатировали другие сложные машины: косилки, жатки, веялки. Плата за них раскладывалась на членов товарищества поровну. В 1929 году было более 20 тысяч таких товариществ, в которых состояло более 400 тысяч человек, в среднем по 20 человек на товарищество.

Для таких крестьян был и другой способ ведения хозяйства. Крестьяне могли объединиться в артель. Артель – это обобществление земельных участков, угодий, крупного скота, лошадей и крупного сельского инвентаря, но при сохранении дворов. Каждый крестьянин, состоящий в артели, работал на артельном поле, но имел свой собственный двор с участком, огородом, посадками, скотом и птицей. Крестьяне выбирали старосту артели, который следил за работами и делами артели. Когда собирался урожай с артельного поля, его делили поровну между членами артели.

Надо сказать, что в конце 1920-х годов правила артелей были гораздо строже, чем у последующих колхозов, которые также назывались сельскохозяйственными артелями. Например, в тех артелях не было трудодней, но зато мало работающих членов просто выгоняли. Это обеспечивало примерно равный рабочий уровень членов артели, что и давало возможность распределения урожая поровну. В то время кооперация, конечно, помогала артелям, но они не могли пользоваться услугами машинно-тракторных станций, и потому пахали сами, на своих лошадях и своим инвентарем, который покупался из общей кассы. По большей части артели не имели устава и не были зарегистрированы, держались на доверии членов друг к другу и подчинялись власти старосты. Там провинившемуся крестьянину негде было искать защиты и суда.

Те же крестьяне, у которых совсем не было ни кола, ни двора, могли вступить в коммуну или стать рабочими в совхозе. Коммуна – это объединение крестьян, которые сдавали в общий фонд все свое имущество вплоть до зимней одежды. Коммуна обеспечивала своих членов и их семьи продовольствием за счет общей работы. Потому она так подходила для беднейших крестьян. Коммуны чаще всего возникали при помощи государства на крупных пустующих участках земли. Государство им выделяло в беспроцентный кредит стройматериалы, инвентарь, посевное зерно и скот. Правда, далеко не все коммуны выдерживали сколь-нибудь долгий срок. Большая их часть разорилась от неумеренного снабжения своих членов «по потребностям» и от неумелого хозяйствования. Однако самые сильные коммуны тем не менее вполне благополучно дожили до 1934 года, до тех пор пока они не были реорганизованы на основе единого устава в сельхозартели-колхозы.

Совхозы, советские хозяйства, – это государственные предприятия, организуемые государственными органами, за счет государства приобретающие материалы, инвентарь, скот и зерно для посева. Бедный крестьянин мог стать рабочим в совхозе, получая за свой труд определенное вознаграждение частью деньгами, а частью продуктами.

Форм привлечения крестьян к коллективному труду было, как видим, много. Но все же в массе своей крестьянство оставалось единоличным, ведущим мелкое хозяйство с низким выходом товарного хлеба.

Уже в 1926 году в связи с начавшейся индустриализацией в эту систему сосуществования частного и коллективного секторов были внесены некоторые изменения. Например, была ограничена аренда земли, была запрещена продажа кулакам тракторов, усилено налогообложение кулаков. Гораздо большее внимание стало уделяться созданию и поддержке коллективных хозяйств. Но пока сама система оставалась прежней. Внести в нее существенные коррективы заставили внешнеполитические обстоятельства и бурный рост промышленности.

Спор между Сталиным и Бухариным развернулся как раз вокруг этого вопроса: вносить или не вносить в систему организации производительных сил деревни изменения. Целенаправленной политикой партия могла в считаные годы изменить лицо деревни, но пока шли споры о необходимости такого резкого изменения и его конечной направленности.

Позиция Бухарина, которой он придерживался с 1921 года, заключалась в том, что для дальнейшего развития Советского Союза такого способа сосуществования частного и коллективного секторов в сельском хозяйстве вполне достаточно. Бухарин говорил, в особенности до начала 1926 года, что мелкое крестьянство будет «врастать в социализм», понимая под этим «врастанием» систему охвата крестьян кооперацией. Бухарин более определенно выразился об этом в 1923 году:

«Мы будем многие десятки лет медленно врастать в социализм: через рост нашей промышленности, через кооперацию, через возрастающее влияние нашей банковской системы, через тысячу и одну промежуточную форму»[215].

На этой точке зрения Бухарин выдержал длинную череду теоретических боев с троцкистами. Но обстановка начала меняться, и он оказался вынужденным вносить в свои взгляды коррективы. В 1926 году Бухарин начал пересмотр своей программы, которая дошла до своей кульминационной точки в декабре 1927 года, как раз к XV съезду партии. В связи с ростом промышленности и необходимостью больших капиталовложений Бухарин разработал программу «наступления на кулака», которую провозгласил в октябре 1927 года. Суть этой программы сводилась к тому, чтобы ограничить возможности роста кулацкого хозяйства, то есть лишить его права голосования, обложить более высокими налогами, ужесточить правила аренды земли и найма работников. При этом основа этой политики – охват кооперацией крестьян, оставалась в неприкосновенности.

Эта новая аграрная программа, которая отличалась от заявлений и практики середины 1920-х годов, когда Бухарин неосторожно выкрикнул лозунг «Обогащайтесь!», создавалась под влиянием процесса бурного роста промышленности. Бухарин фактически повел сельское хозяйство вслед за промышленностью, стараясь его как-то приспособить к реалиям начавшейся индустриализации, но не меняя его производственной базы. Он твердо считал, что нэповская политика в сельском хозяйстве себя оправдывает и отказываться от нее не нужно. Поэтому кризис хлебозаготовок Бухарин воспринял с большой долей самоуспокоенности, сказав, что он, скорее всего, вызван неправильной ценовой политикой и нежеланием кулаков продавать свой хлеб.

Сталин же, как мы уже видели, кризис хлебозаготовок воспринял по-другому и усмотрел в нем признак отставания сельского хозяйства от темпов развития промышленности. По его мысли, кризис хлебозаготовок происходит от неспособности мелкого крестьянского хозяйства вырабатывать большое количество товарного хлеба на продажу. Это понимание Сталин в ясной форме выразил в беседе со студентами Института красной профессуры, Комакадемии и Свердловского университета 28 мая 1928 года. В ней же он высказал достаточно отчетливую и ясную мысль о том, что путем развития сельского хозяйства и уничтожения кризисов в хлебозаготовках является создание крупных хозяйств, могущих использовать машины и передовую агротехнику. Сталин указал на то, что колхозы дают 47,2 % товарного хлеба, а вся масса мелких и средних хозяйств – всего 11,2 %[216], и сослался на записку члена Коллегии ЦСУ Немчинова о строении сельского хозяйства до войны, которая показывала, что основную массу товарного хлеба тогда давали крупные помещичьи хозяйства.

На XV съезде произошло первое, пока еще не акцентированное, размежевание взглядов Сталина и Бухарина. Сталин и его сторонники на съезде говорили о наступлении на кулака заметно более жестко, чем бухаринцы, и Сталин утверждал о необходимости коллективизации сельского хозяйства. «Других выходов нет», – сказал он в своем выступлении на съезде. Бухарин и его сторонники говорили о наступлении на кулака в более мягких и осторожных фразах. Кроме этого противоречия, на съезде впервые прозвучала критика Бухарина как партийного теоретика. С ней выступили сторонники Сталина Щацкин, Ломинадзе и руководитель Профинтерна Лозовский[217].

Резолюция съезда, несмотря на критику Бухарина и его взглядов, была написана во вполне бухаринском духе и предписывала активнее развернуть государственную помощь коллективным хозяйствам, агитацию за вступление в эти кооперативные хозяйства, а также провести некоторые меры против кулаков. После закрытия съезда состоялось заседание Политбюро, на котором Сталин предложил принять решение о проведении против скупщиков зерна карательной кампании. По Уголовному кодексу, в 107-й статье предусматривалось наказание за спекуляцию хлебом лишением свободы и конфискацией имущества. Сталин предложил попробовать в интересах оживления хлебозаготовительной кампании принять решение о более последовательном применении этой статьи. Решение прошло единогласным голосованием, причем Бухарин, Рыков и Томский поддержали решение как временную и необходимую меру.

6 января 1928 года Секретариат ЦК рассылает в парторганизации директивы с требованием усилить нажим на кулака и строже применять 107-ю статью. Сталин разослал по стране своих доверенных сторонников: Кагановича, Микояна, Жданова, Андреева и Шверника, с широкими полномочиями нажима на местные власти. 15 января 1928 года Сталин сам отправляется в поездку по Уралу и Сибири. Там он лично проводит широкомасштабную кампанию по заготовке хлеба, которая сопровождалась подчас разгромом местных партийных руководителей.

Как пишет В. Кожинов в своей книге «Россия. Век ХХ 1901–1939 годы. Опыт беспристрастного исследования», именно в этой поездке Сталин познакомился с запиской члена Коллегии ЦСУ Немчинова о состоянии сельского хозяйства до войны. Она убедительно говорила о том, что секрет высокой товарности довоенного хозяйства России состоял в том, что оно опиралось на крупные помещичьи хозяйства, вооруженные техникой и передовыми методами хозяйства и производившие большую часть товарного хлеба. Хлебный экспорт стоял в основном именно на продукции этих крупных хозяйств. Сталин уже тогда понимал, что кризис вызван сильным отставанием сельского хозяйства, и записка укрепила его в этом убеждении. Впрочем, не только укрепила во мнении, но и подсказала метод разрешения хлебного кризиса. Он заключался в том, что нужно было создать в сельском хозяйстве крупные хозяйства и вооружить их новейшей техникой и самыми лучшими методами хозяйствования.

6 февраля 1928 года Сталин вернулся в Москву, и на заседании Политбюро произошло первое столкновение с бухаринцами. Бухарин обвинил Сталина в терроризировании середняцких хозяйств, в перегибах в политике и заявил о недопустимости таких крутых мер. Между Сталиным и Бухариным начался спор, в котором Сталин уже гораздо резче и определеннее отстаивал свое понимание причин хлебозаготовительного кризиса и настаивал на проведении коллективизации.

Не добившись уступки со стороны Бухарина, Сталин уступил сам и признал на словах и перегибы, и недопустимость резких мер. Но на деле же он затеял обойти Бухарина с его нэповской политикой стороной. Этот замысел заключался в том, чтобы организовать несколько крупнейших совхозов, которые имели бы площадь пахотных земель в 40–50 тысяч гектаров, и развернуть создание в деревнях коллективных хозяйств типа артелей, но уже на новых, более упорядоченных основах. Впоследствии успехами этих хозяйств, в чем Сталин не сомневался, он рассчитывал подорвать тезис Бухарина о недопустимости наступления на сельских капиталистов и использовать их в качестве агитации против бухаринизма.

Одновременно сторонники Сталина стали расшатывать позиции сторонников Бухарина в партийных и общественных организациях. В этих условиях 10 марта 1928 года начался процесс по делу вредительской организации в г. Шахты в Донецком районе, который тоже был использован для борьбы с бухаринцами. Сталин, выступив 10 апреля 1928 года с комментарием к шахтинскому процессу, заявил, что в успешной деятельности вредителей виновны не только осужденные, но и партийные руководители, ничего не сделавшие для борьбы с вредителями. По мере успехов в деле строительства социализма сопротивление его врагов будет возрастать, и потому необходимо усиление бдительности и усиление самокритики в партии, чтобы можно было вовремя раскрывать вредительство даже в самых высоких сферах партийно-государственной власти. Этим самым Сталин дал своим сторонникам в парторганизациях, которые тогда там составляли меньшинство, право и возможность выступить против сторонников Бухарина.

В тот же день Бухарин выступал в Ленинграде. В своем выступлении он высказался с опасениями, что некоторые товарищи рассматривают чрезвычайные меры как нечто нормальное, и осудил перегибы в ходе поездок января 1928 года.

С этого момента раскол между Сталиным и Бухариным стал очевиден. К тому моменту первый уже имел большинство в Политбюро, независимо от мнения Бухарина, опираясь на голоса новых его членов: Куйбышева и Рудзутака. Опираясь на это теперь уже полностью свое большинство в Политбюро, Сталин пошел в решительное и бескомпромиссное наступление на Бухарина.

28 мая 1928 года Сталин выступил в Институте красной профессуры с речью, в которой дал гораздо более развернутое понимание причин кризиса хлебозаготовок и развернутую программу развития сельского хозяйства. Стивен Коэн в своей книге о Бухарине дает неверное истолкование этой речи Сталина. Вполне возможно, что он ее не читал, хотя она была опубликована в сборнике «Вопросы ленинизма», выдержавшего 11 изданий, каждое из которых имело тираж около 1 млн. экземпляров. Сталин в этой речи сосредоточил внимание на трех способах развития сельского хозяйства:

«1) Выход состоит прежде всего в том, чтобы перейти от мелких, отсталых и распыленных крестьянских хозяйств к объединенным, крупным, общественным хозяйствам, снабженным машинами, вооруженными данными науки и способными произвести наибольшее количество товарного хлеба. Выход – в переходе от индивидуального крестьянского хозяйства к коллективному, к общественному хозяйству в земледелии…

2) Выход состоит, во-вторых, в том, чтобы расширить и укрепить старые совхозы, организовать и развить новые крупные совхозы…

3) Выход состоит, наконец, в том, чтобы систематически подымать урожайность мелких и средних индивидуальных крестьянских хозяйств»[218].

Выдвинув эту программу перестройки сельского хозяйства, Сталин, по сути, выдвинул оригинальную программу индустриализации в сельском хозяйстве. Маркс, Энгельс и более всего Ленин, конечно, мечтали о том времени, когда крупная промышленность сможет произвести переворот в сельском хозяйстве. Широко известна ленинская фраза о ста тысячах тракторов, направленных в деревню. Но тогда не было возможности приступить к широкомасштабному перевороту, хотя разнообразная помощь крестьянскому хозяйству оказывалась.

То, что Сталин нащупал верное решение проблемы, говорит цифра: в 1927 году в деревне 28,3 % крестьянских дворов не имели скота, а 31,6 % хозяйств не имели своего пахотного инвентаря. То есть треть крестьян являлись, по существу, едоками и практически не могли производить продукцию сами. Часть из них нанималась к богатым крестьянам, часть занималась отхожими промыслами, нанимаясь на стройки, а часть подалась в колхозы самых разных видов. В технической слабости, маломощности и распыленности производительных сил и заключалась причина низкой товарности мелкого крестьянского хозяйства.

Сталин, пользуясь своим влиянием, стал реализовывать свою аграрную программу уже в 1928 году. Реализовывать стал, надо сказать, ударными темпами, не останавливаясь ни перед чем. Раз с Бухариным оказалось трудно договориться, то нужно поставить его перед свершившимся фактом. Кстати говоря, ничего кровожадного в сталинской программе не было. В этом легко убедиться и из его выступления, и из тех цифр, которые показывают положение дел в сельском хозяйстве того времени.

Первое: крестьян нужно коллективизовать всеми доступными средствами. Средств коллективизации и так уже было придумало достаточно, но в 1928 году появился еще один. Он назывался контрактацией. Суть метода состояла в том, что государство покупает у крестьянина продукцию не тогда, когда он вырастил и убрал урожай, а прямо на корню. Проданный таким образом хлеб назывался законтрактованным. Для удобства расчетов и операций с законтрактованными хозяйствами их объединяли в группы-товарищества. Осенью 1928 года контрактация взяла бурный старт, и к 1 декабря 1928 года в СССР насчитывалось уже 5 тысяч товариществ по контрактации, в которых состояло 158 тысяч хозяйств, то есть по 30–32 хозяйства на товарищество.

Это уже был прямой прообраз сталинского колхоза. Более поздний вариант колхоза работал примерно по той же системе продажи урожая государству еще на корню. Для получения классического колхоза требовалось только объединить контрактацию с прокатом машин и инвентаря, ввести обобществление инвентаря и распространить эту организацию производительных сил на все сельское хозяйство страны.

Через четыре месяца, к апрелю 1929 года, число товариществ по контрактации удвоилось. Их стало 12 тысяч, и в них состояло уже 408 тысяч хозяйств. Создание товариществ по контрактации зимой означает, что урожай 1929 года покупался не то что на корню, а еще до посевной. Покупать урожай вперед было крайне рискованным и могущим обернуться многомиллионными убытками делом. Но, несмотря на это, кампания по контрактации крестьян только набирала обороты. К ноябрю 1929 года число товариществ еще раз удвоилось и их стало 23 тысячи. В них состояло 952 тысячи хозяйств. Выросло не только число самих товариществ, но и число членов в них. В среднем в одном товариществе стало по 40–42 хозяйства[219].

В деле машинизации сельского хозяйства внимание Сталина привлекло необычное нововведение, которое ему сразу же понравилось. Весной 1928 года совхоз им. Шевченко на Украине создал первую в СССР машинно-тракторную станцию, собрав колонну из 10 тракторов и занявшись обработкой земли за сравнительно небольшую плату в 250 крестьянских хозяйствах. Плата была невысокой, но работа тракторов экономила много сил и времени. Крестьяне поддержали нововведение рублем. На следующий год МТС совхоза вывела на поля уже 68 тракторов, которые обработали 15 тысяч десятин в 1163 хозяйствах.

Весть о нововведении быстро добралась до хозяйственного руководства. 5 июня 1929 года Совет Труда и Обороны, рассмотрев работу машинно-тракторных станций (МТС) со всех сторон, принял решение строить МТС и всемерно, с широкой государственной помощью, развивать машинизацию сельского хозяйства. Этим же решением образовывалось акционерное общество «Всесоюзный центр машинно-тракторных станций», или «Трактороцентр». 25 июля 1929 года ЦК ВКП(б) приняло решение разместить на «Красном путиловце» заказ на 10 тысяч тракторов для нужд колхозного строительства.

Насколько быстро стала развиваться сеть МТС, говорит такая цифра: в том же 1929 году в системе сельхозкооперации была уже 61 машинно-тракторная станция, в которых было 2 тысячи тракторов, обслуживавших 55,4 тысячи крестьянских хозяйств[220]. Вместе с МТС развивалась сеть проката сельскохозяйственного инвентаря. Это дело тоже было поставлено с очень большим размахом. В 1928 году работало 10600 прокатных пунктов.

И, наконец, совхозы. Сталин стал целенаправленно выделять средства для их развития. В 1927/28 году в их развитие было вложено 65,7 млн. рублей. В следующем году вложения удвоились и составили 185,8 млн. рублей. Но и это был не предел. В 1929/30 году вложения увеличились в 4,5 раза и достигли 856,2 млн. рублей[221]. За три года они все вместе составили 1 млрд. 167,7 млн. рублей. Цифра, вполне сопоставимая с вложениями в промышленность.

В 1928 году в Северо-Кавказском крае был организован совхоз «Гигант». Это было по-настоящему колоссальное хозяйство: 140 тысяч гектаров земли, 60 тысяч гектаров пашни, 2,5 тысячи сельхозрабочих, 342 трактора и 79 машин[222]. Одно только это хозяйство было сильнее десятков тысяч крестьянских хозяйств, вместе взятых. В 1929 году один этот совхоз дал 50 тысяч тонн зерна.

Кратко говоря, в 1928–1929 годах Сталин произвел поворот в сельском хозяйстве. Социалистический сектор сельского хозяйства, бывший слабым и малочисленным, вырос вдвое и стал одним из ведущих производителем хлеба. Если в 1927 году колхозы и совхозы производили всего 60 тысяч тонн товарного хлеба, то в 1929 году товарное производство коллективного сектора составило 2 млн. 160 тысяч тонн. Оно выросло в 36 раз! В 1929 году крестьянские хозяйства производили около 2 млн. тонн товарного хлеба[223].

Правда, сделанное было только половиной дела, коллективизировано было только 7,6 % крестьян, и еще нужно было обеспечить коллективизацию подавляющего большинства хозяйств.

В этом и состоял тот Великий перелом, который был достигнут в 1929 году. Перелом в производительности труда, перелом в деле капиталовложений и роста основных отраслей промышленного производства, перелом в сельском хозяйстве, ну и, конечно, политический перелом.

Особенно важен был для Сталина перелом в сельском хозяйстве и связанный с ним перелом в политике партии. Политика форсированного развития коллективных хозяйств на деле показала, что на этом пути возможно освобождение от господства крестьянина-единоличника над Советской властью. В 1928–1929 годах с помощью больших и целенаправленных вложений был создан серьезный задел в индустриализации сельского хозяйства, но останавливаться на нем Сталин не думал. Было запущено мощное производство тракторов. В 1930 году должен войти в строй Сталинградский тракторный завод, и тогда, до конца первой пятилетки, можно будет произвести настоящий переворот в сельском хозяйстве. В расчете на него формировалась вся дальнейшая политика коллективизации сельского хозяйства.

Успехи в строительстве коллективного сектора сельского хозяйства дали ему возможность резко оспорить бухаринскую политику. Скромный секретарь Центрального Комитета ВКП(б) становился вождем партии и народа. Когда-то взятая им на вооружение программа индустриализации Советского Союза сделала его в конце концов бесспорным лидером партии. В партии не осталось вождей, способных предложить равноценную политическую программу. В статье «Год великого перелома» Сталин победно заявил:

«Рухнули и рассеялись в прах возражения «науки» против возможности и целесообразности организации крупных зерновых фабрик в 40–50 тысяч гектаров. Практика опровергла возражения «науки», показав лишний раз, что не только практика должна учиться у «науки», но и «науке» не мешало бы поучиться у практики…

Рухнули и рассеялись в прах утверждения правых оппортунистов (группа Бухарина) насчет того, что:

а) крестьяне не пойдут в колхоз;

б) усиленный темп развития колхозов может вызвать лишь массовое недовольство и размычку крестьянства с рабочим классом;

в) «столбовой дорогой» социалистического развития в деревне являются не колхозы, а кооперация;

г) развитие колхозов и наступление на капиталистические элементы деревни может оставить страну без хлеба.

Все это рухнуло и рассеялось в прах, как старый буржуазно-либеральный хлам»[224].

К двенадцатой годовщине Октябрьской революции можно подвести итог главным достижениям партии и поставить цель для дальнейшей работы. Теперь, когда оппозиция в партии в основном сломлена, никто не в состоянии помешать Сталину проводить свой курс. И потому статью свою Сталин закончил твердым выводом:

«Мы идем на всех парах по пути индустриализации – к социализму, оставляя позади нашу вековую «расейскую» отсталость.

Мы становимся страной металлической, страной автомобилизации, страной тракторизации.

И когда посадим СССР на автомобиль, а мужика на трактор, – пусть попробуют догнать нас почтенные капиталисты, кичащиеся своей «цивилизацией». Мы еще посмотрим, какие из стран можно будет тогда «определить» в отсталые и какие в передовые»[225].

Глава шестая

«Пятилетка в четыре года»

«На самом деле победа была добыта и завоевана путем систематической и жестокой борьбы со всякого рода трудностями на пути к проведению линии партии, путем преодоления этих трудностей, путем мобилизации партии и рабочего класса на дело преодоления трудностей, путем организации борьбы за преодоления трудностей, путем смещения негодных работников и подбора лучших, способных повести борьбу с трудностями».

Из речи И.В. Сталина на XVII съезде ВКП(б)

«Лучше стоять за высокие темпы, чем сидеть за низкие».

Герой Социалистического труда, четырежды кавалер ордена Ленина, кавалер ордена Октябрьской Революции и Трудового Красного Знамени, лауреат Ленинской и Сталинской премий, академик АН СССР С.Г. Струмилин

Одержав крупную политическую победу, Сталин не отказал себе в удовольствии дать победную статью в «Правду». Однако то, что было сделано к тому моменту, было еще даже много меньше, чем полдела. Новостроечной промышленности еще не существовало как таковой. Вместо нее были только огромные котлованы, в которых, словно муравьи, сновали туда-сюда тысячи землекопов и грабарей со своими повозками. Вместо домен лежали горы кирпича, металлоконструкций и гравия. На месте будущих цехов находились огромные нагромождения земли, щебня, стройматериалов, которым только предстояло стать фундаментами и стенами новых зданий.

Сталин немного попраздновал победу в сельском хозяйстве. По сравнению с 1925-м или там 1926 годом сделанное в 1928–1929 годах выглядело победой. Но на деле работы и в сельском хозяйстве было с переизбытком. Коллективизовали еще только четверть крестьянских хозяйств, был еще сильный сектор кулацких хозяйств. Дело машинизации сельхозработ и создания машинно-тракторных станций было тоже еще только начато. Вообще, структура хозяйственных укладов тогда выглядела неприглядно: большинство за национализированным сектором в промышленности и небольшая четвертушка коллективного сектора в сельском хозяйстве.

Но тем не менее Сталин совершенно правильно заявил о Великом переломе в ходе индустриализации страны. В 1929 году произошел решительный поворот к успеху политики индустриализации.

Первая пятилетка решительно повернулась к своему победному завершению. Теперь, когда дело уже было начато, когда отступать было уже некуда, когда деньги в хозяйство были вложены и когда достать их оттуда уже не было никакой возможности, оставался только один путь – вперед. Мосты для отступления были сожжены. Если бы Сталин стал колебаться, если бы замедлил продвижение вперед, то тогда бы Советская власть рухнула под грузом своих долгов и обязательств. Для того чтобы этого не случилось, нужно было всеми силами двигаться вперед, двигаться максимально возможными темпами. Только так можно было уложить начатую гигантскую программу промышленного строительства в сроки первой пятилетки и быстро получить отдачу от вложенных капиталов.

В конце 1929 года перед советским хозяйством, перед хозяйственниками и политическим руководством встала задача борьбы за темпы. Темп промышленного строительства, темп развития тяжелой индустрии теперь стал главным фактором, от которого зависел успех всей индустриализации в целом. Началась борьба за темпы.

Повторюсь, что сделанное к концу 1929 года в деле хозяйственного строительства в СССР было меньше, чем полделом. Было далеко до полного выполнения планов и поставленных задач, но уже бурное развитие промышленности совершенно неожиданно поставило новые, ранее не предусмотренные задачи. Можно назвать две самые крупные и оказавшие наибольшее влияние: проблема производства зерна и проблема производства чугуна. Вынужденное решение этих двух неожиданных задач перевернуло даже очень смелые сталинские планы, не говоря уже о планах сторонников Бухарина. Пришлось ударными темпами перестраивать сельское хозяйство на индустриальный лад и пересматривать планы промышленного строительства, с тем чтобы изыскать возможность увеличения производства металла.

Решение этих двух крупных задач повлекло новые задачи, также заранее не предусмотренные, и уже не экономического, а скорее социально-политического плана. Начав работу по индустриализации сельского хозяйства и получив первые весьма ощутимые результаты, невозможно было удержаться от продолжения этой работы в том же духе. Тут Сталина можно понять. Более того, отказываться от продолжения было бы неправильно, и вот почему. Индустриализацию сельского хозяйства подталкивала не только необходимость производства товарного хлеба, но и грядущий в скором будущем пуск крупных заводов по производству новейшей по тем временам сельскохозяйственной техники. Можно насытить и перенасытить техникой уже имеющиеся коллективные хозяйства, но вот остальные 18 млн. крестьянских хозяйств технику принять не смогут. И потому, что для них это будут совершенно неподъемные затраты, и потому, что техника не развернется на их небольших участках. Для эффективной работы машин нужен известный минимум площади, который был много больше рядового крестьянского участка.

Если деревня не сможет принять сельскохозяйственную технику, то тогда затея с машинизацией принесет многомиллионные убытки и омертвление капитала. Это нанесет сильнейший удар по всей промышленности, поскольку тракторостроение планировалось в числе крупнейших потребителей металла и продукции заводов-смежников. Если трактора не найдут применения, то остановится от перепроизводства весь связанный с тракторостроением сектор промышленности, в том числе и металлургические гиганты.

Выход из этого затруднения лежал в области политики партии на селе. Для того, чтобы бросить десятки тысяч тракторов в деревню, нужно провести гораздо более широкомасштабную акцию по коллективизации сельского хозяйства, чем была проведена до сих пор. Нужно сагитировать вступить в колхоз оставшиеся три четверти крестьян, и если вступит в коллективные хозяйства хотя бы половина из них, то тогда вопрос будет благополучно разрешен.

Была в этом только одна трудность. В колхозы пойдут главным образом деревенские бедняки и середняки, которым в артели работать даже легче, чем поодиночке. Но это ударит по интересам деревенского кулачества. Экономическое положение и состояние кулаков стояло на найме рабочей силы из числа как раз бедняков, на сдаче в аренду и тайной продаже земли, сдаче в аренду инвентаря и даче семенных ссуд середняку. Политика наступления на кулака, проводимая в конце 1920-х годов, конечно, потеснила их по сравнению с коллективным сектором, но не подорвала основы их экономической крепости. Кредиты им в большинстве были не нужны, поскольку они в течение лет нэпа систематически делали накопления от своих прибылей. Трактора и машины им тоже были, в общем, не нужны, поскольку у них в качестве машин были наемные батраки. Ну а если таковая и понадобится, то ее можно было купить даже и по повышенной цене или через взятку. Часто кулаки пытались поставить советы и партячейки под свое влияние или даже пытались фиктивно превратиться в середняцкое хозяйство самыми разными способами.

Если же бедняцкая и середняцкая масса толпой повалит в колхоз, то тогда нужда в кулаках отпадает и само кулацкое хозяйство развалится. Разорившемуся кулаку можно будет тогда идти только на службу к большевикам, потому как других способов заработать себе пропитание у него просто не останется. Потому деревенское кулачество так остро реагировало на массовое создание колхозов, оказывало сопротивление – от агитации против колхоза до прямого вредительства и террора. Советская власть отвечала примерно тем же: агитацией против кулака, вредительством в кулацком хозяйстве (в форме работы среди бедняков и батраков, настраивании их против кулаков) и террором. Так же широко применялись ограничения прав и усиленное налогообложение.

Сталин это понимал, когда поднял вопрос о проведении коллективизации. Потому-то он вместе с этим вопросом поставил вопрос о раскулачивании и о ликвидации класса кулаков. Под этой фразой понималась ликвидация сопротивления зажиточной части деревни при массовой организации колхозов.

Это одна проблема, которая вызвала социально-политические последствия. Социально-политический отзвук дала и вторая проблема – развитие производства чугуна. Казалось бы, чего проще: строй домны, строй мартены и повышай выплавку. Однако у этой задачи оказался очень даже нетривиальный разворот. Когда Магнитогорский и Кузнецкий заводы были размером примерно с самые крупные заводы «Югостали», можно было особенно не беспокоиться, потому как найдутся инженеры и мастера, знающие производство такого масштаба. То же самое можно сказать и о Сталинградском тракторном заводе. Производство 10 тысяч тракторов в год можно было освоить и имеющимися силами, в таком масштабе оно ненамного сложнее массового паровозостроения, да и к 1928 году, когда мощность завода была увеличена и поставлен более сложный трактор, советская промышленность накопила свой опыт тракторостроения.

Но бурное развитие промышленности, коллективного сектора сельского хозяйства резко увеличило спрос на технику. Этот спрос, а также необходимость дальнейшей коллективизации, навязываемой необходимостью производства зерна для растущего городского населения, заставили увеличивать планы производства техники. А когда же мощность новостроечных заводов была увеличена в разы по сравнению с отправным проектом, встали сложные и трудноразрешимые задачи. Во-первых, четко обозначилась необходимость увеличения выплавки чугуна и стали. Это, в свою очередь, потянуло за собой пересмотр проектов строящихся металлургических заводов. Во-вторых, в СССР не было специалистов, знакомых с организацией таких больших производств, как тот же Сталинградский тракторный с мощностью 40 тысяч тракторов в год. Крупные заводы с огромной мощностью потребовали для себя нового, сверхмощного оборудования, которого в России никогда не было, так же как и инженеров, знакомых с ним.

Внесения изменений в проекты заводов прошли уже тогда, когда были заложены котлованы и начали бетонироваться фундаменты для корпусов новых заводов. Например, когда в ноябре 1928 года стал пересматриваться проект Сталинградского тракторного под трактор 15/40 вместо «Интернационала» и под производство 40 тысяч штук в год, на стройплощадке были уже выкопаны котлованы и начата бетонировка фундаментов под механосборочный и кузнечный цеха завода.

На других новостройках в момент внесения в их проекты изменений до бетонных работ еще не дошло, но проведенная подготовительная работа уже сделала невозможной существенную переработку проекта, с изменением площади территории завода и расположением сооружений. Отказаться от стройки нельзя было и подавно, поскольку это лучше всякой бухаринской критики дискредитировало бы сталинский курс.

Проектировщики оказались в необычном положении, когда нужно было увеличить в разы производительность и нельзя раздвинуть стены цехов, чтобы поставить там больше оборудования. Путь чисто механического наращивания мощи завода путем постановки новых станков был отрезан. В таких условиях проектировщики быстро пришли к той мысли, что нужно ориентироваться на гораздо более производительное оборудование, чем имеющееся на советских заводах в тот момент. В промышленно развитых странах – США и Германии – уже давно шли работы над мощными станками: автоматами, полуавтоматами и универсалами. Мысль о том, что нужно пойти по пути резкого увеличения производственной мощности оборудования с помощью применения самых новейших типов станков, тогда витала в воздухе и ее подхватили сразу во многих местах.

Послать инженеров, выбрать и купить нужное количество станков для Советского государства проблемы не составляло. При желании советские торгпредства могли скупить продукцию целых заводов и фирм. Но главная сложность была не в самих станках, а в том, кто на них будет работать. С квалифицированными рабочими в СССР тогда была большая проблема, и, самое главное, совсем не было рабочих, могущих работать на новейшем зарубежном оборудовании. Не было инженеров и технологов, могущих управлять процессом производства на импортных линиях, не говоря уж о том, чтобы они могли существенно улучшить работу на них. Не было инженеров, знающих тонкости организации работы крупномасштабного производства.

Это обстоятельство заставило развернуть большую программу подготовки новых кадров рабочих и технического персонала, заставило приступить к организации широкого и всестороннего технического и торгового сотрудничества с иностранными фирмами. ВСНХ вынужден был начать организацию командировок советских инженеров и рабочих на заводы в Германию и США, инженеров-проектировщиков для изучения зарубежного опыта.

Вот такие получились последствия решения о резком поднятии производства. Выяснилось, что своими силами в запланированные сроки осилить такую работу не получится и нужно здесь идти на соглашение с капиталистами. Причем масштаб соглашений требовал серьезной внешнеполитической поддержки. Невозможно успешно торговать с иностранным государством, не имея с ним дипломатических отношений. Отсутствие таковых делает невозможным защиту своих граждан на его территории, защиту своих торговых агентов и защиту своих интересов при нарушении условий договоров. При таких политических условиях торговля превращается в очень рискованное занятие, чреватое всевозможными осложнениями. Торговых агентов, например, могут обвинить в шпионаже или в подрывной деятельности, чему очень способствовал расхожий в мире образ Советского Союза как страны кровожадных революционеров. Невозможно оградить своих представителей и агентов от всевозможных посягательств на их жизнь и имущество. Полиция, конечно, не станет защищать агентов большевизма.

Такие трудности советских торговцев не останавливали, и почти во всех развитых странах, независимо от политических режимов, существовали советские торговые представительства, выполнявшие одновременно и функции посольств. Но для большого сотрудничества этого было недостаточно. Для успеха индустриализации остро понадобился прорыв на внешнеполитическом фронте и установление добрососедских отношений со всеми ведущими странами мира, в первую очередь с США.

В 1929 году, уже после того как из руководства Коминтерна был выведен Бухарин, был достигнут настоящий дипломатический успех. 9 февраля 1929 года СССР и страны Восточной Европы: Эстония, Латвия, Польша Румыния подписали «Восточный пакт», который закреплял позицию этих государств в отказе от военных действий между собой и с СССР. 27 февраля к пакту присоединилась Турция, а 3 апреля присоединился Иран. Теперь организация агрессии против СССР стало трудновыполнимым делом. Эти страны, связанные пактом, уже не могли с прежней легкостью стать плацдармом для нападения на СССР. Великобритании пришлось бы дать им гораздо больше обещаний и уступок, чем прежде, чтобы склонить их к поддержке войны с СССР. Этот пакт стал прологом к установлению дружественных отношений на протяжении 1930-х годов со странами Восточной Европы. Понятно, что такой успех был достигнут не сразу и не вдруг, а в результате долгой и сложной работы советских дипломатов, но тем не менее он показателен. В условиях напряженного хозяйственного строительства мир был нужен как воздух, и колоссальные усилия советских дипломатов были направлены на его достижение. Им стоило больших трудов склонить такое враждебное к СССР правительство, как правительство Польши, готовое еще за год до подписания Восточного пакта активно участвовать в войне против СССР.

Попытки британских дипломатов торпедировать новый пакт ни к чему не привели, и 3 октября 1929 года дипломатические отношения СССР и Великобритании восстановились. Угроза войны была отложена пока на неопределенное время.

Первый год первой пятилетки принес успехи в деле строительства и развития производства. Программа первого года была перевыполнена. Прирост промышленности в 1928/29 году составил не 21,7 % по плану, а 23,7 %, рост тяжелой промышленности был в 29,8 % вместо 25,6 % по плану. Пленум ЦК в своей резолюции победно заявил:

«Эти итоги нынешнего хозяйственного года полностью подтвердили правильность всей политики партии и окончательно доказали полное банкротство позиции правых уклонистов (группа т. Бухарина)…» [226]

В то время перевыполнение плана еще воспринималось как просчет в планировании. Считалось, что если плановые показатели не выполнены в точности, то значит, оказался негодным сам план и, значит, в него нужно вносить изменения. Изменения в планы развития промышленности были внесены на Пленуме ЦК ВКП(б) в июле 1929 года. Было решено в 1929/30 году увеличить капиталовложения с 10,2 млрд. рублей до 13 млрд. рублей, увеличить основные фонды на 14,4 % вместо 7,2 % по плану. Валовая продукция промышленности должна была увеличиться на 25,8 %, а валовая продукция планируемой промышленности – на 32,1 % вместо 21,5 %, предусмотренных планом[227].

Это обстоятельство, что планы изменялись по мере их исполнения, критиками Сталина было совершенно не замечено. По крайней мере, я нигде не встречал указания на это и разъяснения значения этих поправок, вносимых в годовые планы во время первой пятилетки. Зато каждый исследователь брал те планы, которые он считал нужным брать. Если нужно было доказать выполнение планов первой пятилетки, то брались первоначальные показатели и совершенно отбрасывались все поздние варианты. Если же нужно было доказать невыполнение планов, то, наоборот, брались поздние, повышенные планы, и совершенно отбрасывались все более ранние варианты.

На деле же самым главным вариантом был вариант, утвержденный постановлением Совнаркома СССР, утвержденный партийной конференцией и 5-м съездом Советов СССР. Этот вариант был не только партийным решением, но и утвержден в правительстве и утвержден высшим законодательным органом страны, то есть по всей конституционной форме. От него и нужно отсчитывать исполнение и, отталкиваясь от него, нужно подводить итоги первой пятилетки.

Когда этот вариант плана утверждали, считалось, что он является наилучшим и что работа промышленности будет развиваться в точности по его показателям. Однако после того, как он был сразу же перевыполнен, руководство страны встало в неловкое положение. С одной стороны, план был утвержден по всей форме, стал законом для всей страны, а с другой стороны, он оказался негоден. Так, по крайней мере, тогда считали. Выход из этого положения нашли в корректировке годовых планов. Нельзя было внести исправления в уже готовый вариант пятилетки, но зато можно было внести исправления и уточнения в контрольные цифры на следующий хозяйственный год.

Как это отразилось на отдельных отраслях промышленности, говорит хотя бы такой пример. В 1928/29 году в черную металлургию было направлено 172 млн. рублей капиталовложений. В 1929/30 году, который включил в себя пятый, «особый» квартал, капиталовложения выросли в 2,5 раза и достигли 426,6 млн. рублей. Почти полмиллиарда рублей вкладывалось только в черную металлургию за один только год! Но и это еще был не предел. В 1931 году планировалось вложения в нее удвоить и довести до 839 млн. рублей, а в 1932 году, в последний год пятилетки, вложить только в черную металлургию 1 млрд. 447,7 млн. рублей. По сравнению с 1928/29 годом размер вложений вырос в 8,5 раз[228]. Только то, что направлялось для вложения в промышленность в 1929/30 году, было больше, чем Бухарин требовал сэкономить на стройматериалах и направить на спасение Советской власти. Эти достижения – следствие скорректированных годовых контрольных цифр. Они помогли еще больше сконцентрировать резервы и вложения на решении хозяйственных задач пятилетки.

Еще раз повторю, что в крупных успехах сталинской индустриализации нет никакого секрета. Сталин никогда не занимался рассуждениями и разговорами, там, о поднятии той же черной металлургии. Если в Политбюро начались разговоры такого рода, то можно было не сомневаться, что скоро на строительство металлургических заводов будут брошены колоссальные капиталы и лучшие кадры. И бросали ведь! Приведенные цифры тому порукой. Всего за первую пятилетку в черную металлургию было вложено 2 млрд. 881,3 млн. рублей. Много это или мало? Судите сами. Это сумма, достаточная для строительства десяти металлургических заводов, размером с Магнитогорский. Эти средства шли не только на новостройки, но главным образом на расширение и модернизацию уже работающего производства, на реконструкцию домен, мартенов и прокатных станов.

Что же тут удивляться бурному росту? Если вложить в любую отрасль сумму, равную стоимости десяти крупнейших заводов, то производство в этой отрасли взлетит вертикально вверх. Именно такая политика капиталовложений, какую проводил Сталин в начале первой пятилетки, обеспечила успех всей индустриализации в целом.

Можно предъявить и такое возражение, что, мол, вложения были нерациональными и заводы построены слишком за дорогую цену. Возражение хорошее, но только в стиле бухаринских рассуждений. Это возражение человека, не понимающего условий того времени. Конечно, заводы, построенные в первую пятилетку, обошлись дороже, чем если бы их строили поодиночке, тщательно прорабатывая и просчитывая каждый проект. Только в тех условиях это было невозможно сделать.

Опыта проектирования крупных заводов катастрофически не хватало. Из-за этого и шло постоянное, в разы, удорожание строительства. Не было проекта, чтобы чего-нибудь не забыли внести в смету расходов, например, такую «мелочь» как строительство подъездного железнодорожного пути. В своем выступлении на XV съезде Куйбышев привел несколько примеров таких промахов. Когда запроектировали коксовые печи в Донецке, то на их строительство запросили сперва 7 млн. рублей. Стройка началась, и только тут выяснилось, что нужно не 7 млн., а 20 млн. рублей. В смету забыли включить сооружение паропровода, электроподстанции, железнодорожного пути и монтажные работы стоимостью 3 млн. рублей. Всего промах – 13 млн. рублей.

Другой пример был еще масштабнее. Керченский металлургический завод первоначально оценили в 18 млн. рублей. Но в ходе строительства стало ясно, что нужно затратить вдвое больше: 32 млн. рублей. Забыли включить в смету стоимость провоза и пошлины импортного оборудования, постройки химзавода, вне сметы оказались сооружения на 200 тысяч рублей, да еще детальный проект показал, что нужно провести работ еще на 1 млн. 400 тысяч рублей[229]. Основная причина этого просчета заключалась в недооценке ГИПРОМЕЗом трудностей переработки фосфористых руд Керченского месторождения. В апреле 1930 года, когда была задута новая домна, выяснилось, что она выплавляет только шлак. Завод перевели на криворожскую руду. Только после постройки аглофабрики и ввода в строй томасовского цеха, завод стал более или менее работать, но до начала войны завод не сумел достичь своей проектной мощности. Впрочем, недостатки в выпуске чугуна компенсировались тем, что с 1932 года завод производил ванадий и в 1937 году выпускал 2,5 % мирового производства ванадия.

Но самый крупный просчет был допущен при проектировании и оценке Тельбесского (Кузнецкого) завода. Его строительство первоначально оценили в 5 млн. рублей, но еще до увеличения его мощности в 1930 году стоимость завода успела возрасти до 40 млн. рублей[230], то есть в 8 раз!

Эти грубые просчеты были своего рода платой за накопление опыта проектирования, строительства и пуска таких крупных предприятий.

Изменять планы заставляли и успехи, и просчеты. Состояние имеющейся советской металлургии в момент составления первого пятилетнего плана явно переоценивалось. Теперь же, когда стройка началась и стали проявляться истинные масштабы развития промышленности, день ото дня становилось ясно то, что раньше недопонималось и недооценивалось: имеющаяся металлургическая база будет не в состоянии поднять и обеспечить сырьем работу новых машиностроительных отраслей. Когда составлялся план, были другие планы строительства и развития, было другое понимание хозяйственных задач.

Вот, например, резко увеличилась потребность в сельскохозяйственных машинах и тракторах в деревне. Бурное строительство коллективных хозяйств, его первые и впечатляющие успехи привели к тому, что большинство крестьян пришло к пониманию необходимости участия в этом движении. Активность крестьян в колхозном строительстве превзошла ожидания руководителей. Деревня целыми улицами и селами шла в колхозы и требовала трактора и машины. Эта необходимость требовала увеличения программы производства тракторов и сельхозмашин.

Нужно было организовать настоящее военное производство, массовое производство танков, артиллерии и самолетов. Если раньше войной только грозили, то в 1929 году произошел настоящий военный конфликт с китайскими войсками и белогвардейцами на Китайско-Восточной железной дороге. Война заставила активизировать работы по военному строительству.

Все это вносило существенные коррективы в уже составленный и утвержденный план. И заставляло политическое руководство давить на хозяйственников, требовать и требовать увеличения производства, ускорения темпов строительства и пуска заводов. Затеяв строительство самой современной промышленности, Сталин увидел, что первый пятилетний план в целом ряде своих статей недостаточен. Он не обеспечивал пропорциональности промышленного производства в новых, кардинально изменившихся условиях.

В промышленном производстве вообще и в пятилетнем плане в частности и в особенности огромное внимание уделялось точной своевременности работ. Когда над сложным продуктом вроде автомобиля, трактора или самолета работают сотни заводов со своим циклом и ритмом производства, то вопрос о своевременности встает очень остро. Стоит только одному-двум заводам отстать от темпа работ, как останавливается вся цепочка, и конечный продукт не получается. Если в тракторе не будет хватать нескольких важных деталей, то он не сможет даже съехать с конвейера.

Когда же речь идет о строительстве и пуске новых заводов, то вопрос становится еще жестче. Нельзя допустить, чтобы все строительные и пусконаладочные работы велись как придется. Где-то оно идет быстрее, где-то медленнее, и тогда строительство кончится тем, что тракторный завод войдет в строй, а металлургический будет только достраиваться. Пока последний будет достраиваться, первый будет стоять. В этот момент подшипниковый завод только начали строить. Вот уже ввели в строй металлургический завод, металл пошел на тракторный, но трактора все равно не выходят из сборочного цеха, потому что еще нет подшипников.

В большом промышленном производстве таких узких мест может возникнуть сколько угодно. В те времена затруднения могли возникнуть с самой пустяковой по сегодняшним временам деталью. Например, с теми же подшипниками или с гайками. Известен случай, когда на строительстве авиазавода в Комсомольске-на-Амуре в 1932 году рабочие-монтажники вытачивали болты вместе с резьбой вручную, напильником. На стройке не оказалось нарезных плашек нужного размера. На том же авиазаводе в механической мастерской привод к станкам работал на «березовом ходу», то есть в подшипниках, сделанных из проваренной в машинном масле березы. Это случилось оттого, что на стройку завезли приводные валы без подшипников. Мех для кузнечного горна сделали сами кузнецы из пожертвованного на нужды социалистической индустрии сапога. Эти импровизации весьма показательны. Вот что случается, когда чего-то нет.

Чтобы такого не случилось в масштабе всей экономики, когда целая отрасль не работает из-за прорыва в отрасли-смежнике, требовалось проследить за своевременностью работ. Госплан СССР и ВСНХ СССР потратили немало сил и времени на согласование строек, на согласование работ, чтобы добиться более или менее своевременного пуска и входа в строй предприятий разных отраслей. Ради этого пришлось пойти на такие рискованные шаги, как организация выплавки чугуна на недостроенных заводах. Риск был огромным: любое повреждение оборудования домны могло привести к взрыву, выбросу раскаленного газа, разливу расплавленного чугуна. Жертвы любой такой катастрофы были бы большими.

Ради своевременности хозяйственного строительства, ради пропорций в новом производстве советские хозяйственники, которые были залогом общего успеха, были готовы рисковать. И тем более были готовы любыми средствами, вплоть до принуждения и эксплуатации труда заключенных, придать отстающим отраслям новостроечной промышленности максимальные темпы. 1930 год поставил перед партией необычную задачу – либо всеми силами, всеми средствами ускорить работы, ускорить строительство крупных заводов, либо провалить все дело индустриализации.

Казалось бы, план можно было отменить, переработать там, как-то приспособить к новым условиям. Но отменить, отбросить план было нельзя. Во-первых, это было бы воспринято как отказ от индустриализации и несомненно окончилось бы идейным и политическим поражением Советской власти. Вот выполнение плана было бы лучшей агитацией за преимущества советского строя, советской промышленности, лучшей агитацией в поддержку большевиков. Симпатии массы в таком случае стали бы прочно на их стороне. Во-вторых, пятилетний план был законом, а закон не отбросишь.

В-третьих, принимались во внимание экономические соображения. Если бы было допущено омертвление капиталов в построенных, но так и не заработавших предприятиях, это означало бы банкротство Советского Союза. Это была крайне серьезная проблема. Уже в 1929 году в незавершенном строительстве было сосредоточено 31 % от капиталовложений, и эта доля росла, достигнув на короткое время в 1932 году уровня 76 %[231]. Вслед за экономическим банкротством, вне всякого сомнения, последовало бы банкротство политическое. Такого Сталин допустить не мог. Потому он решает сделать такой ход: признать первый пятилетний план в принятой редакции как минимальное задание для промышленности – то, что они должны добиться на основе тех средств, которые у них имеются. Положив этот план за минимальное задание, все внимание политического и хозяйственного руководства сосредоточить на максимальном перевыполнении плана. Ориентиром для перевыполнения плана будут контрольные цифры на текущий год. С одной стороны, план сохраняется и остается приверженность Советского правительства и партии курсу индустриализации. С другой же стороны, при его перевыполнении будет достигнута большая равномерность развития хозяйства и будут сглажены возникающие диспропорции между отраслями производства.

Это был новый подход к планированию. До этого считалось, что план должен выполняться точно по намеченным цифрам, что не должно быть серьезного недовыполнения и серьезного перевыполнения. Если имеет место быть недовыполнение плана, то тогда нужно подтягивать работу промышленности. А если же имеет место быть существенное перевыполнение плана, то тогда нужно подтягивать работу плановых органов.

Сталин же от такого отношения к планам отказался. Под влиянием необходимости он выдвинул новый принцип планирования. План теперь становится минимальным заданием для промышленности, который должен быть обязательно выполнен при имеющемся оборудовании, имеющейся технологии и имеющихся работниках. Но при этом никто не мешает требовать от рабочих и руководителей производств улучшения работы, отыскивания скрытых производственных резервов, внедрения рационализаторских предложений, внедрения новых, лучших методов производства и добиваться производительности сверх плана. Никто не мешает устанавливать дополнительные планы сверх утвержденного пятилетнего плана, если того требуют обстоятельства или открылась дополнительная возможность. Это будет показателем не провала планирования, а показателем успехов промышленности в своем качественном развитии.

Этот подход был заявлен в выступлениях Сталина и членов Политбюро на XVI съезде партии. Тогда оптимальный план первой пятилетки был объявлен минималистским, а отправной стали все чаще и чаще называть даже и вредительским планом. Сталин эти разговоры поддерживал и поощрял с той целью, чтобы настроить партийные массы на перевыполнение планов. На съезде раздались требования выполнения новых повышенных годовых контрольных цифр. В резолюции «О выполнении пятилетнего плана промышленности» XVI съезда ВКП(б) об этом говорилось:

«Первые месяцы 1929/30 года показали, что хотя рост промышленной продукции значительно превысил задания пятилетки, принятые партией решения по контрольным цифрам текущего года не были полностью выполнены, что поставило под угрозу прямого срыва выполнение всего годового плана промышленности»[232].

Этой риторикой, расходившейся широко по партийным рядам, Сталин принуждал членов партии лезть из кожи вон, но план перевыполнить. Тех же, кто начинал говорить о том, что план, мол, нереален, что нужно потихонечку и полегонечку развиваться, немедленно зачисляли в минималистов, меньшевиков и вредителей. На фоне разгрома бухаринской оппозиции, на фоне прокатившего Шахтинского дела такие обвинения звучали очень серьезно. И, конечно, партия, как Сталин ожидал, не дала повода обвинить себя в сочувствии меньшевикам и вредителям.

После больших успехов 1929 года новый 1930 год начинался как будто очень даже неплохо. Высокие темпы роста промышленного производства, сильно выросшие накопления и финансовые ресурсы, мобилизованные для развития народного хозяйства, бурный рост коллективного сектора в сельском хозяйстве. В 1929 году был сделан приступ к многочисленным стройкам, началось строительство металлургических гигантов и приближалось быстрыми темпами к победному концу строительство Сталинградского тракторного завода. Теперь индустриализация стала бесповоротной, и все это понимали.

Казалось бы, достигнуты большие успехи и теперь можно надеяться на еще большие достижения. Однако произошли крупные события, которые внесли в ход индустриализации существенные коррективы.

Этих крупных событий было несколько. Первое, это то, что план строительства и промышленного производства выполнен не был. Несмотря на брошенные на ликвидацию крупного прорыва силы, несмотря на особый квартал 1930 года[233], добиться выполнения плана не удалось. Это поставило показатели выполнения всего пятилетнего плана под угрозу и привело к тому, что за весь пятилетний план многие показатели так и не были достигнуты. Самый крупный прорыв произошел в черной металлургии. План по этой отрасли едва-едва удалось дотянуть до уровня 65 % от плана. Из-за этого руководство хозяйством, осуществляемое Куйбышевым, было признано недостаточным, и в декабре 1930 года, после провала плана на особый квартал, он был смещен с поста председателя ВСНХ.

Второе событие 1930 года – это развернувшаяся коллективизация в сельском хозяйстве. Сталин, ободренный успехами строительства крупного сельского хозяйства в 1929 году, успехами советского тракторостроения, решил рискнуть и попробовать построить теперь уже целый коллективный сектор. Темп развития коллективного сектора, и без того высокий, в начале 1930 года еще больше увеличился. Развитие колхозов пошло семимильными шагами. Колхозы потребовали, теперь уже в массовом порядке, новой техники, людей, организаторов нового сельского хозяйства.

Третье событие – это процесс по делу «Промпартии», который вычистил из плановых и хозяйственных органов специалистов из бывших меньшевиков, из беспартийных. Вместе с процессом в кадровом деле произошел перелом. Теперь главная часть научно-технической работы ложилась на советские инженерные и технические кадры.

В 1930 году произошел крупный провал. Темпы строительства были не выдержаны, и вся пятилетка оказалась под угрозой. О перипетиях борьбы за выполнение плана 1930 года я еще расскажу в той главе, где будет идти речь о стройках. Там мы будем говорить о технических подробностях, о том, почему план выполнен не был. Эта история стоит того, чтобы уделить ей внимание.

Критики Сталина, конечно, скажут, что не нужно было втягиваться в это дело, что нужно было придерживаться менее быстрых темпов и вообще быть поосторожнее. Может быть, такие рассуждения и имели право на существование, однако к 1930 году в дело индустриализации с повышенными темпами втянулись уже прочно и бесповоротно, и теперь стало невозможно ни свернуть, ни остановиться на этом пути. Среди руководства, особенно после изгнания Бухарина и его сторонников, уже больше не было сомнений: индустриализацию нужно было довести до конца во что бы то ни стало. Темпы строительства были крайне важны. Их необходимо было выдержать. В противном случае вся эта политика индустриализации рушилась, как карточный домик, под бременем затрат и долгов.

Плановое задание не было выполнено не только потому, что были допущены прорывы на стройплощадках. Свою долю внесло недостаточное руководство хозяйственной стройкой и промышленностью. Плохо выполнил свою роль Куйбышев, председатель ВСНХ СССР.

Это звучит несколько странно. За послевоенные годы, за время «гениального» руководства страной Хрущевым, Брежневым и Горбачевым, у нас привыкли к тому, что руководство может быть только избыточным. Привыкли к тому, что там, где нет начальственного глаза, дела идут лучше. Это, конечно, заблуждение, порожденное негодным руководством. Ничто не может заменить самой простой, обыкновенной дисциплины. Любое дело идет гораздо лучше, если есть толковое, твердое и оперативное руководство, если есть распределение задач, правильно расставлены люди и размещены ресурсы. Правильным руководством можно достигать грандиозных результатов.

В делах общегосударственного масштаба правильное руководство занимает еще более важное место, чем в управлении, например, отдельным предприятием. Управляя целыми отраслями хозяйства, трестами и объединениями, намного важнее, чем где бы то ни было, следить за ходом дел, ставить четкие, конкретные задачи, расставлять кадры работников. Потому что цена ошибок намного выше. На отдельном предприятии убытки исчисляются тысячами и миллионами, а в масштабе отрасли или объединения – десятками миллионов и миллиардами. Вопрос недопущения убытков в те времена стоял очень остро и обострялся растущими займами, растущими вложениями в капитальное строительство, инфляцией рубля. С убытками нужно было бороться самыми решительными мерами, и в этом вопросе твердое руководство играло самую большую роль. Но самое главное, нужно было во что бы то ни стало довести начатое до конца. В противном случае все жертвы и траты стали бы напрасными.

Именно поэтому на строительство, на хозяйственные вопросы бросались лучшие кадры партии. На стройплощадки отправлялись люди, работавшие ранее в высших государственных и партийных органах. Члены Политбюро ЦК сами руководили важнейшими хозяйственными органами. Партия не жалела своих членов для большого дела. В послевоенном же Советском Союзе уже большое дело не жалели ради спокойствия партийных руководителей.

Так вот, в 1930 году руководство хозяйством было признано недостаточным. Причем руководство именно самого высшего порядка, то есть уровня Президиума ВСНХ СССР. Куйбышев допустил несколько крупных недоработок и просчетов. Первой крупной недоработкой было то, что дело составления проектов для строящихся заводов оказалось фактически сорванным. Куйбышев не сумел обеспечить своевременное выполнение проектных работ.

Более подробно о сложившемся тогда положении говорит Конъюнктурный обзор Госплана СССР о выполнении народно-хозяйственного плана за октябрь 1929-го – июль 1930 года. Планом предусмотрено освоение за этот хозяйственный год 940 млн. рублей стоимости строительных работ. Но к июлю 1930 года затрачено оказалось 600 млн. рублей, или 63 %. Главная причина прорыва, по данным обзора, заключалась в неготовности проектов:

«Из-за проектов задержалось финансирование, заключение договоров, заказов на строительные материалы, размещение заказов на оборудование, материалы и т. д. Главнейшей причиной такого положения является бесплановость в работе; имелись случаи, когда строительства, которые не имели проектов, получили деньги, а строительства, имеющие проекты, их не получили. Такое же положение с рабочей силой, строительными материалами, оборудованием и т. п.»[234].

По данным этого обзора, в июле 1930 года 40 % строек вообще не имели проектов, 17 % работали по эскизным проектам и только 40 % имели готовые и утвержденные проектные материалы. Это порождало сильнейшие затруднения в строительстве. На Магнитострое дошло до того, что, когда прибыл готовый проект, пришлось сносить часть уже построенных зданий.

Соответственно, за шесть месяцев 1930 года средний процент освоения ассигнований на строительство составил 54,4 %. В феврале сумели освоить только 45 % выделенных денег на 450 объектах из 1121 строек, а к июлю долю освоенных ассигнований удалось поднять до 65,5 %, и теперь работы велись уже на 650 стройплощадках из 1053[235].

Второй крупной недоработкой Куйбышева был срыв снабжения строек стройматериалами. Оказалось, что мощности имеющейся промышленности стройматериалов не могут закрыть все потребности строек в материалах. Снабжение строек стройматериалами было безнадежно провалено. Куйбышев почти ничего не сделал для своевременного развития промышленности стройматериалов. В итоге в июле 1930 года материалов имелось только 73 % от необходимого количества, в частности 47,5 % кирпича, 61 % леса, 64 % пиломатериалов. Крупнейшие стройки недополучили обещанные материалы. Например, Магнитострой из выделенных ему 3 млн. 100 тысяч штук кирпича получил только 1 млн. 130 тысяч штук, Челябтракторострой – из 5 млн. 300 тысяч штук получил только 1 млн. 660 тысяч, Березниковский химстрой – из 3 млн. штук получил только 2 млн. 100 тысяч штук кирпича[236].

Третьей крупной недоработкой Куйбышева был срыв заказов на оборудование. Если первые две недоработки еще как-то можно объяснить объективными причинами, которые действительно имели место быть, то с заказом оборудования главной причиной была нераспорядительность руководства. По собранным Конъюнктурным отделом Госплана СССР данным, оказалось, что к июлю 1930 года было оформлено только 52 % заказов на оборудование для достраивающихся заводов[237]. К августу 1930 года на покупку станков за рубежом было запланировано выделить 100 млн. рублей золотом, но было отпущено только 55 млн. рублей[238]. Кроме того, что был дефицит, стройматериалы и оборудование распределялись крайне неравномерно. Там, куда уже прибыло оборудование, еще не достроили цеха и сооружения из-за острой нехватки материалов. Там же, где строительство завершилось, стали дожидаться оборудования для начала монтажа.

Все эти факты были следствием именно плохого руководства стройками, нераспорядительности руководителей, которые предпочитали дожидаться обещанных поставок, нежели заготавливать нужные материалы своими силами. Потом, в конце 1930 года, почти все стройки пришли к тому, что лучше не ждать милости снабженческих органов, а заготавливать самим или же требовать, требовать жестко, привлекая контрольные партийные и советские органы, общественность, выполнения планов по снабжению. В конце года хозяйственное руководство, наученное горьким опытом, отбросит всю свою нерешительность и нераспорядительность в сторону.

17 июня 1930 года в строй вступил Сталинградский тракторный завод. Начался выпуск грузовых машин в сборочном цехе будущего Нижегородского автозавода, рос выпуск тракторов на «Красном путиловце», было принято решение о строительстве новых непрерывных прокатных станов-блюмингов для Магнитогорского и Кузнецкого комбинатов. Развивалось строительство крекинг-установок для нефтеперерабатывающей промышленности. Новая промышленность Советского Союза стала поглощать все больше и больше металла.

Первый опыт пуска Сталинградского тракторного завода показал, что возможностей имеющейся металлургической промышленности крайне недостаточно для нормальной, планомерной работы новых машиностроительных заводов. Сразу же на СТЗ, хотя завод еще далеко не дошел до проектной мощности, стала чувствоваться нехватка чугуна, качественных чугунных отливок, метизов, электротехнической стали. Качество самого металла было низким, и при его обработке часто ломались высокоточные импортные станки. Руководство завода напряженно боролось с новыми и новыми возникающими перебоями, остановками и пыталось хоть как-то поднять выпуск машин и приблизиться к плановой суточной мощности.

Этот первый опыт говорил, что нужно решать проблему нехватки металла прямо сейчас, потому что в следующем, 1931 году, вступали в строй несколько десятков крупных машиностроительных заводов, и тогда дефицит стали и чугуна еще больше обострится. Частично, конечно, его можно было сбить за счет закупок металла за границей, что и было сделано в 1931–1932 годах.

Выходом из металлического голода было повышение планового задания по выплавке чугуна. Было принято решение повысить выплавку чугуна до 17 млн. тонн в 1932 году. Сталин в своем выступлении на XVI съезде ВКП(б) 27 июня 1930 года поставил эту задачу дальнейшей работы:

«Главная проблема – форсированное развитие черной металлургии, имея в виду, что мы достигли довоенной нормы производства чугуна и перевыполнили ее только в текущем 1929/30 году. Это большая угроза для нашего народного хозяйства. Чтобы ликвидировать эту угрозу, надо наладить форсированное развитие черной металлургии. Нам нужно к концу пятилетки не 10 млн. тонн чугуна, как требует этого пятилетний план, а 15–17 млн. тонн. Эта задача должна быть выполнена во что бы то ни стало, если мы хотим по-настоящему развернуть дело индустриализации нашей страны»[239].

XVI съезд в своей резолюции одобрил это решение и постановил считать эту задачу важнейшей народно-хозяйственной задачей.

Вскоре после окончания съезда Политбюро ЦК приняло ряд решений, направленных на форсирование развития черной металлургии. 30 июля 1930 года было принято решение об ускоренном развитии металлургии Урала и о пуске Нижнетагильского завода в следующем году. 5 августа 1930 года Политбюро одобрило план строительства Липецкого металлургического завода.

Первостепенное внимание уделялось, конечно, заводам-новостройкам. Был брошен лозунг: «Все для Магнитки! Все для Кузнецка!» Политбюро обратилось с призывом ко всем заводам выполнять заказы для этих строек вне всякой очереди и срочно отправлять их по назначению. НКПС взял на себя обязательство провозить грузы для этих строек так быстро, как это только возможно. 30 июня 1930 года Госплан СССР образовал комиссию по строительству Урало-Кузнецкого комбината под председательством Э.И. Квиринга. В огромную стройку были втянуты все силы.

Куйбышев стремился внести повышение задания по выплавке чугуна в контрольные цифры на следующий 1931 год. В Госплане начались ожесточенные споры о возможности повышения программы производства чугуна. Позиция Госплана выразилась в жесткой критике такого предложения и в резкой речи Кржижановского 13 августа 1930 года на объединенном заседании Президиумов Госплана СССР и ВСНХ СССР. Кржижановский, особенно не стесняясь в выражениях, сказал, что план повышения задания по выплавке металла нереален. Выполнить бы оптимальный план пятилетки, не то что повышенные обязательства. Куйбышев же в ответ привел расчеты специалистов ВСНХ, согласно которым выходило, что можно достичь выплавки чугуна в 17 млн. тонн, но для этого придется вложить в черную металлургию только в 1931 году 2,5 млрд. рублей. Он от имени Президиума ВСНХ обратился в Политбюро ЦК с просьбой о выделении еще одного млрд. рублей вложений сверх уже определенных[240]. Но в этой просьбе ему было отказано. В черную металлургию и так уже было вложено немало средств, но результата от их вложения еще не предвиделось. Сталин принял решение больше денег на строительство не давать, а требовать освоения уже выделенных по контрольным цифрам.

30 октября 1930 года Политбюро ЦК вынесло на свое рассмотрение вопрос о металлургии и производстве металла. Нужно было уже принимать твердое решение, и оно было принято, несмотря на все возражения специалистов Госплана. Политбюро подтвердило резолюцию съезда, установив план выплавки чугуна в 1932 году в 17 млн. тонн.

Но вместе с тем в тот же день было принято другое решение, призванное защищить промышленность от острой нехватки металла до той поры, пока не вступят в строй крупные металлургические комбинаты и пока вопрос о чугуне не будет разрешен кардинальным образом. Решено было отсрочить пуск машиностроительных заводов и вводить их в строй тогда, когда для их работы будет производиться необходимое количество металла.

Добиться выплавки 17 млн. тонн чугуна так и не удалось. Не удалось даже достичь показателей оптимального варианта плана. Сделать такой мощный рывок вперед не позволило состояние работающих металлургических заводов, чьи производственные мощности были загружены под завязку. Шла реконструкция самых крупных металлургических заводов «Югостали». В конце 1929/30 года металлургия вышла на уровень выплавки в 5 млн. тонн чугуна в год. Это было достигнуто напряжением сил и большими вложениями, и такой уровень уже сам по себе – достижение. До конца пятилетки, если дело пойдет хорошо, можно будет ожидать достижения показателей оптимального плана. Но в этом Кржижановский сомневался и сказал, что вряд ли выплавка в 1932 году существенно превысит показатели отправного варианта. Металлургия ни новая, ни старая не могла осилить рост производства чугуна в 3,5 раза по сравнению с 1930 годом. Получилось в конце концов так, как сказал Кржижановский. В 1932 году удалось достичь выплавки всего 6 млн. 160 тысяч тонн чугуна.

Еще в 1928 году началось широкомасштабное сотрудничество с иностранными техническими фирмами. Новые планы, новые проекты заводов с многократно повышенной мощностью и необходимость закупки новейшего, высокой производительности оборудования заставили советских хозяйственных руководителей организовать процесс заимствования иностранного технического опыта.

Большевики чуть ли не с первых дней революции старались налаживать торговые и деловые связи с иностранными предпринимателями, фирмами и государствами. Эта деятельность проходила с переменным успехом и оказала огромную помощь в хозяйственном становлении Советского государства. Шведские предприниматели помогали снабжать советское электростроительство нужными материалами и оборудованием, заключили крупный договор на поставку паровозов. Арманд Хаммер оказался первым иностранным предпринимателем, открывшим свое концессионное предприятие в РСФСР, снабжал Советское правительство хлебом и помогал закупать трактора для сельского хозяйства. За ним уже пошли другие концессионеры, в основном из США и Германии.

В 1920-е годы сложилась вполне укоренившаяся практика в случае трудного технического вопроса обращаться за помощью к иностранным специалистам. Были организованы широкие закупки остронеобходимого оборудования и машин, которые не могли производиться в СССР.

Собственно, такое своеобразное участие иностранцев и послужило мотивом для начала индустриализации. Революционная убежденность в преимуществах социалистического строя очень уж не вязалась с фактом существования промышленно развитых капиталистических стран и с тем, что время от времени приходилось к этим странам обращаться за помощью. Главным аргументом Сталина в доказательство правильности своего курса индустриализации, как мы уже видели, была именно необходимость превращения страны, ввозящей машины, в страну, машины производящую. Этот курс он последовательно проводил начиная с 1926 года.

После бурного начала индустриализации некоторое время казалось, что она будет совершена без иностранной помощи, собственными силами. В 1927 году Советское правительство стало выкупать у иностранцев их концессионные предприятия, с тем чтобы в советской экономике не было сектора производства, связанного с иностранным капиталом. Это отношение к своим силам выразилось в момент начала строительства Днепрогэса, когда Политбюро ЦК приняло решение отказаться от иностранного участия в строительстве плотины. Но эти надежды благополучно рухнули, когда оказалось, что нужно не только развить производство вширь, то есть построить новые предприятия, но и вглубь, то есть установить мощное оборудование. Такового в СССР не оказалось, равно как и производства и соответствующего технического опыта.

В сотрудничестве с иностранцами определились три направления: техническое консультирование при строительстве предприятий большой мощности, закупка и освоение нового, высокопроизводительного оборудования и изучение процесса и опыта производства на иностранных заводах. Этому придавалось большое значение. В «Правде» 11 июня 1929 года говорилось:

«Нет сомнения, что на протяжении первой пятилетки успех реконструкции в решающей степени определяется тем, с каким темпом мы будем переносить и внедрять в нашу промышленность достижения иностранной техники…

Основным элементом, из которого слагается процесс перенесения к нам иностранной техники, является посылка работников нашей промышленности за границу для ознакомления и изучения процессов производства на заграничных предприятиях»[241].

Советских хозяйственников интересовало, главным образом, оборудование для черной металлургии, тяжелого машиностроения, авто– и тракторостроения, то есть то, что не было развито в Советском Союзе. А также, кроме изучения новых и малознакомых производств, уделялось внимание изучению тонкостей уже хорошо поставленных в СССР производственных процессов, если это могло привести к существенному улучшению работы.

В 1928 году за рубеж выехала комиссия Главметалла ВСНХ под руководством Межлаука. В ее задачу входило посещение ведущих иностранных фирм, ознакомление с передовыми способами производства, новейшими образцами промышленной техники, заключение договоров на поставку техники и техническую помощь. Сначала комиссия приехала в Германию и посетила предприятия Рурского бассейна. Были проведены переговоры с представителями фирмы Круппа.

Затем комиссия приехала в Соединенные Штаты и посетила Нью-Йорк, Детройт, Питсбург, Чикаго. Велись переговоры с Генри Фордом, Вальтером Крайслером, Джоном Рокфеллером, представителями концернов «Дюпон де Шемур» и «Дженерал электрик»[242]. Комиссии Межлаука удалось заключить договор на помощь в строительстве Сталинградского тракторного завода со строительной фирмой «Альберт Кан». Эта фирма пользовалась прочной репутацией в США.

В мае 1929 года был заключен договор и с самим Фордом на предоставление технической помощи, безвозмездную передачу патентов и на закупку шасси автомобилей на 30 млн. долларов[243]. Форд согласился прислать в СССР своих инженеров. Генри Форд был первым из американских индустриальных королей, который согласился пойти на широкое и разностороннее сотрудничество с Советским Союзом. Его коллеги, владельцы крупных машиностроительных фирм, открывались для сотрудничества с советскими инженерами куда как неохотнее. Свою позицию Форд объяснил так:

«Россия начинает строить. С моей точки зрения, не представляет разницы, на какую теорию опирается реальная работа, положение в будущем решать будут факты… Если Россия, Китай, Индия, Южная Америка разовьют свои потребительные способности, то что мы станем делать?

Нельзя думать, что Англия и Соединенные Штаты в состоянии будут снабдить их всем необходимым. Только одержимые глупой жадностью, причем здесь больше глупости, чем жадности, могут думать, что мир всегда будет зависеть от нас и смотреть на наш народ, как на вечные фабричные реки всех народов. Нет! Народы сделают то, что сейчас делает Россия»[244].

Форд стал учителем в деле поточного производства, в деле развития автомобильной и тракторной промышленности.

В том же году было заключено соглашение с фирмой Круппа о технической помощи, согласно которому фирма должна была принимать и обучать у себя ежегодно до 30 человек инженеров и рабочих из Советского Союза. В числе первых практикантов поехал в Германию Василий Семенович Емельянов, ставший впоследствии заместителем начальника Главного управления черной металлургии НКТП СССР. В числе первых поехал в Германию, в Эссен, Иван Тевадросович Тевосян, которого после подготовки за границей выдвинули на должность начальника объединения «Спецсталь», которое должно было освоить производство высококачественных сталей.

В СССР они были высокопоставленными хозяйственными руководителями, а в Германии они стали простыми практикантами в цехах и лабораториях крупповских заводов в Эссене. Тевосян в мартеновских цехах специально изучал технологию разливки стали, которая у немцев была организована гораздо лучше. При том, что в СССР процесс плавки был организован лучше, тем не менее немцы получали более качественную сталь за счет ее правильной разливки. Главное внимание уделялось принципу самого процесса. Тевосян говорил о своих занятиях в Эссене:

«Сам процесс производства стали не представлял большого интереса. У нас технология ведения плавки поставлена лучше, мы грамотнее подходим к этому процессу. А вот разливка стали у них организована очень хорошо…

Вот видишь, как легко попасть впросак, не зная принципа, который положен в основу технологического процесса. Можно собрать бесчисленное количество фактических материалов, но не уметь ими воспользоваться»[245].

Тевосян дежурил в мартеновском цехе, вместе с мастером тщательно наблюдая за процессом выплавки и разливки стали и тут же расспрашивая мастера о непонятных ему вещах. Результаты своих наблюдений он заносил в свою рабочую тетрадку. Ему удалось понять процесс разливки стали, применяемый на крупповских заводах, и понять причины брака, допускаемого в стальных отливках на советских металлургических заводах.

Потом Тевосян перешел в лабораторию электрометаллургии, где изучал тонкости технологии производства высококачественной молибденовой стали, которая в СССР не производилась.

Но самое главное, что они изучали и к чему привыкали на немецких заводах, так это к дисциплине производства, поставленной на крупповских предприятиях на очень большую высоту. Вместе с ними дисциплине производства учились рабочие и мастера, которым предстояло работать в крупнейших доменных и мартеновских цехах советских металлургических заводов. Немцы поначалу свысока относились к советским рабочим, но вскоре изменили свое мнение, увидев, насколько быстро они постигают тонкости производства.

В октябре 1929 года Главмашинострой ВСНХ СССР начал переговоры с Американской ассоциацией инженеров и рядом фирм о возможности посылки советских инженеров для ознакомления с производством, для заключения договоров о технической помощи и поставки оборудования. После долгих переговоров удалось договориться о поездке в США 200 советских инженеров. Американцы долго не соглашались, усматривая в стремлении Советского Союза построить собственную машиностроительную промышленность растущую конкуренцию собственным заводам и фирмам. Но после обещания выгодных договоров американцы в большинстве своем согласились. Американская ассоциация инженеров согласилась принять советских инженеров и содействовать в их работе. Это соглашение сыграло большую роль. В США в то время была передовая машиностроительная промышленность, освоившая выпуск новых видов машин, в особенности тракторов и автомобилей. Сотрудничество с американскими фирмами позволило быстро, в кратчайшие сроки поднять советское машиностроение до мирового уровня.

В январе 1930 года в США едет в командировку группа инженеров со Сталинградского Тракторостроя во главе с начальником Тракторостроя Ивановым. Цель их поездки – всестороннее изучение американского тракторостроения, изучение возможностей американского станкостроения, составление технологии производства трактора 15/30 и заказ необходимого оборудования.

Советские инженеры объехали все крупнейшие тракторостроительные фирмы Соединенных Штатов: «Форд», «Джон-Дир» и «Клето». Но самый важный для них завод Мак-Кормика, где производился прототип будущего СТЗ, отказался от сотрудничества и наотрез отказался пускать советских инженеров. Завод Мак-Кормика выпускал всего 20–30 тысяч машин в год, и владелец фирмы видел в советском заводе своего конкурента. Но Иванов сумел посмотреть производство своего конкурента. Одному из сотрудников советского торгпредства удалось подкупить служащего завода. Он тайком провел Иванова и его помощника по заводу и показал производство машин. Иванов и его инженеры изучали самые последние достижения индустриального производства, и не просто изучали, но еще и старались превзойти их! Иванов писал в своих воспоминаниях:

«Мы сталкивали капиталистические фирмы лбами. Брали у них лучшее, что имела Америка. Она работала на нас, на наши новые заводы, для которых мы закупали оборудование, но не слепо копировали, а пытались синтезировать достижения американской техники»[246].

В январе 1930 года в командировку в США поехал начальник Челябинского Тракторостроя Казимир Петрович Ловин. Ему предстояло посетить крупнейшие американские тракторостроительные заводы, изучить их производство и заключить с американцами договоры о технической помощи. Если инженеры со Сталинградского тракторного изучали производство колесных, легких тракторов, то группа Ловина изучала изготовление тяжелых гусеничных тракторов. Инженеры объехали заводы фирм «Катерпиллер», «Аллен Чалмерс», «Аллиганс» и другие заводы, где производились тяжелые гусеничные тракторы.

10 февраля 1930 года в Монреале собралось совещание представителей «Амторга», начальников строительств и председателей совещаний. Это совещание собрал Николай Осинский, бывший комиссар в Госбанке, бывший председатель ВСНХ, а теперь возглавляющий Всесоюзное автотракторное общество, сокращенно ВАТО, занимающееся моторизацией Советского Союза[247]. Это совещание решало, что делать дальше, какие принимать меры по перениманию американского промышленного опыта.

У каждого были свои сложности. Группе инженеров с СТЗ было предложено знакомиться с трактором самим и самим разрабатывать технологию производства. Был куплен образец трактора, разобран, и инженеры своими силами произвели обмеры всех деталей. Исходя из опыта, приобретенного в ходе осмотров заводов, группа инженера Кагана составила примерную схему производственного процесса. Теперь основной вопрос заключался в отработке технологии изготовления деталей. Инженеры нашли нетривиальный выход из положения. Они размножили чертежи деталей трактора с указанием требований к их качеству и разослали на крупнейшие американские станкостроительные заводы с просьбой дать рекомендации по их изготовлению на том оборудовании, которое те фирмы производили. Чтобы капиталисты быстрее работали, им пообещали крупные закупки оборудования.

