Иванова Наталья Борисовна

Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

Наталья Борисовна Иванова

Русский крест. Литература и читатель в начале нового века

ОТ АВТОРА

Литература умерла, роман умер, умерли толстые журналы … А на самом деле умер читатель (его наконец уговорили, что читать – нечего), – и за гробом его скорбно идут сотни тысяч русских писателей.

Зато растет территория писателя. Русский писатель плодится быстро и живет во всем подлунном мире. Чуть ли не ежедневно встречается с такими же, как он, устраивая чтения, фестивали и конгрессы, симпозиумы и семинары, круглые столы и дискуссии.

Если наложить друг на друга две линии – нисходящую (читателей) и восходящую (количество писателей), то получится – в параллель с демографическим – весьма драматичный литературный крест.

Но, может быть, мой взгляд слишком пессимистичен? Ведь есть и позитивные симптомы. Это прежде всего заинтересованность финансово независимых, весьма обеспеченных изданий в независимых, от публики в том числе, писателях. Не столько ради славы, сколько ради репутации.

У России два богатства: нефть/газ и русская литература. Причем если первый – исчерпаем, то второй – вечен. В мире всегда будут издавать, переводить, переиздавать, в десятый раз переводить – Толстого и Достоевского. И ставить Чехова.

Над судьбой русской литературы и судьбами русских писателей в конце 80-х задумались англичане. В 2011 году будет отмечаться двадцатилетие премии «Букер» на русской почве.

Проблема обнаружилась сразу и немедленно: премией стали награждать, но премируемые книги все равно продавались из рук вон плохо.

Недавно ситуация стала вроде бы меняться. Возникла тенденция: несмотря на затраты и неокупаемость, открывать новое современное искусство, поддерживать сложную музыку, читать настоящую прозу.

Сноб не может читать Донцову, ходить на Петросяна и украшать дом Никасом Софроновым.

Так появилась премия «Большая книга». Дорогая, затратная премия – но и настроения устроителей, «авторов идей» амбициозные.

Может быть, настоящей литературе повезло?

Но от количества затраченных денег литература впрямую не зависит, нет такой закономерности.

Необходимость каждый год каждому жюри каждой премии в обязательном порядке выбирать финалистов, а из них – лауреата (тучный год – или тощий, роли не играет) привела к искусственным родам финалистов и лауреатов.

Литературное время движется не от события к событию (что было бы правильно и естественно), а от сезона к сезону. И еще: букеровская гонка породила растущий от года к году «пузырь» романов, изготовляемых к премиальному сезону. Так обстоит дело и с «Большой книгой» – ради больших ее денег сегодня пишутся и издаются необычайно толстые книги.
Явно страдают ожирением или водянкой книги, уже получившие эту премию, и книги, вышедшие в финал этого года. Следовало бы посадить на диету и роман Александра Терехова «Каменный мост» (вторая премия «Большой книги», 2009), и «Перс» Александра Иличевского (2010). Ожирение, кстати, возникает у романов, не прошедших курс толстожурнального похудения.
Итак, русская литература стала всемирной и занимает территорию гораздо больше России. Напечататься – а хоть бы в Интернете, или книжечку выпустить – может каждый. Не старые времена, чтобы редактор – или, не к ночи будь помянут, цензор – останавливал.

И тем не менее – благодаря несовершенному, но все-таки фильтру-отбору, постоянно производимому издателями амбициозных некоммерческих издательств, редакторами амбициозных, тоже весьма и весьма некоммерческих, журналов, высокомерных интернет-порталов, премиальными экспертами и членами жюри – остается несколько десятков, может быть, сотня книг, на которые появляются – хотя бы! – профессиональные рецензии. Книгоиздательский бизнес доходен, за рынок идет борьба, литературных журналистов покупают, – отношения в литературном мире коррумпированы. Захлебывающаяся от восторга аннотация вытеснила трезвую оценку.
Критики тоже могут имитировать оргазм.
У нас замечательная поэзия – Сергей Гандлевский, Тимур Кибиров (оба – еще и прозаики), Михаил Айзенберг, Инна Лиснянская, Олег Чухонцев, Мария Степанова, Елена Фанайлова, Борис Херсонский. До дюжины – перечислять легко и приятно.

В прозе борются две тенденции – социальная (по преимуществу) и эстетическая (тоже по преимуществу).

Бои «реалистов» с постмодернистами закончились – начались бои «реалистов» с эстетами.

«Реалисты» сегодня – писатели с обостренным чувством социального. С ярко выраженным публицистическим темпераментом. С открытым политическим неравнодушием – иногда специально (и даже истерически) возгоняемым. Это наследники советской, соцреалистической поэтики, усвоившие свою литературную азбуку не через Андрея Платонова, Леонида Добычина или Даниила Хармса, а через, скажем, хитроумного Леонида Леонова – совсем не случайно Захар Прилепин написал именно его биографию.

Приоритеты обозначены через тематику: вымирающее, деградирующее население (Роман Сенчин, «Елтышевы»), распад страны (Денис Гуцко, «Русскоговорящий»), война в Чечне (Захар Прилепин, «Санькя»), немотивированное насилие (Александр Селин), имитация общественных институтов (Сергей Шаргунов), постсоветская драма советского человека (Эргали Гер, «Кома»). Среди озабоченных есть и реанимирующие соцреалистическую идеологию в ее агрессивном виде, – например, Михаил Елизаров, получивший премию «Русский Букер» по недоразумению (жюри, как бы потом оно ни мотивировало свое решение в частных разговорах, проявило странную подкорковую тягу к советскому), что скомпрометировало премию в глазах и так растерянного читателя. Маскарадные спецэффекты в костюме новоявленного лауреата (черная рубашка, подтяжки, высокие шнурованные ботинки) подчеркивали его инородность среди мягкотелых писателей.
Но никакой маскарад не обеспечит повышенного внимания так, как появление на телевизионном экране. Дмитрий Быков с его озабоченностью настоящим/будущим России именно через медиа, газеты и особенно телевизор, а не через укрупненную метафорику своих романов, стал так заметен – и любезен сердцу публики, которая из общества читателей, по точному определению социолога Бориса Дубина, превратилась в общество зрителей. Думаю, что амбиции у Дмитрия Львовича выше, – но его телепортрет влиятельнее.
Накануне Пермского экономического форума, посвященного теме «Экономика и культура», по приглашению Пермского Открытого университета я выступала с публичными лекциями – в Центральной библиотеке Перми (именно в том зале, где Юрий Андреевич Живаго после долгой разлуки, вызванной перипетиями гражданской войны, увидел, как ему казалось, навсегда потерянную Лару), в Пермском Государственном педагогическом университете и в Дягилевской гимназии. И по вопросам аудитории мне все-таки показалось, что нет, не все перешли в разряд зрителей.

Потому что вопросов поступило много – и вполне квалифицированных – о книгах. Из вопросов ясно, что хочется настоящего, неподдельного, неимитационного. А где его взять? Тема моей первой лекции так и называлась: «Новая русская литература и где ее искать». Ну если в книжных магазинах, то у пермяков есть «Пиотровский», книжный магазин рассчитанный на умных, – там продаются книги и двух-, и трехлетней давности, – и не сметаются новыми выпусками только потому, что они – новые, как в книжных универсамах, которые считают, что срок годности книги подобен сроку годности колбасы. В Москве есть «Фаланстер» – но он такой один на двенадцатимиллионный город.

Я говорила о «поиске» не столько в бытовом, сколько в интеллектуальном смысле.

Новую русскую литературу следует искать, перебирая в уме рекомендации критиков и литературных журналистов с большой осторожностью – повторяю, коррупция давно проникла и в наши ряды.

Да и без коррупции – рекомендации (и рекомендованные) лопаются наподобие мыльных пузырей. Ну кто по вольной воле сегодня возьмется перечесть большинство романов, получивших этого самого Букера? Или скажут – читайте (вообще) Маканина, а он выдаст тошнотворный «Испуг»; скажут – читайте Битова, а он представит перетасованный б/у роман; скажут – читайте Иличевского, а ведь не продерется читатель через первые пятьдесят страниц «Перса» и помянет критика недобрым словом.

Поэтому-то сегодня так популярен жанр литературной биографии – что у писателей, что у читателей. Писатели пишут о крупных писателях (А. Варламов после книг об Александре Грине, Алексее Толстом, Михаиле Булгакове выпускает книгу об Андрее Платонове), потому что это беспроигрышный вариант на сюжет жизни действительно выдающегося героя. Взятого в литературные – ставка безошибочная. И читатель не ошибется, купив очередную биографию, – все-таки полезная информация, а не пустая выдумка.

Нон-фикшн побеждает? Отчасти да: и литературные путешествия (Андрей Балдин, Василий Голованов), и книги о судьбах городов (Рустам Рахматулин) должны вызывать и вызывают интерес. На этом фоне ощутимо проигрывает фантастика, сбившаяся на повторы, исчерпавшая свои приемы – и читательский интерес здесь явно пошел на спад.

Гораздо важнее стало другое, совсем новое: вплетение фантастического элемента (или мотива) в совсем не фантастический ряд. Фантастический сдвиг в реальной литературе – устойчиво развивающийся тренд, и его разрабатывают и те, кто на новенького (Мариам Петросян), и те, кто давно пришел в литературу (Сергей Носов), и «посторонние» (Максим Кантор). Те, кто оставляет общую дорожку, чтобы пробить стеклянный потолок. Фантастическое допущение рождает ultra fiction – в ответ на прагматический non-fiction. И, наконец, последнее.

Каждый охотник должен знать, где сидит фазан.

Каждый писатель должен знать, где сидит читатель.

Но и каждому читателю хорошо бы показать, где ждет его книга, – в московском «Фаланстере» или пермском «Пиотровском».

Гоголь в одной из своих статей иронизировал: мол, книжечка эта вышла, – значит, где-то сидит и читатель ее.
Надеюсь, что и выдающийся по всем меркам, уникальный книгопродавец – тоже.

I. СИЛОВЫЕ ЛИНИИ

Писатель и политика

Из дыр эпохи роковой

В иной тупик непроходимый.

Борис Пастернак. «М<арине> Ц<ветаевой>»

1

Отношения литературы с политикой двусмысленны.

Много ли было актуальности – или хотя бы политических акцентов – в книгах, которые вызвали государственный гнев на их создателей? Есть ли злоба дня в стихах Ахматовой? Политика – в рассказах и повестях Зощенко? Их там нет и вовсе. Тем не менее – оба получили унижений и запретов по полной (хорошо, не высшей) мере. Много ли политики в стихах Мандельштама? Вызов в антисталинской эпиграмме прозвучал, это правда. Но стихи Мандельштама в высшей степени далеки от того, что определяется как актуальность.

Какое, милые, сегодня тысячелетье на дворе? Третье, милый Борис Леонидович, уже третье. Так далеко вы не загадывали. «Политика» – не в стихах и даже не в романе «Доктор Живаго», а в ситуации вокруг. «Политика» – не в «Театральном романе», не в «Мастере и Маргарите». И тем не менее – политическое вмешательство (причем наивысшее) потребовалось для решения вопроса – нет, не о публикации, об этом даже речь не могла зайти, – о том, что Пастернак обозначил главным в знаменитом телефонном разговоре, состоявшемся по инициативе, как нынче говорят, вождя: вопроса о жизни и смерти.

Рекомендованный к употреблению соцреализм выписывал рецепт не только в виде производственного романа. Политический роман был особым жанром для «больших» секретарей «большого» Союза писателей: монструозные конструкции Александра Чаковского здесь служили не примером даже, а эталоном. Секретари были политически обязанными – писать, говорить, выступать о политике: как сверху сказано, велено, продиктовано. Лишь особые писатели были допущены к политической проблематике. Они были встроены как агенты влияния в советскую политику – не только внутреннюю, но и внешнюю. Константин Симонов был отправлен с деликатными политическими поручениями в послевоенную Францию, Японию; оттуда его спешно по приказу Сталина перебросили в Америку. Но были и добровольцы, волонтеры, остроумно (и политически верно) решившие: если по своей воле, и даже не зажмурившись, а выражая восторг, написать правильный советский политический роман, то тебя заметят, и путь наверх обеспечен. Пример – Александр Проханов, имперский, как ему нравится о себе думать, продукт советской политической конъюнктуры, дождавшийся ее реанимации в наши дни, вроде бы в новых условиях.

Скажут: а как же Солженицын? Его пример, его сочинения?

Смерть Александра Солженицына актуализировала в общественном сознании его роль. И начал, и действовал, и завершил свой путь Солженицын как политическая, а не только литературная, фигура – от первых замыслов («Люби революцию!») до последних книг («Двести лет вместе»).

Вот уж был поистине политический писатель – причем в разных средах политический темперамент ему не изменял: СССР, США, Россия. Голосом, порою дрожащим от гнева, он наставлял народы, ставил обществам диагноз, а государства и правителей предупреждал прогнозами. Вот она – живая политика, актуальность, злоба дня, концентрированная в политическом напоре и ярости.

Кто из писателей сегодня может претендовать если не на политическую дискуссию, то хотя бы на горячий отклик общества? Эстрадники вроде Задорнова, проповедника невежества и ксенофобии? Переквалифицировавшегося в философы М. Веллера? Попробуем зайти с другой стороны: а что, сегодня мало событий и ситуаций, взывающих к слову писателя? Вопрос риторический.

Обыкновенное писательское сознание так же управляемо, так же зомбируется и программируется, как и обыкновенное читательское. Не будем себя обманывать: люди «поперечные» и среди писателей единичны. Тем более что сегодня писателем важно объявляет себя любой, выпустивший книгу. Такое самозванное время.

Кстати, чем дальше, тем больше Солженицын склонялся к прямому политическому высказыванию, раздражавшему и раздражающему: рекомендации и встречи Солженицына повергали порой в политический шок.

А его более молодые – и совсем молодые – современники пошли в противоположную сторону, парадоксально взяли ролевой моделью и стали эксплуатировать образ писателя аполитичного, творца от Бога.

Злоба дня отдельно – поэт (и прозаик, который «про заек») отдельно.

2

Возьмем такой распространенный ныне способ литературной самопрезентации, как поэтический фестиваль.

О чем только не читают там стихи – правда, предназначенные не столько сообществу читателей, сколько своему поэтическому (же) сообществу. То есть кружку милых, любезных друг другу людей. (Избегаю изо всех своих сил слова тусовка. ) О чем угодно говорят в «Булгаковском доме», в салоне «Классики XXI века», в «Клубе О. Г. И.», в «Билингве», – только не о том, что горит. «И внуки скажут, как про торф: горит такого-то эпоха» (Борис Пастернак, «М<арине> Ц<ветаевой>»). Не сейчас это сказано (про торф и про эпоху), давным-давно, до начала современной нашей истории, в конце 1920-х.

Может быть, они действительно думают о себе как о продолжателях литературного дела, не привязанного к быстрому, публицистическому реагированию? Наши небожители. «Не трогайте этого небожителя» – Сталин о Пастернаке. А может, и так: «Не трогайте этого юродивого». В общем, происходит самопрезентация в образе небожителя или – в крайнем случае – юродивого. (Хотя ведь – не пастернаки.)

3

В антологии (групповом автопортрете) «10/30. Стихи тридцатилетних» представлены стихи, отобранные вместе с Глебом Шульпяковым, составителем сборника, «действующими лицами» (за исключением Бориса Рыжего, что понятно), поэтому я и употребляю слово «автопортрет». Любопытная вещь: в кратком предисловии, говоря о «нескольких совпадениях» в «обстоятельствах времени и места», определивших «общий знаменатель» сближения, Глеб Шульпяков перечисляет: 1) советское детство, 2) «культурный балаган» начала 90-х, 3) зрелость, подступающую в эпоху масскульта, т. е. общественно обусловленные причины. Но переходя к собственно стихам, упоминает главное: «поэзия – это абсолютно открытая система, способная существовать только при тотальной диктатуре художественного слова». Вот оно, существенное, – и никакой «злобы дня», никакой общественной озабоченности. По отношению к политике – негативная солидарность. «Бог, дай хоть строчку. Я лица не оторву от бумаги. Нет, это не буквы, а сплошные коряги. У меня история есть без конца и начала – Я ее любил, а она меня не замечала» (Дм. Тонконогов). Манифестируемый Максимом Амелиным архаизм языка – стратегия его поэтического выбора. Ориентация на восемнадцатое – даже – столетие. «Ибо лучше проспать, суетой брезгуя, беспробудно, недвижно свой век краткий, чем шагами во тьме заблуждать мелкими по ребристой поверхности на ощупь». Наиболее сильная эмоция – ностальгия: «Давным-давно, в те времена, когда в крови бежала кровь, а не вода» (Г. Шульпяков). «Я быть собою больше не могу: отдай мне этот воробьиный рай, трамвай в Сокольниках, мой детский ад отдай (а если не отдашь – то украду)» (Дм. Воденников). Гражданскую ответственность тридцатилетние поэты оставляют шестидесятникам, которые с этой озабоченностью выглядят сегодня старомодно, если не комически.

Но вот, переводя стрелку к более «старшеньким», обнаруживаешь Елену Фанайлову, чья эмоциональность питается совсем не ностальгическими компонентами и чей гражданский темперамент неоспорим. Не говоря уж о якобы «небожительской» лирике Сергея Гандлевского. Да, «сонета шестьдесят шестого не перекричать», но надо только услышать то, что сказано сегодня, не отказ, не уход, а горечь и отчаянье – от невозможности «криком» что-то реально изменить. Преодолеть непреодолимое.

Убивает ли «злоба дня» поэзию и прозу или придает им (употребленная дозированно, а то и спрятанная глубоко в тексте или в подтексте) особое качество? Пикантность – это если время на дворе свободное, веселое, способствующее независимости суждений и обсуждений. А если наоборот? После 8 августа, например? Если – наоборот, то наступает время, когда каждый делает свой отдельный выбор – как очевидно происходит и в поэзии, и в прозе.

Тем не менее политические писатели у нас есть. Новый тип политического писателя представлен «публичным интеллектуалом» Александром Архангельским в книге «1962. Послание к Тимофею»: частное как общественное, политика – как личный опыт. Надувная проза Проханова для критического взгляда малоинтересна (сколь ни пытаются малочувствительные к прохановской истребительной идеологии критики представить его как особую художественную величину; сколь ни распространяет Вл. Бондаренко якобы услышанную им от Солженицына по телефону одобрительную характеристику Проханова как «выдающегося метафориста»). Приемы и методы романов Проханова остаются неизменными еще с советских лет, и тогда же они были четко квалифицированы литературной критикой, несмотря на его, Проханова, особое положение политического, повторяю, ангажированного властью писателя. Исполнявшего заказ той государственной силы, что направляла его в так называемые «горячие точки» – Афганистан, Никарагуа и т. д. И в так называемую «перестройку», и в правление Ельцина Проханов оставался в «оппозиции». Он, правда, попал со своей «оппозиционностью» в необычайно свободное время, и либералы отметились в борьбе за его права как редактора и журналиста. Положение упрочилось, как только Проханов почувствовал запах крови – первой чеченской войны. С этого момента и начался новый/старый этап в жизни страны – возвращение, ползучая реставрация, наглядная сегодня, а тогда – тогда только по определенным, мало кому видимым признакам можно было предсказать, куда дело двинется. И тут дар политического писателя сработал.

Запах крови – вот что обозначило определенный поворот в литературе, обладающей политическим обонянием. Переждав и перетерпев время для него исключительно неприятное, сегодня патриот, государственник и державник Проханов соответствует государственным идеологическим потребностям. Он – медийное лицо, он востребован сразу всеми федеральными каналами телевидения, он нужен власти.

Другой тип политического писателя – Эдуард Лимонов, которому стало тесно в рамках только писательства, участия в военных акциях или редакторства «Лимонки». Он взялся за организацию политической партии. Ангажировал в НБП совсем юных и зеленых, собирал их, учил и наставлял; где Проханов действовал провокаторским словом, лимоновцы уже собирали оружие. Численность запрещенной НБП меньше всего волнует самого Лимонова – он выстраивает свою биографию художественно, и, конечно же, он тоже, хотя и по-своему, не так, как Проханов, замещает собой опасную вакансию подлинной оппозиции.

Третий тип политического писателя – в отличие от первых двух – рожден войной, войной настоящей: «в крови, в страданиях, в смерти».

Это писатели, разбуженные военными конфликтами на Северном Кавказе, шире и свободнее своих старших «коллег», менее ангажированы политическими платформами, манифестами и даже тенденциями. Денис Гуцко, Аркадий Бабченко, Захар Прилепин, Герман Садулаев… Захар Прилепин причудливо совмещает в себе привязанность к НБП и понятный цинизм прошедшего Чечню «пушечного мяса».

Опубликовав роман («Санькя») и сборник рассказов, закамуфлированный под роман («Грех»), Захар Прилепин стал одним из фаворитов журналистских интервью и опросов. И вошел в финальные списки литературных премий. Он – в «сюжете», не только в политическом, а в литературном, хотя сам уровень его сочинений, собственно говоря, немногим лучше, чем у журналиста больше чем писателя Бабченко. Но ведь – горячо! Этот же пирожок остывшим вряд ли кто есть будет (как сейчас невозможно себе представить добровольного читателя никарагуанской, африканской или афганской прозы Проханова – за исключением Льва Данилкина, автора романтической прохановской биографии, у которого, как он сам признал, почему-то с гордостью, идеологический иммунитет отсутствует. Теперь еще к Данилкину прибавился Сергей Беляков – см. «Новый мир», 2008, № 9).

Совсем иначе «устроен» литературный темперамент Дениса Гуцко, автора обстоятельных и продуманных выступлений, в том числе – публицистических. Гуцко заметила критика с его «абхазской» подачи, а получивший Букера роман «Русскоговорящий», изданный «Вагриусом» после журнального варианта «Дружбы народов», закрепил успех. Гуцко осмотрителен: он понимает, что политика меняется, конъюнктура тем более, а слово останется. (В этом смысле уроки советской литературы даром для поколения «условно тридцатилетних» не прошли.)

Если у Бабченко в прозе преимуществен журналистско-корреспондентский стиль, Захар Прилепин экспрессионистичен, у Гуцко побеждает традиционная добротная описательность, то русско-чеченская проза Германа Садулаева (вспоминаю самоопределение Фазиля Искандера: я русский писатель, но певец Абхазии) тяготеет к мифу. Он поставил более чем амбициозную задачу – так как «старые» чеченцы морально, если не физически, уничтожены, а «старая» Чечня фактически перестала существовать, то надо формировать новый чеченский менталитет через новую мифологию.