В работе над технологией изготовления трактора на СТЗ работало 70 американских фирм, владевших более чем сотней станкостроительных заводов. Все они прислали свои рекомендации и материалы. После обработки, которая сама по себе дала ценнейшие сведения о состоянии передового в мире машиностроения, Иванов стал заключать с фирмами договора на поставку оборудования[248].

Для группы Ловина положение было сложнее. Фирма «Катерпиллер» тормозила техническое сотрудничество, опасаясь конкуренции. Заводы советским инженерам были показаны, но вот предоставить чертежи трактора и содействовать в разработке технологии производства руководство фирмы наотрез отказалось. Их можно было понять, поскольку американцы производили 5–6 тысяч тракторов в год, тогда как советский ЧТЗ проектировался для выпуска 40 тысяч машин в год.

Положение осложнялось еще и тем, что не было готового проекта нового завода. На совещании в Монреале было принято такое решение: ВАТО ассигнует 3,5 млн. долларов на составление чертежей трактора, разработку технологии и составление проекта. Но в таком случае нужно было добиться прекращения импорта тяжелых тракторов в течение 20 лет. Ловин согласился на такие условия. Для экономии средств было решено проектные работы развернуть в Соединенных Штатах. Это предложение было оперативно согласовано, и нарком РКИ Орджоникидзе дал согласие на создание в США проектного бюро ЧТЗ. В начале апреля 1930 года Ловин арендовал помещение на 13-м этаже в небоскребе «Юнион Траст Билдинг» в Детройте. Эти помещения были самыми дешевыми. Здесь и разместилось проектное бюро ЧТЗ из 40 советских и 12 американских инженеров-проектировщиков[249]. На входной двери висела табличка: «Chelyabinsk tractor plant»[250].

В бюро привезли трактор, разобранный на части, и группа инженеров-технологов взялась за составление рабочих чертежей трактора и составление технологического проекта завода. Из СССР прибыл эскизный проект завода, составленный ГИПРОМЕЗом, по которому началось строительство. Инженеры-проектировщики вместе с инженерами фирмы «Альберт Кан» начали доработку проекта. Сроки были жесткими. Технологический проект требовалось подготовить до 15 мая 1930 года, генеральный план завода – до 1 июня, чертежи конструкций и фундаментов – до 1 июля 1930 года. На проектировку завода отводилось чуть больше двух месяцев.

Инженеры «А. Кан» предложили изменить проект завода, который им показался слишком нерациональным. По эскизному проекту планировалось строительство 12 корпусов. Американцы предложили построить всего три корпуса, использовав новейшую систему стальных конструкций на цельнометаллических опорах для перекрытия такой грандиозной площади. Это, по их мнению, должно было существенно сократить и сроки и стоимость строительства. Правда, для осуществления такого проекта требовалось 15 тысяч тонн проката. Ловин знал, что в СССР прокат в большом дефиците, и обратился к Орджоникидзе за разрешением. Тот дал согласие и пообещал, что нужный металл будет куплен за границей, если не получится его произвести в Советском Союзе. Позднее прокат был куплен в Германии, и уже на советских заводах из него делали металлоконструкции для ЧТЗ. За эти металлоконструкции Ловина потом чуть не отдали под суд, обвиняли его в растрате государственных средств. Нападки на него прекратились только после решительного вмешательства Орджоникидзе.

Инженеры уложились в сроки. 7 июня 1930 года генеральный план завода был готов, и можно было продолжать строительство. Чтобы не затягивать стройку ожиданием документов, Ловин передал размеры и координаты корпусов телеграммой. Опасаясь, как бы телеграфисты чего не напутали в тексте, он написал телеграмму по-русски, но латинскими буквами и потребовал ее передать именно в таком виде. По данным этой диковинной телеграммы, 10 августа 1930 года состоялась закладка литейного и кузнечного цехов Челябинского тракторного завода. Осенью 1930 года, когда все проектировочные работы были закончены, проектное бюро ЧТЗ в Детройте было распущено, и Ловин с инженерами вернулся в Советский Союз.

В феврале 1930 года в США уехали комиссии Кузнецкстроя и Магнитостроя для заключения договоров о технической консультации и заказа оборудования для новых, мощных доменных печей заводов-новостроек. В работе советские инженеры встретились с совершенно неожиданным затруднением. Фирмы, в которые они обращались, не могли выполнить такие заказы. Переговоры тянулись до июня, но так ничего и не дали.

В июне 1930 года в США приехал председатель производственного объединения «Новосталь» И.В. Косиор, под началом которого находились все металлургические заводы-новостройки. 18 июня в Буффало состоялось совещание членов комиссий строек под председательством Косиора, на котором решалась судьба заказов оборудования. Было принято решение купить в США чертежи новейшего металлургического оборудования, а заказы на изготовление разместить в Германии на крупповских заводах. Чертежи новейшего оборудования металлургических заводов согласилась продать фирма «Фрейн».

В деле технической консультации советским представителям удалось продвинуться гораздо дальше. Комиссии с Магнитостроя удалось найти фирму, которая рискнула подписать договор на проектирование и строительство обновленного Магнитогорского комбината с новой мощностью. 14 марта 1930 года договор с фирмой «Мак-Ки» был подписан. По нему американцы обязались составить полный проект нового завода мощностью в 2,5 млн. тонн чугуна в год, рабочие чертежи зданий и сооружений, сметы, а также осуществлять руководство строительством. Комиссии с Кузнецкстроя также удалось найти фирму, которая согласилась осуществлять техническое консультирование и составление проекта Кузнецкого комбината. Техническим консультантом выступила та же фирма «Фрейн». Договор с ней был подписан в июне 1930 года. В это время уже полным ходом шло строительство доменных печей и цехов завода. И.В. Косиор телеграфировал на строительство, чтобы там не начинали больше никаких работ без приказа председателя «Новостали»[251].

Строительство таких огромных заводов, как Магнитогорский и Кузнецкий, в СССР было новинкой, и потому руководство «Новостали», ВСНХ СССР пошли на сотрудничество с американцами. Правда, надо сказать, американцы выполнили только часть работ, установленных договором.

Сотрудничество с ведущими промышленниками мира разворачивалось по многим направлениям. Орджоникидзе инициировал посылку в Германию и США советских инженеров-строителей специально для изучения самых новейших, индустриальных методов строительства. Особенно его тогда интересовало изготовление сборных железобетонных конструкций. В мае 1930 года Строительный комитет ВСНХ СССР отправил за рубеж группу инженеров-строителей во главе с членом Коллегии Наркомата РКИ С.З. Гинзбургом, нам уже известным.

Эта группа тщательно изучила технологию расчета и производства железобетонных конструкций, технологию сборки их на площадке, все возможности этого способа строительства, которые тогда были известны. Этот ценнейший материал сразу же пошел в дело. В 1931 году привезенные из-за границы материалы были проверены Центральным Институтом Труда, а 25 января 1932 года введены приказом Орджоникидзе как обязательные. Уже в 1933 году стал возводиться механосборочный цех Харьковского тракторного завода, где применялись железобетонные колонны и балки перекрытий[252].

В конце октября 1929 года в США выехала комиссия Шарикоподшипникстроя во главе с Вишневецким. Там они должны были осмотреть американские фирмы, производящие подшипники, и заключить договора на предоставление технической помощи. Вишневецкий в своих воспоминаниях приводит ответ американцев:

«Мы можем поверить, что русские будут выпускать автомобили, освоят производство тракторов, но что касается подшипников, то идея их изготовления в России – нереальная. Обеспечить точность обработки русский человек не может. Ибо точность в технике – это результат труда поколений, продукт высшей технической культуры»[253].

24 января 1930 года Вишневецкий сообщил в Москву, что американцы предоставить техническую помощь отказались. Тогда представители Машинообъединения обратились к итальянским фирмам, производящим подшипники. Самой крупной итальянской фирмой была фирма «РИВ», которая согласилась оказать помощь в проектировании завода и в организации производства подшипников. В мае 1930 года председатель Машинообъединения А.Ф. Толоконцев подписал договор с фирмой «РИВ». Комиссия Вишневецкого переехала из США в Италию.

Итальянцы высоко ценили наших инженеров и потому охотно помогали в составлении проекта очень крупного подшипникового завода. 1-й ГПЗ планировалось развить в три очереди: первая очередь – 24 млн. подшипников в год, вторая – 36 млн., третья – 50 млн. штук в год. 18 августа 1930 года проект Фирмы «РИВ» был принят за основу строительства[254].

В это время Наркомат Рабоче-Крестьянской инспекции под руководством Г.К. Орджоникидзе вел напряженную работу, разбираясь с положением в тяжелой промышленности. Он собирал информацию о недоработках, ошибках и просчетах руководства ВСНХ в капитальном строительстве. Орджоникидзе готовился к докладу на предстоящем XVI съезде ВКП(б).

2 июля 1930 года, на заседании съезда, председатель Центральной Контрольной Комиссии и нарком РКИ Орджоникидзе сделал доклад о положении в тяжелой промышленности и о грубых ошибках руководства ВСНХ. Этот доклад вызвал совершенно неподдельный интерес у делегатов. Орджоникидзе, например, сообщил съезду, что в строительстве до сих пор действует «Урочное положение», составленное еще в 1843 году и утвержденное Александром II в 1869 году. Это «Урочное положение» устанавливало нормативы строительных работ. Расчеты каменной кладки, плотницких и подсобных строительных работ до сих пор делались по этому положению. Разумеется, говорил Орджоникидзе, что строительство отстает и не может выполнить высокие планы, потому что нормы, предъявляемые на строительстве, давно устарели. Из-за этих правил каменные и бетонные работы ведутся черепашьими темпами и тормозят темпы строительства и ввода новых предприятий.

Ударил он и по проектному делу, благо в его распоряжении был хороший материал. Советское государство, говорил Орджоникидзе, оказалось вынужденным тратить золото на содержание инженеров за границей, на работу проектного бюро, которое составляло проект Челябинского тракторного завода и ряда других предприятий. Проектное дело в СССР оказалось исключительно слабым.

Критика Куйбышева была разгромной. Ему нечего было возразить в ответ. Ночью, 3 июля 1930 года, Куйбышев написал покаянное письмо в ЦК с признанием своих ошибок:

«1) Устами Серго говорила партия, ее генеральная линия;

2) партия, как всегда, права;

3) хозяйственники не должны превращаться в какую-то касту, они должны быть вместе с партией, помогать ей в исправлении безбоязненно недочетов и впрягаться в работу;

4) хозяйственники не должны самоизолироваться и более активно пополнять свою среду свежими пролетарскими силами»[255].

Решение Политбюро ЦК последовало очень скоро. Решили заменить Куйбышева на Орджоникидзе на посту руководителя ВСНХ. Тот тоже неплохо разбирался в хозяйстве и имел гораздо более жесткий характер и чрезвычайную требовательность к подчиненным. 14 августа 1930 года Григорий Константинович Орджоникидзе постановлением ЦИК и Совнаркома СССР был назначен Председателем ВСНХ.

Однако до 10 ноября Куйбышев продолжал исполнять обязанности Председателя ВСНХ. Политбюро дало ему шанс поправить положение. Он остался на посту потому, что начались большие политические события, и пока Сталину был крайне необходим на посту председателя ЦКК такой человек, как Орджоникидзе. Началась работа по выведению Рыкова с поста председателя Совнаркома СССР. Потом совершенно неожиданно вскрылся заговор Сырцова и Ломинидзе против руководства партии. Орджоникидзе вступил в должность председателя ВСНХ только 11 ноября, после того, как было принято окончательное решение по делу блока Сырцова – Ломинидзе. Куйбышев все это время исполнял обязанности председателя ВСНХ, а потом его передвинули на пост Председателя Госплана СССР вместо постаревшего Кржижановского.

Отставка Куйбышева не была случайностью. В таких сложных условиях негодного руководителя, завалившего темпы строительства, нужно незамедлительно сместить. Если судили старых специалистов, которые подрывали рост советской экономики, не жалея таких спецов, хотя технически грамотных людей было мало и все они использовались в максимальной степени, то не мог оставаться на своем посту руководитель-коммунист, допустивший провал в работе. Куйбышева, конечно, не судили и не собирались судить. Но сняли с поста, заменив его на более подходящего человека, а его самого передвинули на тот пост, где он мог бы принести большую пользу.

Теперь вся тяжесть работы, вся тяжесть борьбы за высокие темпы и ликвидация допущенного прорыва легла на нового Председателя ВСНХ. Задача ему была поставлена сложная: нужно было за остаток календарного 1930 года нагнать план и, если это окажется возможным, его перевыполнить. Орджоникидзе с самого первого дня на посту руководителя промышленности взялся за выполнение этой задачи. Авраамий Павлович Завенягин так писал о том, как Орджоникидзе приступил к руководству тяжелой промышленностью:

«Когда тов. Серго в конце 1930 года был назначен председателем ВСНХ, он не стал терять времени. Уже через несколько дней он перевернул в ВСНХ все вверх дном. Через какую-нибудь декаду была разработана и проведена в жизнь новая структура аппарата, сделавшая ее более оперативной»[256].

Орджоникидзе начал работу по выведению строек и промышленности из провала. Был реорганизован аппарат ВСНХ и работе был придан мощный импульс. Сам Орджоникидзе постоянно вызывал к себе людей, требовал отчеты, требовал доклады, требовал сведений о положении дел на том или ином объекте, быстро вникал в суть дела и отдавал указания. Все силы ВСНХ были брошены на то, чтобы закрыть допущенный прорыв в выполнении планов строительства и производства.

Это время было названо «особым кварталом» 1930 года. Как мы знаем, в 1920-х годах хозяйственный год начинался с октября. Это введение было связано с необходимостью связывать плановую работу и финансирование промышленности с урожаем. Но в 1930 году положение коренным образом поменялось. Теперь уже не мелкий крестьянин производил большую часть валового сбора хлеба, и теперь уже не кулак производил большую часть товарного хлеба, а колхозы и совхозы стали лидерами в производстве зерна. Гигантский «Зернотрест» уже в 1929/30 году имел 1 млн. 60 тысяч гектаров посевов и произвел 1,7 млн. тонн товарного зерна. Колхозы имели в 1930 году 36 млн. гектаров посевов и произвели 8 млн. тонн зерна. Колхозные поля занимали площадь, равную территории Франции и Италии, вместе взятых[257]. Производство зерна и сдача его государству в колхозах и совхозах вполне поддавалась подсчету в отличие от стихийного крестьянского рынка 1920-х годов. Соответственно, необходимость в планировании ориентироваться на урожай в 1930 году отпала. Было принято решение перейти с 1 января 1931 года на календарное исчисление хозяйственного года.

То время, которое в 1930 году составляло разницу между старым и новым хозяйственными годами, решено было учитывать как пятый квартал и использовать это время для ликвидации прорыва в темпах строительства. 3 сентября 1930 года Политбюро ЦК обратилось с призывом мобилизовать все силы на выполнение программы третьего года пятилетки.

План на особый квартал был составлен очень жесткий. За эти месяцы нужно было освоить 901 млн. рублей стоимости строительства, из которых 120 млн. переходило в качестве остатка от прошедшего хозяйственного года. Куйбышев приказом от 6 сентября 1930 года выделил 34 строительства в разряд ударных строек, работы на которых должны быть резко ускорены. Общая стоимость ударных строек в это время составляла 209 млн. рублей. Работам было придано максимально возможное ускорение вплоть до штурмов и работах на сильном морозе.

Полностью этот напряженный план выполнить не удалось. Рабочие и руководители сделали все, что могли, работали в труднейших зимних условиях при нечеловеческом напряжении. Но все же по сравнению с летом 1930 года выполнение плана было гораздо более высоким. По ударным стройкам положение было хуже, чем по всему строительному фронту, но выглядело вполне терпимо. Из 201 млн. было освоено 152,8 млн. рублей, или 73,1 % от плана. Морозы не дали возможности развернуть строительство в полную мощь. Но по ряду ударных объектов удалось достичь 100 %-ного выполнения плана. Полностью сделали все запланированные работы Березниковский химстрой, строительство Соликамского химкомбината, Уралмедьстрой, строительство Ростовского завода сельхозмашин и Саратовского комбайностроительного завода. Также были полностью выполнены все работы на Мариупольском и им. Дзержинского металлургических заводах[258].

За особый квартал было освоено 793,9 млн. рублей, что составило 98 % к общему плану и было гораздо больше, чем за полгода работ. Положение с годовым планом удалось выправить. На новый хозяйственный год перешел лишь небольшой остаток, и теперь уже можно было не опасаться за срыв пятилетки.

В начале 1930 года в ведущих зерновых районах началась сплошная коллективизация. 5 января 1930 года вышло постановление ЦК «О темпах коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству». В этом постановлении говорилось о том, чтобы уже к концу года в ведущих зерновых районах коллективизовать от 70 до 90 % всех крестьянских хозяйств.

Что было главным в коллективизации? Главное – это перевод крестьянского труда на машинную основу и тем самым резкое поднятие его производительности. В конце 1920-х годов 24 млн. крестьянских хозяйств использовали 32 млн. лошадей, ручной инвентарь и только 34,9 тысячи тракторов, которые, как мы видели, были сосредоточены в совхозах и колхозах. Подавляющее большинство обрабатывало свои поля и посевы или вручную, или с помощью лошади. Нередко пахали деревянной сохой.

Сталин проводил крупный переворот в сельском хозяйстве. Его начало в 1928–1929 годах мы уже видели выше. Мерами, направленными на строительство крупных зерновых совхозов, на строительство и развитие кооперации, особенно машинной, на развитие контрактации крестьян, удалось решить хлебные затруднения конца 1920-х годов и создать некоторую основу для дальнейшей перестройки сельского хозяйства. Этими мерами были продемонстрированы успехи коллективного, машинного сельского хозяйства.

В деле его дальнейшего развития нужно было сделать следующий шаг, то есть провести механизацию всего сельского хозяйства в целом. Машинная база МТС в 1930 году была чрезвычайно слабой. Сталин привел на XVII съезде цифры, сколько было в МТС в 1930 году тракторов, комбайнов, двигателей, автомобилей. В то время там было 31,1 тысячи тракторов, в основном типа «Фордзон» мощностью 15 л.с., было 7 комбайнов (на все созданные станции), 100 локомобилей и двигателей, 2900 молотилок, 168 электромолотилок, 200 грузовиков и 17 легковых автомобилей[259]. Это все распределялось на 85,6 тысячи колхозов и на 6 млн. крестьянских коллективизированных хозяйств. Получается по одному трактору на три колхоза и 193 крестьянских двора. Даже с тракторами в деревне было очень негусто, не говоря уже о комбайнах и молотилках. Острый недостаток машинной силы тормозил развитие производства сельскохозяйственной продукции. Колоссальное количество труда расточалось впустую в безнадежно устаревших и ставших неэффективными мелких крестьянских хозяйствах.

Но в этом главным препятствием было то, что крестьяне вели небольшие хозяйства на маленьких участках земли, на которых технику нельзя было использовать с должной эффективностью. Трактор не развернулся бы на небольших крестьянских наделах. Перевод крестьянского хозяйства на машинную обработку земли уперся в необходимость слияния вместе крестьянских наделов, укрупнения и упорядочивания землепользования, то есть в необходимость коллективизации.

В деревне нужно было провести предварительную подготовку сельского хозяйства к приему машин. Нужно было, во-первых, объединить крестьянские наделы, чтобы на них могла работать новая техника. Во-вторых, нужно было организовать техническое обслуживание новой техники, нужно было обучить кадры сельских механизаторов. В-третьих, нужно было провести большую пропагандистскую и воспитательную работу в деревне, чтобы хотя бы в минимальной степени научить крестьян основам крупного коллективного хозяйства.

Хорошая идея – пересадить мужика на трактор. Но только она потребовала коллективизации этого самого мужика и уничтожения его мелкособственнических интересов. Для того, чтобы провести коллективизацию и получить от нее именно те результаты, которые от нее ожидались, нужно было провести большую подготовительную работу в промышленности в тех ее отраслях, которые должны были производить сельхозмашины и трактора. Она, по существу, началась еще летом 1929 года, когда был создан «Трактороцентр» и на «Красном путиловце» был размещен заказ на производство тракторов.

Замысел был в основных чертах такой: пока «Красный путиловец» делает тракторную колонну, нужно провести в основных зерновых районах коллективизацию, создать машинно-тракторные станции, которые могли бы осенью 1930 года принять первые трактора и уже весной 1931 года начать пахоту и сев. Подходили уже сроки пуска других заводов сельскохозяйственного машиностроения. Уже в 1931 году в деревню можно будет отправить 50–60 тысяч тракторов, первые 10–20 тысяч комбайнов и первые 10–20 тысяч грузовиков для оснащения МТС и совхозов.

В конце декабря 1929 года выполнение заказа на трактора «Красным путиловцем» было в пределах запланированного объема производства. В Политбюро решили, что пора приступать к коллективизации, поскольку первоначальный задел в тракторах был уже сделан. Теперь было необходимо развернуть подготовительную работу в деревне, чтобы уже весной можно было начать приемку тракторов в машинно-тракторных станциях. 5 января 1930 года ЦК приняло решение начать коллективизацию и выпустило свое знаменитое постановление «О темпах коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству».

Сразу же после этого постановления началась партийная мобилизация рабочих для помощи коллективизации. Совершенно неверно историки и публицисты представляют их роль в коллективизации деревни. Обычно представляют рабочих-двадцатипятитысячников какими-то комиссарами, которые, мол, помогали раскулачиванию. Странно, что за семьдесят лет никто так и не удосужился усомниться в целесообразности такого решения. Для того, чтобы арестовать кулаков, совсем не нужно было отрывать от дела рабочих. Для этого есть органы ОГПУ. Если бы дело состояло только в раскулачивании, то на помощь приехали бы не рабочие, а чекисты.

Можно добавить еще одну деталь. Партийная мобилизация рабочих коснулась в основном рабочих-металлистов. В «Истории Кировского завода» на этот счет есть еще более интересное указание на то, что в деревню были отправлены, главным образом, рабочие из тракторного отдела завода. Это вместе с заказом на «Красном путиловце», вместе с производственным совещанием, на котором присутствовал сам Куйбышев, придает делу совершенно нетривиальный разворот. Значит, заказ тракторов был очень важным и еще более важным, гораздо важнее, чем выполнение плана, была необходимость в отрыве квалифицированных рабочих от станка.

Что же такого могли делать рабочие-металлисты с «Красного путиловца» в деревне? Они могли там заниматься только одним делом: налаживать эксплуатацию, обслуживание и ремонт поставленной в деревенские МТС техники. Для того и была проведена эта партмобилизация, чтобы в самые короткие сроки создать в деревне хоть сколь-нибудь грамотные кадры механизаторов, водителей и техников, подготовить условия для эксплуатации, обслуживания и хранения техники.

Но в начале 1930 года производство тракторов на «Красном путиловце» резко сократилось из-за перебоев в работе. План стал недовыполняться, и под угрозу была поставлена вся годовая программа. Но поскольку по существу темпы коллективизации зависели от производства тракторов, то весной 1930 года стало ясно, что тракторов, выпускаемых на «Путиловце» для обеспечения коллективизации этого года, становится явно недостаточно. Было необходимо дать каждой МТС хотя бы по два-три трактора, чтобы уже на самых первых порах развития колхозного хозяйства крестьяне почувствовали преимущества коллективного труда. Но провал плана производства делал эту задачу трудноосуществимой, да и на местах темп создания колхозов стал большим, чем предполагалось.

Нужно было срочно приостановить коллективизацию, чтобы не вышло так, что колхозы созданы, а тракторов и машин для них еще нет. Без машин, без тракторов колхоз как таковой был, по существу, не нужен. В этих условиях родилось знаменитое письмо Сталина от 2 марта 1930 года «Головокружение от успехов» и последующее постановление ЦК по этому вопросу. Сталин поставил вопрос в своем письме так, чтобы не показать истинную причину резкого торможения коллективизации.

Как известно, о тракторах и машинах в этом письме Сталин не сказал ни слова. Зато он писал о необходимости добровольности, о необходимости учета местных условий, о необходимости подготовительной работы и о том, что нужно насаждать артель, а не коммуну и что нельзя обобществлять приусадебные участки, жилые дома, мелкий скот и птицу. В постановлении ЦК кроме этого писалось еще о неправомерном закрытии местных рынков и о неправомерном административном закрытии церквей.

Странно, что за прошедшие с того момента семьдесят лет никто так и не задал законного вопроса: с чего это вдруг Сталин, Политбюро ЦК и само ЦК озаботилось неприкосновенностью личной собственности крестьян, неправомерным закрытием рынков и церквей? Вроде бы до этого они не были замечены в особой симпатии к частной собственности, рынкам и церквям. На фоне всей их предыдущей и настоящей на тот момент деятельности это письмо и решение ЦК выглядят более чем странными.

На деле же за этим письмом и постановлением ЦК, как видится, стоял глубокий политический смысл. Нельзя было в тот момент бросить даже тень сомнения на политику индустриализации и прямо написать, что коллективизация в деревне провалилась из-за отсутствия тракторов. Этим бы они нанесли непоправимый урон политике индустриализации, что могло повлечь самые непредсказуемые последствия. Потому и были выбраны такие малозначительные с точки зрения той политики, которую они тогда проводили, поводы: закрытие рынков, обобществление мелкого скота и домов, принуждение крестьян.

Пришлось отступить и ждать того момента, когда в строй войдут другие тракторостроительные заводы, в первую очередь Сталинградский тракторный завод и когда «Красный путиловец» поднимет производство тракторов. Сталин в конце марта 1930 года написал статью «Ответ товарищам колхозникам», в котором дал ответы на наиболее животрепещущие вопросы аграрной политики партии. Там, среди всего прочего, Сталин поставил новую конкретную цель колхозному движению:

«Ближайшая практическая задача колхозов состоит в борьбе за сев, в борьбе за наибольшее расширение посевных площадей, в борьбе за правильную организацию сева.

К задаче сева должны быть приспособлены сейчас все другие задачи колхозов…

Но, чтобы осуществить с честью эту практическую задачу, надо повернуть внимание колхозных работников в сторону хозяйственных вопросов колхозного строительства, в сторону вопросов внутриколхозного строительства…

Теперь внимание работников должно быть сосредоточено на закреплении колхозов, на организационном оформлении колхозов, на организации деловой работы в колхозах»[260].

По-моему, сказано яснее ясного.

Пришлось отступить и на время смириться с тем, что часть колхозов распадалась от отсутствия техники и должной организации, что был отток крестьян из колхозов. Все внимание работы в деревне лета – осени 1930 года было направлено на удержание достигнутого результата. И уже в 1931 году началось повторное наступление коллективизации в деревне, теперь уже без особого шума и кампанейщины, с гораздо большими колоннами тракторов в наличии. Развалившиеся было колхозы вновь были воссозданы вместе с организацией тысяч новых колхозов.

Успех коллективизации готовился в городе, конкретно в Ленинграде на заводе «Красный путиловец», который в июле 1929 года получил заказ на выпуск 10 тысяч тракторов «Фордзон» для нужд колхозного строительства. Осенью 1929 года на «Путиловце» началась работа по освоению выпуска такого количества тракторов.

Это был большой заказ. До этого, начиная с 1923 года, завод выпустил всего лишь 1,5 тысячи тракторов. Это было полукустарное производство. Теперь же нужно было перейти от такого мелкосерийного выпуска к по-настоящему массовому производству. Положение осложнялось тем, что далеко не все детали «Фордзона» были освоены на советских заводах. Некоторые из них приходилось ввозить из-за границы.

Специалисты завода так и подсчитали, что для начала выполнения производственной программы им нужно будет заказать, кроме станков и оборудования, 2 тысячи комплектов запасных частей к трактору на сумму 2,5 млн. рублей золотом. Партком завода на это дело смотрел совершенно с другой точки зрения. Он принял решение изготовить все запчасти у себя на заводе, срочно освоив производство всей номенклатуры частей «Фордзона».

В ноябре 1929 года на «Красном путиловце» состоялось производственное совещание, посвященное вопросу выполнения этого заказа. На нем присутствовали Куйбышев и Киров. Куйбышев ради этого совещания бросил все свои дела и приехал в Ленинград. Это обстоятельство показывает, что заказ был необычным и имел очень большое значение. На этом совещании представители рабочих тракторного цеха выдвинули встречный план: выпустить не 10 тысяч, а 12 тысяч тракторов к 1 октября 1930 года. Специалисты и технический директор завода Саблин выступили резко против этого плана, заявив, что совершенно невозможно взять план в 12 тысяч тракторов. Однако совещание приняло встречный план. Рабочих поддержал Киров.

План в 12 тысяч тракторов означал выпуск 600 машин в месяц. Но выполнение программы натолкнулось на большие сложности. Не хватало организованности и слаженности производства всех комплектующих частей трактора. Сказывалось отсутствие опыта настоящего поточного производства. С перебоями работал термический цех, недодававший каленые детали. Плохо работал механический цех, изготовлявший детали двигателя. Программа производства из месяца в месяц недовыполнялась. В мае 1930 года был выпущен всего 201 трактор вместо требуемых 600 машин. Руководство цеха и технический персонал завода практически ничего не делали для исправления ситуации. Все производство держалось на рабочем энтузиазме.

В июне дело удалось поправить, и прорыв в производстве был ликвидирован. Однако 30 июня выяснилось, что до выполнения плана не хватает 89 машин. Запас деталей был, и рабочие-сборщики решили взять план штурмом, решили не расходиться до тех пор, пока не соберут оставшиеся до плана трактора. Вечерняя смена сборщиков работала всю ночь, и к утру им удалось собрать 94 трактора. План был не только выполнен, но и даже превышен.

Казалось бы, с недовыполнением программы покончено. Однако тут же в производстве возникло другое узкое место. Перестала работать из-за переоборудования блоковая мастерская. Сборка тракторов остановилась из-за нехватки блоков двигателей – основной детали трактора. Июль держались на запасе импортных блоков, которые имелись на заводе, но к концу месяца весь запас был израсходован. В августе 1930 года программа рухнула. Бывали дни, когда из ворот тракторного цеха выходило всего 10–15 тракторов вместо 30 машин, положенных в день.

Из-за этих недостатков в работе, из-за неравномерности в работе цехов, в которых изготавливались самые важные части трактора, не удалось выполнить не только повышенную программу, но даже и правительственный заказ на 1930 год. Вместо 10 тысяч тракторов фактически было изготовлено только 8935 машин[261]. Однако, несмотря на неудачу, эти трактора сыграли свою роль в коллективизации деревни. В весеннюю посевную кампанию 1931 года трактора вспахали 12 % всех колхозных посевов.

На 1931 год завод получил еще более напряженный план. «Красному путиловцу» нужно было изготовить 32 тысячи тракторов, в том числе 20 тысяч в виде запчастей. Тракторный отдел завода уже прошел реконструкцию. В феврале 1931 года был полностью завершен монтаж оборудования в новом тракторомеханическом цехе, была установлена новая корпусная линия, поршневая линия, была переоборудована блоковая мастерская, оснащенная 40 новыми станками-полуавтоматами. Все эти изменения выразились в резком увеличении производства. В марте 1931 года завод выпустил 1400 тракторов[262].

В политике коллективизации исследователями было упущено главное. Объединить крестьян в колхозы, подавить сопротивление отдельных групп крестьян было делом важным, но все же не самым главным. Для этого дела силы у Советского государства были. Главная трудность была в том, что нужно было в самые кратчайшие сроки создать в деревне базу для использования машинной техники. Нужно было построить машинно-тракторные станции, соорудить навесы и гаражи для машин и тракторов. Нужно было создать на этих станциях ремонтную базу, укоплектовать ее инструментами и запасными частями. Сегодня это нам кажется легкой задачей, но в те времена один только инструмент было очень сложно достать. Производство запчастей только разворачивалось. Кроме всех этих технических сложностей, нужно было подготовить в деревне кадры сельских механизаторов. Вот это была самая сложная задача.

Технически грамотных людей не хватало, и остро не хватало в городе. А в деревне и подавно. Нужно было срочно из малограмотных, а то еще и совсем неграмотных крестьян подготовить трактористов, механизаторов, ремонтников, обучить их способам управления машиной, правилам содержания и обслуживания, методам ремонта. Нужно было обучить обращаться с техникой сотни тысяч малограмотных крестьян.

В первые годы развития коллективного хозяйства, для того чтобы от машин, от работы тракторов был хоть какой-то толк, поневоле приходилось концентрировать машины в крупных организациях, которые обслуживали десятки колхозов. Пришлось наложить на колхозы натуральные отчисления на содержание машинно-тракторных станций. В те времена нельзя было действовать по-другому.

В 1930 году производство по важнейшим видам промышленной продукции еще оставляло желать много лучшего. Уже стало понятно, что план по выплавке черных металлов будет существенно, примерно на треть, недовыполнен. Сталинградский тракторный завод, на который возлагались особые надежды, с огромным трудом боролся за налаживание ритмичного производства. Борьба там шла с переменным успехом, и решающего перелома в ней не просматривалось. Остальные заводы только строились и должны были войти в строй в следующем году. С учетом пусконаладочных работ и освоением нового производства продукцию они должны были дать в 1932 году, в последний год пятилетки. Магнитогорские и кузнецкие домны тоже пока что были только заложены и должны были быть пущены только в 1932 году.

В таких условиях трудно было говорить о выполнении заданий плана. Никто не мог дать гарантии, что на других новостройках не начнутся такие же трудности, как на Сталинградском тракторном. Никто не мог дать гарантии, что Магнитострой и Кузнецкстрой смогут организовать производство чугуна на недостроенном заводе. Собственно, крупные проблемы с налаживанием производства были на большинстве новостроечных заводов. Разговоры о выполнении плана пока больше напоминали загадывание.

Но тем не менее был брошен лозунг: «Пятилетка в четыре года и три месяца». Наиболее расхожая точка зрения состоит в том, что Сталин просто прикрывал громкой фразой провал пятилетнего плана. Доказательств тому, как обычно, не приводится. Разговоры о том, что Сталин, мол, прикрывал провал пятилетки, потому что не были выполнены программы по производству видов продукции, не предполагают двух обстоятельств. Первое обстоятельство заключается в том, что первый пятилетний план был в первую очередь планом не производственным, а финансовым. То есть планировал не столько производство, сколько капиталовложения и финансовую отдачу от выполнения этого плана. Этим он отличался от планов начала 1920-х годов, которые планировали только производство и исходили из производственно-технических данных. Когда же в 1924 году был составлен первый годовой план работы промышленности, основанный на бюджетно-финансовых показателях, то он был оценен Дзержинским как крупное достижение советского планирования.

План капиталовложений был существенно перевыполнен. Если планом предусматривались вложения в промышленность 19,1 млрд. рублей, то в действительности было вложено 24,8 млрд. рублей, то есть на 29,8 % больше запланированного. Если планировалось вложить в тяжелую промышленность 14,7 млрд. рублей, то было вложено в действительности 21,3 млрд. рублей, или на 44,8 % больше запланированного[263]. Причем нужно уточнить, что именно на 1930 год пришелся пик роста вложений, когда они стали в разы превосходить вложения предыдущего года, как мы это видели на примере черной металлургии. Этот год был переломным годом в выполнении финансового плана пятилетки.

Второе обстоятельство заключается в том, что по фактическому производству план тоже был выполнен. Большая часть охваченных планированием отраслей выполнила и перевыполнила оптимальный вариант, а отстающие отрасли, не дотянувшиеся до оптимального плана, все же перевыполнили задания отправного варианта. Историкам и критикам вскружили голову разговоры руководителей на XVI съезде о том, что нужно поднять производство. Но весь фокус-то состоит в том, что они остались разговорами, совершенно не отменяющими задания пятилетнего плана, принятого на партийном, хозяйственном и государственном уровнях, то есть обязательного для всех, а не только для коммунистов. Съезд, конечно, одобрил повышение плана по выплавке чугуна, сделал его своей директивой, но ведь от этого задание не стало заданием первого пятилетнего плана.

К этому можно добавить еще и третье обстоятельство. В ходе первой пятилетки было сделано то, для чего она затевалась: были созданы основы современного и мощного машиностроения. В своем знаменитом докладе об итогах первой пятилетки Сталин больше всего акцентировал внимание именно на этом обстоятельстве. Именно в конце 1930 года большая часть машиностроительных заводов вступила в предпусковой период, когда завершался монтаж конструкций цехов, шла массовая установка оборудования. В конце 1930 года были уже видны основные контуры созданной промышленности, хотя до массового производства на них было еще далеко.

Одним словом, лозунг выполнения пятилетки в четыре года появился тогда, когда стало ясно, что будут достигнуты самые главные цели заданий пятилетнего плана: что получится выполнить план финансирования нового строительства и даже значительно его превысить, что будут выполнены задания по фактическому производству и что построили именно то, что было нужно. Если же что-то и осталось недоделанным, если же что-то не достигло максимального развития, то Сталин считал, что недоделанное в первую пятилетку будет с гораздо большим умением быстро доделано во второй.

Глава седьмая

Век бетона

«С точки зрения достижений инженерного искусства Днепровское сооружение является самым значительным из подобного рода сооружений, когда-либо возводившихся человеком, трудности, которые здесь преодолены с большим успехом, были также исключительными. Следует отметить, что русские рабочие-строители проявили себя с самой лучшей стороны, и их работу я оцениваю как особенно успешную… Днепрострой выполнил то, что мне казалось невозможным».

Хью Купер

Весной 1930 года вся страна переходила из одного века в другой. Кончался век земли и начинался век бетона. К весне закончились земляные, подготовительные работы и началось строительство зданий и сооружений будущих заводов. На стройплощадках разворачивались грандиозные бетонные работы: заливка фундаментов под стены, под основания агрегатов, печей. Разворачивались еще более грандиозные работы на строительстве корпусов заводов, металлургических печей и коксовых батарей. Одновременно замешивались миллионы тонн бетонного раствора, дробились и заваливались в раствор миллионы тонн бутового камня. Одновременно ложились в стены цехов и в основания печей миллиарды штук кирпича. Миллионы строительных рабочих возводили крупнейшие в мире заводы-новостройки.

За строительством следили во всем мире. Газетные сообщения напоминали сводки с фронта. Иностранцы отказывались верить в то, о чем писала советская пресса. Мнения разделились. Некоторые зарубежные корреспонденты стали говорить о том, что коммунисты дурачат весь мир и что ничего из того, о чем пишут советские газеты, просто нет в природе. Не может быть так, чтобы страна, еще несколько лет назад бывшая в полной разрухе и просившая хлеба, взялась за строительство крупнейших заводов и комбинатов. Другие говорили о том, что коммунисты взялись, но у них ничего не получится. Никакая страна не может одновременно построить целые отрасли новейшей промышленности и при этом не обанкротиться. А Россия так и вообще ничего не способна построить без помощи Запада. Поскольку сейчас на Западе кризис, в США свирепствует Великая депрессия, то у Советов ничего не выйдет из их затеи. Третьи говорили, что Советский Союз таким образом готовится к войне и если индустриализация пройдет успешно, то капиталистический мир вынужден будет столкнуться с мощными, хорошо вооруженными коммунистическими армиями.

Куйбышев в своем выступлении на XVI съезде ВКП(б) привел несколько наиболее ярких газетных высказываний того времени. «Kцlnische Zeitung»[264] писала о том, что «если пятилетний план удастся, то горе Европе»[265]. «New York Times» писала о том, что рост агрессивности Советского Союза обуславливается проводимой индустриализацией. Арнольд Рейхберг, глава калийного треста, монополизировавшего производство калия, развернул в «Deutsche Bergwerk Zeitung»[266] целую кампанию против Советского Союза. Он писал, что в результате индустриализации в СССР 60 млн. человек в Европе обрекаются на голодную смерть.

Советская индустрия под крики маловеров стремительно развивала свои мощности, строила и оборудовала новые заводы. Вставали стены, корпуса и сооружения новых, самых мощных в Европе и в мире заводов, ставших гордостью Советского Союза.

В это время зародились и очень сильно развились два специфически советских явления: социалистическое соревнование и социалистические города. Они так и назывались. Первое явление под таким названием прожило вплоть до самого падения Советской власти и компартии, а второе явление свое название быстро утратило, не утратив, однако, своей сути, и существует до сих пор.

Социалистическое соревнование, или сокращенно соцсоревнование, хорошо известно всему старшему поколению, которое еще застало времена, когда оно проводилось повсеместно. Но вот для более молодого поколения нужно уже разъяснять суть этого мероприятия. Это соревнование на производительность. Когда-то, говорят, Ленин сказал, что Советскую власть спасет высокая производительность труда. С тех пор все хозяйственники и партийные руководители в СССР занимались неуклонным повышением производительности труда. Чего только не было сделано на этом поприще. В ходе индустриализации промышленность перевооружили новейшей высокопроизводительной техникой, миллионы рабочих повысили свою квалификацию. Рост зарплаты поставили в зависимость от роста производительности. За хорошую работу добавляли к зарплате премии и надбавки. Кратко говоря, были испробованы все средства, но их оказалось недостаточно. Всему наступает свой предел. Вот, например, мастер, который работает на новейшем станке, стабильно перевыполняет план, получает все мыслимые и немыслимые премии. Как его заставить еще больше повышать свою производительность? Человека, у которого все есть, заставить подняться еще чуть-чуть очень сложно.

Но чья-то светлая голова предложила: надо взять рабочего на интерес. Нужно подыскать другого такого же рабочего и устроить соревнование. Пусть они соревнуются между собой. Идея, надо сказать, нашла широчайшее применение, в конце 1920-х годов соревнование стало мало-помалу захватывать предприятие за предприятием, отрасль за отраслью. Потом открыли, что можно соревноваться заводами и стройками, отраслями, соревноваться с царизмом и с капиталистами. Советские рабочие включились в увлекательную игру «Даешь!».

В январе 1929 года «Правда» опубликовала статью Ленина «Как организовать соревнование?» Она ранее не публиковалась и была извлечена из ленинского архива. В этой статье говорилось:

«Социализм не только сохраняет соревнование, а, напротив, впервые создает возможность применять его действительно широко, действительно в массовых размерах, втянуть действительно большинство трудящихся на арену такой работы, где они могут попробовать себя, развернуть свои способности, обнаружить таланты, которых в народе – непочатой родник и которые капитализм мял, давил, душил тысячами и миллионами»[267].

То, что рабочие действительно могут быть носителями выдающихся талантов и сделать большой вклад в развитие индустрии, было открыто и опробовано на практике задолго до написания ленинской статьи, например на заводах Форда в США. Советским руководителям этот опыт был известен.

5 марта 1929 года рабочие «Красного выборжца» обратились с призывом ко всем трудящимся страны включиться в соревнование за понижение себестоимости продукции. Движение соцсоревнования пошло распространяться по заводам и организациям. Сначала оно охватило ленинградские заводы, перекинувшись потом на всю страну.

Соцсоревнование вывел на глобальный уровень договор о соревновании, который подписали 24 ноября 1929 года представители Магнитостроя и Кузнецкстроя. Две крупнейшие стройки обязались в договоре удешевить строительные работы на 17,5 %, увеличить производительность труда на 15 % и провести механизацию всех работ[268].

После этого эпидемия соревнования захватила всю промышленность и все строительство. Появились соревнования на лучшую бригаду бетонщиков, на лучшую бригаду каменщиков, на самую высокую производительность труда, на побитие мировых рекордов производительности. Например, в 1931 году на Магнитке бригада Хабибуллы Галиулина поставила мировой рекорд по укладке бетона, дав 1196 замесов в смену.

С точки зрения начальников строек и партийных руководителей, это соревнование очень сильно помогало поддержанию высоких темпов работ. Помаленьку, видя заразительный пример соседних бригад, в ритм работы втягиваются все бригады, и выработка всех вместе резко возрастает. Эту закономерность широко использовали при организации штурмов. Во главе штурма ставили партийные и комсомольские бригады, в задачу которых входило добиться самых высоких темпов. Когда они становились лидерами в работе, за ними подтягивались уже и остальные рабочие. К примеру, в сентябре 1931 года на строительстве механосборочного цеха ЧТЗ комсомольская бригада Н. Самохина организовала т. н. бетонные вечера, когда работа продолжалась и вечером, после смены, под звуки оркестра. Многие рабочие приходили смотреть на энтузиастов и часто сами втягивались в работу. Случалось и так, что в «бетонные вечера» укладывали бетона больше, чем в обычные дни.

Еще немного времени спустя открыли, что можно соревноваться даже с Советским государством. Государство нам спускает напряженный план, а мы в ответ даем еще более напряженный, еще более высокий встречный план и выполняем его.

Сейчас принято посмеиваться над соцсоревнованием. Действительно, где-то с 1960-х годов оно выродилось в чистую формальность, в совершенно формальные договора и в совершенно формальное исполнение. Рабочие отшатнулись от формалистики в том, что должно захватывать и волновать. За сорок послевоенных лет дело соцсоревнования разложилось окончательно, и уже ничего, кроме красных вымпелов с вышитыми портретами Ильича, более не напоминало о том, что когда-то привлекало к себе тысячи рабочих и внимание всей страны.

Днепрострой

В августе 1930 года все скальные работы на плотине Днепростроя были окончены, котлован для плотины высечен, и теперь предстояло приступить к бетонным работам. Все было готово к началу бетонных работ. 1 сентября 1930 года первые кадки бетона легли в плотину гидростанции.

На темпе работ сказывалась проведенная предварительная подготовка. Мощностей заранее построенных бетонных заводов оказалось вполне достаточно для обеспечения бесперебойной работы строительства. Бетонная смесь транспортировалась в котлован по железнодорожным подъездным путям, разливалась в кадки и переносилась к месту укладки деррик-кранами. А там уже бригада бетонщиков подхватывала кадку, опрокидывала ее и тут же трамбовала бетон.

Предстоял огромный объем работ. Общий объем бетонирования плотины составил 704 тысячи кубометров. Пуск станции намечался к 7 ноября 1932 года. Сроки строительства – сжатые при гигантском объеме работ. Нужно было не только возвести саму плотину, но и построить машинный зал, установить и наладить турбины, установить все необходимое оборудование для энергопередачи, опробовать все это, и только после этого станция будет готова к пуску.

Винтер понимал, что сейчас все зависит от темпов бетонных работ. Стройку нельзя просрочить. За ней с надеждой наблюдает вся страны. Все равняются на Днепрострой, и от успехов этой стройки прямо зависит успех всей пятилетки в целом. Расчет оказывался непростым. Для монтажа оборудования станции нужно оставить не меньше полугода, то есть в апреле 1931 года все бетонные работы должны быть завершены. Срока, таким образом, остается чуть больше восьми месяцев.

Винтер пришел к тому, что половину работ нужно сделать во что бы то ни стало до конца 1930 года. До января 1931 года должно быть, несмотря ни на что, уложено 350–400 тысяч кубометров бетона. Тогда стройка будет завершена в срок. Как бы дело ни обстояло, план нужно установить на сентябрь-декабрь в размере около 400 тысяч кубометров.

Купер, когда услышал о расчетах Винтера, только усмехнулся и сказал, что за четыре месяца да еще в зимних условиях можно будет уложить только около 300 тысяч кубометров бетона. Это была максимальная выработка, которую могут обеспечить машины. А максимальная же выработка, которую он видел на строительстве американских плотин, составила 386 тысяч кубометров. К сроку, таким образом, по расчетам Купера, строители все равно не успевали. У начальника техотдела Днепростроя профессора Б.Е. Венедеева было другое мнение. Согласно расчетам его специалистов, при имеющихся производственных мощностях, представляется технически возможным укладка 427 тысяч кубометров бетона до января 1931 года. То есть успеть можно, и все зависит только от распорядительности руководства[269].

Винтер решил установить план в 400 тысяч кубометров. Однако, когда рабочие услышали о затруднениях руководства и о напряженных сроках, они выдвинули встречный план – 500 тысяч кубометров бетона за четыре месяца. Винтер встретил этот план с неодобрением:

– Даешь пятьсот тысяч! – гремит собрание.

– Это не план, а п-п-п! – говорит Винтер.

– Что? Какое пе-пе-пе, – собрание настороженно замолкает.

– Первое «П» – это план с потолка, второе «П» – план с пола, третье «П» – высосанный из пальца! Ясно? – гремит Винтер[270].

Собрание ответило хохотом. В поддержку встречного плана выступили руководители работ на берегах Днепра. Их слово оказалось решающим. Винтер взял слово и сказал:

– Я выступал против «встречного», но, поскольку начальники берегов «за», поскольку руководить работой им, я тоже «за»! … Погодите! Погодите! Я еще не окончил. Поскольку вы заставили меня принять этот план, пеняйте на себя, теперь я заставлю вас его выполнять[271].

После этого работа закипела. Молодежные партийные и комсомольские бригады бетонщиков стали соревноваться за наивысшую производительность. Вся работа, надо сказать, шла со сравнительно небольшой механизацией. Кранами доставлялись только кадки с бетоном, а вот уж установка опалубки, опрокидывание кадок и трамбовка велась вручную. После того как бетон из кадки вываливался в опалубки, рабочие заходили на свежий раствор и начинали сапогами его утаптывать. Топтали до тех пор, пока не подходила следующая кадка с бетоном, и процесс повторялся вновь. Купер, наблюдая за работой, отметил очень высокий энтузиазм и сказал, что американские рабочие ни за что бы не стали трамбовать бетон ногами. В начале 1931 года на стройку прислали несколько десятков машин для трамбовки и от уплотнения бетона ногами отказались.

Тем временем прошла осень и наступила зима, принесшая свои сложности в работе. Кроме холода, с которым боролись расставленными по площадке жаровнями, у которых рабочие грелись в перерывах, мороз принес свои сложности в укладке бетона. В те времена бетонный раствор еще не имел морозоустойчивых присадок. Укладывать раствор просто так стало нельзя. Бетон тогда бы схватывался морозом и не застывал. А весной плотина бы поплыла и разрушилась.

В другой стране строительство отложили бы до наступления теплого сезона. Но в Советском Союзе темпы строительства подгоняли, и поэтому было принято решение бетонировать на морозе. На стройке развернулась целая программа по оборудованию площадки средствами по подогреву бетона. Ставились дополнительные жаровни для подогрева кадок, чтобы в них раствор не прихватывался к стенкам. Пока кадки стояли на земле в ожидании навалки раствора и подъема, они в это время нагревались на жаровне. Бетонные заводы оборудовали печами, которые давали отопление цехов и подогревали вагонетки для перевозки растворов. В массовом порядке заготавливались дрова и уголь для печей и жаровен. Для того чтобы не замерзал уложенный бетон, были заготовлены соломенные маты, которыми укрывался свежезабетонированный участок плотины.

Работы шли с ростом выработки. В сентябре 1930 года удалось уложить 88 тысяч 600 кубометров бетона. В октябре – 110 тысяч 500 кубометров. Встречный план был перевыполнен, и к 1 января 1931 года в плотину уложили 518 тысяч кубометров бетона[272].

К марту 1931 года плотина поднялась уже достаточно высоко. Тело плотины было полностью забетонировано, и теперь приступили к бетонированию гребня плотины. По проекту вода должна была переливаться через плотину и по специальным бетонным желобам падать вниз на лопатки турбин. Для воды оставлялись эти желоба, а поверх них на поднятых над проектным уровнем воды бетонных быках сооружалась дорога через плотину. Когда бетонировался гребень плотины, внизу под плотиной уже шло сооружение машинного зала станции и помещений для оборудования. Там уже шли свои строительные работы. До тех пор пока не будет полностью готова плотина, машинный зал и не установлено оборудование, Днепр оставался перегороженным стеной из ряж и свай.

Но вот Днепр вскрылся, и началось половодье. Оно в этот год было настолько большим, что такого не могли упомнить даже старожилы Кичкасса. Вода поднималась не по дням, а по часам, по 3 сантиметра за час. Главный инженер предложил попробовать остановить подъем воды, сложив на гребне плотины временный бруствер из мешков с землей. Винтер принял это предложение, несмотря на весь риск. Бруствер высотой в один метр позволял продержаться только сутки. Но другого выхода не было.

Бетонные работы были прекращены, и бетонщики стали сооружать на гребне плотины эту земляную запруду. По ряжам проложили железнодорожный путь, по которому краном переносили мешки с землей. 30 тысяч добровольцев за 25 часов сложили бруствер из 30 тысяч мешков. Но уровень воды продолжал подниматься. Вода стала подмывать только что сложенную запруду. Она прибывала гораздо быстрее, чем люди могли нарастить стену. Вечером 20 марта Винтер отдал распоряжение бросить работу на гребне и начать эвакуацию рабочих, машин и материалов с нижней площадки. Успели вынести и вывезти почти все, кроме тяжелого крана, когда вода прорвала бруствер и стала переливаться через плотину. Площадка машинного зала оказалась затопленной.

Работа на стройке несколько дней была парализована. Но, как только уровень воды пошел на спад, Винтер отдал распоряжение начать откачивание воды с нижней площадки и возобновить бетонные работы. Их оставалось совсем немного.

И вот 27 марта 1931 года, когда бетонирование плотины уже подошло к своему победному концу, работы на ней закипели. Партком объявил конкурс на лучшую бригаду, которой будет доверена закладка в плотину последней бадьи с бетоном. 28 марта 1931 года в пять вечера в гребень плотины была уложена последняя кадка с бетоном. Винтер в этот торжественный момент прочитал рапорт:

«Сегодня, 28 марта, в 5 часов 20 минут вечера в гребень Днепровской плотины уложили последний из 704 тысяч кубометров бетона. Постройка величайшей в мире плотины в основном закончена. Вода Днепра поднята до 44 м над уровнем моря и после окончания водослива часть Днепра потечет через сплошной бетон гребня плотины. Это обеспечит первому турбогенератору гидростанции необходимый напор воды»[273].

Магнитострой

Новый начальник строительства – В.А. Сокольянинов прибыл на стройку в тот момент, когда работы только-только разворачивались. Материальная база была совершенно не подготовлена. На площадке имелась только одна бетономешалка и одна камнедробилка. Не были завезены стройматериалы. Не было рабочих. К 1 декабря 1929 года на стройке насчитывалось всего 3 тысячи 260 человек. С ними нечего было и надеяться выполнить большую строительную программу. Кроме того, в правительстве еще не пришли к окончательному решению о размере выплавки чугуна на заводе и еще не был готов даже эскизный проект.

Свою техническую слабость руководители стройки на первых порах восполняли твердой решимостью довести начатое дело до конца. 5 сентября 1929 года пленум Магнитогорского райкома принял решение всю работу парторганизации подчинить делу строительства комбината. 24 ноября 1929 года представители Магнитостроя и Кузнецкстроя подписали договор о социалистическом соревновании. Это было практически все, чего удалось достичь за остаток 1929 года. Основные работы велись на руднике, который 10 августа 1929 года выдал первую вагонетку железной руды[274].

11 ноября 1929 года вышло постановление ЦИК и Совнаркома СССР о строительстве Магнитогорского комбината и г. Магнитогорска. А 15 февраля 1930 года было наконец принято решение о мощности комбината и определены календарные сроки ввода в строй первых домен Магнитки. Согласно спущенному плану, первые две домны должны быть построены до 1 октября 1931 года, и 1 октября 1932 года выдать первый чугун. Этим строительство получило мощнейший импульс. Политбюро ЦК приняло решение направить на Магнитострой комиссию «Новостали» под руководством Я.П. Шмидта и комиссию ВЦСПС под руководством И.В. Косиора для оценки ситуации на стройке и организации снабжения и помощи. Парторганизация Магнитостроя 1 января 1930 года выпустила первый номер газеты «Магнитогорский рабочий».

Работа закипела. Началось рытье котлованов под первые домны и под сооружения для их обслуживания. Развернулось в полную мощь строительство кирпичного завода, который должен будет обеспечивать строительство обычным и огнеупорным кирпичом. Одновременно начались земляные работы на площадке будущего г. Магнитогорска.

Партия, чем могла, помогала новому грандиозному строительству. По парторганизациям Советского Союза был объявлен призыв добровольцев на строительство Магнитки. В мае прибыли 120 коммунистов, переброшенных со строительства Сталинградского тракторного, Турксиба и Днепростроя. 150 коммунистов выделил и направил на стройки Московский обком партии. Уральский обком партии занимался мобилизацией рабочей силы и в мае прислал на стройку 500 рабочих. Уралобком перебросил на укрепление Магнитогорской парторганизации своих руководящих работников. В мае 1930 года Магнитогорский райком партии возглавлял В.Т. Дудин, член ВКП(б) с 1917 года. В июне 1930 года районная партконференция избрала секретарем райкома бывшего секретаря Златоустовского окружкома Т.К. Румянцева[275].

Как видите, ради большого дела тогда не жалели весьма высокопоставленных руководителей, перебрасывая их с больших постов на руководство строительством и парторганизациями строек.

15 мая 1930 года в эксплуатацию был сдан кирпичный завод. Дело приближалось к закладке первых магнитогорских домен. Это были сверхмощные печи, объемом 1150 кубических метров. Такие же печи работали только в США. В Германии самые крупные домны доходили только до 700–800 кубометров внутренного объема. 14 марта 1930 года трест «Новосталь» заключил договор с американской фирмой «Мак-Ки» на техническое консультирование в строительстве завода и на разработку проекта. Согласно этому договору, они должны были предоставить готовый проект в июне 1930 года. Но этот пункт договора выполнен не был. В июне на стройку пришел только эскизный проект. Но сроки строительства не терпели и поэтому пошли на закладку первых домен по старому эскизному проекту.

1 июля 1930 года на Магнитострое была заложена домна № 1. Через четыре дня, 5 июля 1930 года, на склонах г. Кара-Дыр началось строительство г. Магнитогорска. Первые камни легли в основание самых первых каменных жилых домов города.

По проекту завода металлургическое производство должно было обеспечиваться водой из искусственного водохранилища. Для его создания планировалось перегородить реку Урал железобетонной плотиной длиной 1100 метров и высотой 10 метров. Без воды, а следовательно, без этой готовой плотины приступить к выплавке чугуна было совершенно невозможно. Потому все свободные силы, которые имелись на стройке, летом 1930 года были брошены на строительство этой плотины.

В истории строительства первой плотины Магнитогорского комбината было два штурма: осенний и зимний. Первый был связан со строительством плотины, а второй с сооружением водослива и укреплением плотины после того, как Г.О. Графтио нашел в американском проекте плотины допущенную ошибку. Это была самая большая в мире плотина такого назначения. Ее строительство началось 26 июля 1930 года.

Положение на стройке было тяжелое. План за 1929/30 год был выполнен только на 30 %. Не хватало бетона, кирпича, строительного леса. Завезли только 36 % необходимого кирпича. Кроме того, не были готовы проекты большинства зданий и сооружений завода. В отличие от Кузнецкстроя руководство стройки ничего не решилось закладывать на свой страх и риск. Но все же, несмотря на нехватку материалов и отсутствие чертежей, план по работам нужно нагонять. Было принято решение перебросить всю свободную рабочую силу и все имеющиеся стройматериалы на какой-то один объект. Им стала плотина водохранилища.

По американскому проекту возведение плотины должно было занять 90 дней. Но строители приняли встречный план возведения плотины за 75 дней, как раз ко дню 7 ноября 1930 года. В документе, который составили и подписали бригадиры строителей плотины:

«С сегодняшнего дня считаем себя мобилизованными, не делаем ни одного прогула без уважительной причины, поведем беспощадную борьбу с прогульщиками, рвачами и лодырями. Полностью и рационально загружаем свой рабочий день, даем максимально возможную производительность труда, устанавливаем крепкую производственную дисциплину. Обязуемся бережно и добросовестно относиться к оборудованию, машинам, инструментам и спецодежде. Все как один вступаем в социалистическое соревнование… Единым фронтом под руководством Коммунистической партии – на штурм! Даешь плотину!»[276]

21 августа 1930 года Магнитогорский райком партии поставил задачу: завершить строительство плотины до 10 октября с таким расчетом, чтобы поправить выполнение плана. Начался сорокадневный штурм арматурных и бетонных работ. Люди, приехавшие на стройку плотниками и каменщиками, тут же, на ходу, переучивались в арматурщиков и бетонщиков. И здесь комсомольские и партийные бригады были впереди всей работы. Комсомольцы вывесили перед входом на площадку транспарант: «Лодырям, прогульщикам вход на плотину – закрыт!»[277] Решимость взять сложный объект была очень большой. Люди соревновались за самые высокие темпы и в конце каждого рабочего дня подводили итоги. На площадке стояла большая грифельная доска, на которой каждый вечер писали, чья бригада добилась наибольшей производительности, а чья, наоборот, оказалась позади всех. Ход работ подробно освещала из номера в номер газета «Магнитогорский рабочий».

Работа была тяжелой. Нужно было выкопать в русле Урала котлован, землю пересыпать в мешки и сложить из них бруствер для защиты опалубки быков и арок плотины. Часть землекопов работала по колено в холодной воде, перекидывая мокрый, ползущий с лопаты песок. Вода иногда подтекала через бруствер, но работы не прекращались. Затем началась установка опалубки для 102 арок плотины на протяжении более километра.

Глава консультантов фирмы «Мак-Ки» Хейвен предложил отвозить песок и гальку в сторону на автомашинах, подвозить гравий и бетонировать плотину с помощью бетонных стрел. Но руководитель работ Михаил Николаевич Степанов организовал работы по-своему, исходя из наличных на стройке ресурсов. Автомашин не было, и поэтому пришлось построить целую железнодорожную станцию для маневров железнодорожного экскаватора и платформ для грунта. По мере продвижения экскаватора пути перекладывались, иногда даже по нескольку раз в день. Вместо сложных и капризных стрел для подачи бетона Степанов распорядился выстроить деревянную бетоноподвозную эстакаду и бетонировать плотину с нее.

Строителям пришлось бороться не только за высокие темпы строительства, но и против тяжелых условий. 13 сентября пошел сильный дождь со снегом. Вода затопила котлован плотины и угрожала разрушить опалубки быков плотины, сооруженных на правом берегу Урала. Всю ночь комсомольцы откачивали воду из котлована и укрепляли бруствер. Вместе с этим, не прекращаясь, шла вязка арматуры. В тот день план был перевыполнен в полтора раза. В начале октября, уже в конце работ на плотине, обстановка на стройке еще больше ухудшилась. Выпал снег, а у многих рабочих не было даже теплой одежды. Кончились запасы топлива для отопления бараков и палаток. Все меньше и меньше рабочих стали выходить на работу. Работа на плотине хоть и шла к концу, но тем не менее день ото дня тормозилась. Ее удалось достроить только 28 октября, на две недели позже намеченного срока.

Наконец, когда стало уже совсем холодно, рабочие замитинговали. 5 октября секретарь райкома Румянцев не вытерпел и отбил телеграмму в Уралобком ВКП(б):

«Связи сильными холодами положение на стройке угрожающее. Выпал снег. Отсутствием топлива бараки не отапливаются. 3500 рабочих живет в палатках. Если ближайшие два-три дня максимум не будет заброшено теплой одежды – полушубков, ватных телогреек, брюк – 5000 рабочих уйдут с работ. Срочно примите меры забросу теплой зимней одежды и не менее 5000 кубометров дров.

Румянцев

Магнитогорск, РК ВКП(б)»[278].

Как отреагировал на эту телеграмму Уралобком, сведений найти не удалось. Но по тому, что вскоре работы развернулись с еще большим темпом, можно судить, что решительные меры в обкоме приняли и стройка была обеспечена зимней одеждой и дровами.

После окончания работ на плотине вышел в свет спецвыпуск «Магнитогорского рабочего» тиражом 250 тысяч экземпляров на десяти полосах, который разошелся по всей стране. В этом спецвыпуске рассказывалось о стройке и о том, как идут работы и какие достигнуты успехи. Магнитогорской стройке уделялось огромное внимание.

15 ноября 1930 года руководство Магнитостроя обратилось в ЦК с запиской о сотрудничестве с фирмой «Мак-Ки». В ней говорилось, что из 5 тысяч листов чертежей, которые должны были быть представлены в июле 1930 года, к ноябрю пришло только 1,5 тысячи листов чертежей разных цехов и агрегатов. Правление Магнитостроя просило расторгнуть договор[279]. Уже зимой 1930 года, в течение особого квартала, на стройку стали поступать чертежи цехов и агрегатов, что позволило, в конце концов, заложить основные цеха завода: доменный, мартеновский, прокатный, коксохимический и начать их ускоренное строительство. На особый квартал 1930 года Магнитострой должен был освоить 26,7 млн. рублей стоимости строительных работ. Этот план был выполнен на 71,9 %[280].

Кузнецкстрой

В начале 1930 года резко ускорилось строительство второго металлургического гиганта – Кузнецкого комбината. В том же постановлении, которое решило судьбу строительства Магнитогорского комбината, была решена судьба стройки в Кузнецке. В феврале 1930 года в США поехала комиссия Кузнецкстроя для заказа оборудования в составе начальника стройки Ф.Г. Колгушкина, заместителя главного инженера В.И. Щепочкина и инженера М.Ф. Голдобина.

На площадке началась подготовка к строительным работам. 2 марта 1930 года вышел приказ по «Новостали», который предписывал ускорить строительство. Сибкрайком ВКП(б) принял решение мобилизовать на стройку 150 коммунистов, 500 комсомольцев и 400 человек из беспартийного профсоюзного актива[281]. Бардин принял решение приступить к работам, как только это позволит погода и окончание подготовительных работ. 11 апреля началось рытье котлована под домну № 1 и каупера домны. 15 апреля 1930 года Бардин приказом по Кузнецкстрою начал работы по строительству доменного цеха. Его начали возводить по имеющемуся проекту ГИПРОМЕЗа.

Земляные работы начались тогда, когда земля еще не успела оттаять и лопатам не поддавалась. Ее взрывали динамитом, а потом смерзшиеся куски разламывали ломами. Землекопы торопились, нужно было до 1 мая выкопать большой котлован под огромную доменную печь. Через несколько дней после начала рытья котлована для домны № 1 стали рыть котлован для домны № 2 и ее кауперов.

В этот момент на стройке забастовали бригады каменщиков. На работу не вышли больше тысячи человек. Это были завербованные в западных районах строители, которые ни за что не соглашались работать на вспомогательных работах, требовали повышения расценок работ и предоставления льгот. Забастовавшими работами руководил некто Юхнов, по имени которого эта забастовка и получила название «юхновской». Среди них было много кулаков.

Бардин собрал общее собрание, на котором попытался уговорить бастующих взяться за работу, ту, какая в настоящий момент имеется. Часть рабочих заколебалась, и тогда Бардин пригрозил, что списки невышедших на работу будут посланы в их родные места с требованием сообщить сведения о них. После этой угрозы со стройки уехали около 300 человек. Остальные собрались и расположились у здания заводоуправления, продолжая требовать улучшения снабжения и повышения расценок за работу.

На помощь Бардину пришла чрезвычайная ситуация. В это время на Томи начался паводок. Завод строился на площадке, которую с трех сторон огибала Томь и пересекала речка Амба. В половодье часть этой площадки заливалась водой. По проекту завода от наводнений площадку должна была огородить десятикилометровая дамба. Но к весне 1930 года ее построить не успели.

Ночью вода стала заливать городок рабочих, расположенный на берегу Томи. Палатки удалось быстро свернуть и вынести, но под водой оказались несколько бараков, построенных в том месте. Рабочим пришлось выскочить из бараков и забраться на крыши, откуда их снимали лодками. Вода быстро прибывала и стала заливать пекарню, перерезала дорогу в Кузнецк, дошла до больничного городка и заводоуправления. Ночью разбудили Бардина. Он вместе с секретарем парткома Кулаковым и его заместителем Лупиным возглавил ударную бригаду из нескольких сотен человек, которые стали в полной темноте возводить насыпь. К этой работе присоединилась и часть бастующих рабочих-каменщиков. За ночь насыпь была отсыпана и затопления площадки удалось избежать.

На строительстве Тельбесского рудника паводок причинил больше вреда. За зиму рабочие заготовили в горных лесах 17 тысяч кубометров леса, и начальник строительства рудника планировал со вскрытием Тельбеса сплавить их вниз по реке. Для этого заранее построили пристань, чтобы принимать плоты. Тельбес в том году вскрылся так, как мало кто ожидал. По горной реке пошел четырехметровый ледяной вал, который легко снес заранее сооруженную пристань и раздробил ее в щепки. Без нее принять лес было невозможно. Рабочим пришлось вооружиться баграми и в ледяной воде ловить проплывающие мимо бревна и тащить их на берег. Когда паводок прошел, из этих бревен соорудили новую пристань[282].

1 мая 1930 года состоялась торжественная закладка домны № 1. После речей руководителей стройки секретарь парткома Кулаков сказал: «Закладывается фундамент доменной печи номер один – фундамент тяжелой индустрии в Западной Сибири», и бетон из бетономешалки полился в опалубку фундамента.

Сроки и планы безжалостно подгоняли. План по первому полугодию был провальным образом недовыполнен. Объем работ едва-едва удалось вытянуть до уровня 13 % от полугодового плана. Если так пойдет и дальше, то никакие сроки строительства выдержаны не будут.

В мае 1930 года на Политбюро и Пленуме ЦК рассматривались вопросы работы треста «Уралмет» и строительства новых металлургических гигантов. Пленум ЦК поставил задачу оказать всемерную помощь строительству. Политбюро приняло решение укрепить стройки кадрами. На Кузнецкстрой был послан начальником строительства Сергей Миронович Франкфурт. А кроме этого, Политбюро поставило задачу: «Вовлечь весь рабочий класс, всю советскую общественность в «чугунный поход», окружить строительство гигантов черной металлургии исключительным вниманием и заботой»[283].

Новый начальник строительства прибыл на строительство и стал знакомиться с площадкой. Управление стройки находилось в Томске и от него до площадки нужно было добираться двое суток поездом. Франкфурт приехал на маленький полустанок, где роль вокзала выполняли несколько старых вагонов, и там уже пересел в порожняк из-под щебня, приехал на площадку комбината. Там в отделении управления строительства, которое размещалось в недостроенном здании заводоуправления он встретил Бардина и с ним стал осматривать проделанные работы. Франкфурт описывает этот момент в своих воспоминаниях:

«Стал знакомиться с работой, присматриваться к людям. Меня поразил низкий уровень многих руководящих работников стройки, какая-то медлительность и апатичность. Никто из них, кроме Бардина и еще нескольких человек, понятия не имели о грандиозности масштабов Кузнецкстроя»[284].

Франкфурт прибыл на строительство, когда уже полным ходом шли работы по сооружению домен. Бардин настаивал на том, что нужно уже сейчас, не дожидаясь готового проекта, на основе рабочих чертежей цехов и агрегатов начинать закладку цехов и фундаментов, иначе будет потерян строительный сезон и целый год. Франкфурт принял решение начать закладку на свой страх и риск. Начались планировочные работы на площадке коксохимического, мартеновского цехов, заводской ГРЭС. Работы шли в ударном темпе. Бригады бетонщиков на строительстве фундамента домны № 1 побили всесоюзный рекорд по числу замесов в смену, добившись 345 замесов.

Комбинат быстро обретал четкие контуры новых цехов и агрегатов. Но тут начались проблемы с проектом. 15 июля 1930 года пришла телеграмма из США с сообщением об изменении проекта мартеновского цеха. Проектная комиссия, работавшая в США, приняла решение установить в мартеновском цехе не семь печей мощностью 110 тонн в сутки, а 15 печей мощностью 150 тонн в сутки с дальнейшим увеличением мощности до 250–300 тонн. Получив эту телеграмму, Франкфурт отдал указание остановить бетонные работы на строительстве мартеновского цеха.

Однако отступать назад было поздно. Фундамент был уже построен, и перепланировка цеха оказалась теперь уже невозможной. Франкфурт созвал совещание, на котором Бардин с чертежами в руках доказал, что можно выстроить цех на пятнадцать печей, не перестраивая уже заложенного фундамента. Показал и стал настаивать на том, чтобы работы были возобновлены. Франкфурт отдал приказ о продолжении работ.

На стройку продолжали приходить телеграммы, одна за другой, от американской комиссии, которые предлагали то один вариант завода, то другой, требовали переместить цеха и сооружения. Однажды пришла телеграмма, требующая переместить мартеновский цех в другой конец площадки. В это время уже шло бетонирование стальных опор цеха. Цеха уже были заложены, работы идут, и перепланировать завод уже поздно. Он будет такой, какой есть. Франкфурт поначалу сомневался, но Бардин настоял на продолжении работ на свой страх и риск. Им, конечно, не однажды крепко досталось за самостоятельность. Позднее, однако, Косиор признал, что именно Бардин и Франкфурт сделали пуск завода в 1932 году возможным.

В конце концов и американцы поняли, что строительство завода уже идет своим чередом, свернули проектные работы и направили своих инженеров на площадку. На Кузнецкстрой они приехали в начале августа 1930 года. То, что они увидели, не обмануло их ожидания. Действительно, завод строился. Перед их приездом, 26 июля, начались монтажные работы на домне № 1, где уже шла установка стального опорного кольца домны. Американцам ничего не осталось делать, кроме как включиться в работу.

В августе шла установка стального оборудования двух домен и шестнадцати кауперов. На каждый каупер нужно было установить и заклепать 1800 заклепок. Пневматические молоты на стройке были, но еще не работала компрессорная установка, и поэтому рабочие-монтажники клепали домны и каупера вручную, молотами. Над площадкой все эти дни стоял оглушительный металлический звон от десятков клепальных молотков.

В июле 1930 года из Томска на площадку окончательно переехали последние подразделения Кузнецкстроя, которые разместились в только что законченном здании заводоуправления и частично в здании заводского склада. Тогда же на строительство приехал бывший заместитель председателя Госплана РСФСР Э.З. Гольденберг. Инженеры Кузнецкстроя вместе с инженерами фирмы «Фрейн» стали дорабатывать проект завода. В окончательном варианте проекта мощность завода оказалась даже несколько больше, чем планировалось постановлением Политбюро ЦК. Руководство стройки подготовило встречный стройфинплан, согласно которому мощность завода должна была быть в 1200 тысяч тонн чугуна в год, 1450 тысяч тонн стали, 1130 тысяч тонн проката. Были перепроектированы доменный и мартеновский цеха. Вместо 700-тонных доменных печей инженеры предложили установить 1000-тонные печи, такие же, как на Магнитогорском заводе. Увеличились число и мощность мартеновских печей. Их теперь стало пятнадцать, мощностью 150 тонн стали в сутки[285].

19 августа 1930 года были получены чертежи и началось строительство Кузнецкой ГРЭС. Все остальные цеха, кроме доменного и мартеновского, еще не возводились из-за отсутствия чертежей. Высвободилась большая часть строителей, которых решено было перебросить на строительство ГРЭС. Электростанция была объявлена ударным объектом. Франкфурт понимал, что вскоре поступят чертежи остальных цехов и нужно будет начинать их строительство. Он заблаговременно разделил площадку на участки-цеха, во главе которых были поставлены свои прорабы и технологи.

1 октября 1930 года кончился 1929/30 хозяйственный год, и руководство Кузнецкстроя подвело печальные результаты. За год удалось выполнить только 45 % строительной программы. Незавершенные проектные работы скомкали темп работ всей стройки. Начатый мартеновский цех не имел готовых чертежей, и работы на нем в сентябре были остановлены. Коксохимический цех был заложен, но из-за отсутствия чертежей и на нем работы были остановлены. Не было понятно, сколько в нем будет коксовых батарей и какой мощности. К сооружению прокатного цеха еще и не приступали. Лишь только на домнах и в доменном цехе ни шатко ни валко шли работы.

Из «Новостали» пришел приказ – в особом квартале во что бы то ни стало нагнать план. Приказ, пришедший в самый разгар осени, когда строительный сезон уже завершился, означал разрыв с существующей строительной практикой. Кузнецкстрою предстояло вести работы в условиях сибирской зимы. В этом они были первопроходцами. Еще никто в мире не вел бетонных и монтажных работ на 40 – 50-градусных морозах. Сегодня строительство зимой в Сибири – дело привычное. Но тогда это было в большую новинку. Многие инженеры и строители, в первую очередь американцы, сомневались, что такое возможно. Зима 1930 года выдалась ранней и необычно холодной. Уже в конце ноября ударили 40-градусные морозы.

В октябре 1930 года наконец-то были готовы чертежи мартеновского цеха, и началось спешное развертывание бетонных работ. Заливались фундаменты под печи. Одновременно развернулось ударное строительство Кузнецкой ГРЭС. 29 ноября 1930 года партком стройки и комсомольская организация провела первый комсомольский субботник на площадке электростанции. В этот же день начались работы на площадке литейного цеха. На работу вышел Франкфурт и секретарь райкома комсомола П.И. Комаров[286].

Ударил сильный мороз, быстро дошедший до 40 градусов. Земля, бетон, гравий смерзлись. В литейном цехе комсомольцы долбили ломами и кайлами звенящую от мороза землю. На электростанции разбивали лежащие на платформах смерзшиеся груды щебня. 1 декабря 1930 года начались бетонные работы на электростанции. В это время завершалось бетонирование фундамента под мартеновский цех, законченный 6 декабря. Морозы жали, не переставая. Все свободные силы стройки были брошены на утепление бетона. Спешно строили тепляки, в которых зажигали жаровни, бетон укрывался соломенными матами. Без остановки шли бетонные работы. Бетонщики сложили печи для подогрева воды и оборудовали чугунные трубы для нагревания щебня. По площадке сизый дым от дров смешивался с белесой морозной дымкой. Крики бригадиров разносились далеко окрест.

Люди работали на жгучем морозе в худых телогрейках и шапках, в легкой обуви. Спасались тем, что обматывали ноги мешками из-под цемента и привязывали их веревками. Никто не хотел отступать. Человек мог уйти с работы только больным или сильно обмороженным.

На многометровой высоте, на сильном морозе, который на ветру и высоте становился еще сильнее, шел монтаж стальных конструкций домен и кауперов. Мороз вывел из строя компрессор, и потому клепка опять велась вручную. Монтажники торопились. Для быстрого монтажа кауперов мастера И.Д. Ворон и Г.Е. Щуплецов изготовили складную мачту, которая раскладывалась по мере роста каупера. За особый квартал 1930 года с помощью таких мачт удалось склепать три каупера и на 90 % склепать конструкции домны № 1. Одновременно делали огнеупорную футеровку труб, кладку лещадей и стенок печей.

В октябре подоспели чертежи коксохимического цеха. Работы на его площадке начали не откладывая. Но тут строителей ожидал крупный и неприятный сюрприз. Землекопы, прокопав полутораметровый слой, на уровне фундамента коксовых батарей наткнулись на плывун – слой вязкой, пропитанной водой глины. Стало ясно, что строить на такой почве нельзя. Гидрогеолог, составлявший описание геологического строения площадки, допустил крупный просчет. Но и откладывать возведение цеха было нельзя. Темпы не ждали, и перенести куда-то в другое место коксохимический цех уже не было никакой возможности. 9 октября 1930 года Франкфурт созвал на совещание инженеров Кузнецкстроя, объединения «Союзкокс» и инженеров французской фирмы «Дистикон», с которой был заключен договор на строительство коксового цеха. Французы предложили укрепить плывун сваями.

Попробовали забить сваи, но они ушли в плывун, словно в тесто. Этот путь не годился. Тогда французы предложили укрепить фундамент длинными железобетонными сваями. Нужно было только заказать их во Франции. Франкфурт же поставил перед своими инженерами задачу придумать способ изготовления железобетонных свай на месте, из подручного материала. Такой способ был придуман.