4

Вообще-то был такой – краткий? да нет, не очень – момент, когда присутствие «злобы дня» в литературе подверглось нападкам и чуть ли не вето. Стало считаться, что «хорошая» литература со «злобой дня» несовместима. Это была реакция на «перестроечную» эпоху – и порожденную ею прозу, так называемую «чернуху». Литературная перестройка с публицистичностью, прямолинейностью, однозначностью физиологической прозы, той, что освещала страшные, спрятанные от глаза темные углы нашей действительности, сменилась другим литературным временем, когда плохим тоном считалась эта проклятая «злободневность», от которой – надо бы очистить, а также предостеречь на будущее нашу словесность. Редакторы и критики неловко прятали глаза – в ответ на обвинения в «конъюнктуре» (а обвиняли, разумеется, снискавших тиражи и внимание читателя). Стало модным уходить от мира сего, быть возвышенным, быть философом, быть эстетом. «А стоит ли в черной печи обжигать, прекрасную глину в печи обжигать, прекрасную красную глину?» (М. Амелин). А «злоба дня» пусть прописывается в жанровой литературе. Там ее место.

Она и прописалась.

Отсюда – не только ироническая проза Виктора Шендеровича, «правдорубские» стихи Игоря Иртеньева. Отсюда – и масскультовая злободневность: например, детективов А. Марининой: персонажи, ситуации, детали изображенной в них повседневности более чем современны.

«Наследником» чернушной линии стал Роман Сенчин – и он не отступает от избранной им манеры постоянно угрюмого повествования о неприятных, если не тошнотворных, вещах. Тесно связан со «злобой дня» роман «Лед под ногами». Сюжетом романа и стала малоприятная повседневность малоприятного молодого человека в малоприятных обстоятельствах фальсификации выборов и фальсификации «общественной» жизни вообще. Если бы название «Тошнота» не было закреплено за знаменитым романом Сартра, то оно точно бы прилегло к данной вещи.

Что делает массовая литература, повязанная с актуальностью жанровыми узами? Она делает ей, то есть «злобе дня», красиво. Она украшает «злобу дня» стразами, бижутерией, гримирует участников косметикой – в общем, работает глянцем. Эту самую жабу актуальности венчает с искусственной розой гламура. И читателю приятно – он не на помойке находится, хотя и вроде бы читает об «ужасном».

У Сенчина все наоборот: искусственные цветы он топчет, умело наложенный грим уничтожает. Политика? Технология политики, да такая, от которой помогает известное лекарство «два пальца в рот». Сенчин пишет отвратительное – отвратительным, намеренно вызывая у читателя чувство отвращения и брезгливости. Такая «злоба дня» не может не вести к «запасному выходу» – подальше от проклятой актуальности.

Если литература хотела бы забыть о политике, то сама «злоба дня» сделать это ей не позволяет. Хотя сегодня это выражается не в прямом высказывании, а в опосредованном – или «догоняющем», как в романе Вл. Маканина «Асан». Поскольку танки были и остаются главным политическим аргументом и политической силой нашего отечества (1939-й в Прибалтике, 1956-й в Венгрии, 1968-й в Чехословакии, 1979-й в Афганистане, 1995-й в Чечне, 2008-й в Грузии), то «злоба дня» актуализируется сама собой. Получается, что наша, увы, реальность «освежает» восприятие маканинского романа, действие которого отнесено в недавнее, но все же – прошлое. (Прошлое, которое не проходит, добавлю в мака-нинской стилевой манере.)

5

Политический голос автора – «прямая речь», как ее обозначили критики после «эзопова языка», – изменил стилистику конца 1980-х; наступила ли сейчас эпоха нового иносказания – или это время ухода в эстетизм (оставим поля для риторики как заведомо пошлого политического пространства только ангажированным голосам)?

Публикации последнего времени показывают, что зреет новая стилистическая тенденция. Не то чтобы эзопов язык – и вроде бы не совсем «прямая речь». Скорее здесь подойдет полузабытый термин – «аллегория».

Вл. Сорокин избегает в интервью определения политический роман, тем не менее слово «политический» приложимо к его последним сочинениям. Опрокинув современные тенденции политической жизни России в феодальные времена («типа», как говорят ныне, Ивана Грозного), автор жирно подчеркивает свой политический месседж предпоследней фразой «Дня опричника»: «А покуда жива опричнина, жива и Россия». Опричник, по Сорокину, есть всякий «другой». Контролирующий. Будь то свиномордый охранник, коих миллионы по стране, будь то проверяющие спецслужбы, «выдающие» справки чиновники и т. д., и т. п. Сарказм, гротеск, абсурд – все это вмешано в аллегорический текст Сорокина. И последующая книга, повествование в рассказах, обозначенное как роман, «Сахарный Кремль», развивает линию повседневного поведения сосуществующего с опричниной в гармонии «обыкновенного человека». Всем довольного, более того – счастливого. Счастливого и в своем феодально-крепостническом, идеологизированном, нищем детстве. И в одномерной, не задумывающейся ни о чем критически зрелости. И в не подвергающей бездарно прожитую жизнь сомнениям старости. Такая вот мысль семейная.

Авторская аллегория выделена курсивом. Нажим – плакатный; вполне уместно здесь было бы лубочное оформление, с затейливо стилизованными «народными картинками». Но это вовсе не «эзопов язык» – параллели слишком прямы, аллюзии слишком недвусмысленны, стилизаторство намеренно аляповато, в нос «шибает». Вряд ли Сорокин позволяет себе грубую небрежность. Или все-таки здесь примитивизм – прием? И автор специально педалирует одномерность и примитивность «картинки», и картонность своих персонажей? Посмеивается, моделируя «будущее в прошлом»: тут и китайский язык в России как обязательный, государственный; и умная машина с клавой, по которой одиннадцатилетняя Марфуша печатает вслепую; очереди, коммунальная теснота, живые картинки на стенах, экономия газа печным отоплением – благодаря мудрому новому указу государеву. Интерда – Интернет. Государственная программа Великая Русская Стена, стена, которую дружно строит народ в полной гармонии с государством. И наконец, заглавная аллегория – сахарный Кремль, рождественский подарок, – детям из сахара, а кому и расчудесный кокаин.

В обе книги Вл. Сорокиным заложено аллегорическое начало: в период «Возрождения Святой Руси» (державность, «Россия встает с колен» и т. д.) возрождается не страна, а политическая риторика, представляющая собой уродливо эклектическую смесь гламурного с советским. «.. Как только стали мы отгораживаться от чуждого извне, от бесовского изнутри – так и полезли супротивные из всех щелей, аки сколопендрие зловредное. Истинно – великая идея порождает и великое сопротивление».

Вот это «сколопендрие зловредное», то есть те, кто подвергает рефлексии, ставит под сомнение политические решения (а теперь уже и военные действия) нынешней России, с претензией на иронию изображены в известинском «эссе» (14.08.08) писателя совсем иного языка и другого поколения, Анатолия Макарова. Он сравнил вторжение России в Грузию с отпором гитлеровским войскам; впрочем, в тяжелые дни военного конфликта это сравнение стало расхожим пропагандистским штампом, а не писательской находкой. Что же касается оценки анонимных, прямо не названных, но поименованных скопом «либералами», то здесь в ход была пущена убийственная, как, видимо, представляется автору, ирония в духе и стиле газетной риторики поздних 1970-х. Именно в ту эпоху Елена Георгиевна Боннэр могла прочитать о себе грубый пассаж вроде – «Я не знаю, послала ли госпожа Боннер (именно так, с намеренной ошибкой в написании фамилии: искажение фамилий в советских газетных фиоритурах представлялось верхом издевательского шика. – Н. И. ) из американского далека…» (ох это «далеко» – привет из того же времени!). Тоже ведь знаки нашего времени – бывший шестидесятник якобы иронизирует по поводу неких либералов ( госпожа Боннер и другие), которым ни «Известия», ни совокупно федеральные каналы ТВ словечка сказать не дали. Газетный текст Макарова с нестареющими, как оказалось, политическими штампами, легко возрождаемой советской риторикой можно читать как дополнительно иллюстративный по отношению к сорокинскому: «Некоторые экзерсисы и комментарии оживляют мое бедное воображение», «полагаю, что никакая оппозиционность и неприязнь к власти, никакая высокая принципиальность не должна перечеркивать историческую судьбу России». Лексика высокопарная, вроде бы далекая от политического стилька газеты «Завтра» (и пристегнутого к ней «Дня литературы»), но приближается к нему. «Россия с нынешней либеральной точки зрения виновата всегда», – нападает на либералов Ан. Макаров. Товарищ не понимает, что он последним занял очередь духовных приватизаторов темы о «России», что отсюда его метлой погонят те, для которых он, Макаров, в своем антилиберальном гневе все равно навсегда остается чужим. Слишком «интеллигентным».

Свое – вот оно, покрепче выраженное! «Нас война с тобой оставила, / Чтоб могли мы долюбить… / А за Родину, за Сталина / Нас еще должны убить»; вспоминается выразительный телекадр августовских событий – бетонный Сталин на фоне разбитого Гори. Этот кадр существует как документ времени на фоне другого документа: запущенного на телеканале «Россия» голосования по проекту «Имя России», где тот же Сталин в голосовании набрал более пятидесяти процентов. Это уже диагноз. Диагноз заболевания, на которое поработали и «прозревшие» либералы. Есть среди них и писатели.

6

Время других жанров… Или, может быть, – другого нарратива? Например, явная тенденция – это обновление и возрождение сегодня казалось бы совсем утраченного жанра поэмы. Назову – из «злободневных» текстов последнего года – три: «Лиро-эпическую поэму» Тимура Кибирова, «Балтийский дневник» Елены Фанайловой и «Вторую прозу» Марии Степановой.

У Тимура Кибирова майская вечерняя прогулка лирического героя, он же автор, сочиняющий в уме («грандиозный замысел») некий симбиоз романа Диккенса и поэмы Гоголя, с героем – мистером Пиквиком, глазами которого будут увидены персонажи «Мертвых душ» в совершенно ином ракурсе, – завершается вынужденной доставкой на дом вусмерть пьяной молодухи: автор в результате добродеяния схлопотал от мужа «по роже».

Пьяная молодуха, вызывающая у нарратора спазм отвращения и чувство родства, диктующего долг «доставки» и спасения, валяется где-то на краю Москвы, на краю местного «парка», на скамейке… И – на периферии сознания лирического героя, со своим гением и своим лузерством проживающего там же.

И сама родина («дохнуло вдруг талою / Прохладой, и такой свободой и тоскою / Повеяло, таким дошкольным баловством…») тоже расположена здесь, на окраине, где «так удивительно и так давно знаком / Был накренившийся, состарившийся тополь, / И мусорный ручей, мне памятный до гроба, / Такую песню мне, дурында, нажурчал…».

Но якобы главное в поэтическом сознании (горделивый «замысел заветный», которому посвящена чуть ли не половина повествования, – тоже тема России, с призывом к себе самому и мечтой о писателях русских, которые могли бы быть «поснисходительнее к предмету своего описания», – и, глядишь, «страхи и ужасы России» были бы чуть менее непроглядными) властно оттесняется долгом – перед вздумавшей спьяну пококетничать «красоткой», срамоту которой – и срамоту соответствующего скандала – не только наблюдал, но и искупал своим «замыслом» герой-поэт, «унижен и убог».

Попытка привить русский сюжет к мирному Пиквику никак не удается («Миссионеры, вашу бога душу мать!! / Ци-ви-ли-за-то-ры!! / Прошу не забывать / Про Крымскую войну!!»). Не удается и «прививка» к гоголевскому Вакуле (опять – Гоголь!) нарратора «Балтийского дневника» – чернокожего афроамериканца («Его зовут Пафф Дэдди»). Вот она, Россия: «Служит в армии / Воюет в Чечне / По призыву и по контракту / Курит, колется и бухает / Купается и загорает / Проектирует и строит / Дает взятки; сидит в Интернете; / Ругается на кухнях / Выходит на улицы с красными флагами / Выходит на улицы со свастикой на рукаве / Дерется в подворотнях, едет с мигалками, / Униженно предъявляет документы, / Бьет в пах и бьет наотмашь, / Плачет и хохочет, говорит анекдоты, / Проклинает и одобряет / Как в старые времена / Не сажает дерево / Не строит дом / Не воспитывает сына».

И у Марии Степановой – все она же, родина, в облике кармически перевоплощенной Нормы Джин, она же – Мерилин Монро, она же торгует в ларьке. Как завороженные, один за другим, одна за другой поэты пишут Россию – Россией, в изысканно-игровом варианте – Тимур Кибиров; в рыдающем, прямом, с матом и мордобоем – Елена Фанайлова; в «наиве», с фольклорным, частушечным и скорбным эхом – Мария Степанова.

Заметим, что все три «родины» в трех поэмах – маргинальны.

7

Ведь в России – как? Только решат литература и искусство, что они теперь – без политики, а она их цоп, да не рукой, а сразу под дых ногой. Сочинил Владимир Маканин своего «Кавказского пленного» накануне чеченской компании, вроде бы – пейзаж, быт, красота и жертва; а война его нагнала – между сочинением и публикацией рассказа в «Новом мире». Прошло время. Маканин состарил своего аполитичного Петровича в «Испуге», где политики и политика – фон и намек на бессилие (к старческой-то эротомании). Пока журнал «Новый мир» эти истории, сложившиеся в книгу, печатал, политика подзасохла. (Да и сам «Испуг», по правде говоря, – какой-то вялый и подзасохший.) Стоило же Маканину в «Асане» вернуться сюжетом на Кавказ… ведь никак не могла предположить редакция, печатая роман Владимира Маканина, действие которого разворачивается во время чеченской войны, что эту публикацию так осовременит российско-грузинская (южноосетинская пятидневная, как ее назвали остроумцы) война.

8

Политика и ее резкие колебания, война – хоть и краткосрочная, хоть и удаленная, не на своей территории, но все же вполне настоящая, – внесли существенные изменения даже в повседневную жизнь. Эти события безусловно повлияли на самоощущение и самосознание многих. Произошла консолидация и мобилизация – политическая, отчасти и военная. Возникло – не только по ощущениям, а зафиксированное социологами – новое политическое единомыслие. «Маленькая победоносная война», совпавшая с началом нового президентства, во многом срифмовалась с развернувшейся в начале президентства предыдущего войной чеченской – и вовсе не по аналогии, а по вытеснению коллективной памяти о ней как о войне жестокой и несправедливой. Укрепилась тенденция если не велико-, то уж точно – державности. Дискуссии о возможной национальной идее закончены – вот она, только что с танковой брони, свежеиспеченная. Ешьте на здоровье.

Потребность масс примкнуть к идее («Россия встала с колен») может быть реализована – и она реализуется – в том числе через парадоксальную потребность во враге, внешнем и внутреннем. Имперская идея, настойчиво взращиваемая с начала 2000-х, дала плоды. Враг внутренний был определен уже несколько лет тому назад («пятая колонна», «так называемая оппозиция», «либералы» и т. д.). Что касается внешнего врага, то у него было сначала только американское лицо, потом очень активно к антиамериканизму прибавили «англичанку, которая гадит», а дальше пошел слив в обобщенный образ враждебного Запада. Но с Западом (США, Великобритания и проч.) воевать «нам» как-то не с руки – там, на Западе, много «у нас» не только интересов, но и чудесного имущества, – повоюем иначе, с возможностью легко достижимого успеха.

Для мобилизации общества против врага внутреннего и внешнего были «выстроены» телеканалы (как главные инструменты «пропаганды и агитации»). Это совпало и со спортивными успехами: спортивная победа есть сублимация конфронтации (нация «болельщиков» и «народ-победитель»).

Вместо факультета инноваций и нанотехнологий срочно открываем в МГУ им. М. В. Ломоносова два новых факультета: Высшую школу телевидения (деканом назначен Виталий Третьяков) и факультет политологии, поддержку которому сразу же пообещала радостно взволнованная «Единая Россия».

И оказалось, что все слова о новом застое, о покое, о стабильности – забыты.

9

В литературе сегодня присутствуют – фактически одновременно – две разнонаправленные тенденции: подальше от злобы дня – и поближе к ней. Какая победит? Сие – зависит: если «день» усилит свою «злобу» и начнет ограничивать не только свободу СМИ, но и свободу слова в литературе, то возможен вариант оживления общественного нерва. Но много ли было тех, кто, дистанцируясь от официальной пропаганды, задался вопросом о возможных последствиях последней военной операции? Кто смог в эти августовские дни провести исторические аналогии и задуматься над итогами – и двадцатилетия (1988–2008), и сорокалетия (1968–2008)? И много ли было – среди немногочисленных задумавшихся – писателей? Литераторов, чья роль, если не в прозе, то хотя бы в публицистике, – именно в такой «момент истины» – задумываться и размышлять?

О чем в это время люди, имеющие профессиональное отношение к литературе и искусству, сокрушались и дискутировали?

А дискутировали (и сокрушались) в основном о том, почему и как Россия проиграла Грузии информационную войну. О том, что произошло и что – в результате случилось со страной, в какое будущее в прошлом Россия опять въехала на танках, – о том не дискутировали. «Я была тогда с моим народом, / Там, где мой народ, к несчастью, был». Сейчас люди литературы и искусства очень любят кстати и некстати цитировать эти слова Ахматовой, не вдумываясь в их смысл. Так с народом – и к его несчастью, а не с танками – на территории чужого государства.

Писатель и политика – союз этих слов тяжелый и трудный. Мало кто выдюжит, вот Достоевский не выдюжил. Не выдюжил, когда писал публицистику, «Дневник писателя»: «Константинополь должен быть наш» и прочие раздраженные сочинения. Геополитические предсказания Федора Михайловича пока не сбылись. Но в прозе сам Достоевский, его художественный гений перемолол, преодолел идеологическую непререкаемость.

Вопрос – что делать писателю во времена политических обострений и кризисов? Во времена «спасительного» погружения масс в коллективное подсознание? Соучаствовать – или дистанцироваться? – остается открытым. Ведь вот какой в России парадокс: как только завершилась (с уходом Солженицына) эпоха писателя – пророка и трибуна, – так нация осталась только с голосом «руководства». Голос писателя? Если он и есть, то тоньше писка, или как там? Политическая публицистика требует тиража, усиления теле-, радио-, газетным рупором, «эха», – и потому она закончилась, забудьте. Наступает время поиска нового литературного языка, новых/старых жанров. Принесем свои «похвалы Эзопу». Или – Сократу. Как у кого получится.

Литературная резервация: рубль за вход, два за выход

1

В один из приездов на лекции в США я выступала на кафедре у слависта Байрона Линдсея, профессора университета в Альбукерке. Лекции лекциями, но нужна и культурная программа. И в качестве таковой мне было предложено посетить одну из индейских резерваций.

Пока добирались – с американским Байроном и его вывезенной из России женой Татьяной, – Линдсей рассказал о том, как и, главное, на что существуют индейские поселения. А существуют они, оказывается, и на то, что имеют право и налоговую льготу (в отличие от белых ) владеть и распоряжаться казино у себя в резервациях. Что, как сами понимаете, дает колоссальный доход, но не способствует экономическому развитию индейцев.

Когда же мы прибыли на место, то пришлось оставить джип внизу и забыть про казино. На гору, где расположилось индейское поселение племени, может быть, и навахо, а может, я путаю, в наименовании не уверена, – надо было подыматься пешком.

А наверху шла совсем другая жизнь. Белая цивилизация отступила. Здесь царила индейская культура – конечно, сувенирная, но не только. Странный индейский храм – внутри обычного дома, но с высокими белеными потолками – был уж точно не сувенирный. Мазанки, где живут натуральные индейцы, вряд ли полагающие себя экспонатами, – не сувенирны. И экскурсовод-синевласка, плотная молодая женщина с короткими ногами, туго упакованными в джинсы, тоже была отнюдь не сувенирная. Смотрела она не на тех, кому монотонно рассказывала заученный текст, – а мимо их глаз и голов. И каждый раз, заканчивая краткую информацию об очередном объекте, спрашивала публику с угрозой в голосе: «Any questions?». Вопросов не было.

2

Если даже, предположим, целая треть нашего населения в течение года не открывает ни одной книжки (а данные социологических опросов именно таковы), то две трети все-таки читают.

И это совсем не мало.

Две-то трети пока читают (не говоря уж о тех, кто пользуется книгами через Интернет – по свидетельству Максима Мошкова, отдельные книги, выставленные в его теперь уже знаменитой виртуальной библиотеке, за день посещают десятки тысяч человек) – и хотя бы половина из них приобретает книги. Книжный бизнес сегодня в России находится на одном из первых мест по динамичности развития.

Зайдите в московские книжные магазины: в «Москве» на Тверской, работающей до часу ночи, не протолкнуться. То же самое в Доме книги на Новом Арбате, в «Библио-Глобусе» и много еще где.

По количеству названий выпускаемых книг новая Россия входит в первую мировую пятерку.

Большие тиражи массовой литературы ни о чем не свидетельствуют, кроме как об однотипности предпочтений ориентированной на развлечение читательской аудитории.

Но если у нас сегодня выпускается так много названий книг малыми тиражами, значит, они тоже имеют своего диверсифицированного, а следовательно, разборчивого читателя.

Откуда же тогда чувство, не покидающее если не сознание, то подсознание, – чувство замкнутого пространства, клаустрофобии, ограниченного доступа воздуха? А если воздух и поступает, то он какой-то, прошу прощения за сдвинутую по смыслу цитату, словно опять ворованный?

Да, есть ощущение резервации, в которую писатели то ли сами добровольно пришли, то ли отправлены. И одновременно есть ощущение – по аналогии с опоязовским знаменитым термином – тесноты ряда.

3

Теснота ряда здесь – это, переводя на современный язык, теснота тусовки, в которой тасуется литературная колода. Тасуется не всегда с предсказуемым результатом – отчего иногда появляется интрига, возникает оживление. А то и судорога пробегает – помните, как рассуждает Петр Верховенский, мол, «пустим судорогу»? И пускают – господа литераторы в своих новодельных междусобойных «пятерках».