Через несколько дней началась забивка железобетонных свай конструкции Союзкокс – Кузнецкстроя. Сначала в грунт забивалась деревянная свая, которая вытаскивалась. Затем в полость ставилась железная труба с приваренным раструбом. В трубу вставлялся арматурный каркас сваи и заливался бетон. Пока он не застыл, железную трубу вытаскивали, и бетон заполнял полость в грунте[287]. Через некоторое время французским инженерам показали фундамент коксохимического цеха, укрепленного железобетонными сваями. Их удивлению не было предела.

18 октября 1930 года правление объединения «Востоксталь» утвердило план прокатного цеха Кузнецкого комбината, и «Стальпроект» стал разрабатывать чертежи. В начале декабря поступили первые чертежи цеха, и тут же начались планировочные и земляные работы на его площадке. Промерзшую землю, совершенно не поддающуюся лопатам и ломам, рвали динамитом. Одновременно с работами на прокатном цехе стали рыть глубокую, шестиметровую траншею под водопровод.

И, наконец, 6 декабря 1930 года на площадке мартеновского цеха начался монтаж стальных колонн цеха. В Сибири впервые устанавливали такие крупные металлоконструкции. Монтажники с особыми предосторожностями подняли и закрепили первую стальную колонну. До конца декабря были установлены еще несколько колонн мартеновского цеха[288].

План особого квартала был недовыполнен и на Кузнецкстрое. В течение этих трех месяцев здесь нужно было освоить 16 млн. рублей стоимости строительных работ, но освоенными оказались только 11 млн. рублей, 69,3 % от плана квартала[289].

Сталинградский тракторный завод

В начале 1930 года на Сталинградском Тракторострое уже были собраны конструкции основных цехов. В цехах стали стеклить окна, укладывать полы, готовиться к монтажу оборудования и обучать новых рабочих.

Завод уже мог принять новые станки, но рабочих, умеющих работать на них, не было. Их предстояло подготовить из молодежи, направленной на строительство завода по путевкам ВЛКСМ. Нужно было наладить кадровый отдел завода и приступить к созданию заводских рабочих кадров. Эту работу возглавил Михаил Александрович Водолагин, переброшенный на СТЗ с поста секретаря Сталинградского губкома комсомола.

Поскольку здание заводоуправления еще только достраивалось, отделу кадров выделили временно помещение будущей лаборатории. Выделили с условием: вставить окна и закончить внутреннюю отделку. Пришлось будущим кадровикам завода взяться за инструмент и заняться строительством своего помещения.

Первым делом для кадрового отдела СТЗ стал прием комсомольского пополнения стройки. ЦК ВЛКСМ собрал со всей страны и направил на строительство тракторного завода и обучение в фабрично-заводском училище 7 тысяч комсомольцев. Большинство из них приехало для учебы в училище, но, поскольку училища еще не было и оно открывалось только в апреле, комсомольское пополнение временно перебросили на строительные работы.

Отдел кадров послал запрос в Наркомат труда с просьбой завербовать и направить на завод около тысячи квалифицированных рабочих и около 300 человек высококвалифицированных станочников. Эти рабочие приезжали на завод в течение января – марта 1930 года, но к началу апреля их приток прекратился. 16 апреля 1930 года отдел кадров подвел итог: завод из тысячи квалифицированных рабочих имеет всего 635 человек, а из 290 высококвалифицированных рабочих приехал только один[290]. Стало ясно, что можно рассчитывать только на свои силы.

В январе 1930 года работы в механосборочном цехе дошли до той фазы, когда уже нужно было начинать стелить полы. Бригада работников, выполнявшая эти работы, поставила жесткое условие, что приступит к настилке полов только тогда, когда цех будет полностью застеклен.

А застеклить огромный механосборочный цех было очень непростой задачей. Нужно было вставить 28 тысяч квадратных метров стекла. За эту работу взялись комсомольцы. Они в сильный мороз и ветер на огромной высоте резали и вставляли стекла, закрепляя их горячей смолой. Рукавиц на стройке не было, и комсомольцы работали голыми руками. От резкого перепада жары и холода трескалась кожа рук и лица. Некоторые приходили в медпункт с залитым кровью лицом, и после перевязки, несмотря на категорические запреты врачей, возвращались доделывать свою работу.

Еще одним комсомольским объектом стала настилка полов в кузнечном цехе. Нужно было на бетонную стяжку наклеить на расплавленную смолу специальные деревянные половицы из поставленных на поперечный срез брусков. И здесь работа велась с огромным энтузиазмом, с быстрыми темпами, на морозе, при острой нехватке обуви и спецодежды. Обувь, в которой они приехали на стройку, быстро расползлась от горячей смолы. Рабочие собрали все сапоги на стройке и отдали их комсомольцам, чтобы те поскорее закончили свой объект. Здесь потери были серьезнее. После того как в медпункт снова пришли пострадавшие от холода с растрескавшейся кожей, врачи обратились к Иванову с требованием запретить им работать хотя бы несколько дней. Иванов категорически запретил им до выздоровления выходить на работу. Впрочем, через несколько дней пострадавшие комсомольцы снова оказались на площадке.

15 апреля 1930 года открылось фабрично-заводское училище. Всю молодежь сняли со строительства и направили на учебу. В ФЗУ началось обучение сразу ста групп учащихся в четыре смены.

К началу мая 1930 года строительные работы на Сталинградском тракторном заводе были завершены и теперь можно было приступить к монтажу оборудования. Партком стройки объявил сорокадневный штурм монтажа, чтобы уже в июне этого года выпустить первый трактор.

Инженеры завода придумали любопытную систему ускорения монтажа оборудования. На каждом ящике завод-изготовитель указывал номер станка, номер пролета цеха, куда его нужно было установить, и функцию. Технологи завода расчертили полы цехов белыми квадратами с указанием соответствующих номеров. Во все порты, куда приходило обрудование, Иванов разослал выездные бригады «легкой кавалерии», которые следили за скоростью выгрузки оборудования и его отправкой. Как только выезжал эшелон, на завод давалась телеграмма с указанием номеров отправленного оборудования. Когда состав приходил на завод, инженеры уже знали, что куда ставить. Ящики аккуратно спускали на заранее подготовленные деревянные тумбы, на которые были положены большие листы металла. Когда ящик становился, трактор цеплял лист и волоком тащил станок на завод, к нужному цеху и подтаскивал его к нужному месту[291]. К началу июня монтаж оборудования на заводе был закончен.

Уралмаш

Ни одна крупная стройка не обходилась без всевозможных трудностей и приключений. Каждому доставалось свое: кто-то строил без проектов, так сказать, на глазок, кого-то заливало водой, почти все страдали от сильных морозов и все без исключения боролись за выполнение напряженных планов. Уже само по себе преодоление этих трудностей, часть которых, надо честно сказать, порождена была собственной неопытностью и непредусмотрительностью, вписало отдельную героическую страницу в историю индустриализации.

Но на долю Уралмашиностроя выпали совершенно особенные трудности. После долгой борьбы весной – летом 1929 года за стройку, за высокие темпы работ в мае 1929 года в адрес Уралмашиностроя пришла телеграмма из Главметалла ВСНХ о том, что строительство завода признано нецелесообразным и работы сворачиваются. Весть об этом быстро разлетелась по стройке. Собралось летучее партсобрание, к которому присоединилось большинство беспартийных рабочих. Собрание проголосовало за перерыв и послало делегацию к Банникову с требованием выехать в город, дозвониться до руководства и уточнить, так это или нет. Банников поехал и вернулся только поздно ночью, застав собрание еще не разошедшимся. Он рассказал, что дозвонился до самого Межлаука и тот сообщил ему, что действительно стройка сворачивается. Собрание забурлило и приняло решение о том, чтобы Банников срочно выехал в Москву и стал добиваться отмены приказа о свертывании работ. Решено было продолжать строить завод в плановом режиме, завершать строительство цеха металлоконструкций.

Вскоре пришла вторая телеграмма Уралмашинострою – работы свернуть и переехать в Тагил. Собралось второе собрание, которое еще раз предложило Банникову ехать в Москву и составило письмо в Уралобком партии о недопустимости прекращения работ. Уралобком поддержал требования парторганизации строительства.

Банников выехал в Москву и стал ходить по хозяйственным организациям, добиваясь отмены приказа. В конце концов он дошел до Наркомата РКИ, пробился к Орджоникидзе и изложил ему суть дела. Тот обещал ему разобраться[292]. На стройку Банников отбил телеграмму:

«Строить будем. Москва добро дала. Боевая задача – пустить на полный ход цех металлоконструкций и начать заготовку железных скатов цехов Уральского машиностроительного завода. Кто уйдет в эти дни со стройки, того мы опозорим на весь свет»[293].

Решение о строительстве Уралмаша было пересмотрено. 29 декабря 1929 года Совет Труда и Обороны придал строительству исключительное значение. Во время этих событий был полностью достроен и пущен цех металлоконструкций, вошедший в строй 15 июля 1929 года. Через два дня правление Уралмашиностроя обратилось в управление Магнитостроя с предложением помочь в изготовлении металлоконструкций для домен и мартенов. Это достижение в конце концов склонило всех сомневающихся на сторону продолжения строительства завода.

За остаток строительного сезона 1929 года на Уралмашинострое приступили к сооружению ремонтно-механического цеха, который должен был быть достроенным и введенным в строй в июне – июле следующего года. А в марте 1930 года с началом нового строительного сезона началось строительство сразу трех крупных заводских цехов: сталелитейного, чугунолитейного и термического. В них шло одновременно возведение стен и плавильных печей.

Уралмашинострой был сравнительно хорошо обеспечен материалами и получил кирпич в полном объеме. Имелись все чертежи на основные цеха и агрегаты завода. 15 июля 1930 года завершилось строительство ремонтно-механического цеха. Эти обстоятельства побудило Банникова расширить фронт работ. Казалось, что можно было выполнить и даже существенно перевыполнить план по работам. В июле 1930 года было заложено здание заводоуправления и начато строительство механического цеха № 1. А в августе 1930 года начаты еще четыре крупных объекта: кузнечно-прессовый цех, электроотопительная и газогенераторная станции и заводские гаражи[294].

Силы стройки оказались распыленными между девятью крупными площадками. Вот тут-то и получилось так, что стройка, хорошо выполнившая полугодовой план 1929/30 года, стала отставать. Работы замедлились, и темпы стали падать. Уже в середине августа 1930 года стало ясно, что годовой план окажется недовыполненным. 20 августа партбюро Уралмашиностроя объявляет сорокадневный штурм – ударная работа до 1 октября 1930 года. 75 комсомольцев стройки образовали особый «железный батальон» под лозунгом: «В труде, как в бою!»[295]

За сорокадневный штурм удалось сделать многое. Поднялись стены пяти основных цехов завода, под крышу поднялись стены заводоуправления. Но план нагнать так и не получилось. Более того, был израсходован запас стройматериалов, и уже в ноябре 1930 года стройка столкнулась с острой нехваткой цемента, железа, гвоздей, труб, топлива. Резко обострились столкновения на площадке. В октябре было несколько поджогов складов и зданий, участились драки, один рабочий был облит кипятком. Заводилами беспорядков на стройке оказалась группа бывших кулаков во главе с Дьяконовым[296].

Все это свалилось на руководство стройки, не считая трудностей первого зимнего строительного сезона. В этих условиях Банников и секретарь партбюро Стриганов пошли на реорганизацию стройки с целью упорядочить работы. Общий план строительства оказался верным, но проведен был в жизнь бесплановым порядком, что, в конечном счете, и сорвало ритм всей работы. Банников разделил стройку на участки, соответствующие будущим цехам, выделил им лимиты стройматериалов, имеющихся на стройке, и поставил перед начальниками участков четкие планы. Сам же принялся добывать дополнительные материалы. Ему удалось в ноябре 1930 года достать на Невьянском заводе внеплановый эшелон с цементом.

Стриганов с помощью и одобрения Уралобкома реорганизовал парторганизацию стройки. Теперь на Уралмашинострое было не одно партбюро, а отдельный партком, объединяющий 12 первичных организаций, по числу основных цехов. Это позволило укрепить дисциплину на стройке и поднять ритм работы[297].

Итогом этой работы стало выполнение плана особого квартала на 83 % от установленных объемов. За зиму 1930 года удалось завершить бетонные и каменные работы на строительстве основных цехов и уже в январе 1931 года приступить к монтажу металлоконструкций. На плавильных печах начался монтаж конструкций. Уралмашинострой выполнил свой план особого квартала на 69,1 %.

Челябинский тракторный завод

На Челябинсктракторострое работы по возведению завода начались в марте 1930 года, когда 9 марта прошел первый субботник по выгрузке стройматериалов. В это время в США работает комиссия Ловина, которая договаривается о составлении проекта завода. На площадке же тем временем идут планировочные работы по имеющемуся эскизному проекту. Работы по возведению цехов завода еще не начинались. Приступили к возведению опытного завода ЧТЗ, на котором в дальнейшем планировалось вести изготовление и испытание опытных образцов новой техники. Ловин, так же как и Банников, принял решение начать строительство завода именно с этого участка, пустить опытный завод первым объектом, чтобы он стал производственной базой всей остальной стройки.

Стройка замерла в ожидании указаний, которых все не было и не было. Ловин в это время вел безуспешные переговоры. Наконец, заместитель начальника Челябинсктракторостроя В.В. Борисов не выдержал и в начале апреля 1930 года поехал в Москву, предварительно отправив в ЦК партии письмо о положении на стройке. 11 мая Борисова принял сам Сталин, подробно расспросил его о ходе работ и заверил, что строительство Челябинского тракторного завода находится под особым наблюдением ЦК[298].

Пока Борисов был в Москве, в адрес Челябинсктракторостроя пришла телеграмма Ловина о том, что проектные работы начаты и скоро будет начало строительных работ. Но строителям пришлось ждать до того момента, когда Ловин прислал телеграмму с координатами и габаритами цехов, по которой уже можно было начать закладку и строительство. В середине июня 1930 года Челябинсктракторострой получил эти сведения и начал подготовительные работы по строительству основных цехов. Полным ходом шло возведение помещений опытного завода.

Пока возведение цехов ждало проекта, рабочие начали возводить жилой городок Челябинского тракторного завода. 1 июля 1930 года был заложен первый дом этого поселка. Все эти задержки привели к тому, что о выполнении плана нельзя было даже и говорить, что вместо 5 млн. 300 тысяч штук кирпича на стройку завезли только 1 млн. 660 тысяч штук. Строительство находилось в глубочайшем прорыве. Положение спасали только работы на опытном заводе.

Наконец, 10 августа 1930 года состоялась закладка литейного и кузнечного цехов завода. На торжественный митинг приехали представители Уралобкома и окружкома партии. Секретарь Челябинского окружкома А.И. Филиппов сказал на закладке цеха: «День закладки фундаментов основных корпусов нашего тракторного гиганта войдет в историю великих побед рабочего класса Урала!»[299] Секретарь оказался провидцем. В этот день был заложен знаменитый Танкоград.

Вскоре после этого приехал из США Ловин вместе с группой американских инженеров. Разобравшись в ситуации на стройке, он отдал указание сосредоточить все усилия на строительстве опытного завода, с тем чтобы пустить его в конце ноября 1930 года. Строительство на этом участке стало ударным. Его корпуса были окончены в начале октября 1930 года. Монтажники обязались закончить монтаж и отладку оборудования опытного завода не к концу ноября, а к 7 ноября 1930 года[300].

В конце августа 1930 года на стройке случилось чрезвычайное происшествие. Ночью была снесена разметка площадки литейного цеха. Пока восстанавливали разметку, случилось еще одно, гораздо более серьезное происшествие. На строительстве городка для рабочих достраивался первый дом. В нем уже велись малярные работы, и он был превращен в импровизированный склад краски и керосина. Ночью злоумышленники подожгли этот дом.

Сторожа заметили пожар только тогда, когда он уже разгорелся. Сбежались разбуженные рабочие, стали пробовать тушить дом, но пожар разбушевался настолько сильно, что пришлось отступить. Огонь и жар не давали даже подойти к зданию. Дом сгорел полностью. Он него остались только почерневшие стены и искореженные в огне металлические балки.

К следствию были подключены органы ОГПУ. Следователи установили виновника этих поджогов и вредительства. Им оказался некто Стручков, устроившийся на стройку плотником. Когда в ОГПУ проверили его биографию, то выяснилось, что до войны он был приказчиком у князя Долгорукова. Вместе с ним удалось поймать еще одного вредителя, механика Сизякина. Обратили внимание, что часто выходит из строя дробилка. Возле дробилки выставили наблюдение, и ночью задержали Сизякина, который подкладывал в дробилку кувалду. В ОГПУ выяснили, что он служил в армии Колчака, в отряде карателей и лично расстрелял четырех коммунистов[301].

7 ноября 1930 года в строй вошел опытный завод ЧТЗ, на котором началось освоение оборудования. Ловин, посовещавшись со своими помощниками, принял решение начать осваивать выпуск тракторов на опытном заводе, чтобы уже к моменту пуска основного завода иметь хотя бы первоначальный опыт производства. Технология и чертежи трактора уже имелись, и на опытном заводе началось изготовление первого трактора типа «Катерпиллер».

1929/30 хозяйственный год и особый квартал 1930 года Челябинсктракторострой закончил в числе отстающих строек. План по строительным работам был выполнен в ничтожной степени. Стройка должна была освоить 6 млн. рублей стоимости работ. Сумма небольшая, если сравнить с планами в 25 млн. или в 15–16 млн. рублей. Но всего было выполнено работ на 2,7 млн. рублей, что составило всего 45 % от плана квартала. Очевидный прорыв на фоне гораздо более высоких показателей других строек[302].

Нижегородский автомобильный завод

В отличие от многих других строек, строительство Нижегородского автомобильного завода велось более ритмично и не испытывало тех болезненных явлений недостатка опыта, какие испытывали другие стройки. Здесь сыграли роль многие обстоятельства. Во-первых, Нижегородскому автозаводу уделялось большое внимание. Так же, как и Сталинградский, и Челябинский тракторные заводы, он должен был стать главным опорным пунктом автомобилизации страны. 4 марта 1929 года ЦК ВКП(б) и Совнарком СССР приняли совместное постановление о начале строительства автозавода в Нижнем Новгороде, которое было одобрено 4 апреля Политбюро. 23 мая 1929 года Политбюро своим решением создало специальную постоянную комиссию по автомобилизации страны, которой было поручено наблюдение и руководство строительством автозаводов в Нижнем Новгороде и в Москве.

Во-вторых, оперативно был создан Нижегородский Автострой под руководством Сергея Сергеевича Дыбеца. В-третьих, 31 мая 1929 года Межлаук от имени Президиума ВСНХ СССР подписал договор с Генри Фордом. Это был самый крупный производитель автомобилей в мире, последовательно проводивший на своих заводах индустриальные методы производства и высокую трудовую дисциплину. Форд был надежный и серьезный контрагент. Проект разрабатывался советскими инженерами с помощью инженеров компании Форда. Проектными работами руководил инженер Л.А. Мертц. Выпуск завода был определен в 120–140 тысяч автомобилей в год. Строительный проект составляла другая крупная фирма «Остин и Ко» из Кливленда[303]. Американские партнеры, в отличие от большинства других иностранных партнеров на других стройках, Нижегородский автострой не подвели, вовремя предоставив все необходимые материалы.

Строительство завода Главмашинострой ВСНХ СССР поручил тресту «Металлострой», которому предстояло до 1 мая 1930 года освоить большой объем работ: провести планировочные работы, построить железнодорожную ветку от завода «Двигатель революции», на котором предполагалось разместить мощности по производству моторов, железнодорожную ветку от станции Доскино, построить склады, жилые дома, бараки, магазины, бани, столовые, возвести гавань на Оке и построить эстакаду вдоль берега для приема стройматериалов[304].

Эти работы были проведены в плановые сроки практически без срывов. Ритм сначала был взят хороший. 2 мая 1930 года состоялась закладка завода. Первый камень лег в фундамент кузнечного цеха. Дальше работа шла с нарастающими темпами. 3 мая был заложен механосборочный цех, 8 мая – ремонтно-механический корпус, 21 мая – прессовый и рессорный цеха, 10 июня – кузнечный цех № 2, а 20 июня – деревообделочный цех.

Но на этом этапе уже начались трудности. Дыбец повторил ту же самую ошибку, что и Банников на строительстве Уралмаша. Он распылил силы и средства по площадке между несколькими крупными объектами. Работа, взявшая сначала быстрый темп, стала все более и более замедляться. К началу июля стройка увязла в возведении сразу шести крупных цехов. По вопросу о строительстве автозавода Орджоникидзе созвал совещание в ВСНХ. На него был приглашен С.З. Гинзбург, ставший у Орджоникидзе после поездки за рубеж консультантом по строительным вопросам. Гинзбург, разобравшись в ситуации, дал только один совет – сконцентрировать усилия на объектах пускового комплекса, а вспомогательные объекты достраивать потом.

К концу хозяйственного года положение удалось выправить, но план работ выполнен не был. 1 октября 1930 года был заложен литейный цех. На особый квартал 1930 года выпал трудный объект – строительство водопровода на завод. Дело затормозилось отстутствием труб большого диаметра и трудностями возведения водозабора в русле реки. Нужно было провести бетонные работы в воде, но достать специальный сорт бетона, застывающий в воде, Автострою не удалось. Тогда решение было найдено инженерами строительства. Ока уже встала, и это обстоятельство было использовано для помощи работам. Во льду вырубили длинную прорубь от берега до середины реки и начали по краям проруби забивать шпунтовые сваи, которые образовали огороженный от воды коридор. Из него откачали воду, опустили трубы и начали бетонирование[305].

К концу 1930 года на строительстве автозавода удалось возвести корпуса основных цехов и начать в них монтаж металлоконструкций. По мере завершения каменных и бетонных работ силы из основных цехов перебрасывались на возведение вспомогательных сооружений. План особого квартала 1930 года Нижегородским автостроем был выполнен на 64,7 %, из 13,5 млн. рублей планового задания было освоено 8,6 млн. рублей[306].

1-й Государственный шарикоподшипниковый завод

Пока шли работы над проектом завода, работы на площадке начались, но шли крайне медленными темпами. Убирали мусор, разравнивали площадку, засыпали ямы, канавы, болотистые низины.

Но темпы стройки не ждали. Потребность в подшипниках возросла до 2 млн. 204 тысяч штук, а производство поднялось только до отметки 250 тысяч штук, то есть 11 % от необходимого числа. В силу этого обстоятельства хозяйственное руководство пошло на укрепление стройки новым начальством. 2 ноября 1930 года начальником Господшипникстроя стал А.М. Бодров, один из организаторов точного машиностроения в СССР, а его заместителем стал Н.В. Аников, бывший директор 2-го часового завода.

Бодров тут же стал добиваться разрешения начала строительства. В Всесоюзном автотракторном обществе рассмотрели и забраковали итальянский проект как нерациональный. Кроме того, были колебания в вопросе технологии производства подшипников. Американские и немецкие фирмы делали подшипники из трубки, а итальянцы – из прутка. Первый способ был более экономичный, поскольку расходовал меньше металла без ущерба для качества подшипников. Но после долгих обсуждений было принято решение осваивать производство из прутка, поскольку в то время производства подходящих трубок в СССР не было.

Бодров сумел добиться того, что ему разрешили начать строительство на основе итальянского проекта и без окончательной сметы строительства. 10 сентября 1930 года состоялась закладка завода. 18 января 1931 года был заложен механосборочный цех, 19 января – инструментальный цех, а 22 января – кузнечный цех. Строительство завода началось. Бюро парткома Господшипникстроя 10 января приняло встречный план пуска завода на 14 дней раньше намеченного срока[307].

Строительство началось вместе с закупкой оборудования для завода. 14 февраля 1931 года комиссия прибыла в Италию и стала осматривать там производство на заводах фирмы «РИВ» в Турине, Вилар-Перозе и в Шамборе. Но основная часть оборудования заказывалась не в Италии. В начале 1931 года в Лейпциге прошла международная станкостроительная выставка. В то время в Германии работала комиссия Е.Е. Козичева, который проводил подбор и заказ нужного оборудования в Германии. Эта выставка им помогла ускорить ознакомление с самым новым и производительным оборудованием и сделать заказы. Кроме того, Козичев объехал все крупнейшие станкостроительные фирмы Германии: «Шутте», «Вотан-Циммерман», «Найлес», «Карл Юнг», «Питтлер», «Газенклевер» и «Вейтгартен». Всего было заказано оборудования на 6 млн. 365 тысяч рублей. Еще на 1 млн. 349 тысяч рублей заказали оборудование в Италии.

25 апреля в США поехал сам Бодров и инженер В.З. Фрейберг. Они объехали самые крупные американские фирмы, производящие подшипники: «Ван-Норман и Хилд», «Нортон и Нарбарунтрум», «Цинциннати», «Тимкен» и «Форд». Бодров заказал оборудования на 1 млн. 846 тысяч рублей. Всего было закуплено более 1 тысячи станков на сумму более 15 млн. золотых рублей[308].

Стройка с самого начала столкнулась с острым недостатком стройматериалов. Был взят большой фронт работ, который требовал усиленного снабжения материалами. В первом квартале 1931 года был недогружено более 1300 вагонов с материалами. Бывали дни, когда вместо требуемых 100 вагонов в день приходило 5–7 вагонов. Это привлекло внимание Московского горкома партии, который 20 марта 1931 года объявил подшипниковый и станкостроительный заводы, заводы «Фрезер» и «Калибр» ударными стройками и принял решение обеспечить их материалами во что бы то ни стало. За десять дней после этого постановления на Господшипникстрой прибыло более 1300 вагонов с материалами, и стройка развернулась в полную мощь. В отличие от строительств других заводов, которые также взяли широкий фронт работ, на Шарикоподшипникстрое из положения вышли усилением снабжения стройматериалами. Для строительства завода, расположенного в Москве, это было посильно, чего никак нельзя сказать о Нижегородском автозаводе или Уралмаше.

17 апреля 1931 года стройка была объявлена сверхударной. Строительные работы велись сразу на четырех участках: первый – заводоуправление, лаборатория, пожарное депо и гараж; второй – инструментальный цех; третий – главный корпус; четвертый – кузнечный цех. Завод строился из кирпича и бетона без применения металлоконструкций.

Вот такой он был, «век бетона». Век освоения крупного, с огромным размахом строительства, век борьбы за стройки. Люди работали в тяжелейших условиях, при нехватке материалов и спецодежды, при плохих снабжении и жилищных условиях. В другой стране при подобных условиях такие свершения были бы невозможны.

В короткий срок страна перешла в другое качество, кардинально и резко изменила свою дальнейшую судьбу и судьбу своих граждан.

Глава восьмая

518 и 1040

«Слово большевика – серьезное дело. Большевики привыкли выполнять обещания, которые они дают. Но что значит обещание выполнить контрольные цифры на 1931 год?.. Такое обязательство означает, что вы не только даете обещание нашу пятилетку выполнить в четыре года – это дело уже решенное… – это значит, что вы обещаетесь выполнить ее в 3 года по основным, решающим отраслям пятилетки».

И.В. Сталин. Из речи на Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности 4 февраля 1931 года

Наступал новый 1931 год. Окончился особый квартал, и страна вступила в третий год первой пятилетки. Этот год был решающим. От работы в этом году зависел успех всей первой пятилетки в целом.

В то время с полос центральных газет не сходили две цифры, вынесенные в название главы. Их набирали крупным кеглем и они стояли на первых полосах газет. 518 и 1040. В 1931 году в Советском Союзе вступали в строй 518 новых заводов и 1040 новых машинно-тракторных станций. 518 предприятий имели основные фонды в размере 4 млрд. рублей. Это вполне сопоставимо с начальным уровнем советской промышленности, когда она перед началом индустриализации имела около 6 млрд. рублей основных фондов. То есть, по сути дела, пускалась в ход вторая русская промышленность.

К началу 1931 года на этих заводах завершались строительные работы и начинался монтаж оборудования. Где-то он шел быстрее, где-то шел медленнее. Но в основном целые отрасли готовились принять новое оборудование, станки, машины, агрегаты и после пуско-наладочных работ начать производство. Если строительство этих заводов было грандиозным делом, то оборудование их станками и агрегатами было еще более грандиозным. Каждый завод – это тысячи станков. Вот, например, на Нижегородском автозаводе нужно было установить 6 тысяч самых разных станков и 8 тысяч электромоторов. В среднем на каждый новый завод приходилось по 4–5 тысяч станков и 5–6 тысяч электромоторов. Всего в масштабе всех вводимых в строй предприятий требовалось установить около 2 млн. 600 тысяч станков и около 3 млн. 100 тысяч электромоторов.

Для того чтобы установить эти миллионы станков и электромоторов, нужно было сначала или произвести, или закупить их. Это стало главной задачей работы действующей промышленности в первой пятилетке, так же как и обеспечение строящихся заводов металлоконструкциями и новым оборудованием.

Старые заводы помогали строить новые. На них выпала тяжелая работа: изготовление строительных металлоконструкций, изготовление тех видов промышленного оборудования, производство которых было уже налажено. Причем эти заказы должны были быть выполнены во что бы то ни стало, независимо от трудностей или перебоев в работе. Производственные мощности загружались до паспортной производительности и даже сверх ее. Других выходов не было. Закупка оборудования за рубежом и без того требовала колоссальных затрат. Деньги направлялись на приобретение того, что не могло быть изготовлено в Советском Союзе. Приобреталось очень много оборудования, но все же это было только небольшой частью того, что требовала новостроечная промышленность.

Основная тяжесть обеспечения строящихся заводов ложилась на работающие советские машиностроительные заводы. Они должны были наладить массовый и бесперебойный выпуск металлоконструкций, простых станков, инструмента, электрооборудования турбин и генераторов. Для имеющейся советской промышленности это была нелегкая задача. Нужно было пройти период реконструкции, рационализации и перевооружения производства, навсегда расстаться с полукустарными методами работы, с мастерскими «секретами» и перейти на массовый, поточный выпуск продукции.

Основные мощности машиностроительной отрасли были разделены между тремя гигантскими трестами: Южмаштрестом, объединявшим заводы Юга России и Украины, трестом ГОМЗ, объединявшим заводы Центральной России, и Ленмаштрестом, объединявшим заводы Ленинграда. Между ними была проведена определенная специализация. Южный машиностроительный трест к началу 1930-х годов специализировался на транспортном машиностроении и на производстве металлоконструкций. ГОМЗ – на выпуске автомобилей и моторов разных типов. Ленмаштрест специализировался на энергетическом машиностроении и судостроении. Но в целом каждый трест мог выпускать широкий спектр самой разной продукции. Как мы видели в первых главах, эти тресты были составлены из заводов самого разного профиля. Каждый завод, в свою очередь, состоял из десятка цехов разного назначения. Тот же Коломенский завод треста ГОМЗ мог выпускать продукцию – от дизельных моторов до паровозов и металлоконструкций. Собрать весь этот разнородный производственный потенциал и ориентировать его на специфические нужды индустриализации было нелегким делом.

Спецификой машиностроительного производства конца 1920-х годов в СССР было производство тяжелого оборудования, главным образом для железных дорог. На советских заводах могли в небольших количествах производиться станки и энергетическое оборудование. Но такие высокотехнологичные производства, как выпуск сложного и точного промышленного оборудования, тяжелых машин для черной металлургии и машиностроения, не были развиты. О выпуске автоматических и высокоточных станков можно было тогда лишь мечтать.

Главметалл ВСНХ принял решение развивать на работающих заводах выпуск тяжелого оборудования, а более сложные станки производить уже на заводах-новостройках. В связи с задачами индустриализации внимание было решено сосредоточить на производстве оборудования для черной металлургии и горнодобывающей промышленности: детали домен, мартеновских печей, разливочные машины, ковши, прокатные станы, транспортеры, лебедки и прочее. На заводах Ленмаштреста решено было наладить широкое производство турбин, электромоторов, генераторов и промышленного электрооборудования. Советская промышленность могла производить такие виды тяжелого промышленного оборудования. Из числа установленных в 1918–1928 годах агрегатов было советского производства:

▪ по паровым котлам – 57,1 %;

▪ по паровым турбинам – 10,8 %;

▪ по дизелям – 73,8 %;

▪ по электрогенераторам – 23,5 %;

▪ по компрессорам – 40,7 %;

▪ по врубовым машинам[309] – 22,9 %;

▪ по драгам – 58,3 %;

▪ по дробилкам – 58 %;

▪ по металлорежущим станкам – 41,6 %;

▪ по электросварным агрегатам – 65,8 %[310].

Одним словом, кое-чем советская промышленность тогда могла обеспечить стройки и новые предприятия. Дело заключалось в том, чтобы расширить и увеличить производство этих видов промышленного оборудования.

Производство тяжелого оборудования для металлургии и промышленного электрооборудования, были отдельными задачами действовавшей промышленности. Главной же задачей было производство огромного количества станков для сотен машиностроительных заводов, для тысяч ремонтно-механических цехов и мастерских, для тысяч машинно-тракторных станций. Потребность в самых простых металлообрабатывающих станках была огромной. Начальный уровень советского машиностроения в 1929 году, перед началом индустриализации, выражался в производстве 1987 металлорежущих станков в год. При производстве станков на уровне 1928 года новую промышленность можно было оснастить за 1314 лет.

Яснее ясного было, что на мощностях старых заводов, доставшихся от дореволюционной эпохи, вытянуть темпы индустриализации совершенно невозможно. Вставала задача коренной реконструкции, технологического перевооружения действовавших заводов. Без этого дела задача индустриализации не была бы решена.

В СССР в 1927/28 году насчитывалось 22 самых крупных ведущих машиностроительных предприятия, которые выпускали большую часть машиностроительной продукции. Среди них были такие гиганты, как «Электрозавод» в Ленинграде, с основными фондами в 1927/28 году в 29,4 млн. рублей и 1800 рабочими; «Красный путиловец» с основными фондами в 59,4 млн. рублей и 9670 рабочими; Луганский им. Октябрьской революции с основными фондами в 22,2 млн. рублей и 6470 рабочими[311].

Эти заводы в первую пятилетку были существенно расширены, увеличены их основные фонды и количество занятой рабочей силы. Мощность их выпуска многократно повысилась. Вот, например, на том же «Электрозаводе» было 1800 рабочих, а в 1932 году стало 11870 рабочих при основных фондах завода 51,9 млн. рублей. Выпуск продукции увеличился с 11,3 млн. до 189 млн. рублей, или в 16,7 раза! На «Красном путиловце» было 9670 рабочих, а стало 20,2 тысячи. Выпуск продукции увеличился с 47,4 млн. до 163 млн. рублей, или в 3,4 раза. На Луганском заводе было 6470 рабочих, а стало 10,2 тысячи человек. Выпуск продукции увеличился с 24,5 млн. до 49,2 млн. рублей, или в два раза. Автозавод им. Сталина (бывший «АМО») имел в 1927/28 году 1870 рабочих, а в 1932-м в его цехах работало уже 15,1 тысяч человек. Выпуск продукции увеличился с 12,8 млн. до 187 млн. рублей, или в 14,6 раза. Если в 1927/28 году эти 22 завода производили продукции на 284,6 млн. рублей, то в 1932 году стали производить на 1 млрд. 294,5 млн. рублей. Их выпуск увеличился в 4,5 раза[312]. Реконструкция старых заводов по своим масштабам была вполне сопоставима с новостройками, но имела в первой пятилетке куда большее значение.

Бурное развитие машиностроения, металлургии и электроэнергетики поставило задачу освоения производства сложного промышленного оборудования на них на советских заводах. Правительство не могло тратить деньги на покупку того, что могло быть, хотя бы теоретически, произведено на советских заводах, за границей. Программа импорта и так была велика и по сумме затрат, и по наименованиям необходимого оборудования.

На «Красном пролетарии» в Москве, который когда-то был заводом братьев Бромлей, развивалось производство станков. Этот завод прошел переоборудование в числе первых. В 1927 году началась перестройка корпусов завода, закупка оборудования и организация на «Красном пролетарии» производства остронеобходимых токарно-винторезных станков. Они были нужны везде и не только на крупных заводах, но в каждой ремонтно-механической мастерской, в инструментальных мастерских, в машинно-тракторных станциях. Работами руководил инженер Б.В. Ганрио. Строительство нового корпуса завода было завершено в июле 1929 года и вскоре на обновленном и реконструированном «Красном пролетарии» начался выпуск токарных станков ТН-15, ТН-20, ТН-22.

История реконструкции «Красного пролетария» показывает те проблемы, с которыми боролись при перевооружении работавшей промышленности. Завод состоял из двух частей, мало связанных между собой: мастерской по изготовлению машин и станков и мастерской по изготовлению шанцевого инструмента: лопат, кирок, мотыг, топоров. Были еще небольшие кузнечная и литейная мастерские. В ходе реконструкции были ликвидированы мастерские по производству литья и шанцевого инструмента. Это производство было передано на другие заводы. Кузнечная мастерская претерпела расширение и превратилась в цех термической обработки. Резко, в разы, расширилась мастерская по производству станков и машин. Это производство стало для завода профильным. Она въехала в новый корпус и была оснащена новым оборудованием.

Начальный уровень завода, с которым он вступил в первую пятилетку – 369 станков на сумму 3 млн. 390 тысяч рублей. То, что было сделано на «Красном пролетарии» в 1927–1929 годах, стало, по существу, только первой очередью реконструкции. В ходе первой пятилетки была проведена еще одна капитальная реконструкция завода, переоборудования производства, в результате которой производство поднялось до 567 станков на сумму 21 млн. 453 тысячи рублей. В это время завод выпускал станки ТН-15 и ТН-20.

В 1930 году на «Красном пролетарии» был создан отдел подготовки производства во главе с инженером В.Д. Горбунковым, изучавшим незадолго до этого станкостроение в Германии. Отдел должен был разработать и поставить на конвейер станок полностью отечественной разработки и производства. В качестве прототипа был избран токарно-винторезный станок немецкой фирмы VDF. Выбор был одобрен Орджоникидзе. На заводе началась разработка станка токарного, стандартного, сокращенно ТС. Несколько позже его переименовали в ДИП – «Догоним и перегоним», по главному лозунгу первой пятилетки.

ДИП был вдвое мощнее станка ТН-20. У него привод осуществлялся от отдельного электродвигателя мощностью 5,6 кВт, тогда как ТН-20 приводился в действие трансмиссией от общецехового двигателя и имел мощность 3,2 кВт. ДИП мог давать от 12 до 600 оборотов в минуту, что подходило для очень широкого спектра операций. Станок лучше всего подходил для мелкосерийного производства, ремонтных и инструментальных мастерских, которые имелись на всех заводах. В апреле 1932 года началась подготовка выпуска первой партии станков ДИП. 25 апреля 1932 года был собран и опробован первый советский ДИП[313].

Для электроэнергетики и судостроения были необходимы паровые турбины. Производство трубин было освоено на «Красном путиловце» и на Металлическом заводе. Второй завод выпускал мощные турбины, которые устанавливались на крупных станциях. Но страна нуждалась в маломощных турбинах для развития сельской электроэнергетики, для установки на небольших заводах и для нужд судостроения. На Путиловском заводе еще до революции была построена Путиловская верфь, при которой была открыта турбиностроительная мастерская, выпускавшая судовые турбины типа «Блом-Фосс»[314] для обрудования скоростных военных кораблей. Опыт их производства был. Поэтому производство маломощных трубин, мощностью от 300 до 12 тысяч кВт, было решено разместить на «Красном путиловце».

На заводе развернулось строительство нового турбинного цеха. Старое помещение удлиняли на 80 метров. За границей было куплено 200 станков и был заключен договор с британской фирмой «Метрополитен-Виккерс» на техническую помощь. Налаживалось производство турбины ОК-30 мощностью 3 тысячи кВт по чертежам Металлического завода. Первоначально намеревались организовать производство аналогичной турбины фирмы «Метро-Виккерс», но фирма не поставила полного комплекта чертежей. Пришлось срочно перестроить уже налаживаемое производство на турбину конструкции Металлического завода. В июле 1930 года «Красный путиловец» получил заказ на выпуск 24 таких турбин[315].

Для освоения турбины нужна была хромистая сталь для изготовления лопаток турбины. Хромистая сталь в СССР не производилась и покупалась за границей. Перед Центральной лабораторией и сталелитейным цехом встала задача организации производства хромистой стали на заводе. Работами руководил старший инженер лаборатории Александр Левитский.

В основу положили технологию выплавки такой стали, которая имелась на заводах Круппа. Однако освоение выплавки не шло: сталь перегревалась, насыщалась газами, качество не выдерживалось. Пробовали выпускать сталь при предельно низкой температуре, но и это не дало успеха. Наконец, при добавке алюминия удалось достичь первого результата. Сталь была получена, но при этом расходовалось огромное количество дефицитного алюминия и быстро изнашивалась сама печь. Когда первые отливки были отправлены на механическую обработку, оказалось, что они поражены мелкими трещинками и обрабатывать их нельзя.

Разобравшись, нашли причину в том, что плохо поставлен анализ получаемой стали. Лаборатория давала результаты только через шесть часов после получения образца. Нужно было сократить сроки анализа. Профессор-химик Цимберг и лаборант Петр Зимнев создали в сталелитейном цехе экспресс-лабораторию. После этого металлурги, опираясь на результаты быстрых анализов, сумели улучшить плавку и получить наконец качественную хромистую сталь.

В ноябре 1930 года стали поступать первые отливки и детали турбины. Только вот сразу приступить к дальнейшей их обработке не смогли, поскольку цех был уже загружен заказом на паровозные детали. Рабочие нажали на выполнение заказа, и вскоре в цехе началась работа по изготовлению и сборке первой турбины. Было принято решение изготовить первую турбину к 1 апреля 1931 года.

В апреле 1931 года, когда работа подошла уже к концу и вскоре турбину нужно было ставить на испытания, выяснилось, что еще не готов стенд для испытания. Вместо него был только залитый водой котлован. «Краснопутилстрой» не выполнил задания по строительству стенда для турбиностроительного цеха. В этот момент на завод приехал Киров, который предложил рабочим цеха не ждать строителей, а самим достроить стенд.

Так и сделали. Рабочие за двухнедельный штурм возвели стенд и в конце апреля стали монтировать на нем турбину для испытания. Правда, не было возможности подвести пар от заводской котельной, но эта задача была решена с помощью паровоза, прибывшего на завод для ремонта. От его котла к стенду проложили паропровод. 30 апреля 1931 года в 4 часа дня первая советская турбина этого типа была пущена и опробована[316].

В 1931 году завод собрал еще 17 турбин этого типа. В марте 1931 года на завод поступили чертежи двух типов турбин от «Метро-Виккерс»: СН-26, мощностью 4 тысячи кВт, и ТН-65, мощностью 12 тысяч кВт. Турбиностроительный цех начал освоение производства этих типов.

Самое крупное достижение советской турбиностроительной отрасли было связано со строительством Днепрогэса и изготовлением турбины для станции на заводе «Электросила». Первая очередь Днепровской ГЭС состояла из шести агрегатов мощностью 62 тысячи кВт. Такие генераторы могла произвести только компания «Дженерал электрик» в США. Там был размещен заказ на генераторы для Днепростроя. Вместе с этим было принято решение об освоении производства генераторов такого типа и мощности в Советском Союзе. Поэтому в США было заказано всего пять генераторов, а один решено было изготовить в СССР. В 1931 году завод «Электросила» в Ленинграде приступил к изготовлению огромного гидрогенератора весом 870 тонн. Он был установлен на Днепрогэсе и дал ток 23 февраля 1933 года[317].

Реконструированной промышленности стал уже по силам выпуск новейшего тяжелого оборудования для строящихся предприятий. В 1931 году Енакиевский металлургический завод собрал и пустил в эксплуатацию первую в СССР чугуноразливочную машину. Осваивалось изготовление другого оборудования для черной металлургии. Но самым большим достижением советского машиностроения стал выпуск первого советского блюминга для Магнитогорского металлургического комбината в 1931 году.

5 августа 1930 года, после того, как были заложены доменные печи на Магнитострое и Кузнецкстрое, Политбюро рассмотрело вопрос о снабжении этих комбинатов новейшим металлургическим оборудованием. Доменные и мартеновские печи на этих стройках и так были одними из самых мощных в мире. Теперь же требовалось обеспечить большие мощности прокатного производства, чтобы прокатный цех не был узким местом комбината и не сдерживал дальнейший рост производства.

В то время мировая черная металлургия переходила от выработки проката из небольших слитков к выработке из многотонных слитков. Это давало большие преимущества: резко увеличивалась производительность прокатного стана и появилась возможность прокатать длинные заготовки. Длинная заготовка позволяла перейти к непрерывному процессу проката – от обжима слитка до мелкосортного проката и даже до проволоки. Но этот переход потребовал установки новых, более мощных станов для обжима больших слитков. Эти станы получили название блюмингов. К началу 1930-х годов во всем мире было только шесть блюмингов, и первый советский блюминг готовился стать седьмым. Это было огромное сооружение длиной 74 метра, шириной 25 метров, весом 1,5 тысячи тонн.

Политбюро приняло решение изготовить блюминг на советских заводах. Мощности реконструированных предприятий Ленмаштреста позволяли осилить его изготовление. С предложением помощи в проектировании блюминга выступило ОГПУ. У них находились осужденные по делу «Промпартии» инженеры, способные проделать такую работу. Они согласились участвовать в его проектировании. Группа инженеров: Неймаер, Тихомиров и Тиле – под руководством главного конструктора конструкторского бюро тяжелого машиностроения Арвида Генриховича Золе взялась за разработку чертежей первого советского блюминга. К их работе было приковано внимание Политбюро ЦК, потому что за первым опытом в деле строительства таких крупных агрегатов должен последовать большой заказ для советской черной металлургии.

Надо сказать, что осужденные инженеры с блеском справились со своей работой. В январе 1931 года заказ на первый блюминг был размещен на Ижорском судостроительном заводе. На отливке станины для этого огромного агрегата присутствовали Орджоникидзе и писатель Алексей Толстой. Он писал об этом событии:

«Тяжелые мостовые краны доставили к дышащим жаром мартеновским печам разливочные ковши, и в них потекла расплавленная сталь. Потом ковши медленно и осторожно двинулись к месту заливки, к горловинам форм. Ослепительный блеск освещал цех – это сталь заполняла форму. Прошло несколько минут – и все было закончено»[318].

На заводе не нашлось подходящего станка для обработки станины. Его пришлось привезти с завода «Русский дизель».

Блюминг был установлен на Магнитогорском заводе в начале марта 1932 года и пущен в строй 18 марта 1932 года. В том же 1931 году Ижорский завод изготовил еще пять однотипных блюмингов. Советский Союз за год стал обладателем половины всех блюмингов в мире. За разработку проекта блюминга группа инженеров была помилована. Зиле стал главным инженером Ново-Краматорского завода тяжелого машиностроения.

Первые советские блюминги работали до конца 1970-х годов. Возможно, некоторые работают даже и сейчас. 18 марта 1967 года первый блюминг Магнитогорского завода справил небольшой юбилей – 35 лет работы. За это время он прокатал свыше 50 млн. тонн проката и превзошел свою проектную мощность в 3,5 раза[319].

Развитие нового для советских заводов производства шло вместе с внедрением новейших, самых передовых методов организации производства. В 1931 году хозрасчет стали внедрять на уровне цеха. На «Электрозаводе» был проделан такой эксперимент: каждый цех, каждый производственный отдел завода стал хозрасчетной единицей. Каждый цех закупал материалы и сырье в снабженческом отделе и продавал свою продукцию заводоуправлению по твердым ценам, которые устанавливались на весь год. Финансовый отдел завода выполняет функции банка, поддерживая внутризаводской оборот. Производственные отделы поставлены в такие условия, чтобы их работа обеспечивала им оборотные средства на конец и начало планируемого периода. В противном случае будет невозможно взять материалы и зарплату.

На других заводах таких радикальных экспериментов не проводилось, но зато внедрялась в достаточно широких масштабах система «Стандарт-кост». Эта система обеспечивала точное соблюдение себестоимости продукта и постепенное снижение цены его производства. В основе «Стандарт-кост» лежала точная плановая калькуляция производственных операций, основанная на технических нормах для каждой операции. Во время процесса проводилась проверка себестоимости, регистрировались все отклонения от плановых цифр, которые впоследствии устранялись. На Сталинском металлургическом заводе такие калькуляции производились по каждой плавке[320].

Такие нововведения в организацию производства приводили к постепенному понижению себестоимости продукции. Это уже, в свою очередь, высвобождало очень большие суммы для других целей, например для вложений в народное хозяйство или для удовлетворения материальных, социальных и культурных нужд трудящихся.

23 февраля 1928 года Политбюро ЦК рассмотрело вопрос о заказах оборудования за границей. После рассмотрения стало ясно, что система заказов построена нерационально. Каждый трест самостоятельно направлял заявки в Наркомат внешней торговли на закупку за границей нужного ему оборудования. Политбюро ЦК постановило это дело упорядочить, поставило задачу перед Президиумом ВСНХ централизовать закупки и провести линию на то, чтобы закупалось только то оборудование, которое не может быть произведено в Советском Союзе.

Политбюро потребовало покупать только самые новые, наиболее производительные, наиболее мощные станки и агрегаты. Если же оборудование подобного типа, подобной производительности или подобной мощности производилось в СССР, то от закупки нужно было отказаться. Этот порядок Политбюро поставило главным принципом в импорте техники. Как только в СССР осваивался новый вид оборудования, то его заграничный аналог тут же снимался с импорта.

В 1929 году начались поездки за границу комиссий от разных ведомств и строек для закупок за рубежом оборудования. Двумя главными странами, с которыми велись наиболее интенсивные закупочные операции, стали США и Германия. Это были страны с наиболее передовыми, с наиболее развитыми отраслями машиностроения, и особенно точного и сложного. Прессы, молоты, карусельные станки, автоматы и полуавтоматы, всевозможное специальное оборудование – все это можно было найти там и купить.

Первой крупной закупочной акцией по промышленному оборудованию было приобретение станков для Сталинградского тракторного завода. Нужно было купить, привезти в СССР и установить в только что построенных цехах около четырех тысяч станков, в том числе и сложнейшие по тем временам агрегаты для обточки коленвалов, обработки поршней и цилиндров двигателей, для сварки тракторных рам. Советские инженеры брали самое новейшее и самое производительное оборудование. Закупками руководил главный инженер Тракторстроя, а потом и завода, П.С. Каган.

По данным справочника «Внешняя торговля СССР 1918–1940 годы» в 1929 году из США было ввезено машин и оборудования на сумму 262,5 млн. рублей. Это 42 % всего импорта из Соединенных Штатов в тот год, составившего 617 млн. рублей[321]. На какие деньги купили эти машины?

В том же году в США продали 224 тысячи тонн угля на сумму 8,8 млн. рублей, марганцевой руды 410,7 тысячи тонн на сумму 32,5 млн. рублей, растительного и животного сырья 126,1 тысячи тонн на сумму 85,2 млн. рублей. Всего, получается, доход от торговли в 1929 году составил 148,8 млн. рублей[322]. В закупки промышленного оборудования, тракторов и автомобилей в Соединенных Штатах Наркомат внешней торговли в 1929 году вложил 468 млн. рублей.

В Германии в 1929 году станки не покупались. Приобреталось только электротехническое оборудование, оптические приборы, лабораторное оборудование. Главной статьей ввоза из Германии стали черные металлы: сталь, чугун и металлопрокат, а также продукты химии. В 1929 году там было куплено 118,5 тысячи тонн черных металлов на сумму 87,8 млн. рублей и химических продуктов 113,5 тысячи тонн на сумму 87,5 млн. рублей[323].

На время первой пятилетки, пока не вошли в строй металлургические гиганты, Германия стала для Советского Союза поставщиком продукции черной металлургии. Чем больше разворачивалась пятилетка, тем более возрастали закупки.

Нужно сделать некоторое отступление от темы. В России стали ходить модные идеи о том, что мы, мол, не в состоянии войти в мировой рынок и нам нужно от него закрыться, и как можно быстрее. Однако это ошибочная идея. Просто обращение к истории индустриализации показывает, что провернуть крупномасштабный переворот в экономике отдельной страны, опираясь только на собственные силы, абсолютно без опоры хотя бы в какой-то части на поставки из-за рубежа, невозможно. Хоть год, хоть два, хоть три, но строительство и растущее производство будут нуждаться в заграничных поставках. Вот, например, размах строительства оказался не по силам советской черной металлургии, которая должна была обеспечить стройки металлоконструкциями. Пришлось в прокатный цех советской индустриализации превратить германские заводы.

Например, пока не вступили в строй и не были освоены автомобильные и тракторные заводы, Советский Союз в больших количествах закупал в США трактора и автомобили. Пока не было развито хлопководство в Средней Азии, Советский Союз закупал в огромных количествах американский хлопок для текстильной промышленности. В 1926/27 году СССР закупил в США хлопка на 329,5 млн. рублей, и это составило 64 % всего импорта из Соединенных Штатов[324]. При таких закупках капиталисты наценили свой хлопок на 70 %, и тогда он шел почти что на вес золота. Пока не была поставлена на ноги советская цветная металлургия, самые нужные цветные металлы тоже покупали в США. В 1929 году купили ни много ни мало, а 15,4 тысячи тонн меди[325] – годовую продукцию всех работавших тогда советских медеплавильных заводов. Закупки цветных металлов прекратились только в 1932 году.

Максимум торговой активности Советского Союза на внешнем рынке пришелся на 1931–1932 годы, когда достигли своего максимума и экспортные, и импортные операции. Потом, когда заработала новостроечная промышленность, когда нужда в опоре на заграничные поставки отпала, торговая активность резко пошла вниз. И коренным образом изменилась структура торговли. Если раньше экспортировалось сырье, то в 1934 году Советский Союз стал экспортировать машины и оборудование.

Без этой временной опоры на капиталистов невозможно было бы выдержать темп первой пятилетки. Индустриализация вообще бы тогда не состоялась. Были бы построены коробки новых заводов, но в них бы не было станков и оборудования. Заводы бы не заработали, и вся эта затея обернулась бы колоссальным банкротством и крахом Советской власти. Вот почему советские хозяйственники 1930-х годов такое значение придавали закупкам за рубежом, освоению импортной техники и не жалели для этого никаких средств.

В 1930 году в закупках оборудования, машин и ценного промышленного сырья наступил решительный перелом. Резко выросла внешнеторговая активность Советского Союза. В том году импорт из США обошелся в 921,4 млн. рублей, из Германии – в 879,1 млн. рублей. Экспорт в эти страны составил: в США – 142,6 млн. рублей, в Германию – 716,4 млн. рублей[326]. Наиболее активно шла торговля с континентальным соседом, с которым было железнодорожное сообщение и каботажное судоходство по Балтийскому морю. Торговля с Соединенными Штатами сдерживалась тем, что СССР не имел океанского торгового флота, и был вынужден платить за фрахт судов иностранных компаний. Поэтому если торговля с Германией как-то окупалась обратными поставками, то торговать с Соединенными Штатами приходилось с очень серьезными убытками. В эти годы Наркомат внешней торговли торговал себе в убыток, и совершенно сознательно. Каждая закупленная машина ускоряла темпы индустриализации, сберегала годы труда и миллионы рублей затрат на ее разработку и изготовление.

В 1930 году большую часть импорта из США составили машины и оборудование. Закупалось в массовом порядке оборудование для десятков новых машиностроительных заводов, в первую очередь для таких крупных и важных, как Нижегородский автозавод, Московский автозавод, 1-й Московский подшипниковый завод, Челябинский тракторный завод, Уральский завод тяжелого машиностроения и многих других. Его общая стоимость составила 718 млн. рублей. В том числе было куплено на 223,1 млн. рублей тракторов, на 72,8 млн. рублей сельскохозяйственных машин, на 67,6 млн. рублей автомобилей и шасси для окончательной сборки уже в СССР[327].

Германский импорт 1930 года тоже большей частью состоял из машин и оборудования. Общая стоимость закупок составила 571,8 млн. рублей. Только в отличие от американского импорта в немецком преобладали приборы и сложное технологическое оборудование, инструменты. В том числе на 79,6 млн. рублей было закуплено энергетического оборудования, в том числе мощные генераторы, и на 32,3 млн. рублей судов. Советский Союз укреплял свой торговый флот. Остальная часть импорта составлялась из немецкого проката (на 143,9 млн. рублей, общим весом 140,3 тысячи тонн), из химических продуктов (на 53,6 млн. рублей) и строительных деталей и материалов (на сумму 12,7 млн. рублей)[328].

В следующем, 1931 году размах операций еще больше увеличился. Импорт из США несколько сократился и составил 801,2 млн. рублей. В 1932 году он упал до 110,3 млн. рублей. Зато сильно вырос немецкий импорт. В 1931 году он составил 1 млрд. 431,1 млн. рублей, а в 1932 году 1 млрд. 142 млн. рублей. Сократился почти втрое он только в 1933 году, когда ввоз из Германии составил 515,9 млн. рублей[329]. В 1931 году США вывозили товаров на сумму 79 млн. рублей. Экспорт сократился в два раза. В Германию – на сумму 450 млн. рублей. Экспорт сократился на 38 %. Потом, вплоть до начала войны он так и не поднимется до того уровня, на котором он был в 1930 году.

То есть если и раньше торговали с убытками, то в 1931–1932 годах убытки стали еще больше. По данным профессора Прокоповича, в 1929 году от своих торговых операций Советский Союз получил прибыль 43,1 млн. рублей. А в 1930 году уже был убыток в 22,4 млн. рублей. В следующем году он вырос в десять раз(!) и составил 293,8 млн. рублей. В 1932 году убыток сократился вдвое и составил только 129,1 млн. рублей[330].

Критики Сталина тут же закричат: «Ну вот, видите, мы же говорили!» Мол, что даже во внешней торговле, распродавая страну, Сталин якобы сумел проторговаться. Но постойте с обвинениями! Уже в 1933 году Советский Союз от внешней торговли получил прибыль в 146, 7 млн. рублей. В течение 1933–1936 годов шла стабильная прибыль. Сразу после того как прекратились массовые закупки оборудования, Наркомвнешторг свернул импорт, который за год сократился на 38 %, и продолжил разворачивать экспорт. Цель – окупить затраты. Как только затраты окупились, свернули и экспорт, который в 1936 году сократился на 22 %[331].

На что же Наркомат внешней торговли вел такие крупномасштабные покупки на внешнем рынке?

Главной статьей экспорта в Германию в 1931–1933 годах были поставки растительного и животного сырья, в том числе пиломатериалов и лесоматериалов. В 1930 году такого сырья в Германию было продано на 348,4 млн. рублей. В 1931 году вывоз сократился в полтора раза и составил 206 млн. рублей. В 1932 году он сократился еще и достиг 155,8 млн. рублей, и на этом уровне держался до 1936 года. Продавали в Германию нефть и нефтепродукты, марганцевые руды, химические продукты, продовольственное сырье. Максимум всех этих операций пришелся на 1930 год, когда экспорт в Германию находился на своем пике. В этом году там было продано нефти на 61 млн. рублей, марганцевых руд на 5,8 млн. рублей (общим весом 92 тысячи тонн), химических продуктов на 20,3 млн. рублей и зерна на 119,6 млн. рублей. Общий экспортный тоннаж грузов составил 612,6 тысячи тонн[332]. В 1931 году по всем этим статьям объемы экспорта упали в среднем вдвое.

То же самое было и с экспортом в США. Тут объемы и стоимость были меньше, но закономерность та же. 1930 год – год максимального экспорта. Набор вывезенных товаров тот же самый: нефть, уголь, железные и марганцевые руды, растительное и животное сырье, в том числе и лесоматериал. Тоннаж вывоза составил 969,6 тысячи тонн, а стоимость вывоза всего 142,6 млн. рублей. Большая часть веса – это топливо и минеральное сырье, которое составило 49 % от веса всего экспорта. А дала прибыли эта статья всего 29 млн. рублей – 20,3 %. Продукт вывозился совершенно необработанный.

Больше половины экспорта – это растительное и животное сырье, которого вывезли на сумму 89,9 млн. рублей. По весу – это главным образом пиломатериалы, а по стоимости – меха.

В 1931 году вес экспорта сократился до 850 тысяч тонн, а по стоимости сократился почти вдвое, до 79 млн. рублей. Резко сократились поставки лесоматериалов и животного сырья. Теперь преобладающую долю в весе занял уголь, марганцевая и железная руда. При резком увеличении веса экспорта этих материалов их стоимость увеличилась ненамного. Например, поставка в США 217,5 тысячи тонн марганцевой руды дала всего 12,4 млн. рублей прибыли. 3,7 млн. рублей дал вывоз 243,3 тысячи тонн железной руды. 8,8 млн. рублей дал вывоз 215,9 тысячи тонн угля[333].

Впоследствим, на протяжении всех 1930-х годов Советский Союз продавал в США только такие товары: уголь, железную и марганцевую руду, растительное и животное сырье. В 1932 году полностью исчезли из экспорта нефть и пиломатериалы, а в 1936 году прекратились поставки железной руды. Выросли поставки угля и марганцевой руды.

При тех размерах внешних закупок, какие велись в начале 1930-х годов, для полной их окупаемости нужно было продавать не сотни тысяч тонн угля и руды, а миллионы тонн. А это уже было связано с трудностями: нужен был фрахт соответствующего числа судов, нужно было устройство складов и быстрые погрузочно-разгрузочные работы в иностранных портах, нужно было ухитриться продать такое колоссальное количество сырья даже при минимальных ценах. Все это требовало, конечно, затрат и очень больших затрат. Было понятно, что такая торговля выгоды не принесет.

Сталин тогда пошел по классическому пути – он взял иностранные займы. Но не на государственном уровне, займы не политического свойства, а обычные, как их тогда называли, торговые займы. Сутью этого мероприятия было то, что заем берется под залог какого-то товара, который лежит на определенном складе. Платится определенный процент, но если заем вовремя не выплачивается, кредитор забирает заложенный товар.

В 1930 году за границу вывезли много экспортного товара. Но здесь есть одна тонкость. Справочник, из которого я черпал сведения о советской внешней торговле, составлен по данным таможенного комитета Наркомата внешней торговли СССР. То есть если какой-то товар пересек границу СССР в направлении заграницы, то он учтен как экспортированный. И наоборот, если товар пересек границу в направлении Советского Союза, то он учтен как импортированный. Но это не значит, что товар, предположим, вывезенный из Советского Союза в 1930 году, в том же году был продан.

Наркомвнешторг только в 1930 году выбросил на мировой рынок миллионы тонн товара. Продать столько и сразу, да еще во времена мирового экономического кризиса, во времена «Великой депрессии» в США, было делом нереальным. Но товар вывезли, сложили на заграничных складах и стали понемногу продавать.

Если бы советские торговые представители рассчитывали только на продажу своего товара, то им бы мало что удалось получить от такого экспорта. Тогда они пошли на необычный шаг. Торговые представители начали брать кредиты в банках, фирмах и торговых домах под залог вывезенного и складированного за рубежом товара. На эти деньги покупалось оборудование, немедленно вывозившееся в СССР, а кредиторам Наркомвнешторг слал горячий интернациональный привет. Спустя некоторое время кредиторы вступали во владение тысячами тонн советского угля, железной и марганцевой руды, леса, хлеба. В начале 1930-х годов по миру прокатилась волна банкротств, связанных как раз с подобными операциями. Банки, ставшие владельцами криворожской руды и донецкого угля, лопались не хуже мыльных пузырей.

В 1929 году СССР взял кредитов под импортные операции 456 млн. рублей и под экспортные – 159 млн. рублей. В 1930 году размер кредитов возрос по импортным операциям до 689 млн. рублей, а по экспортным – до 181 млн. рублей. Зато в 1931 году размер кредитов возрос в полтора раза. По импортным операциям он увеличился до 1 млрд. 108 млн. рублей, по экспортным он остался на уровне 187 млн. рублей. В 1932 году кредиты по импорту выросли до 1175 млн. рублей, а по экспорту даже сократились до 160 млн. рублей[334].

Так что западные капиталисты не только в массовом порядке снабжали Советский Союз оборудованием и делились техническим опытом, но еще и открыли широкий кредит. Надо сказать, что эти цифры – это не советские рубли, обесценившиеся за пятилетку, а полновесные золотые рубли в масштабе цен 1913 года.

Отдавались эти деньги так же стремительно, как и брались в долг. В 1932 году суммарный внешний долг СССР составлял 1 млрд. 400 млн. рублей. К 1934 году он сократился в три раза, составив всего 450 млн. рублей. 25 ноября 1936 года «Правда» победно сообщила, что советский внешний долг составляет на 1 октября всего 86 млн. рублей[335].

Неразвитость советской промышленности приводила к тому, что страна по целому списку важнейшего сырья нуждалась в поставках из-за рубежа. С этим можно было как-то примириться, если бы на территории Советского Союза совсем не было бы месторождений этих руд и минералов, если бы его здесь просто не было бы. Но нет, Советский Союз был тогда страной, наиболее обеспеченной залежами полезных ископаемых, в полной мере обладающей всем промышленным сырьем. Задача состояла в том, чтобы его начать добывать и перерабатывать.

Одной из важнейших проблем индустриализации было налаживание добычи и переработки руд драгоценных и цветных металлов. В числе главных: золото, медь и олово.

В середине 1920-х годов в Москве стало известно, что еще в годы Гражданской войны в самом дальнем уголке страны, на Колыме были найдены россыпи золота. За эти сведения ухватились и направили в район обнаружения руд геологическую экспедицию под руководством Юрия Александровича Билибина. Место обнаружения золота находилось недалеко от побережья и представлялось, что можно достаточно дешево, используя выгоды морского судоходства, построить там населенные пункты и развить добычу металла.

За два года Билибин обследовал Колыму и открыл богатейшие золотые россыпи, коренные месторождения золота, запасы россыпного олова и множество месторождений других ценных металлов. Сразу стало ясно, что Колыма содержит в себе несметные богатства, которые только и ждут разработки.

11 ноября 1931 года на заседании Политбюро рассматривался вопрос о развитии на Колыме добычи золота. Политбюро высказалось за развитие в этом районе страны добывающей промышленности. 13 ноября вышло решение СТО СССР об организации треста по промышленному и дорожному строительству в верховьях Колымы с задачей развертывания там добычи всех полезных ископаемых края[336]. Был создан трест «Дальстрой», начальником которого стал Э.П. Берзин.

4 февраля 1932 года пароход «Сахалин» бросил якорь в бухте Нагаево. С его борта на берег высадилось руководство нового треста. Здесь уже стоял небольшой поселок из 17 домов, принадлежавших разным государственным организациям и трестам. Берзин занял три дома и 9 февраля издал приказ № 1 по своему тресту.

В те времена в этот уголок страны было невозможно никакими посулами и обещаниями заманить нужное для развития добычи количество рабочих. Поэтому руководство треста с самого начала понимало, что осваивать этот край им придется силой заключенных. Первый приказ по тресту образовал два отдела: хозяйственный и лагерный. Берзину дали чрезвычайные полномочия. Он был одновременно уполномоченным Далькрайкома ВКП(б), Далькрайисполкома и Управления ГПУ по Дальневосточному краю. Воля Берзина для жителей северо-востока СССР была законом.

Вскоре пришел пароход «Сучан» с первой партией заключенных. На него было погружено 200 человек, но трудный переход выдержала только четверть его пассажиров-заключенных. «Сучан» привез в Нагаево 50 человек, которые от холода, голода и истощения едва держались на ногах. Эти заключенные стали возводить первый лагерь огромного лагерного государства – Дальстроя СССР.

Вскоре в бухту Нагаево стали приходить пароходы, привозившие все новые и новые партии заключенных. Их число непрерывно возрастало. Уже в июне 1932 года Дальстрой располагал силой 3 тысяч человек. В июле – 10 тысяч. Строились лагеря, поселки, прокладывались временные дороги. Дальстрой стремительными темпами становился на ноги.

Летом 1932 года началось строительство автодороги, которая вела от бухты Нагаево к месту разработки золотоносных пород. Строителям предстояло в тяжелых условиях приполярной местности по вечной мерзлоте проложить больше 600 километров автодороги. Дорога была первым объектом, который возводился Дальстроем. Массовая добыча золота без нее была совершенно невозможна. Однако Берзин не стал дожидаться того момента, когда дорога будет окончательно введена в строй. Сразу же, как только позволило наличие рабочей силы, началось развитие золотодобывающих рудников. Грузы до них доставлялись на волокушах, прицепленных к тракторам.

Берзин взялся за дело с очень большим размахом. Под контроль Дальстроя отошла почти вся территория Охотско-Эвенского национального округа. В мае 1932 года в нем прошли выборы партийного и советского руководства, прошла первая партийная конференция и первый съезд Советов. Однако 26 октября 1932 года ЦК ВКП(б) сосредоточил всю власть в руках Берзина, по существу ликвидировав все выборные органы власти на территории округа. Ради роста добычи крайне необходимого металла партийное руководство пошло на беспрецедентный шаг сосредоточения всей законодательной, исполнительной, судебной и партийной власти в одних руках[337].

Доставка огромного количества оборудования на стройплощадки, погрузка-выгрузка в портах и на железнодорожных станциях, перевозки и своевременная доставка к месту назначения стали для транспорта серьезной задачей. Никогда еще не приходилось проводить столь масштабных перевозок в столь короткие сроки. Ведь оборудование каждого завода – это сотни эшелонов со станками и машинами, которые нужно разгрузить с кораблей, погрузить в вагоны и быстро, поскольку работа не ждет, доставить на площадку.

Надо сказать, что транспорт оказался не совсем готов к выполнению такой задачи. Вся загвоздка здесь заключалась не в количестве подвижного состава и локомотивов, не в пропускной способности железных дорог, не в грузоподъемности судов речного транспорта, а в управлении всем этим большим и сложным хозяйством. Железные дороги оказались не в состоянии обеспечить своевременную доставку грузов точно по месту назначения.

С грузом могло произойти в пути все, что угодно. Здесь никто не мог дать никакой гарантии. Груз мог уйти на другую станцию с тем же названием. Так, например, груз для Кузнецкстроя прибыл на станцию Кузнецк Орловской железной дороги. Груз мог доставляться неравномерно. Например, на стройку прибыло оборудование верхней части домны, а оборудование нижней части еще путешествует. Могла быть перепутана документация груза, и на какую-нибудь стройку приходили составы с оборудованием неизвестного назначения для неизвестного адресата. На Магнитострое был организован «нулевой склад» для хранения такого рода груза в надежде, что когда-нибудь разыщется его адресат. Или же просто подошли сроки начала монтажа, а оборудование еще в дороге. Со стройматериалами, доставляемыми на стройки по железной дороге, положение было еще хуже. Неритмичная работа железных дорог срывала напряженные планы строек.

Нужно было что-то делать с этим. При невозможности быстро наладить работу железных дорог, пускались в ход всевозможные выдумки и изобретения. При монтаже оборудования Сталинградского тракторного завода были образованы специальные бригады от управления строительства, которые наблюдали за выгрузкой и отправкой оборудования. В их фукнции входил поиск затерявшихся эшелонов и скорейшая отправка их на завод.

Вскоре этот способ ускорения, прозванный тогда «легкой кавалерией» нашел очень широкое применение. Такие бригады общественного контроля были сформированы управлениями самых крупных строек, в первую очередь Магнитостроем и Кузнецкстроем. ЦК ВКП(б) обратилось с призывом ко всем парторганизациям заводов и ведомств всеми силами помогать выполнению заказов для этих строек. На заводах изделия для Кузнецка и Магнитки выполнялись вне всяких очередей, тут же отгружались и отправлялись. Железные дороги давали «зеленый коридор» грузам для новостроек. Бригады «легкой кавалерии» следили за перемещениями эшелонов и, если было нужно, помогали срочной отправке.

Иногда, если груз был особой важности, например эшелон со стройматериалами, остро необходимыми стройке, то бригады общественного контроля приезжали на предприятие, отпускавшее эти материалы, и сопровождали его весь путь до стройплощадки. Если где-то поезд останавливался, то члены бригады находили местное железнодорожное начальство и начинали требовать скорейшей, самой срочной отправки эшелона в путь.

Как осваивалось новое оборудование – это отдельная эпопея. Трудности в этом деле были огромные. Когда советские представители вели переговоры с фирмами, капиталисты удивлялись, как, мол, вы будете осваивать эту сложную и дорогую технику, ведь у вас совсем нет квалифицированных рабочих.

Советские представители гордо отвечали, что их нет, но в ближайшем будущем появятся. Но на самом же деле чего не было, того не было. Отсутствие квалифицированных рабочих да еще таких, которые смогли бы освоить новейшее импортное оборудование, вылилось в первой пятилетке в совершенно отдельную проблему.

Первой пробой был пуск Сталинградского тракторного завода. Он был оборудован почти полностью импортными станками. Это было первое в СССР предприятие, оснащенное новейшим полуавтоматическим и автоматическим оборудованием высокой точности. Это было, пожалуй, первое предприятие, на котором была хорошо развита поточная организация производства.

Все это сразу же вызвало множество сложностей. Даже самые квалифицированные потомственные рабочие со старейших заводов страны не могли сразу приступить к работе на таких станках. Не было соответствующих навыков, не было опыта работы хотя бы на подобных станках и не было знания иностранного языка, чтобы самому разобраться в инструкции и управлении машиной. Почти не было навыка работы на поточном производстве. Кроме этих самоочевидных трудностей, трудности вставали и перед технологами. Оборудование для СТЗ изготовлялось 70 фирмами на более чем сотне заводов. Нужно было все это разнообразие составить в непрерывную производственную цепочку, выбрать наиболее эффективный режим работы и рассчитать плановую нагрузку так, чтобы все производство на заводе шло ритмично, не страдая от внутризаводского перепроизводства или недопроизводства деталей и комплектующих. В 1930 году в Советском Союзе эту задачу решали впервые.

Итак, после ударного монтажа металлоконструкций в основных цехах, после ударной установки оборудования завод вошел в предпусковую стадию. В июне 1930 года Сталинградскому тракторному предстояло выпустить свой первый трактор.

При этом на завод еще не поступило все необходимое оборудование. Не было, например, сварочного станка для сваривания тракторных рам, от которого зависела производительность всего завода. П.С. Каган организовал в ремонтно-мехническом цехе временную мастерскую по изготовлению рам, которая могла выпускать по три рамы в сутки. На первое время, на пусковой период, этого было достаточно. Не было станка для обточки коленвалов двигателя трактора. Он задержался где-то в пути, и до его прибытия на завод коленвалы обрабатывались на обычных токарных станках.

Металлургический завод «Красный Октябрь», снабжавший тракторный завод металлом и чугунным литьем, поставлял отливки блока цилиндров с совершенно невозможными, недопустимыми для обработки припусками, и почему-то чугун был самого разного качества. Станок для обработки блоков, стоивший 900 тысяч золотых рублей, вышел из строя на первой же заготовке. Пока его исправляли, технологи осмотрели прибывшие с «Красного Октября» отливки, часть забраковали, а часть приказали предварительно обработать. Слесари зубилами срубали лишний металл. После этого работа пошла глаже, но все равно этот станок, чувствительный к небольшим припускам, часто выходил из строя. Первые месяцы работы завода, когда было установлено только 40 % необходимого оборудования, были наполнены вот такой смесью работы на высокоточных станках и кустарщины. При сборке трактора на каждом рабочем месте лежали напильник, молоток, ломик, которыми подгоняли детали трактора.

Трудности первых месяцев работы завода были обусловлены еще и тем, что не была налажена работа предприятий-смежников. В тракторе 4400 деталей, из которых только 517 деталей производится на самом тракторном заводе. Все остальное, а это по большей части нормали, то есть болты и гайки, должно было поставляться заводами-смежниками. В массовом, поточном индустриальном производстве крайне важна дисциплина производства, дисциплина точных своевременных поставок. Но тогда этой дисциплине только-только начали учиться. Большинство предприятий работали по старинке: детали изготовляли и отгружали когда придется. На СТЗ любая задержка комплектующей детали приводила к сильным перебоям в работе главного конвейера или даже к его остановке.

В начале июня 1930 года, когда полным ходом шла установка оборудования, на заводе приступили к изготовлению и сборке первого трактора «СТЗ». На открытие завода приехали делегации от колхозов. Крестьяне ходили по заводу, осматривали постройки, наблюдали за тем, как по конвейеру двигался первый трактор. И вот 17 июня 1930 года первый колесный трактор «СТЗ» сошел с конвейера. Пионер Владимир Комаров перерезал ленточку, и первая машина выехала из заводских ворот на площадь. Крестьяне обступили трактор, осматривали его со всех сторон, трогали его металлические бока. А потом он поехал по людскому коридору от заводских ворот в Сталинград[338].

Второй трактор в это время стоял на конвейере. Он не дошел даже до покрасочной камеры, не хватило 98 деталей. Началась упорная, полная срывов и поражений, бесчеловечного труда борьба за производство. Недостатки, выявившиеся уже при первых же приступах к производству, вскоре расцвели махровым цветом.

Слава новейшего оборудования сыграла с заводом злую шутку. Среди молодых рабочих распространилось убеждение, названное главным инженером П.С. Каганом «неофордизмом». Это убеждение состояло в том, что для работы на новейших станках не надо никаких знаний, надо только кнопки нажимать. Первое время молодежь чуть ли не целовала новые станки. Однако на деле все обстояло как раз наоборот: для работы на новейшем оборудовании не нужно много силы, но нужно много знаний, точности и культуры работы. Этого у молодежи не оказалось. И станки тут же показали свой строптивый нрав.

Вообще с культурой были большие проблемы. Молодые рабочие, составлявшие на СТЗ 42 % от числа рабочих, приехали в абсолютном большинстве из деревни, с навыками и основами культурной жизни были незнакомы. Они выпали из жесткой крестьянской среды, где они находились под руководством старших, и тут-то их малокультурность дала о себе знать. Началось с того, что жилые бараки очень быстро заросли грязью, и в них расплодились клопы и вши. Первое время на стройке процветало бытовое хулиганство, пока, наконец, Иванов не приказал ликвидировать его во что бы то ни стало, потому что оно стало сказываться на работе. В апреле 1930 года было уволено 115 человек, а трое хулиганов были отданы под суд. После этого хулиганство на заводе резко сократилось.

Потом началась борьба за чистоту жилья. В один из воскресных дней, накопив мыла, моющего раствора и мобилизовав санитарный отряд, Иванов приказал выселить всех жильцов из бараков и обработать помещения. Бараки сначала отмыли, а потом обработали растворами против насекомых. Из них вынесли огромное количество грязного тряпья, бывшего когда-то одеждой. Одновременно санитарный субботник развернулся на заводе. Иванов, посмотревший в США на чистоту фордовских заводов, был поражен кучей мусора вокруг пустых и чистых мусорных ящиков.

Там же, на заводах Форда, Иванов подметил, что руководство занимается развитием зеленых насаждений. Эдзел Форд, водивший его по заводу, разъяснил, что растения собирают пыль, которая осаждается на трущихся частях станков и истирает их не хуже абразива. Приехав обратно на Сталинградский завод, Иванов распорядился устроить насаждения на заводской территории. Это обернулось тем, что рабочие стали вытаптывать молодые посадки. Директор пробовал орать на нарушителей, но тщетно. Потом вокруг посадок установили изгородь, но и она не помогла. Несознательные товарищи продолжали топтаться по насаждениям. Тогда Иванов приказал обтянуть посадки колючей проволокой и объявил, что того, кто будет пойман перелезающим через ограждение, немедленно уволят. Это уже подействовало, и молодые рабочие понемногу приучились ходить по пешеходным дорожкам.