Наибольшее оживление следует за нарушением ожиданий. За неожиданным поворотом, который и производит наибольший эффект. За нарушением условности, негласного свода правил, конвенциональности. За нарушением уже избранной и опробованной стратегии поведения, за сменой амплуа, революцией имиджа.

Григорий Чхартишвили выбрал себе новое имя для новой роли писателя-детективщика – Б. Акунин – и просуществовал под этой литературной маской («проектом») довольно длительное время: вот уже много лет с завидной регулярностью появляются книги для публики почище в изящном оформлении, – а потом соединил оба имени под одной элегантной и намеренно нестандартной по формату черно-белой обложкой «Кладбищенских историй». Нарушения ожиданий были эффективны в первом случае, эффектны во втором. Привлекают ли они внимание? Безусловно, – тех, кого интригующие литературные повороты увлекают больше самой словесности.

«Кладбищенские истории» – это своего рода компромисс между Г. Чхартишвили и Б. Акуниным. Под общей плитой – в другом, конечно, масштабе, но соотношения длины и ширины могильной плиты стильно выдержаны – собраны как бы останки литературного дела того и другого.

Проект «Б. Акунин» был изобретен переводчиком, литературоведом и эссеистом (а значит, литератором par excellence ) для того, чтобы вырваться за стремительно суживающиеся пределы литературного пространства. Работая в журнале «Иностранная литература», Г. Чхартишвили понимал это суживание и как редактор-издатель.

Резкая смена жанра, амплуа и даже имени – ответ на вызов времени, попытка индивидуального решения проблемы: ведь безнадежных ситуаций для настоящего интеллектуала не бывает, не так ли?

Взять – и из бокового ряда (эссеистика, перевод, литературоведение) выпрыгнуть в передний: одним лишь интеллектуальным волевым усилием, как сложнейшую шахматную задачу решить. Это значило: пока вы все будете сокрушаться о падении тиражей, я буду действовать. Изобретать лекарство от скуки (так, кстати сказать, называется серия качественных переводных детективов издательства «Иностранка», к созданию которого Г. Чхартишвили тоже причастен). Можно поиграть с названием литературоведческой книги, выпущенной накануне рождения писателя Б. Акунина издательством «НЛО»: да, это казалось литературным самоубийством. Выскочив из стремительной воронки, оставив там Г. Чхартишвили как жертву, новорожденный писатель заплатил за выход оттуда, куда ранее инвестировал десятилетия труда и жизни. Но в результате – выиграл: получил полновесно – и читательского внимания, и издательских тиражей. (А в резервации, повторяю, оставил Г. Чхартишвили.)

Почему же сегодня Б. Акунина так потянуло на метафорическое кладбище, где он нашел Г. Чхартишвили и попытался воссоединиться с ним? Исчерпанность манеры? Усталость жанра? Однообразие маски? И то, и другое, и третье?

И вот результат: и Б. Акунин здесь меньше себя самого (выступает, увы, как малоизобретательный новеллист), и Г. Чхартишвили в своих описательных кладбищенских очерках совсем не так блестящ, как раньше (в эссе и книгах).

Для обновления литературного дела сегодня нужны, кажется, уже не повороты, а перевороты.

Потому что изящные повороты происходят внутри того ряда, который из-за отсутствия нового качества прибегает к эпатажу. Или к антиэпатажу, – как Владимир Сорокин, отказавшийся от обсценной лексики в «Пути Бро».

И все сказали: надо же! Как интересно! Отказался! От мата! Что бы это значило?

Означает это – прежде всего – не желание Владимира Сорокина изменить своему литературному амплуа, а желание расширить влияние за счет пока еще неподконтрольных «территорий». Сорокин, сначала пренебрегая литературным мнением, вышел из резервации ценителей современной словесности, – а теперь хочет присоединить к своему, сорокинскому государству и ее.

А. Маринина издает целый том пьес собственного сочинения, потом – двухтомную «московскую сагу» (под явным влиянием аксеновской), то есть роман под названием «Тот, кто знает». Она хочет быть больше себя? Она хочет завоевать и другую публику – и ей доказать…

Д. Донцова сочиняет (во всех смыслах слова) автобиографию и пиарит ее как только может и где только может – дабы преодолеть репутацию потребной только бедным.

Высоколобый Анатолий Найман выпускает книгу, написанную в соавторстве с женой, Галиной Наринской, – эдакую наймановскую книгу об умной, интеллектуально сервированной пище.

И так далее.

Потому что где бы ни находился сегодня писатель, он хочет выйти за пределы своего круга, ощущая его как резервацию.

Писатель модный понимает, что модная литература устаревает гораздо быстрее, чем качественно, профессионально сработанная беллетристика. И, войдя в моду, хочет стать больше, чем модным. Потому что мода – тоже своего рода секта: посмотрите на модных кутюрье, на плоды их творчества, которые мало кто рискнет надеть. Сегодня, как известно, ведущие дома моды и самые знаменитые кутюрье жаждут завоевать и рынок прет-а-порте. Сходные процессы идут и на рынке литературном.

4

В свою «Школу злословия» Татьяна Толстая и Дуня Смирнова приглашают персон известных и расспрашивают их, стараясь вскрыть панцирь, смыть грим, снять маску… что там еще? – то есть в конце концов добиться желаемого: предъявить зрителю истинную (а не изображаемую) сущность препарируемого объекта. Бывает удачно, бывает – и не очень. В пору прописки передачи на канале «Культура» приглашали и писателей. Но я наблюдаю более всего не за гостем, а за Толстой. И думаю: за все эти радости заплачено намеренным отказом от себя-самой-писателя. Стоило ли?

Да, конечно, телевидение, даже канал «Культура», а теперь уже НТВ, канал федеральный, это вам не литературная резервация, куда – правда, тогда все-таки это была не резервация, а элитарный клуб – пробивалась в начале 1980-х Татьяна Толстая.

И платила она – за вход – не уступками цензуре (или редакторам, что часто бывало почти одно и то же), не наступаньем на горло собственному дару, не продажей стилистической своей особости, – нет, платила она абсолютно честно: только своей энергией. Не сидела она как девица в темнице, а, начав писать, ринулась к типографскому станку, объявлять о себе, стучаться в издательские двери. И весь этот напор имел воздействие – двери открылись. Читатель раскрыл «Новый мир» или «Октябрь» с текстом Толстой и зачитался; и даже критики, которые привыкли ничему не удивляться и не радоваться, – и те обрадовались, свежему голосу подивились. Литературное сообщество Толстую признало. Но пока шел этот процесс, похожий на праздник узнавания, литературная территория стала сужаться, сумерки сгущаться, вишневый сад был продан, застучали в нем предпринимательские топоры, интерес к словесности был вытеснен совсем другими интересами. И современный русский писатель вышел к читателю, как Фирс в финале постановки «Вишневого сада» парижским театром «Одеон»: на черной сцене он появляется совсем нагим, с одинокой свечой в руке, освещающей его не очень, мягко говоря, тренированное тело.

Татьяна Толстая, заплатив за вход молодой энергией замечательного таланта и валютой примечательного происхождения, головокружительно успешной, знаменитой литературной фамилии, оказалась вовсе не на празднике литературы, а в резервации.

И Раневская – условно говоря – уехала в условный Париж.

Потому что надо обладать особым зрением, чтобы провидеть в новом безрадостном пейзаже не резервацию, а кровную пядь литературной земли, где – парадокс – необходимо стоять на своем – для ее сохранения.

Прошло почти десять лет (опускаем и вновь поднимаем занавес). Собственно литературная территория стала не то чтобы более проблематичной – она стала другой. А Татьяна Толстая из нее вышла – издав свою «Кысь», а потом, перетасовав ранние рассказы и поздние фельетоны, еще несколько книг, стильно оформленных и хорошо раскупаемых. Но все это уже происходило не в литературе, в которой вечный кризис и которая всегда проблематична, а на успешном рынке, где действуют совсем иные законы и правила. Татьяна Толстая вышла за пределы резервации – дальше-дальше-дальше, теперь еще и на телевидение, в том числе и за пределы своего рода резервации телеканала «Культура». И заплатила – за выход – гораздо больше, чем с нее потребовалось заплатить за вход: из автора превратилась в персонаж.

5

Замечательный пример сохранения модности при смене интересов нескольких поколений – писательских и читательских – это пример Василия Аксенова.

Он – стиляга, и это многое объясняет.

При первой же его публикации в тогдашней модной «Юности» (повесть «Коллеги») он стал по-настоящему модным писателем. И сумел остаться в этой категории до сего времени – пройдя через брежневский застой, «Метрополь», эмиграцию, долгую и не очень насыщенную весельем жизнь в США, попадание в яблочко с «Островом Крымом», непопадание с «Новым сладостным стилем» и проч. Приезды. Вялость реакции на новые тексты. Отсутствие ажитации публики. Но все равно: новые рассказы, романы, интервью, эссе. Ни на мгновение не отпускать внимание публики, писать как заведенный, как каторжный, выдавать одну книгу за другой, благословляя время за новые возможности. Наращивать. Капиталистическая в том числе выучка: быть всегда в форме.

Аксенов, по всей видимости, не понимал, что такое широкая известность в узких кругах,  – вернее, не хотел понимать, не хотел с этим (предложенным ему очередным поворотом истории) пределом мириться. Он с молодости узнаваем – по уникальности своей аксеновской интонации, по словесной походке. Конечно, очень талантлив! Вещи, которые выходили из-под его пера, могли быть лучше-хуже, но читатель ждал с трепетом именно аксеновской интонации. Эдакой усмешечки с хохотком из-под усов. У Аксенова были – и есть – подражатели, но эту манеру они и не пытались сымитировать, – она неподражаема.

Эта манера настолько органична для Аксенова, что следы ее присутствуют даже в «Московской саге», почти освобожденной от фирменного аксеновского стиля. Изначально будущая «Сага» сочинялась автором с прицелом на сценарий телевизионного американского сериала. Там – не получилось, зато получилось здесь; оно и к лучшему, ибо какая могла там выйти развесистая клюква, даже страшно подумать, – если и здесь кислый вкус клюквы ощущается: я имею в виду двадцатидвухсерийную телеверсию.

Аксенов, запустивший себя, как ракету, но навсегда отравленный собственным попаданием в лидеры модного направления, еще в 1960 году понимает, что существование в резервации для такого, как он, – смерть при жизни. И делает все, чтобы выбраться за ограничивающие пределы. Ему нельзя, невозможно издаваться тиражом в тысячу экземпляров и делать при этом вид, что он уносит свой свет в пещеры. Он – писатель для читателей. Цифра тиража двадцать тысяч (тираж «Саги», изданной в трех томах «Изографусом» – «Эксмо» накануне демонстрации сериала по Первому каналу) – это еще на что-то похоже.

6

«Московская сага» идеально подходит современному телеэкрану – Аксенов опять востребован, попал в стиль времени. Ретро. Советское ретро. Обязательно буржуазное. Дача в Серебряном Бору – хоть сейчас в передачу Маши Шаховой «Дачники». (Жаль, что, по слухам, сгорела после съемок.) Весьма респектабельное семейство в центре внимания, эдакие советские Форсайты, – только, в отличие от английских, наши Градовы все славные, без изъяна. Все это наша история,  – несколько раз повторил в телепослесловии бесконечно упростивший В. Аксенова постановщик Д. Барщевский. Парадокс: бунтарский Аксенов оказался самым настоящим примирителем. Он – писатель-оптимист, у него «вся эта наша история» все равно развивается к лучшему. Попав на поселение к мужу, Цецилия Розенблюм преображается – и преображает быт. Вероника, жена комдива, а потом маршала Градова, из сталинского лагеря возникает еще краше, чем была; в конце концов после гибели мужа выходит тоже не за сержанта – за американского полковника. Жизнь движется, улучшается, препятствия преодолимы. Проза Аксенова витальна – в американском скорее всего духе, избавленном даже от налета извечной русской тоски ( toska – в словнике проекта нового словаря по современной русской культуре, над которым сейчас работает большая русско-англо-американская команда, так обозначается одно из ключевых для русской души понятий). Так вот: чего-чего, a toski у Аксенова не было. Меня посещает Fкрамольное соображение о близости удивительной аксеновской витальности к духу отечественного соцреализма. Аксенов признавал, что, сочиняя свою «Сагу» (см. часть «Война и тюрьма»), впервые по-настоящему, во взрослом состоянии ума и духа, прочитал «Войну и мир» Толстого. Увы: не очень-то отягощены образованием были писатели-шестидесятники, получать образование приходилось на ходу, в том числе – во время собственного преподавания русской литературы американским студентам.

Выход «Московской саги» на современный российский телеэкран для Аксенова закономерен – это выход для литературы запасной, но широкий. И ведущий к тому читателю-зрителю, который тянется за положительным историческим месседжем. Который не будет читать прозу депрессивную — прозу, погружающую в отчаяние, прозу о бесперспективности, о тупике, какой бы, с литературно-экспертной точки зрения, замечательной она ни была.

И вместо реального представления (знания) о том, что же за история произошла в России в XX веке, зритель получает готовый, расфасованный и хорошо упакованный полуфабрикат – миф-шлягер о красивой и достойной жизни на дорогой даче, у камина, в плетеных креслах, при полукрепостной Агаше с ее исключительными пирогами. Все было не так – в том числе и на казенных советских дачах в Серебряном Бору, – перечитайте хотя бы «Исчезновение», «Время и место» Юрия Трифонова, для которого именно демифологизация истории была, одной из главных целей его литературного дела (как и для Юрия Давыдова – правда, в пространстве его прозы жили другие времена и эпохи). Ну и что – значит, напрасен был литературный подвиг – в подцензурной России очищать ее историю, – чтобы в России неподцензурной опять подменять живую и не очень приятную подлинность телекартинкой – приятной для слуха и глаза во всех отношениях? Получается, что да, был такой опереточный малосимпатичный злодей Лаврентий Берия – но зато был и вполне симпатичный (несмотря на все инвективы) товарищ Сталин.

Мода – это ловушка.

Вчера – одна, сегодня – другая.

Вчера было модно быть антисоветским – сегодня в моде все советское.

Одновременно с премьерой «Московской саги», сериала на самом деле беспомощного, с картонными фигурками, перемещаемыми в псевдоисторическом антураже, с бездарно написанными диалогами, фильма, в котором лучше всех играют дача и собака, в московском Доме кино прошла премьера «Долгого прощания» (экранизация Сергеем Урсуляком повести Юрия Трифонова). Фильм сделан очень грамотно, с чудесно одаренной молодой актрисой – Полиной Агуреевой – в более чем амбивалентной роли Ляли Телепневой, с настоящим (в отличие от «Саги») актерским кастингом, снят прекрасным оператором – М. Сусловым; фильм печален, остро печален, безнадежно грустен, тут уже и впрямь присутствует та самая внесенная в энциклопедии русско-советская тоска как ощущение безысходности существования. Не буду разбирать фильм по косточкам, не буду анализировать соответствие/несоответствие режиссерского продукта нюансам трифоновской прозы, – как не разбирала и «Московскую сагу». Важно, что здесь Урсуляком и его командой представлен совсем иной тип мироощущения: не советский, не «соцреалистический», не «капиталистический», а главное – не оптимистический.

Выход – через смежные – или даже далекие – искусства, возвращение к книге? Смотря к какой, смотря когда. Социологи (в частности, Даниил Дондурей) настаивают на том, что зрителю сегодня позарез необходим позитивный герой, на которого может быть сориентирована жизненная ролевая модель. Социологические предположения и версии, срабатывающие для теле– и кинопублики, не всегда срабатывают для читателя, становящегося – все более – фигурой изысканной и требовательной. Читатель может удовлетворить свою жажду позитивной героини/героя с помощью «сказок» (так позиционирует свои детективы Донцова, например). Может быть, в книге он все-таки ищет чего-то другого?

И здесь интересен, конечно, не столько «ответ» Б. Акунина – Г. Чхартишвили, сколько – на какой запрос этот ответ отвечает? Напомню, что книга называется все-таки «Кладбищенские истории». И составлена она из шести эссе об известных всему миру городских кладбищах, сопровожденных авторскими, вполне любительскими, фотографиями (Хайгейтском в Лондоне, Пер-Лашез в Париже, Старом Донском в Москве, Грин-вуд в Нью-Йорке, древнееврейском на Масличной горе в Иерусалиме, Иностранном – в Иокогаме) и из шести рассказов кладбищенской тематики.

Конечно, это не «Бобок» – я не недостижимый уровень Достоевского имею в виду, а метод изображения мета– и просто проблем бытия.

Игровое повествование, нарядная книга, читать рекомендуется вслух, сидя у рождественского камина с кружкой глинтвейна в руке.

7

Возвращаюсь к индейцам. С одной стороны, индейцев в резервацию сначала загнали, потом – оставили там, отодвинув от достижений американской цивилизации (кроме, как я уже сказала, казино). С другой стороны, там заметна особая индейско-резервационная гордость – да, мы здесь, и наша таинственная жизнь проистекает здесь, закрытая от ваших жадных до зрелищ экскурсионных глаз. И наша бедность – особенная, не как у вас. И наши привычки, и наша одежда, и наша еда все равно вам недоступны – хоть скупите все безделушки, наш образ жизни останется с нами, и менять его мы не будем. Вот эта гордость, это высокомерие, эта эзотеричность не отличают ли и ту часть современной словесности, которая не только находится в катакомбах, но и уходит в них – под катакомбами я имею в виду и вполне веселые тусовки, на которых все, увы, знакомы.

Может быть, гордыня (и соблазн) резервации связаны с продолжительным эффектом литературного андеграунда? Допуск туда был строг, исключение оттуда – казалось – было исключением из подлинной литературы, причем навсегда.

В отнюдь не монастырской его жизни (почитайте мемуарную книгу Елены Шварц) был свой негласно-строжайший монастырский устав. Внутри круга – своя сакральность, посвященность, ритуальность. До сих пор ценится премия Андрея Белого, придуманная в андеграунде для андеграунда; всё, в том числе и премия, обрастает, конечно, новыми, не андеграундными персонажами (и жестами), стиль без чужих выдерживается с трудом, но эта андеграундная резервация была и спасением, и ограничением. Ограничениями. Исказившими не одну натуру. Откровеннее других об этом сказал Евгений Рейн в беседе с Дм. Стаховым: «Вот я иногда встречаюсь с талантливыми, интересными людьми – тут я обойдусь без имен, – которые говорят: в те времена мы не ходили по издательствам, мы работали в котельных, мы пили водку. Я их понимаю, я их уважаю, но я ходил по издательствам. Для меня издание книги было делом жизни и смерти. Если моя книга не выходит, то кто я? Какой-то андеграундный, богемный человек, мне что, эмигрировать?»

Соблазн андеграундной резервации – как уже застывшей матрицы – существует и по сей день. Зачем Льву Рубинштейну писать на карточках? – это был вынужденно родившийся формат, в определенных исторических условиях сработавший. А ведь кто-то (не помню, право) отказался делать доклад о Мандельштаме в 1992 году: уже не ворованный воздух.

Можно, конечно, гордиться и своей эксклюзивностью – пятьсот экземпляров тираж, двести, сто, пятьдесят… кто меньше? Но такая эксклюзивность стремится к тому, что эрика берет четыре копии. Принтер по приказу выдаст три, и этого достаточно.

Выход за пределы активно ищут и те, кто изначально склонен к публичности, но по случайности попал в литературную резервацию; и те, кто отличается пристрастием к литературному эксперименту.

Еще более резервационной, чем литература в целом, ощущает себя и литературная критика: однако литературный и кинокритик либо не смиряет свою гордыню, либо пытается расширить рамки и выйти – в жанр филологического романа (Владимир Новиков), детектива (Татьяна Москвина), постмодернистского микста (Дмитрий Бавильский), стилизации любовного и мачо-романа (Владислав Курицын).

Угрозу литературной резервации запечатлел в январе 1997 года Григорий Чхартишвили лично, удостоенный за эссе «Образ японца в русской литературе» премии журнала «Знамя». Премия – «За произведение, утверждающее ценности открытого общества». Напомню, что никакого Б. Акунина тогда в природе (и в литературе) не существовало – он вместе со своими книгами о Фандорине и о монахине Пелагии появится чуть позже. Напомню, что он (Чхартишвили, не Акунин) сказал в своем празднично-благодарственном слове: «Погода стояла мерзкая, кончался високосный год, только что стало известно, что у литературных журналов опять упала подписка, и я решил, что, пожалуй, в 1996 году литературу я уже не люблю. Да и за что ее, постылую, любить? Год за годом она бесславно сдает позиции, сжимается наподобие шагреневой кожи <…> Наше с вами войско, как сказал один нобелевский лауреат, бежит под натиском ширпотреба». Это – против. Но тут же последовало и за: «Пусть нас мало и с каждым годом все меньше, пусть наш голос звучит все тише и тише и скоро, вероятно, будет слышен только нам самим, но мы всегда можем последовать примеру буддийского монаха Энку». Замечательный Энку, став совсем старым и немощным, лежал в склепе и звонил в колокольчик – «пока были силы. Давайте же и мы, сидя в склепе своих микроскопических тиражей, дышать в трубочку и звонить в колокольчик». Прекрасная, по законам риторики выстроенная речь. Но на практике ее автор не ушел в «склеп», а предпринял личный – и оттого еще более амбициозный – проект, мимо реализации которого высокая литература, в том числе и почти все журналы, с которыми он попрощался, прошли, высоко подняв голову. А потом раздвоившийся автор предпринял интригу воссоединения под одной обложкой – эссеиста-интеллектуала с детективщиком. Интрига с месседжем, то есть посланием: и то, и другое в одном флаконе – не только возможность, но и реальность.

(Тираж – 50 000 экземпляров.)

Собственному призыву– последовать примеру звонящего в колокольчик – он не внял.

Оставил эту возможность другим.

Ускользающая современность (Русская литература XX–XXI веков: от «внекомплектной» к постсоветской, а теперь и всемирной)

1

Чем современна современная литература?

Н. Лейдерман и М. Липовецкий в трехчастной «Современной русской литературе» так определяют сам термин: «Понятием „современная русская литература“ мы не просто обозначаем хронологический отрезок внутри этого столетия (с середины 1950-х годов), а мы выделяем важную составную часть художественной эпохи, ее завершающий цикл. Этот цикл фактически еще не изучался как историческо-литературный феномен» [1] . Можно ли выделить в этом феномене какое-то специфическое качество, если под этим феноменом подразумеваются (и вместе анализируются) Солженицын и Абрам Терц, К. Симонов и А. Вампилов, Дм. Пригов и В. Гроссман, Вен. Ерофеев и Вл. Дудинцев? Воедино – фронтовая лирическая повесть, карнавальный гротеск, «деревенская» проза и московский концептуализм?