Борьба с кустарщиной в цехах принимала еще более драматический характер:

«В цехах нередко можно было наблюдать кустарщину на конвейере, вручную, ломиком подгоняли «сопротивляющиеся» детали, в инструментальном пошел в ход молоток, а в литейном – кувалда. Директор завода ходил по цехам с воспаленными от бессонницы глазами, вылавливал «кустарей»[339].

Резко участились поломки станков. Молодежь, столкнувшаяся с тем, что новейшее оборудование требует знаний и навыков, резко охладела душой к работе и стала все чаще и чаще допускать небрежность в уходе за станками.

План работы завода был сорван. В третьем квартале 1930 года он был выполнен всего на 1,5 %. Себестоимость каждого трактора составила 1025 рублей, вместо планируемых 150 рублей[340]. Иванов понимал, что поточное производство не строительство, и что штурм здесь ничего сделать не сможет. Для освоения нужно целенаправленно, упрямо, не останавливаясь, устранять один недостаток за другим, пока, наконец, производство не встанет на ноги. Первое рабочее полугодие завода прошло в беспрерывном барахтанье, в штопке одной прорехи в производстве за другой.

На январь 1931 года заводу был установлен план по выпуску 900 машин. Положение на заводе удалось существенно улучшить, но по-прежнему до проектной мощности завода было далеко, и он не смог выполнить даже этот сравнительно небольшой план, соответствующий недельному выпуску на проектной мощности. Вместо 900 машин с превеликими трудностями удалось собрать 707 тракторов.

Наконец, 18 апреля 1931 года в «Правде» вышла статья о положении на Сталинградском тракторном заводе. А 25 апреля на завод приехал Председатель ВСНХ Орджоникидзе. Походив по заводу, ближе к вечеру он собрал руководство, инженеров и рабочий актив в том же самом клубе завода и произнес злую, полную негодования речь:

«Сталинградский тракторный – это колоссальный завод… махина. Но не мы им владеем, а он нами. Мы барахтаемся беспомощно[341]…

Меня зло брало, хотелось вызвать кого-нибудь из инженеров и мастеров и как следует взгреть. Ходишь по заводу, и никого нет. Представьте это: председатель ВСНХ шатается по заводу и никого не может найти»[342].

После этого визита на завод Орджоникидзе выпустил спецприказ по ВСНХ № 268, в котором установил план постепенного выхода на проектную мощность. Этот приказ требовал начать с 1 мая 1931 года выпускать 50 машин, прибавлять каждый день по одной, чтобы 31 мая выйти на уровень 80 машин и на этом закрепиться.

Положение начало мало-помалу выправляться. В августе завод вышел на уровень 85 машин в день. Уже в конце сентября был достигнут уровень производства в 100 машин. Еще сравнительно немного, и производство дорастет до проектной мощности 144 трактора в день. Подъем шел медленно, но неуклонно, и 20 апреля 1932 года завод впервые вышел на проектный уровень производства. Сталинградский тракторный освоил проектную мощность только через год и десять месяцев после пуска[343]. Резко пошла на спад стоимость трактора. Уже в 1931 году она упала в три раза и составила 386 рублей на трактор. А в 1932 году она еще понизилась и упала до уровня 329 рублей. Производство, освоенное в полную мощь, обладало огромными резервами развития и удешевления продукта.

Для работы новых предприятий нужны не только станки и оборудование, но и энергия в самых разных видах. В первую очередь нужна электроэнергия для работы двигателей станков. Для молотов и прессов нужен пар высокого давления. Цехам и корпусам в условиях России, где зимой устанавливаются сильные морозы, нужно отопление.

Все это может дать энергетика. Она развивалась вместе со строительством заводов и закупкой оборудования. В основу развития электроэнергетики была положена та же старая и уже опробованная идея о развитии сети станций и создании кольцевых энергосистем по всей территории страны. Первые камни в основание этой сети были заложены по ходу выполнения первого плана ГОЭРЛО. Это были три станции: Волховская недалеко от Ленинграда, достроенная в 1923–1926 годах, Каширская и Шатурская станции под Москвой. От них к промышленным предприятиям были протянуты первые линии передач высокого напряжения. В Москве были электростанции, построенные еще до революции. В середине 1920-х годов все эти станции были перестроены, а их мощности существенно увеличены. Из этих станций была создана первая и, в начале 1930-х годов, самая крупная энергосистема Советского Союза – Мосэнерго.

В ее состав входили в 1934 году 16 станций и теплоцентралей: 1-я МГЭС им. Смидовича, 2-я МГЭС трамвайная, Краснопресненская ТЭЦ, находившиеся в городе, ГРЭС им. Классона, бывшая «Электропередача», находившаяся в 70 км от Москвы, Шатурская станция на торфянике, находившаяся в 118 км от Москвы, Каширская станция и другие более мелкие. Когда-то эти станции были очень небольшой мощности. Шатурская станция начинала с одного генератора мощностью всего 5 тысяч кВт. Каширская станция начинала с мощности своих генераторов 12 тысяч кВт. Но уже в середине 1920-х годов началась перестройка и увеличение мощности московских электростанций. В 1928 году был заключен договор с британской фирмой «Метрополитен-Виккерс» на поставку новых, мощных генераторов, новейшего оборудования для установки его на станциях Мосэнерго и других энергосистем Советского Союза.

В составе Мосэнерго были две крупные станции, построенные еще в начале 1920-х годов: Шатурская и Каширская. В конце 1920-х годов они резко увеличили свою мощность и количество вырабатываемой энергии. На первой станции было установлено 6 паровых турбин, мощностью 180 тысяч кВт, в том числе самые мощные в СССР в то время паровые турбины мощностью 44 тысячи кВт. Эта станция была равна 1/3 мощности Днепрогэса и тянула выработку 31 % всей электроэнергии Мосэнерго – 746 млн. кВт/ч. На второй станции паровые турбины общей мощностью 186 тысяч кВт на подмосковном угле. Всего же электростанции Мосэнерго вырабатывали в 1932 году 2,417 млрд. кВт/ч в год.

Сеть линий электропередач Мосэнерго охватывала район в радиусе 250 километров от Москвы. Протяженность этих сетей составляла более 3 тысяч километров. Три линии передач передавали энергию от Каширской станции на подстанцию в Кожухово, две линии передавали энергию от Шатурской станции на подстанцию в Карачарово и одна линия от ГРЭС им. Классона на подстанцию в Измайлово. Дальше энергия распределялась внутри окольцованной московской энергосистемы. В начале 1930-х годов велись работы по усилению энергосистемы Бобриковской и Зуевской ГРЭС[344]. Московская промышленность, в первую очередь новостроечные предприятия, развивались в этом мощном энергетическом кольце.

Вокруг Ленинграда тоже была создана своя мощная энергосистема. В 1933 году в нее входили семь станций общей мощностью 325 тысяч кВт. Из семи станций пять были построены до революции, в 20-х годах они были расширены и их мощность многократно увеличена. В 1926 году в Ленэнерго была введена Волховская ГЭС мощностью 58 тысяч кВт.

Две станции – Волховская и ГРЭС «Красный Октябрь» общей мощностью 111 тысяч кВт тянули на себе почти половину выработки электроэнергии в энергосистеме Ленинграда. В 1932 году они выработала 1,5 млрд. кВт/ч электроэнергии, что позволило резко сократить перевозки угля по железной дороге в Ленинград. Проблема, мучившая в начале 1920-х годов советских хозяйственников, была кардинально решена постройкой и введением в строй этих новых мощных станций, которые заменили своей энергией 340 тысяч тонн донецкого угля.

В 1934 году вошла в строй Нижнесвирьская ГЭС на р. Свири, соединяющей Онежское и Ладожское озера. Эта станция имела в то время мощность 96 тысяч кВт и была полностью оснащена оборудованием советского производства. Три генератора Каплана мощностью 37,5 тысячи кВт были построены на заводе «Элетросила». Четвертый генератор строился на Металлическом заводе им. Сталина в Ленинграде. Трансформаторы мощностью 20 тысяч кВт были построены на заводе «Электрокомбинат» в Москве. Выключатели и энергоаппаратура изготовлялась на заводе «Электроаппарат». Сталь-алюминиевые провода изготовил ленинградский завод «Севкабель»[345]. Теперь, с пуском Нижнесвирьской станции, советская электропромышленность показала, что в состоянии оснащать собственным оборудованием самые крупные станции и самые мощные энергосистемы.

Крупная энергосистема была создана в Донецком районе на основе донецкого угля. Там самыми мощными станциями были Штеровская, Северо-Донецкая, Зуевская ГРЭС и Шахтинская ГРЭС им. Артема. Первая станция имела шесть турбогенераторов общей мощностью 157 тысяч кВт. В 1929 году она была переведена со сжигания кускового каменного угля на сжигание антрацитового штыба, то есть угольной пыли, которая раньше просто выбрасывалась.

В этой энергосистеме было проведено первое крупномасштабное высоковольтное кольцевание сетей. Было создано семь колец: Сталино-Макеевское, Центральное, Алмазо-Марьинское, Константиновское, Луганское, Криндачево-Чистяковское, Сорокино-Долженское. Эти кольца объединили в единую энергосистему все крупные металлургические и машиностроительные заводы, крупные шахты и коксохимические заводы Донецкого района. Производство в «Русском Руре» стало основываться на мощной энергосистеме. В 1932 году ее мощность составляла 460 тысяч кВт, и было выработано 1,3 млрд. кВт/ч электроэнергии[346].

Впоследствии эту систему планировалось соединить с системой Днепрогэса и превратить весь юг России и восток Украины в единый мощный промышленный район практически с полным циклом современного индустриального производства: от добычи железной, марганцевой руды и каменного угля, выработки электроэнергии до высокоразвитого машиностроения.

Мощнейшая энергосистема развивалась на Урале. В единую сеть сводились новые мощные тепловые станции и централи заводов: Магнитогорская и Березниковская ТЭЦ, Кизеловская, Егоринская, Среднеуральская и Челябинская ГРЭС, Свердловская ГЭС. Это были новые, мощные электростанции, общей мощностью 219 тысяч кВт, и давшие в 1934 году 672,5 млн. кВт/ч электроэнергии[347].

Еще в плане ГОЭЛРО говорилось, что электроэнергия может заменять в работе промышленности использование угля. Собственно, вся большая работа по электрификации страны, проделанная в 1920-е годы, преследовала именно эту цель – освободить промышленность от использования большого количества каменного угля в качестве топлива. Развитие электроэнергетики Советского Союза шло в направлении вытеснения из топливного баланса высококачественного угля, который теперь направлялся на производство металлургического кокса, местными видами топлива, в первую очередь торфом и бурым углем, а также отходами каменноугольного производства.

Главной топливной базой Московской энергосистемы стал Подмосковный угольный бассейн, сложенный в основном именно низкокачественными бурыми углями, и подмосковные торфяники. В его освоении были достигнуты ошеломляющие успехи. Мало того что была разработана методика сжигания низкокалорийных углей, но и была развита углехимия на Бобриковском электрохимическом комбинате. Там была налажена переработка бурого угля в газ. Там же были проведены успешные опыты по коксованию бурого угля. Оказалось, что даже и такой уголь способен спекаться в достаточно качественный кокс.

Энергосистема Донецкого района переводилась на сжигание антрацитового штыба – угольной пыли, раньше выбрасываемой в терриконы. Энергосистема Урала основывалась на гидроэнергии и на сжигании углей уральских угольных бассейнов, в первую очередь углей Кизеловского бассейна.

Все это вело к тому, что уровень расхода топлива на выработку одного кВт/ч. электроэнергии постепенно, но неуклонно понижалась, снизившись с 1 килограмма условного топлива в 1913 году, до 840 граммов условного топлива в 1932 году. В системе Мосэнерго на каждый киловатт-час затрачивалось 690 граммов условного топлива.

Но на этом развитие энергетики не остановилось. В 1931 году советская энергетика сказала новое слово – теплофикация. Сегодня это слово забыли, хотя тепловые системы уже давно стали привычными. Они сегодня называются «центральным отоплением». Сочетание обыденное, привычное и неправильное.

Первоначально тепловые системы зарождались на основе заводских котельных. На каждом заводе имелись, и имеются сейчас свои котельные, которые обеспечивают завод теплом, горячей водой, а самое главное, технологическим паром для самых разнообразных устройств. Особенно в паре нуждались кузнечные цеха машиностроительных заводов, где пар использовался для приведения в действие молотов и прессов. Котельные для заводов – вещь в то время обычная.

На них посмотрели по-новому в связи с переоборудованием старых заводов и резким увеличением их производительности. Новое мощное оборудование потребовало также увеличения мощности паровых котлов заводских котельных, чтобы производство не испытывало недостатка в паре. Эту задачу решали старым, испытанным средством – концентрацией. Мощности котельных должны были увеличиться в разы.

В связи с этим ведущимся расширением нужно было изучить технические тонкости выработки и передачи большого количества пара и горячей воды на большие расстояния. Заводы ведь по площади были равны крупным частям города или даже небольшим городам. Кроме того, отрабатывались вопросы не только производства пара и горячей воды, но и совмещенного с производством пара производства электроэнергии. В 1929 году при Всесоюзном теплотехническом институте была сооружена первая теплоэлектроцентраль мощностью 60 тысяч кВт. Она могла вырабатывать пар давлением в 15 атмосфер для паровых молотов, пар давлением 5 атмосфер для сушилок и горячую воду для отопления[348].

Опыты прошли успешно, и была практически доказана возможность и эффективность передачи пара и горячей воды на большое расстояние, и разработаны новые методы эксплуатации паровых котлов. С тех пор мощность московских ТЭЦ стала резко возрастать. В 1929 году мощность московских ТЭЦ была всего в 80 тысяч кВт, а уже в 1931 году она достигла 200 тысяч кВт. Начали возводиться теплоэлектроцентрали при автозаводе им. Сталина, при заводе «Динамо» и в Сталинском районе Москвы. В 1934 году мощность московских ТЭЦ составила уже 400 тысяч кВт.

Это были достаточно мощные по тем временам станции. Например, ТЭЦ Сталинского района имела два паровых котла производительностью 180 тонн пара в час и один турбогенератор мощностью 25 тысяч кВт[349]. Тепло передавалось на расстояние до 6 км.

Удачный опыт быстро распространялся по всем новостройкам. Стали возводиться новые и еще более мощные теплоэлектроцентрали на крупных заводах-новостройках. В 1932 году начато строительство Березниковской ТЭЦ при Березниковском химическом комбинате мощностью 95 тысяч кВт, Кузнецкой ТЭЦ – 48 тысяч кВт, ТЭЦ Нижегородского автозавода – 24 тысячи кВт. К тому моменту нашли новую область применения тепловой энергии теплоцентралей – отопление жилых домов. В Москве жилые дома стали оборудоваться системами водяного отопления и подключаться к теплоцентралям сначала крупных заводов. Но ТЭЦ Сталинского района уже была станцией, значительная часть тепла с которой шла в жилые кварталы. К теплоцентралям крупных заводов-новостроек подключались города-новостройки.

Новые хозяйственные задачи, которые вставали перед страной в ходе индустриализации, потребовали коренного изменения практики хозяйствования. Они потребовали изменения не только самого производства, самого по себе, не только структуры промышленности, но и системы управления промышленностью, самой партийной политики в отношении хозяйства. Сталин, как политический руководитель индустриализации, в начале 1931 года занялся разработкой этого вопроса.

Свою позицию он осветил в двух речах, посвященных задачам хозяйственников. В начале 1931 года состоялась 1-я Всесоюзная конференция работников социалистической промышленности. На ней 4 февраля 1931 года Сталин выступил с докладом «О задачах хозяйственников», в котором очертил те задачи, которые встают перед хозяйственниками в связи с завершением строительства основ новой тяжелой индустрии СССР и с резким увеличением выпуска промышленной продукции.

Сталин начал с того, что хозяйственники, собравшиеся на конференцию, одобрили контрольные цифры на 1931 год и обещали выполнить поставленный план. Сталин напомнил, что означает это обещание:

«Но что значит обязательство – выполнить контрольные цифры на 1931 год? Это значит – обеспечить общий прирост промышленной продукции на 45 %. А это очень большая задача. Мало того. Такое обязательство означает, что вы не только даете обещание нашу пятилетку выполнить в 4 года – это дело уже решенное, и никаких резолюций тут больше не нужно, – это значит, что вы обещаетесь выполнить ее в 3 года по основным, решающим отраслям промышленности»[350].

План 1930 года, который предусматривал увеличение выпуска продукции на 31–32 %, хозяйственники тоже обещали выполнить, но сделать этого не смогли. Прирост продукции составил 25 %. Сталин так объяснил главную причину такого положения дел:

«Были ли у нас в прошлом году «объективные» возможности для полного выполнения плана? Да, были. Неоспоримые факты свидетельствуют об этом. Эти факты состоят в том, что в марте и апреле прошлого года промышленность дала прирост продукции на 31 % в сравнении с предыдушим годом. Почему же, спрашивается, мы не выполнили план за весь год? Что помешало? Чего не хватило? Не хватило уменья использовать имеющиеся возможности. Не хватило уменья правильно руководить заводами, фабриками, шахтами»[351].

Вот в этом, по мнению Сталина, заключалась главная причина невыполнения контрольных цифр 1930 года и невыполнения планового задания для строек. Руководство хозяйством, руководство заводами и фабриками, руководство строительством, которое сформировалось в 1920-х годах, оказалось практически непригодным для того, чтобы руководить промышленностью в новых условиях.

Первым самым слабым звеном в системе управления промышленностью оказалась традиционная система управления, состоящая из двух начальников: директора-коммуниста и технического руководителя, специалиста старой закалки. В 1920-е годы руководство из коммунистов ничего не понимало в технике и перекладывало разрешение всех технических вопросов на плечи имеющихся специалистов. Как мы видели, в середине 1920-х годов специалистов старой школы защищали от нападок, берегли и доверяли им. Доверие иногда простиралось так далеко, что, по существу, в руках этих специалистов оказались целые отрасли хозяйства, например черная металлургия. Трест «Югосталь», до того как инженерные кадры его были вычищены во время вредительского процесса, находился в руках старых служащих этих заводов. Кончилось это доверие вредительством и нарушением работы треста, важнейшего в структуре советской промышленности.

Еще в 1923 году был выброшен лозунг, о котором напомнил Сталин:

«Лет десять назад был дан лозунг: «Так как коммунисты технику производства еще как следует не понимают, так как им нужно еще учиться управлять хозяйством, то пусть старые техники и инженера, специалисты ведут производство, а вы, коммунисты, не вмешивайтесь в технику дела, но, не вмешиваясь, изучайте технику, изучайте науку управления производством не покладая рук, чтобы потом стать вместе с преданными нам специалистами настоящими руководителями производства, настоящими хозяевами дела»[352].

Он до какого-то времени себя оправдывал. Однако уже в 1925 году начался выпуск из советских институтов новых, уже советских технических специалистов. В этот момент лозунг стал устаревать. Вредительские процессы, говорил Сталин, стали сигналами того, что этот лозунг окончательно устарел и требует замены:

«Надо самим стать специалистами, хозяевами дела, надо повернуться лицом к техническим знаниям, – вот куда нас толкала жизнь. Но ни первый сигнал, ни даже второй сигнал не обеспечили нам еще необходимого поворота. Пора, давно пора повернуться лицом к технике. Пора отбросить старый лозунг, отживший лозунг о невмешательстве в технику, и стать самим специалистами, знатоками дела, стать самим полными хозяевами дела»[353].

Лозунг «Стать специалистами, полными хозяевами дела» стал новым лозунгом советского хозяйства. Он ознаменовал коренной поворот в самой партийной политике. Раньше главным и основополагающим подходом к решению хозяйственных проблем был лозунг «Техника решает все!», в соответствии с которым проводилось перевооружение промышленности новейшей, самой современной и наиболее производительной техникой.

Но теперь, когда основная часть работы по оснащению промышленности новой техникой уже выполнялась, нужно было перейти к освоению этой техники, и ключ к решению хозяйственных проблем стал заключаться в лозунге «Кадры решают все!» Более подробно Сталин осветил новый подход в речи «Новая обстановка – новые задачи хозяйственного строительства» на совещании хозяйственников 23 июня 1931 года.

В этой речи Сталин говорил уже о шести новых условиях развития промышленности Советского Союза. Это новый принцип снабжения рабочей силой, это по-новому организованная заработная плата, это новая организация труда, это появление молодой поросли технических специалистов, это поворот к Советской власти старых технических специалистов и введение хозрасчета.

Когда работа по строительству новых предприятий промышленности и колхозов в деревнях развернулась на полную мощь, в корне изменился принцип снабжения заводов рабочей силой. Раньше рабочий сам шел на завод. А теперь этот самотек прекратился, и потому, что резерв рабочих рук был исчерпан, и потому, что была перестроена структура сельскохозяйственного производства, в которой нашлась работа для масс ранее безработных крестьян:

«Что же из этого вытекает?

Из этого вытекает, во-первых, то, что нельзя больше рассчитывать на самотек рабочей силы. Значит, от «политики» самотека надо перейти к политике организованного набора рабочих для промышленности. Но для этого существует только один путь – путь договоров хозяйственных организаций с колхозами и колхозниками»[354].

Набрать рабочих, это была только первая часть большой задачи улучшения рабочих кадров промышленности. Вторая задача – это обеспечить постоянство этих промышленных рабочих, сделать так, чтобы до минимума сократилась «текучка» кадров, то есть переход рабочих с одного предприятия на другое в течение короткого времени. Сталин большую часть своей речи посвятил именно этому вопросу: в чем причины «текучести» кадров и как с ней бороться:

«Где причина текучести рабочей силы?

В неправильной организации зарплаты, в неправильной тарифной системе, в «левацкой» уравниловке в области зарплаты. В ряде предприятий тарифные ставки установлены у нас таким образом, что почти исчезает разница между трудом квалифицированным и трудом неквалифицированным, между трудом тяжелым и трудом легким… Уравниловка ведет к тому, что квалифицированный рабочий вынужден переходить из предприятия в предприятие для того, чтобы найти наконец такое предприятие, где могут оценить квалифицированный труд должным образом.

Отсюда «всеобщее» движение из предприятия в предприятие, текучесть рабочей силы.

Чтобы уничтожить это зло, надо отменить уравниловку и разбить старую тарифную систему. Чтобы уничтожить это зло, надо организовать такую систему тарифов, которая учитывала бы разницу между трудом квалифицированным и трудом неквалифицированным, между трудом тяжелым и трудом легким…

Итак, ликвидировать текучесть рабочей силы, уничтожить уравниловку, правильно организовать зарплату, улучшить бытовые условия рабочих – такова задача»[355].

Следующей крупной задачей, которая ставилась перед промышленностью, была задача повышения производительности труда, задача освоения новой, высокопроизводительной техники. Теперь, когда задача технического перевооружения промышленности была уже в основных чертах решена, эта задача становилась главной. Однако, как говорил Сталин, в решении этой задачи есть большое препятствие под названием «обезличка»:

«Что такое обезличка? Обезличка есть отсутствие всякой ответственности за порученную работу, отсутствие ответственности за механизмы, за станки, за инструменты…

Как могла укорениться у нас обезличка на ряде предприятий? Она пришла в предприятия как незаконная спутница непрерывки. Было бы неправильно сказать, что непрерывка обязательно влечет за собой обезличку в производстве… Дело в том, что на ряде предприятий перешли у нас на непрерывку слишком поспешно, без подготовки соответствующих условий, без должной организации смен, более или менее равноценных по качеству и квалификации, без организации ответственности каждого за данную конкретную работу. А это привело к тому, что непрерывка, предоставленная воле стихии, превратилась в обезличку. В результате мы имеем на ряде предприятий бумажную, словесную непрерывку и не бумажную, реальную обезличку»[356].

Итак, Сталин требовал от хозяйственников новой организации труда, в которой бы учитывались виды труда, в которой бы каждый рабочий отвечал за свою работу и получал в соответствии со своей квалификацией и результатами своей работы заработную плату:

«Итак, ликвидировать обезличку, улучшить организацию труда, правильно расставить силы на производстве – такова задача»[357].

Расмотрев положение с организацией труда, Сталин перешел к рассмотрению вопроса об инженерно-техническом персонале страны. Он начал с того, что раньше могли обходиться старыми техническими кадрами, поскольку основное производство металла и машин было сосредоточено на Украине, в Донецком районе на Юге, в Московском и Ленинградском районах. Но теперь же положение кардинально изменилось. Появился новый крупный промышленный район – Урало-Кузнецкий. Создавался мощный очаг цветной металлургии в Казахстане и Туркестане, в этих районах разворачивалась мощная железнодорожная сеть. Для того, чтобы это строительство и развитие и дальше шло высокими темпами, нужно привлечь многократно большее число инженерно-технических работников. Но здесь вопрос ставится в политическом смысле – это будет новая техническая интеллигенция:

«Но нам нужны не всякие командные и инженерно-технические силы. Нам нужны такие командные и инженерно-технические силы, которые способны понять политику рабочего класса нашей страны, способны усвоить эту политику и готовы осуществить ее на совесть. А что это значит? Это значит, что наша страна вступает в такую фазу развития, когда рабочий класс должен создать себе свою собственную производственно-техническую интеллигенцию, способную отстаивать его интересы в производстве, как интересы господствующего класса»[358].

Дальше Сталин сформулировал основы одного из самых своих выдающихся изобретений – системы выдвиженцев:

«Но это только одна сторона дела. Другая сторона дела состоит в том, что производственно-техническая интеллигенция рабочего класса будет формироваться не только из людей, прошедших высшую школу, – она будет рекрутироваться также из практических рабочих, из культурных сил рабочего класса на заводе, на фабрике, в шахте… Задача состоит в том, чтобы не оттирать этих инициативных товарищей из «низов», смелее выдвигать их на командные должности, дать им возможность проявить свои организаторские способности, дать им возможность пополнить свои знания и создать им соответствующую обстановку, не жалея на это денег»[359].

Так Сталин сформулировал основы той кадровой системы, с помощью которой он создал крепкие кадры руководителей промышленности и хозяйства, руководителей партии и государства и военачальников. В самом кратком виде выдвиженчество можно сформулировать так: берется человек из низов, из числа инициативных рабочих-ударников, и его начинают двигать на руководящие должности. Или его поднимают в руководство того предприятия, на котором он работал, или же отправляют учиться для того, чтобы в последующем этот выдвиженец стал руководителем большого масштаба. Если выдвиженец справился с возложенными на него задачами, его двигают дальше и выше, а на его место приходит другой выдвиженец. Таким образом, человек с самого низа, от простого рабочего вполне мог дорасти до министра или директора очень крупного производства. Если же человек не справился с возложенными обязанностями, то его смещают и постепенно понижают в должности.

Однако такая система работала хорошо только тогда, когда хозяйство страны постоянно расширялось, постоянно росло. Появлялись новые и новые руководящие посты, которые как раз и замещались выдвиженцами. Но как только рост хозяйства остановился, кончилась и эпоха выдвиженчества.

Выдвинув лозунг подготовки кадров технической интеллигенции из числа рабочих, Сталин тут же призвал изменить отношение к старым кадрам технических специалистов. Он сказал, что в ее среде наметился решительный поворот в сторону Советской власти, и это произошло, во-первых, в силу больших успехов советского хозяйственного строительства и, во-вторых, оттого, что в стране были разгромлены активные противники Советской власти. Колеблющаяся и нейтральная часть интеллигенции отшатнулась от своих недавних друзей, потерпевших крупное поражение. Теперь, сказал Сталин, задача состоит в том, чтобы смелее привлекать к работе старые кадры и уделять им больше внимания и заботы.

В конце своей речи Сталин уделил внимание вопросам накопления и введения на предприятиях хозрасчета. Когда-то доходы от легкой промышленности и сельского хозяйства, бюджетные накопления помогли поднять на новый уровень промышленность. Но теперь этих источников становится мало. На очереди встали новые проекты организации крупного сельскохозяйственного производства, строительства мощной железнодорожной сети, которая соединила бы западные и восточные районы страны. Если и дальше продолжать финансировать это строительство за счет прежних источников накопления, то тогда темпы его никогда не будут выдержаны. Сталин обращает внимание хозяйственников на внутрипромышленные накопления за счет снижения себестоимости продукции:

«К этому надо добавить то обстоятельство, что благодаря бесхозяйственному ведению дела принципы хозрасчета оказались совершенно подорванными в целом ряде наших предприятий и хозяйственных организаций. Это факт, что в ряде предприятий и хозяйственных организаций давно уже перестали считать, калькулировать, составлять обоснованные балансы доходов и расходов… Это факт, что за последнее время себестоимость на целом ряде предприятий стала повышаться. Им дано задание снизить себестоимость на 10 и больше процентов, а они ее повышают. А что такое снижение себестоимости? Вы знаете, что каждый процент снижения себестоимости означает накопление внутри промышленности в 150–200 миллионов рублей»[360].

Сталин поставил задачу ликвидировать бесхозяйственность в производстве, внедрить и укрепить хозрасчет. Это будет означать, что при снижении себестоимости в год на 10 % промышленность будет обеспечивать накопление в размере 1,5–2 млрд. рублей ежегодно. Ради такой суммы стоит постараться.

Вот так Сталин сформулировал новые задачи, которые встали перед хозяйством страны в итоге первой пятилетки. Промышленность переходила в новую фазу развития, в которой уже были непригодны и неприемлемы старые методы хозяйствования, и требовалось как можно быстрее, как можно лучше научиться хозяйствовать по-новому.

Разобравшись с заговором и остатками бухаринцев в руководстве страной, Сталин приступил к упорядочиванию работы аппарата высшего руководства. Во время борьбы за власть очень мало внимания уделялось точности и эффективности работы тех ведомств, которые находились под контролем сторонников Сталина, а также на отношения между ними. В борьбе против общего врага такие мелочи отступали на второй план перед самой важной задачей. Но теперь, когда власть завоевана в полном размере, когда уже нет никого, кто бы смог составить достойную оппозицию сталинской группе, вопросы внутреннего устройства власти стали на первый план, и Сталин занялся их разрешением.

Когда все самые ближайшие сторонники Сталина расселись руководить самыми разными наркоматами и советами, выяснилось, что и на заседаниях Политбюро, и в партийной работе они начали смотреть на дело с ведомственных точек зрения. Началось обострение отношений между Орджоникидзе, Молотовым и Куйбышевым. Заводилой здесь стал Орджоникидзе, недовольный тем, что его перебрасывают на хозяйственную работу, где дела тогда шли кое-как. Потом начались разногласия потому, что Молотов стал создавать Комиссию использования при Совнаркоме. Орджоникидзе и здесь выступил против, поскольку считал, что образование контрольного органа в Совнаркоме подорвет авторитет Наркомата РКИ, где Орджоникидзе сохранял большой авторитет и влияние. Этими бесконечными спорами он вызвал недовольство Сталина, который всякий раз его осаживал.

В ноябре 1931 года Каганович и Куйбышев разработали новый график работы рабочих органов ЦК ВКП(б). Новый график преследовал цель упорядочивания работы этих органов и устанавливал такие границы, чтобы они не заваливались решением всевозможных текущих вопросов. По этому графику Политбюро должно было собираться шесть раз в месяц, по определенным числам. Четыре заседания посвящены решению общих вопросов, а два заседания, в начале и в конце месяца, были закрытыми и на них решались особо важные вопросы и принимались секретные решения. Постановление Политбюро по этому вопросу запрещало вносить в один день на рассмотрение более 15 вопросов. Оргбюро ЦК собиралось на свои заседания по два раза в месяц. Секретариат ЦК проводил свои заседания четыре раза в месяц, одно в начале месяца, второе в середине, а два заседания в конце месяца. Этот распорядок затронул и государственные органы. Совнарком должен был собираться два раза в месяц, 3 и 21 числа каждого месяца, а Совет Труда и Обороны по три раза в месяц – 9, 15 и 27 числа каждого месяца[361]. Высшее политическое и государственное руководство уходило от аврального метода работы и стало учиться работать в плановом порядке, в рамках четкого графика. Впрочем, вскоре этот детально разработанный график был сломан.

В конце 1931 года Сталин принял решение разделить ВСНХ СССР на три промышленных наркомата. Он уже совершенно не оправдывал свое первоначальное название – Высшего Совета Народного Хозяйства, потому что давно, уже десять лет занимался только вопросами промышленности и особенно тяжелой индустрии. Все остальные функции контроля над остальными сферами хозяйства страны давно уже были переданы в другие государственные организации.

Более того, в условиях ввода в строй новостроечной промышленности сохранение ВСНХ становилось ненужным еще и по той причине, что председатель этого органа уже не мог одинаково эффективно управлять всеми частями государственной промышленности. На него сыпался поток ежедневных дел, всевозможных проблем, требующих неотложного решения, и в этом потоке трудно было как-то сориентироваться и направить усилия на решение по-настоящему важных, перспективных вопросов. Это обстоятельство уже в достаточной степени проявилось в начале пятилетки, когда первые два года руководство ВСНХ никак не могло наладить ритмичной работы на стройках, ритмичных поставок стройматериалов и закупок оборудования.

Все было свалено вместе: руководство стройками, руководство работающей тяжелой и легкой промышленностью с их различными и разнообразными задачами, работа по составлению планов и контрольных цифр. В такой мешанине трудно было найти и ухватить главное, направить на решение главных проблем все силы. А теперь, когда в строй войдут пять сотен новых предприятий, один человек уже будет не в состоянии управлять всем этим огромным хозяйственным комплексом. Вся его работа утонет в ворохе неотложных текущих дел.

Исходя из этих соображений Сталин решил разделить ВСНХ на три наркомата: тяжелой промышленности, легкой промышленности и лесной промышленности. Это должно было упростить и рационализовать управление большим государственным хозяйством.

Сталин написал проект решения Политбюро о разделении ВСНХ на наркоматы, и 23 декабря 1931 года на заседании Политбюро состоялось обсуждение этого предложения. Как и следовало ожидать, Орджоникидзе выступил против этого предложения, произнес очень резкую речь, в которой напал на Молотова, обвинив его в организации устранения его, Орджоникидзе, от управления хозяйством и потребовал для себя отставки. Политбюро отставку Орджоникидзе отклонило. По вопросу Политбюро приняло такое решение: предложение Сталина поддержать, для выработки окончательной резолюции образовать специальную комиссию в составе Сталина, Молотова, Орджоникидзе и Кагановича и перенести на отдельное заседание Политбюро заявление Орджоникидзе.

Через два дня был готов окончательный вариант резолюции о разделении ВСНХ, и 25 декабря 1931 года он был утвержден Политбюро ЦК[362]. 5 января 1932 года это решение было оформлено постановлением ВЦИК и Совнаркома СССР. Наркомом тяжелой промышленности назначался Орджоникидзе.

Уже через месяц, 30 января 1932 года, Орджоникидзе пришлось в качестве наркома тяжелой промышленности сделать большой доклад о положении в тяжелой промышленности на XVII партконференции.

Орджоникидзе начал свой доклад с рассказа о больших достижениях в хозяйственном строительстве за 1931 год. Общий прирост народного хозяйства составил 21 % к уровню 1930 года, или в денежном выражении 27 млрд. рублей. Огромный рост дали новые отрасли тяжелой промышленности: машиностроение выросло на 40 %, станкостроение – на 73 %, электротехническая промышленность – на 61,5 %, производство качественных сталей на 300 %.

Ряд отраслей в тот момент уже выполнили задание пятилетнего плана в три года. Превысили задания пятилетнего плана в машиностроительной отрасли, удвоено против плановых показателей производство вагонов и увеличено в 1,3 раза производство тракторов против задания пятилетнего плана. Есть рост в электротехнической промышленности, превышено плановое задание по добыче нефти. Часть тяжелой промышленности и добывающей отрасли уже выполнила пятилетний план и продолжает вырываться вперед.

Достраивались Нижегородский автозавод с выпуском 140 тысяч автомобилей в год, Харьковский тракторный завод с выпуском 50 тысяч тракторов в год, Московский автозавод с выпуском 30 тысяч грузовиков в год, Саратовский комбайновый завод с выпуском 20 тысяч комбайнов в год, Нижегородский завод фрезерных станков, который должен выпускать 12,5 тысячи станков в год и Московский завод револьверных станков, предназначенный для выпуска 6 тысяч револьверных станков[363].

В конце 1931 года были достигнуты первые успехи в освоении новых машиностроительных заводов. Сталинградский тракторный завод увеличил свою производительность до 130 тракторов в день. Первые 48 машин выпустил полностью реконструированный «АМО», потом автозавод имени Сталина. Первые 10 машин выпустил Нижегородский автозавод. В 1931 году на Ижорском заводе были выпущены первые образцы советского оборудования для черной металлургии: два блюминга, четыре чугуноразливочные машины и установка для крекинг-процесса.

Решительный перелом был достигнут в деле выплавки высококачественной стали. Если в 1930 году выплавлялось всего 65 тысяч тонн качественной стали, то в 1931 году – уже 200 тысяч тонн, а в 1932 году планируется утроить выплавку качественной стали и выплавить ее 600 тысяч тонн. В 1931 году был освоен целый спектр новых качественных сталей:

? быстрорежущая – «Электросталь»;

? хромоникелевая – «Электросталь», Златоустовский завод;

? подшипниковая – «Электросталь», Златоустовский завод;

? автотракторная – «Серп и Молот», «Красный Октябрь», «Красный путиловец», Мариупольский, Златоустовский заводы;

? авторессорная – Златоустовский завод;

? нержавеющая – Златоустовский, Лысьвенский заводы, «Электросталь», Ижевский завод;

? углеродистая инструментальная – Златоустовский завод;

? динамная – Верх-Исетский завод;

? сталь Гартфильда – «Серп и Молот»;

? проволока – «Серп и Молот»;

? ферросплавы – (ферросилиций и феррохром) Челябинский ферросплавный завод[364].

Немного отвлекусь от доклада Орджоникидзе. После войны в СССР нашлись недобитые гитлеровцы, проникшие в редакционную комиссию «Истории Великой Отечественной войны», которые записали в этот труд фразу о том, что, мол, в 1940 году Советский Союз был не готов к войне и выплавлял всего десять видов качественных сталей. Как видите, это ложь. Уже в 1931 году в СССР выплавлялось гораздо больше, чем десять видов качественных сталей. Только перечисленных в приведенном списке – 11 видов без учета уже освоенных и давно выплавлявшихся. Но на этом развитие металлургии качественных сталей в Советском Союзе не остановилось. В середине 1930-х годов выплавка их расширилась и по объемам, и по номенклатуре.

Большой шаг вперед был сделан в области электроэнергетики. В 1931 году введены в строй генераторы общей мощностью 1 млн. кВт. Освоен выпуск новых видов электротехнической продукции, имеющей огромное значение для дальнейшего развития электроэнергетики. В марте 1931 года было освоено производство кабеля, выдерживающего напряжение 120 кВ. В конце 1931 года в производство были пущены еще два типа кабеля, на 220 кВ и на 380 кВ напряжения.

Успехи в 1931 году, в решающем году пятилетки, были достигнуты очень большие. Но были и очень крупные неудачи. Металлургия дала ноль процентов прироста продукции. План, выполненный качественно, оказался существенно недовыполненным количественно. Черная металлургия стала самым узким местом всего промышленного комплекса Советского Союза. Существенно отставало производство угля. Эти основные отрасли тяжелой промышленности уже начали сдерживать рост и развитие остальных отраслей машиностроительного производства. Кроме этого, на заводах и предприятиях стала все чаще и чаще проводиться уравниловка в оплате труда, что подрывало рост производительности труда, исчез хозяйственный расчет, с таким трудом созданный и внедренный, и работа по проверке исполнения спущенных планов ведется из рук вон плохо.

Орджоникидзе поставил перед партконференцией задачи хозяйственного строительства в последний год первой пятилетки:

«Задачей плана производства и капитального строительства по черной металлургии является не только огромное увеличение мощностей, но и осуществление резкого качественного сдвига в структуре металлической продукции, резкое увеличение производства качественных и высококачественных сталей и труб…

Вторая коренная задача, товарищи, – это уголь. С тем количеством угля, которое мы в настоящее время добываем, металлургию не обеспечить. То, что металлургические заводы имеют запасы на два-три дня – это курам на смех. Если завтра на транспорте какая-либо заминка и он не подвезет уголь вовремя, домны должны встать»[365].

Перед угольной промышленностью и черной металлургией Орджоникидзе сразу поставил сложную и трудновыполнимую задачу. В 1932 году он потребовал добиться выплавки 9 млн. тонн чугуна, 9,5 млн. тонн стали, в том числе 1,4 млн. тонн качественной и высококачественной стали и 170 тысяч тонн ферросплавов, выпуска 6,6 млн. тонн проката[366].

Этот план с точки зрения наличия производственных мощностей был выполним. Только три крупных завода «Югостали»: Макеевский, им. Дзержинского и им. Ворошилова обладали суммарной годовой мощностью 4,8 млн. тонн чугуна и могли вытащить больше чем половину годового задания на 1932 год. Это – не считая других крупных, но менее мощных заводов. Кроме того, в 1932 году пускались первые домны Магнитогорского и Кузнецкого комбинатов. Все дело упиралось только в две задачи: обеспечение металлургических заводов углем и полное освоение производственных мощностей. Последняя задача оказалась наиболее трудной.

Большую задачу на 1932 год поставил Орджоникидзе перед новыми заводами тяжелого машиностроения: Уральским и Краматорским. В 1932 году Уральский завод тяжелого машиностроения должен выпустить:

▪ оборудование для домен – 4–6 комплектов;

▪ оборудование для мартенов – 20 комплектов;

▪ прокатные станы, в том числе блюминги – 12 штук;

▪ газогенераторы промышленные – 50 штук;

▪ оборудование для цветной металлургии – 5 тысяч тонн;

▪ оборудование для горной промышленности – 17 тысяч тонн;

▪ кузнечные прессы – 5 тысяч тонн;

▪ запасные части – 2 тысячи тонн;

▪ поковки – 20 тысяч тонн.

Краматорский завод тяжелого машиностроения гораздо больше специализировался на выпуске оборудования для черной металлургии, и в 1932 году он должен выпустить:

▪ оборудование для домен – 6 комплектов;

▪ оборудование для мартенов – 30 комплектов;

▪ газогенераторы промышленные – 150 штук;

▪ прокатные станы – 16 штук;

▪ блюминги – 3 штуки;

▪ подъемники – 30 штук;

▪ коксовыталкиватели – 20 штук;

▪ газовоздуходувки – 16 штук;

▪ поковки – 24 тысячи тонн[367].

Оборудованием, которое должно было быть выпущено на одном Краматорском заводе в 1932 году, хватило бы для оборудования такого завода, как Магнитогорский. Еще два года назад о таком производстве можно было лишь мечтать. Еще два года назад на закупку такого оборудования за границей тратились миллионы золотых рублей.

Из этого плана, представленного Орджоникидзе на XVII партконференции, было хорошо видно, что собирались делать с новопостроенными мощностями. Все новые мощности тут же пускались в ход на максимально высоких оборотах, насколько это только позволяло их освоение, наличие сырья и топлива. Каждый новый завод должен был стать новым бастионом в деле индустриализации, новой опорной точкой дальнейшего индустриального развития страны. Ничего не откладывалось «на потом», ничего не пускалось в ход потихонечку-полегонечку. Все заводы-новостройки должны были немедленно вступить в строй и выдать как можно больше продукции.

Глава девятая

Век стали

«Достижения пятилетнего плана представляют собой изумительное явление. Тракторные заводы Харькова и Сталинграда, автомобильный завод «АМО» в Москве, автомобильный завод в Н.-Новгороде, Днепровская гидроэлектрическая станция, грандиозные сталелитейные заводы в Магнитогорске и Кузнецке, целая сеть машиностроительных заводов на Урале, который превращается в советский Рур, – все эти и другие промышленные достижения во всей стране свидетельствуют, что, каковы бы ни были трудности, советская промышленность… растет и крепнет… Пятилетний план заложил основы будущего развития и чрезвычайно усилил мощь СССР».

Британский журнал «Round Table», июль 1932 года

В начале 1931 года, после штурма плановых заданий в течение особого квартала 1930 года, в строительных работах наметился решительный перелом. Стройки постепенно приближались к победному завершению. Достраивались корпуса новых машиностроительных заводов, начинался монтаж металлоконструкций перекрытий, настил полов, остекление корпусов и массовый завоз на стройки нового оборудования. Это была последняя стадия строительства заводов, после которых они выдавали свою первую продукцию и вступали уже в период освоения оборудования и достижения проектной мощности.

Стройки переходили из века бетона в век стали. Бетонные и каменные работы сменялись монтажными. Место кирпича и бетонного раствора заняли балки металлоконструкций, станины станков, место мастерка и лопаты занял клепальный молоток, электросварочная машина и гаечный ключ.

Давно подмечено, что большие начинания затягивают в себя людей, несмотря на все тяготы и сложности. Большое дело, особенно большая стройка, раз втянув в себя работника, уже не отпускает его от себя, и он в ответ на требования приложения еще больших сил для достижения результата, удесятеряет свою активность. Если один человек, втянувшись в какое-нибудь свое большое начинание, ведет его к концу, несмотря на надрыв и тяготы, то легко себе представить, как, насколько сильно большие стройки сталинской индустриализации втягивали в себя простых рабочих-строителей и руководителей. Этот эффект «большого дела» только возрастал в своей притягательной силе из-за того, что стройки были по-настоящему грандиозными и работали на них тысячи людей.

Когда строительство только-только начиналось, активность рабочих была далеко не на высоте, и характерного, как в то время говорили, пафоса стройки еще не было. Кругом были горы земли, выкопанные котлованы, грязь, горы стройматериалов, нехватка жилья, продуктов, огромные очереди в столовых и тяжелая усталость. С упадком настроения среди рабочих-строителей руководство стройки боролось как могло, добиваясь переменного успеха. Но когда начались бетонные работы, когда началась кладка стен и завод стал вырастать не по дням, а по часам, положение стало меняться. Рабочие почувствовали свою коллективную силу. То, что раньше казалось невозможным и неосуществимым, сейчас на их глазах делалось их руками.

Стала распространяться, но, правда, не моментально, убежденность в собственных силах, в преимуществах высокопроизводительного труда. Давала плоды долгая настойчивая агитация парторганизаций строек за форсированное строительство заводов. Многотиражки строек сыграли огромную роль в борьбе за темпы и ликвидацию прорывов. Это трудно как-то переоценить. Они, эти небольшие листки, делали из простого наемного рабочего сознательного участника очень большого и важного дела.

Когда заводы вошли в стадию активных и повсеместных бетонно-каменных работ, вредительство и проявления вражды к Советской власти стали постепенно сходить на нет. Теперь вести агитацию против стройки стало многократно труднее. Когда поднялись стены корпусов, они уже сами по себе были агитацией за продолжение работ, и даже самые закоренелые маловеры голосовали за увеличение темпов работ, за уменьшение сроков строительства, за встречные планы. В борьбе за стройки был достигнут решительный, коренной перелом.

Чем ближе дело подходило к окончанию строительства, тем больше был энтузиазм рабочих. Хотелось побыстрее закончить стройку, хотелось поставить рекорд в производительности труда и прославиться, хотелось премий и наград. Партия пустила в ход все способы поощрения, которые только были к тому моменту придуманы. За ударные стройки, за рекорды стали даже награждать орденами, приравнивая трудовое достижение к воинскому подвигу.

Пожалуй, ни одно строительство, ни один крупный завод не избежал штурмов в строительстве. Если в 1930 году штурмы объявлялись для того, чтобы хоть как-то выправить положение с безнадежно проваленными планами, то в 1931 году штурм предназначался для того, чтобы достроить и пустить завод в срок, а еще лучше – раньше срока! И ведь поддерживали штурмы, в них участвовали все строители, кроме больных, в них нередко участвовали люди, к строительству не имеющие никакого отношения: население рабочих поселков и городов, красноармейцы, учащиеся. Это, конечно, не считая комитетов партии и комсомола в полном составе. Энтузиазм был огромным.

Нельзя сказать, что трудностей не было. Были, и были они тоже огромными: начиная от острой нехватки стройматериалов, инструмента, запоздавшего и заблудившегося оборудования и кончая бытовыми проблемами и нехваткой продовольствия. Характерно, что рабочие на снимках времен строек совсем не улыбаются. На групповой фотографии монтажников Магнитостроя улыбался только один человек – американский сварщик Джон Скотт. На них ложилась огромная тяжесть работы и бытовых трудностей. Но все равно, они заводы строили и достроили.

Когда началась эпоха монтажа конструкций и оборудования, в работе появились новые, до сих пор рабочим неизвестные проблемы. Строительным работам: рытью котлована, кладке стен, сооружению опалубок и бетонированию фундамента можно быстро научить любого взрослого человека, даже никогда не видевшего кладку кирпича или замес бетона. Здесь ничего сложного нет. Многие рабочие приходили на стройку с уже приобретенными хорошими навыками, как, например, приходили деревенские плотники, печники, маляры, кузнецы. Но монтажные работы – это уже нечто новое, требующее более высоких знаний и совершенно других навыков.

Во-первых, монтаж – это работа с подъемными механизмами, с кранами. Подъем грузов требует от рабочих-строителей особых навыков и более строгого соблюдения техники безопасности, хотя бы на уровне «Не стой под стрелой», «Надежнее закрепляй груз», «Опасайся поворота крана».

Во-вторых, монтаж – это работа на большой высоте. Высота конструкций обычного цеха завода может достигать десяти-двадцати метров. Монтаж оборудования доменных печей вовсе проводился на сорокаметровой высоте. Работа на такой высоте требует уже специальной подготовки, хороших навыков, дисциплины и осторожности.

В-третьих, монтаж – это работа с многотонными грузами.

Обученных монтажников в Советском Союзе в первой пятилетке было немного. С самого начала было ясно, что их хватит на все строительства только в самый-самый обрез, для того чтобы бросить их на самые важные и ответственные работы. Монтажников для работ попроще, подсобных рабочих-монтажников придется готовить из тех, кто придет на стройку. Здесь и начинались основные трудности. Как бы новых рабочих-монтажников ни готовили, все равно культуры в работе им явно недоставало. Вчерашний крестьянин, никогда не поднимавший ничего тяжелее бревна и никогда не пользовавшийся кранами, не мог понять, что с грузом, подвешенным на тросах, нужно обращаться осторожно, что под ним ни в коем случае нельзя ходить. Итог этого непонимания – множество несчастных случаев. Люди, раздавленные упавшими конструкциями и деталями, во множестве пополняли больницы строек.

Еще сложнее было с работами на высоте. Бывший крестьянин практически незнаком с особенностями большой высоты. Для него ее предел – это крыша самого высокого в деревне дома. Если упасть с нее, будет больно и неприятно, но обойдется в большинстве случаев переломами. Но падение с сорокаметровой высоты точно кончится мгновенной смертью. То, что на высоте нужно быть осмотрительным и осторожным, до вчерашних крестьян доходило с большим трудом. Я понимаю, что говорю прописные истины, но тем не менее из-за нарушения этих самых прописных истин на стройках были многочисленные жертвы.

А еще причиной жертв и увечий было озорство. Для городского жителя, и особенно для индустриального рабочего эта вещь совершенно непонятна. Горожанина долго муштровали в детстве, потом в школе, потом в училище, а потом и на заводе. Порядок и дисциплина, в своих пределах, конечно, вещь для горожанина совершенно обычная, вроде умывания по утрам. А вот у вчерашнего крестьянина, выросшего на воле, посреди полей и лесов, где некому одернуть, где нет постоянного надзора воспитателей и контролеров, ни порядка, ни дисциплины нет и не скоро они появятся.

Новообученный рабочий из крестьян, вроде бы взрослый и все понимающий человек, вдруг начинает делать не то, что надо, а то, что ему в данный момент захотелось. Например, показать, что он не боится высоты, и пройтись туда-сюда по узкой балке. Или подшутить над товарищем. Или сделать еще что-нибудь такое, что выходит за всякие рамки техники безопасности. Для этого у человека фантазия богатая.

Когда озорство начинается в массовом порядке, то оно превращается для руководства стройки в стихийное бедствие. Оно совершенно неискоренимо обычными дисциплинарными мерами. Нарушителю-озорнику невозможно ничего объяснить и доказать, потому что понятия о дисциплине труда у него еще не появилось. Озорство можно выжечь только самыми жестокими респрессиями. Каждый руководитель боролся с озорством как умел. Проблема стояла настолько остро, что однажды вопрос об озорстве на производстве обсуждался в Политбюро ЦК ВКП(б) и по нему принималось специальное постановление.

О том, как это все разворачивалось в действительности, есть необычное свидетельство американского рабочего Джона Скотта, который в 1932 году приехал на строительство Магнитогорского комбината. Позднее он написал книгу воспоминаний об этой стройке. Скотт пишет о том, как обстояло дело с техникой безопасности на зимних монтажных работах:

«Мостки были покрыты слоем льда, как и все вокруг доменных печей… Но помимо того, что было скользко, мостки и сами по себе были очень ненадежны, потому что висели на тросах и раскачивались. Когда я ходил по ним, то они шатались и тряслись.

Не успел я приступить к сварке, как услышал чей-то крик и что-то со свистом пролетело вниз мимо меня. Это был монтажник, работавший на самом верху.

Он, как мячик, стукнулся об отводную трубу, которая, вероятно, спасла ему жизнь. Вместо того чтобы упасть прямо на землю с огромной высоты, он приземлился на основной платформе, футах в пятнадцати подо мной. К тому моменту, когда я до него добрался, у него изо рта шла кровь. Он пробовал привстать, но не мог»[368].

«Причин (имеются в виду несчастные случаи. – Авт.) было три: во-первых, недоставало опыта у рабочих, которые, как дети, не понимали, что такое опасность; во-вторых, не хватало строительных материалов, чтобы делать по всем правилам мостки и леса, поручни на лестницах и т. д.; и, в-третьих, было мало электрических лампочек, из-за этого рабочим, находившимся на высоте, внутри и снаружи труб или на лесах, приходилось рано утром или поздно вечером работать в темноте. Во всех трех случаях организация обеспечения безопасности работ была бессильна что-либо сделать»[369].

От таких элементарных вещей, как нехватка опыта, как отсутствие лампочек или поручней на мостках, зависели жизни рабочих. Например, тот же Скотт в другом месте пишет о том, как в сильный мороз один монтажник замерз внутри трубы каупера домны. Он работал вечером, и в темноте его не нашли и не хватились. Обнаружили труп только на следующий день рабочие другой смены. Отсутствие очень простого оборудования места работ, потому что или выпуск был еще не налажен, как, например, электроламп, или материалов остро недоставало, как, например, пиломатериалов для сооружения мостков и лесов, плюс элементарная неосторожность самих рабочих, приводили к увечьям и жертвам.

Скотт, как очевидец, как свидетель, пишет о том, что, несмотря на все трудности, был большой энтузиазм, что рабочие самоотверженно брали штурмом трудные работы и что роль парторганизаций в строительстве трудно переоценить. В самое короткое время переделать крестьян в квалифицированных индустриальных рабочих – это уже само по себе было грандиозным делом. На то, чтобы изжить крестьянскую психологию, в западных странах были истрачены века, наполненные еще более жестоким и систематическим террором, чем во времена Сталина. То, что в Англии длилось больше двухсот лет, у нас свершилось всего за двадцать лет, с гораздо меньшими потерями и жертвами. Это огромное достижение достойно самого высокого уважения.

Днепрострой

Монтаж оборудования на Днепрострое начался еще до того, как были закончены все бетонные работы на плотине. К концу марта были завершены строительные работы на площадке машинного зала первой очереди станции и уже можно было приступать к установке самого главного, что есть на любой гидростанции, – турбин и генераторов.

Предстояло установить шесть генераторов по 48 тысяч кВт мощности каждый, из них пять импортных, фирмы «Дженерал электрик», а один советский, выпущенный на ленинградском заводе «Электросила». Но он должен был прибыть на стройку только летом 1932 года. Пока же приходили только американские генераторы. По сравнению со строительными работами монтажные работы шли гораздо спокойнее. Пуск станции был назначен на 7 ноября 1932 года, и время для монтажа имелось в достатке. Сказывалась дальновидность Винтера, правильно спланировавшего ход строительных работ. Однако монтажники взяли на себя встречное обязательство пустить станцию раньше срока.

По сравнению с проведенными работами, монтаж оборудования выглядел важным, но очень незначительным делом. Только вот и здесь не обошлось без трудностей, которые часто возникали по причине непредусмотрительности самих рабочих и инженеров. На монтаже самого первого генератора в апреле 1932 года произошло очень серьезное происшествие. Когда устанавливали и закрепляли генератор, то обнаружили, что один крепежный болт упал в колодец под генератором. Заметили совершенно случайно. Наблюдавший за монтажом мастер обратил внимание на пустое гнездо последнего крепежного болта. Монтаж пришлось срочно прекратить и заняться поисками упавшего болта. Нельзя было его там бросить, потому что когда пойдет мощный поток воды, этот болт разобьет лопатки турбины, и генератор выйдет из строя.

Задача была нелегкой. В распоряжении водолазов был только узкий колодец, по которому вода падала на лопатки турбины. С водолазным снаряжением по этому колодцу пролезть было невозможно. Тогда один из водолазов, взяв только воздушный шланг, полез по этому колодцу без всякого снаряжения. Был апрель, вода в колодце ледяная, и он к этому моменту провел на подводных работах уже полный рабочий день. Врачи пытались протестовать против такого поступка, но он их не послушал. Водолазу удалось в тесном колодце, в кромешной темноте, найти болт, привязать его к тросу и отправить на поверхность[370].

Через два дня, 16 апреля 1932 года монтаж первого генератора Днепрогэса был закончен, и в 3 часа 15 минут дня она дала первый ток станции.

Монтажники торопились закончить монтаж оборудования и пустить станцию раньше намеченного срока. Это был этот самый «пафос стройки», и ничего больше. План никого здесь не подгонял. В тот момент потребителей электроэнергии Днепрогэса еще не было. Главный потребитель – «Запорожсталь» в марте 1932 года был построен только на 10 %. Другой крупный потребитель – «Азовсталь» в августе 1932 года был готов на 60 % и еще достраивался. Коксовые батареи на «Азовстали» в августе 1932 года были только-только заложены. Еще не был достроен Краматорский завод тяжелого машиностроения. Так что пришлось разработать проект соединения энергосистемы Днепрогэса с энергосистемой Донецкого района и на первых порах передавать энергию в систему Донэнерго[371].

Монтаж всех шести агрегатов станции и необходимого оборудования завершился к началу октября 1932 года. 10 октября 1932 года Днепровская гидроэлектростанция была введена в строй действующих станций. Вскоре коллектив строителей и монтажников Днепростроя перебросили в полном составе на возведение гидростанций на Волге. Там, рядом с новыми индустриальными городами: Нижним Новгородом, Саратовом и Сталинградом создавалась новая энергосистема.

Магнитострой

После провала плана 1930 года и штурма плотины в особом квартале в январе 1931 года на строительство Магнитогорского комбината приехала комиссия ЦК ВКП(б) с целью осмотреть строительство и принять все меры для помощи стройке. Магнитострой укрепили руководящими кадрами. Шмидт был смещен, а вместо него приехал бывший главный инженер треста «Югосталь» Яков Семенович Гугель. Под его руководством завод вступил в эпоху монтажа конструкций и выдал первый чугун.

Комиссия ЦК, поработав на стройке, сделала вывод о том, что нужно Магнитострой обеспечивать стройматериалами и выполнять заказы все всякой очереди и вне всяких планов. В таком случае можно будет добиться пуска первых домен в 1932 году, как то и предусмотрено в планах строительства. В начале 1931 года ЦК провел большую работу по укреплению строительства Магнитогорского комбината кадрами, запасами стройматериалов, по улучшению работы транспорта. Делалось все, что только возможно, для того чтобы стройка двигалась в сторону завершения в плановые сроки.

Начало 1931 года преподнесло строителям неприятный сюрприз. Г.О. Графтио просмотрел проект плотины Магнитогорского комбината. Эта плотина была возведена на слабых грунтах. Графтио незадолго до этого закончил строительство Нижне-Свирьской ГЭС, плотина которой тоже была построена на слабых грунтах русла Свири. Эту плотину, первую в СССР, проектировал Графтио. В то время он был самым лучшим специалистом по такого рода сооружениям. В американском проекте он нашел несколько крупных ошибок, из-за которых плотина в половодье могла разрушиться. Он передал в Управление Магнитостроя, что если не соорудить флютбет – водослив плотины, то она будет разрушена паводком.

В январе 1931 года Гугель отдал приказ строить на плотине водослив. Работа не ждала, скоро весна, Урал вскроется, и тогда пойдут прахом все труды осеннего штурма. Парторганизация стройки выдвинула лозунг «Плотина в опасности!» Начался новый зимний штурм плотины.

Работы начались в сорокаградусный мороз. Развернулось бетонирование водослива и укрепление плотины шпунтовыми сваями. Ради ускорения работ решили укладывать бетон без тепляка. Для подогрева материалов и раствора подогнали несколько паровозов, подвели к ним трубы, по которым пошел пар. Штурм продолжался 73 дня. 5 апреля водослив был построен, плотина была укреплена и окончательно вступила в строй. Президиум ВСНХ СССР присвоил плотине название «Имени IX съезда ВЛКСМ»[372].

На строительстве же домен – главном пусковом объекте стройки – тоже произошел прорыв. Начали строить обе первые домны одновременно. Но вскоре на второй домне начались перебои: то чертежей нет, то персонала не хватает, то материалов нет. 7 марта 1931 года бюро райкома ВЛКСМ приняло необычное решение. Бюро райкома комсомола обратилось к начальнику Магнитостроя Гугелю с просьбой все работы на домне № 2 передать комсомольским бригадам. ЦК ВЛКСМ поддержал эту инициативу Магнитогорского райкома.

Тем временем ЦК ВКП(б) развернул активную деятельность по обеспечению Магнитостроя всем необходимым. С 1 по 10 апреля 1931 года по РСФСР прошла декада Магнитостроя. В ее ходе все заводы и предприятия, имевшие заказы от этой стройки, должны были бросить все остальные работы и во что бы то ни стало выполнить заказы для Магнитки. В ходе декады шли митинги, собрания, работали пропагандисты, собирались деньги на строительство Магнитки. 3 апреля такая же декада Магнитостроя развернулась на Украине. 25 апреля 1931 года Политбюро ЦК приняло решение укрепить Магнитострой набором дополнительных рабочих и инженерных кадров. Политбюро поставило перед ВСНХ СССР задачу найти и отправить на стройку комбината 22 тысячи квалифицированных рабочих, преимущественно монтажников, сварщиков, клепальщиков, слесарей, 70 инженеров и 190 техников[373].

Одновременно с материальным и кадровым укреплением стройки пересматривался проект комбината и вырабатывался его окончательный вариант. Фирма «Мак-Ки» не выполнила своих договорных обязательств, и потому 24 декабря 1930 года договор с ней был расторгнут. Это сотрудничество с американцами обошлось в 250 тысяч долларов и не принесло ожидаемых результатов[374]. Доработку проекта передали в проектное бюро «Стальпроект» треста «Востоксталь». Работами руководил инженер Я.П. Иващенко. Проект сводился вместе из разрозненных листов чертежей проекта Гипромеза, «Мак-Ки». Тут же что-то дорабатывалось, доводилось до нужного совершенства. Некоторые чертежи приводились в соответствие с уже построенными объектами, а что-то пришлось снести. Удалось несколько рационализировать планировку цехов, подъездных путей, трубопроводов. По-новому разместили цеха и печи второй очереди комбината, сооружение которой планировалось начать во второй пятилетке. Проектные работы были окончательно завершены в июне 1931 года, и проект 1 июля 1931 года был окончательно утвержден. Беспроектное строительство на Магнитострое кончилось[375].

Включился в борьбу за строительство Магнитки Наркомат путей сообщения. 7 апреля 1931 года нарком путей сообщения Моисей Львович Рухимович подписал приказ о внеочередной подаче вагонов для снабжения Магнитостроя и Кузнецкстроя. Все это вместе дало мощный импульс строительству этих двух комбинатов.

Работы на строительстве разворачивались все шире и шире. 15 мая 1931 года был окончательно решен вопрос о строительстве города Магнитогорска на правом берегу Урала. В мае-июне была подготовлена площадка города, выкопаны котлованы для первых домов, и 5 июля 1931 года был заложен первый каменный дом Магнитогорска.

В июле 1931 года были возведены стены котельного цеха заводов и дело дошло до монтажа котлов. Котлы были импортными, немецкими, фирмы «AEG». Их монтажом заведовал шеф-монтер фирмы Гартман. Он сразу заявил, что монтаж котлов по инструкции фирмы проводится 60 дней и 17 часов и только так он может гарантировать качество работ. Начальник монтажного отдела Тумасов и бригадир монтажников Банных сказали, что такие сроки их не устраивают и они намерены собрать котлы за 30 дней в недостроенном цехе. Гартман прочел им краткую лекцию о правилах монтажа, забрал чертежи и ушел.

Руководители монтажа даже и не стали уговаривать Гартмана. Они договорились с немецкими рабочими-монтажниками, которые знали устройство топок и котлов без чертежей, и с их помощью начали сборку. Вся система была собрана за 24 дня. Тумасов пригласил Гартмана на испытания котлов и попросил его сократить сроки испытания до нескольких часов. Он отказался, и испытания начались без него. Когда давление в котлах достигло 40 атмосфер, Гартман, прослышавший о начале испытаний, появился в котельном цехе и стал осматривать оборудование. Из 1600 труб только одна была не в порядке. Гартман тогда сказал советским инженерам и монтажникам:

– Скажите господам Тумасову и Банных, что это мировой рекорд по скорости и качеству монтажа, я признаю себя побежденным большевистскими темпами[376].

Советские инженеры переворачивали представления о работе. Летом 1931 года на Магнитострой поступила американская рудодробилка «Трайлер» для агломерационной фабрики комбината. Это был агрегат весом 260 тонн, и его нужно было поднять на высоту сорок метров от земли. Эмиль Яковлевич Беккер предложил собрать дробилку на земле и поднять ее целиком с помощью кранов и лебедок. Американские шеф-монтеры Роббинс и Гаррис наотрез отказались от этого плана и заявили, что это абсолютно невозможно. Этот разговор произошел в присутствии Гугеля. Он дал согласие на установку дробилки целиком. 29 сентября она была аккуратно поднята и поставлена на свое место[377].

Тем временем шли напряженные работы на строительстве домен. Главное внимание было направлено на них, потому что от их пуска и выпуска ими первого чугуна будет отсчитываться время работы комбината. Кроме домен, работы шли еще на нескольких крупных участках. Возводились стены цехов, сооружения, прокладывались трубопроводы и дороги. Площадка стройки в это время – это огромная площадь, напоминающая поле боя: перекопанная котлованами, траншеями и канавами вдоль и поперек, заваленная горами леса, кирпича, пиломатериалов, камня и щебня. Работают бетономешалки, снуют туда-сюда рабочие. То тут, то там раздается грохот клепальных молотков. В полную силу идет монтаж стального оборудования доменных печей. 15 мая 1931 года были завершены все работы на строительстве Магнитогорского рудника, который стал теперь выдавать руду на-гора.

На Магнитострое в конце лета 1931 года выделились три главных строительных участка: домны № 1 и № 2, коксовые батареи в коксохимическом цехе и центральная электростанция комбината. На них были брошены основные силы. Кроме того, 10 августа 1931 года началось строительство сразу целого городка из 225 двухэтажных щитовых домов для рабочих будущего комбината. Однако, как бы быстро ни шли работы, к срокам все равно не успевали. Да и к тому же хотелось опередить сроки пуска первых домен, хотелось опередить Кузнецкстрой, который тоже усиленными темпами готовил свои домны к пуску.

30 августа собрался партком строительства, рассмотрел положение и объявил сорокадневный штурм пуска домен. Задача – до начала октября завершить все работы на домне № 1, поставить ее на сушку, с тем чтобы уже в середине января – начале февраля 1932 года получить первую плавку чугуна. Все силы были брошены на эти работы. Вот здесь-то оказалось очень кстати предложение райкома комсомола о передаче комсомольцам второй домны. Это позволило сосредоточить на строительстве первой домны самые лучшие силы, самые лучшие монтажные бригады. Кроме того, для подсобных работ было принято решение привлечь население города. Каждый выходной день во время штурма на стройке организовывался субботник. В них приняли участие 42 тысячи человек.

К этому моменту на стройку прибыло все оборудование домны. Оно было свезено к домне, разобрано в порядке монтажа, рядом запасли побольше шамотного огнеупорного кирпича для кладки футеровки домны, и штурм начался. Монтаж конструкций шел одновременно с выкладкой футеровки. Собирались одновременно детали домны и кауперов. Работа шла, практически не прекращаясь, днем и ночью, сменными бригадами. Это позволило за сорок дней штурма выполнить работу трех месяцев. 9 октября доменная печь была полностью построена и поставлена на сушку. Работы продолжались только на кауперах, которые были закончены и поставлены на сушку 18 ноября 1931 года. После этого оставалось готовиться к первой плавке и ждать, когда печь будет полностью просушена.

Пока шла подготовка первой магнитогорской домны к первой плавке, 23 октября 1931 года была достроена Магнитогорская ГРЭС, которая в тот день дала первый ток. В конце года была достроена коксовая батарея № 8, которая 28 декабря 1931 года выпустила свой первый кокс.

Наконец, все работы по пуску первой домны были завершены, и Гугель уже хотел пускать домну. Но Хейвен, консультант Магнитостроя, был против пуска и даже написал письмо Орджоникидзе с обоснованием того, почему нельзя пускать домну в мороз. Он просил о том, что если нет политических соображений, отложить пуск домны до наступления теплой погоды. Однако Орджоникидзе 22 января телеграфировал на Магнитострой:

«Пуск первой домны разрешаем. Желаем Вам успеха и победы. Ждем первого чугуна в день открытия XVII партконференции»[378].

Началась подготовка шихты для первой плавки и подготовка пуска домны. Стоял сильный мороз, доходивший до 35 градусов ниже нуля. 26 января началась завалка шихты. Вскоре сообщили, что лопнула труба на южном водопроводе. Начальник доменного цеха Николай Сергеевич Соболев приказал переключиться на северный водопровод, но там вскоре лопнула задвижка. От мороза стали выходить из строя охладительные системы, фильтры водонасоса. Системы прочищали шлангами, трубы продували горячим паром.

Утром 31 января все было готово. Перед печью собрался огромный многолюдный митинг. Все наблюдали за тем, как будет пущена первая магнитогорская домна. В 8 часов 35 минут утра в печь подали горячее дутье, и на всех фурмах появилось пламя. Домна заработала.

Плавка чугуна в домне – это дело долгое. Но народ от печи не расходился. Каждый хотел увидеть момент рождения первого магнитогорского чугуна. Прошел день. Люди не расходились ночью, стояли на сильном морозе, в темноте, освещаемой только огнем домны и огнем костров, разведенных от холода. Люди стояли и ждали. Приходили одни, уходили другие. Работы на строительстве были остановлены. 1 февраля 1931 года, уже вечером рабочие стали готовиться к приемке первого чугуна. И вот, в 9 часов 30 минут открылась летка первой магнитогорской домны, и чугун яркой струей полился из печи в железнодорожный ковш. В этот момент все присутствовавшие дружно закричали: «Ура!»

2 февраля на заседании XVII партконференции Калинин попросил слова и зачитал присутствующим телеграмму с Магнитостроя:

«Москва. XVII партийной конференции.

1 февраля в 9 часов 30 минут вечера получен первый чугун магнитогорской домны № 1. Домна работает нормально. Обслуживающие механизмы работают исправно.

Начальник строительства Гугель,

секретарь горкома Карклин,

председатель завкома металлистов Старожилов»[379].

Конференция дружно соскочила с мест и закричала радостное: «Ура!» Это была крупная победа индустриализации. То, о чем так много говорили, то, о чем так много мечтали, наконец свершилось. Урало-Кузнецкий комбинат стал наконец реальностью. План был перевыполнен. Первый чугун получили на полгода раньше назначенного срока.

Сразу же новая домна стала производить чугун. Уже 26 марта 1932 года Сталинградский тракторный завод получил первый магнитогорский чугун. 22 апреля, через два с половиной месяца после пуска домны, завод «Красный путиловец» получил эшелон с 1,5 тысячами тонн магнитогорского чугуна.

Вскоре первая магнитогорская домна вышла на уровень проектной отметки, выдав 23 марта 1932 года 1037 тонн чугуна, тогда как первая плавка была всего 24 тонны[380]. Но сразу же после этого достижения на домне произошла авария. Из-за неправильного режима работы охлаждения печи в ней образовался настыль чугуна, который прожег и обрушил большой фрагмент футеровочной кладки печи. Первую домну пришлось остановить на ремонт.

Со второй домной положение было сложнее. Она находилась в прорыве. Гугель долго примерялся к предложению комсомольцев. Наконец, 25 мая 1931 года он в своем приказе написал:

«Магнитогорские комсомольцы решили строить крупнейшую домну в мире. Чтобы комсомольцы могли выполнить свое обязательство, приказываю: строительство домны № 2 выделить в отдельную хозрасчетную единицу. В двухдневный срок из имеющегося комсомольского состава укомплектовать штат домны № 2 техническим персоналом, бригадами клепальщиков и сборщиков»[381].

Начальником строительства комсольской домны стал Сергей Скакунов. Из огромного комсомольского состава стройки, включавшего в себя 11 тысяч человек, были выбраны самые лучшие рабочие: сварщики, клепальщики, монтажники, футеровщики, и весь этот коллектив начал ударными темпами возводить вторую магнитогорскую домну.

Эпоха героического строительства, когда строители преодолевали многочисленные трудности как объективного происхождения, так и те, что создавали сами, отходила в прошлое. После пуска первой домны стало ясно, что завод работает. Теперь развитие Магнитогорского комбината уже шло по двум направлениям: освоение производственных мощностей и строительство остальной части комбината. Начальник Магнитостроя стал директором Магнитогорского металлургического комбината, а строительные работы перешли в ведение заместителя директора по строительству.

Домна № 2 выдала первый чугун 7 июня 1932 года, через пять месяцев после пуска домны № 1. В это время на комбинате еще не были завершены другие основные цеха: мартеновский, прокатный, коксохимический. Домны стали выплавлять чугун «на экспорт», отправлять его на другие металлургические и машиностроительные предприятия.

20 ноября 1932 года Магнитогорский горком ВКП(б) принял график пуска домны № 3, мартеновского и прокатного цехов. Достраивалась третья домна, мартеновский цех готовился пустить сталеплавильные печи и приступить к выпуску стали. В прокатном цехе монтировался первый советский блюминг, выпущенный для Магнитогорского комбината. Через семь месяцев эти цеха вступили в строй. 27 июня 1933 года домна № 3 выдала свой первый чугун, 8 июля 1933 года первую сталь выдала мартеновская печь № 1, а 27 июля 1933 года первую болванку прокатал магнитогорский блюминг.

Завод становился на ноги, производство развивалось, а комбинат тем временем продолжал достраиваться. Металлургический цикл производства пока еще не был завершен. Требовалось пустить на полную мощь мартеновский цех и ввести в строй крупносортные прокатные станы. В декабре 1933 года на Магнитогорском комбинате работало три домны, три мартеновские печи, две коксовые батареи и блюминг. В это время Магнитка уже давала 11 % всего советского чугуна.

Металлургический цикл Магнитогорского комбината был завершен 8 августа 1934 года пуском прокатного стана «500».

Кузнецкстрой

На Кузнецкстрое в начале 1931 года развернулось в полную мощь строительство не только одних домен. Если на Магнитострое Гугель решил построить одну домну и пустить ее в ход, тем самым показав пуск завода, то начальник Кузнецкстроя Франкфурт и главный инженер Бардин решили пустить не один цех, а сразу целый завод. К началу 1931 года были уже построены и введены в строй литейный, металлообрабатывающий и огнеупорный цеха. Готовились к сдаче котельная, механический и кузнечный цеха. Приступили к строительству всех остальных цехов. Главными объектами были: водопровод, центральная электростанция, коксовый и доменный цеха[382].

Управление Кузнецкстроя при помощи Орджоникидзе начало размещать заказы на оборудование для стройки. В изготовлении его участвовало 120 заводов Украины, Ленинграда и Москвы. Расчет был такой: получить оборудование к концу 1931 года и в следующем году провести массовый монтаж, который перейдет в пуск завода.

Завод для своего производства должен был расходовать 150 тысяч кубометров воды в сутки. Рядом была Томь, которая могла обеспечить такое потребление воды, и на Кузнецкстрое не стали строить плотин и создавать водохранилищ. Трудность зато была в сооружении гигантского водопровода. Он состоял из водоприемной галереи, береговой насосной станции, водоприемного колодца, двух ниток трубопровода диаметром 1300 мм и насосной станции второго подъема.

Водопровод стали строить в начале 1931 года. В сильнейший январский мороз, доходивший до 50 градусов, в мерзлом грунте вырубили траншеи для труб глубиной 6 метров. Хотели тут же сделать бетонный короб для трубы, но оказалось, что на стройке нет леса для изготовления опалубки и возведения тепляков. Бетонирование пришлось на время отменить. Райком комсомола сформировал бригаду комсомольцев, которые поехали доставать лес.

Главная трудность в сооружении водопровода заключалась даже не в этом. Требовалось соорудить и закрепить в русле Томи 200-метровую деревянную водоприемную галерею. Деревянную потому, что бетона, застывающего в воде, в стране тогда практически не было, и найти его даже при огромной важности стройки было делом нереальным. Проблему решали так: для строительства водопровода заготовили высококачественную сосну самого высокого качества, которую только сумели найти.

Построить галерею проблемы не составляло. Трудность заключалась в том, как ее затащить и поставить в реке. Инженеры стройки ломали голову над проектом. Выдвинули четыре варианта, которые были забракованы. Был принят пятый вариант строительства галереи, который предложил инженер Сазыкин. Суть его заключалась в том, чтобы использовать в качестве помощника лед.

Галерею изготовили на берегу Томи. Потом по частям ее перетащили на лед в нужное место и собрали на специальной опорной эстакаде. А потом началась процедура опускания ее в реку. Под галереей стали прорубать лед. Прорубали его таким образом, чтобы он на краях снова намораживался и образовывал нечто вроде ледовой стенки. Постепенно ледовую стенку наморозили до самого дна реки, укрепили ее досками и стали под галереей рыть в русле реки траншею для ее установки. Когда все было готово, галерею аккуратно и плавно опустили в подготовленный котлован. 25 марта 1931 года она была установлена.

Одновременно сооружались трубы для водопровода. Стальной трубы такого диаметра в СССР тогда выпустить не могли, и потому водопровод решили делать цельнодеревянным. Для этого мобилизовали самых лучших бондарей со всей округи. Они стали делать трубы диаметром 1,3 метра, и длиной 3,5 метра из самого лучшего леса. Пока делали трубы, на стройке нашлись доски и началось бетонирование короба для трубы. Затем, когда все было готово, плотники стали собирать трубы в котловане водопровода[383].

Строительство водопровода продолжалось всю весну и все лето. К концу августа все работы были завершены. Трубопровод и насосные станции построили и соединили. 20 августа по трубам пустили воду. Они стали пропускать воду как решето. Вода быстро затопила котлован и стала разливаться по стройке, дошла даже до здания райкома партии. Трубы всплыли. Однако, как только дерево намокло и разбухло, течи прекратились, трубы опустились на дно траншеи. После этого воду из траншеи откачали, а саму траншею засыпали.