Все-таки рассматривать «современную литературу» хронологически правильнее, чем феноменологически. Впрочем, на практике учебник двух уважаемых авторов так и построен.

Однако вопрос остается.

С одной стороны – литература, создаваемая здесь и теперь, прямо соотносящаяся с современностью (проживаемым нами, то есть обществом, совместно с автором, временем), современна по определению. Современны и поколения, сходящиеся в едином хронотопе. Современны и писатели – вне зависимости от времени, изображенного в их сочинениях: будь то «исторический» романист Леонид Юзефович и «исторический романист» Алексей Иванов или антиутопист Ольга Славникова («2017») и ретроутопист Владимир Сорокин.

С другой стороны – а чем, собственно, современна словесность, созданная в последние годы, только что выпеченная, с пылу с жару? Существует ли в ней – и можно ли его «выпарить», определив, – некое качество, отделяющее ее от предшествующей: качество современности? Или, перефразируя известного персонажа «Театрального романа», нам вообще – при накопленном богатстве уже существующей литературы – литература современная не так уж и нужна? Требовательному читателю с лихвой хватит Достоевского и Мандельштама, Толстого и Чехова… Блока… Андрея Белого… Зачем плодятся не такие уж конкурентоспособные, как многим читателям и критикам представляется сегодня, вблизи, новые писатели? Кому они нужны? Какая в них потребность – и что в них заключено такого современного, что отчасти искупает, как мне кажется, их несовершенство? И каким образом современный писатель, оставаясь в «предыдущем» времени, оказывается несовременным?

Идеологическое качество маркированной современности было востребованным (обязательным!) в советскую эпоху для советских писателей, причем современность понималась специфически – как субстанция, очищенная от примесей. Поэтому романы Г. Николаевой, предположим, были «современными», а поэзия Ахматовой «нафталином пропахла» (мнение жены Бориса Пастернака Зинаиды Николаевны). Нацеленность литературы на современность – непременное требование всех партийных постановлений.

Если же судить по интересам, современно то, в чем читатель видит адекватность своим ожиданиям и встречает «ответность» своим вопросам. Поэтому сегодня самыми современными можно считать, с одной стороны, Д. Донцову и А. Маринину, а с другой – тех же Пастернака и Ахматову, ставших «брендами», а не только мифами, порою (и все чаще, увы) вне зависимости от проникновения в суть их творчества.

«Современная литература» – это «подвижный термин» [2] , но вот уже «актуальная литература» – это термин, угнездившийся в наше время, отличающий литературу инновации и сдвига от литературы традиции и канона [3] . В своем терминологическом словаре «Арт-Азбука» Макс Фрай, авторский проект-персонаж Светланы Мартынчик, определяет как еще одну из родовых черт именно актуального (а не «современного») искусства его стратегическую поведенческую нацеленность – на скандал.

Современность может быть экстрагирована из содержания, темы, затронутых «вопросов», проблематики и пр. (и тогда говорится о современной литературе), а может – из поэтики (и тогда литература тоже может быть современной – но и актуальной!).

Что касается новой тематики/проблематики, то она очень быстро исчерпывается, поскольку носит сезонный характер. Здесь показателен один из последних примеров – тексты Ирины Денежкиной. Только что, казалось бы, она открыла читателю новое поколение – с его сленгом, вещным миром, обиходом и т. д. – и тут же этот интерес погас, перейдя к следующему, еще более новому. (И впрямь: сленг – самое быстро устаревающее в языке; литература, на нем выстроенная, – наиболее устаревающее из возможного.) В погоне за быстро меняющимся временем печет один за другим свои горячие – с пылу с жару – романы Александр Проханов, и быстро сменяясь, они так же быстро устаревают.

Может быть, на протяжении последних десятилетий наиболее современным по проблематике, адекватным времени (напомню название одной из глав, открывающих его последний роман, «Испуг», – «Неадекватен») является – как прозаик и эссеист – Владимир Маканин. Это упорное следование современности поражает. Он настолько стремится быть современным, что – пока писатели и редакторы спорят о допустимости на печатные страницы обсценной лексики, например, – выносит слово из трех букв на обложку книги. Правда, помещая это слово в несколько смягченном (но трехбуквенном) варианте в отдающем дурновкусием, на мой взгляд, словосочетании: «Старый хер, я сидел на краешке ее постели. Весь в луне – как в коконе из чистого серебра». И – на той же обложке воспроизводится репродукция известного полотна Ватто, а в аннотации читателя зазывают на «новый провокационный роман Владимира Маканина!».

Стремится быть современным.

Адекватным времени.

Итак, в начале пути: Маканин современен (адекватен) вопросам (и проблематике) шестидесятничества – отсюда роман «На первом дыхании», повествование о «физиках/лириках», не выдерживающих давления времени.

Продолжение: адекватное воспроизведение удушливого брежневского времени – «Отдушина», «Портрет и вокруг», «Река с быстрым течением», «Антилидер», «Гражданин убегающий» и др.

Перелом: в перестройку более откровенное воспроизведение, осознание как шестидесятничества, так и «застоя» – конечно же, «Отставший», «Лаз» – как острое, концентрированно метафорическое ощущение грозно надвигающихся событий, от которых невозможно укрыться ни на «поверхности», ни в «подземелье». Маканин всегда ироничен, его авторская позиция – дистанцирование от происходящего. Дистанцирование и отчуждение. Но проблематику, цвет, запах и вкус времени он чувствует хищным зрением и обонянием, и так же хищно и точно, броском, выхватывает – буквально из толпы – «героя» (или «антигероя») времени.

Как писатель умный, а не только талантливый (встречается и расхождение в одной личности между этими двумя качествами), Маканин понимает, что проблематика, тема, герой – вещи скоропортящиеся, конъюнктурные: не в советском, а в нормальном понимании конъюнктуры. Писателю приходится постоянно-утомительно следить за временем, ловя типажность. И, понимая это, наработав целую галерею «постоянно уходящей натуры», он хочет опередить время, предпринимая для этого определенные усилия, стремясь к предвидению. Предвидение в литературе XX века чаще всего реализовывалось эсхатологически, в чрезвычайно распространенном жанре антиутопии. И в повести «Лаз», конечно же, есть антиутопические черты. Но вот наконец, забегая чуть раньше времени, опережая его не через антиутопию, буквально накануне чеченской войны, Маканин пишет рассказ «Кавказский пленный», публикация которого в журнале «Новый мир» как раз совпадает с началом первой кампании. Совпадение? Нет, чуткое, взращенное в себе (культивируемое десятилетиями) внимание ко времени, ко всему, что реет в воздухе.

Если к Достоевскому, как известно, сюжеты приходили подчас из газетных заметок («Происшествия»), то сегодня прозаики тоже часто отталкиваются от события только что случившегося, имевшего большой общественный резонанс. Так возник «Призрак театра» Андрея Дмитриева (он сам говорит о том, что роман возник до события) – пожалуй, самая неудачная вещь талантливого прозаика, прямо связанная с событиями на Дубровке: действие разворачивается в то же время (время действий террористов и время освобождения заложников) и с сюжетными «зацепками» в театральной жизни (репетиции, жизнь актерская и т. д.). Современность (страшная) реального сюжета вступает в конфликт с явной надуманностью сюжета литературного (даже слишком), а эта литературность еще и усилена сквозной (на протяжении всего текста) ритмизованностью прозы. Признаюсь, ритмическую прозу я вообще не люблю, считаю, что место ее там, где она была уместна (и – современна): в начале XX века. Прощала я ее только поздней прозе Юрия Давыдова по причине любви к Давыдову, да и то – со вздохом. Что же касается «Призрака театра», то здесь сама поэтика вступает – нет, не в конфликт даже – в диссонанс с наисовременнейшей, но, увы, притянутой к мелодраматическому сюжету проблематикой.

Другой случай – случай Анатолия Курчаткина, роман «Цунами». (Пишу об этих текстах с необходимым включением литературно-критической дистанцированности, поскольку как издатель-редактор имела непосредственное отношение к их появлению на свет в журнале «Знамя».) Тут иной, чем у Дмитриева, но тоже случай разочаровывающий: из реального факта – цунами в Таиланде, за разрушительной деятельностью которого следили по ТВ с ужасом десятки миллионов человек, – и весьма туристических впечатлений соткан фон, на котором расставляются фигурки персонажей с типичными амплуа наших дней – охранник, «деловой» в недавнем прошлом, нувориш, его жена, «деловые» партнеры, преследователи и т. д. Было? Было. Современно? Современно. А сама проза – архаична. Обыкновенная беллетристика, по лекалам (и «языку») которой изготавливались тексты позднего советского времени. Так что на самом-то деле – оба романа, и Дмитриева, и Курчаткина, далеки от того гена современности, который мы ищем в современной прозе. А эту – эту можно определить как несовременную современную прозу. Впрочем, к ней относится большинство так называемой прозы мейнстрима. Причем так изготовлены и совсем несложные тексты – Сергея Минаева, например, или Оксаны Робски. Берутся факты, свидетельствующие об определенной жизнедеятельности, – как из ТВ и газет, так и из личного опыта – и разыгрываются при помощи фигурок-амплуа, вырезанных из той же газетной бумаги.

Можно ли считать современным – подойдя к теме с совершенно иной, противоположной стороны, – исключительно то, что называется актуальным искусством, в нашем случае – актуальной словесностью? Тоже большой вопрос. Потому что тогда современными надо будет признать только ранних концептуалистов – а поздних постмодернистов, например, отправить ближе к архаистам. Условно говоря, Генрих Сапгир, Игорь Холин, Всеволод Некрасов представляют – и с полным на то правом – современную литературу, а Сергей Гандлевский или Тимур Кибиров (современный) – уже нет. Качества современности лишаются тогда не только Гандлевский, но, разумеется, и Олег Чухонцев, и Александр Кушнер, и Светлана Кекова. Современными в таком случае следует признать только тех, кто ломает стихосложение и меняет местами лексический «верх» и «низ». В таком случае, скажем прямо, вызывающе несовременными выглядят итоги «букеровской» премии и премии «Поэт» (А. Кушнер, О. Николаева). «В 1990-е годы, – утверждает Илья Кукулин, – русская поэзия радикально изменилась» [4] . Как? Составом имен – или составом воздуха?
Но ведь актуальность есть качество быстропроходящее, современность – качество долгоиграющее. Рвущийся в современность (советскую) Мандельштам 30-х («…Я тоже современник! Смотрите, как на мне топорщится пиджак»), он же, подчеркивающий в 1924-м свою а-современность («Нет, никогда, ничей я не был современник, / Мне не с руки почет такой»), и, казалось, нарочито бравирующий своей несовременностью Пастернак («Какое, милые, у нас / Тысячелетье на дворе?») – оба 1) современники; 2) современны – и тогда, когда процитированные строчки были написаны, и сейчас. Непроходящая современность – истинная современность. Притом непроходящая современность, как правило, – опережающая современность, современникам зачастую непонятная, современниками высмеиваемая (см. советские эпиграммы на Пастернака). И, что очень хорошо понимали художники начала XX века, – такая современность «копает» архаические пласты, чтобы не выглядеть (не быть!) архаичной. Так Велимир Хлебников «копал» поэтический XVIII век (см. поэму «Шаман и Венера»: архаика, допушкинское изделие). Так совершает свои жанровые «раскопки» Иосиф Бродский (тоже, кстати, – в сторону XVIII века). Сравним поэтику Вознесенского и поэтику Бродского: кто из них более «современен»? А если – без кавычек? Бродский мог делать стихи так же, как Вознесенский, – только в восемнадцать лет уже от этого ушел. Его, Бродского, современность экзистенциальна, метафизична, она – ив покрое «платья», то есть стиха, и в покрое мысли, движущей стихом. Она глубока и обманчива на поверхности – так, совсем недавно произошла комическая попытка критика-«патриота» записать Бродского в свой «лагерь» на основании стихотворения «В деревне Бог живет не по углам», свидетельствующего отнюдь не о близости патриархальному крестьянству, а об «экзистенциальной чуждости» (И. Кукулин). О том, что такое современная поэзия, размышляет и Пьер Бурдье: это означает не «создающаяся и публикующаяся в настоящее время», но «отличающаяся по своему духу от предшествующего периода». В современной поэзии есть несколько «полей», в которых современность начисто отсутствует, – см. журналы «Москва», «Наш современник»; к газете «День литературы» я сегодня прибавлю и «Литературную Россию», и «Литературную газету»: публикующаяся там поэзия отстала от современности, образующей новейший контекст (с «глубинным сдвигом») [5] . Если нет явных и открытых «сдвигов» в поэзии у современных, настаиваю, поэтов, придерживающихся классической ясности поэтики, то эти сдвиги должны прослеживаться на глубине.
Анна Ахматова много лет прожила в гражданском браке – а после того в одном жизненном пространстве – с Н. Луниным, искусствоведом, и профессионально, и по человечески близким наиболее современным течениям в изобразительном искусстве. Что же касается Ахматовой, то ее поэтика сознательно выбирает традицию. Современность Пунина – совсем иная, чем современность Ахматовой, хотя и тот и другая как раз безусловно современны. Современность, «круг» Пунина, – это Малевич, Брик, Митурич, Маяковский, Штеренберг. Культурное строительство и свою роль «хорошо организованной машины» (см. «Дневник» за 1919 год, 28 августа) он понимал в кругу «новаторов». Искусство «старое», к которому он относит и имена таких историков искусства, как Муратов, Грабарь и Бенуа (письмо О. Брику от 21 июня 1919 года), для него враждебно. Как же туда, в этот пунинский мир, смогла «войти» Ахматова? Может быть, Пунин сам позаботился о ее «размещении», заметив в дневнике, что «в „новом искусстве“ нет ни одного элемента формы, который не был бы в старом, но новое искусство есть действительно новое чувство мира: не форма нова, ново содержание» [6] (эта запись сделана уже тогда, когда Ахматова в его жизни появилась, и еще – во власти сильнейшего первоначального чувства). Между прочим, и про Хлебникова в «Дневнике» он пишет так: «Утренний… – про него можно сказать. Древний – тоже» [7] . А можно ли устами Пунина сказать, что Хлебников – поэт – современный?

Современность в современной литературе воспринимается современниками как «смещение системы», «выпад из системы», «диковина», «tour deforce» [8] . Не планомерная эволюция, а скачок, не развитие, а смещение, подчеркивает Тынянов. Жанр неузнаваем (речь в статье идет о «Руслане и Людмиле») – и все-таки в нем сохраняется нечто, позволяющее его опознать. «И текучими здесь оказываются не только границы литературы, ее „периферия“, ее пограничные области – нет, дело идет о самом „центре“…» [9]

Но вернемся к нашим дням.

Представляется, что именно сейчас понимание современного в искусстве разделяет литературу на два разнонаправленных условных русла, вне зависимости от идеологии, на литературу актуального исполнения и литературу злободневного наполнения (не скажу содержания), но по форме архаичную. Этот разрыв не очень успешно пытается преодолеть многоступенчатый «Дебют» – среди членов жюри чаще всего представлены писатели с устоявшейся, если не тяготеющей к традиционализму, поэтикой; а среди победителей конкурса можно легко найти «новаторов», весьма далеких по поэтике от судей-«отборщиков». Здесь есть, по крайней мере, поле для дискуссий о том, что же такое этот самый неуловимый литературный ген современности! Понятно, что чем выше возраст, тем удаленнее становятся «эксперименты» и «начинания», но стопроцентной силы этот закон не имеет – вспомним Валентина Катаева [10] , 110-летие со дня рождения которого отмечалось в 2007-м, современного по-советски в 30—50-е годы и сверхсовременного по поэтике, вызвавшего культурный шок у читателей и критиков, в 60—70-е. Современным в его прозе стал не декларативный, а практический уход, отказ от догм социалистического реализма, вполне им разделяемых ранее. И, кстати, – как бы уход в прошлое (?), в воспоминания, эдакая имитация мемуаров («Трава забвения», «Разбитая жизнь…» и т. д.).

Впрочем, именно феномен поздней прозы Катаева наводит на мысль если не о гене, то об истоках современности в современной литературе. Замечателен пример Юрия Трифонова – когда он принес в наилиберальнейший по тому времени «Новый мир» Твардовского блестящие, поворотные рассказы, с которых и начался настоящий Трифонов, ему было высокомерно сказано (кажется, И. Заксом): что-то у вас все какие-то вечные темы… Тогда в журнале современность понимали строго: как ответственную прикрепленность писателя к важным проблемам сего дня. Так ведь и партия к тому же призывала – только современность эту определяла по-своему. А настоящая, подлинная современность, которую «поймал» в вечности с тех пор уже крупнейший прозаик современности Юрий Трифонов, вывела его на тот путь, на котором в русской литературе остаются навсегда. Это все-таки всегда связано с освобождением – личным, как в случае Трифонова, групповым, как в случае литературы андеграунда, массовым, как в случае с современной, ранее (в советский период) не существовавшей, массовой литературой. Результаты освобождения безусловно разные – но они свидетельствуют о современности русской словесности. И первое, и второе, и третье – сдвиг и выбор личности, группы, общества (какие бы эмоции мы, литературные критики, по этому поводу ни испытывали).
2
Особенности литературы новейшего времени начинают формироваться внутри еще так называемой литературы оттепели (конец 50-х – 60-е годы), уходя в сам– и тамиздат, существуя (легально) на эзоповом языке (в связи с постоянно бдительным поведением цензуры). К середине 80-х русская литература приходит с большими эстетическими возможностями, выраженными в разнообразных пробах и накоплениях, в том числе в текстах постмодернистов-«одиночек» 60– 70-х годов – Венедикта Ерофеева («Москва – Петушки»), Андрея Битова («Пушкинский дом»), Саши Соколова («Школа для дураков», «Палисандрия») и др., – и весь этот материал при открывшейся свободе публикаций (конец 80-х – начало 90-х) осуществляет прорыв, оказывая самое непосредственное влияние на формирование литературы постмодерна, в которую входят как постмодернистская литература, так и литература иного эстетического и мировоззренческого выбора, как ее ни назови – неоавангард, гипернатурализм, продолжение модернизма, постреализм и т. д. Определять сегодня реализм в качестве метастиля русской литературы конца века мне представляется спорным. Ближе к определению искомой доминанты находится постмодернизм. Как подчеркивал М. Эпштейн, сегодня возглашающий конец постмодернизма, себя, по его мнению, исчерпавшего, «сама готовность российских умов мгновенно размножить и применить эти (постмодернистские. – Н. И. ) учения к родной культуре и сделать их знаменем духовного обновления говорит о некоторой соприродности постмодернизма российской почве. Если коммунистическое в России существовало до Маркса, то не могло ли и постмодерное существовать в России задолго до Деррида и Бодрийяра?» [11] . Характеризующие поэтику литературы «постмодернистского поворота» [12] «перерабатывание первозабытого» (Ж. Ф. Лиотар), то есть интертекстуальность, восприятие мира как текста и текста как мира, децентрация, фрагментарность, игра с симулякрами, резонантность, «двусмысленность», двойное кодирование, временное запаздывание, корректирующая («подвешенная») ирония, смысловая неразрешимость, пародийный модус повествования и другие постмодернистские черты и особенности, отмеченные отчасти еще Д. Джойсом (которому, возможно, принадлежит словообразование «хаосмос» [13] ) и проанализированные (начиная с 60-х и до наших дней) рядом западных теоретиков (Р. Бартом, Ж. Жаннетом, П. X. Торопом, Ж. Бодрийяром, Ж. Делезом, Ф. Гваттари и др.), иррадиируют в иные литературные явления, включая реалистические, влияя на общее пространство литературы постмодерна, являющее собой сегодня сложную, но не сложноподчиненную, отнюдь не иерархическую, конкурентную систему.
Анализируя литературную ситуацию, исследователи новейшей русской литературной эпохи М. Липовецкий, И. Скоропанова, Б. Гройс, Вяч. Курицын, О. Богданова используют принятую в мировой теории терминологию, что продиктовано сходством и даже параллельностью процессов, идущих как в русской, так и в мировой литературе конца XX века. Другие исследователи, в частности М. Эпштейн, рассматривая особенности русской литературы эпохи постмодерна, предлагают новую, отдельную терминологию для России, по их мнению, более близкую российскому художественно-интеллектуальному опыту (соц-арт, метареализм, метабола, новая сентиментальность, противоирония и т. д.) [14] . Следует отметить как особую черту отечественной теории постмодернизма проективность и провокативность русской терминологии, словотворчество, создание литературоведческих неологизмов: наши теоретики, являясь одновременно и практиками отечественного постмодернизма, обосновывают необходимость такого терминообразования. Нельзя не отметить и оценочного употребления термина – к самым ярким образцам относится резко отрицательное высказывание А. Солженицына, увидевшего в постмодернизме «опасное культурное явление»: «Философия постмодернизма размонтировала современный мир до полной идеологической структурности, до мировоззренческого распада, до отсутствия любых внятных мыслей, до состояния кладбища, где нет ничего живого, но любая вещь или идея издает запах тлена». Постмодернизм оценивается как враждебный русской литературе метод целым рядом современных русских писателей, от А. Солженицына до В. Астафьева, Б. Екимова, Л. Бородина и др.
Мне представляется необходимым использовать общепринятую в научном мире терминологию, как правило, прибегая к прототерминам отечественной школы, не утратившим своего значения, а, напротив, заявившим историческую глубину происхождения литературы постмодернизма в России (многоголосие, полифония, амбивалентность, вненаходимость и т. д.) – с добавлением новых национальных терминов в тех случаях, когда первые не работают, когда их недостаточно для определения сущностных процессов и явлений внутри самой русской литературы данного периода. Так как история, практика и теория литературы постмодерна фактически совпадают, то теоретическая рефлексия и исторические соображения при всей их новизне и устремленности в будущее (что характерно не только для терминологии, но и для философии М. Эпштейна [15] ) не должны подменять собой художественный процесс и образное художественное сознание.