Надо сказать, что этот деревянный трубопровод прослужил 40 лет. Только в 1971 году его деревянные трубы заменили на стальные.

В это время достраивался котельный цех и завершались бетонные работы на главном корпусе Кузнецкой ГРЭС. Для того, чтобы ускорить пуск и введение в строй котельной завода, монтаж котлов стали вести под открытым небом, не дожидаясь окончания работ по строительству кровли цеха. Это позволило сдать котельный цех в первом квартале 1931 года. Следом за ним начался монтаж оборудования в машинном зале ГРЭС. Он тоже велся под открытым небом. 7 марта там закончились бетонные работы, а к строительству кровли главного корпуса Кузнецкой ГРЭС просто еще не успели приступить.

В феврале Франкфурт образовал «стройпрокатный цех» – площадку возведения прокатного цеха комбината. Этот «стройцех» приступил к строительству котлована и колодцев для первого блюминга комбината.

Заканчивались работы на строительстве механического цеха, который 1 апреля 1931 года был сдан. Тогда же был сдан в эксплуатацию огнеупорный цех, который начали строить раньше остальных цехов, для того чтобы обеспечить завод собственными огнеупорами, и в этом отношении ни от кого не зависеть. Цех должен был производить 30 тысяч тонн шамота[384] и 15 тысяч тонн динаса[385] в год. Он был достроен еще в 1930 году. Но свою первую продукцию выдал только 31 марта 1931 года. Пусковой период освоения оборудования растянулся на восемь месяцев. В цехе было только 59 % рабочих от необходимого штата, совсем не было запчастей для оборудования и не было готовой схемы производства. Все это вырабатывалось по ходу дела. Управление Кузнецкстроя мало чем могло помочь цеху огнеупоров, потому что все силы и все внимание было приковано к строительству других, более важных объектов, чем огнеупорный цех. Поэтому рабочие цеха огнеупоров боролись со своими трудностями, по существу, в одиночку. Им пришлось не только самостоятельно освоить оборудование по производству огнеупорных материалов, но также самостоятельно освоить его ремонт. С этой задачей рабочие цеха огнеупоров справились блестяще[386].

Летом 1931 года на растущую и уверенно идущую к окончанию стройку перебросили для усиления новые партийные руководящие кадры. На работу на Кузнецкстрой бросили не кого-нибудь, а самых лучших. 21 июня 1931 года секретарем райкома партии стал Рафаил Мовесович Хитаров. Несмотря на свою молодость, он уже стал закаленным партийным борцом. Он был Секретарем ЦК Коммунистического союза молодежи Германии и работал под личным руководством Эрнста Тельмана. Потом, когда начались преследования коммунистов, Хитаров ушел в подполье и работал простым шахтером в рурских шахтах, одновременно проводя большую подпольную работу по руководству коммунистическими организациями. В 1930 году его вывезли в СССР, где он стал Генеральным секретарем Исполкома Коммунистического Интернационала Молодежи. После этого – назначение на Кузнецкстрой.

Хитаров принял парторганизацию Кузнецкстроя с 2391 коммунистом. Он тут же сориентировался и объявил призыв в партию самых лучших рабочих «имени пуска завода». Уже в октябре в рядах парторганизации было 5 тысяч коммунистов. 14 октября 1931 года бюро Западно-Сибирского крайкома приняло решение преобразовать парторганизацию Кузнецкстроя в Новокузнецкий горком партии. Хитаров стал секретарем новообразованного горкома[387].

Под руководством Хитарова партийный, комсомольский, профсоюзный активы стройки объединились в один мощный отряд строителей завода. К ним присоединилось бюро инженерно-технических работников стройки. С таким мощным отрядом можно было идти на самые сложные и тяжелые штурмы строительства. Хитаров полностью поддержал план Франкфурта – Бардина о пуске всего завода в целом и сосредоточил работу парторганизации на достижение этой цели.

Хорошо освоив метод монтажа оборудования под открытым небом, рабочие Кузнецкстроя стали таким же способом возводить и оснащать прокатный цех. 16 июня 1931 года была поставлена первая колонна здания прокатного цеха, а уже через несколько дней начался монтаж рольгангов стана «750» и блюминга. 7 октября 1931 года тоже под открытым небом начался монтаж рельсобалочного стана[388]. Это невероятным образом сжимало время стройки, соединяло вместе этап монтажа конструкций цеха и этап монтажа оборудования. Строительство не по дням, а по часам двигалось к победному концу. Был достигнут решительный перелом – освоен 51 % всей стоимости завода.

С 1931 года начались монтажные работы в сердце Кузнецкого комбината – на домнах. На Кузнецкстрое в отличие от Магнитки сначала строилась сама печь, а только потом кауперы домны. Это позволяло выполнять работы с большим сосредоточением сил и с более быстрыми темпами. В первую очередь они развернулись на домне № 2, которую возводили немного раньше первой. В январе 1931 года, на морозе в 50 градусов, нужно было собрать на сорокаметровой высоте мосты, по которым будет транспортироваться в завалочное отверстие доменной печи шихта. По американской технологии мосты поднимались и собирались по частям, и на это уходило не меньше двух месяцев. Консультанты фирмы «Фрейн» рекомендовали поступить именно так. Однако советские инженеры и мастера-монтажники, тщательно изучив место работ и наличные механизмы, пришли к выводу, что нет ничего невозможного в том, чтобы собрать мосты на земле, поднять и установить их целиком. Консультанты в один голос заявили, что это абсолютно невозможно и такой план нереален.

Но монтаж собранного моста начался. Аккуратно кранами и с помощью раздвижной монтажной стрелы монтажники стали осторожно поднимать один конец моста. Это была трудная и очень ответственная работа. Мост поднимался вверх буквально по сантиметрам, час за часом. Никто не уходил, несмотря на сильную усталость. Подъем занял 34 часа. Но вот свершилось, мост был поднят и установлен. Увидев такое, консультанты сказали, что им здесь делать больше нечего. Второй мост установили еще быстрее. Инженеры учли допущенные огрехи и неточности.

13 сентября 1931 года каупера домны № 1 были поставлены на сушку, и началась подготовка к пуску. В соревновании с Магнитостроем Кузнецкстрой вырывался вперед. Его домна была построена раньше. Казалось бы, можно было пустить ее в ход и закрепить свое лидерство. Однако руководство строительства твердо вознамерилось пустить весь завод целиком.

22 сентября 1931 года Управление Кузнецкстроя было преобразовано в Управление Кузнецкого металлургического комбината, и Франкфурт стал его директором.

В 1932 год Кузнецкий комбинат вступил в предпусковом состоянии. 14 января был пущен первый котел на Кузнецкой ГРЭС. Через неделю, 21 января, вступила в строй первая турбина на 6 тысяч кВт и станция дала свой первый ток. В последней стадии перед пуском были коксовые батареи и завершались строительные работы на доменной печи. Хитаров нажимал, чтобы работы были ускорены. 31 января он пришел к Бардину с газетой «Магнитогорский рабочий», доставлявшейся на Кузнецкий комбинат, где было напечатано сообщение о готовности к пуску домны. На это Бардин ответил:

– Мы должны выдержать характер и пустить завод, а не цех.

Бардин и Франкфурт боролись за полный металлургический цикл на заводе. Франкфурт в своих воспоминаниях писал:

«Это требовало большой выдержки. Многие старались тащить нас на иной путь: сначала чугун, а там – как выйдет. Но Кузнецкстрой все время, начиная с 1930–1931 годов, упорно боролся за полный производственный цикл»[389].

Предпусковая работа набирала обороты. 20 января был объявлен предпусковой штурм устранения всех недостатков в пусковых цехах. 10 февраля Кузнецкая ГРЭС стала выдавать промышленный ток. 3 февраля было опробовано оборудование в коксохимическом цеху. Через три недели, 23 февраля, после устранения неполадок, коксовые печи были загружены углем. На следующий день печь № 10 выдала первый кузнецкий кокс.

1 марта были завершены все строительные работы на домне № 1. Настало время готовиться к пуску производства. Франкфурт образовал группу специалистов, которая должна была подготовить оборудование к пуску, доработать технологию производства, установить и упорядочить режим работы печи. Председателем этой группы стал И.Д. Вишняков. Три недели они работали вокруг домны, решая встающие технические вопросы. 25 марта было все готово. Бункера домны заполнили рудой, известняком, коксом, марганцем. В газовой будке состоялось совещание. На нем присутствовали Франкфурт, Бардин, Г.Е. Казарновский, главный строитель В.В. Александров, технический руководитель доменного цеха М.М. Кисилев, главный металлург Д.И. Саров, начальник доменного цеха Л.К. Ровенский и американские консультанты. Франкфурт кратко расспросил о готовности оборудования к пуску. Все было в порядке. Приняли решение – завод пускать.

28 марта началась завалка шихты в доменную печь № 1. Рано утром, 1 апреля 1932 года все руководство и рабочие собрались у домны. в 7 часов 50 минут подали горячее дутье, и горновые раскаленными пиками подожгли шихту. Домна заработала нормально. Люди не расходились от домны, желая увидеть первый кузнецкий чугун. Изо всех окрестных деревень съехались крестьяне. Вокруг домны все время, пока шла первая плавка, стоял народ. Наконец, рано утром 3 апреля в 6 часов 30 минут доменщики открыли летку первой кузнецкой домны, и чугун полился яркой струей в ковш. Это было великолепное зрелище. Было еще темно, только огонь домны и яркий свет расплавленного чугуна освещали площадку перед печью. Бардин пишет об этом моменте:

«Была ночь, апрельская сибирская ночь. Дежурившие около печи люди, не спавшие уже несколько ночей, счастливые и возбужденные, обнимали друг друга. Люди в каком-то радостном исступлении кричали «ура»[390].

Руководство отбило победную телеграмму. Кузнецк – Кремль:

«Выдали первую плавку чугуна в 64 тонны. Чугун прекрасного качества – 4 процента кремния. Все агрегаты и сама домна работают совершенно нормально»[391].

Это была большая победа. Впервые за Уралом началось крупное металлургическое производство.

Но это были еще не все успехи Кузнецкстроя. Комбинат быстрыми темпами двигался к полному пуску всех основных цехов. 16 июня 1932 года в 2 часа 50 минут первый чугун был получен с домны № 2. Кузнецкие домны включились во всесоюзное соревнование 101 домны на эффективность работы. В этом соревновании победили кузнецкие домны. 9 сентября было выплавлено на двух домнах 1577 тонн чугуна. 15 сентября – 1640 тонн. А вскоре был установлен мировой рекорд дневной выплавки – две кузнецкие домны выплавили 2 тысячи тонн чугуна.

Быстрыми темпами достраивался мартеновский цех. 10 августа мартен № 1 был поставлен на сушку. 18 сентября в первый мартен завалили шихту, и 19 сентября 1932 года в 5 часов 20 минут дня на Кузнецком комбинате получили первую сталь. Вслед за ней вводились другие мартеновские печи. 31 октября выдала первую плавку печь № 2, а 29 декабря – печь № 3.

21 октября на холостой ход был пущен кузнецкий блюминг и 30 минут работал на холостом ходу. Проверялись работы механизмов. Через две недели, 5 ноября в 3 часа 35 минут кузнецкий блюминг прокатал первый блюмс.

В декабре 1932 года в строй вступал прокатный цех. 4 декабря прокатал первые заготовки прокатный стан «900». 23 декабря вступили в строй станы «800» и «750». 24 декабря в 9 часов вечера чистовая клеть стана «750» прокатала первый пробный рельс. Все было в порядке, и рельс получился высокого качества. 30 декабря 1932 года Кузнецкий завод выпустил первую партию своей продукции – рельсы[392]. Во вторую пятилетку комбинат вступил с полным циклом металлургического производства.

Уралмаш

В начале 1931 года Уралмашинострой обладал уже достраивающимися основными горячими цехами и развернутыми работами на сооружении остальных цехов завода. Пусковыми были четыре цеха: сталелитейный, где завершался монтаж металлоконструкций, чугунолитейный, модельный и инструментальный цеха.

В феврале началось освоение оборудования, установленного в этих пусковых цехах. В марте 1931 года чугунолитейный цех построил и 30 марта ввел в действие первую чугуноплавильную вагранку. Но темпы строительства завода хозяйственное руководство не удовлетворяли. По их мнению, завод строился слишком медленно. 14 апреля 1931 года в Президиуме ВСНХ состоялось совещание по Уралмашинострою, на котором докладчиком выступал Банников. Он рассказал о положении на стройке и о проделанной работе. Орджоникидзе так оценил строительство Уралмаша: «Надо признать темп работ на Уралмашинострое явно недостаточным и даже позорным»[393]. Орджоникидзе взял с Банникова обещание, что в следующем году он услышит отчет об успехах.

И в самом деле стройка, несмотря на напряжение всех сил, еле-еле шла. Остро не хватало рабочих. Обеспечение стройки кадрами составило в мае 1931 года всего 65,9 % от необходимого количества. Особенно остро чувствовалась нехватка квалифицированного персонала для пуска и освоения вводимых в строй цехов. Цеха только осваивались, но до пуска еще было далеко. Не хватало стройматериалов.

По приезде Банникова из Москвы 18 мая собралось бюро райкома партии, которое рассмотрело вопросы пуска завода. Было принято решение пустить весь завод в 1932 году. А по тем цехам, которые уже готовы начать работу, были определены гораздо более жесткие сроки: модельный и инструментальный цеха должны были войти в строй не позднее 15 июля, а сталелитейный и чугунолитейный – не позднее 7 ноября 1931 года.

На стройке началась борьба за высокие темпы. Райком партии стал штабом этой борьбы. Большую парторганизацию Уралмашиностроя, которая составляла 9,5 % от числа рабочих строительства, райком партии полностью направил на то, чтобы добиться самых высоких, максимальных темпов строительства. Коммунисты должны были стать во главе движения за наивысшую производительность труда. На стройке началась реорганизация артелей в бригады с введением новой системы расчетов, в которой учитывалась производительность каждого рабочего бригады.

Это вызвало сопротивление у той части строителей, которые пришли на работу артелями. Старостам артелей была выгодна старая система расчетов, позволявшая им распределять по своему усмотрению заработок всей бригады, и было выгодно снижение темпов работ. Поэтому они стали бороться против действий коммунистов, настроив беспартийных членов руководства постройкома против них.

Райком партии взял на вооружение сталинские шесть условий работы по-новому:

«1. Организованно набирать рабочую силу в порядке договоров с колхозами, механизировать труд.

2. Ликвидировать текучесть рабочей силы, уничтожить уравниловку, правильно организовать зарплату.

3. Ликвидировать обезличку.

4. Создать свою собственную производственно-техническую интеллигенцию.

5. Проявить побольше внимания и заботы инженерно-техническим работникам старой школы.

6. Внедрить и укрепить хозрасчет»[394].

Комитет строителей – постройком, резко воспротивился новым подходам. Он встал на защиту расчета по бригадам и потребовал снижения планов работ. Райком поставил перед коммунистами – членами постройкома инициировать перевыборы руководства. На собрании строителей партийные руководители сумели провести в руководство постройкомом своих руководителей. Постройком стал орудием в руках партийного руководства стройки в деле проведения своей политики.

Когда старое руководство было сменено, сторонникам старого способа работы оставался только один путь – прибегнуть к агитации и запугиванию. Летом 1931 года на стройке был убит бригадир плотников, коммунист и активный сторонник повышенных планов, Ларионов. На его теле насчитали двадцать ножевых ран. К расследованию подключились органы ОГПУ, которые вскоре выявили виновных, двух бывших кулаков Середина и Захарова.

Это происшествие взорвало стройку. Большинство рабочих, из которых 55 % были комсомольцами, на стихийно возникшем митинге приняли решение бороться за самые высокие, какие только будет возможно достичь, темпы работы. Всех же, кто будет вести агитацию против этого или не выполнять планов работ, было решено немедленно выгонять со стройки.

На строительстве инструментального цеха, где нужно было уложить асфальтовый пол цеха и установить оборудование, рабочие бригады асфальтировщиков и монтажников объявили по цеху штурм строительства. Асфальтировщики решили не уходить с работы до тех пор, пока не будут заасфальтированы все 14 тысяч квадратных метров площади цеха. Вся бригада работала три дня без перерывов, днем и ночью, на сильной жаре, в жарких, удушливых испарениях расплавленного битума и горячего асфальта. Обедали, не отходя от рабочего места. Те, кто уже не мог работать, ложились отдыхать тут же, чуть в стороне, и после короткого сна снова включались в работу. За трое суток бессменной работы асфальтировщики сделали работу четырнадцати смен[395]. Сразу же начался монтаж оборудования, который тоже стал штурмом.

Ударными темпами возводился заводской газопровод. Бригада сварщиков, состоявшая из комсомольцев, приняла решение не уходить с работы, пока весь газопровод не будет сварен. Другая бригада сварщиков варила огромный водяной бак для снабжения цехов водой.

Штурм инструментального цеха завершился поздно вечером 15 июля 1931 года. Было расставлено и подключено оборудование. На следующий день в 10 часов 30 минут утра начался первый рабочий день нового завода. Был включен первый станок инструментального цеха.

К концу года руководству стройки удалось добиться перелома в деле пополнения стройки рабочей силой и сократить текучесть кадров до 6,3 % вместо 21 % в начале года[396]. Всеми доступными методами укреплялась дисциплина среди строителей. В ноябре Банников отдал приказ увольнять любого рабочего, прогулявшего без уважительной причины три рабочих дня в месяце. 2 декабря состоялось такое первое увольнение и выселение из общежитий проштрафившихся рабочих. Но все-таки, несмотря на упорядочивание набора рабочих, на резкое уменьшение текучки, на ужесточение дисциплины, положение с кадрами на стройке продолжало оставаться тяжелым. На строительстве механического цеха № 1 недоставало 13 % рабочих, в кузнечном цехе – 17,6 %. Не хватало 265 рабочих строймеханизации, 23,6 % бетонщиков, 26,3 % каменщиков и 23,2 % плотников. Это, конечно, сильно сдерживало темпы строительства завода[397].

Руководство делало что могло, и вскоре снова прибегло к испытанному методу. 12 сентября 1931 года райком партии объявил второй сорокадневный штурм начиная с 20 сентября. Это был штурм пуска завода. За время этого штурма удалось сделать 15 % годового плана работ, вместо 8,3 %, то есть перевыполнить месячный план на 45 %. 22 сентября в сталелитейном цехе была пущена единственная в СССР качающаяся сталеплавильная печь системы Вельмана.

В 1932 году Уралмаш должен был не только войти в строй действующих предприятий, но и выпустить продукции на 27,5 млн. рублей. Поэтому работа по строительству цехов тут же переходила в монтаж и освоение оборудования. Как только оборудование было отлажено и готово к работе, цех сразу же приступал к работе. Завод становился на ноги. Банников, зачинатель Уралмаша, не дожил до того момента, когда завод был полностью достроен и пущен. Он умер 13 апреля 1932 года в Москве.

В мае 1931 года вошла в строй мартеновская печь № 1 сталеплавильного цеха. По проекту сталеплавильный цех Уральского завода тяжелого машиностроения был в 1,5 раза мощнее, чем цех на заводе Круппа. Он непрерывно наращивал свою мощность. 9 апреля 1932 года вступила в строй мартеновская печь № 2. 21 мая была пущена электросталеплавильная печь. Уже в мае 1932 года цех превысил свою проектную мощность.

В литейных цехах сразу же развернулась работа по изготовлению деталей и оборудования для черной металлургии и горной промышленности. Уралмаш осваивал выпуск коксовых грохотов «Гризли», пневмоцилиндров, шлаковых ковшей, пушек Брозиуса для домен, аппаратов Мак-Ки, доменных лебедок Оттиса, оборудования для вагранок, торфоподъемников и шоботов[398] для молотов. Уралмаш должен был изготовить блюминг для Чусовского завода.

Этот блюминг объединил работу нескольких уже пущенных цехов. В модельном цехе, который изготовлял формы для отливок и где должны были быть изготовлены формы для отливок деталей блюминга, привезли и установили сложный английский фрезерный станок для обработки дерева. Но вот инструкции по эксплуатации этого станка не было. Она затерялась где-то по дороге. Станочник М. Семушкин вызвался освоить станок без инструкции. Он целый месяц каждый день разбирался в конструкции, управлении и настройке станка и, наконец, 30 сентября приступил на нем к изготовлению модели станины и рабочей клети блюминга. Станок у него работал без единой поломки и неисправности.

Одна из самых сложных деталей блюминга была цельнолитая шестеренка весом 36 тонн. Это должна быть самая крупная отливка на новом заводе. Литейщиков торопили, партком требовал сделать шестеренку к 1 мая 1932 года. Мастер поддался давлению, и его рабочие работали круглые сутки. 28 апреля они спали в литейном цеху стоя. В него постоянно кто-то приходил, смотрел, а то и давал советы под руку. Эти обстоятельства привели к тому, что в креплении формы была допущена ошибка. Из-за торопливости работ ее не заметили.

В день отливки, 30 апреля, цех заполнил народ. Пришло все начальство и каждый стал командовать, кто на что горазд. Шум и гам, нервозная обстановка, крики самого разного начальства. Крановщик растерялся, и струя металла пошла в форму неровно. Мастер хотел было остановить отливку, но тут же получил указание продолжать и еще больше ускорить. Форму залили, начальство тут же произнесло речи о победе в деле строительства социализма. Но когда отливка остыла и ее направили на механическую обработку, оказалось, что она бракованная. Из-за неровной струи и искривившейся формы шестеренка получилась с пустотами и формы, непригодной для дальнейшей обработки. Пришлось огромную стальную болванку забраковать[399].

Это обстоятельство привлекло к себе внимание районной контрольной комиссии ВКП(б), которая начала проверку завода. Контрольная комиссия решила узнать, кто разрешил устроить митинг в литейном цехе в момент отливки, что строжайше запрещено. Проверка привела к несколько неожиданным результатам. Когда разбирались с начальством, допустившим такое грубое нарушение производственной дисциплины, попутно выяснили, что в кадровом отделе Уралмашзавода работают несколько бывших белых офицеров, несколько троцкистов и один административно высланный. Они были немедленно вычищены.

Литейщики долго не могли снова приступить к повторной отливке шестерни. Не был подготовлен металл, да и настрой литейщиков был далек от оптимистического. В литейном цехе изучали причины неудачной отливки и пришли к выводу, что главная причина заключается в организации процесса. При повторной попытке нужно выгнать их цеха всех посторонних, назначить ответственного инженера и поставить на работу только хорошо отдохнувшую бригаду.

В октябре 1932 года началась вторая попытка отлить шестерню для Чусовского блюминга. Ответственным назначили инженера Мартьянова. Цех был закрыт для посторонних. Спокойно и очень тщательно сделали форму. Перед операцией вся бригада выспалась. В день отливки Мартьянов еще раз лично проверил болты и размеры формы и только после этого разрешил начинать. Эта отливка была удачной. Шестерня была без пустот и раковин, точно заданных размеров.

Из-за таких срывов и плохого освоения оборудования работающие цеха Уралмашзавода в 1932 году работали вполсилы. Годовой план 1932 года в октябре был выполнен всего на 42 %, вместо 83 %. План 3-го квартала выполнили всего на 31 %. Только один цех – инструментальный полностью справился с плановым заданием. На 1933 год заводу была задана еще большая производственная программа. Уралмашзавод должен был выпустить:

▪ грохотов «Гризли» – 30 штук;

▪ пушек Брозиуса – 16 штук;

▪ агрегатов Мак-Ки – 7 штук;

прессы;

шахтные лебедки;

листовой прокатный стан для «Запорожстали»;

блюминг для «Азовстали»;

завершить изготовление блюминга для Чусовского завода.

Всего продукции на 38 млн. рублей[400]. Лозунгом для работы стала борьба за превращение марки «УЗТМ» в такую знаменитую и надежную марку промышленного оборудования, как марка Круппа, «Демаг» и Вагнера.

Пуск завода было решено отсчитывать от выпуска первого изделия. Это была первая пушка Брозиуса для доменных печей. Цеха работали под лозунгом, выдвинутым парткомом завода, – сделать пушку Брозиуса лучше, чем Крупп. 29 марта 1933 года первая пушка Брозиуса была закончена. Этот день стал днем окончательного пуска Уральского завода тяжелого машиностроения. Ко дню пуска завода работники завода посадили 3900 саженцев деревьев, 16 тысяч кустов и более 100 тысяч цветов[401].

Челябинский тракторный завод

В новый 1931 год Челябинсктракторострой вступил с пущенным в ход опытным тракторным заводом, на котором началась сборка первого трактора ЧТЗ. Первый трактор завода был готов 15 февраля 1931 года. Его выкатили на площадку перед сборочным цехом опытного завода и начали заводить. Он долго не заводился, и все сборщики и инженеры столпились вокруг трактора и стали приводить его в порядок. Наконец, стартер провернул двигатель, и трактор завелся.

А на стройке дела шли провальным порядком. Из-за острой нехватки стройматериалов план месячных работ едва-едва выполнялся процентов на 5–6. К апрелю 1931 года было выполнено всего 7,7 % от годового плана работ, вместо 25 %. Положение на строительстве тракторного завода рассматривалось на Политбюро и Пленуме ЦК. 30 апреля 1931 года ЦК вынесло постановление «О ходе строительства Челябинского тракторного завода», в котором стройка признавалась важнейшим объектом народного хозяйства СССР и предписывалось оказать всю возможную помощь в деле строительства завода[402].

Строительство было укреплено кадрами. Заместителем Ловина был послан Леон Богданович Сафразьян. Это был кадровый чекист, один из основателей хозяйства ГУЛАГ ОГПУ. С его помощью строительство подсобных цехов и заготовку стройматериалов для Челябинсктракторостроя укрепили работой заключенных. Это помогло решить в какой-то степени проблему стройматериала, но не решило вопрос прорыва в плане строительства.

Парторганизация стройки прибегла к знакомому и опробованному методу. 19 июля 1931 года был организован первый комсомольский субботник, в котором приняло участие 60 комсомольцев. В начале сентября 1931 года на стройку приехал Ворошилов. Парторганизация стройки в честь его приезда объявила «ворошиловский штурм» строительства[403].

К началу 1932 года удалось полностью достроить инструментальный цех, и 9 января 1932 года там начался монтаж оборудования. 25 января станки были пущены и опробованы. Но работа цеха пока не начиналась.

Если стройка работала с безнадежно проваленными планами из-за недостатка стройматериалов, рабочих или собственных просчетов в управлении строительством, то штурмы становились обычным делом. Темпы и сроки не ждали, объемы работ были большими и отложить их было нельзя. Штурмы, как мы видели, были практически на всех стройках. Но, наверное, только на Челябинсктракторострое к ним прибегали с такой частотой. Впрочем, наверное, только этой стройкой с такой частотой высшие хозяйственные органы интересовались с таким пристальными вниманием.

Это легко объяснимый факт. Челябинский тракторный завод должен был производить гусеничные трактора. Это была база для танкового производства, поскольку шасси танка и гусеничного трактора между собой принципиально не различаются. Кроме того, рядом с тракторным заводом строился завод текстильного станкостроения. Он известен под названием Челябинскстанкострой. Когда-то, в самом начале строительства, это действительно был завод для выпуска оборудования текстильной промышленности. Но потом, уже в ходе строительства, его перепроектировали в танковый завод. Учитывая, что в 1931 году производство танков находилось в состоянии становления и ему было далеко до широкого выпуска и высокого качества, понятно, почему к Челябинскому тракторному заводу было такое внимание. 23 мая 1932 года вопрос о строительстве тракторного завода был вынесен на заседание Политбюро ЦК. Через два дня решение Политбюро было оформлено постановлением Совета Труда и Обороны. Суть решения сводилась к тому, чтобы оказать всю возможную помощь для ускорения строительства завода.

В марте 1932 года в механосборочном цехе начался «штурм земли». Нужно было убрать с территории цеха горы наваленной еще осенью земли и в свое время не убранной. За зиму земля слежалась и смерзлась. Теперь ее долбили ломами и кирками и на тачках выносили за пределы цеха. К концу апреля фронт работ на 71 тысяче квадратных метров механосборочного цеха был подготовлен и началось его бетонирование. «Штурм земли» перешел в «штурм бетона». Забетонировать такую громадную площадь нужно было к 15 июля. Чем ближе дело двигалось к окончанию срока бетонных работ, тем яснее становилось, что сроки нельзя выдержать, если не навалиться на работу всеми силами. В конце мая парторганизация стройки объявила «железобетонный июнь» – штурм бетонирования пола механосборочного цеха[404].

3 июня 1932 года в обычный шум стройки включился мерный металлический грохот. Это в ремонтно-инструментальной кузнице завода был пущен в действие паровой молот – рабочее место № 1 нового тракторного завода.

17 сентября 1932 года Совет Труда и Обороны установил новые сроки пуска завода. Он должен был быть пущен в июне-июле 1933 года. 22 сентября было образовано заводоуправление. Ловин стал одновременно директором завода и начальником Челябинсктракторостроя. 28 ноября Совет Труда и Обороны еще раз пересмотрел сроки пуска завода и принял решение, что его нужно пустить не позднее 15 мая 1933 года. Правда, вместе с ужесточением сроков руководство помогло заводу в организации снабжения рабочих. 4 декабря 1932 года вышло постановление Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б), в котором существенно расширялись права заводоуправления в деле организации снабжения. Тогда был создан Отдел рабочего снабжения – ОРС, который занимался заготовками продовольствия. К Челябинскому тракторному заводу прикрепили для постоянной сдачи продукции Челябинский свиносовхоз, Катайско-Далматовский птицесовхоз и Митрофановский овощной совхоз[405].

Объем работ был огромным. До 1 февраля 1933 года нужно было установить 1229 станков, подключить их, настроить и отрегулировать. Инженер Г.Г. Одобашьян запроектировал для литейного цеха разливочный конвейер для поточного изготовления стальных отливок. Заказ на оборудование срочно разместили в США. Когда туда пришел этот заказ, американцы решили, что русские пошутили и отправили письмо с соответствующим содержанием. Пришлось заказ подтвердить.

В ноябре 1932-го работы чуть было не остановились из-за отсутствия угля на заводе. Для отгрузки угля на челябинские угольные копи отправили группу рабочих во главе с чрезвычайным уполномоченным завода В.А. Щегловым. В их задачу входила организация срочной отгрузки угля на завод. За трое суток им удалось сформировать несколько эшелонов с углем. Каждый эшелон отправлялся вместе с сопровождающим из группы чрезвычайного уполномоченного. Когда на четвертые сутки ушел последний состав с отгруженным углем, для Щеглова пришла срочная телеграмма из заводоуправления, чтобы он прекратил работу и отправился отдыхать. Щеглов, занятый организацией погрузки угля, к тому моменту не спал четвертые сутки.

В середине февраля 1933 года вышел приказ Ловина: закончить к 20 февраля монтаж молотов, к 23 февраля подключить их к пару и приступить к изготовлению гусеничных звеньев. Монтаж был завершен точно в срок, и в 12 часов 45 минут 23 февраля 1933 года было отковано первое звено для гусеничной ленты трактора. Ловин установил для кузнечного цеха напряженный план. За март они должны были выпустить 94 450 звеньев. Однако этот план был перевыполнен. К 12 часам ночи 28 марта было изготовлено уже 103 700 звеньев[406].

30 апреля 1933 года на заводе начался субботник по уборке строительного мусора и отходов. Завод готовился к пуску. Основные цеха были оснащены, в них завершался монтаж и настройка оборудования. Готовилось изготовление первого трактора. Через четыре дня, 3 мая, началась сборка первых узлов трактора: коленвалов с шестернями и коробки скоростей с полуосями. 11 мая поставлен на сборку первый двигатель. На следующий день его испытали на стенде. После этого первый трактор пошел по конвейеру. Утром 15 мая он уже был в покрасочной камере. После покраски и просушки 15 мая в 3 часа 30 минут трактор «обулся» в гусеницы и через десять минут выкатился на заводской двор. Пуск завода состоялся.

За строительство Челябинского тракторного завода строители Ловин, Сафразьян, В.В. Борисов, В.В. Лельков, С.М. Лещенко, И.В. Моисеев, А.Г. Першин и другие, всего десять человек, были награждены орденами Ленина.

Глава десятая

«Теперь она у нас есть…»

«Мы добились успехов потому, что имели правильную руководящую линию и сумели сорганизовать массы для проведения в жизнь этой линии. Нечего и говорить, что без этих условий мы не имели бы тех успехов, которые имеем теперь и которыми гордимся по праву».

Из речи И.В. Сталина на XVII съезде ВКП(б)

«Чтобы руководить в плановом порядке, надо иметь другую, социалистическую, а не капиталистическую систему промышленности, надо иметь, по крайней мере, национализированную промышленность, национализированную кредитную систему, национализированную землю, социалистическую смычку с деревней, власть рабочего класса в стране и тому подобное».

И.В. Сталин

Первая пятилетка подошла к концу. Она была наполнена героическим трудом, многочисленными трудностями, крупными и мелкими провалами и грандиозными свершениями. Это было время, когда гигантская страна решительно и бесповоротно изменила свое лицо. Появились новые заводы, новые фабрики, новые шахты и новые электростанции. Крупные заводы выросли в восточной части страны, где до войны и до начала 1930-х годов не было крупного промышленного производства. Пролегли новые железнодорожные магистрали. Появилась огромная армия новых индустриальных рабочих. Началось производство таких машин, которые до начала 1930-х годов ни в России, ни в Советском Союзе не производились.

В начале января 1933 года состоялся объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). Главный вопрос этого Пленума – итоги первой пятилетки. На нем выступил Сталин с докладом, который стал знаменитым и вскоре широко разошелся в многочисленных изданиях. Сталин подводил итоги первой пятилетки. Что же, давайте и мы, вместе со Сталиным, подведем итоги реализации первого пятилетнего плана.

«Товарищи! При появлении в свет пятилетнего плана едва ли предполагали люди, что пятилетка может иметь громадное международное значение. Наоборот, многие думали, что пятилетка есть частное дело Советского Союза, дело важное и серьезное, но все-таки частное, национальное дело Советского Союза.

История, однако, показала, что международное значение пятилетки неизмеримо. История показала, что пятилетка является не частным делом Советского Союза, а делом всего международного пролетариата»[407].

Сталин, конечно, смотрел со своей точки зрения. Для него международное значение пятилетки имело значение как средство борьбы с империалистами, как лучший аргумент в пользу социалистического строя. Его доклад на Пленуме был выдержан в духе и в логике этого взгляда.

Но мы сегодня можем посмотреть на первый пятилетний план в международном значении с несколько иной точки зрения. Я абстрагируюсь от мировой борьбы двух систем и посмотрю на достижения первой пятилетки с точки зрения общего мирового хозяйственного развития.

Во-первых, промышленность, построенная по пятилетнему плану, существенно расширила производственные возможности человечества. Например, в 1936 году в мире производилось около 100 млн. тонн чугуна, из которых 10 % приходилось на СССР. Это при том, что черная металлургия в СССР развивалась самыми низкими темпами.

За счет СССР существенно расширилось производство тракторов, автомобилей и самолетов, двигателей самого разного типа, мощности и назначения. За счет разворачивания моторостроительной отрасли в Советском Союзе человечество сделало решительный шаг в деле замещения силы человека и животного силой двигателя.

Структура энергетических сил в ходе строительства новой индустрии существенно изменилась. Можно привести данные профессора С.Н. Прокоповича. Он подсчитал энергетические возможности Советского Союза, включая рабочую людскую силу и работу животных, выразил все это в условных тепловых единицах, которые соответствует 1 килограмму угля, то есть 0,001 тонны условного топлива. Каким энергетическим потенциалом обладал Советский Союз в разные годы, я представлю в виде таблицы. Единица измерения – млн. тонн условного топлива[408]:

Как видно из этой таблицы, количество энергии, которую доставляет работа людей, возросла, но существенно не изменилась. Работа рабочего скота, в первую очередь лошадей, сократилась на 25 % только в первой пятилетке. В дальнейшем доля рабочего скота еще более сократится. Выросло в 3 раза количество используемой древесины и вдвое – торфа. Существенно выросли источники энергии: торф – почти вдвое; уголь – на 40 %; нефть и нефтепродукты – на 77 % и электроэнергия – в 2 раза.

Структура энергетики резко изменилась в сторону гораздо большего потребления ископаемого высококалорийного топлива и электрической энергии. Если учесть, что нефть и нефтепродукты, а также электричество используются главным образом для приведения в действие двигателей и электромоторов, то можно сказать, что в Советском Союзе за годы первой пятилетки количество энергии, доставляемой двигателями и моторами, выросло примерно в 3 раза. Работа моторов может при определенных условиях заменять труд людей. Только применение электроэнергии смогло заменить работу 50 млн. рабочих.

Это – с одной стороны. С другой же стороны, за годы первой пятилетки существенно изменилась география промышленного производства. В самом начале книги мы говорили о том, что промышленное производство, тяжелая индустрия особенно, зарождается в тех местах, где рядом находятся крупные залежи высококачественного угля, железной руды и есть неподалеку остальное сырье для металлургического производства. Вокруг металлургических заводов потом вырастает большая галактика металлообрабатывающих и машиностроительных заводов, связанная густой сетью железных дорог.

До 1932 года в мире было четыре крупных промышленных района: Донецкий в РСФСР, Рур в Германии, Пенсильвания в США и Бирмингем в Великобритании. В конце первой пятилетки к ним добавились еще два крупных промышленных района: Днепровский на Украине и Урало-Кузнецкий в РСФСР.

Индустрия шагнула в те районы, в которых до этого не было крупного промышленного производства и которые, вообще-то говоря, считались совершенно непригодными для развития промышленности. Яркий пример – Сибирь, где до войны и даже до конца 1920-х годов было лишь одно крупное предприятие, производящее сельскохозяйственный инвентарь. Но в 1932 году в самом центре Сибири, в Кузнецком районе, вступили в строй: мощный металлургический комбинат, завод комбайнов, мощнейшие угольные шахты, коксохимический завод. Еще чуть подальше, на Енисее, началось возведение мощного целлюлозно-бумажного комбината. В Северном Казахстане и на Южном Урале появился новый мощный район цветной металлургии, стал разрабатываться Карагандинский угольный бассейн. Всю степную часть Зауралья, от Урала до Алтая и от Омска до Верного (Алма-Ата), пересекли новые железнодорожные магистрали.

Треть самого крупного материка – Евразии, оказалась площадкой для развития и работы крупного индустриального производства. Богатства ее центральной части, ранее практически не тронутые, теперь оказались доступными для разработки и использования.

И, в-третьих, индустрия – это основная часть современной цивилизации. Именно вокруг нее и на ее основе выросли те самые крупные культурные достижения последних двухсот-трехсот лет, которые ныне составляют главный опорный стержень цивилизованности. Это – грамотность и образованность в подавляюще большей части населения. Это – городской образ жизни. Это – создание сложной и дифференцированной социальной системы с большими правами и свободами ее члена. Это – благосостояние и здравоохранение большей части населения.

До Первой мировой войны по-настоящему цивилизованными можно было назвать только небольшую группу стран Западной Европы. Их можно перечислить: Великобритания, Франция, Германия, Швеция, Норвегия, Дания. С некоторыми условными натяжками в эту группу можно включить Италию и Австро-Венгрию, а также восточную часть США. К этой группе относилась единственная неевропейская страна – Япония.

Во всех же остальных странах цивилизация проникала не дальше столицы и самых крупных городов. В России по-настоящему цивилизованными городами можно было назвать только Петербург и с известными натяжками Москву. Отдельные черты цивилизованности можно было заметить и в других крупных городах.

Индустриализация в корне изменила такое положение. Старое мелкокрестьянское хозяйство было уничтожено и заменено крупным коллективным сельским хозяйством. Крестьяне массами пошли в города и на заводы, чтобы стать индустриальными рабочими. Усиленными темпами среди них стала распространяться грамотность и элементарные привычки городского жителя. Правда, этот процесс раскрестьянивания шел медленно и далеко не так гладко, как хотелось бы, но тем не менее сегодня Россия – это определенно не крестьянская страна, какой она была в начале ХХ века.

Сколько бы ни критиковали Советскую власть, но нельзя не признать того факта, что после трехсот лет самодержавия в России она впервые дала простому человеку хотя бы теоретическую возможность стать участником управления государством. Раньше этот путь был наглухо закрыт сословными и законодательными перегородками подавляющему большинству населения. Революция сломала эти рамки и перегородки, и впервые в истории власть отражала позицию не узкого, одно-двухпроцентного слоя общества, а большей его части. Ленин, в этом смысле, вполне имеет право именоваться отцом-основателем русской демократии.

В ходе индустриализации это положение усилилось и укрепилось. Партия большевиков сильно выросла в численности и уже сама по себе стала представлять значительную часть населения страны. Вокруг нее группировались поддерживающие ее беспартийные граждане. Население стало сознательно участвовать в укреплении государства не только косвенно, через представительную власть, но и прямо – своим трудом, который награждался хорошими по тем временам заработками, но больше всего вознаграждался прославлением и продвижением вверх в обществе. Если сравнивать двух рабочих: русского при царе и советского при Сталине, то первый лучше был одет и лучше питался, но зато второй обладал очень широкими возможностями социального роста. Русский рабочий не обладал и десятой долей тех социальных возможностей, которые имелись у советского рабочего времен первой пятилетки.

Вот в этом и заключается международное значение первой пятилетки, которое становится ясным с позиций нашего дня: первое – выросли производственные возможности человечества; второе – расширилась география крупного промышленного производства; третье – 140-миллионный народ перешел в эпоху цивилизованной в основном жизни и приобщился к самым основным устоям современной цивилизации.

Сталин на Пленуме говорил:

«Что такое пятилетний план?

В чем состояла основная задача пятилетнего плана?

Основная задача пятилетки состояла в том, чтобы перевести нашу страну с ее отсталой, подчас средневековой техникой на рельсы новой, современной техники.

Основная задача пятилетки состояла в том, чтобы превратить СССР из страны аграрной и немощной, зависимой от капризов капиталистических стран, – в страну индустриальную и могучую, вполне самостоятельную и незвисимую от капризов мирового капитализма.

Основная задача пятилетки состояла в том, чтобы, превращая СССР в страну индустриальную, вытеснить до конца капиталистические элементы, расширить фронт социалистических форм хозяйства и создать экономическую базу для уничтожения классов в СССР, для построения социалистического общества.

Основная задача пятилетки состояла в том, чтобы создать в нашей стране такую индустрию, которая была бы способна перевооружить и реорганизовать не только промышленность в целом, но и транспорт, но и сельское хозяйство на базе социализма.

Основная задача пятилетки состояла в том, чтобы перевести мелкое и раздробленное сельское хозяйство на рельсы крупного коллективного хозяйства, обеспечить тем самым экономическую базу социализма в деревне и ликвидировать таким образом возможность восстановления капитализма в СССР.

Наконец, задача пятилетнего плана состояла в том, чтобы создать в стране все необходимые технические и экономические предпосылки для максимального поднятия обороноспособности страны, дающей возможность организовать решительный отпор всем и всяким попыткам военной интервенции извне, всем и всяким попыткам военного нападения извне»[409].

Так Сталин определил задачи первого пятилетнего плана. Как видите, все ясно, четко, недвусмысленно, и фразы не оставляют другого толкования сталинской мысли.

«В чем состояло основное звено пятилетнего плана?

Основное звено пятилетнего плана состояло в тяжелой промышленности с ее сердцевиной – машиностроением. Ибо только тяжелая промышленность способна реконструировать и поставить на ноги и промышленность в целом, и транспорт, и сельское хозяйство. С нее и надо было начинать осуществление пятилетки. Стало быть, восстановление тяжелой промышленности нужно было положить в основу осуществления пятилетнего плана»[410].

Доктринальный подход, столь характерный для критиков Сталина, при котором учитывается только чистота доктрины и больше ничего, не позволяет разобраться в существе целей и задач первого пятилетнего плана. Сталин отбросил всю идеологическую словесную шелуху о капитализме и социализме, отверг вязкое и нудное выяснение того, чьи взгляды являются более ленинскими, и поставил совершенно конкретную цель – построить тяжелую индустрию, построить мощную современную машиностроительную отрасль, чтобы с ее помощью перевооружить все остальные отрасли народного хозяйства новой, мощной, современной техникой. Эта цель для него была важнее всех теоретических споров. Достижение ее давало Сталину все необходимые ему политические результаты.

Сталин на Пленуме говорил:

«Добились ли мы победы в этой области?

Да, добились. И не только добились, а сделали больше, чем мы сами ожидали, чем могли ожидать самые горячие головы в нашей партии. Этого не отрицают теперь даже враги. Тем более не могут этого отрицать наши друзья.

У нас не было черной металлургии, основы индустриализации страны. У нас она есть теперь.

У нас не было тракторной промышленности. У нас она есть теперь.

У нас не было автомобильной промышленности. У нас она есть теперь.

У нас не было станкостроения. У нас оно есть теперь.

У нас не было серьезной и современной химической промышленности. У нас она есть теперь.

У нас не было действительной и серьезной промышленности по производству современных сельскохозяйственных машин. У нас она есть теперь.

У нас не было авиационной промышленности. У нас она есть теперь.

В смысле производства электрической энергии мы стояли на самом последнем месте. Теперь мы выдвинулись на одно из первых мест.

В смысле производства нефтяных продуктов и угля мы стояли на последнем месте. Теперь мы выдвинулись на одно из первых мест.

У нас была лишь одна-единственная угольно-металлургическая база – на Украине, с которой мы с трудом справлялись. Мы добились того, что не только подняли эту базу, но создали еще новую угольно-металлургическую базу – на Востоке, составляющую гордость нашей страны.

Мы имели лишь одну-единственную базу текстильной промышленности – на Севере нашей страны. Мы добились того, что будем иметь в ближайшее время две новые базы текстильной промышленности – в Средней Азии и Западной Сибири.

И мы не только создали эти новые громадные отрасли промышленности, но мы их создали в таком масштабе и в таких размерах, перед которыми бледнеют масштабы и размеры европейской индустрии.

А все это привело к тому, что капиталистические элементы вытеснены из промышленности окончательно и бесповоротно, а социалистическая промышленность стала единственной формой индустрии в СССР.

А все это привело к тому, что наша страна из аграрной стала индустриальной, ибо удельный вес промышленной продукции в отношении сельскохозяйственной поднялся с 48 % в начале пятилетки (1928 г.) до 70 % к концу четвертого года пятилетки (1932 г.)

А все это привело к тому, что к концу четвертого года пятилетки нам удалось выполнить программу общего промышленного производства, рассчитанную на пять лет, – на 93,7 %, подняв объем промышленной продукции более чем втрое в сравнении с довоенным уровнем и более чем вдвое в сравнении с уровнем 1928 года. Что же касается программы производства по тяжелой промышленности, то мы выполнили пятилетний план на 108 %»[411].

Это, наверное, самая знаменитая речь Сталина, где он перечисляет достижения первой пятилетки. В этом отрывке все самые главные итоги выполнения первого пятилетнего плана. Пожалуй, к этому нечего больше добавить. Кроме цифровых данных. За четыре года и три месяца построены и пущены в ход новые крупнейшие предприятия:

1. Сталинградский тракторный завод;

2. Харьковский тракторный завод;

3. Московский автозавод;

4. Горьковский (Нижегородский) автозавод;

5. Уральский завод тяжелого машиностроения;

6. Краматорский завод тяжелого машиностроения;

7. Березниковский комбинат суперфосфатов;

8. Воскресенский химкомбинат;

9. Бобриковский химкомбинат;

10. Невский комбинат суперфосфатов;

11. Ярославский резиновый комбинат;

12. Саратовский комбайновый завод;

13. 1-й Московский государственный шарикоподшипниковый завод;

14. Ростовский завод сельскохозяйственного машиностроения;

15. Горьковский завод револьверных станков;

16. Московский завод «Фрезер»;

17. Красноуральский медеплавильный комбинат,

18. Кузнецкий металлургический комбинат.

Всего 518 предприятий. Кроме этого пущены 143 новые угольные шахты, 33 новых трубопрокатных завода, 24 новых крекинга, 7 новых цементных заводов.

На 1933–1934 годы перешло строительство Магнитогорского металлургического комбината, Ново-Липецкого металлургического завода, Криворожского металлургического завода, завода «Запорожсталь» и завода «Азовсталь»[412].

В среднем каждый год первой пятилетки вводилось мощностей для выплавки 1 млн. 125 тысяч тонн чугуна в год, для выплавки 690 тысяч тонн стали, для выпуска 425 тысяч тонн проката, для добычи 14,2 млн. тонн угля. На электростанциях в среднем ежегодно устанавливались новые генераторы мощностью 693 тысячи кВт[413].

Основные итоги первого пятилетнего плана можно представить в виде таблицы[414]:

*Выполнение оптимального варианта плана.

**Выполнение отправного варианта плана.

Критики Сталина утверждают, что задания пятилетнего плана выполнены не были. Но, однако, цифр, которые бы подтверждали этот тезис, они не приводили. Вместо этого в ход были пущены заявления Сталина и Орджоникидзе на XVI съезде о том, что нужно ради успеха индустриализации резко увеличить объем промышленной продукции, особенно выплавку чугуна и стали, производство автомашин и тракторов. Сталинское заявление я уже цитировал в соответствующем месте. Из него-то, из этой цифры 17 млн. тонн чугуна и кое-каких других цифр, критики Сталина выводят, что якобы задания пятилетнего плана выполнены не были.

Тут нужно сказать, что далеко не все слова вождя являются политическими установками и заданиями. Даже во времена Сталина, даже в то время, когда он сосредоточил в своих руках власть над государством, не всякое его слово было директивой. Нередко он просто высказывал свое личное мнение, пожелания и, редко правда, даже размышлял вслух. Для того чтобы слово стало директивой, нужно было решение съезда, Пленума ЦК или Политбюро ЦК. В данном же случае слова Сталина к пятилетнему плану не имели никакого отношения, поскольку были произнесены через три месяца после окончательного утверждения плана.

Кроме того, сам пятилетний план состоял их двух частей: отправного и оптимального. Действовал и тот и другой, и по замыслу плановиков, реальное выполнение его должно было в запланированных условиях быть на уровне заданий оптимального плана или, по крайней мере, между отправным и оптимальным вариантами. Как видите, замысел двух вариантов плана вполне оправдался. На деле оказалось, что реальное производство даже в таких отраслях, как черная металлургия и добыча угля, перевыполнило задания отправного варианта плана. А в большинстве отраслей, особенно в тех, которые или создавались заново, или существенно реконструировались, был перевыполнен оптимальный вариант плана. Вот это перевыполнение, как видно из таблицы, большей части статей первого пятилетнего плана и позволило Сталину заявить о выполнении пятилетки в четыре года и приступить к подведению итогов пятилетки не в 1933 году, а на год раньше, в 1932 году.

Это перевыполнение планов было достигнуто высокими, очень напряженными темпами, строительными и монтажными штурмами. При строительстве новых заводов людей особенно не жалели. Критики со всех сторон говорили, что нужно было сбавить темпы, что нужно было сначала обеспечить нужды людей. Сталин же, подводя итоги строительства промышленности, коснулся вопроса темпов этого строительства и вопроса, что предпочесть: развитие тяжелой индустрии или производство предметов потребления:

«Нам говорят, что все хорошо, построено много новых заводов, заложены основы индустриализации. Но было бы гораздо лучше отказаться от политики индустриализации, от политики расширения производства средств производства или, по крайней мере, отложить это дело на задний план, с тем чтобы производить больше ситца, обуви, одежды и прочих предметов широкого потребления.

Предметов широкого потребления действительно произведено меньше, чем нужно, и это создает известные затруднения. Но тогда надо знать и надо отдавать себе отчет, к чему бы нас привела подобная политика отодвигания на задний план задач индустриализации. Конечно, мы могли бы из полутора миллиардов рублей валюты, истраченных за этот период на оборудование нашей тяжелой промышленности, отложить половину на импорт хлопка, кожи, шерсти, каучука и т. д. У нас было бы тогда больше ситца, обуви, одежды. Но у нас тогда не было бы ни тракторной, ни автомобильной промышленности, не было бы сколько-нибудь серьезной черной металлургии, не было бы металла для производства машин, и мы были бы безоружны перед лицом вооруженного новой техникой капиталистического окружения.

Мы лишили бы себя тогда возможности снабжать сельское хозяйство тракторами и сельхозмашинами, стало быть, мы сидели бы без хлеба.

Мы лишили бы себя возможности одержать победу над капиталистическими элементами в стране, стало быть, мы неимоверно повысили бы шансы на реставрацию капитализма.

Мы не имели бы тогда всех тех современных средств обороны, без которых невозможна государственная независимость страны, без которых страна превращается в объект военных операций внешних врагов. Наше положение было бы тогда более или менее аналогично положению нынешнего Китая, который не имеет своей тяжелой промышленности, не имеет своей военной промышленности и который клюют все, кому только не лень»[415].

Кратко, ясно и исчерпывающе.

Прирост промышленной продукции, достигнутый в годы первой пятилетки, серьезно увеличил национальный доход Советского Союза и очень серьезно увеличил размеры государственного бюджета СССР. Национальный доход к 1932 году составил 45,5 млрд. рублей, то есть вырос по сравнению с 1928 годом на 85 %, а госбюджет достиг 31,1 млрд. рублей, увеличившись по сравнению с 1928 годом в 5,4 раза.

Этот выросший национальный доход позволил начать работу по существенному улучшению положения рабочих и крестьян. Истинная правда в том, что в годы первой пятилетки Сталин пошел на резкое ухудшение снабжения рабочих, на введение карточек на продукты, на резкое сокращение производства и продажи предметов широкого потребления и на обесценивание рубля, чтобы только завершить начатые стройки. Это так. Однако уже в начале второй пятилетки можно было начать возвращать долги, сделанные у населения.

Среднегодовая зарплата рабочего, говорил Сталин, увеличилась на 67 % по сравнению с 1928 годом. Это повышение на 18 % было большим, чем запланировал пятилетний план. Вырос фонд социального страхования, увеличившись до 4 млрд. 120 млн. рублей, или на 292 % больше, чем в 1928 году. По социальному страхованию пятилетку перевыполнили на 111 %. По охвату общественным питанием рабочих пятилетнее задание было превышено в 6 раз[416]. Однако нужно отметить, что рубль за пятилетку подешевел в 3,2 раза. Это в значительной степени смазало социальные достижения первой пятилетки[417].

Но самое главное и основное в социальных изменениях в Советском Союзе времен первой пятилетки – даже не общее увеличение зарплаты и фонда социального страхования, а то, что миллионы крестьян стали горожанами, стали грамотными и получили возможность приобщиться к культуре. Вот это действительно большое достижение и на нем следует остановиться подробнее.

Как известно, большая часть населения России до начала 1930-х годов жила в деревне. В те времена, впрочем, как и сейчас, жизнь в деревне означала жизнь, по существу, на задворках цивилизации и культуры. Не было надежных дорог, не было надежных средств связи. Целые районы подчас были труднодоступными и добраться в них было большой проблемой. Это все приводило к тому, что в значительной части деревень и поселков и даже в городах не было образовательных учреждений, не было клубов и библиотек. Газеты практически не выписывались, и бывали нередкими случаи, когда о событиях узнавали только спустя несколько месяцев после того, как они произошли. Известны случаи, когда о Февральской революции крестьяне узнавали только осенью 1917 года.

Только в самых крупных деревнях, уездных центрах, в тех поселках, которые лежали на дорогах или возле станций железной дороги, с информацией о внешнем мире было лучше, были газеты, был телеграф и были проезжающие. В Ачинске, где в момент Февральской революции жили Сталин и Каменев, о свержении царя узнали на следующий день, а уже через несколько дней бывшие ссыльные выехали в Петроград. В этих же городах и крупных поселках были учебные заведения, главным образом низшие – церковно-приходские школы.

Это обстоятельство – неразвитость транспортной сети и системы учебных заведений – приводило к тому, что больше половины населения России не знало грамоты и не имело полных сведений о том, что происходит в стране.

Более того, до революции доступ в средние и высшие учебные заведения – в гимназии и университеты был очень сильно ограничен для большей части молодежи. С одной стороны, для учебы требовалась большая оплата обучения и средства для жизни в крупном городе, то есть обучение было доступно в первую очередь для людей с хорошим доходом. С другой стороны, правительство одно время само ограничивало доступ в высшие учебные заведения для малоимущих нерусских и неправославных. Преимущество в образовании получали дети дворян и дети городских верхов: купцов, промышленников, крупных чиновников. Образование, так же как и общественная, так же как и политическая сферы, было отгорожено от большинства населения страны сословными перегородками и высоким имущественным цензом.

Скажут, что, мол, с тех пор ничего не изменилось. Как и тогда, преимущество имеют дети имущих и властей предержащих. Это так, но вместе с тем положение изменилось кардинально и очень даже существенно. Сейчас не 49,5 %, как до революции, а 98 % населения грамотны. Многие районы поднялись от повсеместной безграмотности к поголовной грамотности, как, например, в Якутии, в которой в 1897 году было 0,7 % грамотных, а в 2006 году стало 99 % грамотных. Среднее образование стало для сегодняшних времен делом совершенно обычным и доступным большинству учащихся. Гораздо большее число молодых людей имеет возможность поступить в высшее учебное заведение. Если бы не эти достижения, то я, вместо того чтобы писать эту книгу, пахал бы землю и охотился на зверя где-нибудь на Ангаре.

Советская власть с самых первых дней своего существования озадачилась проблемой борьбы за грамотность населения. Это был чисто прагматический подход: большевики не могли бы удержаться у власти, если бы не смогли разъяснить и растолковать основы своего мировоззрения и политической программы. Но для того чтобы понять программу РКП(б) – ВКП(б), нужны хотя бы самые небольшие знания. Если не научить большинство населения хотя бы чтению и письму, распространение этих знаний, а вместе с ней и идеологии большевизма в полуграмотной стране было бы делом неосуществимым. Потому Ленин с такой настойчивостью взялся за ликвидацию неграмотности.

На какой-то период этого хватило. Проблема элементарной неграмотности населения была разрешена и для текущих политических и хозяйственных нужд этого пока хватало. Хозяйство же могло обойтись имеющимися в наличии кадрами технического персонала и квалифицированных рабочих. Но, как только представилась возможность, начали готовить новые кадры научно-технической интеллигенции.

Однако уже в конце 1920-х годов стало очевидно, что старых кадров, как ни крути, не хватает, и, для того чтобы промышленность заработала на полную мощь, нужно развернуть работу по обучению населения. В первую очередь уделялось внимание, конечно же, подготовке рабочих кадров промышленности. Мы видели, что уже в конце 1920-х годов на заводах стало разворачиваться движение за подъем квалификации и расширение технических знаний.

Эту работу подстегнул и резко ускорил ход первой пятилетки. Начатые стройки потребовали огромное количество рабочих рук, которые черпались в деревне. Черпать было просто больше неоткуда. Началось перемещение населения из деревень в города. За 1928–1932 годы в города пришли и осели в них[418]:

Как видно из этой таблицы, в городах за первую пятилетку осело 11,85 млн. человек. Это были главным образом завербовавшиеся на стройки, пришедшие на работу на заводы. В этой категории было много бывших кулаков, которые ушли из деревни после раскулачивания или же ушли из мест высылки. Среди них было много крестьян из перенаселенных районов страны, которые ушли, когда им предложили работать на стройках. Доля крестьян в составе рабочего класса Советского Союза времен первой пятилетки была очень высокой. В каменноугольной промышленности – 62 %, в химической промышленности – 50 %. Было очень много крестьян даже на отдельных заводах. Вот, например, за автозаводе им. Сталина (АМО) было 45 % рабочих из крестьян, на «Серпе и Молоте» – 56 %, на Харьковском электромеханическом заводе – 69,4 %[419].

Это обстоятельство вызвало массу нежелательных последствий. Мы уже говорили о том, что крестьянин не был готов подчиниться дисциплине промышленного производства. Крестьянин не обладал необходимыми для производства навыками, не говоря уже о знаниях. Крестьянин не обладал необходимым для работы на производстве кругозором, то есть не умел в достаточной степени понимать и устанавливать причинно-следственные связи. Все это нужно было у вчерашнего крестьянина воспитать. Партия занялась выработкой из миллионов мелких крестьян промышленных рабочих.

Подготовка заводов к пуску, монтаж оборудования и первый пробный выпуск продукции поставил в 1931 году на повестку дня очень острую проблему – подготовку в самые короткие сроки кадров квалифицированных рабочих, которые могли бы работать на новейшем, высокопроизводительном оборудовании. К этой задаче не смогли вовремя подготовиться, потому что, во-первых, образцов такого оборудования в стране не было и его закупали в процессе строек заводов, а во-вторых, потому что рабочие руки нельзя было отвлекать от строек. Было принято решение: готовить кадры параллельно с производственным процессом.

Внимание обратилось в первую очередь на молодых рабочих. Их легче всего было обучить, и от них можно было ожидать больше отдачи, чем от более старших. В промышленности был большой кадровый резерв рабочей молодежи. В 1930 году молодежь от числа рабочих составляла 25 %, а в 1932 году – 38,3 %. В черной металлургии работало 41 % рабочих до 22 лет, в транспортном машиностроении – 42,3 %, в электротехнической промышленности – 45,1 %, в сельскохозяйственном машиностроении – 46,9 %, а в автотракторной – 52,4 %[420].

В 1930 году в кратчайшие сроки в стране была создана сеть фабрично-заводских училищ, сокращенно ФЗУ. Была дополнительно усилена сеть ремесленных училищ, уже существовавших к тому моменту. Каждый крупный завод, в первую очередь, конечно, новостройки, обзаводился своими училищами, школами и учебными производствами. Молодежь, как только позволяло состояние работ, снималась со строительства и направлялась на учебу. Помогал комсомол, который через свои организации набирал молодых людей на учебу в новые, только что открывшиеся училища.

Уже одно это раскрыло перед массами населения России широкую дорогу к образованию и культуре, ранее им недоступную. В первую пятилетку у каждого желающего появилась возможность учиться и работать. Кроме этого, велась активная политическая пропаганда, активно велась пропаганда против религии, при всей своей одиозности она тем не менее знакомила малограмотное население с основными достижениями науки и техники того времени. Пропаганда дополнялась и усиливалась многочисленными дешевыми изданиями книг для рабочих.

Резко расширилась доступность общественно-политической информации. Почти по всей стране стали распространяться центральные газеты. Свои газеты стали издаваться в каждом крупном городе. Во время первой пятилетки появилось такое новое явление, как заводские многотиражки, – заводские газеты, в которых находила свое отражение деятельность на производстве. В это время подавляющее большинство могло и хотело знакомиться с событиями за рубежом, в других странах. Они, конечно, подавались через призму идеологии, но все же это было большим достижением. Раньше эта информация была труднодоступной, да и по большому счету мало кого интересовала.

Вот эта культурная работа во время индустриализации, когда миллионы малограмотных крестьян приобщались к городской жизни, усваивали основные навыки промышленного производства, когда они приобщались к достижениям мировой культуры, это и есть самое большое завоевание сталинской социальной политики. Можно много говорить о том, что рабочий стал одеваться и питаться хуже, чем до революции или даже чем в середине 20-х годов, но главное в том, что большинство населения Советского Союза стало входить в цивилизованный мир.

Это в конечном счете обеспечило успех индустриализации в целом и первого пятилетнего плана в частности. Об этом говорил Сталин в заключительной части своего доклада на Пленуме:

«Где же те силы, которые обеспечили нам эту историческую победу несмотря ни на что?

Это, прежде всего, активность и самоотверженность, энтузиазм и инициатива миллионных масс рабочих и колхозников, развивших вместе с инженерно-техническими силами колоссальную энергию по разворачиванию социалистического соревнования и ударничества. Не может быть сомнения, что без этого обстоятельства мы не могли бы добиться цели, не могли бы двинуться вперед ни на шаг»[421].

Первая пятилетка стала переломным моментом еще в одном аспекте – окончательно сложилась политическая и хозяйственная система. Именно тогда, в начале 1930-х годов появился тот Советский Союз, который стал известен всему миру.

Свои основные черты приобрела и закрепила в начале 1930-х годов политическая система Советского Союза. Политбюро ЦК ВКП(б) стало штабом оперативного политического и государственного управления страной. Группа руководителей во главе со Сталиным решала все встающие вопросы. Их решения оформлялись либо партийным, постановлением ЦК, либо государственным, постановлением Совнаркома СССР или СТО СССР, либо хозяйственным, приказом по НКТП СССР, порядком. Для них не было рамок ни в каком смысле: любое решение, любой закон ими мог быть пересмотрен и изменен в соответствии с текущими задачами.

Такой порядок решения вопросов означал концентрацию огромной власти в руках этой группы руководителей. Каждый из них распоряжался большими областями, миллиардными суммами и сотнями тысяч работников. Хорошо налаженный и отрегулированный партийный и государственный аппарат обеспечивал их решениям нужную оперативность, и Политбюро, а через него и сам Сталин обладали возможностью мобилизации очень больших сил и резервов на решение какой-то конкретной, ставшей чрезвычайно важной задачи. Такое положение само по себе стало одним из факторов успеха первой пятилетки и всей индустриализации в целом. Набор задач хозяйственного и государственного строительства соратники Сталина могли решать поочередно, сосредотачивая для их решения колоссальные силы и средства. Их силы не распылялись по широкому фронту хозяйственной работы.

Иногда такой возможностью пользовались, а иногда – нет. Для резкого ускорения строительства Магнитогорского и Кузнецкого комбинатов, для ускорения строительства Челябинского тракторного завода эта возможность была использована, и Политбюро ЦК и сам ЦК активно участвовали в организации помощи этим стройкам. Но вот для подъема черной металлургии в первые годы второй пятилетки этот ресурс использован не был. Сочли, что для решения этой задачи хватит сил Наркомата тяжелой промышленности.

Сталин тем временем пошел по пути дальнейшей концентрации власти теперь уже в своих руках. Можно сказать, что он это делал из стремления захватить в руки побольше власти. Возможно. Однако нужно указать, что в его руках уже в 1926–1927 годах была почти ничем не ограниченная власть, которая еще больше расширилась после изгнания Бухарина. Уже тогда он мог принять любое решение, не считаясь ни с какими рамками законов уже принятых решений да и даже самих партийных резолюций, которые он должен был свято соблюдать.

Сталин, взяв в свои руки такую большую и концентрированную власть, пошел дальше и стал ее структурировать. Он пошел по пути специализации членов Политбюро на каких-то отдельных задачах: государственной и внешней политики – Молотов, хозяйственного руководства – Орджоникидзе, плановой работы – Куйбышев и так далее. В своих же руках Сталин сосредоточил общее руководство и руководство отдельными особо важными работами. Политбюро таким образом утратило свои совещательные функции, и центр работы все больше и больше перемещался из зала заседаний Политбюро в кабинет Сталина.

Было покончено с экспериментами первых лет Советской власти, когда пытались придумать орган, управляющий всей хозяйственной жизнью страны. Высший Совет Народного Хозяйства был разделен на специализированные промышленные наркоматы. Хозяйство окончательно перешло под управление системы ведомств.

Окончательно укрепилось положение, что всеми работами, всеми областями жизни в Советском Союзе руководят партийные организации. Партия стала организатором и основным, так сказать, нервом всего советского общества. Представители партии были везде: от самых высших руководящих органов до самой маленькой организации. Партийное руководство, все то же самое Политбюро, управляло обществом через своих представителей на местах и получало от них сведения о состоянии общества в любой его части.

И это тоже было одним из главных факторов успеха первой пятилетки и индустриализации в целом. Без этого коллективного организатора в лице ВКП(б) никогда бы не удалось поднять на ударную работу миллионы рабочих и крестьян. Без них никогда бы не удалось довести волю партийного руководства вплоть до каждой стройки, до каждого производства, до каждой бригады рабочих.

Кроме руководства хозяйственной и политической работой, парторганизации стали выполнять еще одну функцию – регуляции общества и распределения жизненных благ. Парторганизация и ее руководители постоянно, ежедневно занимались тем, что выделяли и освещали нужные и полезные явления для партии и государства и критиковали, и боролись с вредными явлениями. Выделялись и выдвигались полезные для партии и государства кадры, и задвигались вредные. Шел интенсивный социальный отбор, согласованный с общими установками строительства. Под индустриализацию подводилась не только экономическая или политическая основа, но еще и социальная. Парторганизации, целенаправленно организуя социалистическое соревнование, движение ударников, проводя прием в партию наиболее активных граждан, создавали среду и сообщество строителей индустрии и социалистического общества. И, надо сказать, в этом деле очень сильно преуспели.

Этим же целям было подчинено распределение материальных благ. Была создана система поощрения наиболее активных работников всевозможными благами, которых тогда остро недоставало. Выдавались премиальные отрезы ткани, мебель, мотоциклы и автомобили, квартиры, тем самым поощряя хорошую и высокопроизводительную работу. Тогда, в условиях ограниченного количества товаров широкого потребления, эти премии привлекали к себе внимание.

Надо сказать, что сталинская социальная система для своего времени и своих условий была достаточно эффективной и справедливой. Будущее страны зависело от труда рабочих, и максимум внимания, максимум благ отдавались рабочим. Они распределялись не по положению, не по статусу человека, а по его реальному вкладу в общую работу. Эта система была только усилена в годы второй пятилетки. В известной степени она породила интенсивное имущественное расслоение в СССР и стала одной из причин бурного всплеска социальной конкуренции, ставшей одной из опор массового террора конца 1930-х годов.

Отношение к этой социальной системе, которое сейчас широко распространено, сформировалось на почве ее послевоенного варианта. После войны и после смерти Сталина его наследники внесли ряд существенных изменений в нее, да и сама послевоенная обстановка уже была качественно другой. Сталинская система политического руководства и социальная конструкция были созданы в чрезвычайно тяжелых условиях конца 1920-х – начала 1930-х годов, в условиях напряженной работы, быстрого строительства тяжелой индустрии, в условиях угрозы войны и враждебного отношения со стороны ведущих стран мира, а также внутренней политической борьбы.

После войны, когда после победы над Германией престиж Советского Союза сильно вырос, когда в числе ведущих стран мира остались только Соединенные Штаты, когда стихла внутренняя политическая борьба, тогда, конечно, социальную и политическую конструкцию надо было перестраивать. Но, по существу, был сделан только немного подправленный вариант той же самой сталинской системы. Был усилен и закреплен примат тяжелой индустрии, было закреплено отставание производства товаров широкого потребления и строительства жилья. Это потребовало сохранения и усиления специфической системы распределения материальных благ по труду.

Был сохранен и усилен контроль партии над обществом, хотя неотложная необходимость в этом уже отпала. Она отпала потому, что выросло поколение, родившееся и воспитанное при Советской власти, которое никогда не испытывало влияния другой идеологии. Это обстоятельство для укрепления социального строя использовано не было.

Только при сохранении внешнего сходства из социальной и политической системы было убрано содержание, составлявшее основу крепости и могущества советского общества при Сталине. Был разрушен и исчез институт выдвиженчества, раньше позволявший быстро и эффективно обновлять руководящие кадры и расширять хозяйство. Вместо него не было предложено ничего равноценного. Вместо этого института укрепился порядок прохождения всех ступеней партийной, номенклатурной карьеры – от самого низа до самого верха. Это привело к тому, что средний возраст приходящих в систему высшего партийно-государственного управления достиг 55–60 лет вместо 35–40 лет при Сталине. В конце 1970-х годов средний возраст членов ЦК составил 70 лет, в то время как в 1930-х годах в ЦК Сталин был в немногочисленной группе руководителей старше 50 лет.

Партийность и принадлежность к номенклатуре стала в послевоенном Советском Союзе статусом, тогда как при Сталине принадлежность к этой категории была обязанностью. Все руководители сталинского времени работали сами, не полагаясь полностью на своих помощников, в частности сами писали свои статьи и речи. Эта традиция после войны исчезла. Появился новый фактор в жизни советского общества – номенклатурное распределение, по существу, распределение по статусу, а не по вкладу в общую работу. Притом что система рабочего снабжения сохранялась, тем не менее появился и внес разлагающие тенденции тот факт, что кто-то в стране стал «равнее других».

Эти на первый взгляд незначительные изменения в социальной системе привели к тому, что советское общество разложилось изнутри и через пятьдесят лет после победы в самой большой войне человечества оказалось неспособно постоять за свою независимость и целостность.

Это было потом, много десятилетий спустя. А тогда, в годы первых пятилеток, молодое советское общество рвалось вперед, росло и укреплялось. Его мощь возрастала не по дням, а по часам.

Итоги первой пятилетки лучше всего видны на том, как резко изменилась внешняя торговля Советского Союза. Сталин, начиная индустриализацию, еще в 1925 году поставил задачу превратить Советский Союз из страны, ввозящей машины, в страну, вывозящую машины.

В 1934 году эта цель была достигнута. Впервые Советский Союз стал вывозить машины. В справочнике до этой даты идут сплошные прочерки, но под 1934 годом появляются цифры, которые потом все возрастают и возрастают.

Что же стал вывозить Советской Союз в 1934 году? Вот данные из справочника «Внешняя торговля СССР 1918–1940 годы»[422]:

По этой таблице можно даже назвать основных производителей продукции, направленной за рубеж. Это – продукция заводов тяжелого машиностроения. Станки производились несколькими заводами: «Фрезером» и «Калибром», заводом револьверных станков в Горьком. Кузнечно-прессовое оборудование, молоты и пресса производились на Уралмаше и на Краммаше. Турбины производили ленинградские заводы «Красный путиловец» и Металлический завод. Электромоторы производил ленинградский завод «Электросила». Электропечи и трансформаторы выпускались на московском заводе «Электрозавод». Дробилки, прокатное и литейное оборудование – это все те же Уралмаш и Краммаш, а также Ижорский завод.

Всего, по данным справочника, СССР в 1934 году получил из экспорта машин и оборудования 2 млн. 297 тысяч рублей. Экспорт машин стал главным доказательством успеха сталинской индустриализации.

Вот такие получились итоги первой пятилетки: построение основ принципиально иного, чем во всем мире, общества, построение основ принципиально иной, чем во всем мире, экономики. Как бы мы ее ни назвали, нельзя не признать того, что советское общество и советская экономика были чрезвычайно своеобразным явлением, ни на что более не похожим.

Разработка второго пятилетнего плана началась так же, как и разработка первого пятилетнего плана, – с составления и принятия тезисов плана. В июле 1931 года была создана комиссия Госплана СССР по второму пятилетнему плану под председательством Куйбышева, в которую вошли: Ломов Г.И., Милютин В.П., Смирнов Г.И., Уншлихт И.С., группа крупных ученых: Бах А.И., Вавилов Н.И., Губкин И.М., Иоффе А.Ф. и А.Е. Ферсман. Эта комиссия должна была до конца 1932 года составить проект тезисов второго пятилетнего плана и представить его на рассмотрение в Политбюро и в Совнарком СССР. В январе 1932 года тезисы были готовы и представлены в Совнарком СССР Молотову. 22 января они были одобрены и на следующий день опубликованы в газетах. 3 февраля 1932 года тезисы пятилетнего плана утвердила XVII партконференция.

В своем докладе на XVII партконференции Куйбышев вначале подвел итоги хозяйственного планирования в первой пятилетке. Главным итогом плановой работы оказалась ее недостаточность, отставание планирования от реальных темпов хозяйственного развития. Куйбышев говорил:

«В самом деле пятилетка планировала значительно расширить позиции социализма во всех отраслях народного хозяйства.

Однако это увеличение позиций социализма проектировалось в значительно более скромных размерах, чем мы этого достигли…

Прежде всего нужно сказать, что пятилетний план в ходе его выполнения видоизменялся. Он подвергался частичной, а иногда довольно значительной перестройке, выявлялись новые дополнительные возможности. Скажем, в области металлургии были поставлены совершенно другие, дальше идущие задачи»[423].

Как и при составлении плана первой пятилетки, в этих тезисах были обозначены самые главные задачи хозяйственной работы второй пятилетки. Основной тезис второй пятилетки, который был в докладах Молотова и Куйбышева, который был записан в резолюции конференции и в решении съезда по второму пятилетнему плану, был таков:

«Окончательная ликвидация капиталистических элементов и классов вообще, полное уничтожение причин, порождающих классовые различия и эксплуатацию, и преодоление пережитков капитализма в экономике и сознании людей, превращение всего трудящегося населения страны в сознательных и активных строителей бесклассового общества»[424].

Насколько мне известно, мимо этого главного в пятилетнем плане тезиса проходили очень многие как из числа критиков Сталина, так и из числа сторонников. Хотя, если смотреть по существу, именно в этом тезисе заключается главная задача всего советского хозяйственного строительства. В резолюциях XVII партконференции и XVIII съезда партии она была сформулирована с исчерпывающей точностью.

Это – призыв строить общество, основанное на совершенно другой системе хозяйства, базирующееся на крупных хозяйственных единицах с коллективным трудом и коллективным руководством, где рабочие и руководство, по существу, составляют единый коллектив. Я уже говорил об этом фундаментальном различии капиталистического и социалистического общества, которое проявляется в том, что первое строится на мелких, единоличных хозяйственных единицах, а второе – на крупных, коллективных хозяйственных единицах. Отсюда и проистекает вся разница, имеющаяся между этими двумя обществами. Основной тезис второго пятилетнего плана провозглашал как раз необходимость укрепления основ нового общества, более последовательного его развития и закрепления отличий социализма от капитализма. Укрепление социалистического строя – вот был главный политический лозунг второй пятилетки. Куйбышев об этом говорит далее с исчерпывающей ясностью:

«Перед второй пятилеткой мы ставим следующую очень большую задачу – создать полную экономическую независимость социалистического хозяйства от капиталистического мира. Это необходимо для того, чтобы предотвратить всякую возможность экономического воздействия на страну социализма со стороны борющегося с нами капитала»[425].

В отличие от первого пятилетнего плана, в котором основная работа была направлена на строительство новых предприятий, на создание основы крупного и современного промышленного производства, второй пятилетний план предусматривал главным образом доделку того, что было недоделано в первой пятилетке. Основной замысел сводился к тому, чтобы в конце второй пятилетки вывести всю промышленность на примерно одинаковый уровень развития. Развитие промышленности должно было идти в соответствии с условиями дальнейшего роста, которые Сталин сформулировал в июле 1931 года на Совещании хозяйственников, то есть борьба с текучестью рабочей силы, улучшение и упорядочение зарплаты, новая организация труда, создание кадров инженерно-технической интеллигенции, широкое привлечение старых инженерных кадров и введение хозрасчета на предприятиях. Эти шесть условий Куйбышев назвал основным звеном, за которое можно вытянуть все задачи второго пятилетнего плана.

Перестраивалась в соответствии с новыми задачами практика планирования. В отличие от предыдущих планов гораздо большее внимание обращалось на комплексное планирование работы отраслей промышленности, а также на территориальное планирование развития тяжелой индустрии. Куйбышев проводил идею строительства промышленного комплекса в масштабах всей страны, идею превращения разрозненных предприятий в единый, общегосударственный производственный комплекс. По-новому ставились вопросы развития межхозяйственных связей, вопросы развития экономических районов, по-новому ставились вопросы развития отраслей промышленности.

Эта позиция Куйбышева наложила отпечаток на второй пятилетний план. Главными задачами второй пятилетки были: развитие транспорта, который должен был обеспечить потребности в перевозках грузов, и развитие отставших отраслей промышленности, особенно черной и цветной металлургии. В конце пятилетия связи между районами должны были усилиться и укрепиться.