К началу XXI века литература осознает кризисность своего существования, обнаруживает множественность путей тупикового развития, дробится и капсулируется; полемика почти обессмысливается и минимизируется – литература все более обособляется в кружке, элитарном салоне или объединении и одновременно приобретает «массового» читателя. Литературные явления становятся предметом одноразового употребления – и закрытых интерпретаций. Общенациональные критерии подвергаются сомнению. Идет борьба между каноническим и неканоническим подходом к литературе: побеждают деиерархизация, эгалитаризм и релятивизм. Литературный империализм сменяется литературной демократией, упраздняющей понятие маргинальности. В критике предлагаются модели сосуществования множества литератур внутри русской литературы, «мультилитературы», литературной «радуги». Речь идет об одном и том же.

Литература обогащает свои возможности за счет привлечения резервов маргинальных и внелитературных явлений. Образуются полузамкнутые центры литературной жизни в виде «тусовок». Разрастается премиальная система. Общие дискуссии в результате размывания понятия об общем литературном пространстве исчезают.
Все вышеизложенное приводит к парадоксальному видоизменению традиционного положения и функционирования литературы – при значительном расширении ее эстетических возможностей одновременно сокращается ее общественная влиятельность.

3

Крайне недальновидным было бы рассматривать русскую литературу – начиная с послевоенного времени – как исключительно советскую духовную территорию, где повсеместно торжествовали догмы соцреализма. Внутри литературного официоза существовали освободительные тенденции, связывавшие современную литературу с неистребимой памятью о классике XIX века, о русской литературе эпохи модерна (в частности, Серебряного века) и о ранней советской литературе (20-х – начала 30-х годов) с ее несомненным экспериментаторством, разнообразием и богатством новых языков, стилей, течений и направлений. Начало оттепели позволило литературе, давшей метафорическое определение целому историческому периоду, открыто вспомнить о своих же открытиях, о предшественниках, как о русских, так и о зарубежных; хоть и с оговорками, но начать скромную реализацию открывшихся возможностей. Возрождение почти выжженного репрессиями и партийными постановлениями интереса к литературной форме, зарождение открытой литературной мысли осуществлялось через борьбу освободительных тенденций с закрепощающим цензурным вмешательством, особенно наглядным в судьбе журнала «Новый мир». В то же самое время вокруг журнала «Юность» формируется новое литературное поколение («шестидесятники»). Разумеется, литературная свобода данного периода была ограниченной, о чем наглядно свидетельствует кампания против Б. Пастернака (вокруг присуждения ему в октябре 1958 года Нобелевской премии и публикации за рубежом романа «Доктор Живаго»), активное участие в которой приняли и редколлегия, и авторы журнала «Новый мир», а не только секретариат СП СССР и партийное руководство. Новые явления (поэзия Иосифа Бродского, СМОГ, «лианозовская школа», группа «Московское время» и т. д. по хронологии), в которых складывалась независимая словесность, уходили в андеграунд, объединялись с диссидентскими течениями, вытеснялись во внешнюю и внутреннюю эмиграцию.

Противоречивые исторические условия «шестидесятых» способствовали преодолению догматических рамок советского литературного «единства», формированию определенного, ограниченного, но все же разнообразия новой русской литературы (разумеется, было бы непростительным упрощением утверждать, что этот процесс не был мучительно половинчатым).

К периоду «застоя» (начало 70-х – середина 80-х годов) русская литература уже обретала новое – и даже отчасти свободное – дыхание, формировала новые стилевые и жанровые подходы и даже выпестовала новое литературное поколение («сорокалетние», при всей условности их самоназвания – как прежде всего пиаровского хода, зорко отмеченного еще И. Дедковым в его работе «Когда рассеялся лирический туман…»). Однако нельзя пройти и мимо того, что пространство русской литературы к этому периоду делилось внутри себя на несколько образований и по условной «горизонтали» – литературу метрополии и новой эмиграции прежде всего, и по «вертикали» – на литературу легальную и литературу подпольную и неподцензурную (сам– и тамиздат).

Внутри каждого из образований существовали писатели, чья крупная творческая индивидуальность выходила за рамки своего круга. Так, Ю. Трифонов или Ф. Искандер формировали индивидуальный художественный мир. Анализируя его, критика приходила к осознанию появления новых влиятельных антиофициозных тенденций в современной (даже «печатной») словесности: проникновение и закрепление нового, открытого мировоззрения, расширение стилевых, жанровых, языковых возможностей.

Этому парадоксально (в период скепсиса и разочарования в «оттепельных» возможностях) способствовал новый консерватизм эпохи «застоя»: именно тогда особое и все возрастающее этическое, философское и, несомненно, эстетическое литературное влияние на современников приобретают труды, судьба и личное поведение М. Бахтина, М. Гаспарова, Л. Гинзбург, Е. Мелетинского, С. Аверинцева. Выдающиеся современные русские филологи расширили интеллектуальное и духовное поле сознания и зрения отзывчивого писателя, к тому же постоянно читающего тамиздат.

В этот период и закладывается фундамент литературы русского постмодерна – в творчестве писателей (А. Битов, Вен. Ерофеев, Л. Петрушевская и др.), оставшихся не вписанными в тот или иной контекст, как официальный, так и не официальный, в ту или иную группу, но, несмотря на обстоятельства исторического момента, все более художественно, эстетически и этически влиятельных как в метрополии, так и в эмиграции, как в самиздате, так и в тамиздате. Особым – и ярким – проявлением этой тенденции стал авторский состав и литературные тексты неподцензурного альманаха «Метрополь», в котором выдержанные в классическом духе стихи поэтов-традиционалистов С. Липкина, И. Лиснянской, Ю. Кублановского были опубликованы вместе с постмодернистскими «Сонетами на рубашках» Г. Сапгира, протестными песнями Ю. Алешковского и В. Высоцкого, реалистической повестью Ф. Горенштейна «Ступени», сюрреалистической «Чертовой дюжиной рассказов» Е. Попова, гротеском Ф. Искандера «Маленький гигант большого секса», метафизическими «Воспоминаниями о реальности» А. Битова и нарушающей табуированное пространство эссеистикой Вик. Ерофеева. Составители альманаха манифестировали в 1979-м эту литературу как внекомплектную: «Внекомплектная литература обречена порой на многолетние скитания и бездомность. Слепой лишь не заметит, что такой литературы становится с каждым годом все больше, что она уже образует как бы целый заповедный пласт отечественной словесности <…> Авторы „Метрополя“ – независимые (друг от друга) литераторы. Единственное, что полностью объединяет их под крышей, – это сознание того, что только сам автор отвечает за свое произведение» [16] .

С середины 80-х годов, вместе с началом нового политического периода в жизни страны, обозначенного понятием перестройка, постепенно ослабляются строгие цензурные рамки. В литературной – и не только – печати последовал культурный взрыв (термин Ю. Лотмана). Начало ему положили накопления литературных масс – публикации ранее запрещенных текстов полузапретных (или сдвинутых на периферию внимания, в маргиналию) авторов. Их реабилитация и обозначила хронологически начало нового периода: Николай Гумилев (стихи и предваряющая их статья В. Карпова, тогда – первого секретаря СП СССР, – см. «Огонек», 1986, апрель) и Андрей Платонов («Ювенильное море» – «Знамя», 1986, № 6). Как показала история, 1986 год открыл принципиально новое литературное время, продолжавшееся несколько лет (1986–1990). За этот период были опубликованы: 1) тексты писателей, представляющих литературу эмиграции (первой, второй и третьей волны – В. Набоков, В. Ходасевич, Г. Иванов, Г. Адамович, Н. Берберова; В. Яновский, И. Елагин, В. Перелешин; И. Бродский, В. Довлатов, В. Войнович, В. Аксенов, Ф. Горенштейн и многие другие); 2) тексты отечественных авторов, долгие годы находившиеся «в столах» без перспективы и надежды на публикацию (Л. Петрушевская, А. Битов, А. Рыбаков, В. Дудинцев, В. Гроссман, С. Липкин и др.); 3) тексты «допущенных» и полуподпольных классиков, известных и неизвестных писателей советского времени (А. Платонов, М. Булгаков, Е. Замятин); 4) тексты современных писателей среднего и новых поколений (Е. Попов, Г. Айги, Дм. А. Пригов, С. Гандлевский, Л. Рубинштейн, М. Кураев, Н. Садур и др.), представляющие разные течения и направления, но принадлежащие к той литературе, которую критики обозначили как «артистическую» (А. Синявский, М. Липовецкий), «актуальную» (М. Берг), «другую» (С. Чупринин), «плохую» (Дм. Урнов). Эти публикации все вместе – а в них вместился неиспользованный креативный запас русской литературы XX века – и создали накопление энергии. Литературная ситуация была взорвана: в состав воздуха, в котором существует литература, отныне вошли и фрагменты, и осколки, и огромные тексты, которые считались вовсе утраченными (В. Гроссман). В одно краткое время, как оказалось, вместилось множество «времен» (10-е, 20-е, 30-е, 50-е, 60-е, 70-е и 80-е годы). Сама хронологическая ось литературы была одномоментно смещена; стили, языки, жанры писателей разных направлений русской литературы XX века были предъявлены читателю в составе номеров литературных журналов, чей тираж вырос многократно.

Эта ситуация создала наиболее благоприятные условия для открытого выявления и активного роста литературы постмодерна.

Сегодня термины «постмодерн» и «постмодернизм» равно используются для обозначения новых художественных тенденций: В. Курицын использует их как синонимы [17] , И. Скоропанова, считающая, что именно постмодернизм является результатом «культурного взрыва», полагает постмодерн определенной «эпохой», а постмодерную культуру отличает от постмодернистской, являющейся частью культуры постмодерна, включающей в себя и постмодернистскую, и допостмодернистскую, а также массовую культуру [18] . М. Эпштейн полагает «постмодернизм» явлением «постмодернити» [19] . О. Богданова справедливо отметила размытость границ между терминами: «Однозначной терминологической фиксации и в России данное понятие (постмодерн. – Н. И .) не получило» [20] .

Идеи цикличности и стадиальности развития русской литературы были высказаны еще А. Веселовским и поддержаны многими теоретиками и историками литературы, в том числе современной; из последних назову Н. Лейдермана, считающего «постмодернизм в 90-е годы <…> мощной художественной интенцией, влияние которой испытывают буквально все иные направления и течения» [21] .
4
Понятием «постсоветская литература» обозначается переходный по сути, смыслу и названию историко-литературный феномен, сменяющий советскую литературу и так называемую «литературу перестройки», завершающий большой цикл русской литературы XX века и одновременно являющийся началом литературы XXI века. Сама семантика этого понятия выражена двояко: приставка пост- означает и хронологическое следование, и отталкивание от определения советская (исследователями, в частности Г. Гусейновым, употребляется и термин «посоветская»: «…я предлагаю говорить не о постсоветском, а о посоветском периоде или эпохе: приставка пост– еще до наступления конца СССР приписывала посоветской России качества новизны прежде, чем они оформились» [22] ). Постсоветская литература на самом деле не обозначает хронологическое явление, она включает в себя литературу, именно противостоящую – идеологически, по принципам устроения и выражения – советской. Историческим началом постсоветской литературы следует считать момент, обозначенный отменой советской власти и соответственно цензуры, распадом СССР, переходом от гласности к свободе слова, появлением (перерегистрацией) независимых периодических изданий и частных книжных издательств. Феномен постсоветской литературы характеризуется изменением общественной роли литературы в целом и статуса писателя в частности (из общественно важной и влиятельной фигуры, из властителя дум писатель превращается в частное лицо, владеющее и распоряжающееся – и то не всегда – только своей интеллектуальной собственностью).

Вокруг публикаций ранее запрещенных текстов развернулись острые дискуссии, происходила поляризация литературных изданий, более всего, разумеется, по идеологическому принципу. Изменилось само литературное пространство, не только в связи с публикаторской деятельностью, но и с проникновением находившейся по большей части в андеграунде постмодернистской литературы (с положительной динамикой – по хронологии, отраженной толстожурнальными публикациями).

Постсоветскую литературу формируют в том числе и те писатели старших поколений, кто никогда не разделял догм соцреализма. Постсоветская литература в значительной степени зарождается внутри советской литературы, русской литературы советского времени (многие постсоветские писатели легально публиковались и при советской власти, в своей стратегии сочетая официальные публикации с сам– и тамиздатом). Накануне отмены цензуры постсоветская литература уже была явлением. Историческим был сам момент легального выхода в печать литературы андеграунда (конец 80-х). Однако постсоветская литература возникала изначально как параллельная советской словесности: через неформальные кружки и компании, частные чтения и перформансы на квартирах. С конца 60-х годов шел непрерывный процесс становления литературы, не подчиняющейся цензурным запретам. Именно здесь активно реализовывалась память об эстетических достижениях русской литературы 20-х, здесь происходило развитие модернистской, а затем и постмодернистской эстетики, шла непрекращающаяся литературная эволюция, разрабатывались новые языки и стили.

Постсоветская литература (как и русский постмодернизм, в силу своей антитоталитарности предельно политизированная [23] ) стала полем идеологической гражданской войны «неозападников», группировавшихся вокруг толстых журналов «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов» (а также еженедельников «Московские новости», «Огонек», «Литературная газета») с «неославянофилами», объединившимися вокруг журналов «Наш современник» и «Молодая гвардия» (и еженедельника «Литературная Россия», газет «День» и «Московский литератор»). Оппозицией, размежевавшей литературу по эстетическим принципам, стала оппозиция между традиционалистами (сюда входили представители как «неозападников», так и «неославянофилов») и антитоталитарными, антиавторитарными эстетически постмодернистами (Дмитрий А. Пригов, Тимур Кибиров, Лев Рубинштейн, Елена Шварц, Саша Соколов, Владимир Сорокин, Виктор Пелевин, Вик. Ерофеев, Владимир Шаров, Нина Садур, Анатолий Королев и др.).

Постсоветская литература уничтожила границы и сняла деление на эмигрантскую литературу и литературу метрополии: не только сами писатели из эмиграции постоянно приезжают на родину, где выходят сравнительно большими тиражами их книги, но и печатные периодические издания (например, «Континент») стали издаваться после 1991 года в России. Но в ней возникли иные деления.

Постсоветская литература состоит из писателей и писательских групп, исповедующих разные принципы, вплоть до взаимоотрицающих. В нее входят: 1) массовая литература – с расцветом жанров современного бытового детектива (Александра Маринина), псевдоисторического детектива (Б. Акунин с его серией книг о сыщике Фандорине и монахине Пелагии), политического детектива (Лев Гурский, Эдуард Тополь), триллера (В. Доценко), фэнтези (Ник. Перумов), любовного романа и т. д.; 2) высокая словесность, прозаики и поэты разных поколений, от Александра Солженицына до Людмилы Петрушевской, Владимира Маканина, Олега Чухонцева, Максима Амелина и др.; сюда входят по направлениям – кроме реализма – постмодернисты-концептуалисты разных поколений [24] , соц-арт [25] , входящий отчасти в понятие концептуализма, но не до конца с ним пересекающийся, необарокко [26] , ярче всех представленное в прозе Андрея Битова, Саши Соколова, Татьяны Толстой, прозоэссеистике Дм. Галковского; 3) беллетристика, самой успешной представительницей которой стала Людмила Улицкая. Реалистическую традицию продолжает неонатурализм («чернуха» в прозе Сергея Каледина, «новая женская проза» Светланы Василенко, Нины Горлановой, Марины Палей, драматургия Николая Коляды), сопряженный с неосентиментализмом (Алексей Слаповский, Марина Вишневецкая) постреализм, формирующийся как новая художественная система (например, «новый автобиографизм» пьес и прозы Евгения Гришковца), «новый реализм» молодых (Олега Павлова, Романа Сенчина, Сергея Шаргунова), гипернатурализм новой русской драмы – М. Угаров, братья Пресняковы и др.

Литература постмодернизма из маргинальной в течение 90-х годов переходит в ранг актуальной и (или) модной. Литература, продолжающая классические традиции, вытесняется наступлением, с одной стороны, масскульта, с другой – постмодернистской словесности, принципиально не различающей «массовое» и «элитарное» (проект «Б. Акунин» Григория Чхартишвили).

Идеологическое противостояние сменяется деидеологизацией. Идеологическая и политическая дискуссия, для которой литература была темой и поводом, сменяется литературной. Начало эстетической полемике положила статья Виктора Ерофеева «Поминки по советской литературе» [27] , отмежевавшая «новую» (другую, вторую и т. д.) литературу от трех потоков литературы советской: официальной, либеральной и «деревенской». Постсоветская литература позиционирует себя как явление, дистанцируясь от «прогрессивных» шестидесятников. Новое размежевание, уже внутри либеральных изданий, происходит в период острой дискуссии о постмодернизме – поддерживающие новую, модернистскую и постмодернистскую эстетику «Соло», «Вестник новой литературы», «Новое литературное обозрение» противостоят в первой половине 90-х традиционализму «Нового мира», «Континента».

В постсоветской литературе происходит размывание сверхповествования, диффузия и сокращение присутствия традиционных прозаических и поэтических жанров (романа, повести, рассказа, поэмы, стихотворения), их вытесняют промежуточные (термин Л. Гинзбург), гибридные образования. Специфической чертой интертекстуальности русского постмодернизма является жанрообразующий принцип ризомы, примечаний к примечаниям, перечня, осуществленный в целом ряде произведений, выполненных в жанре бесконечных комментариев («Бесконечный тупик» Дм. Галковского, «Близкое ретро» А. Битова, «Приключения зеленых музыкантов» Евг. Попова и т. д.), наборов «фантиков» и «марок» («Линии судьбы, или Сундучок Милашевича» М. Харитонова, «Альбом для марок» А. Сергеева), одного романоподобного по объему комментария («Расставание с Нарциссом» А. Гольдштейна). На границе прозы, fiction и non-fiction, документальной литературы и эссеистики возникают тексты, использующие разные стилевые возможности («Конец цитаты» Михаила Безродного), возникают новые гибридные жанры (филологическая проза Александра Гениса). Осколочность, фрагментарность, мозаичность и минимализм, центонность, игра с чужими стилями окрашивают не только постмодернистскую, но и традиционную прозу и поэзию.

Феномен постсоветской литературы 90-х годов в целом получает разные литературно-критические оценки – вплоть до взаимоисключающих («Замечательное десятилетие» – Андрей Немзер, «Сумерки литературы» – Алла Латынина).
5
В период перестройки влияние литературных ежемесячников на общественное сознание усиливается, однако затем журналы теряют свою влиятельность, тем не менее продолжая играть важную роль консолидатора литературного процесса, являясь местом встречи писателей разных поколений, но близких литературных убеждений и общественных умонастроений. Критика перестала осуществлять идеологические функции, формировать и направлять общественное сознание, утратила позицию диктатора в сфере оценки новых литературных явлений, однако в процессе формирования феномена постсоветской литературы ее роль весьма значительна. Конец литературоцентризма привел к сокращению влиятельности толстожурнальной критики и к расцвету газетно-литературного журнализма. Реальная критика, непосредственно откликавшаяся на жизнь, анализирующая изменения общества, регистрирующая его подвижки, не исчезла. Однако новые критики (А. Немзер, А. Архангельский, А. Агеев, Б. Кузьминский и др.) начали работать по контрасту с критиками 60-х годов. Стратегической линией поведения избрана независимость от идеологии, эстетическая независимость. Для критиков начала 90-х характерна корректирующая ирония, постмодернистская чувствительность с особой манерой письма, которую можно назвать «метафорической эссеистикой», феноменом «поэтического мышления», техника «намека». Критика включена в общее поле постмодерна как важнейшая составляющая и направляющий вектор развития, в том числе и по ее собственной поэтике. Критические тексты – в процессе утраты литературоцентризма – обрели самодостаточность и особую художественную самостоятельность. Чем дальше интерпретация отходила от интерпретируемого текста, тем большую самостоятельность обретала литературно-критическая деятельность, сами тексты критиков становились существенными литературными фактами. Исходя из идей Умберто Эко о пределах интерпретации и тезиса Поля де Мана о неизбежной ошибочности любой критической интерпретации текста [28] , можно утверждать парадоксальную плодотворность эпидемиологической неуверенности, приведшей критику к выходу за пределы жестко регламентированной оценки, к мощному вторжению эссеистического письма новой критики, дискурс которой порой соперничает с дискурсами художественными. Если постмодернистская проза осознает мир как текст и, используя двойное кодирование, постоянно комментирует сам процесс письма (см. сочинения Дм. Галковского, А. Королева, В. Шарова, Ю. Буйды, В. Пьецуха и др.), – постмодернистская литературная критика осуществляет симбиоз теории и вымысла, в самой эссеистичности изложения используя повествовательные тактики постмодернистского письма. Показательно и постмодернистское движение критиков в сторону территории самой художественной прозы – Вяч. Курицын работает в прозе под псевдонимом Андрей Тургенев (роман «Месяц Аркашон»), Вл. Новиков выступает как романист под своей собственной фамилией («Роман с языком»).

Феномен постсоветской литературы пересекается с феноменом литературы русского постмодерна лишь отчасти, поскольку в постсоветской литературе еще некоторое время длится соцреалистическая поэтика советской литературы, тянется эстетический шлейф литературных навыков и техники письма смешанного, эклектического характера, который можно обозначить как соцреализм с антисоветским (или чаще – антисталинским) лицом. Обозначенные традиции в разных вариантах продолжаются и в массовой литературе (А. Маринина использует соцреалистическую поэтику не только в жанре детектива, но и в жанре семейной саги).

Сама литературная практика доказывает, что постмодернизм себя отнюдь не исчерпал. Не конец, а кризис – в силу исчерпанности возможностей авторов, но не метода. И в этой кризисной ситуации то, что уже найдено и даже повторено многократно, может быть освоено в неожиданном ракурсе совсем иными писателями, не активными постмодернистами.

Ю. Лотман считал, что за «культурным взрывом» следует ровное плато постепенного развития. В новейшей русской словесности после «взрыва» и равномерного развития (плато) произошло сжатие – свертывание «технологии»: не столько возможности постмодернизма исчерпались, сколько возможности определенных авторов этого направления. Процесс в целом можно обозначить как инволюцию: то есть свертывание и одновременно усложнение. На помощь писателям-постмодернистам «инволюционно» приходят те, кто переосмысливает их достижения внутри всей литературы эпохи постмодерна, что придает литературной ситуации еще больший эклектизм, проникающий во все сферы – от единично-индивидуального продукта до программы литературного журнала или издательской серии. Особенностью литературы постмодерна в России является поиск новой идентичности с одновременным постижением глубинных слоев национального коллективного бессознательного и игрой архетипами. Между представителями разных течений постоянно возникает подспудная и периодически идет явная полемика (в том числе и в литературной критике), что не мешает любому из вышеназванных находиться под влиянием «другого» течения, направления, стиля. То, что может быть названо «духом времени», объединяет их в литературе постмодерна. Писатели ведут свой эстетический поиск, используя «плюрализм языков, моделей, методов, причем в одном и том же произведении» [29] . Это характерно для современной литературы в широком спектре. Литература постмодерна обнимает собой и все течения, включая все разнообразие постмодернизма (соц-арт, концептуализм, метаметафоризм, новый сентиментализм и т. д.). Ряд исследователей утверждает, что в середине 90-х начинается процесс саморазрушения постмодернистской эстетики, но с этим согласиться трудно: не саморазрушение, но взаимопроникновение, преодоление замкнутости на уже «содеянном» в культуре путем разрушения границ и «засыпания рвов» между отделенными друг от друга направлениями характеризует литературный процесс в России, получающий противоположные оценки (и констатации состояния его «здоровья») со стороны литературной критики [30] . Литература постмодерна испытывает и утверждает новые модели, расшатывая стереотипы массового сознания.

Чаще всего постмодернизм рассматривается как своеобразное западничество – в национальной русской культуре он специфичен, поскольку «вспомнил» зарытое (в эпоху тоталитаризма и диктатуры соцреализма) богатство, «вспомнил» языки русской культуры 10—20-х годов. Русская литература к концу/началу века после мощного культурного взрыва конца 80-х годов обобщила опыт «предыдущей» словесности, отвергла авторитарность и тоталитарность, утвердила плодотворность множественности, антилинейное мышление. Получая порою отрицательную оценку своей перспективы в современной литературе («…Постмодернизм сходит на нет» [31] ), постмодернизм сегодня, на мой взгляд, и дальше полноценно контактирует с другими течениями.

Складывая на «руинах» реализма и постмодернизма новую художественную систему, русская словесность, ускоренно освоив инструментарий западного постмодернизма, заранее предложила свой материал и выстроила национальный феномен литературы постмодерна, в том числе устремленной в будущее (отсюда – замена приставкой «прото-» приставки «пост-» в последних работах М. Эпштейна [32] ).

Знаменитый лозунг Л. Фидлера, открывший постмодернизму широкую дорогу, «Пересекайте рвы, засыпайте границы», активно реализуется и по сей день писателями разных направлений, как реалистического, так и постмодернистского письма, – что, разумеется, никак не отменяет идейно-художественных оппозиций и противостояний в современной русской литературе по многим параметрам (коммерческая, массовая – некоммерческая, модная – народная; либеральная – «патриотическая», и т. д.).
Метасюжетом русской литературы новейшего времени стало сначала объединение различных «русел» (эмиграции, метрополии, «подполья») в единую русскую литературу, накопление, а затем взрыв и распад литературы. Эстетически доминирующим направлением стал вышедший за пределы первоначальной маргинальности постмодернизм, латентно присутствовавший в отдельных произведениях еще с конца 60-х годов. Его дальнейшее влияние привело к взаимодействию и последовавшей контаминации течений и рождению новых художественных постмодерных явлений в сложной системе вызовов и оппозиций. Все это вместе и представляет всемирную русскую литературу постмодерна в начале нового века.

Кому она нужна, эта критика?

Предупреждаю злоехидного читателя: критические стрелы, выпущенные в данных заметках по разным адресам, выпущены и по собственному адресу тоже. Как было верно указано тов. Сталиным, «критика и самокритика – движущие силы нашего общества».

1

Отечественному читателю?

Но читатели в нашей стране воспитаны так, что изначально считают критику обманом, ловким мошенничеством [33] и совершенно не верят в чистоту помыслов и намерений критика. Прочти критику и сделай наоборот, – так обычно поступает читатель. (Если ее читает.) Разнесенное критикой в пух и прах произведение притягивает читателя еще более волшебным образом – как будто его критик не дегтем, а медом намазал; корни этого упорного противостояния растут еще из советского времени: официозная критика приучила читателя к правилу «обратного» поведения. Поэтому рейтинги продаж в книжных магазинах не то что не соответствуют рекомендациям критиков – они вопиют о несоответствии [34] . Может быть, дело в авторитете (?) критики. А может, в загадочной русской душе (она ведь у читателя тоже есть) – поступить наперекор! Обязательно наперекор! Отомстить; если не получается кому-то другому, то – в компенсацию – самому себе! Да и пафос критики, скажем прямо, читателю кажется учительским, а учителей словесности, как правило, и в школе не любят: образ Онегина, характер Печорина… тьфу.

Нужна ли она, критика, русскому писателю? Писатель инда взопреет, пока одолеет о нем написанное, – и останется всегда недоволен. Критик написал хорошо, но мало. Или – плохо и много. Критик что-то понял, но вообще недопонял, не проник и не проникся. Он застрял на мелочах. Он не видит мелочей, т. е. деталей, эпитетов и метафор. Он подавляет. Он обслуживает. Он диктатор. Он лакей.

Нужна ли критика российскому издателю? А зачем? Издателю нужны сочинители дифирамбов, рекламщики и пиарщики книги. Чтобы воздействовать на объем продаж. (Под критикой я разумею критику аналитическую, а не дифирамбические сочинения по поводу книги, не гимны, пропетые автору в доступных его, автора, сознанию формах.)

А самим критикам?

Критики целыми группами и поодиночке покидают ее поредевшие ряды, уходят в прозу [35] , – правда, о том разговор отложим.

И в выкопанную ими самими могилу [36] ее сопровождали избранные литературные критики. Хотя…

Критику сегодня (если отвлечься от хроники объявленной смерти) можно определять (и выстраивать) по разным параметрам и признакам – поколенческому (шестидесятники, «младоэстеты» [37] etc.), направленческому («правые» и «левые», «демократы» и «национал-патриоты»), по отношению к традиции («традиционалисты» и «радикалы»), по месту публикации, определяющему существо и формат высказывания («журнальная», «газетная», «радио-» и «телекритика»). Но поверх всего этого идет еще одно – деление по взятым на себя обязательствам и по литературной амбиции. И тогда это будет критика как искусство и как ремесло. Причем с искусством дело обстоит, на мой взгляд, лучше.

Русской критике как искусству открылись возможности в поздние советские времена, когда пресс был все-таки заменен перфорированной крышкой и было куда уйти пару, чтоб не взорвался котел. Вот критика и использовала этот исторический период, чтобы развить свои способности и увеличить возможности, в том числе – ив счет своей собственной эстетической изощренности, субъективности, «игры» в метафору и т. д. Этот же период связан и с увеличением поля знания и зрения, расширенного влияния (на критику) философии и литературоведения в самом важном, методологическом и мировоззренческом виде – от М. М. Бахтина, «формалистов», Ю. М. Лотмана, Л. Я. Гинзбург до С. С. Аверинцева и М. Л. Гаспарова. Критика становилась искусством, да еще и фундированным. И работать в разных жанрах – от заметки в «Литгазету» до монографии – полагалось, если критик себя уважал, с мобилизацией всех сил.

Есть такое выражение, на мой взгляд, верно схватывающее суть: страсть к чтению. Ведь чтение – это действительно страсть, порой неодолимая, как у кучера Селифана, который, помнится, почти с эротическим наслаждением разбирал просто буквы. Зайдите в книжную лавку – и вы увидите эти затуманенные глаза людей, наркотически опьяненных книгой, да и просто самим окружением множества книг. А запах, даже аромат книг, старых, антикварных, рассыпающихся в руках, и новых, пахнущих еще типографской краской? Страстью к чтению заболевают обычно в детстве, когда ангина, или когда до тебя, маленького, никому никакого нет дела. «Я маленький, горло в ангине» – вот тогда все и начинается. Из таких страстных читателей иногда получаются не поэты, а критики: страсть канализируется в профессию.

Критика как искусство (и самоцель) и сегодня продолжает свое существование. Исхожу из текстов, а не из их тиражирования или их влиятельности (на т. наз. литпроцесс, на деление премиального пирога, на пиар и т. д.). Такой критик сегодня – легко себе представляю – может читать свой текст, как поэт в клубе «Билингва»; и достойных слушателей-читателей у него может быть примерно столько же, сколько у поэта. Ведь от количества реципиентов ни сам текст, ни сама критика (или поэзия) как искусство не становятся хуже.

Вот с ремеслом дело обстоит сложнее. Я знаю всего несколько (пальцев одной руки хватит) критиков (не лит. журналистов), которые выполняют и (и!) свою профессионально-ремесленную цеховую (в замечательном и очень уважаемом мною смысле) повседневную работу. Хотя сами критики (высокомерно) не всегда считают ремесло составляющей частью литературно-критической деятельности. Критика, по мнению Романа Арбитмана, например: 1) «выдает справки (если автор заслуживает лишь того, чтобы поставить его в нужный ряд)», 2) «работает киллером», 3) «подвизается психотерапевтом». И – все!.. «Четвертое место – место бесплатного рекламного агента – стараются навязать критике скупые издатели». А другое, совсем другое? Такая функция критики, как рецензирование? Вот ведь даже не жанр – часть дела (и тела критики, все равно как нога или рука)! Но критике такое ремесленное занятие сегодня неинтересно: она лучше киллером поработает, чем описывать какие-то органы «бабочек» (как страстный классификатор Набоков). И все же…

Критика будет жить дотоле, доколе будет жить само литературное слово в книге, в журнале, в сети или устное, – и, как пошутил когда-то Лев Аннинский, если литература умрет, то дело критики будет объяснить ее смерть [38] . А кто объяснит смерть самой критики – так и хочется задать вопрос Аннинскому, общедоступному представителю критического цеха чуть ли не на всю Россию (фрукт – яблоко, поэт – Пушкин, критик – Аннинский)… Кстати, Аннинский объяснит – он-то все объяснит, для него, в общем, так получается, все действительное разумно – «И Ленин, и Сталин, и эти стихи».

Совсем другое дело – Андрей Немзер, критик страстный и пристрастный.

Читаю: «Стоит ли руками махать? <…> Словесная вязь вообще не вызывает никакой реакции». Это он – о своем послевкусии: после чтения мартовских номеров журналов, а также литпродукции книгоиздательств. Можно, конечно, оспорить его конкретные оценки и в данном случае, – но для общей атмосферы (и ситуации) важнее эмоция, чем раздача слонов, справедливых или не очень.

«Станционный смотритель», неутомимый работник в садах русской словесности выступает с пораженческой по интонации («из груди его вырвался стон») заметкой «Отфильтрованный базар» («Время новостей», 29.03.05). И это Немзер, объявлявший 90-е годы русской литературы замечательным десятилетием и обосновывавший свою высокую оценку достижений и перспектив постоянным мониторингом, описавший, пожалуй, чуть ли не все вышедшие за последние лет пятнадцать номера чуть ли не всех толстых литературных журналов! [39]

Совсем другой член критического цеха, Николай Александров, в «Известиях» упорно и регулярно сообщает публике об отсутствии присутствия литературы. Даже рубрика такая придумана им в газете, претендующей на звание общенациональной, – литературка. В той же рубрике в метафорически-меланхолической форме единственный на всю газету литературный (подчеркиваю) обозреватель уподобляет представителей современной русской литературы, а проще – поэтов, прозаиков, эссеистов (критиков? задаю себе вопрос: может быть, я не права, но считала и считаю критиков, если они настоящие, тоже полноправной частью литературы) – шарпеям, такой породе собак (китайского происхождения), которая приобрела особые, кажущиеся даже симпатичными, формы в результате первоначального маоистского истребления и последовавшего вырождения («Миф о шарпее» – 18.02.2005). Метафора прозрачная. Господи, да такая точка зрения имеет, среди прочих, конечно же, право на существование, – однако представлена она как единственная и неколебимая. Безапелляционная. Попробуй возрази – в лучшем случае это будет единичное письмо Тютькина петитом в рубрике «нам пишут» (то есть «для недоделанных»), а Николай Александров будет нести литературку и дальше, с фотопортретом, при бороде и очках! А по ТВ? И там – он же, как раз накануне российского присутствия на парижском Салоне книги – исключительно французским писателям отдаст телевизионное время (несколько телевечеров дефицитной «Экологии литературы»). Просвещение телезрителей, конечно, дело полезное, но не менее важно было бы просветить их относительно отечественного русского литературного пейзажа, писательских индивидуальностей, а также литературных направлений, дискуссий, групп и т. д.

2

Слава богу, обошлось без клюквы. Постмодернистские березки ничему не мешали, и именно постмодернистская с ними игра изъяла из атмосферы даже сам намек на клюкву. Ни балалаек, ни кокошников, ни плясок под гармонь, ни звонких бабьих голосов. Все было вполне по-европейски. И даже дачная беседка, где можно было присесть для переговоров, была придумана дизайнером российского павильона Павлом Каплевичем правильно.

Залы «Достоевский» и «Чехов» еле вмещают всех желающих – круглые столы и дискуссии идут с синхронным переводом, и французы слышат разных, остроумных и не очень, действительно дискутирующих, обменивающихся репликами и уколами, а не заранее подготовленными соображениями, русских писателей.

Вот Александр Архангельский выступает со мною вместе, а также с главным редактором журнала «Октябрь» Ириной Барметовой и прозаиком, переводчиком Асаром Эппелем на дискуссии перед смешанной русско-французской публикой в Париже, в рамках презентации общероссийской литературной «коллекции» авторов и их книг. Дискуссия – о литературной критике. В каких формах и жанрах и где именно представлена, в каких средствах массовой информации, какова ее роль и т. д., – об этом информирую собравшихся я. Ирина Барметова констатирует ненужность, по ее мнению, критики как литературного жанра и выдвигает сами толстые журналы на роль экспертов, отбирающих для публикации прозу и стихи. Соответственно, критика в журнале «Октябрь» почти упразднена. А ежели обратить свой взор к «Новому миру», то картинка будет совсем иной: там критика литературная представлена в разнообразии жанров, и даже по объему теснит, подымаясь как на дрожжах, снизу, традиционно «начальные» прозу и стихи: аналитические статьи и «большие», крупные по проблематике (и интеллектуально питательные по существу), разборчивые рецензии; отобранная десятка книг с обоснованными (анти)рекомендациями; перечень книг с аннотациями; порою вызывающе провокативная «нарезка» периодики. И это только «Новый мир» [40] …

Послушаем теперь прозаика, критикой, конечно, недовольного, и на этом серьезном основании тоже желающего ей не долгих лет жизни, а совсем наоборот – общего ее упразднения. Асар Эппель отрицает критику в отечестве как жанр – извечная баркарола писателя: не понимают, не проникают, искажают замысел и воплощение, не различают, не умеют. Не могу не признать частичную правоту изощренного стилиста – но хочется сказать ему, как Екатерина Фурцева, по легенде, драматургу Рощину: не обобщайте! Необходимость существования «длинных» статей и аналитических рецензий подвергается сомнению и Александром Архангельским, в недавнем прошлом – одним из самых внимательных и серьезных литературных критиков. Что это – отказ от профессии?

Собравшиеся французы, приникшие к наушникам с синхронным переводом, слегка остолбенели. Потому что если во Франции – как и Россия, стране еще недавно (а по-моему, и сегодня) литературоцентричной: опыт и историческое развитие французской литературы сопоставим с русским, – редактор или телеведущий начнет «гасить» критику как жанр, то возразят прежде всего сами читатели, привыкшие к критике как компасу. Гиду, необходимому для ориентации в книжном пространстве.

Странное дело, в отличие от России [41] , во Франции модно быть умным. В Париже модно хотя бы притворяться интеллектуалом. Прийти в кафе, заказать эспрессо, вынуть из кожаного портфеля (непременно потертого!) газету и раскрыть ее небрежным жестом; положить на мраморный столик книгу в белой обложке с неброским шрифтом названия (допускаются черный и красный цвета). Книга нужна так же, как и перекинутый через плечо пиджака теплый шарф и портфель; и даже умная газета тут не решает всего «облика». Книга, обязательно книга. Можно и без кофе – снять туфли и вытянуть ноги на соседний стул в Люксембургском саду под ярким весенним солнышком, зажмуриться и даже вздремнуть, – но в руках при этом обязательно будет книга. А в умной газете, кстати, будет обязательно уделено место критике; обзоры, рецензии, не исключаю и аннотаций.

Итак, картинки уже начались – картинки с выставки, то есть ярмарки, она же – 25-eme Salon du Livre в Париже, весна-2005.

Первое впечатление: неиссякаемый поток заинтересованных читателей (французов). Книги современных русских авторов продаются в изданиях на русском и переводах на французский. За шесть дней раскуплено восемнадцать тысяч книг. Можно ли вообще французу навязать бессмысленную трату денег? Да и еще – трату денег на неведомый интеллектуальный продукт? Самое распространенное в употреблении слово – из слышанных мною в кафе, музеях, магазинах, на улицах, а не только на ярмарке – слово raisonnable, что значит разумно. Французы – люди очень прагматичные, и просто так на какой-то там русский ветер деньги бросать не будут. Если они платят свои кровные евро, то за тот товар, иметь который они считают raisonnable. Потому что если они покупают книгу, то обдуманно, и совершенно обязательно ее прочтут – на полку непрочитанной не поставят. Массовую скупку интеллектуальной продукции – от только что вышедшей на французском, накануне открытия Салона, «Антологии русского рассказа» (издательство «Файяр», составила бессменный вагриусовский редактор Елена Шубина) и двух поэтических антологий-билингв (одна появилась во Франции, другая – в канадском Квебеке) до авторских книг Василия Аксенова и Алексея Слаповского, Александра Кабакова и Анатолия Королева, Андрея Геласимова и Владимира Маканина (см. весь список писателей, участников Салона, – они были весьма raisonnable затребованы от российского Федерального агентства по печати французскими издателями, заинтересованными в появлении на ярмарке своих авторов. Для презентаций, встреч, чтений, дискуссий и т. д.: читающая французская публика обожает живых писателей и любит посмотреть на них, а если есть возможность – послушать, понять уровень (и образ) мысли, задать свой вопрос, подписать только что купленную книгу). Впрочем, и здесь попадались – среди других – гости не очень интересные французской публике, но это как всегда: что-то да мимо.

Интерес был тщательно подготовлен, а не только подогрет и французской прессой: уже с января в журнале «Magazine Litteraire» [42] начали появляться статьи и заметки о русской литературе и литературной жизни в России сегодня, а к самому Салону самые крупные газеты вышли с целыми полосами о текстах русских писателей (плюс – множество интервью с русскими участниками). В приложении к номеру «Монд», вышедшему в день открытия и бесплатно распространявшемуся на ярмарке, – более чем на полосу эссе о Марине Цветаевой («Феникс русской поэзии», автор – молодая и модная французская эссеистка и прозаик вьетнамского происхождения Линда Лэ). На первой же странице есть ссылки, маленькая полезная библиография вопроса, – на том Цветаевой и том Ариадны Эфрон, вышедшие в «Лафонте» и «Фебусе». А дальше – внутри, раскройте – и статья о «полицейском русском романе» (А. Маринина и др.), и крупноформатные рецензии на книги (продающиеся на ярмарке) Людмилы Улицкой («Искренне ваш Шурик»: редакция не забыла в сноске упомянуть и остальные книги Улицкой, существующие на французском), Михаила Шишкина («По пути Байрона и Толстого» – так на французском называется его «Путеводитель по русской Швейцарии»); и полезная, информативная беседа с директором русской коллекции издательства «Акте Сюд» Мишелем Парфеновым; и общая рецензия (на две книги – «Лед» Владимира Сорокина и «Македонскую критику французской мысли» Виктора Пелевина) под характерным «заграничным» названием «Ужасы тоталитаризма», с краткими биографическими справками об авторах и малой библиографией, и аннотации – книг Анатолия Королева («Голова Гоголя»), Б. Акунина («Пелагия и белый бульдог»), Андрея Битова («Любови Монахова» или «Амуры Монахова» – таков обратный перевод? – Н. И.), Давида Маркиша («Черный ангел», книга о Бабеле) и других.

Перелистываю спецвыпуск «Монд»: рецензии на доступные (в продаже) на ярмарке издания «французских» книг Владимира Шарова, Андрея Геласимова, которого так полюбили французы, посетители ярмарки, что проголосовали за него, отдав приз своих симпатий; аннотации романов Дмитрия Быкова («Оправдание») и Валерия Залотухи («Мусульманин» – это, видимо, все-таки литературный сценарий известного фильма, поставленного Владимиром Хотиненко); статья на полосу, посвященная «Истории русской литературы, XIX век, вторая половина. Время романа» – 1560 страниц, под редакцией Ефима Эткинда, Жоржа Нива, Ильи Сермана, Витторио Страда; а еще и рецензия на новый перевод прозы Лескова и на две антологии-билингвы стихов Есенина; а дальше – аннотации на «Записные книжки Антона Чехова», «Исповедь» Максима Горького, статья «Аксенов и просветители, Хазанов и тоталитаризм»; новые книги Виктора Шкловского, Даниила Хармса; рецензия на только что вышедший перевод солженицынского «Зернышка»; расписание дискуссий и встреч на Салоне; а на заключительной, завершающей спецвыпуск полосе – рассказ об издателях («Текст», «Издательство Ольги Морозовой», петербургский «Детгиз»); и в заключение (апофеоз номера) большая беседа (почти на всю полосу) с человеком, осуществившим дело своей жизни, Жоржем Нива (у него был в этот день двойной праздник: огромное интервью с ним, тоже украшенное портретом, появилось и в «Либерасьон» – вообще-то такого не бывает, чтобы две общенациональные газеты разных направлений сделали однозначный выбор). И все эти газетные полосы оформлены рисунками и графикой разных по стилю современных русских художников – Евгения Добровинского, Андрея Логвина, Владимира Чайки.

Это не просто газетное приложение – это весьма полезный ( raisonnable ) и очень ясный путеводитель, наводка на книги, экспертная помощь и покупателю-читателю.