Куйбышев в своей речи много внимания уделил развитию отдельных территорий Советского Союза. Теперь тяжесть работы по развитию промышленности переносилась на восточные и юго-восточные районы страны, где не было развитой промышленности. Теперь каждый район страны должен был стать индустриально развитым районом. Основным критерием развитости района становилось удовлетворение потребностей в промышленном сырье и изделиях.

В рамках такого развития районов планировалось строительство металлургического завода на Дальнем Востоке для обеспечения его потребности в металле. Планировалось разворачивание работ по сооружению Ангарского гидротехнического узла, развития в Восточной Сибири золотопромышленности, редкой и цветной металлургии. На Урале приступали к масштабному электростроительству, развитию угольной промышленности, расширению черной и цветной металлургии. Урал и Урало-Кузнецкий комбинат становились одной из опор советской тяжелой промышленности. В Казахстане и Средней Азии развивалась цветная металлургия, добыча угля и нефти, железнодорожное и гидротехническое строительство. В Закавказье и на Северном Кавказе развивалась добыча нефти и угля, химическая промышленность и гидростроительство. На Волге разворачивалась реконструкция реки, превращение ее в полноценную судоходную артерию, строительство гидроузлов, развитие машиностроения, энергетики и судостроения. На Украине была мощная угольно-металлургическая база, Днепровский комбинат и мощная энергосистема. В Центральном районе развивалась металлургия на базе Курской магнитной аномалии, добыча угля и началось создание в Москве крупного транспортного узла. На северо-западе СССР создавался каскад гидростанций и осваивался Кольский полуостров[426]. На конец второй пятилетки планировалось создание Северной угольно-металлургической базы для снабжения Ленинграда углем Печорского угольного бассейна.

XVII партконференция утвердила тезисы второго плана, и вскоре в плановых органах развернулась работа над его конкретными показателями. Она уже носила совершенно иной характер, чем разработка первого пятилетнего плана. План теперь разрабатывался и в политическом, и в экономическом, и в техническом смысле узким кругом членов Политбюро, которые представляли ведущие хозяйственные наркоматы. В 1932 году вся хозяйственная работа без остатка была сконцентрирована в Политбюро. Здесь были руководители самых главных хозяйственных, плановых и государственных органов. Казалось бы, при общем согласии по общим целям второй пятилетки можно было бы ожидать быстрой и плодотворной разработки конкретных показателей плана. Однако именно конкретные показатели вложений и промышленного роста, затрагивающие интересы конкретных хозяйственных ведомств, оказались предметом жесткого спора между хозяйственными руководителями.

Конкретные показатели стали главной трудностью составления плана. Основная задача была понятной, и ни у кого не возникало возражений. Было ясно и очевидно, что нужно поднимать транспорт и отставшие черную и цветную металлургию. Весь вопрос, все разногласия уперлись в конкретные цифры роста промышленного производства и в объемы капиталовложений. Вокруг этих двух цифр и началась основная борьба внутри Политбюро между руководителями хозяйственных, государственных и плановых органов. Главное, чего хотели добиться хозяйственники, в первую очередь Орджоникидзе, это максимального увеличения капиталовложений в подведомственные отрасли промышленности и как можно большего снижения темпов роста и объема производства. Руководители Госплана, Куйбышев, и Наркомат финансов, которых поддерживал Совнарком, в первую очередь председатель Совнаркома Молотов, стремились к тому, чтобы увеличить плановые показатели, добиться максимально возможных темпов роста и запланировать максимально возможные капиталовложения. Позиция Сталина сводилась к тому, чтобы обеспечить имеющимися средствами наилучшее выполнение задач второй пятилетки. Летом 1932 года в Политбюро между ними произошел конфликт.

8 июня 1932 года Политбюро приняло решение об определении капиталовложений в промышленность на 3-й квартал 1932 года в размере 6 млрд. 800 млн. рублей. 17 июля это решение было пересмотрено, и Политбюро установило размер вложений на уровне 7 млрд. рублей. Сталина ни на том, ни на другом заседании Политбюро не было. Но как только он узнал об этих решениях, он тут же потребовал сократить вложения на 500–700 млн. рублей минимум, исключая только легкую промышленность, черную металлургию и НКПС.

23 июля прошло новое заседание Политбюро, на котором Каганович, замещавший Сталина, провел решение о создании комиссии во главе с Куйбышевым, которая бы занялась решением вопроса о вложениях. Через три дня Куйбышев вынес на обсуждение Политбюро проект сокращения капиталовложений на 700 млн. рублей, из которых больше половины, 405 млн. рублей, падало на НКТП. Этот проект вызвал бурную дискуссию. Орджоникидзе выступил против такого сокращения вложений, но, после бурной дискуссии, все равно остался в меньшинстве. 1 августа 1932 года решение о сокращении капитальных вложений было принято. На 3-й квартал 1932 года они составили 6 млрд. 350 млн. рублей[427].

К декабрю 1932 года Госплан СССР составил первый вариант второго пятилетнего плана, в котором предусматривались суммарные вложения из всех источников в размере 133 млрд. рублей и рост промышленного производства около 20 % в год. Куйбышев этот первый вариант в середине декабря 1932 года внес в Политбюро. 28 декабря он был рассмотрен. Вариант Куйбышева предусматривал достижение точным числом – 18 % роста производства при вложении 133 млрд. рублей. Политбюро приняло решение рекомендовать снизить и темпы роста, и объемы вложений. Через два дня был готов пересчитанный план, подготовленный по варианту основных показателей Куйбышева, который 31 декабря 1932 года был представлен Сталину. Сталин предложил снизить темпы роста до 13–14 % в год, сократить объем вложений, но добиться того, чтобы вложения принесли больший эффект, чем это было в первую пятилетку.

Сталин исходил из того, что структура промышленности в основном создана и что ее дальнейшее развитие не потребует столь масштабных капиталовложений, какие потребовались в первую пятилетку. Поэтому можно общую сумму вложений в основные фонды несколько сократить, перераспределив таким образом часть национального дохода в пользу производства товаров широкого потребления. Тот фонд капиталовложений, который создается на вторую пятилетку, направить на нужды развития отстающих звеньев промышленности и транспорта, на развитие сложных производств и освоение новой техники. Затраты планировалось увеличить также и на подготовку кадров в соответствии с новым хозяйственным лозунгом. Главное во второй пятилетке – это не масштаб строительства и производства, не массовый ввод в действие заводов и предприятий, а освоение уже построенных, повышение квалификации рабочих, повышение эффективности производства. Именно это, а не новая порция капиталовложений принесет нужный экономический рост.

Но Председатель Госплана СССР не остался один в своем стремлении к максимизации вложений и роста. Куйбышева в его стремлении достичь наибольших результатов поддержал Молотов. Они твердо стояли за высокие темпы роста, настаивали на повышении процента роста и размеров вложений. В начале 1933 года план Куйбышева – Молотова был еще раз доработан. 3 февраля 1933 года Куйбышев и Молотов представили уточненный вариант плана, в котором предусматривалось достичь 19 % роста производства и осуществить вложение 133,4 млрд. рублей.

Руководители хозяйственных наркоматов, в первую очередь Орджоникидзе, были недовольны высокими темпами роста производства в условиях сокращения капиталовложений. Это означало бы намного более интенсивную работу, весьма далекую по характеру от штурмов первой пятилетки. Орджоникидзе предпринял все усилия к тому, чтобы организовать пересмотр пятилетнего плана с целью сокращения темпов роста. В начале 1933 года была образована комиссия Госплана СССР под председательством Межлаука, которая занялась пересмотром показателей второго пятилетнего плана. К маю 1933 года они подготовили вариант плана, в котором было заложено 13 % роста производства, 135 млрд. рублей капиталовложений и выплавка чугуна в 15 млн. тонн в конце пятилетия. Эти цифры удовлетворили бы Орджоникидзе, но Сталин стал настаивать на сокращении объема вложений. Вскоре план по капиталовложениям был вновь пересчитан, и в июне 1933 года комиссия Госплана СССР предложила сократить их с 133 млрд. рублей до 97 млрд. рублей.

Куйбышев отказался принимать эту цифру и потребовал увеличить вложения хотя бы до 120 млрд. рублей. 19 июля Президиум Госплана СССР рассматривал вопрос о вложении в народное хозяйство 120 млрд. рублей. К соглашению так и не пришли. Куйбышев настаивал на повышении вложений, комиссия настаивала на снижении, опираясь в этом на мнение Сталина и на позицию Наркомата финансов. 26 июля 1933 года состоялось еще одно заседание Президиума Госплана СССР, на котором наконец приняли компромиссную цифру вложений – 112,75 млрд. рублей. Темп роста оставили тот же – 19 %[428].

Во второй половине 1933 года в Госплане шла работа по составлению плана, исходя из этих цифр, с тем, чтобы к XVII съезду партии в феврале 1934 года представить его готовый вариант.

3 февраля 1934 года Куйбышев выступил на XVII съезде с докладом о втором пятилетнем плане. Главная задача плана заключалась, по его словам, в следующем:

«Материальной основой второго пятилетнего плана является завершение технической реконструкции народного хозяйства, что означает глубокое техническое перевооружение всех его отраслей»[429].

Куйбышев перечислил три самые основные, узловые задачи плана, которые должны быть решены в следующее пятилетие. Первая задача – это преодоление отставания железнодорожного транспорта, вторая задача – это подтягивание отстающих отраслей в тяжелой промышленности и третья задача – это усиление и укрепление благосостояния трудящихся:

«Первая узловая задача в области реконструкции народного хозяйства – транспорт. Транспорт за последние два года систематически не справляется со своими задачами, плетясь в хвосте развития всей экономики.

Уже сейчас только текущее производство требует от наших железных дорог ежедневной погрузки 61 тысячи товарных вагонов, а транспорт грузит максимум 52–54 тысячи вагонов»[430].

Транспорт действительно был недостаточно организован для выполнения таких объемов перевозок. По отчетным данным, которые цитировал в своем выступлении Куйбышев, товарные вагоны простаивали 71 % времени, паровозы – 53,5 %. Грузы передвигались по железным дорогам со средней скоростью 4,5 километра в час.

Среди подвижного состава в 1933 году было 22,7 % «больных» паровозов, обслуживающих товарные маршруты, и 28,4 % «больных» паровозов, обслуживающих пассажирские маршруты; 5,4 % «больных» товарных и 9,5 % «больных» пассажирских вагонов. Подвижной состав железных дорог Советского Союза требовал серьезного капитального ремонта и обновления. В то время большая часть паровозов были маломощными. Но в 1931 году вступил в строй Луганский паровозостроительный завод, на котором был налажен выпуск более мощных паровозов «ФД» (типа 1-5-1) с тягой 20 000 кгс (против 17 800 кгс наиболее массовой серии довоенных советских паровозов «Э» типа 0-5-0), с тягой, сопоставимой с электровозом типа ВЛ19. Второй пятилетний план предусматривал обновление локомотивного парка в том направлении, чтобы заменить старые и маломощные паровозы новыми и более мощными.

Большая часть товарных вагонов имела небольшую грузоподъемность и две вагонные оси. В 1932–1933 годах вошли в строй новые вагоностроительные заводы, на которых был налажен выпуск четырехосных товарных вагонов большей грузоподъемности. Более того, расширялось производство специального подвижного состава: цистерн для нефти, нефтепродуктов, химических продуктов, платформ, транспортеров, вагонов для перевозки горячего чугуна и других. Улучшалось техническое оснащение подвижного состава. Он переводился на автоматическое торможение, что позволяло увеличить скорость без ущерба для безопасности на 12–15 %, и товарные вагоны оснащались автосцепкой, что позволяло увеличить их грузоподъемность также без ущерба для безопасности движения.

Второй пятилетний план предусматривал выпуск 5700 новых товарных и 1965 новых пассажирских паровозов, 273 тысячи товарных и 12,5 тысячи пассажирских вагонов. Для улучшения обслуживания и ремонта подвижного состава во второй пятилетке было запланировано строительство 13 новых локомотиво-вагоноремонтных заводов[431]. Пятилетний план также предусматривал большое железнодорожное строительство. Нужно было увеличить пропускную способность важнейших магистралей страны, построить дополнительные пути и новые линии дорог. Кроме строительства новых путей планировалось проведение технического переоборудования и переоснащения уже существующих дорог новейшими системами контроля за движением, а также частичной электрификацией.

Самой важной стройкой было строительство магистрали Кривой Рог – Донбасс, соединявшей крупнейший рудный район с районом угольным и с районом развитой черной металлургии. Эта магистраль была четырехпутной, с тяжелыми рельсами, позволяющими пропустить тяжелые составы, уложенными на щебеночный балласт, и полностью электрифицированной. Это была, по существу, сверхмагистраль, предназначенная только для товарных перевозок.

Следующие объекты строительства связывали районы развитой промышленности с сырьевыми районами. Планировалось построить две магистрали: Ленинград – Брянск – Донбасс и Москва – Елец – Донбасс. Это были двухпутные магистрали, оснащенные тяжелыми рельсами, уложенными на щебеночный балласт и оснащенные полуавтоматической блокировкой, которая увеличивала пропускную способность на 15–20 %.

Следующая магистраль связывала три крупных промышленных района Европейской части страны с важнейшими хлебными районами: Ленинград – Москва – Харьков – Ростов – ст. Прохладная. Магистраль тоже была двухпутной, оснащенной тяжелыми рельсами и автоматической блокировкой.

Активное железнодорожное строительство велось в восточной части страны. Нужно было связать магистралями восточные промышленные районы с важнейшими районами Европейской части страны. Строились четыре магистрали: Москва – Урал, Ленинград – Урал, Урал – Кузбасс и Москва – Средняя Азия, соединяющаяся с Турксибом. Все эти магистрали были двухпутными, со смягченными профилями, оснащенными тяжелыми рельсами и автоблокировкой.

Для этого железнодорожного строительства пятилетний план предполагал выпустить 3 млн. 700 тысяч тонн рельсов[432]. План предусматривал прокладку 9500 километров новых дорог[433], из которых 8300 километров оснащалось автоблокировкой, 5033 километра электрифицировались. Планировалось построить 25 километров новых железнодорожных мостов[434].

Огромную работу планировалось провести в деле автомобилизации страны. Парк автомобилей за вторую пятилетку должен был возрасти с 75,4 тысячи машин до 580 тысяч. Планировалась прокладка 210 тысяч километров новых дорог. Этого достаточно, чтобы пять раз обогнуть земной шар. Новое дорожное строительство должно было уничтожить в основном русское бездорожье. Должны были быть построены новые автодороги: Москва – Ленинград, Москва – Минск, Москва – Харьков – Ростов – Орджоникидзе – Тифлис и Москва – Хабаровск, во второй пятилетке – до Кургана[435].

Рассмотрев первую задачу, Куйбышев перешел ко второй задаче пятилетнего плана:

«Второй узловой задачей второй пятилетки, как я уже указывал, является подтягивание в кратчайший срок некоторых отстающих звеньев внутри тяжелой промышленности. Прежде всего здесь речь идет о черной и цветной металлургии. Намеченный второй пятилеткой план завершения технической реконструкции черной металлургии должен полностью обеспечить преодоление отставания этой отрасли промышленности»[436].

Второй пятилетний план намечал строительство и пуск в течение пятилетия 45 новых доменных печей, из которых 19 печей должно быть задуто уже в 1933–1934 годах. Намечалось строительство 152 мартеновских печей, из которых к февралю 1934 года 26 печей было уже построено, 40 задувается в 1934 году, а во все последующие годы вводится в строй по 30 печей в год. Планировалось установить 107 прокатных станов, из которых уже было установлено 12 станов. Крупнейшие металлургические комбинаты должны были во второй пятилетке оборудоваться оборудованием только советского производства.

Советская металлургия, особо подчеркнул в своем докладе Куйбышев, стала самой мощной в мире по числу и удельному весу мощных печей. Домен с объемом более 900 кубометров в СССР насчитывалось 43, что составляло 30,4 % от всей мощности доменного производства. В США таких печей было только 5,8 %[437]. Второй пятилетний план намечал глубокую разработку криворожских железных руд, начало разработки Курской магнитной аномалии, ценных комплексных, титано-магнетитовых руд Урала, Халиловского месторождения и других рудных запасов.

Резко увеличивалось производство цветных металлов. План предусматривал увеличение выплавки меди в 3,8 раза, свинца – в 6,4 раза, цинка – в 7 раз. Пускались новые комбинаты цветной металлургии: Среднеуральский, Прибалхашский, Челябинский цинковый и Кемеровский цинковый заводы. Пускался Уральский алюминиевый завод. Производство алюминия должно было достичь 80 тысяч тонн в год. Развивалось производство редких и дефицитных металлов: олова, никеля и магния[438].

Это были те задачи, которые должна была решить хозяйственная работа во второй пятилетке. А по фактическому производству должен быть достигнут такой уровень:

Национальный доход СССР за второе пятилетие должен был достигнуть 100,2 млрд. рублей, валовая продукция промышленности группы «А» – 43,5 млрд. рублей.

Был во второй пятилетке план и по развитию сельского хозяйства. Должна была быть развита механизация сельскохозяйственных работ и проведена сплошная коллективизация во всем сельском хозяйстве страны. По второму пятилетнему плану механизация пахоты яровых должна была на 80 % производиться тракторами; на 55 % тракторами должен был вестись сев зерновых, на 60 % тракторным инвентарем должна была вестись уборка зерновых и на 30 % – комбайнами. На 85 % от механического привода должна была вестись молотьба. Если в начале первой пятилетки в сельском хозяйстве еще встречался и ручной труд, встречалась и соха, то в ходе второй пятилетки на сельхозработах ручного труда по плану развития быть уже не должно.

Правда, по сравнению с первоначальными тезисами второй пятилетки видно, что задания по производству были сильно уменьшены. В тезисах утверждалась необходимость достичь выплавки 22 млн. тонн чугуна, а в окончательном варианте плана – 16 млн. тонн. Этот уровень выплавки был достигнут. Электроэнергии первоначально планировалось произвести 100 млрд. кВт/ч, а не 38 млрд., как стало в окончательном варианте. Угля тоже планировалось вначале добыть 250 млн. тонн, но в окончательном варианте осталось только 152,5 млн. тонн[439].

Из опыта первой пятилетки был вынесен необходимый урок. Тогда план был выполнен по ряду планируемых отраслей едва-едва вровень с плановыми показателями. Когда корректировали план и задавали более высокий уровень, взяли явно выше того, что промышленность могла выполнить. Во вторую пятилетку таких шагов делать не стали. Показатели взяли высокие, но реально выполнимые.

После доклада Куйбышева на съезде начались острые прения по вопросу о второй пятилетке. Начали раздаваться требования включить в план то один объект, то другой. После долгой череды таких выступлений и предложений слово взял Орджоникидзе. Он подверг их требования жестокой критике и потребовал, уже в свою очередь, сокращения темпов роста промышленности во второй пятилетке до 16,5 % в год, оставив вложения на прежнем уровне. Молотов присоединился к требованиям Орджоникидзе, но тут же заявил, что уже в 1934 году можно взять темп роста в 19 %.

Однако в резолюции съезда был записан общий процент годового прироста в 16,5 % при 133,4 млрд. рублей капиталовложений, из которых 53,4 млрд. рублей направлялось в тяжелую промышленность и 15,2 млрд. рублей в развитие транспорта[440]. Общие капиталовложения во второй пятилетке по сравнению с первой утроились, а по тяжелой промышленности и транспорту – удвоились.

В своем отчетном докладе на XVII съезде партии Сталин подвел политические итоги государственного и хозяйственного строительства в первой пятилетке и дал политические директивы на вторую пятилетку.

Обрисовав кратко положение в капиталистических странах, Сталин подчеркнул, что отношение к Советскому Союзу в мире существенно изменилось. Был достигнут перелом в 1932–1933 годах в отношениях с Польшей, Францией и Турцией. Эти отношения улучшились. Были заключены договоры о ненападении, укрепился мирный Восточный пакт. Восстановлены дипломатические отношения с Соединенными Штатами и Китаем. Улучшились отношения со странами Прибалтики. Советский Союз окончательно вышел из внешнеполитической изоляции, в которой он пребывал со времени революции.

Сталин так сказал о причинах этого поворота в международной политике:

«Где причина этого перелома, чем он стимулируется?

Прежде всего ростом силы и могущества СССР.

В наше время со слабыми не принято считаться, – считаются только с сильными. А затем – некоторыми изменениями в политике Германии, отражающими рост реваншистских и империалистических настроений в Германии»[441].

Подводя итог внешнеполитическому положению, Сталин определил содержание внешней политики Советского Союза. Цитируется по стенограмме выступления:

«Наша внешняя политика ясна. Она есть политика сохранения мира и усиления торговых отношений со всеми странами. СССР не думает угрожать кому бы то ни было и – тем более – напасть на кого бы то ни было. Мы стоим за мир и отстаиваем дело мира. Но мы не боимся угроз и готовы ответить ударом на удар поджигателей войны. (Бурные аплодисменты). Кто хочет мира и добивается деловых связей с нами, тот всегда найдет у нас поддержку. А те, которые попытаются напасть на нашу страну, – получат сокрушительный отпор, чтобы впредь неповадно было им совать свое свиное рыло в наш советский огород. (Гром аплодисментов).

Такова наша внешняя политика. (Гром аплодисментов)»[442].

Хорошую речь сказал товарищ Сталин. Съезду она явно понравилась. Но у этой речи была своя оборотная сторона. В тот момент Советский Союз еще нуждался в иностранной технической помощи. Работа по ее привлечению шла полным ходом. На ее основе шло переоборудование, реконструкция и расширение построенных производств, освоение новых изделий и новой продукции. Советский Союз еще нуждался в импорте специального промышленного оборудования. Например, токарные станки с диаметром обработки до 500 миллиметров в 1934 году выпускались в Советском Союзе. А вот станки с диаметром обработки свыше 500 миллиметров приходилось ввозить. Их производство будет налажено только в 1937–1938 годах.

Кроме того, Советский Союз нуждался пока в мире и в прочных торговых отношениях ради укрепления престижа и положения в качестве ведущей индустриальной державы мира. В 1934 году как раз начался промышленный экспорт из Советского Союза. Вывозилось электрооборудование, электродвигатели, промышленное оборудование. Вывезли даже, несмотря на большие трудности с металлоизделиями внутри страны, 500 тысяч тонн проката.

Потом оборонная промышленность еще не была поставлена на широкую ногу. В этом пока делались только первые опыты. Велась усиленная работа над тем, чтобы во всех основных видах вооружения достичь мирового уровня или даже существенно его превзойти. Без этого нечего было и думать о начале какой бы то ни было войны. Поэтому в 1934 году Сталин говорил о мире и говорил о том, что соблюдение мира – это есть внешняя политика Советского Союза.

Дальше, перейдя к вопросу о внутреннем положении в Советском Союзе, Сталин стал рассматривать успехи в деле хозяйственного строительства. Но теперь он это делал не так, как на Пленуме ЦК в начале 1933 года. В этом отчетном докладе Сталин делал упор на политических итогах хозяйственного строительства:

«Это факт, что удельный вес социалистической системы хозяйства в области промышленности составляет в настоящее время 99 %, а в сельском хозяйстве, если иметь в виду посевные площади зерновых культур, – 84,5 %, тогда как на долю единоличного крестьянского хозяйства приходится всего 15,5 %.

Выходит, что капиталистическое хозяйство в СССР уже ликвидировано, а единолично-крестьянский сектор в деревне оттеснен на второстепенные позиции…

Мы можем теперь сказать, что первый, третий и четвертый[443] общественно-экономические уклады уже не существуют, второй[444] общественно-экономический уклад оттеснен на второстепенные позиции, а пятый общественно-экономический уклад – социалистический уклад является безраздельно господствующей и единственно командующей силой во всем народном хозяйстве. (Бурные, продолжительные аплодисменты)»[445].

В 1932-м и в 1933 году продукция частной промышленности занимала в объеме валовой продукции промышленности СССР всего 0,07 %, или выпускала продукции на сумму 26,9 млн. рублей в 1932 году и на сумму 29,3 млн. рублей в 1933 году. По существу, вся частная промышленность страны производила столько же, сколько производил один завод, причем не самый большой.

Социалистический, коллективный сектор, сектор крупных хозяйственных единиц был представлен крупной тяжелой промышленностью, совхозами и колхозами. В промышленности, в которой был самый быстрый рост, производство превысило уровень 1913 года на 291,9 %, то есть выросло в четыре раза, если учесть, что в начале 1920-х годов советская промышленность не дотягивала и до половины этого уровня производства. Рост промышленности такими темпами превратил Советский Союз в мощную и без всяких кавычек индустриальную державу. В 1932 году промышленность давала 70,7 % валовой продукции народного хозяйства на сумму 38,5 млрд. рублей. Из этой суммы 22 млрд. рублей, или 57 %, приходилось на долю тяжелой промышленности. В самой тяжелой промышленности 25 % валовой продукции давало машиностроение, то есть продукции на 4,4 млрд. рублей[446].

Успех был большим. Но о самом большом успехе первой пятилетки Сталин сказал так:

«Но из всех достижений промышленности, завоеванных ею за отчетный период, самым важным достижением нужно считать тот факт, что она сумела за это время воспитать и выковать тысячи новых людей и новых руководителей промышленности, целые слои новых инженеров и техников, сотни тысяч молодых квалифицированных рабочих, освоивших новую технику и двинувших вперед нашу социалистическую промышленность. Не может быть сомнения, что без этих людей промышленность не могла бы иметь тех успехов, которые имеет теперь и которыми она вправе гордиться»[447].

На XVII съезде Сталин подвел итог целой эпохе в истории партии большевиков. Этот съезд вошел в историю под названием «съезда победителей», потому что впервые со времени образования партии на этом съезде не было никаких споров, не было столкновений противоборствующих сторон, фракций и групп:

«Настоящий съезд проходит под флагом полной победы ленинизма, под флагом ликвидации остатков антиленинских группировок…

Если на XV съезде приходилось еще доказывать правильность линии партии и вести борьбу с известными антиленинскими группировками, а на XVI съезде – добивать последних приверженцев этих группировок, то на этом съезде и доказывать нечего, да и пожалуй, и бить некого. Все видят, что линия партии победила. (Гром аплодисментов)»[448].

Сталин не намерен останавливаться на этой достигнутой победе и ставит цели дальнейшей политической борьбы – ликвидацию пережитков капитализма в экономике и в сознании людей, поставленную в качестве основной политической цели второй пятилетки.

Глава одиннадцатая

Металл, металл и еще раз металл…

«Задачей плана производства и капитального строительства по черной металлургии является не только огромное увеличение мощностей, но и осуществление резкого качественного сдвига в структуре металлургической продукции, резкое увеличение производства качественных и высококачественных сталей и труб… Вторая коренная задача, товарищи, – это уголь».

Г.К. Орджоникидзе

«Металлургия – это отрасль более трудная, чем все остальные отрасли промышленности. Это факт. Этого оспаривать не нужно».

Г.К. Орджоникидзе

Новая промышленность вступила в строй. Кончился период героических строек и начался период методичного, упорного освоения нового производства. Страна прошла испытания трудностями, начиная на пустом месте, прошла испытания зимними стройками на сорокаградусном морозе, прошла испытания строительными и монтажными штурмами. Советские рабочие достойно выдержали эти испытания.

Но теперь начался совсем другой этап – освоения производства. Рабочим, вчерашним крестьянам и малоквалифицированным строителям теперь предстояло научиться работать на новейшем, высокопроизводительном оборудовании, научиться достигать на нем наивысшей производительности, научиться перекрывать проектную мощность станков и агрегатов.

Это было испытание посложнее и потяжелее, чем освоение методов строительства на морозе. Здесь штурмом ничего не возьмешь. Здесь нужна долгая, упорная, методичная осада узких мест в производстве. Нужен упорный и дотошный поиск причин неудач и срывов, настойчивая борьба с дефектами и браком в работе, с поломками и неисправностями оборудования. Если штурм стройки требовал нечеловеческой выносливости, то освоение нового оборудования, новых производств и отраслей промышленности требовали железного упорства и стремления во что бы то ни стало победить упрямый станок, не желающий работать как положено.

В строительстве было много провалов и неудач. Были жертвы. Но в освоении нового производства провалов, неудач и жертв было намного больше, чем в строительстве. Борьба за производительность и качество была упорней и ожесточенней, чем за темпы строительства. Первые три года второй пятилетки были истрачены на то, чтобы заставить работать новопостроенную промышленность как положено.

К новым трудностям, порожденным вводом в строй новых предприятий, добавлялись старые проблемы, по-настоящему не разрешенные за первую пятилетку. Первое время, первые два-три года второй пятилетки, новостроечная промышленность, особенно машиностроительная отрасль вынуждена была работать, по существу, на старой угольно-металлургической базе, которая досталась новой промышленности в наследство от старой. Да, она была реконструирована, были увеличены мощности угольных шахт и металлургических заводов «Югостали», но тем не менее это была старая угольно-металлургическая база, ни в какой степени не могущая удовлетворить потребности новостроечной промышленности.

Вступив в строй, промышленность столкнулась с острым недостатком металла. Перед хозяйственным руководством встали две задачи: резкое увеличение производства на старых металлургических заводах, в первую очередь в тресте «Югосталь», и как можно более скорый пуск новостроечной металлургии.

Первое, с чем столкнулась молодая машиностроительная промышленность Советского Союза, так это с острым дефицитом металла. Опасения о том, что металла для работы новой машиностроительной промышленности будет крайне недостаточно, оправдались. Летом 1932 года начался металлический кризис в тяжелой промышленности, второй за короткую историю СССР.

С одной стороны, в черной металлургии была проведена колоссальная работа. Результаты ее Орджоникидзе доложил на Пленуме ЦК ВКП(б) 1 октября 1932 года. В 1928/29 году в СССР работало 70 доменных печей и 202 мартена. За четыре года первой пятилетки вводилось в строй 26 домен, из которых 15 было построено вновь, а остальные были существенно реконструированы. Они вместе давали 2 млн. тонн чугуна в год. В октябре 1932 года в СССР работала 101 доменная печь и 260 мартеновских печей.

Это была только часть строительства в черной металлургии. В 1932 году строилось еще 19 доменных печей, общей производительностью в 4,5 млн. тонн чугуна, 27 больших и 13 малых мартеновских печей, 12 электропечей общей производительностью в 2,5 млн. тонн стали. Сооружалось 42 прокатных стана и 4 блюминга, общей мощностью 4 млн. тонн проката[449].

Однако, несмотря на имеющиеся мощности и на большое капитальное строительство в отрасли, производственная программа была выполнена только-только на уровне отправного варианта пятилетнего плана. Здесь сыграли роль такие обстоятельства. Во-первых, темпы строительства металлургических заводов сильно отстали от темпа строительства машиностроительных заводов, главных потребителей металла. На проектирование металлургических комбинатов требовалось гораздо больше времени, чем на проектирование машиностроительных заводов. Время, необходимое для этого, как мы видели, было упущено из-за споров относительно общей политики индустриализации и из-за трудностей в разработке планов. Металлургия тянула советскую промышленность назад, не позволяла ей динамично развиваться.

Мало того что проектирование металлургических заводов занимало больше времени, так оно еще и было фактически провалено в начале первой пятилетки. Строительство заводов, даже самых крупных и важных, начиналось без проектов, проходило с сильными задержками из-за отсутствия чертежей. Была сильная нехватка стройматериалов. В итоге всех этих сложностей больше половины программы строительства мощностей металлургической промышленности пришлось перенести на 1933–1934 годы. В первой пятилетке полностью, со всем металлургическим циклом, вступил в строй только Кузнецкий комбинат. Все остальные были еще в стадии строительства.

Во-вторых, новые мощности были еще далеко не освоены. Для того, чтобы довести доменную печь или мартен до проектной мощности, нужно осваивать режимы плавки в течение нескольких лет. Выплавка чугуна и стали – дело сложное, требующее хороших знаний и большой практики. Для становления опытных кадров в металлургии требовалось время. Дело же крайне осложнялось острейшей нехваткой квалифицированных металлургов, могущих положиться на свой опыт и могущих научить молодых металлургов основам профессии. Освоение новых мощностей в итоге шло вслепую, ощупью, методом проб и ошибок.

В-третьих, явно не хватало производственной дисциплины. Для того чтобы получать качественную плавку, нужно строго соблюдать технологию подготовки шихты, ее завалки, строго соблюдать режим работы печи, технологию выпуска и розлива готового металла. Металлургическое производство требует точности и четкости. Этого у рабочих еще не было. Кроме того, таких навыков не было у большей части руководителей производств, на которых лежала обязанность налаживать дисциплину. Из-за этого работа то и дело нарушалась. Заводы работали крайне неровно.

В-четвертых, не оправдались расчеты хозяйственных руководителей на резкий рост производства металла на заводах треста «Югосталь». Та работа по развитию треста, которая была проведена после раскрытия вредительской организации, оказалась недостаточной для подъема такого гигантского металлургического комплекса.

В итоге план по выплавке металла в первой пятилетке был выполнен только по отправному варианту. Уже это сдерживало работу машиностроительных заводов. Но недостатки на производстве устранялись очень медленно, во многих местах не устранялись вовсе, и черная металлургия стала недодавать металл и во второй пятилетке.

После того как закончилась эпопея со строительством самых крупных заводов первой пятилетки, внимание хозяйственного руководства переключилось на борьбу за качество продукции и высокую производительность. Первой отраслью, в которой развернулась борьба за производство, стала именно черная металлургия.

Эта металлургическая эпопея началась после того, как Орджоникидзе провел кампанию по борьбе за производство на Сталинградском тракторном заводе летом 1931 года. Кроме беспощадного разноса руководства и инженеров завода за нераспорядительность, Орджоникидзе подметил некоторые другие важные составляющие провала. Уже тогда он увидел, что производство тормозится недостатком металла, исключительно низким его качеством, большими задержками поставок заготовок и отливок на машиностроительные заводы. 21 августа 1931 года Орджоникидзе на Президиуме ВСНХ произнес речь о состоянии и задачах черной металлургии Юга, которой отводилась решающая роль в обеспечении советских заводов металлом. В этой речи Орджоникидзе заявил, что работа «Югостали» совершенно неудовлетворительна, и поставил перед хозяйственниками, которые тогда работали еще под руководством Куйбышева, задачу – разработать комплекс мер по подъему черной металлургии Юга.

1 октября 1931 года были пущены Харьковский тракторный завод и реконструированный автозавод им. Сталина, бывший АМО. 31 декабря был пущен Саратовский завод комбайнов, а 1 января 1932 года был пущен Нижегородский автомобильный завод. Осенью и зимой 1931 года была разработана большая программа для вступающих в строй заводов тяжелого машиностроения, для новых машиностроительных заводов. Резко увеличивалась производственная программа на уже существующих заводах. На «Красном путиловце» удвоили выпуск тракторов, увеличили выпуск паровых турбин, налаживали производство танков Т-26. На Ижорском заводе готовились к выпуску первого советского блюминга. На фоне обширной машиностроительной программы, составленной на 1932 год, отставание черной металлургии становилось угрожающим.

В день реорганизации ВСНХ, 5 января 1932 года, Орджоникидзе провел последний Президиум ВСНХ, посвященный вопросам реконструкции и расширения самого крупного южного металлургического завода – Макеевского. Но пока кардинальных мер не предпринималось. Хозяйственное руководство и сам Орджоникидзе были заняты пуском построенных заводов, приемкой, вопросами наладки производства на них и в это время выпустили черную металлургию из поля зрения до осени 1932 года. Это обстоятельство усугубило положение. По существу, целый год черной металлургией никто не занимался. Год прошел со времени появления первых признаков неблагополучия в этой отрасли, прежде чем хозяйственники взялись за коренное решение металлической проблемы.

Их можно понять. Конец 1931 года и начало 1932 года – это время пуска и принятия в эксплуатацию построенных предприятий. Главное внимание было направлено на это дело. Сталин требовал настоящего, а не показушного пуска завода, и потому хозяйственникам приходилось заниматься этими вопросами, самим участвовать в работе правительственных комиссий по приемке заводов. Это был поток вопросов, проблем, заседаний, прошений, требований, посетителей, писем и телеграмм, и в этих условиях головы не хватало на то, чтобы обратить внимание на состояние черной металлургии. Целый год хозяйственное руководство жило мнением, что положение в черной металлургии можно поправить расширением производства на работающих заводах и скорейшим пуском новостроек.

Обратили внимание и начали действовать через год после первых признаков. Это очень хороший результат, говорящий о том, что у советских хозяйственников того времени была крепкая организаторская хватка. Только в середине сентября 1932 года положение стало настолько нетерпимым, что началась наконец разработка вопроса. Баланс потребления черного металла в Советском Союзе складывался не в пользу советской черной металлургии. Потребление черного металла росло быстрее, чем его производство. В 1932 году производилось 4 млн. тонн прокатных заготовок, а «Стальсбыт» отпускал потребителям 4 млн. 789 тысяч тонн проката. Недостаток производства восполнялся, как мы уже видели, закупками проката за границей. В 1932 году пришлось закупить 884 тысячи тонн проката, в том числе 230 тысяч тонн сортового проката, 346 тысяч тонн листа, 176 тысяч тонн балок и 25 тысяч тонн рельс[450].

1 октября 1932 года Орджоникидзе выступил на Пленуме ЦК с докладом о состоянии черной металлургии. В нем он обрушился с жестокой критикой работы руководителей металлургической отрасли. В этой критике, кроме беспощадного разноса руководства, проглядывались серьезные изъяны в организации металлургического производства, из-за чего оно барахталось в тщетной попытке выполнить высокие планы.

Обследование заводов, проведенное в августе-сентябре 1932 года силами Наркомтяжпрома, показало, что на большинстве заводов отсутствует механизация труда. Шихта, топливо заваливались вручную. Вручную делались все операции. Вся черная металлургия, оказалось, стояла на тяжелом, изматывающем ручном труде металлургов возле пыщущей жаром печи.

Вторая причина провала планов производства металла состояла в том, что шихта для завалки в печь практически не готовилась. От состава шихты, от ее размола, точности составления зависит количество и качество металла. Правильно подготовленная шихта обеспечивает половину успеха в проведении плавки. Но на подавляющем большинстве заводов шихта готовилась «на глазок». И результат получался тоже «на глазок». Значительная часть металла шла в брак.

Третья причина – отсутствие агломерации руды. Одна из основных статей недопроизводства чугуна в доменных печах – это вынос пылевидной руды. То есть в процессе плавки мелкие частицы руды подхватываются потоком газов и выбрасываются из печи. Это приводит к тому, что из руды выплавляется меньше чугуна, чем выходит по расчетам, к перерасходу топлива, к сильному износу печи, горению футеровки и к недовыполнению плана по производству. С этим явлением справляются методом агломерации руды, то есть превращения пылевидной руды в комки-агломераты. При использовании агломератов вынос руды резко уменьшается. Но когда строили и реконструировали металлургические заводы, главное внимание обращали на строительство и ввод в строй печей и оборудования. Агломерационные фабрики традиционно оставлялись «на потом». Когда же новые мощности вступили в строй, оказалось, что без аглофабрик руды и кокса потребляется больше, чем запланировано, а металла выплавляется меньше.

Четвертой причиной были простои печей. Это уже из области организации производства. Организация работ оказалась на поверку настолько низкой, что цеха почти никогда не работали на полную мощность. То плановый ремонт окажется спланированным так, что остановит сразу полцеха. То рабочие уйдут на сенокос или на летние праздники. То нет кокса, руды или необходимых компонентов, и печи переводятся на тихий ход. По объединению «Сталь», в котором были сосредоточены старые металлургические заводы, простои печей составили 35 % от всего рабочего времени.

Кроме простоев, производство потрясали аварии. Низкая квалификация специалистов, технического персонала, рабочих сплошь и рядом приводила к авариям. Достаточно было нарушить режимы плавки, достаточно было не провести вовремя обслуживание оборудования печей или не устранить мелких дефектов, как начинались аварии. В печах обрушивалась футеровка, горели фурмы, образовывались «козлы». Печь останавливали, тушили и начинали долгий ремонт. Кое-где происходили взрывы и были жертвы. Больше всего аварий было на новых печах. У рабочих совсем не было опыта работы на них.

Орджоникидзе обрушился с критикой совершенно негодной кадровой работы на руководство объединения «Сталь». Обследование показало, что на заводах этого объединения большинство технического персонала, как выяснилось, не имело образования и надежных знаний. Только 11 % имели техническое образование, 16 % – инженерное образование, а 71 % не имели никакого образования и не окончили профессионально-технических курсов. Орджоникидзе говорил, что брак, простои и аварии имеют своей причиной совершенно неудовлетворительный подбор производственных кадров. Нельзя надеяться на улучшение работы, не имея технических и инженерных кадров.

С рабочими было еще хуже. Анализ работы заводов показывал, что летом начинается сезонное падение производительности, как в царские времена. Руководство заводов и объединения никак с этим не борется и продолжает отпускать рабочих то на сельхозработы, то на родину, в деревню, то разрешает им праздновать чуть ли не церковные праздники. Текучесть кадров подрывает всякие попытки создать костяк профессиональных рабочих-металлургов. Тут особенно досталось объединению «Востоксталь». Орджоникидзе со свойственным ему запалом заявил: «Востоксталь» – это прямо кочующий цыганский табор, прямо безобразие»[451].

И, наконец, последняя причина – неудовлетворительное состояние транспорта. Выплавка металла требует большого подвоза материалов и топлива. Одна домна в сутки требует 200 вагонов кокса, руды и известняка. Сто доменных печей, работающих в СССР, требуют, таким образом, 20 тысяч вагонов. Это не считая работы мартеновских печей и прокатных станов, которые тоже требуют подвоза сырья и топлива.

На 1 октября 1932 года во всем хозяйстве отрасли имелось всего 15 тысяч 700 вагонов и 1244 паровоза. Этот транспорт не мог обеспечить не то что потребности всего производства, а потребности даже только одного доменного производства. Запасов на заводах не было, потому что их просто еще не создали. Если прекращался подвоз кокса, руды и известняка, то выплавку приходилось приостанавливать в ожидании исходных материалов.

Эта проблема остро стояла даже на южных заводах, где сырье – уголь и руда были чуть ли не на заводском дворе. Транспорт оказался фактически дезорганизованным. Завод стоял всего в пяти километрах от шахты, но тем не менее испытывал острейшую нехватку угля и работал «с колес». В итоге такого снабжения завод работал неровно, то выдавая в один месяц вдвое больше, чем в предыдущем месяце, то снова снижая выплавку в полтора-два раза. При такой работе ни о каком выполнении плана говорить не приходилось.

По докладу Орджоникидзе была принята резолюция, но пока этим дело ограничилось. Орджоникидзе уехал на пуск Днепрогэса. Решение вопроса было отложено. После возвращения Орджоникидзе с Украины, 16 октября Политбюро ЦК приняло решение приостановить пуск Луганского паровозостроительного и Нижнетагильского вагоностроительных заводов как раз по причине острой нехватки металла.

На этом снова остановились, и дальше дело не пошло. Завершалась первая пятилетка, и руководство, в первую очередь, конечно, хозяйственное руководство, было занято подготовкой завершения пятилетки, подведением итогов, спорами по проекту второго пятилетнего плана. В конце 1932 года руки до черной металлургии не дошли.

Новый импульс работе по подъему черной металлургии дал второй пятилетний план, поставивший задачу вытянуть из прорыва отстающие отрасли тяжелой индустрии, в первую очередь именно черную металлургию. После отчетного Пленума ЦК и ЦКК, на котором Сталин выступил со своим знаменитым докладом, Орджоникидзе наконец взялся за борьбу с металлическим кризисом. Он снова выехал на Украину, и 31 января 1933 года в Сталино провел Пленум Донецкого обкома КП(б)У. На этом пленуме он потребовал отчет в том, как работала и работает черная металлургия Донецкого района. В ответ Орджоникидзе получил невнятные, спутанные речи местных руководителей, с изобилием отсылок на особые местные условия, на обстоятельства, на собственные просчеты.

Взяв слово, он сказал:

«Вы простите, нам нужны хозяйственники не кающиеся, а хозяйственники, которые умеют действовать… Металлургия – отрасль более трудная, чем все остальные отрасли промышленности. Это факт. Этого оспаривать не нужно. Поэтому на этом участке сосредотачивались огромные средства: и материальные, и денежные, и людские, и какие угодно. Все, что было мало-мальски пригодным, бросили на черную металлургию.

В чем наша беда? Заводы растут быстрее, чем кадры»[452].

На работе треста до сих пор сказывалась работа вредителей. Они сумели не только нарушить развитие «Югостали», но и предельно разложить руководящие кадры треста. Оказалось, что в самом важном для советской экономики тресте, в таком тресте, который производил больше половины всего советского чугуна и стали, не оказалось инициативных работников, не оказалось хороших, крепких руководителей, которые могли бы поставить производство на должный уровень.

Отсутствие инициативных руководителей привело к тому, что деньги в «Югосталь» были вложены, заводы построены, но ожидаемой отдачи от них не получили. Вместо устойчивого роста, металлургические заводы барахтались в попытках наладить стабильное производство. Вредителей давно разоблачили и осудили, но последствия их действий до сих пор давали о себе знать. Для подъема треста требовались перестановки руководящих кадров, укрепление руководства новыми, свежими людьми.

Впрочем, вредительство дало свои результаты не только в своеобразном подборе кадров. Бесплановое развитие заводов привело к тому, что производственные возможности резко опережали транспортные возможности. В «Югостали» почему-то получалось так, что с расширением заводов забывалось расширение подъездных путей:

«Как мы все прозевали? С расширением заводов не расширялись их транспортные возможности. Больше того, в связи с вводом новостроек, оказывается, мы снимали железнодорожные пути старых цехов, а новых не устанавливали»[453].

По итогам пленума в Сталино просматривались две важнейшие задачи, которые нужно было разрешить. Первая задача – это кадровое укрепление южной металлургии, а вторая задача – это ускоренное развитие транспорта и укрепление транспортных возможностей заводов.

Орджоникидзе сказал на пленуме, что в 1932 году было ввезено из-за границы 700 тысяч тонн проката на сумму 70 млн. рублей золотом. Он поставил перед партийным руководством области задачу: наладить стабильную и бесперебойную работу на металлургических заводах с целью освобождения страны от импорта проката.

Разобрав замеченные недостатки на Пленуме Донецкого обкома, Орджоникидзе поехал по металлургическим заводам, чтобы там своими глазами увидеть производство со всеми его достоинствами и недостатками. Сначал он посетил металлургический завод в Сталино, бывший Юзовский, а потом поехал уже по другим заводам района. 3 февраля он побывал на Енакиевском заводе. На следующий день посетил строительство «Азовстали», а 5 февраля приехал в Ворошиловск. Оттуда Орджоникидзе выехал в Москву.

Лучший способ ознакомиться с производством – это посетить цеха и посмотреть на их работу. Никакое изучение чертежей, таблиц, схем, никакое, даже самое подробное описание не может дать того, что дает посещение работающего цеха. Когда производственный процесс наблюдается в том виде, в каком он обычно проходит, то свежему взгляду сразу становятся видны недостатки организации работы. Грязь в цехе, к которой рабочие и местное руководство давно привыкли, бросается приезжему в глаза. Бросается в глаза непроизводительная работа и стоящие без дела рабочие. Сразу становится ясно, что нужно исправлять, чтобы добиться подъема производства.

Все советские хозяйственные руководители 1920-х и 1930-х годов пользовались этим методом. Прежде чем принять какое-нибудь серьезное решение, они или сами проедут по заводам, или же, по крайней мере, пригласят сведущего человека оттуда. Больше всех поездок сделал Орджоникидзе, который ввел в правило регулярный объезд всего своего обширного хозяйства. За два-три года он объехал все самые крупные и важные заводы страны.

Главное, что увидел Орджоникидзе на металлургических заводах «Югостали», это из рук вон плохое снабжение заводов топливом и из рук вон плохая организация труда. Все их барахтанье, все недовыполнение плана в конечном счете зависело от этих двух факторов. Значит, для решения задачи упорядочивания и увеличения производства нужно было поднимать угольную промышленность и по-новому организовать работу в доменных цехах заводов.

Хозяйственники взялись за подъем донецкой угольной промышленности, от работы которой зависела работа южной металлургии. Как мы уже видели, как и «Югосталь», донецкая угольная промышленность была поражена вредительством. Это обстоятельство в полной мере дало о себе знать тогда, когда от бассейна потребовали резкого увеличения добычи угля. Пока объемы добычи росли постепенно и понемногу, тогда не были заметны результаты вредительства в деле планирования перспективного развития донецкого бассейна. Были терпимы мелкие и средние шахты, была терпима отсталая механизация труда, было терпимо отсутствие электрификации шахт и были терпимы отсталые методы руководства добычей угля.

Но когда же первый пятилетний план поставил задачу поднять угледобычу, поставил задачу обеспечить углем и коксом растущую металлургическую промышленность, вот тут-то и стало ясно, что район за предыдущие несколько лет практически не развивался.

Планом ГОЭЛРО было запланировано строительство в Донецком районе четырех ГРЭС: Штеровской, Белокалитвенской, Гришинской и Лисичанской, общей мощностью 670 тысяч кВт. Но по ходу работ в Донбассе в 1920-х годах три станции из четырех были сняты со строительства. Штеровскую станцию построили, но ее мощность оказалась в два раза ниже проектной. Руководство стройки заказало паровые турбины вдвое меньшей, против проектной, мощности. Это обстоятельство было замечено очень поздно, только в начале первой пятилетки. В 1930 году вышло постановление Госплана СССР и СТО о строительстве в Донецком районе новых районных электростанций[454].

В угольной промышленности был чрезвычайно раздут управленческий аппарат. Каждой шахтой руководило целое управление из 22 отделов. Каждый отдел, кроме аппарата на поверхности, имел своих сотрудников в шахте, которые вроде бы помогали контролировать производственный процесс. Однако весь инженерный состав собрался почти в полном составе в управлении шахты, а надзор за работой в шахте сплошь и рядом выполняли работники без технического образования.

В октябре 1930 года в Донбасс была направлена комиссия ЦК во главе с Молотовым, в задачу которой входило изучение состояния дел в Донбассе и принятия мер по исправлению допущенных ошибок. Комиссия обнаружила на шахтах слабейшую механизацию работ, отсутствие в шахтах инженерно-технических работников и неслыханный бюрократизм в руководстве. Управление угольной промышленностью порождало колоссальное количество вроде как нужной документации.

По материалам, собранным этой комиссией, 10 декабря 1930 года было выпущено постановление Политбюро ЦК о положении в угольной промышленности. Это постановление признавало нетерпимым то положение, которое сложилось в угольной отрасли Донбасса, и приняло решение немедленно провести реорганизацию управления всей угольной отраслью в масштабе страны, перестройку структуры рудоуправления и провести переброску инженерно-технического персонала из рудоуправлений непосредственно в шахты.

В январе 1931 года Политбюро ЦК снова вернулось к решению угольной проблемы. 14 января было принято решение о развитии угольной промышленности, о форсировании добычи угля в восточных районах страны и о начале разработки новых угольных бассейнов. Через несколько дней, 20 января, Политбюро ЦК выступило в «Правде» с письмом о необходимости экономии топлива.

14 марта 1931 года при ЦК ВКП(б) было создано совещание для выработки мер по усилению добычи угля. Это совещание, включившее в себя руководителей и ведущих специалистов угольных предприятий, трестов и главков, разработало программу мер. 7 июля 1931 года было выпущено Обращение Совнаркома СССР, ЦК ВКП(б) и ВСНХ СССР «О задачах угольной промышленности Донбасса», в котором излагалась разработанная совещанием программа. Это обращение требовало устранить обезличку в работе, то есть реорганизовать работу так, чтобы каждый рабочий отвечал за свой инструмент и за участок работы. От рудоуправления требовалось провести на всех шахтах сдельную оплату труда и ввести такие тарифы, которые бы ликвидировали уравниловку в зарплате.

Кроме перестройки управления, работы и оплаты труда, обращение ставило задачи технического развития Донбасса. От треста «Донугля» и Главугля ВСНХ СССР требовалось составление генерального плана механизации шахтных работ, в котором бы был запланирован процесс перевода к 1932 году не менее чем половины работ на использование машин. Требовалось также немедленно осуществить механизацию наиболее важных шахт Донбасса:

1. Горловской № 19;

2. Горловской № 20;

3. Калинино-Кондратьевской;

4. Краснодонской 3-бис;

5. «Макевское-Чайкино»;

6. Советской № 30;

7. Красногвардейской № 39;

8. Красногвардейской № 5/6;

9. Краснотворческой № 21;

10. Сталино-Смолянской № 11;

11. «Сталинская-Пролетарка»;

12. Буденновской № 8.

Обращение требовало введения в строй к 1932 году 15 новых шахт и еще 15 шахт, которые проходили расширение и реконструкцию[455]. Но в решении задач реконструкции и развития угольной промышленности партийное и хозяйственное руководство не забывало о тесно связанной с ней черной металлургией, поскольку разрешение проблем угольной отрасли отражалось на состоянии черной металлургии. В марте 1931 года был пущен мощный Днепродзержинский коксохимический завод, главной задачей которого было обеспечение высококачественным коксом южных металлургических заводов. Через две недели после выпуска обращения, 25 июля вышло постановление Политбюро ЦК о необходимости увеличения угольных и коксовых запасов на шахтах, заводах и предприятиях, чтобы ослабить зависимость работы предприятий от работы шахт и транспорта, чтобы перевести работу металлургических заводов на более равномерный режим.

Эта программа была очень большой как по размаху работ, так и по стоимости. До конца пятилетки полностью ее выполнить не успели. Поэтому, несмотря на все эти меры, Донбасс пришел к концу первой пятилетки с недовыполненным планом. Перед угольной промышленностью района была поставлена задача – добыть в 1932 году 52,5 млн. тонн угля. Но фактическая добыча составила только 45 млн. тонн. Рост составил 82 %, но этот процент так и не дотянул до запланированного показателя. Оказалось, что главная угольная база страны, которая в 1932 году дала 69,6 % всей добычи угля в СССР, является отстающей и не выдерживающей темпы роста всей тяжелой промышленности. По всей угольной промышленности не был выполнен оптимальный вариант пятилетнего плана. Добыча в 1932 году составила 64,7 млн. тонн, вместо запланированных 75 млн. тонн.

Явно недоставало развития шахт. 66, 4 % всей добычи угля в Донбассе в 1933 году было сосредоточено на шахтах средней мощности, с годовой добычей от 50 до 500 тысяч тонн. На этих 57 шахтах добывалось 32,2 млн. тонн угля. Три крупные шахты занимали в добыче всего 13,9 % и поднимали на-гора 6,6 млн. тонн. Добыча этих самых крупных шахт бассейна уступала добыче мелких шахт, мощностью от 10 до 50 тысяч тонн в год. На 52 мелких шахтах добывалось 9,9 млн. тонн угля в год[456].

Одним словом, не хватало для резкого подъема добычи угля концентрации производства. Инженерные кадры, рабочие, техника, средства распылялись между мелкими и средними шахтами, давая постоянный и стабильный рост, но не давая крупного и решающего рывка вперед. Одна или две шахты с годовой добычей в миллион тонн угля, будучи заложенными в начале пятилетки, в конце ее вступили бы в строй и кардинально изменили ситуацию. Но этого не произошло.

После поездки Орджоникидзе в Сталино и проведения там пленума Донецкого обкома КП(б)У в руководстве провели меры по усилению руководства угольной промышленностью Донбасса. Нельзя было дальше терпеть положение, когда в важнейшем угольном бассейне страны, который обеспечивает топливом более половины предприятий важнейших отраслей промышленности, преобладают негодные кадры. Нельзя было дальше оставлять добычу угля на распоряжение малограмотных и застоявшихся кадров. Рудоуправления явно отставали от темпов роста шахт, добычи угля и механизации работ. В постановлении Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) «О работе угольной промышленности Донбасса» 8 апреля 1933 года об этом говорилось:

«Основной недостаток в работе угольных трестов Донбасса и Главтопа НКТП, так же как и парторганизации Донбасса, состоит в том, что они не поняли этих коренных изменений в условиях добычи угля при ее механизации и продолжают рассматривать шахты как место работы простых землекопов, тогда как шахта превратилась уже в настоящий завод со сложными механизмами»[457].

Мало было обеспечить шахты новейшими механизмами и машинами, мало было провести электрификацию добычи, нужно было еще переломить отношение руководства к труду шахтеров и поднять руководство шахтами до уровня руководства современным на то время высокомеханизированным производством. Без этого обеспечить быстрый рост производства угля никогда бы не удалось.

В конце 1933 года эту проблему решили очень своеобразным методом. В Москве в то время разворачивалось строительство метрополитена, которое требовало участия высококвалифицированных горных инженеров. Молотов, работавший в свое время в Донбассе, предложил перебросить на строительство метро старых, опытных инженеров с донецких шахт, а там, на их место назначить молодых, более передовых, технически подкованных инженеров и технических работников. Метрострой получит опытных инженеров для ведения подземных работ, эти инженерные кадры оторвутся от рутинной работы и повысят свою квалификацию, и в Донбассе шахтами станут руководить новые инженерно-технические кадры, которые смогут перестроить работу на новый лад. Результат от этого предложения превзошел все ожидания. Абакумов, который не однажды был мишенью для постановлений ЦК и Политбюро ЦК ВКП(б) именно как ретроград, на Метрострое стал активным сторонником новшеств и передовых методов работ.

Вскоре были подготовлены меры для подъема южной металлургии. 20 мая Орджоникидзе объявил всесоюзное соревнование «ста домен» на лучшую работу. В ходе этого конкурса подсчитывались коэффициенты использования полезного объема печи, или показатели того, сколько выплавлено чугуна в данном объеме печи, или сколько тонн чугуна на один кубометр печи. В зависимости от режима плавки от подготовки шихты, от соблюдения технологии плавки, этот показатель может очень даже сильно разниться от одной плавки к другой. Например, при завалке одного и того же количества шихты печь может выдать больше тысячи тонн чугуна, или же если условия ведения плавки не соблюдены, то выйдет всего несколько десятков тонн.

Но только соблюдать технологию плавки мало. Ее нужно совершенствовать. Если, например, уточнить график операций на домне, то можно добиться выплавки большего количества металла при меньшем расходе кокса, то есть не допустить угара железа в печи. Можно лучше подготовить шихту, можно лучше провести завалку ее в печь, можно усовершенствовать режим дутья. В общем, нет пределов совершенствования. Каждое такое усовершенствование увеличивает вес каждой плавки и общую выплавку печи.

Кроме коэффициента использования объема печи, подсчитывался расход кокса и руды на тонну плавки, учитывалось качество выплавленного металла и процент бракованного чугуна в общем весе выработки домны. В общем, учитывались все существенные для работы доменной печи показатели.

Во время соревнования организаторы намеревались пробудить у металлургов интерес к усовершенствованию производства, интерес к переходу на передовые методы работы. Самому лучшему доставалось всесоюзное признание и слава передовика производства. Остальные участники соревнования получали солидные премиальные за перевыполнение планов. На это и было рассчитано соревнование. Если включить доменные цеха металлургических заводов всей страны в одно общее соревнование, пробудить интерес у рабочих к своему делу, то можно рассчитывать на поднятие производительности труда, общего производства и качества продукции. Интерес к этому делу был обоюдный. Рабочий получал от конкурса в случае победы всесоюзную известность, почет, улучшенное положение, поощрения, премии, а хозяйственное руководство получало от всех заводов металл в большем количестве и лучшего качества.

В организации соревнования домен Орджоникидзе использовал опыт уже начавшегося соревнования по мартеновским печам. 3 февраля 1933 года рабочие мартеновского цеха завода «Красный Октябрь» предложили лучшим сталеварам Советского Союза включиться в соревнование. В письме было указано, что мартеновский цех, раньше не выполнявший программу производства, теперь выходит из прорыва и для закрепления этого результата предлагает провести конкурс на лучший мартеновский цех.

Эту инициативу поддержали лучшие сталевары заводов трестов «Югостали» и «Спецстали». В соревнование включились: Кретов с Мариупольского завода им. Ильича, Постников с Енакиевского завода, Чесноков с завода «Серп и Молот» и Домрович с завода им. Сталина[458]. Победу в этом соревновании одержал мартеновский цех «Красного Октября».

Через пять дней после старта соревнования «101 домны», 25 мая 1933 года был открыт 1-й Всесоюзный съезд по качественным сталям. Впервые в Москве собрались сталевары со всей страны. Орджоникидзе в своем докладе на этом съезде сказал, что металлургия качественных сталей в Советском Союзе добилась впечатляющих успехов. В 1929 году выплавлялось всего 90 тысяч тонн качественных сталей, а качественный прокат составлял всего 2,7 % от объема всего проката. В 1932 году выплавка сталей составила 670 тысяч тонн, а удельный вес качественного проката составил 15,7 % от объема всего проката. В текущем 1933 году металлурги добились еще больших успехов. В 1-м квартале года было выплавлено 194 тысячи тонн качественных сталей, что больше, чем в 1-м квартале 1932 года на 16 %. Импорт качественных сталей сократился до 7–8 % от всего объема потребляемых видов сталей[459]. Доклад Орджоникидзе задал тон всему съезду. Съезд металлургов превратился в демонстрацию успехов советской металлургии.

Критики Сталина скажут непременно, что это замазывание провалов. Вот, мол, провалились и теперь хвалебными речами пытаются как-то исправить положение. Такие оценки, конечно, ошибочны. Смысл затеи с соревнованием и со съездом заключался в другом. Когда Орджоникидзе посещал заводы, то увидел там и чутьем опытного партийного организатора понял, что людям, погрязшим в рутинной, тяжелой работе, нужно дать импульс. Съезд по качественным сталям собирался не для того, чтобы рассказывать об успехах советской металлургии. Об этом и так рассказывали на каждом собрании и при каждом удобном случае. Съезд собирался не для того, чтобы делиться секретами производства. Все новые технологии тщательно собирались, изучались и распространялись по заводам через научно-технический отдел Наркомтяжпрома.

Этот диковинный съезд собирался для того, чтобы, во-первых, оторвать людей от рутины, во-вторых, вселить в них уверенность в своих силах и в своей победе. Решение собрать съезд именно по качественным сталям объясняется тем, что в этом производстве работали лучшие технические и производственные кадры советской металлургии. Если их подвигнуть на достижения, то они поведут за собой остальных рабочих металлургической отрасли. Так оно и вышло.

Итог соревнования по работе доменных цехов был подведен 1 января 1934 года. В конкурсе «101 домна» победили две домны – магнитогорская № 2 и кузнецкая № 2. Они разделили первое место по лучшему коэффициенту использования объема печи, по качеству чугуна, по расходу руды и кокса.

Освоение производства на новых металлургических заводах началось с огромными трудностями. Еще раз повторю, что у рабочих и инженеров, даже самых опытных, практически не было опыта работы на таких гигантских печах. Не было даже самого минимально необходимого опыта, а что же тут говорить о навыках и знаниях, необходимых для высокой производительности, бесперебойной и безаварийной работы? Не могли научить работе даже немцы, поскольку и у них не было таких крупных доменных печей, какие были выстроены на Магнитогорском и Кузнецком комбинатах. Одним словом, советские металлурги вынуждены были эти печи осваивать сами методом проб и ошибок.

Хватало и того и другого. На Кузнецком комбинате рабочие вели тяжелую борьбу за нормальную работу механизмов и оборудования. Где-то сказывалась торопливость пуска, а где-то совершенно непредвиденные последствия работы в необычных условиях. В январе 1933 года домны чуть было не остановились из-за того, что смерзлись и остановились механизмы подачи и завалки руды. 12 февраля 1933 года прорвало задвижку на главном водопроводе. Вода стала подниматься и заливать соседние колодцы. Бригадир слесарей П.И. Поменцев бросился в ледяную воду, нырнул и под водой перекрыл поврежденный участок водопровода.

В начале января на домне № 1 при взятии ее на тягу произошел сильный взрыв, который разрушил 30 метров дымовой трубы. Когда печь восстановили и разобрались в причинах взрыва, то оказалось, что взрыв произошел из-за неверных приемов работы, которые предложили американские консультанты. Когда разбирательство было закончено и когда была полностью выявлена причина взрыва домны, американские консультанты уехали с комбината.

До сентября 1933 года не мог наладить работу прокатный цех. Наладчики никак не могли настроить рельсо-балочный стан[460]. Больше половины проката в это время шло в брак. Не выдерживались размеры и качество рельс. Только после многих попыток, проб и ошибок удалось полностью наладить работу рельсо-балочного стана «750».

Освоение оборудования сопровождалось строительством, которое не было завершено в первой пятилетке. Завершалось строительство первой очереди комбината. Несмотря на то что в 1932 году был пущен весь цикл металлургического производства, первая очередь тогда была построена едва ли наполовину. Действовали лишь две из четырех запланированных доменных печей. Не был достроен коксохимический цех и не был полностью оборудован мартеновский цех. В декабре 1933 года прибыл миксер для чугуна, который устанавливался в мартеновском цехе. 9 января 1934 года выдала кокс батарея № 4, а 19 января 1934 года была пущена домна № 3. Строительство первой очереди завода завершилось в декабре 1934 года. 22 декабря дала первый чугун домна № 4 Кузнецкого комбината[461].

В 1933 году началось строительство второй очереди Кузнецкого комбината. В его составе находилось 2 доменные печи, 7 мартеновских печей, 2 коксовые батареи и листопрокатный цех. Расширялась центральная электростанция комбината, чтобы в будущем она могла снабжать энергией работу второй очереди.

Еще более болезненным был пусковой период на Магнитогорском комбинате. В 1933 году вступала в строй первая очередь Магнитогорского комбината. 27 июня 1933 года выдала первый чугун домна № 2 комбината. Вскоре она включилась в соревнование 101 домны Советского Союза и победила в нем, достигнув к 1 января 1934 года выполнения 104,3 % плана по выплавке чугуна, добившись коэффициента полезного использования объема печи в 1,17 и снизив расход кокса на тонну продукции до 0,92. Она разделила первое место в соревновании с кузнецкой домной № 2. 8 июля 1933 года была получена первая сталь на мартеновской печи № 1. Вступал в строй мартеновский цех № 2 комбината, полностью спроектированный советскими инженерами и оснащенный советским оборудованием. 28 июля 1933 года в 23 часа в присутствии Орджоникидзе блюминг № 2 комбината прокатал первый слиток. 10 октября работали уже три мартеновские печи. В декабре 1933 года Магнитогорский комбинат выплавлял уже 11 % всего советского чугуна. Одновременно приступили к строительству второй очереди комбината.

Магнитогорский комбинат еще продолжали достраивать. Вокруг уже работающих домен продолжало разворачиваться строительство. Руководство еще не могло обратить внимание на производство, потому что большую часть времени и сил отвлекало строительство. От этого строительства и зависело будущее комбината. Гугель отдавал явный приоритет строительству комбината, чем налаживанию производства.

Невнимание руководства, неопытность рабочих и мастеров, сложные условия работы – все это складывалось вместе и приводило к авариям и остановке печей. Рабочие и мастера мало того, что не умели работать на таких гигантских механизированных домнах, но еще и не имели опыта работы на домне в зимних условиях. Впрочем, в то время его никто в мире не имел. Советские металлурги здесь были первопроходцами. Кроме того, Магнитогорский комбинат был первым крупным металлургическим комбинатом, находящимся в глубине материка, в местности с резко континентальным климатом, с резкими перепадами температуры и циклонами, которые сильно влияли на работу печи.

Зима 1932 года преподнесла магнитогорским металлургам много неприятных моментов. Из-за сильных морозов и циклонов работа домны совершенно расстроилась. В конце декабря 1932 года домны стали давать всего по несколько десятков тонн чугуна. 30 декабря домну № 2 пришлось остановить.

Через несколько дней ее снова пустили и две недели вели плавки. Морозы немного отпустили, и домна работала нормально. Но 18 января 1933 года снова ударили сильные морозы, да так, что вышел из строя транспортер и разливочная машина. В механизмах застыла смазка. Ремонтники два дня боролись с замерзшими машинами, пытаясь их оживить. Но ничего не получилось. 20 января домна № 2 снова остановилась и теперь уже до конца февраля 1933 года[462]. Эта остановка была использована для текущего ремонта печи и выяснения причин неполадок. Опыт зимней работы накапливался с огромным трудом. Мороз сорвал все планы производства.

В июле 1933 года Орджоникидзе поехал по новым металлургическим заводам, посетил Магнитогорский и Кузнецкий комбинаты. Посмотрев на производство, которое тогда было на Магнитогорском комбинате, Орджоникидзе принял решение о смещении Гугеля с поста директора и замещении его другим человеком, тем, который мог бы организовать нормальную работу на крупнейшем в Советском Союзе металлургическом комбинате. Гугель же переводился на руководство строительством «Азовстали».

Выбор Орджоникидзе остановился на Аврамии Павловиче Завенягине, который в то время был директором завода им. Дзержинского треста «Югосталь». Он был вполне подходящей кандидатурой, поскольку обладал большим опытом работы на таком большом заводе, как Дзержинка. Кроме того, Завенягин обладал ярко выраженными организаторскими способностями. В сентябре 1933 года Орджоникидзе подписал приказ о назначении Завенягина директором Магнитогорского комбината.

Завенягин приехал на комбинат и первые недели его пребывания в Магнитогорске ушли на ознакомление с большим и сложным хозяйством, которое теперь было поставлено под его руководство. Он целыми днями ходил по цехам, по участкам, беседовал с начальниками, с рабочими. Прежде чем приступить к руководству, он составлял себе представление о комбинате. Его правилами были: стройный рабочий график вместо штурма, глубокое знание производства, инженерный расчет вместо волевого решения, деловые отношения в работе вместо окрика и ругани[463].

В тот момент, когда Завенягин стал директором Магнитогорского комбината, он еще не вышел на свою проектную мощность. По проекту он должен был выплавлять 2 млн. 750 тысяч тонн чугуна, а в 1933 году выплавлял всего 572 тысячи тонн. Комбинат должен был выплавлять 3 млн. 50 тысяч тонн стали, а выплавлял всего 86,4 тысячи тонн. Должен был выпускать 2 млн. 485 тысяч тонн проката, а выпускал всего 57,9 тысяч тонн. До проектной мощности комбинату нужно было расти и расти.

Завенягин принялся за работу по налаживанию производства. Ему предстояло решить сложную организационную задачу: подчинить хаос производственно-строительной работы на комбинате своей воле, четкому распорядку и графику, плану. Джон Скотт пишет об этом времени:

«Тем не менее новые комплексы зачастую не могли нормально функционировать. Полуквалифицированные рабочие не умели обращаться с тем сложным оборудованием, которое было установлено. Машины ломались, людей раздавливало, они отравлялись газами и другими химическими веществами, деньги тратились астрономическими суммами»[464].

Для того чтобы увеличить производство на комбинате, нужно было ввести технологический процесс в строгие рамки четкого рабочего графика. Выплавка, особенно на мартеновских печах, была нестабильной оттого, что ни мастера, ни рабочие не могли выдержать четкую последовательность технологических операций, необходимых для получения нужного количества качественной стали или чугуна. Не был введен график нужных операций, не были созданы на рабочих местах запасы нужных материалов. В нужный момент всегда чего-то не оказывалось. Из-за этого печи работали кое-как, выдавая металл низкого качества с большой долей брака.

Завенягин стал добиваться ужесточения графика, нашел нескольких инженеров, готовых возглавить работу по проведению хронометража и по соблюдению графика, но натолкнулся на сопротивление рабочих и мастеров. Они, привыкшие работать так, как работали на старых заводах, сопротивлялись введению графиков, не исполняли предписаний и даже открыто саботировали его. В результате административного введения производственных графиков выплавка стали и чугуна не только не поднялась, а даже упала. Завенягину пришлось отказаться от этого пути и заменить инженеров. Скотт пишет:

«Но такой четкий график работы никогда так и не был организован. Какой-нибудь из материалов всегда отсутствовал, один из кранов постоянно ломался, лаборатория выдавала неправильный анализ или же люди просто что-то искажали и делали ошибки»[465].

Завенягин стал подходить к той мысли, что коренным образом положение можно изменить, если наладить техническое обучение рабочих, мастеров и инженеров. Большинство из них не имело технического образования. Даже инженерные кадры имели очень даже посредственные знания.

Малоопытность технического персонала накладывалась на сложные условия работы доменных печей. Приходилось работать зимой, при сильных морозах. Недостатки в обслуживании охлаждения домны тут же проявлялись в виде нарастающего на трубопроводах и мостках домны льда, огромных сосулек, под весом которых иногда даже ломались металлоконструкции. Домны треть своего рабочего времени простаивали в ремонтах. Малоопытность и малокультурность рабочих выявлялась еще и в том, что вокруг домен в первые годы работы царила невообразимая грязь.

В январе 1934 года на домне № 2 произошла крупная авария. Из-за неправильного обращения со сливным вентилем охладительной системы домны была прожжена водяная рубашка охлаждения и несколько кубометров воды вылились в расплавленный чугун. Последовал мощный взрыв, повредивший с одной стороны печь, разрушивший крышу литейного цеха. Серьезно пострадали рабочие. Домну пришлось остановить на ремонт, обошедшийся в 1,5 млн. рублей[466].

После аварии на домне, произошедшей из-за технической неграмотности персонала, Завенягин организовал на комбинате массовое обучение рабочих. В 1934 году на учебу отправились 32 тысячи человек, в том числе 10 тысяч без отрыва от производства. На учебу были отправлены в первую очередь самые лучшие рабочие комбината. В дальнейшем это позволило улучшить работу комбината и перейти к безаварийной работе.

В результате тяжелой и упорной работы уже к концу 1933 года были получены определенные достижения в работе черной металлургии. Выплавка чугуна в 1933 году достигла 8 млн. тонн, а выплавка стали – 6 млн. 889 тысяч тонн. Отправной вариант первого пятилетнего плана, если считать его по первоначальным календарным срокам, был существенно перевыполнен, но по черной металлургии оптимальный план выполнить так и не удалось. Производство чугуна и стали уверенно росло, но все равно по-прежнему металлургия была отстающим звеном тяжелой индустрии.

Проведенное обследование черной металлургии и результаты соревнования «101 домны» показали, что добиться перелома в работе черной металлургии можно, в техническом смысле, только за счет новых металлургических заводов, и особенно двух мощных комбинатов: Магнитогорского и Кузнецкого. В соревновании первое место разделили именно магнитогорская и кузнецкая домны. У них оказались самые лучшие показатели в работе. Эти результаты дали понять, что главная ставка должна быть сделана на использование и прирост производства на новых заводах.

На металлургических заводах разворачивалось обучение рабочих и технического персонала. Было ясно и понятно, что главная причина отставания производства в отрасли зависит от подготовки кадров. Первое время пытались взять проблему технической подготовки кадров рабочих металлургической промышленности в лоб, путем организации профессионально-технических курсов. Однако уже в 1934 году стало ясно, что одного только профтехобразования недостаточно. В производстве скрываются большие резервы увеличения производительности, которые нужно только увидеть и использовать. Для этого требуется уже не просто начальный уровень технических знаний, а образование на уровне среднеспециального. Помимо ликвидации технической безграмотности вставала еще и эта задача: создание условия для того, чтобы рабочие и инженерно-технический персонал металлургических заводов развернули работу по раскрытию и использованию производственных резервов.

Развитие машиностроительных отраслей тяжелой промышленности потребовали коренной перестройки в деле выплавки качественных и высококачественных сталей. Изготовление машин требует использования большого количества сталей с самыми разными свойствами. Для одной детали требовалась сталь с одними свойствами, для другой детали – с другими свойствами. Требовалось налаживание массового выпуска инструментов, в котором без высококачественных быстрорежущих и твердых сталей просто не обойтись.

Встала необходимость быстро, в самые кратчайшие сроки развить в Советском Союзе качественную металлургию до такого уровня, чтобы она смогла обеспечить советскую машиностроительную отрасль сталями как по количеству, так и по качеству, так и по номенклатуре. Темпы запланированного развития качественной металлургии говорили, что путь собственного развития путем проб и ошибок, путем экспериментов здесь полностью исключен. Выполнить такую задачу можно было, только обратившись за технической помощью к ведущим производителям качественных сталей в мире. Нужно было организовать изучение и перенятие иностранного опыта в этом деле.

В июле 1931 года Президиум ВСНХ СССР принял решение о создании Всесоюзного объединения качественных, высококачественных сталей и ферросплавов – «Спецсталь». Во главе «Спецстали» встал Иван Тевосян. Орджоникидзе поручил ему дело развития качественной металлургии во всесоюзном масштабе как человеку, уже достаточно хорошо знакомому с состоянием и достижениями мировой черной металлургии.

Его работа в качественной металлургии началась с освоения производства ферросплавов на Челябинском заводе. Там долгое время не могли никак наладить стабильную выплавку. Печи работали неровно, часто выходили из строя. Остро недоставало электродов для электропечей. Их в Советском Союзе не производили, а покупали в Германии, в фирме «Сименс-Шуккерт», которая помогала в свое время оборудовать строившийся завод ферросплавов в Челябинске.

Тевосян первым делом поехал в Челябинск для того, чтобы на месте разобраться в причинах плохой работы завода. Обследование производства выявило, что было закуплено оборудование, которое было не проверено на практике. Фирма «Сименс-Шуккерт», по существу, провела эксперименты за счет советских заказчиков. Тевосян и его заместитель по объединению Григорович пришли к выводу, что можно устранить недостатки печей небольшим переоборудованием, которое бы учитывало накопленный опыт работы. Можно было решить проблему нехватки электродов путем наладки такого производства на соседнем абразивном заводе. В этом деле было только одно препятствие: оказалось остронеобходимым изучить в тонкостях и деталях зарубежный опыт производства ферросплавов, работы оборудования и изготовления электродов для электропечей.

Пока Тевосян знакомился с советскими заводами, за границу поехала комиссия во главе с Емельяновым. Ее главной задачей было ознакомиться с производством качественной стали за рубежом, осмотреть, выбрать и заказать самое лучшее оборудование. Емельянов поехал по странам и городам Европы, где располагались фирмы, изготовляющие оборудование для металлургии.

Кое-где уже были размещены заказы для советских заводов, а кое-где еще только предстояло осмотреть оборудование, осмотреть производство, провести переговоры с владельцами фирм и сделать заказы. Первой была итальянская фирма Фальки, расположенная в Турине. Фальки изготовлял электропечи. Но переговоры с ним закончились неудачей. Владелец предъявил такия условия контракта, которые для советской стороны были совершенно неприемлемы:

«Когда я уезжал от Фальки, меня разбирала злоба. Ведь у него ничего, кроме желания заработать, нет. Он просто человек с большой инициативной, активной и голой энергией»[467].

Так охарактеризовал Емельянов владельца фирмы. Переговоры прекратились, и Емельянов только осмотрел металлургический завод в Аосте. Там к нему обратился начальник доменного цеха, который много слышал о заводах-гигантах на Урале и в Сибири, и попросил представить ему возможность поработать на домнах этих заводов. Емельянов пообещал ему, что сделает все возможное.

Ничего не добившись в Италии, комиссия поехала по многочисленным заводам и фирмам Германии. В Бреслау был размещен заказ на детали для электропечей Запорожского ферросплавного завода. Этот заказ почему-то сильно затянулся, и потом, когда уже советские представители грозили расторгнуть конктракт, детали прибыли, но оказались негодными. Емельянову поручили посетить фирму и разобраться с судьбой этого заказа:

«В кабинете владельца завода – совещание. Он пожилой уже человек. За столом рядом с нами – трое работников, руководящих производством. Хозяин завода явно волнуется. Он с тоской в глазах смотрит на нас. Никто из нас не мог даже предположить, что мое техническое участие будет для него смертным приговором»[468].