Артподготовка к российскому участию в работе Салона началась журналом «Magazine Litteraire» еще в январе, прямо с новогоднего выпуска, дабы вовлечь читателя в тему. А уже мартовский номер вышел с шапкой на рисованной обложке – «Русская литература от Пушкина до Солженицына»; а на рисунке летит (видимо, в Париж) по ясному, солнечным светом пронизанному весеннему небу волшебный ковер-самолет, вернее – книга-самолет, да еще из компьютера (с мышкой) вышедшая; на развернутой этой чудесной книге сидят Лев Толстой, обнявши рукою разноцветную колокольню и пропустив сапоги через терем, с Антоном Чеховым; за перо гусиное ухватился и Достоевский… Что – внутри: раскрыв номер, читаешь колонку редактора, поводом для которой послужил перевод книги американца Джорджа Стайнера «Толстой или Достоевский», это – начало размышлений на тему «Россия и Европа». Далее помещены обложки книг Пелевина и Д. Быкова (издательство Denoel ); обращаю внимание, что без изображения испуганной мартышки (Пелевин) и голого О. Кулика, схваченного по ногам собаками, дело не обошлось.

А каков призыв?

«Французы! Вы полюбили Фуко, Бодрийяра, Дерриду, Уэльбека. Вы будете обожать Пелевина!» Это – на странице «Курьер», а в разделе «Досье» – двадцать статей, рецензий и интервью с современными русскими писателями.

Французы выстраивают литературный ряд по-своему, не «разводя» и не строя по иерархии Акунина или Улицкую с Шишкиным и Марком Харитоновым. Для них это все – переводящаяся (а значит, небезынтересная их, журнала, читателям) современная словесность. «Досье», занимающее чуть более трети журнального номера (33 страницы из 95), открывающееся полосным фотопортретом Толстого в шестидесятипятилетнем возрасте и изречениями Ивана Киреевского, фундировано статьями об истории русской словесности.

Но вот что интересно: речь, скажем, заходит – в крупноформатном эссе – о Гоголе, и тут же дается «картинка» обложки книги А. Королева «Голова Гоголя»; речь о Толстом – и рядом, в «окошечке», обложка книги В. Маканина «Кавказский пленный». Избранная библиография – от «Слова о полку Игореве», цена 7 евро, до «Разговоров с Бродским» Соломона Волкова (цена почему-то не указана). «Девять веков русской словесности» – в двадцати пяти исторических датах. Отдельная статья составителя и координатора всего раздела, все того же без устали трудящегося безо всяких лишних «похоронных» мотивов Жоржа Нива, – о восприятии русской литературы во Франции: эссенция информации. Жан Луи Бакэ – эссе «Алмазный язык» (о Пушкине), Мишель Окутюрье – эссе «Разоблачение „русского романа“ (Толстой и Достоевский)», Жаклин де Пруайяр – эссе «Человечность Чехова» (в «окошечках» указано, что «читать!» по темам); Константин Азадовский – «Божественный треугольник (Цветаева, Рильке и Пастернак)»; Леонид Геллер – «Форма в действии. Русские авангардисты»; опять бессменный и энергичный Жорж Нива – «Письмо Гулага. Солженицын и Шаламов»; при этом рекомендовано «читать!» не только вышеупомянутых, но и «Записки из Мертвого дома», и «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, и книги французских авторов о Гулаге. А к статье «Россия сегодня в 10 романах» предложено «читать!» «Лед» Вл. Сорокина, «Прусскую невесту» Юрия Буйды, «Мусульманина» В. Залотухи, «Помощника китайца» Ильи Кочергина, «Жажду» А. Геласимова, его же «Фокс Малдер похож на свинью», «Свинобург» Д. Бортникова, «Бессмертного» Ольги Славниковой, «Последнюю любовь президента» А. Куркова. И после этого – рецензии на уже опубликованные и аннотации на выходящие книги русских авторов, от «Хорошего Сталина» Виктора Ерофеева до «Голой пионерки» Михаила Кононова. А в конце «Досье» читателю назначены рандеву на Салоне. Вот как это делается в Париже, как все работает: из всего «досье» я не выловила, кстати, ни одного «превосходного» эпитета: табу на эпитеты! [43] Да они и не нужны: рецензии, статьи, обзоры и хроники насыщены информацией. Ремесло это или искусство? [44]

А теперь – вопрос: кто мешает продвигать русскую литературу как неиссякающий российский ресурс для международных связей страны, в России и постоянно? Кто мешает государству (а это именно государственное дело) обеспечивать бесперебойность этого продвижения?

Писатели?

Так я увидела своими глазами: то, к чему здесь, в России, особенно в Москве, относятся с неоправданным подчас высокомерием, во Франции, в Париже – весьма востребованный интеллектуальный товар.

Но: конечно, необходимо, чтобы на него – для него, то есть для нее, для литературы – работали умные и предприимчивые продвигатели. Сколько бы мы ни сожалели об отсутствии гения в современном отечестве, таланты есть. Их надо ценить, и оценивать, и анализировать, и интерпретировать тексты – книги – журналы – судьбы. В это надо вкладывать постоянно ту энергию, которая была направлена – в данном случае – на парижский Салон.

3

Злокачественное противоречие, фактически даже шизофрения, от которой страдает отечественная литературная жизнь, – это сшибка двух умозаключений. Умозаключение первое: да, литературу как ресурс (поддержанный неисчерпаемой русской классикой) надо продвигать. Это поможет ее развитию – и поможет, соответственно, России не потерять, а утвердить свой, простите за выражение, имидж. Второе: современная русская словесность читателям не нравится, а то, что нравится, вызывает раздражение, если не отчаяние, у критиков. Так, Е. Лесин в статье «Книжный апокалипсис наших дней» («Независимая газета», 1.04.2005) приводит данные: Донцова, Устинова, Полякова – золотые миллионные тиражи; далее идут Маринина, Куликова, Шилова. Раскрученный антипиаром «Идущих вместе» Владимир Сорокин «не входит по тиражам даже в двадцатку». Получается, что читатель-то читает, но не то, чего хочет Е. Лесин. А то, что он, Лесин, хочет видеть в руках читателя, находится в другом месте («Один сумасшедший напишет, другой сумасшедший прочтет») [45] .

Внутри самих себя мы страшно собой недовольны и делаем правильное выражение лица только тогда, когда нас вызывает Париж.

Я опять кидаюсь от «Ех Libris\'a» к «Монд» и там нахожу данные, которые характеризуют ситуацию в российском книжно-читательском мире («С 90 000 названий изданных в 2004 году книг Россия стала третьей в Европе»), но несколько с иной стороны. И «Монд» пишет, что «распространение книг из Москвы остается первейшей проблемой». А в России разве это не известно Е. Лесину лично? Распространять разнообразие? Гораздо легче гнать единообразную Донцову, можно считать тоннами или километрами, как удобнее распространителю-оптовику, думающему, естественно, о доходе. О чем же еще ему думать? О просвещении?

Давайте отделять одно от другого, ситуацию (внутреннюю) в литературе и наше недовольство ситуацией – от того, что можно увидеть снаружи. Другими (чужими) глазами. Очень даже полезно. Вот я посмотрела «парижскими» глазами и увидела, например, что ни разу никто, за исключением «прорвавшихся» к микрофону писателей при «Литгазете», которых никто не приглашал и которые сами приехали (инициатива неплохая, но, кстати, так же приехали и другие издательства – НЛО, «Симпозиум», «Текст», «Издательство Ольги Морозовой» – за свой счет, самостоятельно, и объединились на своем отдельном стенде за пределами Российского павильона, хотя и в непосредственном соседстве), не употреблял в разговорах, дискуссиях и выступлениях никаких слов на – изм. Вообще. У меня сложилось впечатление, что писатели для читателей на ярмарке делятся на хороших и плохих. Так, в общем-то, просто.

Изданием книги дело издателя не заканчивается – изданную книгу надо продвигать, это безусловное дело издателя. Изобретательность издателя сказывается не в том, сколько он выгадает, издав книгу не на той бумаге и не заплатив (недоплатив) автору, а в том, как он будет распространять книгу, объяснять ее; как он будет налаживать контакт читателя с автором. Издатель чувствует себя дипломатом, посредником, в каком-то смысле художником, представляющим книгу (а представление – всегда искусство). А критика?

Уж кем она точно была, эта критика (французская) на Салоне, и вокруг Салона, и при подготовке и организации общественного интереса (и сознания французской публики) к Салону и его участникам, – так это двигателем, витальной силой, куратором самой литературной жизни, включая всех ее действующих лиц – и писателей, и читателей, и остальных «персон», включая VIP. Премьер-министр Франции г-н Раффарэн не мог не появиться там – и отдал Салону вместо намеченных сорока минут все три часа. А потом – ив госбюджете не забыл. И все это, перефразируя героя популярного анекдота брежневской эпохи, «дал вам я» – и все это колесо крутит французская литературная критика во всех ее ипостасях – от высоколобой/интеллектуальной до критики объясняющей и обучающей (из «Magazine Litteraire» я узнала, что по всей Франции действуют так называемые Les Ateliers D\'ecriture, т. е. сеть (или цепь?) сообществ-клубов людей, с удовольствием и платно обучающихся культуре письма. У критиков, разумеется.

Критика сегодня в России издателю, читателю, распространителю и писателю оказалась неугодна. Но вот ведь какой парадокс: критика все равно существует, хотя и принимает извращенные формы, в свою очередь – уничтожая (или равнодушием унижая) ту литературу, которая отрицает критику [46] . Кто от этого страдает? Книгоиздатель, читатель, книгораспространитель и, разумеется, писатель. Парадокс это – или, скорее, разброд в умах, ни к чему позитивному не приводящий?

В былые времена официозная критика была в составе официальной советской литературы чуть ли не руководителем, начальником, прокурором, обвинителем, выносившим оплошавшим писателям приговоры – и в то же время персоналом, обслуживающим VIP-начальство в другом зале Дома литераторов. Однако были и совсем иные критики (как была и другая, настоящая русская литература советского времени) – те, что стали властителями дум. А потом – потом произошел известный обвал функций, и литература, вся целиком переживающая достаточно непростые времена, отвергла «направляющую» ее роль. Но, думаю я, – может быть, счастье литературной Франции в том и состоит, что у них не было своих Белинского с Чернышевским, «матрица» которых в разнообразных видах с упорным постоянством самовоспроизводится в России. И литература вызывает у все новых и новых Б. и Ч. нервическое раздражение, порожденное неудовлетворенной манией утрачиваемого величия. Мало кто из критиков в совершенно новой исторической ситуации понял, что роль его, и очень важная, состоит еще и в повседневной, очень разнообразной (и разновысотной) работе, порою – черной. Что критика – не только искусство различать и интерпретировать, но и ремесло оценивать и квалифицировать. Критики обиделись – и «зеркально» пошли на более престижную (как показалось) работу. Впрочем, это уже совсем другая тема.

Критика – это критика

Критика «нулевых» строит литературу, напоминая сумасшедшего, который издает указы по палате № 6. Тютькиных и Пупкиных объявляет чуть ли не равновеликими Пушкину и Гоголю, бездарных авторов недавнего советского прошлого – «нашим наследием»: ах, забыли уроки Чивилихина, ах, Проскурина забыли. Пушкина и Гоголя с важным видом подверстывают к Тютькиным и Пупкиным. Восхищение графоманией и поджатые губы по поводу таланта с неправильной пропиской (после истории с Михаилом Шишкиным) уже не удивляют. Критериев нет, профессии как школы нет, вкуса нет, эстетической совести как категории тоже нет. Бездоказательная, неаргументированная, продажная, размалеванная, кривляющаяся, циничная и безапелляционная, приятельская и все равно (или – за все это?) ненавидимая писателями, критика вызывает в лучшем случае равнодушие.

Занятия критикой могут показаться со стороны 1) изысканно-элитарными, 2) подчиненно-подсобными. Для немногих это образ жизни, если не служение (литературе, обществу, высшему смыслу и прочим пафосным штукам), для большинства – способ зарабатывания денег при оказании заказанных клиентом услуг. Есть среди критиков и изживающие свои комплексы, мстящие литературе – за неприятие, замкнутость, холодность, да мало ли за что? Всё уязвимо и все уязвимы.

А ведь неплохо начиналось.

О «золотом веке» и о «серебряном», а также о сталинском не буду – вот пейзаж последних 55 лет. Именно критика (ну не вся, конечно, а передовой ее отряд, и в архаичной стилистике) объявила поиск соцреализма с человеческим лицом: со статьи Вл. Померанцева «Об искренности в литературе» («Новый мир», 1953, № 12) все и начинается; а уж потом Илья Эренбург, отличный газетчик и посредственный беллетрист, найдет новому времени метафорический заголовок: «Оттепель» («Знамя», 1954).

Критики-шестидесятники журнала «Новый мир», пересказывая и толкуя прозу и очерки, на самом деле пытались влиять на общество через читательское сообщество. Это была так называемая реальная критика – чаще всего в публицистической форме, с внутренним девизом говорить правду — в пределах возможного – и поддерживать тех, кто говорит правду, только правду и ничего кроме правды. Здесь таилась, как оказалось, очень коварная ступенька. Говорить всю (гражданскую) правду – значило обнаруживать контровые идеи. Нельзя критиковать своих, подвергать их прозу (или стихи) такому же жесткому анализу, как прозу других.

Дифференциация общества (а не только журналов, единственного прибежища для литературно-критических жанров) шла через самоопределение читателя – его общественно-политической и одновременно эстетической (все-таки) направленности. «Марксисты-идеалисты» клялись реализмом– другой эстетики для них не существовало. Неадекватность и упрощение интерпретации были продиктованы стратегическими, то есть тактическими, внеэстетическими соображениями. Но так или иначе, будучи легальными критиками в условиях для настоящей критики совсем не предназначенных, они стремились выискать максимум из возможного. Уже потом, после разгрома журнала, после конца эпохи Твардовского, в начале 70-х у иных из шестидесятников начался период долгого перехода и мировоззренческих изменений (пример – И. Виноградов); другие остались на том, на чем стояли. И до сих пор стоят (Б. Сарнов, Ст. Рассадин, например). Хотя все они, включая не названных, вынужденно ушли в литературоведение. В историю. А кто и в настоящую филологию, – и там, уже в этом «поле», соединились с С. Г. Бочаровым, отчасти с С. С. Аверинцевым.

Гораздо более единой и скучной критика стала в так называемые годы застоя. Разделение сохранялось, еще не остыла память о разделении на критиков прогрессивного направления, что группировались вокруг «Нового мира» (однако это были уже совсем иные, не те критики, что составляли славу журнала эпохи Твардовского), «Дружбы народов» – и тех, кого подбирали «Наш современник» или «Москва», не говоря уже о «Молодой гвардии», со статьями В. Чалмаева, о которых А. Солженицын отозвался как о мычании тоски по смутно вспомненной национальной идее.

Кстати: и те, и другие, и третьи (официоз) в 70-е – первой половине 80-х встречались на страницах одной и той же «Литературной газеты». И те и другие понимали (хотя могли и ненавидеть) друг друга, потому что говорили и писали на одном и том же языке. И его оттенки, и намеки, и подтекст, и контекст – все это расшифровывалось участниками без затруднений. Перевод с эзопова языка осуществлялся синхронно.

«Литературные дискуссии» заказывались инстанциями. В редакции «Литературной газеты» (самой живой из всех мертвецов) натужно выдумывались темы для организованных «споров» и «полемик». Позже, уже в 1988-м, Л. Аннинский с иронией описал эту ситуацию: «…Дискуссии удручающи, и не столько по уровню участников, сколько по уровню цели и темы. Занимает или не занимает данный жанр должное место? Хорошо ли мы поработали с молодыми или нехорошо? Виноваты ли критики в том, что писатели впадают в хвастовство и прекраснодушие, или те сами виноваты? Кто имеет право переводить – знаток или талант? А кто не имеет права, пусть отваливает. Все это, пардон, драка у кормушки, а никак не обсуждение проблем. Крику много, а – скучно».

И все же под явной скукой вымученных статей и псевдополемик таился огонь. Редко, но все же выходили вызывающе свободные по мысли литературно-критические работы, обладающие эстетическим уровнем и общественным темпераментом. Критику читали – и тиражи книг литературных критиков были весьма высокими, до десятков тысяч (!) экземпляров. (Причем тиражи были как «дутые», так и недутые: книга заранее заказывалась по тематическому плану, и заказы подсчитывались. Да и в дискуссиях порой полыхало – провокационный поджог, разгоревшийся в целый пожар, случился на дискуссии «Классика и мы», состоявшейся не на печатных страницах (публикация стенограммы стала возможной только в начале 90-х), а вживе, 21 декабря 1977 года, в зале Центрального Дома литераторов – там при стечении затаившей дыхание искушенной публики (более 400 человек) сражались Петр Палиевский, Вадим Кожинов, Ирина Роднянская, Анатолий Эфрос, Валентин Оскоцкий, Юрий Селезнев. Евгений Сидоров стремился дипломатично успокоить собравшихся, но даже у будущего посла в ЮНЕСКО замирения не получалось. Речь шла не столько о литературе (и о культуре), сколько о политическом выборе, стратегическом для страны: о русском и «нерусском». Дискуссия вышла далеко за рамки объявленной темы и показала кипящие в обществе истинные страсти.

Эти страсти обнаружились прямо – тогда, когда партийную крышку с парового котла подняли. В 1986 году.

Литературные критики в эпоху гласности стали чуть ли не самыми востребованными – из всей профессиональной массы литераторов. (Ну, после экономистов, конечно, после Н. Шмелева, Л. Пияшевой, Г. Попова, выступавших тогда в журналах, причем последний обрел известность тоже в амплуа литкритика, после выхода рецензии на роман А. Бека «Назначение»). Причем – критики-публицисты. По замечанию Игоря Золотусского, публицистика «распечатала банк идей», добавлю – в форме критики. А еще критика была мобилизована как комментатор к прошлому – к массиву публикуемых, ранее запрещенных, текстов, требующих актуализации предисловий и послесловий. «У входа в активную зону культуры, в культурное завтра сложились, ожидая резонанса и порою мешая друг другу, разные литературные поколения, вещи, отмеченные цветом разных эпох. Образовалась своего рода „культурная пробка“, сгусток. Внутри нее не могут не искривляться, не видоизменяться силовые линии текущего литературного процесса» (Ирина Роднянская).

С напряжением преодолевалась граница между литературной метрополией и эмиграцией. В крупном по объему выпуске специального литературно-критического альманаха «Взгляд» (1988 года) еще нет ни одного (!) упоминания о литературе эмиграции. А после встречи-конференции в США, состоявшейся в том же году, Андрей Битов загадочно заключил: «Грызни не было», и уже в последующем выпуске (1989 год) «Взгляд» публикует два подробных очерка критиков о встрече с писателями-эмигрантами: Льва Аннинского и Олега Михайлова.

И все же – самое главное было обретено: «право критиков иметь разные точки зрения» (См. «От редакции». – «Взгляд», 1988, с. 5).

Теперь особый литературный и общественный резонанс вызывает «гражданская война», ведомая критиками противостоящих изданий. Либеральный блок – это «Знамя», «Звезда», «Дружба народов», «Юность», с некоторой натяжкой «Новый мир», еженедельники «Московские новости», «Огонек», «Литературная газета». Полемику ведут критики демократической и либеральной ориентации широкого фронта – от шестидесятников Игоря Дедкова (которому только после начала перестройки разрешено вернуться в Москву из Костромы, куда он был фактически сослан после окончания МГУ) и Игоря Виноградова до Андрея Немзера. Им противостоит национально ориентированный блок изданий (журналы «Наш современник», «Молодая гвардия», «Москва», еженедельник «Литературная Россия», ежедневная «Советская Россия»), где постоянно в роли критиков выступают Станислав Куняев, Михаил Лобанов, Марк Любомудров, Владимир Бондаренко, Сергей Семанов, Владимир Бушин. Механизм отношений запущен, попытки вызвать «чуму на ваши два дома», встать над схваткой в виде третейского судьи, как это попыталась сделать Алла Латынина, результата не приносят. Накал и градус полемики приводят к призыву с самой высокой тогда трибуны, газеты «Правда»: соблюдать «культуру дискуссий» (так называлась одноименная передовица).

Разные (порой противоположные) точки зрения пытается в конце 80-х сопоставить дискуссионно, в формате диалога критиков, «Литературная газета». Но эти диалоги, в которых стороны пытаются сдерживать свои страсти, носят искусственный характер, и сама рубрика обрывается, не выдержав накала и напряжения – тогда, когда Бенедикт Сарнов и Владимир Кожинов предъявили друг другу (и стоящим за ним определенным направлениям, литературно-идеологическим протопартиям) прямые обвинения.

Период, когда критика находится в центре общественного внимания, когда литературная статья способна вызвать отклик не меньший, чем сам литературный материал, на котором она построена, а даже больший; когда рецензия на книгу становится диагнозом общественного устройства, занимает несколько лет – с 1987 по 1990 годы, совпадая с увеличением тиражей литературных ежемесячников, где эта критика имеет пространство для аргументации и доказательств, для логического развертывания и обоснования своей позиции. Этот период дал критике возможность не только договорить то, что она не успела (или не смогла) в период «оттепели», но и предъявить качество анализа текста, на которое повлияла (в 70-е годы) филология.

С начала 90-х годов именно критики, а не знаменитые прозаики, как было принято раньше, встали во главе литературных журналов. Происходит отказ от идеализации самого занятия литературным делом. Поход представителей новых поколений критиков и прозаиков к журналу и его критическому блоку прагматичен: «Сегодняшний „толстяк“, публикующий журнальные варианты художественных текстов и критический блок, представляет собой идеальную для российской конфигурации форму раскрутки произведения и автора» (Ольга Славникова).

В начале 90-х на авансцену выдвигается новая разновидность литературной критики – газетная. В «Независимую газету» приглашены литературные критики Борис Кузьминский и Андрей Немзер, которые обладали отличной филологической подготовкой. Здесь формировалась совсем новая ветвь газетной критики, не похожая ни на критику «Литературной газеты» либо «Московских новостей», ни на «толстожурнальную», «огоньковскую» и т. д. Эта критика занялась не комментариями к запрещенным текстам, не публицистическими воззваниями, не разговорами о жизни, не общественными диагнозами и прогнозами (как реальная критика 60-х), а собственно текущей словесностью в режиме ежедневной газеты. Эта критика была по-своему амбициозной, но в то же время оценивала свою миссию скромнее, чем ее предшественники-шестидесятники, претендовавшие на роль пророков и пастырей. Те вообще засомневались в наличии современного предмета: «После некоторого оживления, связанного в основном с публикацией „отреченных книг“, литература вышла в полосу хронического бесплодия. Ни новых ярких романов, ни новых имен на устах у всех» (Владимир Лакшин).