Детали – бронзовые корпуса для элетропечей – оказались бракованными и негодными. Емельянов твердо отказался принимать детали и оплачивать их. Хозяин попросил позволить ему переделать их на своем заводе. Но и в этом ему было отказано, так как уже прошли все оговоренные сроки. Когда положение стало ясным, владелец завода вышел в соседний кабинет и застрелился:

«Позднее я узнал, что завод был в долгу, как в шелку. Желая во что бы то ни стало получить заказ, владелец завода взялся за изготовление очень сложных деталей электропечей. Никто до этого в Германии таких печных конструкций не изготовлял»[469].

Осенью 1932 года Тевосян написал письмо Емельянову, который тогда находился в Эссене и вел переговоры с Круппом, с просьбой выехать в Аахен и посетить заводы Гадфильда, Тенка, Ферста и ряд других, на которых изготовлялась очень необходимая в Советском Союзе сталь Гадфильда – марганцевый сплав, обладающий особой вязкостью и стойкостью против износа. Емельянову удалось приобрести оборудование и технологию производства этих сортов стали. Вскоре оно было налажено на заводе «Красный Октябрь».

Следующей просьбой начальника «Спецстали» была просьба о поездке в Великобританию, в Шеффилд, на заводы, которые выпускали лучшую в мире нержавеющую сталь и делали из нее стальную ленту. После поездки в Шеффилд Емельянов снова вернулся в Германию и стал объезжать заводы и фирмы, которые производили интересующие их сплавы или металлургическое оборудование.

В фирме «Демаг» в Дуйсбурге Емельянов закупил технологию производства мостовых кранов, крайне необходимых для оборудования цехов металлургических заводов. В том же Дуйсбурге на заводе Канто и Клейна Емельянов изучал технологию производства трансформаторного железа и вербовал рабочих для работы на Кузнецком комбинате. Орджоникидзе попросил Емельянова найти 20–30 хороших сталеваров и прокатчиков и завербовать их для работы в Советском Союзе. Тогда Германия еще не вышла из экономического кризиса и на объявление о приеме явилось более семисот человек.

После этого Емельянов поехал в Фольклинген, на заводы фирмы Рёхлинга, который производил сернистую сталь, используемую для производства метизов. В СССР такой стали не производили. Владелец фирмы пошел навстречу советской стороне. Емельянов получил полную технологию выплавки такой стали, ее обработки, прокатки и калибровки. Более того, Рёхлинг выразил желание более тесно сотрудничать с советскими заводами.

На заводе того же Рёхлинга в Крефельде Емельянов ознакомился с технологией изготовления листа из быстрорежущей стали. Вскоре производство такого листа было организовано на заводе «Серп и Молот». Там же удалось приобрести технологию производства марганцевистой стали для буров, применяемых в горной и угольной промышленности. В Советском Союзе такая сталь не производилась, и никто ничего не знал о способе ее изготовления[470].

В начале 1933 года Орджоникидзе вызвал Емельянова из Германии в Москву на совещание. Задачи дальнейшего развития черной металлургии, поставленные во второй пятилетке, заставили Орджоникидзе обратиться к мировому опыту самых крупных и авторитетных металлургических компаний. Орджоникидзе поставил перед Емельяновым задачу – заключить с Рёхлингом договор о технической помощи и узнать, что он думает по поводу развития советской черной металлургии.

Рёхлинг согласился на заключение такого договора и на оказание технической помощи советской металлургии. Емельянов в ходе одной из бесед с Рёхлингом спросил у него: что бы тот стал делать на месте советских хозяйственных руководителей в деле развития черной металлургии. «Старый, опытный волк промышленности», как его охарактеризовал Емельянов, стал делать свои выкладки. Он начал с того, что в 1937 году Советский Союз собирается выплавить 17 млн. тонн стали. При выплавке мартеновской стали, когда в шихту идет 30 % чугуна и 70 % металлического лома-скрапа, для выплавки такого количества стали нужно 11 млн. тонн скрапа.

Рёхлинг перелистал справочники и показал Емельянову, что при выплавке прошлых лет и при ввозе импортного оборудования в 1937 году в СССР будет самое большее только 4,5 млн. тонн скрапа. То есть этого будет крайне недостаточно для выплавки стали в мартенах. Выход из такого положения – это строительство в дальнейшем не мартеновских печей, а конвертеров, которые позволяют выплавлять сталь без такой большой добавки лома[471].

Рёхлинг был, пожалуй, последним германским сталепромышленником, который поддерживал тесное сотрудничество с Советским Союзом. В 1933–1934 годах тяжелые времена для немецкой промышленности прошли. К власти пришел Гитлер, который стал проводить политику ускоренного вооружения своей державы. Фридрих Крупп, главный производитель вооружения и агитатор за поддержку Гитлера в промышленных кругах Германии, фактически отказался от сотрудничества с Советским Союзом и стал лихорадочно увеличивать объем производства. Началось выполнение большого числа заказов, оборонных по большей части. Перед советскими представителями закрывались ранее доступные цеха. Крупп пересмотрел соглашение о подготовке советских специалистов. Эта работа год от года сокращалась, пока, наконец, в 1933 году подготовка специалистов для советских заводов не прекратилась совсем. Их место заняли большие группы металлургов из Японии, учившиеся основам современной черной металлургии.

Правда, еще оставалась возможность сотрудничества с более мелкими немецкими фирмами. В 1934 году Емельянов проделал большую работу по изучению производства ферросплавов с разными металлами, производства электродов для электросталеплавильных печей. Но вести работу на немецких предприятиях становилось все сложнее и сложнее. Фирмы, одна за другой, отказывались от сотрудничества с советскими заводами. Советских представителей все чаще и чаще стали притеснять. В конце 1934 года несколько раз обыскивались помещения и квартиры торговых представителей. Все указывало на то, что работу в Германии скоро придется прекратить.

В 1935 году, после нескольких конфликтов по поводу притеснения представителей, а также потому, что немецкие фирмы отказались от дальнейшего сотрудничества, работа в Германии была прекращена. Емельянов выехал в СССР. С этого момента советская промышленность развивалась своими силами.

Период активного и тесного сотрудничества с иностранными фирмами в 1928–1935 годах принес для советской промышленности огромную добычу. Были освоены новейшие строительные технологии и получен опыт проектирования и строительства новейших крупных предприятий. Были освоены технологии производства машин, оборудования, деталей, сплавов и металлов, которые до этого или совершенно не производились, или же производились в крайне недостаточном количестве. Были подготовлены кадры квалифицированных рабочих новейшей крупной промышленности. Прямое заимствование иностранного опыта сэкономило миллиарды рублей. Можно сказать, что без такой крупномасштабной технической помощи достижения и успехи первой и второй пятилеток были бы невозможны.

Вместе с изучением и заимствованием зарубежного опыта, работа по созданию прочной металлургии качественных сталей развернулась на самых лучших заводах Советского Союза. Пионером в выработке технологии, освоении и производстве новых качественных, высококачественных и специальных сталей стал «Красный путиловец». На нем имелся мощный сталелитейный отдел, который и до революции держал первенство по стране в деле выплавки самых лучших качественных и инструментальных сталей. Здесь были собраны очень хорошие с огромным опытом работ кадры сталеваров-путиловцев.

Заимствованные за рубежом технологии первым делом проходили апробацию и освоение на «Красном путиловце». Путиловские сталевары, однако, не только изучали иностранную технологию, но и разрабатывали свои варианты, разрабатывали свои марки сталей и внедряли их в производство. Сталелитейный отдел завода стал лабораторией качественной металлургии во всесоюзном масштабе.

Первая крупная задача в деле производства качественной стали встала в связи с освоением выпуска танка Т-28 на заводе. Завод имел хорошо оборудованный отдел тракторостроения, сыгравший большую роль в начале коллективизации сельского хозяйства, который перепрофилировали под выпуск танка. В этом отношении особых проблем у завода не было. Но броневая сталь стала настоящей загвоздкой. Броневую сталь в Советском Союзе тогда почти не производили. Лишь в тресте «Югосталь» был небольшой цех, где варили в «кислых» печах броневую сталь марки «Щ». Мощности этого цеха явно не хватало для развития в стране современного танкостроения. Маститые специалисты-металлурги говорили, что невозможно выплавить броневую сталь в каких-то других печах, кроме мартенов с кислым подом.

Но путиловские металлурги были уверены, что они смогут получить броню гораздо лучшего качества, чем броневая сталь марки «Щ». Работу по получению брони возглавил инженер центральной лаборатории Семен Баранов. Под его руководством в 1932 году в сталелитейном отделе завода сумели разработать технологию и получить новую броневую сталь марки «ПИ». Она могла быть выплавлена в «основной» печи.

На испытания брони приехал Киров. На заводском полигоне выставили щиты из стали «Щ» и «ПИ». Их расстреливали с расстояния 450 метров по шесть снарядов. Оба щита выдержали испытания. Тогда Баранов предложил сократить дистанцию на сто метров. Щит «Щ» обстрела не выдержал:

«Все притихли. Было слышно, как Баранов, стараясь прикурить, ломал спички. Через мгновение снова грохнул выстрел»[472].

Щит из новой марки стали выдержал испытание. Вскоре завод из нее стал изготавливать броневые плиты и детали танка. Баранов за разработку новой марки броневой стали получил орден Ленина. В 1933 году по такому же способу удалось изготовить специальную сталь для производства артиллерийских орудий.

В сталелитейном отделе завода и в центральной лаборатории шли опыты по замене хромоникелевой стали другими марками, которые бы не содержали дефицитного тогда никеля, который в те времена производился в очень небольшом количестве. В 1934 году удалось разработать две новые марки: хромокремниевую сталь «КХ» и кремнемарганцевую сталь «КМ», которые по своим свойствам вполне могли заменить хромоникелевую сталь. Вскоре после этого вышел приказ по НКТП о замене никелевых марок сталей сталью марок «КХ» и «КМ».

Весной 1933 года директор завода Карл Мартович Отс получил в Наркомате тяжелой промышленности заказ на изготовление специальной кислотоупорной стали. Во второй пятилетке ставилась задача развития азотно-туковой промышленности, резкого увеличения производства химических удобрений для сельского хозяйства и строительства новых азотно-туковых предприятий. Для изготовления оборудования этих предприятий нужна была сталь, которая могла бы сопротивляться действию кислоты.

В Советском Союзе кислотоупорная сталь не производилась. Для того чтобы освоить ее производство, Отсу пришлось очень существенно переоборудовать имеющийся электросталелитейный цех. Летом 1934 года кончилась его реконструкция, и в новом цехе начались опыты по выплавке кислотоупорной стали. Первые плавки оказались неудачными: сталь не выдерживала испытания на коррозию или на распределение титана, что имело значение для прочности детали.

Пригласили ведущего специалиста по кислотоупорной стали, британского инженера Брирлея, который когда-то создавал это производство, и пытались применить технологию, которая использовалась на американских заводах. Но и с его помощью дело никак не шло. Сталь получалась, но не соответствовала предъявляемым к ней требованиям. Главная загвоздка заключалась в распределении титана в массе стали. Никак не удавалось добиться его равномерного распределения. Наконец, инженеры центральной лаборатории Левитский и Заморуев предложили решить вопрос распределения титана в стали так: производить завалку ферротитана перед выпуском стали и перемешивать сталь в печи шомполами. Опытная плавка показала очень хорошее качество стали. От американской технологии пришлось отказаться и разработать свою. По разработанной на «Красном путиловце» технологии стали выплавлять кислотоупорную сталь еще на «Электростали» и на «Запорожстали».

Кислотоупорную сталь нужно было еще перед отправкой на металлообрабатывающий завод предварительно протравить, чтобы получить ровную, гладкую поверхность заготовки. О травлении листов кислотоупорной стали на заводе никто ничего не знал. Способ травления позаимствовали у Круппа. Он основывался на использовании сильных, концентрированных кислот. Это было очень вредное и опасное производство. Но другого способа пока не было. Завод создал и оборудовал специальный цех, где травились кислотами листы кислотоупорной стали.

Работавшие в лаборатории завода супруги Зимневы, инженеры-химики, взялись за разработку способа травления стали в слабых кислотах. В конце концов после многих опытов им удалось создать технологию травления кислотоупорной стали в слабой кислоте с использованием тока. Качество ничем не отличалось от крупповской технологии. Директор завода упразднил цех травления кислотоупорной стали и приказал перейти на метод Зимневых. Для завода это упразднение опасного и вредного производства стало настоящим праздником[473]. Рабочие радостно отпраздновали ликвидацию этого цеха.

«Красный путиловец», с 1934 года – завод имени Кирова, добился в изготовлении качественных и специальных сталей огромных успехов. В 1937 году он выплавлял 130 марок сталей. Общий объем производства составил 500 тысяч тонн[474].

После этого только недобитые гитлеровцы могут говорить о том, что будто бы Советский Союз перед войной выплавлял «всего 10 видов качественных сталей».

Советская черная металлургия росла во второй пятилетке как на дрожжах. По чугуну производство было удвоено. Если в 1932 году было выплавлено 6 млн. 161 тысяча тонн, то в 1938 году – 16 млн. тонн, в том числе на предприятиях Главного управления металлургической промышленности (ГУМП) 14 млн. 991 тысяча тонн чугуна[475]. Производственный план по чугуну выполнили без существенного перевыполнения планового задания. Этого не позволили сделать имеющиеся производственные мощности, которые в конце второй пятилетки были загружены на полную мощь. Еще более повысить производство чугуна без строительства новых доменных печей было тогда делом трудноосуществимым.

Причин невысокого уровня выполнения плана несколько. Во-первых, в начале пятилетки заводы фактически работали на голодном топливном пайке. Из-за плохой работы Донецкого угольного бассейна заводы то и дело недополучали кокса и не могли создать у себя каких-либо топливных запасов. В первые годы заводы недодавали своей продукции и были вынуждены в конце пятилетки наверстывать былые упущения.

Во-вторых, до 1935 года имело место неэффективное использование руды. Рудная база, на которой работала советская черная металлургия, поражала своим богатством. В среднем в рудах содержалось 54,3 % железа. Но из-за отсутствия предварительной подготовки, обогащения и агломерации руды на заводах сплошь и рядом имелся большой перерасход руды на тонну готового чугуна. Вынос руды в виде колошниковой пыли составил 5 млн. 498 тысяч тонн, или 29,3 % всей используемой руды. На тонну чугуна получался перерасход 265 кг чистого железа, не перешедшего в чугун[476].

В-третьих, в ходе эксплуатации выявлялись изъяны и недостатки конструкций печей. Вот, например, Л.Б. Кафенгауз[477] пишет о работе домен Кузнецкого комбината:

«В первый период работы домен Кузнецкого завода было много аварий и брака. Из-за горения фурм печи заливало водой. Вынос пыли составлял до 30–40 %. Все домны скоро оказались закозленными. В 1935–1936 годах печи были отремонтированы № 1 и № 2[478], исправлены профили печи № 3 и № 4. Вынос пыли сократился до 402 килограммов на тонну чугуна в 1937 году и до 333 килограммов на тонну чугуна в 1938 году»[479].

В-четвертых, так и не вышел на проектную мощность Магнитогорский комбинат. Он должен был давать по проекту 2 млн. 750 тысяч тонн чугуна, а давал в 1937 году только 1 млн. 530 тысяч тонн[480].

Во второй пятилетке была проделана большая работа по исправлению допущенных сразу после пуска ошибок, устранение последствий аварий и неправильной эксплуатации домен. На заводах достраивались и пускались в ход агломерационные фабрики, работа которых позволяла резко сокращать потери руды при плавке и увеличивать выплавку чугуна. После реконструкции доменного цеха Кузнецкого комбината вынос колошниковой пыли сократился до 17,9 % вместо 30 %. После пуска аглофабрики в 1935 году на Магнитогорском комбинате вынос пыли сократился до 17,5 % вместо 27,4 % до ее пуска. Это позволило сократить расход кокса и повысить эффективность использования печей.

Было поправлено положение с коксом. Вмешательством Политбюро ЦК и посылкой в Донбасс комиссии ЦК ВКП(б) под председательством Кагановича работу на угольных шахтах бассейна удалось выправить. Кроме того, в 1932 году на шахтах бассейна началось движение передовиков производства, которое привело к коренной перестройке технологии и к резкому росту добычи угля.

Еще можно отметить, что за второе пятилетие удалось удвоить производство чугуна по сравнению с производством в 1932 году. Это уже само по себе большое достижение. При недостатке литейного чугуна удалось также добиться полного обеспечения потребности производства стали в передельном чугуне. В 1937 году на производство стали было отпущено 11 млн. 218 тысяч тонн чугуна, против 3 млн. 172 тысяч тонн в 1932 году.

Гораздо большие успехи были достигнуты в производстве стали. При плане в 17 млн. тонн стали, в 1937 году было выплавлено 17 млн. 729 тысяч тонн. Сталеплавильное производство перевыполнило пятилетний план. За второе пятилетие были удвоены мощности мартеновских печей и увеличены в восемь раз мощности электросталеплавильных печей. Электростали стало производиться 799 тысяч тонн вместо 104,9 тысяч тонн в 1932 году[481].

Л.Б. Кафенгауз в своей работе оставил нам как бы моментальную фотографию советской сталеплавильной промышленности в 1938 году. Производством стали занималось 30 крупных заводов, из которых выделялись своими мощностями:

▪ 1. Магнитогорский комбинат – 1 млн. 490,1 тысяч тонн;

▪ 2. Кузнецкий комбинат – 1 млн. 678,3 тысячи тонн;

▪ 3. Макеевский завод:

▪ 4. Цех № 1 – 829 тысяч тонн;

▪ 5. Цех № 2 – 423 тысячи тонн;

▪ 6. Завод им. Дзержинского:

▪ 7. Цех № 1 – 117,1 тысячи тонн;

▪ 8. Цех № 2 – 260,4 тысячи тонн;

▪ 9. Цех № 3 – 493,2 тысячи тонн;

▪ 10. Завод им. Петровского – 536,7 тысячи тонн;

▪ 11. «Азовсталь» – 476,7 тысячи тонн;

▪ 12. «Запорожсталь» – 703,6 тысячи тонн;

▪ 13. «Красный Октябрь» – 744,7 тысячи тонн;

▪ 14. Завод им. Сталина – 530,7 тысячи тонн стали[482].

Только эти заводы выдавали 8 млн. 283,5 тысячи тонн стали, или 46,7 % всей выплавки стали в Советском Союзе в 1938 году. Это были перечислены только заводы, мощность которых была свыше 400 тысяч тонн стали в год. Но кроме них были еще заводы, которые производили 200–300 тысяч тонн стали в год. Во всей крупной советской черной металлургии только один завод – ДЗМО имел годовую производительность менее 100 тысяч тонн стали в год, всего 58,3 тысячи тонн в 1938 году.

Большая часть выпускаемой стали производилась в мартеновских печах. Заводы, которые строились или переоборудовались в первую пятилетку, оснащались мартеновскими печами. В то время им отдавался однозначный приоритет как наиболее простым, дешевым и надежным агрегатам. Во вторую пятилетку стали говорить о развитии производства стали в конвертерах, по томасовскому и бессемеровскому способам. Освоение этих печей и способов производства стали позволяло освоить переплавку руд новых месторождений, получать более дешевую качественную или специальную сталь. Но несмотря на то что в развитие конвертерного производства вкладывались солидные суммы, тем не менее основой советского сталеплавильного производства остались мартеновские печи.

Это, кстати, вызывало некоторые сложности в работе сталеплавильной промышленности. Например, были очень высоки потери железа в процессе производства стали, и большая часть этих потерь приходилась именно на мартеновские печи. В 1937 году на тонну стали приходилось 168 килограммов потерь железа в виде брака, угара, скрапа. Всего в масштабах всей советской черной металлургии расходовалось 2 млн. 900 тысяч тонн железа вместо запланированного показателя в 1 млн. 900 тысяч тонн, то есть на 52 % больше планового показателя[483].

Производством качественной стали занимался 21 металлургический завод, из которых самым крупным был «Красный Октябрь», производивший 392,3 тысячи тонн качественной стали в год. Другие мощные заводы, с производством более 100 тысяч тонн качественной стали в год, выплавляли в 1938 году:

▪ 1. Кузнецкий комбинат – 119,5 тысячи тонн;

▪ 2. Сталинский – 105, 3 тысячи тонн;

▪ 3. Надеждинский – 150,3 тысячи тонн;

▪ 4. «Электросталь» – 150,6 тысячи тонн;

▪ 5. «Запорожсталь» – 133,4 тысячи тонн;

▪ 6. Златоустовский – 214,1 тысячи тонн;

▪ 7. «Серп и Молот» – 168 тысяч тонн.

Эти крупные заводы производили 1 млн. 433,5 тысячи тонн стали в год, или 78 % всего производства качественной стали, составившей в 1938 году 1 млн. 836,1 тысячи тонн[484].

Производство проката в 1937 году составило 15 млн. 600 тысяч тонн, в том числе на предприятиях ГУМПа – 11 млн. 386 тысяч тонн. В том числе было 38,4 % сортового проката, 23 % листа, 11,1 % рельс, 4,8 % балок[485]. По выпуску проката общий план на вторую пятилетку не составлялся. Планировалось производство рельс, особенно необходимых для масштабного железнодорожного строительства во второй пятилетке, и производство качественного проката, остронеобходимого для автотракторной и авиационной промышленности. План давал задание добиться уровня производства к концу второй пятилетки 1 млн. 300 тысяч тонн рельс. В 1937 году было выпущено 2 млн. 800 тысяч тонн, или на 40 % больше запланированного объема. По качественному прокату плановое задание предписывало в 1937 году произвести 2 млн. тонн качественного проката. Было реально произведено 2 млн. 276 тысяч тонн, на 13,8 % больше запланированного объема[486].

Представитель НКТП Л.Б. Кафенгауз в своей работе сопоставляет состояние черной металлургии Советского Союза, Германии и Соединенных Штатов.

В 1937 году по выплавке чугуна Советский Союз и Германия шли вровень: 16 млн. тонн – СССР и 15 млн. 960 тысяч тонн – Германия. США выплавляли 56 млн. 260 тысяч тонн чугуна, то есть превосходили в полтора раза СССР и Германию, вместе взятых. В одной только Пенсильвании производилось столько же чугуна, сколько во всем Советском Союзе – 16 млн. 723 тысячи тонн. Зато в Германии производилось больше стали, чем в СССР. 20 млн. 444 тысячи тонн, против 17 млн. 729 тысяч тонн. В этом нет ничего необычного. Германия к тому моменту являлась индустриальной страной уже более полувека и накопила большой запас железного лома, который пускался в передел на сталь. Потом немецкие сталеплавильные заводы лучше работали, нежели советские. Производство стали на них было налажено намного лучше, и намного лучше оно было освоено. В сталелитейном производстве не было таких крупных диспропорций, которые имелись в советской черной металлургии.

При выплавке стали в Германии использовалось гораздо больше передельного чугуна, чем в СССР. Немцы использовали 13 млн. 300 тысяч тонн чугуна и 7 млн. 144 тысячи тонн скрапа, тогда как в СССР использовалось для производства стали 9 млн. 632 тысячи тонн передельного чугуна и 6 млн. 937 тысяч тонн скрапа[487].

По производству проката Советский Союз уступал Соединенным Штатам: 15,6 млн. тонн против 36,7 млн. тонн, но опережал Германию, производившую 14,1 млн. тонн проката в 1937 году. В годы второй пятилетки в СССР целенаправленно развивалась и расширялась производственная база выпуска проката, и к концу второй пятилетки Советский Союз перестал нуждаться в закупках заготовок и готового проката за рубежом. А вот Германия продолжала крупномасштабные закупки заготовок и проката для своей промышленности. В 1934 году она закупила 1 млн. 108 тысяч тонн проката, а в 1935 году – 462 тысячи тонн[488].

В США большая часть проката приходилась на лист – 46,1 % от всего объема. В СССР производство листа составляло 23 %, а в Германии – 26,2 % от всего объема производства проката. Лист – это в первую очередь производство автомобилей и судостроение.

Но вот в сортовом прокате по доле его в производстве Советский Союз занимал первое место: 38,4 % всего объема. Чуть меньше, 37,8 % объема производства проката, имела Германия, и 16,4 % имели США. Сортовый прокат – это в первую очередь производство тяжелого оборудования и тяжелое машиностроение, хорошо развитое в СССР и в Германии. И по производству рельс в объеме производства Советский Союз держал первое место. На долю рельс приходилось 11,1 % выпуска проката. В Германии – 6,1 %, а в США рельсы практически не производились. Советский Союз активно развивал свои железные дороги, проводил во второй пятилетке масштабное железнодорожное строительство, переоборудование существующих магистралей, а вот в США железные дороги приходили в упадок из-за бурного развития автомобильного транспорта.

В конце второй пятилетки советская черная металлургия вошла в число ведущих мировых производителей черного металла и прочно закрепилась в первой тройке стран – производителей чугуна, стали и проката. Под советскую машиностроительную промышленность была подведена надежная металлургическая база.

Глава двенадцатая

Болезни пуска

«У нас было слишком мало технически грамотных людей. Перед нами стояла дилемма: либо начать с обучения людей в школах технической грамотности и отложить на 10 лет производство… либо приступить немедленно к созданию машин и развивать их массовую эксплуатацию… чтобы в самом процессе производства и эксплуатации обучать людей технике, вырабатывать кадры. Мы выбрали второй путь».

И.В. Сталин Из беседы с металлургами 26 декабря 1934 года

Построенные в первую пятилетку предприятия сразу же после пуска, после выдачи первой, пробной продукции вступали в очень сложный период – пусковой период.

До этого завод был, по существу, скопищем станков и оборудования, которые привезли, расставили по местам, подключили и отрегулировали. Но это еще не завод. Это пока еще только собранное вместе оборудование, которое еще предстоит заставить выпускать нужную продукцию.

Отдел кадров комплектует рабочие кадры завода. Привлекаются или готовятся те люди, кто будет на этих станках работать. Но даже станки и оборудование вместе с рабочими – это еще не завод. Заводом это скопище машин и людей станет только тогда, когда люди станут на станках изготовлять ту продукцию, ради выпуска которой этот завод был построен.

На всех заводах, которые вводились в строй, нужно было организовать и наладить производство той продукции, для которой заводы проектировались. Нужно было научить людей работать на станках, выдерживая при этом требования, которые предъявляются к изделиям. Нужно было установить реальную производительную способность завода, основанную не на паспортных данных станков, а на том, как на них могут работать рабочие. Нужно было организовать бесперебойную работу всех цехов и отделов завода, так, чтобы в конце выходил в нужном количестве, нужного качества конечный продукт завода. И, наконец, нужно было освоить производство до такой степени, чтобы превзойти возможности машин и добиться наивысшей производительности. Все это были исключительно сложные задачи со множеством составляющих.

Пусковой период сложен и труден на любом заводе, в какой бы стране он ни пускался. Но в СССР он был, наверное, сложнее, чем где бы то ни было. Сложнее потому, что у нас были такие факторы, которых никогда не было, и не могло быть в других, более развитых странах.

Во-первых, в СССР в тот момент не было достаточного количества квалифицированных рабочих, необходимых для быстрого освоения производства. Для многих производств, которые создавались в Советском Союзе впервые, опытных, квалифицированных рабочих не было вообще. Отсутствие опыта тут же порождало ошибки, вело к авариям, поломкам станков, к остановке пущенного с такими трудами производства. Эти поломки, остановки, аварии устранялись с очень большими трудами.

Во-вторых, пускались заводы, оснащенные новейшим, высокопроизводительным оборудованием, многие из которых были организованы по принципу поточного производства. Опыта поточного производства в Советском Союзе практически не было. В таких масштабах оно организовывалось впервые. Не было ни инженеров, ни технологов, ни рабочих, которые были бы знакомы хотя бы с аналогичным производством.

В-третьих, заводы пускались в значительной степени недостроенными. То есть пуск и выпуск первой продукции происходил тогда, когда не был завершен полностью монтаж оборудования, а нередко не было даже завершено строительство завода.

В-четвертых, пуск и наладка производства велась при острой нехватке сырья, материалов и инструмента. Машиностроительные заводы не были обеспечены в нужном количестве чугуном и сталью. Качество этого чугуна и стали на первых порах было далеко от предъявляемых требований. Совершенно не было некоторых важных видов заготовок. Например, остро не хватало холоднокатаного листа, который применяется для изготовления кабин автомобилей. Из-за этого пришлось изготовлять деревянные кабины. Еще, к примеру, очень плохо поначалу работали литейные цеха заводов и крайне нерегулярно поставлялись отливки с других заводов, что тормозило сборку важнейших узлов машин. Остро не хватало инструмента, особенно для импортных станков. Практически отсутствовал измерительный инструмент, без которого невозможно обеспечить точность в изготовлении деталей и узлов. Производство нужного инструмента налаживалось тут же, по ходу работ.

Все это вместе превращало и без того тяжелый пусковой период в настоящую борьбу за производство. То, что было на Сталинградском тракторном заводе в 1930-м и в 1931 году, то разразилось на остальных заводах-новостройках годом-двумя позже.

Как разворачивалась борьба за производство, мы посмотрим на примере нескольких крупных заводов-новостроек: Челябинского тракторного, Уральского завода тяжелого машиностроения и Нижегородского, позже Горьковского автомобильного завода.

К слову сказать, эта страница истории советского хозяйства известна меньше всего. Как бы там ни было, но о подвигах первой пятилетки писали гораздо больше и гораздо охотнее. Там было о чем писать, были яркие личности и по-настоящему большие свершения. Но вот о том, как советская промышленность перешла к массовому, поточному, налаженному производству, литературы и материалов об этом невероятно мало. Гораздо легче изучать состояние хозяйства середины 1920-х годов, нежели хозяйство середины 1930-х годов. Но написать об этом времени и его делах стоит. Это время, когда от достижений первой пятилетки был получен первый результат.

Челябинский тракторный завод

После того как завод был в основном построен и пущен, старые строительные кадры перебросили на новые стройки. Леон Борисович Сафразьян с ЧТЗ и Павел Семенович Каган с СТЗ были направлены на строительство Ярославского автозавода. Сафразьян – начальником строительства, Каган – главным инженером и заместителем начальника. Ловин был передвинут с начальника Челябинсктракторостроя на пост первого заместителя начальника Главэнерго Наркомтяжпрома. Директором Челябинского тракторного завода 20 марта 1933 года был назначен Александр Давыдович Брускин.

К заводу было приковано внимание всего мира. Тракторный завод в Сталинграде, считали капиталисты, не может служить показателем технических успехов большевиков, потому что освоить выпуск трактора типа «Фордзон» можно и в России. Но гусеничные, тяжелые трактора типа «Картепиллер», с маркой «ЧТЗ» – это серьезное изделие, требующее хорошо развитого производства. Если большевики справятся с производством трактора, то нужно будет признать, что у них есть современная машиностроительная промышленность. Весь мир следил за тем, справятся большевики с трактором «ЧТЗ» или нет.

На оставшиеся семь месяцев 1933 года заводу был определен план в 2 тысячи машин. В декабре завод должен был произвести 750 тракторов, то есть по 30 тракторов в день, что составляло всего треть от проектной мощности завода. Но, как и на остальных заводах, производство в первые месяцы работы резко отставало от плана. В ноябре вместо 450 запланированных машин удалось произвести только 231 трактор.

9 декабря 1933 года в литейном цехе произошел пожар, выведший на несколько недель этот цех из строя. На участок сборки двигателей на некоторое время перестали поступать отливки блоков. Срочно, в самом спешном порядке, изготовление блоков и других литых деталей было налажено на опытном заводе. Это позволило удержать производство на уже достигнутом уровне и даже немного поднять его, по сравнению с предыдущим месяцем. Но план роста производства до 750 тракторов в декабре был провален. Всего было собрано только 357 тракторов. На конец года из 2 тысяч тракторов удалось произвести только 1650 машин[489].

Но задел был сделан. Уже на XVII съезде, в феврале 1934 года Орджоникидзе заявил, что тракторов Советский Союз больше не ввозит. Советская промышленность может удовлетворить потребности народного хозяйства в тракторах всех марок и модификаций.

Проектная мощность завода была достигнута в ноябре 1934 года, когда завод стал выпускать по сто машин в день. Из первой партии этих тракторов завод 1 января 1935 года сформировал колонну имени Кирова.

Но, как оказалось, освоение гусеничного трактора с бензиновым двигателем было только первой ступенью развития производства. Следующей ступенью было освоение массового производства дизелей, дизельной топливной аппаратуры и массовое производство тракторов с дизельными двигателями.

Летом 1934 года Наркомат тяжелой промышленности объявил конкурс на лучший дизельный двигатель. В самые короткие сроки разными проектными организациями было разработано три проекта: М-13, М-75 и ЧТЗ-НАТИ, Проекты дизелей рассматривались в марте 1935 года. Лучшим оказался двигатель М-75, который потом и запустили в производство. На испытаниях в августе 1935 года он дал запроектированные показатели мощности, веса и расхода топлива.

В апреле 1935 года в Наркомате тяжелой промышленности стал обсуждаться вопрос о реконструкции Челябинского тракторного завода сразу в двух направлениях: увеличения производственных мощностей для выпуска бензиновых тракторов и освоения производства дизельных двигателей. Орджоникидзе предложил удвоить производство тракторов. Брускин удвоения не взял, но план производства увеличил. Было увеличено дневное задание по выпуску тракторов.

6 апреля 1935 года на заводе состоялось техсовещание, на котором обсуждался вопрос производства дизельных двигателей и особенно дизельной топливной аппаратуры. Была создана дизельная комиссия во главе с Элизаром Ильичом Гуревичем[490].

Главным в дизельном двигателе для производственников была топливная аппаратура. При ее изготовлении нужно было соблюсти очень большую точность и чистоту обработки, чтобы получить годные детали. Малейшая неточность, малейшая неряшливость в обработке – и деталь уже выбраковывается. Неточно и плохо обработанные детали не могли обеспечить того распыления дизельного топлива, которое требовалось для нормальной работы дизельного двигателя.

В мире было очень мало фирм, которые могли осилить такую работу. 90 % деталей к топливной аппаратуре производилось немецкой фирмой «Бош». Эта фирма была, по существу, мировым монополистом в производстве этой важнейшей части дизельного двигателя. Когда к руководству фирмы обратились советские представители с просьбой оказания технической помощи, фирма наотрез отказалась от сотрудничества в какой бы то ни было форме. Получив отказ, хозяйственное руководство пошло другим путем. На заводе была организована опытная мастерская, в которой развернулись работы по освоению технологии изготовления прецизионных деталей. Была также образована комиссия из четырех инженеров дизельного цеха под руководством Э.И. Гуревича, которые поехали в США, на завод «Картерпиллер», где уже была к тому времени освоена технология производства тракторных дизельных двигателей. Фирма согласилась ознакомить советских инженеров с этим производством. Там советские дизелестроители получили первоначальный опыт современного на тот момент дизелестроения.

На Челябинском тракторном заводе возводился специальный цех для изготовления и сборки топливной аппаратуры, со специальным оборудованием для герметизации и обеспыливания цеха. Был размещен большой заказ на изготовление станков высокой точности. На «Красном пролетарии» в Москве заказали 51 станок, на Горьковском заводе фрезерных станков – 55 станков, на Ижевском станкостроительном заводе – 29 станков для оборудования цеха дизелестроения. На заводе были организованы специальные курсы для обучения рабочих будущего дизельного цеха.

Освоение изготовления прецизионных деталей топливной аппаратуры растянулось на полтора года. Только добиться высокой точности и чистоты обработки деталей было уже само по себе очень большим достижением. Но нужно было, кроме этого, добиться массового изготовления таких деталей, изготовления в таких масштабах, чтобы можно было обеспечить ими сборку больших серий тракторов. Из опыта освоения производства вынесли необходимые уроки. Производство не пускали до тех пор, пока не были изучены все тонкости процесса, пока не были расшиты все «узкие места» и процесс не был полностью освоен всеми рабочими цеха. Только после этого началось изготовление аппаратуры для массовой сборки дизелей.

Шаг за шагом на заводе продвигались к выпуску первого дизельного трактора. Это была изнурительная работа. Изготовлялись, тщательно проверялись на качество обработки, на размеры и допуски высокоточные, прецизионные детали топливной аппаратуры. Сотни деталей выбраковывались и тут же шли на стол к инженерам, которые искали причины брака. Освоение нового производства потребовало титанического упорства и терпения. Но, наконец, была собрана и испытана топливная аппаратура для первого дизеля. Был собран и испытан сам дизельный двигатель. И вот 20 июня 1937 года в 3 часа 15 минут с главного конвейера завода сошел первый дизельный трактор «С-65». Уже в сентябре 1937 года завод выпустил первый тысячный дизельный трактор[491].

Уральский завод тяжелого машиностроения

В марте 1933 года состоялся пуск завода, отсчитываемый от выпуска первого изделия. Но завод был еще недостроен. Продолжались монтажные работы в ряде цехов, собиралось и настраивалось оборудование. Оборудовался кузнечный цех, в котором шла установка мощного пресса, который мог развивать усилие в 10 тысяч тонн.

К декабрю 1933 года часть оборудования кузнечного цеха собрали и пустили в ход, а часть, как этот мощный пресс, продолжала находиться в монтаже. В цехе построили временную деревянную стенку, которая отделяла ту часть цеха, где уже шла работа и куда подавалось отопление, от той части цеха, где продолжался монтаж и где отопления еще не было.

19 декабря 1933 года в кузнечном цехе произошел сильнейший пожар. В обеденный перерыв, когда рабочие и монтажники ушли из цеха, загорелась деревянная стенка. Рядом были кислородные и ацетиленовые баллоны, рядом проходила магистраль генераторного газа, и к тому моменту, когда о пожаре стало известно, огонь уже разбушевался настолько сильно, что стал плавить металлические перекрытия цеха. Когда рабочие прибежали тушить огонь, уже рухнул первый пролет цеха.

В дальнем углу цеха была кислородно-аккумуляторная станция, где хранился запас кислорода в баллонах. Огонь подбирался уже к этой станции и угрожал взрывом кислородных баллонов. Рабочий-монтажник Афанасий Собакин побежал к этой станции, стал открывать вентили баллонов и выпускать кислород, чтобы не допустить их взрыва. Пока он занимался баллонами, огонь уже подобрался вплотную к двери станции, и Собакину пришлось выбивать окно, чтобы выбраться наружу.

Другие рабочие занимались спасением оборудования. Была отключена водопроводная магистраль, что уберегло цех от размораживания системы. Крановщик увел от места пожара в другой конец цеха кран. Все это было сделано с большим риском. Каждый из этих рабочих рисковал своей жизнью. После того как огонь поутих, рабочие и пожарные принялись за тушение пожара.

К утру на половине цеха лежала огромная гора почерневших, искореженных балок перекрытий цеха, под которыми осталась часть ценного оборудования. На заводе приступили к восстановительным работам. Нужно было разобрать завал перекрытий, достать то, что осталось от оборудования и определить, что можно использовать, а что уже нет. После этого нужно было приступать к восстановлению конструкций цеха и поврежденного оборудования.

Цех металлоконструкций завода приступил к изготовлению деталей для восстановления разрушенной части цеха. А газорезчики тем временем стали разрезать покореженные в огне балки. Это была чрезвычайно рискованная работа. Она велась на приличной высоте без всякой страховки. Кроме того, балки в огне набрали напряжение, и когда их резали, они могли разгибаться в самый неожиданный момент. Восстановление цеха обошлось заводу двумя газорезчиками, погибшими от удара неожиданно разогнувшейся балки.

Расследование причин пожара пришло к выводу, что это был умышленный поджог. Возгорание возникло из-за воспламенения выпущенного из баллонов ацетилена и кислорода, а также из-за утечки генераторного газа. Злоумышленник выпустил газ, который собрался в цехе возле деревянной стенки. Сама стенка была подожжена и тлела до тех пор, пока к ней не подошел выпущенный газ. После этого произошло возгорание и начался пожар.

Работы по восстановлению цеха шли ударными темпами. К началу февраля все работы на разборке завалов были завершены. Оказалось, что часть оборудования, считавшегося погибшим, не пострадала и может быть снова использована. Не пострадал пресс, монтаж которого продолжился в полуразрушенном цехе. В феврале 1934 года цех металлоконструкций перешел на очень жесткий график работы. Выпуск конструкций был расписан буквально по минутам. Выполнялись напряженные заказы, которыми был загружен завод, и, кроме того, цех выпускал конструкции для восстановления кузнечного цеха. К началу мая 1934 года кузнечный цех после пожара был полностью восстановлен[492].

Горьковский автозавод

Нижегородский автозавод вступил в строй, как и большинство заводов-новостроек, недостроенным и недооборудованным. Начальник Автостроя С.С. Дыбец сознательно шел на то, чтобы начать выпуск автомобилей как можно раньше, как только позволит установка самых нужных станков и оборудования. В сентябре 1931 года, перед пуском автозавода Дыбец поспорил с Кагановичем о том, что завод заработает при 30 станках из необходимых 400 станков для самого начального уровня.

1 января 1932 года завод заработал. Начали собираться автомобили типа «Форд-АА» и «Форд-А» под маркой НАЗ – Нижегородский автозавод. 28 января началась сборка первых грузовиков, а 29 января в 19 часов 15 минут с конвейера завода сошел первый грузовик НАЗ-АА.

Завод быстро набирал темпы. Через два дня, 31 января с конвейера сошла уже 25-я машина завода. Был установлен суточный режим на февраль – 5 машин в сутки. В марте темпы производства были удвоены и уже собиралось 10 машин в сутки[493]. Одновременно велись подготовительные работы по выпуску легковых автомобилей.

Освоение неизвестного, сложного и точного производства не обошлось без серьезных неудач и провалов. Очень тяжело давалось освоение сложных и точных иностранных станков. Особенно измучил рабочих и инженеров завода шведский «Ингерсол» – станок по расточке блоков двигателей. Этот станок оказался необычайно чувствительным к малейшим припускам на заготовках блоков, часто выходил из строя.

Инструментальный цех завода никак не мог изготовить режущий инструмент для «Ингерсола». Станок безжалостно ломал все советские резцы. После поломки очередного резца иженеры приносили контрольный комплект, купленный вместе со станком, ставили и проверяли. Работа на импортных резцах шла нормально. Это выглядело просто каким-то издевательством.

Так наломали целый ящик резцов. Перепробовали все пришедшие в голову варианты, но станок продолжал безжалостно ломать новые и новые резцы. В цехе продолжали думать над сложившимся положением. Проблему надо было решить своими силами, поскольку обратиться за помощью к заводу-изготовителю или покупать инструмент за границей заводу просто бы не разрешили. Наконец, один из инженеров обратил внимание на особенности советских резцов. Они отличались от контрольных импортных. Импортные целиком были сделаны из специальной стали, а советские были сварными: к рабочему элементу был приварен хвостовик из обычной стали. Резцы ломались по сварному шву. Проверка показала, что в инструментальном цехе решили экономить дефицитную сталь и провели «рацпредложение» – сваривать части резца из разных сталей. Инженеры потребовали от инструментального цеха прекратить самодеятельность. Первая же партия новых резцов показала, что ничем не отличается от импортных контрольных. После этого «Ингерсол» работал очень долго, перекрыл свою проектную мощность. С производства он был снят только в 1967 году[494].

Но пока этот маленький секрет «Ингерсола» не был раскрыт, производство барахталось. Блок держал всю сборку двигателя и всю сборку автомобиля. Блоковая мастерская чаще всего подводила сборочный конвейер. Однажды, когда «Ингерсол» закапризничал и остановился, когда блоковая мастерская не смогла изготовить нужное количество блоков, а на конвейере исчерпали запас уже изготовленных блоков, главный конвейер завода остановился. Главный инженер завода в 1937–1941 годах, а тогда работавший в механосборочном цехе, Павел Сергеевич Кучумов пишет:

«Однажды остановилась наша сборка. В цехе сразу наступила тишина. От той поры у меня осталось на всю жизнь боязнь неожиданно наступающей в цехе тишины. Такая тишина иногда оглушала больше сильного грома. Для меня она – сигнал тревоги»[495].

В минуты такой тишины в механосборочном цехе все инженеры и технический персонал начинали носиться по заводу, выясняя причины остановки и прилагая усилия к расшивке узкого места. Спустя некоторое время конвейер снова трогался с места.

Производство развивалось. 6 декабря 1932 года был выпущен первый советский легковой автомобиль ГАЗ-А. Главное управление автотракторной промышленности НКТП СССР требовало от завода увеличения производительности, увеличения выпуска автомобилей. Обсуждались проекты постановки на конвейер новых типов автомобилей. Все это требовало нового обращения к опыту американских автозаводов. В 1934 году в США поехала новая делегация с Горьковского автозавода – учиться самым передовым методам производства и закупать самые совершенные и высокопроизводительные станки для реконструкции завода.

Эта командировка проходила уже совершенно в других условиях, чем поездки в США в начале 1930-х годов. Соединенные Штаты признали Советский Союз и установили торговые и дипломатические отношения. В США открылись советские посольства и торгпредства. Теперь можно было развернуть гораздо более широкое сотрудничество с американскими фирмами. В составе делегации поехал П.С. Кучумов. Он так определил цели этой поездки:

«И все же мы ориентировались на новейшее оборудование, в том числе и на такие станки, каких не было даже на заводах Форда»[496].

В Детройте советских инженеров встретил теплый прием Американской ассоциации инженеров. Ее президент мистер Смит, президент компании «Кливленд-Хаббин К°», предложил провести встречу с американскими инженерами, которые представляли разные фирмы и заводы. Первым делом американские промышленники попросили рассказать об СССР и о хозяйственном строительстве. Кучумов описывает этот момент встречи:

«Я согласился, но попросил разрешить сперва задать присутствующим всего один вопрос. Дружное общее согласие. Я спросил у собравшихся, что они думают о заводе, представителем которого я являюсь. Действительно ли это предприятие выпускает автомобили, и реально выпускает, или все это, как говорят, бутафория, пропаганда. Громкий смех мне был ответом»[497].

Задать этот вопрос было необходимо. Незадолго до отъезда делегации на завод приехала писательница Карин Михаэлин с целью узнать – завод существует в действительности или же это большевистская пропаганда. Цеха завода, работающие станки и автомобили, сходящие с конвейера, были неотразимым аргументом.

Американцы очень подробно расспрашивали о заводе, о технологии изготовления, о строительстве, о дальнейших планах в производстве. Представители станкостроительных фирм интересовались планами обновления станочного парка. Советских инженеров очень сильно интересовали зуборезные станки для изготовления шестеренок.

Делегация иженеров проработала в США до сентября 1936 года. Изучалось производство автомобилей разных марок, изготовление двигателей, всевозможные технологические процессы, не налаженные в СССР. Изучались образцы станков. Лучшие тут же закупались и вывозились в Советский Союз. В 1935 году делегация работала не столько на свой автозавод, сколько на оборудование новых заводов, строящихся во второй пятилетке. Строился и оборудовался Ярославский завод тяжелых грузовиков, строился Уфимский моторостроительный завод и другие новые крупные заводы.

1-й Государственный шарикоподшипниковый завод

Освоение производства шарикоподшипников тоже началось с пожара на заводе. Это, как видно, было весьма распространенное явление на заводах-новостройках. Когда срывались попытки повредить строительству в ходе строительных работ, противники Советской власти пытались разрушить уже построенное и пущенное производство. Такие пожары почти во всех случаях возникали в тот момент, когда завод уже практически построен, когда оборудование в целом уже смонтировано, но производство еще не началось. На старых заводах таких загадочных пожаров не было.

Дело здесь состоит в том, что в это время существования завода-новостройки рабочих-строителей еще не сменили рабочие завода. Еще полностью не наведен порядок, и на территорию предприятия еще имеют доступ строители и посторонние люди. Среди них, строителей и посторонних лиц, и находились вредители. Поджог был наиболее доступным способом вредительства, не требующий больших усилий и времени, легкоосуществимый и наносящий большой вред.

Особенностью Господшипникстроя было то, что рядом с построенным инструментальным цехом и цехом заготовок располагались временные фанерные бараки. Их сколотили для того, чтобы разместить там склады, жилье для рабочих. В нескольких бараках размещался заводской детский сад. Их намечали снести тогда, когда будут сооружены постоянные здания для складов, жилья и того же детского сада.

8 августа 1932 года в обеденный перерыв начался пожар в этом фанерном барачном городке. Загорелись бараки, вплотную примыкающие к цехам завода. Рабочие, увидев начавшийся пожар, бросили обед и бросились спасать людей и имущество. Часть рабочих выводила детей из сада, часть открывала склады и выносила имущество. Рабочие забрались на крышу цехов, встали в плотный ряд и стали тушить залетающие искры. Пожар быстро перекидывался с одного барака на другой, и тушить его не было никакой возможности. Все усилия пожарных и рабочих завода были направлены на то, чтобы не дать загореться цехам завода. Тушить огонь стали только после того, как пожар стал утихать.

Завод был спасен, но сгорело 62 барака. Руководство завода обратилось в Московский горком партии за помощью в строительстве постоянного рабочего городка. Эта помощь им вскоре была выделена.

В 1932 году в СССР были использовано 9 млн. 900 тысяч штук подшипников. Эта потребность на 82,8 % покрывалась ввозом. Было ввезено 8 млн. 200 тысяч штук подшипников. Но зато в следующем, в 1933 году, был достигнут перелом. Из 12 млн. 386 тысяч штук использованных подшипников 69,6 % было советского производства. В начале 1933 года завод производил 24 типоразмера подшипников, а в конце года стал производить 46 типоразмеров, увеличив производство с 13,4 млн. рублей до 21,1 млн. рублей[498].

Период, когда производство на новых заводах барахталось из-за неосвоенности оборудования, из-за плохих поставок сырья, заготовок и комплектующих, из-за низкой квалификации рабочих, заканчивался в конце 1934 года. К этому времени почти все заводы справились со своими проблемами, более или менее освоили оборудование и производственный процесс. Проблему освоения техники в начале 1935 года можно было считать разрешенной, когда рабочие более или менее научились работать на установленном оборудовании. Этот болезненный этап был в основном пройден.

Советская промышленность, вооруженная новейшим оборудованием, накопившая опыт работы и опыт производства, сразу выдвинулась в ряды передовых индустриальных держав мира. Теперь Советскому Союзу было по плечу производство любой, даже самой сложной техники.

Глава тринадцатая

Стахановский почин

«Перед вами люди вроде тт. Стаханова, Бусыгина, Сметанина, Кривоноса, Пронина, Виноградовых и многих других, люди новые, рабочие и работницы, которые полностью овладели техникой своего дела, оседлали ее и погнали вперед. Таких людей у нас не было или почти не было года три тому назад. Это – люди новые, особенные».

И.В. Сталин

Любое большое дело никогда не возникает вдруг, из ничего. История сталинской индустриализации тому порукой. В первых главах мы видели, как исподволь, то здесь, то там вызревали идеи индустриализации, вырабатывались и совершенствовались методы индустриализации, возникали идеи и проекты новых заводов и комбинатов и как долго, с боями и противоречиями, эти идеи прокладывали себе путь в жизнь.

Так же дело обстояло и со стахановским движением. Прежде чем Алексей Стаханов добился рекордной выработки, прежде чем его почин был воспринят и с огромным энтузиазмом распространен на всю страну, в промышленности прошла огромная и незаметная на первый взгляд работа по подготовке этого взлета. Эта подготовка шла во всех отраслях промышленности, начиная от угольной и металлургической и заканчивая высокоразвитым машиностроением. Одно то, что стахановцы практически одновременно появились во всех отраслях промышленности, практически на всех крупных заводах, что стахановский метод был с успехом приложен к таким совершенно не похожим производственным процессам, как добыча угля, выплавка стали, отковка коленвалов и поршневых пальцев, говорит – стахановское движение нельзя считать случайностью.

Вообще лозунг борьбы за инициативу и самостоятельность рабочего класса, каждого отдельного рабочего был коренным лозунгом советской хозяйственной политики. Он был выдвинут еще в самом начале, еще в 1918 году, и не снимался вплоть до двенадцатой пятилетки. Впервые этот лозунг пытались реализовать в форме фабрично-заводских комитетов, в виде передачи управления заводами в руки рабочих.

Некоторое время носились с идеей рабочего самоуправления, с идеями практически полной рабочей самостоятельности. В пору революции и Гражданской войны не было недостатка во всевозможных мечтателях, которые старались провести в жизнь самые революционные идеи.

Потом, правда, от этой идеи отказались. Мало-помалу идея рабочего самоуправления на заводах была отброшена. Слишком уж она оказалась неудачной. Рабочие хорошо справились с изгнанием с заводов прежней администрации, но дело управления рабочим комитетом со стороны большевиков как-то не заладилось. Пришлось возвращаться к прежней схеме, ставить во главе завода администрацию, называемую заводоуправлением, во главе с директором, подбирать подходящие руководящие кадры, выдвигать в руководство хозяйством, трестами и предприятиями коммунистов. Форма управления с первого взгляда была старой, но с совершенно новым содержанием. Окончательное же поражение идеи рабочего самоуправления нанесли в конце 1920 года с разгромом в партии «рабочей оппозиции».

Лишь когда идеи рабочего самоуправления были окончательно разбиты и похоронены жизнью, тогда-то и стало понятно, что речь идет, по существу, о создании заинтересованности рабочего в своем собственном труде, в результатах своей работы. Причем речь идет не просто об интересе к труду как к способу заработка, а как к занятию, как к призванию, как к интересному делу. Если удастся создать такого рода рабочий интерес, то тогда лозунг рабочей инициативы и самостоятельности будет выполнен.

Когда взялись за эту работу, оказалось, что она сама по себе состоит из нескольких крупных задач, которые должны быть решены перед выполнением главной и основной задачи. Это, во-первых, условия труда. Очень трудно, почти невозможно добиться искреннего рабочего энтузиазма, если условия работы изматывают все силы. Развитие рабочего энтузиазма в тесных и грязных помещениях старых заводов было крайне трудноосуществимым делом. Значит, для того, чтобы решить эту задачу, нужно добиться гораздо лучших условий труда.

Это, во-вторых, обеспечение рабочего. Невозможно добиться энтузиазма от голодного, раздетого и разутого, одним словом, нищего рабочего, живущего в тесной казарме или в грязном бараке. Наоборот, в таких условиях будут развиваться пессимизм, апатия и всевозможные антисоветские настроения. Значит, для решения задачи нужно последовательно добиваться улучшения быта и снабжения рабочих: строить жилье, строить столовые, развивать снабжение товарами народного потребления.

Это, в-третьих, профессионализм рабочего. Неквалифицированный рабочий, не знающий и не понимающий работу, как правило, ее не любит, и никогда не захочет ее улучшать. И потому, что не любит, и потому, что не знает как ее улучшать. Энтузиазма можно добиться только от образованного и квалифицированного рабочего, который свою работу знает, ее любит, ею дорожит. Значит, нужно работать над поднятием квалификации рабочих масс.

Это, в-четвертых, общий уровень культуры рабочего. Неграмотный и некультурный рабочий, оставшийся в кругу тех понятий и знаний, которые ему дали в семье и в начальной, церковно-приходской школе, даже и не понимает, зачем ему улучшать свою работу, зачем ему добиваться высокой выработки. Конечно, на улучшение его толкает стремление заработать побольше денег. Но если не развиты культурные потребности, то очень скоро денег становится много, они появляются в относительном избытке, и тогда развитие рабочего останавливается. Если все потребности рабочего вращаются вокруг стремления надеть на праздник чистый костюм, поставить в церкви свечку и выпить в кабаке, то, как только рабочий этого добивается, его развитие останавливается. Значит, чтобы решить задачу развития рабочей самостоятельности, нужно повышать их общий культурный уровень, вести просветительскую работу, строить клубы, библиотеки, театры, музеи.

В других странах на выполнение этих отдельных задач уходили века. Только в конце XIX и в начале ХХ века в развитых странах появились слои рабочих, которых можно было бы назвать культурными рабочими и для которых была весьма характерна большая инициатива и самостоятельность как на производстве, так в общественной и политической жизни. В Советском Союзе эти задачи были в основном разрешены в течение очень короткого срока, в течение буквально десяти лет.

Специфические условия первой пятилетки заставили хозяйственное руководство в самые короткие сроки решить проблему квалификации рабочих кадров и подготовки новых рабочих из числа крестьян. Был сделан колоссальный сдвиг в деле улучшения условий труда, в деле снабжения рабочих, улучшения жилищных условий, хотя время было в бытовом отношении очень тяжелое.

В течение первой пятилетки промышленность обходилась теми квалифицированными рабочими и инженерно-техническим персоналом, который имелся на тот момент, и теми, кого успевали подготовить во время самой пятилетки.

Однако вступление в строй действующих предприятий в 1931 и в 1932 годах заводов-новостроек резко изменило картину с наличием и потребностями в квалифицированной рабочей силе и техническом персонале. Его стало сильно недоставать. Приходилось на сложное оборудование, на опасные и ответственные операции ставить полуквалифицированных, а то и вовсе неквалифицированных рабочих. Такие вынужденные меры вызывали рост числа аварий, поломок оборудования, процент выпуска брака. Какое-то время такое положение можно было терпеть, например, до тех пор, пока не будут подготовлены по-настоящему квалифицированные кадры промышленных рабочих.

Времени же для подготовки таких кадров было очень мало. Поэтому руководство сразу взялось за коренное решение вопроса во всем масштабе промышленности. Пробовать и экспериментировать в тех условиях было нельзя. 30 июня 1932 года Совет Труда и Обороны предложил ввести обязательный техминимум для тех рабочих, которые работали на сложном оборудовании и выполняли ответственные операции. Техминимум – это курсы, без отрыва от производства, в ходе которых рабочий изучает основы политехнических наук, необходимых ему в работе. После окончания курсов техминимума, рабочие должны были сдавать гостехэкзамен. Всего было отобрано 255 профессий, по которым техминимум признавался обязательным. Осенью 1932 года эта программа обучения техминимуму стартовала в наиболее важных отраслях промышленности.

С 1 января по 1 мая 1935 года проходила общая сдача гостехэкзамена. Его сдавали 764 тысячи рабочих. Еще 88 тысяч рабочих были освобождены от сдачи экзамена. Половина сдававших сдала гостехэкзамен на «хорошо», а 28 % сдававших – на отметку «отлично». Не сдали экзамен только 12 тысяч рабочих, или 1 % от всего числа охваченных курсами техминимума[499].

Минимальное политехническое образование рабочих позволило добиться резкого сокращения брака в работе и позволило увеличить выработку. Этот техминимум стал образовательной основой стахановского движения.

Кроме самих основных курсов, в середине первой пятилетки ВСНХ СССР развернул большую образовательную сеть, включавшую в себя Промакадемии, высшие технические учебные заведения, техникумы, рабочие факультеты и школы ФЗУ. Кроме этого, на заводах действовали учебные программы для подготовки рабочих без отрыва от производства: производственно-политехнические курсы и рабочие технические школы, готовившие квалифицированных рабочих и мастеров.

Первоначально хозяйственное руководство стремилось как можно больше развернуть свою образовательную сеть, чтобы охватить как можно больше рабочих и технических работников профессиональным образованием. В 1932 году только одними курсами без отрыва от производства было охвачено 350 тысяч человек. Однако, как выяснилось немного позже, созданная образовательная система себя не оправдывала. Она отрывала слишком много людей от производства и не выполняла своей главной задачи из-за того, что в программе учебных курсов преобладали общеобразовательные предметы. В начале 1933 года было принято решение резко сократить общеобразовательные предметы в системе профессионального обучения, чтобы не тратить на них драгоценное время и государственные средства.

В мае 1933 года Орджоникидзе выпустил приказ по НКТП о реорганизации системы курсов без отрыва от производства. Программа курсов сокращалась и в ней больший упор делался на политехнические предметы. Производственно-политехнические курсы сокращались с одного года до 6 месяцев, а программа рабочих технических школ сокращалась с двух лет до 10 месяцев. То есть выпуск должен был пройти не в мае 1934 года, а в декабре 1933 года в профполитехкурсах, а в рабочих техшколах выпуск должен был пройти не в в ноябре – декабре 1934 года, а в марте 1934 года.

Это было необходимо для того, чтобы ускорить подготовку уже обучающихся рабочих, а также для того, чтобы, не увеличивая числа преподавателей, пропустить через систему обучения без отрыва от производства как можно больше людей. Из числа специалистов, имевшихся в то время в промышленности, 55 % составляли практики, то есть рабочие, окончившие технические курсы и школы без отрыва от производства, но не имевшие ни высшего, ни среднего образования.

С другими учебными заведениями проблема заключалась в другом. Академии, втузы и техникумы имели очень слабую техническую базу, не имели достаточного количества мест в общежитиях и испытывали острый недостаток в преподавательских кадрах. План по набору из года в год недовыполнялся на 5–6 % по причине отсутствия мест в общежитиях. Нехватка преподавателей и отсутствие хорошо оборудованных лабораторий делала невозможной качественное обучение студентов и учащихся.

Для того чтобы улучшить качество технического образования, Орджоникидзе приказал сократить число учебных заведений, а кадрами и материальной базой ликвидированных институтов и техникумов укрепить оставшиеся. В 1933 году из 11 Промакадемий было ликвидировано две. Из 150 втузов ликвидировано 35. Из 427 техникумов было закрыто 95, закрыто 122 рабфака и 128 школ ФЗУ. Образовательная сеть НКТП была сокращена на 12–18 %[500]. Зато на оставшиеся учебные заведения были наложены высокие планы по приему и выпуску специалистов. Всего за 1933–1935 годы было подготовлено во втузах 144,2 тысячи человек, а в техникумах – 78,5 тысячи человек. В 1935 году в промышленности работало 67,5 тысячи специалистов с высшим образованием, и их число по сравнению с 1933 годом увеличилось на 75 %[501]. Это были новые, уже советские кадры инженеров и техников. Значение старых, еще дореволюционной выучки технических кадров с каждым годом все уменьшалось и за счет сокращения доли их в общем числе инженеров и техников, и за счет их постепенного отхода от работы в силу старости и болезней.

Перед советской промышленностью стояли новые задачи. Только освоить оборудование было явно недостаточно. Нужно было добиться высокой производительности, большой выработки, нужно было добиться такой работы на станке, чтобы была перекрыта его проектная мощность. Это уже требовало не только каких-то технических знаний, а обширных технических знаний, это требовало уже не каких-то навыков работы на станке, а очень твердых навыков. Это требовало такой квалификации рабочего, чтобы тот увидел в своем станке скрытые производственные резервы, чтобы догадался, как на нем можно увеличить выработку на 10, 20, 50, 100 %.

Обучение рабочих сыграло очень большую роль. Вместе со строительством и пуском новых пятисот заводов, подготовка новых кадров в промышленности была самым большим достижением индустриализации. Но только одного обучения для решения новой задачи – решительного подъема производительности – было явно недостаточно. Никакой, даже самый лучший мастер, никакой, даже самый лучший преподаватель не сможет раскрыть перед рабочим все возможности его станка. До этого он должен дойти сам, своими силами и за счет своего интереса.

Вместе с ростом образованности и квалификации рабочих дорогу в жизнь пробивали новые формы активности, участия в развитии и управлении производством. Таких форм было четыре: ударничество, внесение рационализаторских предложений и изобретений, встречное планирование, а также социалистическое соревнование.

Ударничество, как своеобразный социальный феномен времен Советской власти, зародился достаточно рано и продержался вплоть до 1980-х годов. Ударные методы работы применялись еще во время Гражданской войны, когда понятие ударничества имело смысл выполнения плана производства любой ценой вплоть до собственной жизни. Ударные методы работы широко применялись в начале 1920-х годов, когда понятие ударничества означало выполнение чрезвычайно важной работы, производство особо важной продукции, выполнение особо важного задания, для которого выделялось государственное снабжение. Затем, когда началась первая пятилетка и развернулось широкомасштабное строительство, понятие ударничества стало означать достижение наиболее высоких темпов в работе, постановка рекордов.

Каждое время, в зависимости от генеральной хозяйственной задачи, создавало свое содержание понятия ударничества. Точно так же произошло и в конце первой пятилетки, когда ударниками стали считаться те рабочие, которые добивались в своей работе стабильного и высокого перевыполнения плана по производству.

Ударников производства постоянно окружали большим почетом. Они были, по существу, привилегированным слоем среди рабочих, который имел преимущественное право на поощрения: премии, путевки, выборы делегатами на съезды и конференции. Нередко даже в заводских столовых для ударников накрывались отдельные столы и готовилось отдельное, улучшенное меню.

Надо сказать, что вместе с большим почетом на ударников возлагались очень большие требования и очень большие ожидания. В случае недовыполнения плана основная часть нагрузки ложилась на их плечи. Поэтому далеко не все рабочие могли стать ударниками, и их доля колебалась от 30 до 66 % рабочих на производстве в разных отраслях. В ударники в первую очередь попадали те рабочие, которые прошли техническое обучение и повысили свою квалификацию. С распространением технических знаний среди рабочих росла доля ударников.

Вторая форма активности – внесение рационализаторских предложений и изобретений – тоже зародилась давно и широко использовалась на всех заводах всех отраслей промышленности. Можно сказать, что рост квалификации рабочих, как бы он ни происходил, влечет за собой появление предложений и изобретений: новых приспособлений, новых методов труда, улучшение машин и агрегатов. На любом производстве есть тысячи участков, на которых можно применить какое-нибудь рационализаторское предложение, и рабочие, хорошо освоившие свою работу, начинают придумывать способы ее дальнейшего улучшения и усовершенствования.

Это очень эффективный путь развития производства. Рабочий может увидеть то, что зачастую не может увидеть инженер. Основатель индустриального метода производства – Генри Форд – очень широко использовал предложения и изобретения рабочих и всеми силами поощрял их техническое творчество.

Книгу Форда, в которой очень подробно описывались преимущества от внедрения изобретений, в Советском Союзе читали, и опыт Форда был оценен по достоинству. В середине 1920-х годов, когда более или менее нормально заработала промышленность, работу по собиранию и внедрению рабочих рационализаторских предложений и изобретений сосредоточили в Научно-техническом отделе ВСНХ СССР. Этот отдел, кроме других своих функций, собирал, рассматривал и оценивал поступившие предложения и заявки на изобретение, и если они оправдывались, то скоро внедрялись на всех заводах, на которых производилась улучшаемая операция. В начале 1930-х годов, когда поток предложений и изобретений стал для Научно-технического отдела ВСНХ совершенно непосильным, дело внедрения рабочих предложений передали объединениям, трестам и отдельным заводам.

Внедрение новшеств шло с огромным трудом. Далеко не везде инженеры и технические работники хотели проводить нововведения, далеко не все они понимали важность и нужность предложений и изобретений. У многих инженерно-технических работников имелось твердое убеждение в ненужности и неэффективность новшеств в доказанной эффективности старых методов работы. Поэтому рабочие предложения постоянно наталкивались на препоны и бюрократические рогатки. Даже грозные постановления Политбюро ЦК и ЦК партии часто не могли ничего сделать. Нередко по вопросу о внедрении изобретения или рацпредложения разворачивалась настоящая бюрократическая баталия.

В начале 1935 года ЦК ВЦСПС провел среди профсоюзных организаций месячник контроля за внедрением рационализаторских предложений и изобретений. Было проверено 185 тысяч поданных предложений и изобретений. Большинство из них или уже было внедрено, или внедрялось в производство. Но по части предложений, которые были «положены под сукно», принимались очень жесткие меры. Некоторых инженерно-технических работников снимали с работы и отдавали под суд за задержку внедрения рацпредложений.

Третьей формой рабочей самостоятельности было встречное планирование. Сегодня это позабытая форма народнохозяйственного планирования, совершенно неописанная в литературе, и в широких кругах совершенно неизвестная. Даже самые осведомленные критики Сталина и «гулаговеды» обходят встречное планирование молчанием или невнятными упоминаниями. Словно бы такого явления и не было вовсе.

Однако в те времена встречное планирование было очень широко распространенным явлением и играло очень большую роль в развитии производства. Суть его очень проста: несмотря на то что план составляется в плановых органах, исходя из производственных возможностей предприятия, как правило, он немного расходится с фактическими возможностями производства, причем часто в сторону меньшего, по сравнению с реальными производственными возможностями, плана. Рабочие и администрация завода могут при учете этих своих возможностей выдвинуть встречный, повышенный план и выполнить его.

Встречное планирование зародилось в середине 1920-х годов, когда промышленные предприятия стали впервые работать без убытков, когда за счет экономии, снижения себестоимости продукции и удачной торговли на рынке у заводов стали образовываться свои накопления и финансовые резервы, не учтенные в отчетах и планах. Эти финансовые резервы заводоуправление направляло на дальнейшее развитие производства. Составлялся при самом широком участии инженеров и рабочих завода встречный промфинплан – промышленно-финансовый план производства, который устанавливал более высокие показатели работы, чем промфинплан, спущенный от хозяйственного руководства. Заводоуправление пересматривало цифры закупок сырья, заготовок, капиталовложений и исходя из этого пересматривало цифры производства.

Промфинплан продержался до 1930 года, пока стоимостные показатели хозяйства были главными. В 1930 году, в ходе тех событий, которые уже были описаны в соответствующих главах, отношение к планам несколько поменялось, и планы стали спускать не только по финансам, но и по натуральным показателям производства. План из промышленно-финансового превратился в техническо-промышленно-финансовый план, сокращенно техпромфинплан, который учитывал еще и технические возможности оборудования, и натуральные показатели производства. Здесь принцип тот же самый, только кроме каких-то внеплановых финансовых возможностей еще учитывались возможности технического порядка, например недогруженное оборудование, или возможности комбинации в производстве, или еще, например, возможность экономии материалов и сырья.

Заводы стали выдвигать встречные техпромфинпланы. Кроме финансовых возможностей предприятия, стали обращать внимание на технические возможности, на скрытые резервы роста, на неиспользуемое оборудование и неиспользуемые возможности в работе.

На основе техпромфинплана в начале 1930-х годов родились еще две формы встречного планирования: сменно-встречное и часо-встречное. Первый зародился в 1931 году на Мариупольском металлургическом заводе им. Ильича в прокатном цехе. Перед началом работы мастера и инженеры осматривали агрегаты и оборудование, изучали причины простоя, оценивали подвезенный и имеющийся в цехе запас сырья. За 10–15 минут до гудка на сменном производственном совещании они докладывали результаты заступающей смене и принимали решение, сколько они сегодня сделают за смену. Как правило, они добивались перевыполнения плана на 20–25 % и перевыполнения на 10–15 % своего же встречного плана.

В июле 1933 года на заводе «Серп и Молот» в прокатном цехе, на стане «700» зародилось часо-встречное планирование. Так же, после оценки состояния оборудования и наличных запасов сырья и заготовок, прокатчики расписывали сменный план по часам: сколько заготовок они должны прокатать за час смены. Для себя прокатчики план исчисляли не в тоннах, а в штуках заготовок. Задача перед бригадой состояла в том, чтобы перевыполнять план по часам, хотя бы на две-три заготовки. В результате перевыполнение плана за смену составляло до 30–40 %[502].

Сейчас это явление основательно забыто. Существовало оно недолго, до начала войны. Дело заключается в том, что встречное планирование могут осуществлять только опытные, квалифицированные рабочие. Но с началом войны многих из них призвали в армию, многие погибли. Их заменили на работах женщины и подростки, которые, конечно, никакого встречного планирования проводить не могли. Да и военные планы были настолько высокими, что не было никакой возможности и желания их увеличивать еще больше.

С точки зрения теории встречное планирование было тем самым элементом саморегуляции общества с плановой экономикой, которое приводит его хозяйственную систему в равновесие, когда планы в целом соответствуют производственным возможностям. Оно выполняло такую же роль, какую в рыночном обществе выполняет закон спроса и предложения. После войны этот регуляторный механизм был разлажен, а позже, во время хрущевских реформ, вовсе уничтожен, и плановая советская экономика начала разваливаться, будучи не в состоянии приспособиться к изменяющимся условиям хозяйственной деятельности. Плановое хозяйство смогло просуществовать полвека без саморегуляции, только на колоссальных внутренних резервах.

И, наконец, четвертая форма активности рабочих – социалистическое соренование, возникшее в 1929 году, после публикации статьи Ленина «Как нам организовать соревнование». К 1935 году соревнованием было охвачено 67 % от 4 млн. 601 тысячи промышленных рабочих, в среднем по разным отраслям – от 51 % до 78 % рабочих[503]. В 1933 году прошли два крупных всесоюзных конкурса: соревнование «101 домны» между доменными цехами металлургических заводов и соревнование между лучшими сталеварами Советского Союза, начавшееся по инициативе рабочих мартеновского цеха завода «Красный Октябрь».

То есть к тому моменту, когда зародилось стахановское движение, среди рабочих была уже проведена большая работа по повышению технической грамотности, было проведено изучение техминимума и проведена сдача гостехэкзамена. Кроме этого, в разных отраслях промышленности от трети до половины рабочих уже было охвачено ударничеством и от половины до трех четвертей – соцсоревнованием. Активность, внимание к работе, интерес к производству и его развитию в середине 1930-х годов стали обычными для большинства рабочих.

Стахановское движение рождалось в атмосфере очень большого внимания к вопросам производства, большой чувствительности ко всем нововведениям и новшествам. Говорить, что стахановское движение было акцией, было кампанией, якобы инспирированной партийными организациями, и что оно, мол, основано на приписках или очковтирательстве – это наглая ложь, построенная на отрицании любых успехов советского хозяйственного строительства, любых сдвигов и достижений.

Стахановское движение возникло в одной из традиционно отстававших отраслей тяжелой промышленности – угольной. Там внимание к производству из-за постоянного недовыполнения планов, постоянных претензий со стороны хозяйственного руководства и приездов высоких комиссий для разбора положения было, так скажем, повышенное. В угольной промышленности, особенно в Донбассе, быстро замечалось и внедрялось любое новшество, если только оно обещало хоть сколь-нибудь поднять добычу угля.

В конце 1929 года на шахте № 22 «Голубовская» в Донбассе инженер К.К. Карташов внедрил новый способ непрерывной откатки угля. Раньше, для того чтобы перенести транспортер с одного участка на другой, нужно было 30–40 минут на разборку и сборку транспортера. На то время откатка угля и работы в забое прекращались. Карташов придумал способ, как переносить транспортер в собранном виде всего за 10–15 минут, не останавливая других работ. Откатка угля стала вестить практически непрерывно, и лава работала без перерывов больше суток. Правление треста «Донуголь» внедрило метод переноски транспортера на всех остальных шахтах, а инженер Карташов был награжден орденом Ленина[504].

14 июля 1930 года газета «Труд» опубликовала сообщение о зарождении нового производственного метода под названием «общественный буксир». На шахте им. Артема в Донбассе бригады, досрочно выполнившие свой план на смену, переходили на помощь к отстающей бригаде. Этот метод работы получил очень широкое распространение и стал применяться не только в угольной промышленности, но и на стройках новых предприятий.

В 1932 году в Первомайском рудоуправлении инженер А.И. Бахмутский разработал и построил первую модель подземного угледобывающего комбайна «Б-1», который был испытан в шахте «Альберт» в августе 1932 года[505].

Одним словом, задолго до знаменитого достижения Алексея Стаханова на донецких шахтах велась напряженная работа по улучшению работы, по увеличению добычи угля, по внедрению передовых методов и технических новшеств. Но главными предшественниками Стаханова были не эти шахтеры и инженеры. Им стал Никита Алексеевич Изотов, шахтер-ударник, разработавший новый метод отбивки угля.

Изотов работал на шахте № 1 «Кочегарка» в Горловке забойщиком. За долгое время работы он накопил большой опыт зарубки угля вручную. В те времена пневматические отбойные молотки были еще редкостью, и шахтеры практически повсеместно работали ручными инструментами: молотком и обушком. Эта была трудная, тяжелая и изматывающая работа. Выполнение плана зависело в первую очередь от физической силы и выносливости шахтера. Однако Изотов во время работы заметил, что можно увеличить производительность труда, если перед работой присматриваться к угольному пласту и не рубить его как попало, а использовать для отбивки трещины и слабые прослойки. Опыты убедили его в том, что это возможно. Распределяя силу и отбивая уголь по разработанной им самим методике, Изотов добился того, что стал стабильно перевыполнять план и прочно вошел в число ударников на шахте.

Другой бы этим достижением удовлетворился, но Изотов был беспокойным человеком. Он стал настаивать на том, что нормы выработки низкие и они не подталкивают шахтера к повышению производительности труда, не подталкивают его к освоению тонкостей зарубки угля. Инженеры и руководство рудоуправления не поверили поначалу Изотову. Он же в ответ попросил перевести его в самый отстающий участок и пообещал вывести его в число передовых.

Его перевели на участок № 7, который был самым отстающим и постоянно невыполняющим план. Вскоре, к большому удивлению начальства, добыча на этом участке стала расти и скоро он вошел в число передовых на всей шахте, а потом и по рудоуправлению. Вскоре после этого, 11 мая 1932 года, в «Правде» появилась его статья «Как я работаю»:

«Нет, одной силой уголь не возьмешь!

Скажу без хвастовства: я даю большую выработку потому, что овладел техникой дела. Как я работаю? Я стараюсь присмотреться к углю. Когда прихожу в забой, прежде всего оглядываю свое рабочее место, продумываю, как лучше взять уголь»[506].

Изотов в этой статье достаточно подробно описал ту технику, с помощью которой он откалывал уголь и добивался высокой производительности. Статья вызвала огромный интерес. Мало кто верил, что такое возможно. Изотова обвиняли в хвастовстве и очковтирательстве. Партком шахты встал на защиту шахтера и организовал поездку Изотова по другим шахтам и рудоуправлениям, где он показывал всем желающим и сомневающимся свою технику работы. За 10 дней Изотов посетил 25 забоев. После этих поездок обвинения стихли. Шахты и рудоуправления стали обращаться к Изотову с просьбами научить их шахтеров новым методам работы.

В 1933 году в шахте № 1 «Кочегарка», на участке № 7 была организована первая подземная школа шахтеров, в которой Изотов учил своим методам работы. Его опыт стал мало-помалу распространяться по Донбассу и завоевывать себе новых приверженцев. В конце концов это начинание вылилось в общедонецкое движение изотовцев. В 1934 году Никита Изотов был награжден орденом Ленина[507].

В это время, когда Изотов получил награду за свои заслуги, заканчивал курсы забойщика на отбойном молотке Алексей Григорьевич Стаханов. Он работал на шахте «Центральное-Ирмино» в Кадиевке с 1927 года, сначала коногоном, потом крепильщиком, а потом и забойщиком. В 1933 году его направили на курсы повышения квалификации, на переобучение на пневматический отбойный молоток.

В это время Донбасс жил идеями Изотова, по шахтам распространялось движение изотовцев. Об изотовских методах много говорили на курсах обучения. Стаханов, конечно, не избежал этого влияния. После окончания курсов его снова направили в забой, где он отбивал уголь уже отбойным молотком.

Здесь нужно сделать самый краткий экскурс в технологию добычи угля и пояснить некоторые технические моменты. Шахта – это большое подземное хозяйство, включающее в себя главный ствол, через который спускаются шахтеры, ствол для поднятия угля на поверхность, горизонтальные штреки, расположенные этажами, которые идут от главного ствола к угольным пластам, забои в самих угольных пластах. Отколотый уголь от забоев откатывается к главному стволу и сбрасывается вниз. Там, в специальных тоннелях, собирается, погружается в вагонетки и отвозится к стволу, по которому поднимается на-гора. Вот так, совсем кратко, можно описать работу шахты.

Если мы перейдем ближе к месту работы забойщика, то увидим, что от главного ствола к забою прорублен горизонтальный тоннель – штрек. Он может быть строго горизонтальным, может быть наклонным, может иметь ответвления и переходы. В конце штрека находится забой. Что такое забой? Это участок угольного пласта, который в данный момент разрабатывается. В пласте прорублено два тоннеля: по одному из них ведется отбой угля, а по другому ведется откат отколотого угля в штрек и дальше для подъема. По мере того как идет отбой угля, крепильщики подпирают рудными стойками кровлю забоя, а потом закладывают освободившееся пространство забоя пустой породой, чтобы не создавалось излишнее давление горных пород на кровлю забоя и не произошло его обрушения.

Отбой угля в забое ведется по определенным правилам. Стена забоя имеет несколько уступов. Забойщик откалывает уголь на одном уступе, затем отколотый уголь откатывается, устанавливается крепь, работа переходит к другому уступу, и так далее по всей длине забоя, который может составлять до 50 – 100 метров. Это делается для того, чтобы не вызвать обрушения кровли забоя.

По этой технологии добывался уголь на шахтах Донбасса, в частности на шахте «Центральное-Ирмино», где работал Стаханов. На других шахтах, где условия залегания угля были другими, технология добычи была другой.

В стахановском забое было 9 уступов длиной по 8 метров каждый. На каждом уступе работал свой забойщик. С ними работали еще несколько крепильщиков и откатчиков угля. Но поскольку первых было много и крепильщики с откатчиками за всеми не успевали, зайбощикам приходилось часть своего рабочего времени тратить на крепление кровли и на откат отколотого угля. В начале 1935 года шахту оборудовали новыми машинами, пневматическими отбойными молотками, транспортерами для откатки угля, но организация работ осталась прежней. Это привело к тому, что темп работы забойщиков вырос, а вот крепильщики и откатчики уже совершенно не успевали за ними. Забойщики большую часть времени занимались откаткой угля и креплением забоя. В рудоуправлении об этом знали, мирились с этим и даже вносили поправки на «необходимость» крепления забоя забойщиками в нормы выработки последних.

На это несоответствие возможностей техники и организации работ обратил внимание Стаханов. В августе 1935 года он изложил парторгу шахты Мирону Дмитриевичу Дюканову свой план. Он состоял в том, что нужно ликвидировать лишние уступы в забое, оставить только 3 уступа по 24 метра в длину[508]. Из забоя убрать всех лишних забойщиков и все три уступа оставить ему одному. По расчетам и прикидкам выходило, что ему одному с пневматическим отбойным молотком можно справиться со всей длиной забоя. В помощь Стаханов попросил выделить двух крепильщиков и двух откатчиков, которые будут тут же, вслед за ним откатывать уголь и крепить кровлю. По его замыслу, бригада из пяти человек должна заменить бригаду из пятнадцати и резко поднять выработку. После обсуждения и продумывания технических тонкостей парторг шахты уговорил начальство пойти на такой эксперимент.

После проведения необходимых подготовительных работ Стаханов вышел в ночную смену 31 августа 1935 года. Началась работа по разработанному плану. Стаханов без остановок и перерывов откалывал уголь, а его бригада тут же ставила крепь и откатывала добытое. Утром 31 августа шахтеры узнали об установлении мирового рекорда по производительности труда. Стаханов отколол 102 тонны угля вместо 7 тонн, положенных за смену, перевыполнив сменную норму на 1350 %.

Весть о достижении Стаханова быстро облетела Кадиевку. В тот же день вечером было созвано партсобрание шахты «Центральное-Ирмино», на которое пригласили тогда еще беспартийного Стаханова, где парторг огласил результаты эксперимента. Другие шахтеры решили тут же последовать примеру Стаханова.

3 сентября Н. Поздняков за смену нарубил 86 тонн угля. В ночную смену 4 сентября парторг шахты Дюканов сам нарубил 115 тонн угля. 5 сентября Д. Концедалов вырубил 125 тонн угля. А 9 сентября сам Стаханов перегнал еще раз своих товарищей, вырубив за смену 175 тонн угля. В этот день участок «Никанор-Восток» шахты «Центральное-Ирмино» досрочно выполнил годовой план добычи[509].

Весть о невиданных достижениях быстро разошлась по Донбассу. Опыт работы перенимали другие шахты. 6 сентября 1935 года забойщик шахты «Артем» И. Авраменко нарубил вручную, обушком, 115 тонн угля. В тот же день в шахте «Кондратьевка» забойщик Е. Исадченко вырубил 152 тонны угля. О необычном достижении узнал Никита Изотов, который тогда находился в отпуске. Он вышел на работу и 11 сентября вручную, применяя метод Стаханова, нарубил за смену 240 тонн угля, выполнив норму двадцати забойщиков. За ним едва успевали ставить крепь пять крепильщиков.

8 сентября 1935 года «Труд» писал:

«Последние дни борьбы за уголь в Донбассе ознаменовались замечательными достижениями: эти успехи еще и еще раз показывают, какие великолепные кадры таят в себе шахты и забои Донбасса. Лучшие представители шахтерского племени, полностью овладевшие своими механизмами, показывают за последние дни чудеса угледобычи!»[510]

Эти достижения как самого Стаханова, так и других шахтеров, показали, что эти рекорды не дутые. Стало ясно, что действительно найдена новая, очень эффективная технология добычи угля, старые нормы совершенно никуда не годны и требуют срочного пересмотра.

Стахановское движение перекинулось из угледобывающей отрасли в машиностроение. После того, как было опубликовано сообщение о достижениях шахтеров, на Горьковском автозаводе кузнец Александр Харитонович Бусыгин 11 сентября 1935 года отковал на своем молоте 1001 коленвал вместо 675 валов, положенных за смену. Через неделю, 18 сентября, он увеличил свое достижение до 1146 валов за смену. Бусыгину удалось превысить производительность, достигнутую на фордовских заводах. Там кузнецы ковали 100 валов в час, а Бусыгин ковал 129 валов в час[511].

На Магнитогорском комбинате, в прокатном цехе оператор блюминга Дмитрий Богатыренко 30 сентября 1935 года прокатал 219 слябов вместо положенного за смену 171 сляба, а 16 октября – 239 слябов. В ночную смену, 16 октября 1935 года, на том же блюминге другой оператор – Огородников, прокатал 234 сляба, а 30 октября довел свое достижение до 243 слитков за смену. Это была тяжелая работа. Для проката одного слитка нужно выполнить 90 операций. За смену получается 21 870 операций, на каждую из которых отводится 1,4 секунды[512]. Достижение такого уровня производительности было выдающимся достижением.

Кроме этих рекордов, были поставлены еще десятки рекордов в самых разных отраслях промышленности, на самых разных работах. Достижение Стаханова стало своего рода толчком для массового перехода к высокопроизводительной работе, к опрокидыванию старых и низких производственных норм.

Новое начинание, быстро распространявшееся в промышленности, вызвало интерес у партийного руководства. 17 ноября 1935 года открылось 1-е Всесоюзное совещание стахановцев, на которое пригласили Сталина.

На этом совещании собравшиеся рассказывали о том, каким образом зарождалось движение и какие большие трудности пришлось пережить первопроходцам-стахановцам в подготовке своих достижений. Когда они только выдвигали свои идеи, их начинали травить и высмеивать. Многие будущие стахановцы, как, например, Александр Бусыгин, чуть было не были уволены с работы за «нарушение производственной дисциплины». После выступлений самих стахановцев собравшиеся попросили выступить Сталина. Он произнес на этом совещании речь, в которой оценил значение стахановского движения и его перспективы:

«Стахановское движение нельзя рассматривать как обычное движение рабочих и работниц. Стахановское движение – это такое движение рабочих и работниц, которое войдет в историю нашего социалистического строительства как одна из самых славных его страниц.

В чем состоит значение стахановского движения?

Прежде всего в том, что оно выражает новый подъем социалистического соревнования, новый, высший этап социалистического соревнования… Нынешний же этап социалистического соревнования – стахановское движение – наоборот, обязательно связан с новой техникой. Перед вами люди вроде тт. Стаханова, Бусыгина, Сметанина, Кривоноса, Пронина, Виноградовых и многих других, люди новые, рабочие и работницы, которые полностью овладели техникой своего дела, оседлали ее и погнали вперед. Таких людей у нас не было или почти не было года три тому назад. Это – люди новые, особенные»[513].

Сталин также подчеркнул в своей речи, что стахановское движение опрокидывает старые технические и производственные нормы:

«Далее. Стахановское движение это такое движение рабочих и работниц, которое ставит своей целью преодоление нынешних технических норм, преодоление существующих проектных мощностей, преодоление существующих производственных планов и балансов. Преодоление – потому что они, эти самые нормы, стали уже старыми для наших дней, для наших новых людей. Это движение ломает старые взгляды на технику, старые технические нормы, старые проектные мощности, старые производственные планы и требует создания новых, более высоких технических норм, проектных мощностей, производственных планов. Оно призвано произвести в нашей промышленности революцию»[514].

Сталин назвал четыре причины появления стахановского движения: улучшение материального состояния рабочих, отсутствие в СССР эксплуатации, наличие новой техники и появление новых кадров рабочих, получивших хорошую техническую выучку, но не подверженных отсталым взглядам на возможности техники. Но первой, главной причиной Сталин назвал коренное улучшение материального благополучия рабочих:

«Основой стахановского движения послужило прежде всего коренное улучшение материального положения рабочих. Жить стало лучше, жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится. Отсюда высокие нормы выработки. Отсюда герои и героини труда. В этом прежде всего корень стахановского движения»[515].

Второй главной причиной появления движения являлось то, что новые кадры рабочих опрокинули старые производственные нормы, которые были установлены в самом начале 1930-х годов, когда еще не было ни новых заводов, ни нового оборудования, ни новых кадров рабочих. Эти нормы исходили из предыдущего уровня развития советской промышленности, из уровня развития конца 1920-х годов, и понятно, что когда промышленность вышла на принципиально иной, новый уровень развития, они оказались явно недостаточными:

«Одно, во всяком случае, ясно: нынешние технические нормы уже не соответствуют действительности, они отстали и превратились в тормоз для нашей промышленности, а для того, чтобы не тормозить нашу промышленность, необходимо их заменить новыми, более высокими техническими нормами. Новые люди, новые времена – новые технические нормы»[516].

Через месяц, 21 декабря 1935 года, собрался Пленум ЦК для обсуждения вопроса о задачах тяжелой промышленности в связи со стахановским движением. В своем постановлении Пленум ЦК поставил задачу организовать активную помощь стахановскому движению во всех отраслях тяжелой промышленности, особенно в черной и цветной металлургии, в машиностроении, в угле– и рудодобыче, в электроэнергетике:

«1. Развернуть вовсю стахановское движение прежде всего во всех добывающих отраслях, в первую очередь в угольной и рудной промышленности, в нефтяной промышленности, в черной и цветной металлургии, в строительстве, в производстве стройматериалов, в тех химических производствах, которые не ограничены сырьевыми ресурсами…

Организация стахановского движения имеет в этих отраслях основной своей целью максимальное увеличение производства и снижение себестоимости…

2. В машиностроении стахановское движение должно быть направлено в первую очередь на лучшее использование рабочей силы, на повышенное использование машинного времени, на высокое качество изделий, на овладение производством…

3. На электростанциях и электросетях – переход на безаварийную работу, освоение возможностей оборудования за счет уменьшения простоев котельных и других агрегатов в текущем и капитальном ремонте, сокращение удельного расхода топлива»[517].

Что интересно, Пленум ЦК задал четкие цели и задачи стахановскому движению: где развернуть максимальную активность и чего требуется достичь. Партийное руководство решило использовать потенциал рабочего движения для решения еще не решенных проблем в отраслях тяжелой промышленности.

Руководители отраслей промышленности и предприятий начали в спешном порядке перестраивать планы развития производства на своих заводах и внедрять новые методы работы.

Вот, к примеру, начальник Главного управления автотракторной промышленности подал 8 ноября 1935 года записку Орджоникидзе с изложением значения начинания Бусыгина для всей автотракторной промышленности Советского Союза. В ней он предложил увеличить план для разворачиваемой во второй пятилетке автотракторной промышленности. Предлагалось увеличить по Горьковскому автозаводу в 1936 году производство автомобилей до 100 тысяч и производством моторов до 45 тысяч, вместо запланированных 80 тысяч автомобилей и 20 тысяч моторов. По автозаводу им. Сталина: увеличить производство до 120 тысяч грузовиков и 20 тысяч легковых автомобилей вместо запланированных 80 тысяч грузовиков и 10 тысяч легковых. По Сталинградскому и Харьковскому тракторным заводам: увеличить производство до 200 тракторов в день вместо 144, уже освоенных. Объем продукции предлагалось увеличить на 50 % за счет применения стахановско-бусыгинских методов[518].

В январе 1936 года было принято решение провести стахановскую пятидневку на металлургических заводах Советского Союза. 20 января стахановская пятидневка началась на Магнитогорском комбинате. В течение пяти дней был выполнен месячный план: по чугуну – на 101 %, по мартеновской стали – на 117 %, по прокату – на 147 %[519].

На металлургических заводах «Югостали», по данным ЦК профсоюза металлистов, ряд цехов заводов существенно перевыполнил установленные планы. На заводе им. Сталина мартеновский цех перевыполнил задание на 121,2 %, проводя по 17 плавок на мартеновских печах в смену. Этого раньше никогда не достигалось. На «Запорожстали» мартеновский цех выполнил задание на 330 %. На заводе им. Дзержинского доменная печь № 3 выдала рекордную за всю историю работы этой печи плавку чугуна – 761 тонну.

Стахановское движение широко распространилось в промышленности. В конце 1937 года ЦК ВЦСПС подвел итоги развития стахановского движения. Из 6 млн. 468 тысяч рабочих тяжелой промышленности 1 млн. 593 тысячи человек были стахановцами и 1 млн. 219 тысяч человек были ударниками[520].

Стахановское движение является у нас очень малоизвестным явлением. Вот ведь парадокс. Американцы это движение оценили, и слово «stakhanovism» вошло в их язык. У нас же Стаханова и его почин только обливали грязью. Из-за этого сейчас невероятно трудно для простого читателя, а не для профессионального исследователя узнать подробности и людей стахановского движения.

Даже в специальной литературе, которая выпускалась для тех же угольщиков, например, в книге М.А. Сребного и И.А. Шевалдина «Стахановские традиции в угольной промышленности», о самом Стаханове и о его движении, хотя бы на шахтах Донбасса, написано вскользь и как бы скороговоркой. Вроде бы и гордимся, и в то же время вроде как неудобно.

Но в шахтерской среде стахановцев хорошо знают и помнят. Секретарь парткома шахты «Центральное-Ирмино» К.Г. Петров, который поддержал Стаханова и защитил его начинание от нападок, дожил до глубокой старости и большого почета. В 1987 году газета «Экономическая жизнь» поздравляла его с 80-летием. Так что в кругах шахтеров замолчать Стаханова явно не получится.

А вот многие ли знают о стахановцах в машиностроении и металлургии? Знают ли люди, что Бусыгин на Горьковском автозаводе превзошел максимальную выработку на фордовских заводах и что представители Форда сманивали его на работу в США? Знают ли люди, что макеевский сталевар Макар Мазай научился варить сталь лучше немецких и американских сталеваров и что немцы, арестовавшие Мазая в оккупированной Макеевке, заставляли его работать на Германию? Знают ли, что и тот и другой отказались? Знают ли, что Макар Мазай за этот отказ был расстрелян немцами?

Нет, конечно, не знают. Ведь всем «известно», что стахановское движение было «плодом приписок». Странное у нас все-таки отношение. Американцы и немцы наших рабочих оценили, а мы говорим, что им там что-то приписали.

Заключение

Завершалась вторая пятилетка. Индустриализация страны, растянувшаяся более чем на десять лет, подходила к концу. Завершение индустриализации совсем не означало прекращения дальнейшего хозяйственного развития. Наоборот, в последующее время планировался стабильный высокий прирост производства, еще большее и широкое развитие производства. Но этот рост и это развитие будет идти уже на базе нового, современного промышленного комплекса.

Эпоха индустриализации, когда Советский Союз, опираясь на старую промышленность, на крестьянское хозяйство, голыми руками создавал мощную, современную промышленность, завершалась. В 1937 году задания второго пятилетнего плана были выполнены так же, как и в первую пятилетку: за четыре года и три месяца.

Пожалуй, ни одна страна в мире не делала такого резкого рывка в развитии. Обычно страны и народы развиваются медленно, постепенно, решая одну хозяйственную задачу за другой. Индустриализация же СССР представляла собой эпоху, когда с высочайшим напряжением сил были решены главные хозяйственные задачи, вставшие перед страной в индустриальном развитии: поднятие черной металлургии и машиностроения, развития рудной, топливной базы и транспорта, освоение производства и эксплуатации новых машин и оборудования.

Многие страны пытались делать резкие рывки в развитии, но Советский Союз стал исключением из общего правила. Пример сталинской индустриализации, пожалуй, единственный в мире пример успешного рывка в развитии.

В отличие от всех остальных попыток ускоренного развития, например, от попытки ускоренного развития Китая, предпринятого Мао Цзэдуном в 1950-е годы, сталинская индустриализация завершилась увеличением в разы промышленного производства по всем видам промышленной продукции, закреплением этого уровня производства, освоением производственного процесса на предприятиях-новостройках, созданием многочисленного отряда индустриальных рабочих и служащих. В отличие от остальных примеров ускоренного развития, после достижения первых высоких результатов, производство не пошло на резкий спад, а продолжало развиваться дальше, пусть бы и менее высокими темпами, чем раньше. Одним словом, план индустриализации Советского Союза, разработанный в конце 1920-х годов, увенчался полным успехом.

Сталин об этом говорил в своем отчетном докладе на XVIII съезде партии 10 марта 1939 года:

«Наиболее важным результатом в области развития народного хозяйства за отчетный период нужно признать завершение реконструкции промышленности и земледелия на основе новой, современной техники. У нас нет уже больше или почти нет больше старых заводов с их отсталой, допотопной техникой и старых крестьянских хозяйств с их допотопным оборудованием. Основу нашей промышленности и земледелия составляет теперь новая, современная техника. Можно сказать без преувеличения, что с точки зрения техники производства, с точки зрения насыщенности промышленности и земледелия новой техникой, наша страна является наиболее передовой в сравнении с любой другой страной, где старое оборудование висит на ногах у производства и тормозит дело внедрения новой техники»[521].

За восемь с половиной лет первых двух пятилеток было освоено капитальных вложений на сумму 165,2 млрд. рублей. Введено в действие производственных мощностей на сумму 141,9 млрд. рублей. На третью пятилетку планировались капитальные вложения в промышленность в размере 192 млрд. рублей, что было больше, чем вложено за первые две пятилетки.

С 1918 по 1937 год было построено 8,2 тысячи промышленных предприятий. За эти восемь с половиной лет появилось 182 крупнейших предприятия, масштабы которых превышали масштабы и мощность самых крупных заводов в Европе, в США, а то и в мире. Из них было:

57 крупнейших машиностроительных заводов;

18 крупнейших металлургических заводов;

16 крупнейших заводов цветной металлургии;

13 крупнейших заводов нефтепереработки;

21 крупнейший химический комбинат;

20 крупнейших гидроэлектростанций;

37 крупнейших районных тепловых станций.

Промышленность изменила свою географию. Если до революции основная часть промышленной продукции производилась в европейской части России, то в конце 1930-х годов восточные районы СССР давали треть промышленного производства. На Урале было 26 крупнейших промышленных предприятий, в Сибири – 35, на Дальнем Востоке – 13, в Казахстане – 33, в Поволжье – 23 крупнейших промышленных предприятия[522]. В восточных районах СССР вырабатывалось 8,1 % электроэнергии, добывалось 28,8 % угля, 32,1 % железной руды, производилось 22,5 % кокса, выплавлялось 28,6 % чугуна, 19,6 % стали и изготовлялось 18,2 % проката[523].

В третью пятилетку Советский Союз вступил с очень большими замыслами дальнейшего народно-хозяйственного развития. До 1942 года планировалось довести уровень национального дохода страны до 173,6 млрд. рублей, против 96,3 млрд. рублей в 1937 году. Планировалось осуществить вложения 192 млрд. рублей вместо 114,7 млрд. рублей в 1937 году. Планировалось довести валовую продукцию промышленности до 184 млрд. рублей, против 95,5 млрд. в 1937 году, а производство средств производства до 114,5 млрд. рублей вместо 55,2 млрд. в 1937 году, в том числе: в машиностроении – до 63 млрд. рублей, в химической промышленности – до 14 млрд. рублей.

За третью пятилетку планировалось построить 3 тысячи предприятий, в том числе такие крупные, как:

1. Ново-Тагильский металлургический завод;

2. Балхашский медеплавильный завод;

3. Среднеуральский медеплавильный завод;

4. 1-ю очередь Уральского алюминиевого завода;

5. Тихвинский глиноземный завод;

6. Завод «Уралхиммаш»;

7. Горьковский завод тяжелых станков;

8. Московский завод малолитражных автомобилей;

9. Чирчикскую ГЭС;

10. Угличскую ГЭС;

11. РыбинскуюГЭС;

12. Канакирскую ГЭС;

13. Кураховскую ГРЭС;

14. Кувасайскую ГРЭС;

15. Ткварчельскую ГРЭС;

16. Уфимский нефтеперерабатывающий завод;

17. Карачаевский завод пластмасс;

18. Енакиевский цементный завод[524].

Планировалось произвести реконструкцию автотракторной, станкостроительной и комбайностроительной промышленности, перевести ее на массовый выпуск новейшей техники и оснастить новейшим автоматическим и полуавтоматическим оборудованием.

Народный Комиссариат тяжелой промышленности СССР был в 1937 году, вероятно, самым крупным в мире промышленным концерном. Он объединял 1700 предприятий, объединенных в 200 трестов и управляемых 33 главными управлениями.

В январе 1939 года была проведена реорганизация управления промышленностью, в результате чего появились сразу тринадцать хозяйственных наркоматов:

Образованы 5 февраля 1939 года:

Наркомат общего машиностроения;

Наркомат среднего машиностроения;

Наркомат тяжелого машиностроения.

Образованы 11 января 1939 года:

Наркомат авиационной промышленности;

Наркомат боеприпасов;

Наркомат судостроения;

Наркомат вооружений.

Образованы 24 января 1939 года:

Наркомат черной металлургии;

Наркомат цветной металлургии;

Наркомат топливной промышленности;

Наркомат химической промышленности;

Наркомат электростанций и электротехнической промышленности;

Наркомат стройматериалов.

Разделение управления промышленности улучшило состояние руководства промышленностью, потому что теперь каждый наркомат управлял 200–300 заводами и предприятиями, вместо 1000–1500 предприятий, сосредоточенных в Наркомате тяжелой промышленности.

В результате индустриализации Советский Союз оказался гораздо более подготовленным к ведению войны, обладал большими запасами стратегического сырья и имел хорошо развитое их производство. В конце 1930-х годов насчитывалось 22 вида стратегического сырья. СССР имел запасы и производство всех видов этого сырья, в отличие от вероятных противников: Японии, не имевшей 14 видов стратегического сырья, и Германии, не имевшей 18 видов сырья. Кроме того, производство по этим статьям существенно увеличилось. Председатель Госплана СССР и заместитель Председателя СТО СССР Н.А. Вознесенский сказал на XVIII съезде ВКП(б):

«К этому можно добавить только одно: в СССР имеются, а в третьей пятилетке возрастут дополнительно более чем втрое производственные мощности для изготовления из этого сырья первоклассного вооружения в виде самолетов, танков, артиллерии, снарядов, винтовок и порохов»[525].

Полной победой увенчался план реконструкции сельского хозяйства на основе использования машин. Коллективный сектор хозяйства объединил в себе 93,5 % крестьянских хозяйств, которые засевали 92 млн. гектаров посевов. В сельском хозяйстве работало 483,5 тысячи тракторов, в том числе 394 тысячи тракторов в машинно-тракторных станциях. Ленинская мечта о 100 тысячах тракторов в деревне осуществилась в очень короткие сроки с большим перебором. Кроме этого, в деревне имелось 153,5 тысячи комбайнов, 130,8 тысячи сложных и полусложных молотилок и 195,8 тысячи грузовых автомобилей[526]. Сбор урожая превысил сбор урожая в 1913 году: по зерновым на 118 %, по техническим культурам от 153 % до 363,5 %. Сталин по этому поводу говорил на XVIII съезде партии:

«Если к этим цифрам добавить тот факт, что количество машинно-тракторных станций за отчетный период выросло у нас с 2900 единиц в 1934 году до 6350 единиц в 1938 году, то можно на основании всех этих данных с уверенностью сказать, что реконструкция нашего земледелия на основе новой, современной техники – уже завершена в основном»[527].

Эта книга, наверное, никогда не была бы написана, если бы к тому не толкали обстоятельства и нужды дня сегодняшнего. «Сталинская индустриализация» писалась не столько ради прославления Сталина и его сподвижников, не столько ради прославления его дел и свершений, сколько для того, чтобы донести накопленный им уникальный опыт хозяйственного развития и сделать этот опыт достоянием дня сегодняшнего.

Россия вступила в XXI век сильно ослабленной после больших политических событий начала 1990-х годов, с большими и трудноразрешимыми проблемами как в экономической и политической, так и в общественной сферах. Всем понятна необходимость перемен, каких-то реформ, каких-то действий, находится множество «знатоков», но все попытки реформирования и осуществления каких-то программ шаг за шагом проваливаются, не решая проблем старых и создавая при этом проблемы новые.

В обществе и среди политиков явственно чувствуется острая нехватка понимания проходящих экономических процессов. Ни один из российских политиков последних 15–20 лет не проявил глубоких познаний в области российской экономики. Даже те люди, у которых изучение экономики является основной специальностью, не могут предложить эффективных программ развития экономики.

На мой взгляд, это положение создалось оттого, что мало кто в России знает историю создания, развития и становления на ноги советского, а потом и российского промышленного комплекса, советско-российской экономики. По этой теме за последние 15 лет не выпущено ни одной серьезной книги, если не считать поделок, претендующих на знание «всего» и решение «всех проблем». История советско-российской экономики не преподается в университетах и академиях. Если же даже и затрагивается тема сталинской индустриализации, то вскользь и обязательно почему-то через призму «цены», «жертв», «затрат», полностью отбрасывая при этом те изменения и процессы, которые намного десятилетий вперед определили направление развития советско-российской экономики.

В итоге рецепты решения проблем ищутся в Соединенных Штатах, в Великобритании, в Германии, во Франции, в Китае. Пробовали искать даже в Аргентине. Но никто пока еще не искал рецептов решения хозяйственных проблем у себя на родине, в России.

Для того чтобы переломить такой ход событий, я и написал эту книгу.

История сталинской индустриализации может стать главным источником рецептов и методов решения любых хозяйственных проблем, встающих перед Россией. В ней можно почерпнуть методы решения проблемы накоплений, технического перевооружения, подготовки кадров промышленных рабочих, освоения новых производств и резкого увеличения промышленного производства. Этот опыт годится не только для России, но и имеет мировое значение.

Никто не заставляет с точностью до мелочей копировать сталинский подход к экономическому развитию. Нужно понимать, что многие решения принимались под давлением обстоятельств, многие явления возникали самопроизвольно, а потом узаконивались, многое было плодом, так сказать, живого экспромта. Но общий подход к хозяйству страны, к промышленности нужно, вне всякого сомнения, взять на вооружение.

Суть этого подхода можно выразить в нескольких пунктах.

1. Главным рычагом развития хозяйства и экономики является промышленность, производящая средства производства. Машины и оборудование, которые она производит, резко увеличивают производительность труда во всех отраслях и областях производства как в легкой, пищевой, так и в тяжелой промышленности. Вместе с увеличением производительности идет рост производства, его стоимости и физического объема.

2. Главным методом развития хозяйства является концентрация ресурсов и сил. Сталин развивал свою тяжелую промышленность, сколачивая колоссальные фонды капиталовложений, направляя на хозяйственную работу, на самые важные участки лучших работников и руководителей, передвигая их из высших государственных и партийных органов вплоть до Политбюро ЦК ВКП(б).

3. Для сколачивания фондов капиталовложений использовались возможности государственного бюджета, широкие займы у населения и внутрипромышленные накопления. Сталин не откладывал решение хозяйственных задач до того момента, когда иностранные кредиторы или инвесторы соизволят потратиться, а максимально полно использовал внутренние возможности страны.

4. На хозяйственную работу выдвигались лучшие работники и руководители. Без этого индустриализация никогда не была бы выполнена. Выдающихся результатов можно достичь только тогда, когда на руководящие должности выдвигаются наиболее смелые, активные, подготовленные и распорядительные руководители, когда подбираются и готовятся лучшие кадры рабочих. Партия большевиков выполняла роль всесоюзного кадрового отдела индустриализации, проводя систематическую и постоянную работу по выдвижению лучших работников, инженеров и руководителей в руководство хозяйством.

5. В хозяйственном строительстве широко использовался энтузиазм масс рабочих, их знания, навыки и умения. Отряд индустриальных рабочих, имевшийся в СССР к моменту начала первой пятилетки, сыграл важнейшую роль в деле индустриализации. С его помощью и при его активном участии распространялись технические и профессиональные знания, навыки и умения, массы новых рабочих приучались к производственной дисциплине.

Был хорошо использован энтузиазм и энергия молодежи. Молодежь стала «мотором» индустриализации, главным фактором достижения и поддержания высоких темпов хозяйственного роста. Без широкого участия молодежи невозможно было достичь таких высоких темпов роста советской промышленности, таких темпов строительства и таких выдающихся результатов.

6. Был в максимальной степени использован накопленный мировой опыт. На его изучение и перенимание хозяйственное руководство не жалело средств и сил. Это в конечном счете оправдало себя и проявилось в высоком уровне советского производства, оснащении заводов и предприятий новейшим оборудованием, опытом и культурой производства. На достижение такого же уровня самостоятельным путем потребовались бы многие десятилетия.

Нужно отметить, что главное внимание направлялось не на изучение «достижений западной экономической мысли» или «опыта управления», а на изучение конкретных достижений, конкретных технологий, конкретных схем организации производства.

7. Во время индустриализации все внимание государственного и партийного руководства было направлено на индустриализацию. Во внутренней политике не было по существу других задач, кроме строительства промышленности. Все меры хозяйственного строительства тут же получали самую высокую и сильную политическую поддержку.

Более того, государственные и партийные органы, высшие руководители сами выступали инициаторами тех или иных направлений хозяйственного развития.

Сочетанием этих факторов и был достигнут успех сталинской индустриализации.

Примечания

1

Бузлаева А.И. Ленинский план кооперирования мелкой промышленности СССР. М.: Наука, 1969, с. 50.

2

Бузлаева А.И. Ленинский план кооперирования мелкой промышленности СССР. С. 49.

3

Хаммер А. Мой век – двадцатый. Пути и встречи. М.: Прогресс, 1989, с. 108.

4

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. М.: Издательство МГУ, 1966, с. 31–32.

5

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 32.

6

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 34.

7

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 43.

8

Струмилин С.Г. На плановом фронте. С. 245.

9

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. М.: Наука, 1979, с. 46, 57.

10

Струмилин С.Г. На плановом фронте. С. 258.

11

Струмилин С.Г. На плановом фронте. С. 236–238.

12

Струмилин С.Г. Указ. соч. С. 256.

13

Система социалистического хозяйствования: концепции советских экономистов 20-х годов. Л.: ЛГУ, 1990, с. 12, 13, 18, 29.

14

Цитируется по: Струмилин С.Г. На плановом фронте. С. 259.

15

Струмилин С.Г. На плановом фронте. С. 257.

16

Струмилин С.Г. На плановом фронте. С. 266.

17

Струмилин С.Г. На плановом фронте. С. 274.

18

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. М.: Наука, 1979, с. 124.

19

Струмилин С.Г. На плановом фронте. С. 262.

20

Струмилин С.Г. На плановом фронте. С. 262.

21

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. С. 95.

22

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. С. 73.

23

Die Luftfahrt der UdSSR. 1917–1977. Berlin, «transpress VEB Verlag fьr Verkehrswesen», 1977, с. 25.

24

Симаков Б.Л., Шипилов И.Ф. Воздушный флот страны Советов. Краткий очерк истории авиации нашей Родины. М.: Воениздат МО СССР, 1958, с. 170, 173.

25

Die Luftfahrt der UdSSR. 1917–1977. Berlin, «transpress VEB Verlag fьr Verkehrswesen», 1977, с. 24.

26

Симаков Б.Л., Шипилов И.Ф. Воздушный флот страны Советов. Краткий очерк истории авиации нашей Родины. С. 179.

27

Симаков Б.Л., Шипилов И.Ф. Воздушный флот страны Советов. С. 214.

28

Симаков Б.Л., Шипилов И.Ф. Воздушный флот страны Советов. С. 184–194.

29

Симаков Б.Л., Шипилов И.Ф. Воздушный флот страны Советов. С. 184.

30

Валентинов. Н. Наследники Ленина. М.: Терра, 1991. С. 116.

31

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. С. 73.

32

Хавин А.Ф. У руля индустрии. М.: Издательство политической литературы, 1968, с. 17.

33

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. М.: Издательство МГУ, 1966, с. 41.

34

Валериан Владимирович Куйбышев. Биография. М.: Политиздат, 1988, с. 194.

35

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 50–51.

36

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 49.

37

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. C. 71.

38

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. Опыт автобиографии. Иркутск: Восточно-сибирское книжное издательство, 1991, с. 464.

39

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. Б/м, СП «Софист»-ИРУ «Информиздат», 1990, с. 200–201.

40

Валентинов. Н. Наследники Ленина. М.: Терра, 1991. Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: годы работы в ВСНХ во время НЭПа. Воспоминания. М.: Современник, 1991, с. 161.

41

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 73–74.

42

Хромов С.С. Указ. соч. С. 78.

43

Хромов С.С. Указ. соч. С. 148.

44

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 79.

45

Хромов С.С. Указ. соч. С. 32.

46

Значит, один паровоз стоил в 1924 году примерно 68 тысяч рублей золотом. Шведский паровоз был вдвое дороже.

47

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 89.

48

Значит, одно судно в 1924 году в среднем обходилось в 10 млн рублей. Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 91.

49

Стоимость пуда чугуна в 1924 году – 1 рубль 25 копеек. Тонна стоила 70 рублей, а 1 тысяча тонн чугуна – 70 тысяч рублей.

50

Это расчет по чугуну. Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 112.

51

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 86.

52

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 119.

53

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 155.

54

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. М.: Внешторгиздат, 1960, с. 240.

55

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. С. 240.

56

Костюченко С., Хренов И., Федоров Ю. История Кировского завода. 1917–1945. М.: Мысль, 1966, с. 194–197.

57

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 158.

58

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 140.

59

Были, нужно отдать должное, и по-настоящему выдающиеся работы. Те, кого я чаще всего цитирую, проделали очень большие и важные исследования.

60

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 74.

61

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 96–97.

62

Хромов С.С. Указ. соч. С. 124.

63

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 125–127.

64

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 136–137.

65

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 132.

66

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 143.

67

«Цупвоз» – Государственное объединение механических военно-оборонных заводов.

68

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 144.

69

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 177–180.

70

Хромов С.С. Указ. соч. С. 177.

71

Валентинов Н. Наследники Ленина. М.: Терра, 1991. Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: годы работы в ВСНХ во время нэпа. Воспоминания. М.: Современник, 1991, с. 221.

72

Валентинов Н. Наследники Ленина. С. 224.

73

Валентинов. Н. Наследники Ленина. С. 232.

74

Валентинов Н. Указ. соч. С. 233.

75

Валентинов Н. Наследники Ленина. М.: Терра, 1991, с. 236.

76

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. С. 188.

77

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. С. 100–101.

78

Звездин З.К. Указ. соч. С. 98.

79

Бывший Юзовский.

80

Первые шаги индустриализации СССР 1926–1928 гг. М.: Госполитиздат, 1959, с. 128.

81

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 212.

82

Каждая такая шахта обходилась от 2,5 до 16 млн рублей.

83

Первые шаги индустриализации СССР 1926–1928 гг. Сс. 87, 102–104.

84

Чуланов Г.У., Ишмухаммедов Б., Антонов П.И., Романов М.М. Очерки истории народного хозяйства Казахской ССР (1917–1928 годы). Т. 1. Алма-Ата: Издательство АН КазССР, 1959, с. 64.

85

Первые шаги индустриализации СССР 1926–1928 гг. С. 143.

86

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 245.

87

Хромов С.С. Указ. соч. С. 246.

88

Лельчук В.С. Социалистическая индустриализация СССР и ее освещение в советской историографии. М.: Наука, 1975, с. 107.

89

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) 18–31 декабря 1925 года. Стенографический отчет. М. – Л.: Госиздат, 1926, с. 37.

90

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) 18–31 декабря 1925 года. Стенографический отчет. С. 488.

91

Такое заявление, во вполне волкогоновском духе, есть, например, в книге Цакунова С.В. «В лабиринте доктрины»: Цакунов С.В. В лабиринте доктрины. Из опыта разработки экономического курса страны в 1920-е годы. М.: Россия молодая, 1994, с. 160.

92

Этим заявлением я, о ужас! порвал с диалектическим материализмом и переметнулся на сторону буржуазного идеализма. Для заинтересованных догматиков сделаю пометку, что Маркс воспринимал процесс труда как «опредмечивание» человека, его мыслей и способностей в продукте этого самого труда.

93

Особенно большая и богатая подборка такого рода высказываний в книге Дмитрия Волкогонова «Сталин: политический портрет».

94

Из статьи Сталина в «Правде» 7 ноября 1925 года – Сталин И.В. Сочинения. М.: Госполитиздат, 1954, т. 7, с. 255.

95

Из выступления Сталина на собрании Ленинградского актива партии 13 апреля 1926 года – Сталин И.В. Сочинения. М.: Госполитиздат, 1954, т. 8, с. 120.

96

«Правда», № 256 от 7 ноября 1925 года – Сталин И.В. Сочинения. М.: Госполитиздат, 1954, т. 7, с. 252.

97

Автомобиль 1920-х годов – не чета современным. По нынешним меркам он кажется очень простым.

98

Могу привести такой пример. В газогенераторном двигателе, поставленном на конвейер в конце 1930-х годов, использовалось 18 тысяч специальных колец. В 40 тысячах тракторов, которые за год мог выпустить один тракторный завод в СССР, таких колец в сумме используется 720 млн. штук. Вот что такое массовое производство!

99

Все эти характеристики из книги Волкогонова: Волкогонов Д.А. Сталин. Политический портрет. В 2 книгах. Кн.1. М.: АСТ-«Новости», 1998, с. 195, 201, 217.

100

Струмилин С.Г. Избранные произведения в пяти томах. Т.2 На плановом фронте. М.: Издательство АН СССР, 1963, с. 258.

101

Струмилин С.Г. Избранные произведения в пяти томах. Т.2 На плановом фронте. С. 284.

102

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. С. 188.

103

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. С. 97.

104

Омметаллтрест выпустил в 1924/25 году 14 тысяч плугов, 1 тысячу борон и 3 тысячи веялок. К вопросу об индустриализации Сибири // под ред. А. Гамарина. Новониколаевск: Издательство СибЦУПа, 1925, с. 20.

105

К вопросу об индустриализации Сибири // под ред. А. Гамарина. Новониколаевск: Издательство СибЦУПа, 1925, с. 32.

106

Могу только предполагать, что железная дорога Норильск – Лабытнанги или в позднем варианте Салехард – Игарка была частью подобных планов.

107

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 291.

108

Валерьян Владимирович Куйбышев. Биография. М.: Политиздат, 1988, с. 230. Пятаков был изгнан из Президиума ВСНХ как троцкист. Впрочем, в 1928 году Пятаков покаялся, отказался от троцкистских позиций и в 1930 году был снова введен в Президиум ВСНХ и избран в ЦК партии.

109

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. С. 182.

110

Хавин А.Ф. У руля индустрии. М.: Издательство политической литературы, 1968, с. 142.

111

Валерьян Владимирович Куйбышев. Биография. С. 239.

112

Волкогонов Д.А. Сталин: политический портрет. В 2 книгах. М.: АСТ-«Новости», 1998, с. 217, 224.

113

К слову сказать, оценка «Краткого курса» современниками была совершенно иной. Она тщательно изучалась и бережно хранилась. Солдаты нередко брали эту книгу на фронт. Даже противники Сталина ценили эту книгу. При разгроме штаба УПА – «Центрального провода», солдаты НКВД нашли несколько десятков экземпляров «Краткого курса».

114

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. Опыт автобиографии. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1991, с. 504.

115

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. 1917–1928 годы. М.: Издательство политической литературы, 1968, т.1, с. 538.

116

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. 1917–1928 годы. С. 539.

117

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. 1917–1928 годы. С. 547.

118

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. С. 190.

119

Цит. по: Как социал-фашисты готовят войну против СССР. М.: «Партиздат», 1932, с. 46.

120

Цакунов С.В. В лабиринте доктрины. Из опыта разработки экономического курса страны в 1920-е годы. М.: «Россия молодая», 1994, с. 120.

121

Лельчук В.С. Социалистическая индустриализация СССР и ее освещение в советской историографии. М.: Наука, 1975, с. 154.

122

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. М.: Внешторгиздат, 1960, с. 95.

123

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. М.: Госполитиздат, 1953, с. 192.

124

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. С. 95.

125

Все данные по: Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. С. 94–95.

126

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. 1917–1928 годы. С. 663.

127

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. 1917–1928 годы. С. 667–668.

128

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. С. 212.

129

Индустриализация СССР. 1926–1928. Сборник документов. М.: Наука, 1969, с. 291.

130

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. С. 224.

131

Звездин З.К. Указ. соч. С. 220.

132

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. С. 224.

133

Звездин З.К. Указ. соч. С. 226–229.

134

Индустриализация СССР. 1926–1928. Сборник документов. С. 307.

135

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. С. 232–233.

136

Звездин З.К. От плана ГОЭЛРО к плану первой пятилетки. Становление социалистического планирования в СССР. С. 235–237.

137

Имеются в виду отраслевые конференции декабря 1928 – марта 1929 года.

138

Индустриализация СССР. 1926–1928. Сборник документов. С. 316–318.

139

Таблица составлена по данным: Индустриализация СССР. 1926–1928. С. 332–333.

140

Таблица составлена по данным: Индустриализация СССР. 1926–1928. Сборник документов. С. 336–337.

141

Хавин А.Ф. У руля индустрии. М.: Издательство политической литературы, 1968, с. 23.

142

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 282.

143

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 300, 307.

144

Вопреки распространенным представлениям в конце 1920-х и начале 1930-х годов в СССР была очень сильно развита реклама, которую давали и частники, и крупные государственные предприятия. Исчезновение рекламы из обихода связано уже со второй пятилеткой.

145

Валентинов. Н. Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: годы работы в ВСНХ во время нэпа. Воспоминания. М.: Современник, 1991, с. 168–169.

146

Хромов С.С. Ф.Э.Дзержинский во главе металлопромышленности. С. 317–325.

147

Гинзбург С.З. О прошлом для будущего. М.: Издательство политической литературы, 1986, с. 62.

148

Ознобин Н.М. Электроэнергетика СССР и ее размещение. М.: Соцэкгиз, 1961, с. 148.

149

Боруля В. Сказание о Днепрострое. М.: Издательство политической литературы, 1969, с. 14–16.

150

Сделаем Россию электрической. Сборник воспоминаний участников Комиссии ГОЭЛРО и строителей первых электростанций. М-Л.: Энергия, 1961, с. 34.

151

Боруля В. Сказание о Днепрострое. С. 29.

152

Ряжи – высокие бревенчатые срубы, засыпаемые изнути землей или бутовым камнем, применяемые для перегораживания русел рек, устройства дамб, плотин, пристаней, мостов.

153

Лельчук В.С. Социалистическая индустриализация СССР и ее освещение в советской историографии. М.: Наука, 1975, с. 154.

154

Боруля В. Сказание о Днепрострое. С. 48–54.

155

Магнитка. Челябинск: Южноуральское книжное издательство, 1971, т. 1, с. 36.

156

Галигузов И.Ф., Чурилин М.Е. Флагман отечественной индустрии. История Магнитогорского металлургического комбината им. В.И. Ленина. М.: Мысль, 1978, с. 15.

157

Магнитка. С. 8.

158

Зуйков В.Н. Создания тяжелой индустрии на Урале (1926–1932). М.: Мысль, 1971, с. 27.

159

Галигузов И.Ф., Чурилин М.Е. Флагман отечественной индустрии. История Магнитогорского металлургического комбината им. В.И. Ленина. С. 22.

160

Магнитка. С. 38; Галигузов И.Ф., Чурилин М.Е. Флагман отечественной индустрии. История Магнитогорского металлургического комбината им. В.И. Ленина. С. 22.

161

Магнитка. С. 10.

162

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. М.: Металлург, 1973, с. 12.

163

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 13.

164

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 15.

165

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 16–17.

166

К вопросу об индустриализации Сибири. Новониколаевск: Издательство СибЦУПа, 1925, с. 32.

167

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 22.

168

Он возглавлял стачком рабочих Ленских приисков в 1912 году.

169

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 23.

170

История Кузецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 28–30.

171

Грабарка – конная тележка для вывоза земли.

172

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 43–46.

173

День индустриализации – это день, когда весь дневной заработок рабочих, участвовавших в этой акции, передавался в фонд индустриализации страны.

174

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 52.

175

Водолагин М.А. Первый тракторный. М.: Издательство политической литературы, 1968, с. 10.

176

Тепляков Ю. Операцию начнем на рассвете… М.: Издательство политической литературы, 1975, с. 11.

177

Котляр Э. Победы, тревоги и гибель гвардейцев индустриализации. // Наука и жизнь, 1990, № 5, с. 29–35.

178

Водолагин М.А. Первый тракторный. С. 20–22.

179

Были индустриальные. Очерки и воспоминания. М.: Издательство политической литературы, 1973, с. 49.

180

Водолагин М.А. Первый тракторный. С. 26.

181

Унпелев Г. Рождение Уралмаша 1928–1933 гг. М.: Соцэкгиз, 1960, с. 6–7.

182

Первый подшипниковый. История первого государственного подшипникового завода 1932–1972. М.: Мысль, 1973, с. 10.

183

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. М.: Госполитиздат, 1953, с. 295.

184

Форд Г. Моя жизнь, мои достижения. Сегодня и завтра. Воспоминания, мемуары. Минск: Харвест, 2003.

185

Форд Г. Моя жизнь, мои достижения. С. 94.

186

Форд Г. Моя жизнь, мои достижения. С. 93.

187

Витке Н.А. Организация управления и индустриальное развитие (очерки по социологии научной организации труда и управления). М.: Издательство НК РКИ, 1924, с. 22.

188

Первые шаги индустриализации СССР 1926–1928 гг. С. 310.

189

Нобиле У. Мои пять лет с советскими дирижаблями. – Энциклопедия Долгопрудного, http://info.dolgopa.org/

190

Нобиле У. Мои пять лет с советскими дирижаблями. – Энциклопедия Долгопрудного, http://info.dolgopa.org/

191

Первые шаги индустриализации СССР 1926–1928 гг. С. 312–315.

192

Первые шаги индустриализации СССР 1926–1928 гг. С. 327.

193

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. М.: Госполитиздат, 1953, с. 296.

194

Химова Е.М. Режим экономии в СССР: ЦКК-РКИ в борьбе за режим экономиии и рационализацию общественного производства и управления (1926–1934 гг.). Р.-на-Д.: Издательство Ростовского ГУ, 1989, с. 21–22.

195

Химова Е.М. Режим экономии в СССР: ЦКК-РКИ в борьбе за режим экономиии и рационализацию общественного производства и управления (1926–1934 гг.). С. 22.

196

Валерьян Владимирович Куйбышев. Биография. С. 219.

197

Хавин А.Ф. У руля индустрии. С. 56–57.

198

Форд Г. Моя жизнь, мои достижения. Сегодня и завтра. Воспоминания, мемуары. С. 132.

199

История социалистической экономики. Т. III. Создание фундамента социалистической экономики в СССР 1926–1932 гг. М.: Наука, 1977, с. 474, 482.

200

История социалистической экономики. Т. III. Создание фундамента социалистической экономики в СССР 1926–1932 гг. С. 486.

201

Указ. соч. С. 437, 482.

202

Указ. соч. С. 486.

203

История социалистической экономики. Т. III. Создание фундамента социалистической экономики в СССР 1926–1932 гг. С. 152.

204

Рыков А.И. Индустриализация и хлеб. Доклад на собрании актива Ленинградской парторганизации 30 ноября 1928 года. М. – Л.: Госиздат, 1928, с. 9 – 12.

205

Аракелян А. Основные фонды промышленности СССР. М.: Соцэкгиз, 1938, с. 82.

206

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Т. 1, 1917–1928 гг. М.: Издательство политической литературы, 1968, с. 104.

207

Керченский металлургический завод был построен в 1897 году, но в годы Гражданской войны был фактически уничтожен, а в 1922 году уцелевшее оборудование было по решению Югостали демонтировано и вывезено. Решение о строительстве нового завода было принято 12 мая 1925 года вместе с решением о строительстве Магнитогорского и Кузнецкого комбинатов. Завод должен был вступить в строй в 1927 году и выпускать 328 тысяч тонн чугуна и 272 тысячи тонн стали, но строительство затянулось, а впоследствии завод так и не смог работать на собственной рудной базе – фосфористых рудах Керченского полуострова.

208

То есть установок для перегонки нефти.

209

Авдаков Ю.К., Бородин В.В. Производственные объединения и их роль в организации управления советской промышленностью (1917–1932 гг.). М.: Издательство МГУ, 1973, с. 44–52.

210

Авдаков Ю.К., Бородин В.В. Производственные объединения и их роль в организации управления советской промышленностью (1917–1932 гг.). С. 160.

211

Авдаков Ю.К., Бородин В.В. Указ. соч. С. 177.

212

Авдаков Ю.К., Бородин В.В. Производственные объединения и их роль в организации управления советской промышленностью (1917–1932 гг.). С. 206.

213

Авдаков Ю.К., Бородин В.В. Производственные объединения и их роль в организации управления советской промышленностью (1917–1932 гг.). С. 214.

214

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. М.: Госполитиздат, 1953, с. 298.

215

Цит. по: Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888–1938. М.: Прогресс, 1988, с. 182.

216

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 193.

217

Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888–1938. С. 328.

218

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 196–198.

219

История социалистической экономики. Т. III. Создание фундамента социалистической экономики в СССР. 1926–1932 гг. М.: Наука, 1977, с. 344.

220

История социалистической экономики. Т. III. Создание фундамента социалистической экономики в СССР 1926–1932 гг. С. 336.

221

Указ. соч. С. 347.

222

Указ. соч. С. 347.

223

История социалистической экономики. Т. III. Создание фундамента социалистической экономики в СССР 1926–1932 гг. С. 371.

224

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 301–302.

225

Сталин И.В. Указ. соч. С. 305.

226

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М.: Издательство политической литературы, 1986, т. 5, с. 7.

227

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. С. 12.

228

История социалистической экономики. Т. III. Создание фундамента социалистической экономики в СССР 1926–1932 гг. С. 204.

229

Куйбышев В.В. Избранные произведения в двух томах. Том первый. 1917–1928 гг. М.: Издательство политической литературы, 1988, с. 373–374.

230

Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. В двух томах. Т. 2. 1926–1937 гг. М.: Госполитиздат, 1957, с. 120.

231

Калганов А.И. Путь к социализму. Трагедия и подвиг. М.: Экономика, 1990, с. 86.

232

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М.: Издательство политической литературы, 1986, т. 5, с. 147.

233

Особый квартал – это три месяца, октябрь – декабрь, которые уравнивали 1929/30 хозяйственный год с календарным 1930 годом.

234

Индустриализация СССР. 1929–1932. Сборник документов. М.: Наука, 1969, с. 134.

235

Индустриализация СССР 1929–1932. Сборник документов. С. 135.

236

Индустриализация СССР 1929–1932. Сборник документов. С. 136–139.

237

Указ. соч. С. 136–139.

238

Хавин А.Ф. Краткий очерк истории индустриализации СССР. С. 68.

239

Сталин И.В. Сочинения. М.: Госполитиздат, 1954, т. 12, с. 331.

240

Хавин А.Ф. Краткий очерк истории индустриализации СССР. С. 78.

241

Цит. по: Емельянов В.О времени, о товарищах, о себе. М.: Советская Россия, 1974, с. 68.

242

Хавин А.Ф. У руля индустрии. М. «Издательство политической литературы», 1968, с. 154.

243

Хавин А.Ф. У руля индустрии. С. 156.

244

Тепляков Ю. Операцию начнем на рассвете… С. 89.

245

Емельянов В. О времени, о товарищах, о себе. С. 71, 75.

246

Тепляков Ю. Операцию начнем на рассвете… С. 93.

247

История Челябинского тракторного (1929–1945 гг.). М.: Профиздат, 1972, с. 21.

248

Котляр Э. Победы, тревоги и гибель гвардейцев индустриализации.// «Наука и жизнь», № 5, 1990, с. 29–35.

249

История Челябинского тракторного (1929–1945 гг.). С. 24.

250

«Челябинский тракторный завод».

251

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. М.: Металлург», 1973, с. 74.

252

Гинзбург С.З. О прошлом для будущего. М.: Издательство политической литературы, 1988, с. 72–74.

253

Первый подшипниковый. История Первого государственного шарикоподшипникового завода 1932–1972. М.: Мысль, 1973, с. 13.

254

Первый подшипниковый. История Первого государственного шарикоподшипникового завода 1932–1972. С. 12–14.

255

Хавин А.Ф. Краткий очерк истории индустриализации СССР. С. 83.

256

О Серго Орджоникидзе. Воспоминания, очерки, статьи современников. М.: Издательство политической литературы, 1986, с. 130.

257

Сталин И.В. Сочинения. С. 283–287.

258

Индустриализация СССР 1929–1932. Сборник документов. М.: «Наука», 1969, с. 142–145.

259

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 488.

260

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 352.

261

Костюченко С., Хренов И., Федоров Ю. История Кировского завода 1917–1945. М.: Мысль, 1966, с. 318–344.

262

Костюченко С., Хренов И., Федоров Ю. История Кировского завода 1917–1945. С. 366.

263

История социалистической экономики. Т. III. Создание фундамента социалистической экономики в СССР 1926–1932 гг. С. 473.

264

Кельнская газета.

265

Надо отметить большую степень предвидения этой газеты.

266

Немецкая горнопромышленная газета.

267

Цит. по: Костюченко С., Хренов И., Федоров Ю. История Кировского завода 1917–1945. С. 291.

268

Галигузов И.Ф., Чурилин М.Е. Флагман отечественной индустрии. История Магнитогорского металлургического комбината им. В.И. Ленина. С. 27.

269

Боруля В. Сказание о Днепрострое. С. 56.

270

Боруля В. Указ. соч. С. 59.

271

Боруля В. Указ. соч. С. 59.

272

Боруля В. Сказание о Днепрострое. С. 69.

273

Боруля В. Сказание о Днепрострое. С. 80.

274

Галигузов И.Ф., Чурилин М.Е. Флагман отечественной индустрии. История Магнитогорского металлургического комбината им. В.И. Ленина. С. 25, 27; «Магнитка». Челябинск. «Южно-Уральское книжное издательство», 1971, т. 4, с. 10

275

Галигузов И.Ф., Чурилин М.Е. Флагман отечественной индустрии. История Магнитогорского металлургического комбината им. В.И. Ленина. С. 27.

276

Петров Ю. Магнитка. М.: Издательство политической литературы, 1971, с. 35.

277

Галигузов И.Ф., Чурилин М.Е. Флагман отечественной индустрии. История Магнитогорского металлургического комбината им. В.И. Ленина. С. 34–37, «Магнитка». С. 12–13.

278

Петров. Магнитка. С. 42.

279

Галигузов И.Ф., Чурилин М.Е. Флагман отечественной индустрии. История Магнитогорского металлургического комбината им. В.И. Ленина. С. 26.

280

Индустриализация СССР 1929–1932. Сборник документов. М. «Наука», 1969, с. 145.

281

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. М.: Металлург, 1973, с. 63.

282

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 70.

283

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 71.

284

Стальное сердце Сибири. Кемерово: Кемеровское книжное издательство», 1982, с. 48.

285

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 86.

286

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 87.

287

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 92.

288

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 88–92.

289

Индустриализация СССР 1929–1932. Сборник документов. С. 145.

290

Были индустриальные. Очерки и воспоминания. М.: Издательство политической литературы, 1973, с. 52–53.

291

Водолагин М.А. Первый тракторный. М.: Издательство политической литературы, 1968, с. 38.

292

Это только мое предположение, но, по-моему, вредительское дело «Промпартии» началось именно с разбора этого случая.

293

Унпелев Г. Рождение Уралмаша. 1928–1933 гг. М.: Соцэкгиз, 1960, с. 24–26.

294

Унпелев Г. Рождение Уралмаша. 1928–1933 гг. С. 42.

295

Унпелев Г. Указ. соч. С. 48.

296

Унпелев Г. Рождение Уралмаша. 1928–1933 гг. С. 52.

297

Унпелев Г. Указ. соч. С. 58.

298

Летопись Челябинского тракторного (1929–1945 гг.). М.: Профиздат, 1972, с. 31.

299

Летопись Челябинского тракторного (1929–1945 гг.). С. 35.

300

Летопись Челябинского тракторного (1929–1945 гг.). С. 44.

301

Летопись Челябинского тракторного (1929–1945 гг.). С. 41.

302

Индустриализация СССР 1929–1932. Сборник документов. С. 145.

303

Горьковский автомобильный. Очерк истории завода. М.: Профиздат, 1969, с. 18–20.

304

Горьковский автомобильный. Очерк истории завода. С. 20–21.

305

Гинзбург С.З. О прошлом для будущего. М.: Издательство политической литературы, 1988, с. 76.

306

Индустриализация СССР 1929–1932. Сборник документов. С. 145.

307

Первый подшипниковый. История Первого государственного шарикоподшипникового завода 1932–1972. М. «Мысль», 1973, с. 18

308

Первый подшипниковый. История Первого государственного шарикоподшипникового завода 1932–1972. С. 18–19.

309

Производство врубовых машин было освоено в 1928 году

310

Аракелян А. Основные фонды промышленности СССР. М. «Соцэкгиз», 1938, с. 105.

311

Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. В двух томах. Т. 2. 1926–1937 гг. М. «Госполитиздат», 1957, с. 436

312

Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. В двух томах. Т. 2. 1926–1937 гг. С. 436

313

Флагман станкостроения. Страницы истории завода «Красный пролетарий» имени А.И. Ефремова. М. «Московский рабочий», 1986, с. 129–150.

314

«Blohm-Voss» – немецкая судостроительная фирма. Принимала участие в строительстве кайзеровского военного флота.

315

Костюченко С., Хренов И., Федоров Ю. История Кировского завода 1917–1945. М. «Мысль», 1966, с. 355–356.

316

Костюченко С., Хренов И., Федоров Ю. История Кировского завода 1917–1945. М. «Мысль», 1966, с. 356–360.

317

Перельман Л.Я. Электрификация СССР. М. – Л.: «Госсоцэкгиз», 1934, с. 19.

318

Цит. по: Гинзбург С.З. О прошлом для будущего. М. «Издательство политической литературы», 1988, с. 118

319

Были индустриальные. Очерки и воспоминания. М. «Издательство политической литературы», 1973, с. 33

320

Вознесенский Н.А. Избранные произведения. 1931–1947 гг. М.: Издательство политической литературы, 1979, с. 40–44.

321

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. М. «Внешторгиздат», 1960, с. 1068.

322

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. М. «Внешторгиздат», 1960, с. 1049.

323

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. С. 538.

324

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. С. 1071

325

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. С. 1069

326

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. С. 528–588, 1049–1080.

327

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. С. 1074.

328

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. С. 555–556.

329

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. С. 528–588, 1049–1080.

330

Прокопович С.Н. Народное хозяйство СССР. Т. 2. Нью-Йорк: «Издательство им. Чехова», 1952, с. 203.

331

Прокопович С.Н. Народное хозяйство СССР. Т. 2. Нью-Йорк. «Издательство им. Чехова», 1952, с. 203.

332

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. С. 528–533.

333

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. С. 1054–1057.

334

Прокопович С.Н. Народное хозяйство СССР. Т. 2. С. 209.

335

Прокопович С.Н. Народное хозяйство СССР. Т. 2. С. 209.

336

Николаев К. Чудная планета Колыма.// «Наука и жизнь», № 1, 1990.

337

Николаев К. Чудная планета Колыма // «Наука и жизнь», № 1, 1990.

338

Потом этот трактор был выставлен в Музее Революции.

339

Были индустриальные. Очерки и воспоминания. М. «Издательство политической литературы», 1973, с. 60.

340

Хавин А.Ф. Краткий очерк истории индустриализации СССР. М. «Издательство политической литературы», 1962, с. 213, 217.

341

Э. Котляр, бывший на этом собрании, пишет, что в этом месте Орджоникидзе сказал куда более резкую фразу: «Вы барахтаетесь, как недорезанная курица».

342

Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. В двух томах. Т. 2. 1926–1937 гг. М. «Госполитиздат», 1957, с. 304–305.

343

Были индустриальные. Очерки и воспоминания. М. «Издательство политической литературы», 1973, с. 62–63; Водолагин М.А. Первый тракторный. М. «Издательство политической литературы», 1968, с. 69

344

Перельман Л.Я. Электрификация СССР. М. – Л. «Госсоцэкгиз», 1934, с. 28–32.

345

Перельман Л.Я. Электрификация СССР. М.-Л. «Госсоцэкгиз», 1934, с. 34–35.

346

Перельман Л.Я. Электрификация СССР. С. 38–39.

347

Перельман Л.Я. Электрификация СССР. М. – Л. «Госсоцэкгиз», 1934, с. 80–82.

348

Перельман Л.Я. Электрификация СССР. М.-Л. «Госсоцэкгиз», 1934. С. 9.

349

Перельман Л.Я. Электрификация СССР. С. 9 – 10.

350

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. М.: «Госполитиздат», 1953, с. 355.

351

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 356.

352

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 360.

353

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 360.

354

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 365.

355

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 367–369.

356

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 370–371.

357

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 372.

358

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 374.

359

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 374.

360

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 379.

361

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. М. «РОССПЭН», 1996, с. 64.

362

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. С. 84

363

Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. В двух томах. Т. 2. 1926–1937 гг. М.: Госполитиздат, 1957, с. 325–330.

364

Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. В двух томах. Т. 2. 1926–1937 гг. С. 339–340.

365

Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. В двух томах. Т. 2. 1926–1937 гг. С. 360, 362.

366

Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. В двух томах. Т. 2. 1926–1937 гг. С. 359–360.

367

Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. В двух томах. Т. 2. 1926–1937 гг. С. 367–368.

368

Скотт Дж. За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали. М. – Свердловск, «Издательство МГУ – Издательство УралГУ», 1991, с. 44.

369

Скотт Дж. За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали. М. – Свердловск, «Издательство МГУ – Издательство УралГУ», 1991, с. 54.

370

Боруля В. Сказание о Днепрострое. С. 80.

371

Хавин А.Ф. Краткий очерк истории индустриализации СССР. С. 128.

372

Петров Ю. Магнитка. С. 43.

373

«Магнитка». С. 15.

374

Зуйков В.Н. Создание тяжелой индустрии на Урале (1926–1932 гг.). М.: Мысль, 1971, с. 127 – 128

375

Зуйков В.Н. Создание тяжелой индустрии на Урале (1926–1932 гг.). М.: Мысль, 1971, с. 128 – 129

376

Петров Ю. Магнитка. С. 47.

377

Петров Ю. Магнитка. С. 51–52.

378

Галигузов И.Ф., Чурилин М.Е. Флагман отечественной индустрии. История Магнитогорского металлургического комбината им. В.И. Ленина. С. 38.

379

Галигузов И.Ф., Чурилин М.Е. Флагман отечественной индустрии. С. 39.

380

Юность Магнитки. М.: Молодая Гвардия, 1981, с. 68.

381

Галигузов И.Ф., Чурилин М.Е. Флагман отечественной индустрии. С. 42.

382

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. М.: «Металлург», 1973, с. 103.

383

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 108–110.

384

Огнеупорный кирпич.

385

Футеровочный кирпич особой формы.

386

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 107.

387

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 99 – 101.

388

Указ. соч. С. 128.

389

Стальное сердце Сибири. Кемерово: Кемеровское книжное издательство, 1982, с. 54.

390

Стальное сердце Сибири. С. 49.

391

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 147.

392

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 160–167.

393

Унпелев Г. Рождение Уралмаша 1928–1933 гг. С. 68.

394

Унпелев Г. Рождение Уралмаша 1928–1933 гг. С. 88.

395

Унпелев Г. Рождение Уралмаша 1928–1933 гг. С. 84–85.

396

Унпелев Г. Указ. соч. С. 91.

397

Унпелев Г. Рождение Уралмаша 1928–1933 гг. С. 104.

398

Ударный элемент механического молота.

399

Унпелев Г. Рождение Уралмаша 1928–1933 гг. С. 145.

400

Унпелев Г. Рождение Уралмаша 1928–1933 гг. С. 156.

401

Унпелев Г. Указ. соч. С. 163.

402

Летопись Челябинского тракторного (1929–1945 гг.). М.: Профиздат, 1972, с. 49.

403

Летопись Челябинского тракторного (1929–1945 гг.). С. 68.

404

Летопись Челябинского тракторного (1929–1945 гг.). С. 85–89.

405

Летопись Челябинского тракторного С. 92.

406

Летопись Челябинского тракторного. С. 104.

407

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 398.

408

По данным: Прокопович С.Н. Народное хозяйство СССР. Т. 2. Нью-Йорк: Издательство им. Чехова, 1952, с. 316.

409

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 403–404.

410

Сталин И.В. Указ. соч. С. 405.

411

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 407–409.

412

История социалистической экономики. Т. III. Создание фундамента социалистической экономики в СССР 1926–1932 гг. М.: Наука, 1977, с. 157–158.

413

История социалистической экономики. Т. IV. Завершение социалистического преобразования экономики. Построение социализма в СССР. 1933–1937 гг. М.: Наука, 1978, с. 140.

414

Составлена по данным: История социалистической экономики. Т. III. Создание фундамента социалистической экономики в СССР. 1926–1932 гг. М.: Наука, 1977.

415

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 410.

416

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 422.

417

История социалистической экономики. Т. III. Создание фундамента социалистической экономики в СССР. 1926–1932 гг. С. 101.

418

По данным: Лельчук В.С. Социалистическая индустриализация СССР и ее освещение в советской историографии. М.: Наука, 1975, с. 154

419

Лельчук В.С. Социалистическая индустриализация СССР и ее освещение в советской историографии. С. 142.

420

Лельчук В.С. Указ. соч. С. 143.

421

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 431.

422

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 годы. Статистический обзор. М.: Внешторгиздат, 1960, с. 121–123.

423

Куйбышев В.В. О второй пятилетке. Доклад на XVII конференции ВКП(б). М.: Партиздат, 1932, с. 6–7, 10.

424

Цит по: Куйбышев В.В. О второй пятилетке. Доклад на XVII конференции ВКП(б). С. 14.

425

Куйбышев В.В. О второй пятилетке. Доклад на XVII конференции ВКП(б). С. 22.

426

Куйбышев В.В. О второй пятилетке. Доклад на XVII конференции ВКП(б). С. 50–94.

427

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. С. 89.

428

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. С. 135–138.

429

Борьба партии за завершение социалистической реконструкции народного хозяйства. Победа социализма в СССР (1933–1937 гг.). Документы и материалы. М.: Госполитиздат, 1961, с. 115.

430

Борьба партии за завершение социалистической реконструкции народного хозяйства. Победа социализма в СССР (1933–1937 гг.). Документы и материалы. С. 200.

431

Борьба партии за завершение социалистической реконструкции народного хозяйства. Победа социализма в СССР (1933–1937 гг.). С. 201.

432

Для сравнения: сооружение Транссибирской магистрали потребовало около 1 млн. тонн рельсов.

433

Транссибирская магистраль имеет протяженность 11 тысяч километров. Таким образом, во второй пятилетке сооружались железные дороги, по протяженности вполне сопоставимые с Транссибом.

434

Борьба партии за завершение социалистической реконструкции народного хозяйства. Победа социализма в СССР (1933–1937 гг.). С. 201–203.

435

Борьба партии за завершение социалистической реконструкции народного хозяйства. Победа социализма в СССР (1933–1937 гг.). С. 204.

436

Борьба партии за завершение социалистической реконструкции народного хозяйства. Победа социализма в СССР (1933–1937 гг.). Документы и материалы. С. 205.

437

Борьба партии за завершение социалистической реконструкции народного хозяйства. Победа социализма в СССР (1933–1937 гг.). Документы и материалы. С. 205–206.

438

Борьба партии за завершение социалистической реконструкции народного хозяйства. Победа социализма в СССР (1933–1937 гг.). Документы и материалы. С. 208.

439

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М.: Издательство политической литературы, 1986, т. 5, с. 324.

440

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М.: Издательство политической литературы, 1986, т. 6, с. 115.

441

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 472.

442

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 474.

443

Сталин имеет в виду патриархальное хозяйство, частнохозяйственный капитализм и государственный капитализм.

444

Сталин имеет в виду мелкотоварное производство.

445

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 477.

446

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 478–479.

447

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 480.

448

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 502.

449

Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. В двух томах. Т. 2. 1926–1937 гг. С. 401–402.

450

Кафенгауз Л.Б. Эволюция промышленного производства России (последняя треть XIX века – 30-е годы ХХ века). М., 1994, с. 774.

451

Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. В двух томах. Т. 2. 1926–1937 гг. С. 408–412.

452

Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. В двух томах. Т. 2. 1926–1937 гг. С. 450.

453

Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. В двух томах. Т. 2. 1926–1937 гг. С. 451.

454

Бакулев Г.Д. Развитие угольной промышленности Донецкого района. С. 342.

455

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М.: Издательство политической литературы, 1986, т. 5, с. 330.

456

Бакулев Г.Д. Развитие угольной промышленности Донецкого района. С. 414.

457

Борьба партии за завершение социалистической реконструкции народного хозяйства. Победа социализма в СССР (1933–1937 гг.). Документы и материалы. М.: Госполитиздат, 1961, с. 279.

458

Индустриализация СССР. 1933–1937 гг. Сборник материалов. М.: Наука, 1971, с. 543.

459

Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. В двух томах. Т. 2. 1926–1937 гг. С. 462.

460

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. М.: Металлург, 1973, с. 171

461

История Кузнецкого металлургического комбината имени В.И. Ленина. С. 188.

462

Хавин А.Ф. Краткий очерк истории индустриализации СССР. С. 224.

463

Елфимов Ю.Н. Маршал индустрии. Биографическо-исторический очерк о А.П. Завенягине. Челябинск: «Южно-Уральское книжное издательство», 1982, с. 6.

464

Скотт Дж. За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали. С. 147.

465

Скотт Дж. За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали. С. 176.

466

Скотт Дж. За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали. С. 150.

467

Емельянов В. О времени, о товарищах, о себе. С. 110.

468

Емельянов В. О времени, о товарищах, о себе. С. 113.

469

Емельянов В. О времени, о товарищах, о себе. С. 113.

470

Емельянов В. О времени, о товарищах, о себе. С. 141–156.

471

Емельянов В. О времени, о товарищах, о себе. М.: «Советская Россия», 1974, с. 184 – 186

472

Костюченко С., Хренов И., Федоров Ю. История Кировского завода. 1917–1945. С. 393.

473

Костюченко С., Хренов И., Федоров Ю. История Кировского завода. 1917–1945. С. 472–479.

474

Костюченко С., Хренов И., Федоров Ю. Указ. соч. С. 516.

475

Разница между цифрами по общехозяйственной статистике и цифрами, которые приводит Л.Б. Кафенгауз, заключается в том, что чугун, сталь и прокат производились не только на металлургических заводах, но еще и на, например, крупных машиностроительных заводах, имевших собственные чугунолитейные и сталелитейные цеха. Кафенгауз же учитывал только заводы, управляемые Главным управлением металлургической промышленности НКТП СССР.

476

Кафенгауз Л.Б. Эволюция промышленного производства России (последняя треть XIX века – 30-е годы ХХ века). М. 1994, с. 679

477

Эта цитируемая работа написана им после освобождения из заключения по приговору по делу «Промпартии». В момент ее написания Л.Б. Кафенгауз работал техническим сотрудником в Наркомате тяжелой промышленности

478

Имеются в виду домны № 1 и № 2 Кузнецкого комбината.

479

Кафенгауз Л.Б. Эволюция промышленного производства России (последняя треть XIX века – 30-е годы ХХ века). М. 1994, с. 681

480

Скотт Дж. За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали. М. – Свердловск: «Издательство МГУ – Издательство УралГУ», 1991, с. 268

481

Кафенгауз Л.Б. Эволюция промышленного производства России (последняя треть XIX века – 30-е годы ХХ века). М., 1994, с. 596.

482

Кафенгауз Л.Б. Эволюция промышленного производства России (последняя треть XIX века – 30-е годы ХХ века). С. 716.

483

Кафенгауз Л.Б. Эволюция промышленного производства России (последняя треть XIX века – 30-е годы ХХ века). М., 1994, с. 712.

484

Кафенгауз Л.Б. Указ. соч. С. 772.

485

Кафенгауз Л.Б. Указ. соч. С. 734.

486

Индустриализация СССР. 1932–1937, с. 308

487

Кафенгауз Л.Б. Эволюция промышленного производства России (последняя треть XIX века – 30-е годы ХХ века). С. 700–707.

488

Кафенгауз Л.Б. Указ. соч… С. 734.

489

Летопись Челябинского тракторного (1929–1945 гг.). М., «Профиздат», 1972, с. 126.

490

Летопись Челябинского тракторного (1929–1945 гг.). С. 162.

491

Летопись Челябинского тракторного (1929–1945 гг.). С. 171.

492

Ефимова Т. Уралмашевцы. Десять заводских пятилеток. Свердловск: «Средне-Уральское книжное издательство», 1982, с. 97 – 100.

493

Горьковский автомобильный. Очерк истории завода. М.: «Профиздат», 1969, с. 44–53.

494

Были индустриальные. Очерки и воспоминания. М.: Издательство политической литературы, 1973, с. 88–89.

495

Были индустриальные. Очерки и воспоминания. С. 76.

496

Были индустриальные. Очерки и воспоминания. С. 82.

497

Были индустриальные. Очерки и воспоминания. С. 83.

498

Первый подшипниковый. История первого государственного шарикоподшипникового завода 1932–1972. М.: «Мысль», 1973, с. 49–52.

499

Индустриализация СССР 1933–1937 гг. Сборник документов. М.: Наука, 1971, с. 434.

500

Индустриализация СССР 1933–1937 гг. С. 398.

501

Индустриализация СССР 1933–1937 гг. С. 445, 469.

502

Индустриализация СССР. 1933–1937 гг. С. 527–530.

503

Индустриализация СССР. 1933–1937 гг. Сборник материалов. М.: Наука, 1971, с. 548–550

504

Сребный М.А., Шевалдин И.А. Стахановские традиции в угольной промышленности. М. «Недра», 1985, с. 12.

505

Мало кто сегодня знает, что это был, по существу, первый в мире подземный комбайн. Инженер Бахмутский до своей гибели в 1939 году на испытаниях нового типа комбайна разработал и испытал 6 его модификаций. Последняя модификация «Б-6-39» была пущена в производство. Опытный экземпляр комбайна был захвачен немецкими войсками в 1942 году и вывезен в Германию, где стал прототипом для немецких горных комбайнов. Бакулев Г.Д. Развитие угольной промышленности Донецкого района. М.: Госполитиздат, 1955, с. 426.

506

Цит. по: Сребный М.А., Шевалдин И.А. Стахановские традиции в угольной промышленности. М.: Недра, 1985, с. 15.

507

Сребный М.А., Шевалдин И.А. Стахановские традиции в угольной промышленности. С. 16.

508

Сребный М.А., Шевалдин И.А. Стахановские традиции в угольной промышленности. С. 19.

509

Сребный М.А., Шевалдин И.А. Стахановские традиции в угольной промышленности. С. 21.

510

Цит. по: Индустриализация СССР. 1933–1937 гг. Сборник материалов. М.: «Наука», 1971, с. 535.

511

Были индустриальные. Очерки и воспоминания. М.: Издательство политической литературы, 1973, с. 87.

512

Елфимов Ю.Н. Маршал индустрии. Биографическо-исторический очерк о А.П. Завенягине. Челябинск: «Южно-Уральское книжное издательство», 1982, с. 99 – 102.

513

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 531.

514

Сталин И.В. Указ. соч. С. 532.

515

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 537.

516

Сталин И.В. Указ. соч. С. 541.

517

Борьба партии за завершение социалистической реконструкции народного хозяйства. Победа социализма в СССР (1933–1937 гг.). Документы и материалы. М.: Госполитиздат, 1961, с. 296–297.

518

Индустриализация СССР. 1933–1937 гг. Сборник материалов. М.: Наука, 1971, с. 555–558.

519

Елфимов Ю.Н. Маршал индустрии. Биографическо-исторический очерк о А.П. Завенягине. С. 103–104.

520

Индустриализация СССР. 1933–1937 гг. Сборник материалов. М.: Наука, 1971, с. 598.

521

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 614.

522

История социалистической экономики. Т. 5. Советская экономика накануне и в период Великой Отечественной войны. 1938–1945 гг. М.: Наука, 1978, с. 29.

523

Индустриализация СССР. 1932–1937 гг. С. 272.

524

История социалистической экономики. Т. 5. Советская экономика накануне и в период Великой Отечественной войны. 1938–1945 гг. С. 53.

525

Вознесенский Н.А. Избранные произведения 1931–1947 годы. М.: Издательство политической литературы, 1979, с. 365.

526

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 619–621.

527

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е издание. С. 621.

Content

Дмитрий Верхотуров
Сталин против Великой депрессии

Предисловие

Глава первая Паровозы, рельсы и металл

Глава вторая Железный Феликс

Глава третья Борьба за план

Глава четвертая Век земли

Днепрострой

Магнитострой

Кузнецкстрой

Сталинградский тракторный завод

Уралмаш

1-й Государственный шарикоподшипниковый завод

Глава пятая Год Великого перелома

Глава шестая «Пятилетка в четыре года»

Глава седьмая Век бетона

Днепрострой

Магнитострой

Кузнецкстрой

Сталинградский тракторный завод

Уралмаш

Челябинский тракторный завод

Нижегородский автомобильный завод

1-й Государственный шарикоподшипниковый завод

Глава восьмая 518 и 1040

Глава девятая Век стали

Днепрострой

Магнитострой

Кузнецкстрой

Уралмаш

Челябинский тракторный завод

Глава десятая «Теперь она у нас есть…»

Глава одиннадцатая Металл, металл и еще раз металл…

Глава двенадцатая Болезни пуска

Челябинский тракторный завод

Уральский завод тяжелого машиностроения

Горьковский автозавод

1-й Государственный шарикоподшипниковый завод

Глава тринадцатая Стахановский почин

Заключение

Примечания