Вместо так называемого «единого литературного процесса» возникает не просто «другая литература», как показалось в конце 80-х, а несколько литератур, и у каждой есть свои критики. Каждый лидер может выдвинуть, обосновав свой выбор, свою «группу» в качестве главной. Так, Александр Агеев (Конспект о кризисе. – Литературное обозрение, 1991, № 3) рассуждает о том, что только книги о ценностях «частного человека» (А. Битов, Б. Окуджава, В. Маканин, А. Курчаткин, Р. Киреев) «составляют, очевидно, некий мейнстрим, главное течение литературы», Вячеслав Курицын, отметив распадение процесса на «субкультуры», выдвигает постмодернизм как «единственно актуальное эстетическое состояние» (Огонек, 1991, № 8).

Единого смыслового пространства критики более не существует.

Если литературная критика – условно аристократическая – предлагает и обсуждает свои версии развития литературы, пытается выстроить систему оценок, если ее адресат – серьезный читатель, то литературная журналистика (гламурная критика нового века) представляет прежде всего интересы рынка. Если аристократы влияют (или думают, что влияют) на литературу, то литературные журналисты гордятся тем, что, как им кажется, влияют на объемы книжных продаж.

Кроме критики аристократической, критики газетной и критики гламурной проявляется еще одна разновидность критики: филологическая. Она возникает вместе с новыми периодическими изданиями, основанными на фундаменте строгой филологии, – «Новое литературное обозрение», издававшаяся некоторое время «Новая русская книга». «Критическая масса», появившаяся на месте исчезнувшей «Новой русской книги», тоже исчезла.

Но поляризация – и деление – критики происходят постоянно. Критики разделяются по отношению к определенным ценностям, главная из которых – сама литература, ее существование. Алла Латынина вслед за В. Лакшиным подвергла сомнению само ее развитие, назвав ситуацию «сумерками литературы». Задачей критиков, придерживающихся другого мнения, стала демонстрация наличия новых явлений в литературе – будь то постмодернизм, включая концептуализм, необарокко, соц-арт и другие направления (Вячеслав Курицын, Михаил Эпштейн; с комментариями выступили Михаил Айзенберг, Дмитрий А. Пригов, Сергей Гандлевский и др.), будь то традиционная по духу проза писателей новых поколений – прежде всего Петра Алешковского, Андрея Дмитриева, Марины Вишневецкой, Алексея Слаповского, Марка Харитонова, поддерживаемая Андреем Немзером и Александром Архангельским. Критики, выдвинувшие «новых реалистов» (Олег Павлов, Алексей Варламов и др.) – Павел Басинский, например – рисуют свою карту современной словесности не совпадающей с другими вариантами (например, сугубо «национальным» вариантом В. Бондаренко). Критики стремятся «зарегистрироваться» в роли архитекторов событий и проектов, становятся кураторами литературного дела.

Вторжение массовой литературы вывело на общелитературное поле еще одну разновидность – критика-дизайнера. Его жанры: апологетическая аннотация вместо рецензии, рекламный листок вместо аналитики.

Несмотря на эти обстоятельства, сегодня критики всех поколений действуют в литературном пространстве: шестидесятники и антишестидесятники-почвенники; семидесятники и восьмидесятники, девяностники и «нулевики»: в газетах и Интернете, еженедельниках и на радио, а также в упрямо продолжающих выходить, несмотря на опережающие поминки, толстых литературных журналах. Не хор, но и не разнобой, потому что площадки поделены; и только в «толстожурнальной» пересекаются критики всех поколений, от Ирины Роднянской до Валерии Пустовой, Евгении Вежлян, Василины Орловой («Новый мир»), от Валерия Шубинского и Владимира Поляковского, Дарьи Марковой, Ольги Бугославской до Лазаря Лазарева и Андрея Туркова («Знамя»).

Это опровергает тезис о том, что каждому поколению в критике соответствует свой формат – и семидесятник не имеет права на аккредитацию в интернет-критике, а критик условно молодой противопоказан толстому журналу. Для разъяснения ситуации следует обратиться хотя бы к молодой поэзии, имеющей шанс выйти на смотровую площадку там и тут. Да, критика утратила былую – неофициальную, что поважней официальной – влиятельность и пока не обрела новой. Так ведь и газеты, столь же влиятельной, как «New York Times», у нас тоже нет.

Но будет?

Лютые патриоты (Особенности националистического дискурса в современной литературной критике)

Что же делали все эти годы русские поэты? За ответом не требуется лезть в карман: страдали, пили, плакали и матерились.

С. М. Казначеев. Современные русские поэты (М., 2006)

1

В модной в узких кругах телепрограмме «Апокриф», посвященной модной теме «Мода на моду», слышу от ведущего: «Проханов? Модный писатель!». Дорогого это определение стоит именно в устах Виктора Ерофеева – постоянного посетителя модных медиаинтерьеров – да еще в присутствии модного навсегда Василия Павловича Аксенова, приглашенного гостя передачи. Модный нынче персонаж, намного более модный, чем Ерофеев и Аксенов, писатель Александр Проханов. В любых так или иначе связанных с политикой либо общественной жизнью ток-шоу именно он, Проханов, – представитель якобы оппозиционной стороны, не очень-то богатой яркими личностями. Так и вижу составляющего гостевой список Владимира Соловьева, уныло перебирающего – Жириновский, Лимонов, Митрофанов, Проханов… хватит пальцев на одной руке.

Важное условие – чтобы персонаж был с «сумасшедшинкой», чтобы – заводной, чтобы распалялся, кричал, бледнел-краснел, желательно брызгал слюной. Тогда и аудитория, глядишь, подзарядится, возникнет напряжение и азарт.

Итак, два полюса – резко либеральный и акцентированно антилиберальный. А между ними проваливается нечто вялое, «центристское», мямля, а не человек и не партия, одно мычание, хоть его автор будь трижды членом правящей партии.

А тем, кто воспринимает телеящик как развлечение, только того и надо – они никого не ассоциируют с какими-то партиями. Им – прикол нужен.

Ну а другим?

А другим стало как-то все равно. Аргументы исчерпаны – и сколько ни впадай в искусственную истерику Проханов, ничего нового не прибавится. За исключением одного, но очень существенного факта: расширяется аудитория.

Непременные участники теледиалогов? Диалогами это назвать трудно – скорее стравливание участников на потеху публике.

Для стравливания не всякий годится.

А тот, кто годится… Отбирая такового, организаторы «дискуссий» не смотрят на background, не интересуются реальным содержанием и происхождением идей. Им важна высекающаяся эмоция, градус схватки. А градус, конечно же, зашкаливает.

Раз, два, три – и персонаж, облаивающий собеседника, становится медиаперсоной, опознаваемым медиалицом. И теперь любой редактор любой передачи, листая свое досье, вытаскивает нашего месье на роль «оппонента», вызывающего у «противной стороны» – и, разумеется, у публики – острую эмоцию, если не эмоциональный приступ.

Так вот и стал артистичный, обладающий тем, что театральные люди называют «отрицательным обаянием», Александр Проханов «модным», сменив на ТВ Эдуарда Лимонова (более опасного, менее предсказуемого). Есть у Проханова и личный оживляж (пресловутые бабочки), есть и своя история (так называемые «горячие точки», в которых побывал наш герой, – телеведущим с их безразмерным цинизмом и в голову не придет, что это за точки и что за ними).

Я задержалась на Проханове потому, что его фигура с присущей ему, как он неоднократно подчеркивал, идеологией советско/имперско/православного, гремучего по смеси, взаимоотрицающего происхождения продвинулась далее других на поле националистического дискурса, допущенного в общество. Легализованного – в том числе посредством этой самой телекартинки. Пока он оставался в пределах своего «Завтра», он был фигурой маргинальной. После выхода на полосу «Известий», на радио «Эхо Москвы» с еженедельным «Особым мнением» и на телеэкран он – вместе со всем своим гремучим идеологическим содержанием – стал легализован. Путь из маргиналов в модную личность завершен, с чем я поздравляю не только Александра Андреевича, но и всех тех, кто поспособствовал успеху этого проекта.

2

Прохановский проект, человекотекст, от и до сотканный по определенному плану, отличается от других, остающихся маргинальными, но также рвущихся к признанию, к выходу в другие пределы. Важно ведь не только себя самих убедить в своих превосходных качествах – важно продвинуться. Проханов продвинул самого себя – и, как локомотив (выпускающий еще и одну идеологическую книгу за другой), тащит за собой две газеты – кроме «Завтра» еще и «День литературы», им же, Прохановым, благословленный в качестве литературного приложения. (Ежемесячного! Ничего себе периодичность газеты – хоть в книгу рекордов.) Все позволено, и хозяин-барин – газету распирает и зашкаливает от самодовольства, причем не только национального, как можно было ожидать, но единоличного: В. Бондаренко освоил прохановский агрессивный дискурс самопродвижения, газета превратилась в самопохвальный листок, где редактор помещает восторженные статьи о самом себе, полосы фотографий своих родственников, воспоминания о самом себе ит. д.

Все это было бы смешно, если бы… Если бы, за абсолютным отсутствием противодействия, эта Я-система не распространялась на суверенные территории. А то ведь какой принцип (вполне беспринципный): подскочить, сфотографировать, разместить в газетке – вот я и Немзер, а вот я и икс, игрек, зет… А вот я в Венеции, черт подери! В Оксфорде! При прокламируемом отрицании Запада, западных и либеральных влияний – скорее туда, туда, в Париж, во Франкфурт.

Таким путем – попытки преодоления собственной маргинальности – пытались пойти объединенные в «Группу 17» (под громким самоназванием) «Русские писатели: реалисты начала XXI века». Написали «Манифест», более всего похожий на рекламный листок: «Только мы можем ярко…! Только из наших произведений весь мир может… Только наши произведения донесут…!» Написали листовку: «А для очищения родной земли от скверны, мерзости запустения, мертвецкого смрада нужна революция… Сарынь на кичку!». И рванули туда, куда их не звали, – в Париж, на книжный салон (Россия в тот год была почетным гостем). Звали – тех, кого переводили во Франции, именно по этому принципу и составлялась литературная делегация; но конспирологическое сознание «русских писателей-реалистов» обнаружило в планах устроителей и организаторов очередной заговор и, предварительно обратившись с разгневанными письмами к президенту Франции Шираку и главе администрации президента российского Д. А. Медведеву, «пробили» свое присутствие – правда, за свой счет. Зачем – в Париж, если русский националистический дискурс направлен на исключительно «национальные ценности»? Вопрос остался без ответа – но на самом деле понятно зачем. Вот ведь у Л. Котюкова, как указано в книжке Валерия Куклина «Русская трагедия глазами русских писателей», выпущенной издательством «Голос-Пресс» советом под председательством того же Л. Котюкова, 32 премии, из них (оговорено специально) 8 – международных. (Сам академик неизвестно каких наук Котюков предваряет книгу напутствием читателю: «Книга откровенная, беспощадная, в лучших традициях по-настоящему русской литературной критики, завещанной нам В. Белинским».)

Они хотят «в Париж» для того, чтобы получить легитимизацию. Что, без признания на Западе их не существует – «русских» писателей? Вот этот-то параноидальный парадокс и является одной из особенностей русского националистического дискурса. В подкладке этого чувства – особое отношение к тем, кто уже (и давно) имеет прочный успех на Западе. Например, к В. Аксенову. Надо сказать, что привычной особенностью националистического дискурса в литературоведении является незнание, неточность, безграмотность при обсуждении предмета. Живущий в Берлине новый неистовый Виссарион, спаситель России «от поругания В. Аксеновым, Б. Хазановым, В. Сорокиным и присно с ними постмодернистами и прочими ненавистниками нашей Родины», В. Куклин должен был хотя бы знать родословную врагов России. Он путается и назначает матерью В. Аксенова Л., а не Евгению Гинзбург. Врет он и по поводу тиражей Аксенова, опередивших тиражи Ленина, врет о признании его Хрущевым, врет о гонорарах. М. Булгакова клеймит «наркоманом», рассуждает о «гаст-профессорах», разъезжающих на «гранды». Клеймит Солженицына.

Но поскольку поодиночке у «академиков» и «кандидатов» не получается, то они сбиваются в группы, не хочу прибегать к другим словам. Или – их сбивают? Книгу С. М. Казначеева «Современные русские поэты» открывает предисловие «Русское созвездие», где автор утверждает себя в роли «первооткрывателя» «созвездия», не вопросом о качестве задаваясь, а спрашивая риторически: «Окажется ли публика на высоте той поэтической планки, которую поставили для себя стихотворцы?». Критик комментирует стихи поэтов «созвездия» так, что не оставляет публике другого ответа, кроме отрицательного. Приведу только один – из множества – пример: «Ванька-мокрый на окне / Со столетником… ( психологический параллелизм вычерчивается с филигранностью геометрической фигуры. – С. К. ) / Знать пора мне почивать / За штакетником».

«Вот она, Голгофа поэтической судьбы!», организованная комментарием. Кроме К. Коледина, в «созвездие» помещены В. Артемов, В. Верстаков, Ю. Кабанков, О. Кочетков, М. Попов… Главным в отборе автора книги является не то, что они – «поэты», не то – что «современные», главное – что «русские»: это слово на обложке набрано самым крупным шрифтом. Русский, разумеется, в данном дискурсе определяется не по языку, а по крови. Сошлюсь и на пылкого В. Куклина: «И понял: великий русский бард полуеврейского происхождения не любит русско-американского писателя происхождения еврейского» (ну если уж пойти путем В. Куклина и подсчитывать доли, то неправда ваша – полуеврейского тож); «издательство для тех, кто является посетителем российских синагог» («Василий Аксенов – как зеркало первой криминальной русской контрреволюции», пунктуация авторская).

Серьезная читательская аудитория – совсем скромная по масштабам (социологи подсчитали, что только около 1 % читателей покупают книги стихов), но знающая и ценящая поэзию, выбрала совсем других поэтов – в этом С. М. Казначеев (и единственно в этом) совершенно прав. В сборнике статей, выпущенном в качестве «учебного пособия для студентов-филологов и содержательного исследования для всех ценителей стихотворного слова» (цитирую аннотацию), есть именной указатель, из которого следует, что в книге отсутствует даже упоминание о таких действующих лицах поэзии, как Сергей Гандлевский и Тимур Кибиров, Геннадий Русаков и Светлана Кекова, Александр Кушнер и Олеся Николаева, Ольга Седакова и Инна Лиснянская, Елена Фанайлова и Вера Павлова, Лев Лосев и Виктор Соснора, Юрий Кублановский и Бахыт Кенжеев.

В качестве методологического аспекта своего литературоведческого труда С. М. Казначеев выделяет обильное цитирование. И здесь, конечно, он прав: читая цитированные стихи, понимаешь, почему они «утонули», почему их «не знают», несмотря на весь пыл и азарт литпропагандиста. Да просто потому, что стихи – за исключением Ю. Кузнецова и Н. Тряпкина – слабые, совсем убогие: ничего, кроме надувания патриотическим пафосом: «А с экранов орущее блядство Всероссийского лауреатства!.. На Руси от сего Холокоста (? – Н. И. ) патриоты обычные просто превратились <…> в лютые патриоты» (О. Кочетков, «Метаморфоза»). Брюки превращаются… превращаются в шорты, как сказано в известном кинофильме.

3

Националистический постсоветский дискурс ностальгирует по советскому и отчасти реанимирует сталинский культурный дискурс. Национализм белый еще внутри Советской России соединяется с национализмом красным (изводом национализма советского как русского ). Постепенно, шаг за шагом, вокруг газеты «Завтра» и ее литературного приложения «День литературы» объединяются националисты разных оттенков, представляющие разные националистические группы различных слоев общества. Литературная критика здесь играет роль изолятора и скрепляющего идеологического обруча, интерпретирующего культурные традиционные ценности как исключительно внутринациональные, а модернизацию и новаторство, постмодернистскую игру с традициями относя к опасному и даже смертельному для культуры разрушительному началу.

В националистическом дискурсе современной критики сосуществуют два направления. Первое – это «очистительное», строго разграничительное, положительно отличающее «свое» и разоблачающее всякое «чужое»: примером данного дискурса являются тексты Вл. Бушина, Ст. Куняева (и многие иные в ведомом им журнале «Наш современник»). Другое направление – это направление, адаптирующее «чужих» к своим ценностям, игнорирующее особенности автора (или текста) и конъюнктурно использующее в своих целях того или иного «культурного героя» (предварительно «выпотрошив» его). По такой методе работает Владимир Бондаренко. В статьях, после газетных публикаций складываемых в книги, он освобождает того или иного автора от авторской объемности, ему (как идеологу) не нужного груза и препарирует оставшееся в своих целях и в своем контексте. Подобной операции у Бондаренко подвергаются поэты еврейского происхождения и/или либеральных убеждений – от Иосифа Бродского до Ольги Седаковой. Но конъюнктурная широта, что разрешает себе главный редактор в газете «День литературы», недоступна для остальных авторов. Что можно Йове, нельзя корове, как шутят филологи-классики.

Другая литературная критика националистического дискурса, представленная в той же газете, разводит либералов (отрицательные примеры) и патриотов (примеры исключительно позитивные). В рубрике «Жизнь журналов» «Знамя» всегда будет представлено в черных тонах, публикации порицаются, а порицание приправлено натужной псевдоиронией; «Новый мир», за исключением идейно «близкого» газете Сергея Есина, – также («примитивное голословное нытье на примитивные же темы. Талант живописца – и пропадает зря» – о рассказе Дм. Новикова); однако если речь заходит об авторах журнала «Москва», то в дело идут эпитеты немыслимые, зашкаливающие: «Сергею Цветкову <…> еще выше, глубже, мощнее дано проявить это нерасторжимое»; «Стихи Цветкова парадоксальны, первозданно чисты и поражают силой открытости»; «Изящно и светло-печально вылеплен…». Когда же автор доходит до публикаций «Нашего современника», он (а) просто теряет (от восторга) способность выражать свою мысль словами: «„Явление театра“ Николая Пенькова („Наш современник“, № 10–11) станет, пожалуй, для многих явлением и самого Николая Пенькова».

Особенно наглядно победа комплимента над соображением проявляется в жанре литературного портрета.

Дискурс националистический – это лексика и синтаксис восторженно-образной речи, подменяющей собою хоть какую-нибудь, слабую попытку анализа. Положительные моменты: 1) русское, непременно из глубинки, происхождение «портретируемого»; 2) партийная принадлежность и партийное образование, 3) религиозность; 4) народность; 5) прямая ненависть к «другим».

Так, Леонид Ханбеков пишет «о судьбе и поэзии Юрия Ключникова. К 75-летию», следуя вышеуказанным пунктам: 1) «сибиряк», разговор о котором начинается издали, с велеречивого зачина («Сколько ни живи на свете, все будешь открывать неведомое тебе ранее – яркое, солнечное, или горькое, трагичное; пропитанное озоном жизнелюбия…»; 2) «Учился в Москве, в Высшей партийной школе»; 3) получил обвинение в «религиозном идеализме»; 4) «…отчетливее других слышит он едва сдерживаемый вековой привычкой к долготерпению гул народного гнева»; 5) «Евтушенко Жэ, при всех режимах // Вертевшийся, как вошь на гребешке».

По той же схеме изготовлен и критический портрет курского поэта Ю. Асмолова бывшим главным редактором журнала «Наш современник» Сергеем Викуловым. Внутри текста помещена крупная фотография-портрет – но не портретируемого, как следовало ожидать, а автора статьи: в националистическом дискурсе, как в патриархальном обществе, особое значение и смысл имеет иерархия, по которой Викулов важнее и главнее своего «героя». Посему и заслужил фотографию.

Националистический дискурс игнорирует сущность поэзии, равнодушен к поэтике, подменяемой чистой идеологией: «После разгрома Советского Союза Россия стала „суверенной“, „независимой“». Обыватели утешились. Но не улеглась тревога за судьбу Отечества в душе поэта: «„Я вижу: новые тевтоны / на Русь мою идут в поход. / Разбиты первые заслоны / И наступает наш черед“. <…> Ю. Асмолов – не просто талантливый поэт. Он – поэт-гражданин!». Обязательна в литературно-критическом (идеологическом) националистическом дискурсе и антизападная составляющая: «Но жить с оглядкою на Сэма?! / Ужель нас эта ждет судьба?».

Процитировав «патриотические» стихи, критик говорит от лица народа, узурпирует его мнение («критик»-народ): «Народ страшится такой судьбы <…>». Главное, что подчеркивает «критик» в «поэте-патриоте», – это «положительное качество народности: „Грубо, конечно. По-мужицки. <…> Я радуюсь появлению в русской поэзии еще одного талантливого поэта, главным содержанием поэзии которого является народная жизнь, а главным чувством – любовь к народу…“». Провинциальное агрессивно подчеркивается как единственно подлинное: «свои», русские противопоставляются «чужим», но «врагам», «русофобам»: «О провинциальной России враги ее, русофобы, говорят: лапотная Россия. Патриоты: глубинная Россия. Я бы добавил: коренная, подлинная Россия – главная кладовая русского языка, высокая башня русского национального характера, еще не облетевший сад русской национальной культуры».

В аналогичном дискурсе выполнен и восторженный портрет одиозного прозаика Ивана Шевцова в журнале «Молодая гвардия». Националистический дискурс реанимирует ресурс советского литературного новояза: «ветеран… из славной плеяды», «запас жизненных впечатлений», «из породы неистощимых», «подлинные патриоты – истинные творцы». Советский дискурс скрещивается с националистическим, рождая фразеологических мутантов: «Крепко угнездились агенты влияния либерально-западнического толка», «трезво мыслящие партийные чиновники», «свора прикормленных щелкоперов-борзописцев», «в смутное „демократическое“ десятилетие он не складывает оружия», «агенты влияния, засевшие в верхних эшелонах власти, показали свои зубы, обнажили длинные когти». Литературно-критическая территория используется в целях идеологической агитации и пропаганды: «кремлевские власти совершили акт беспрецедентного национального предательства».

В националистическом дискурсе оппозиция определяет структуру высказывания, высокопарные образы и сравнения подменяют анализ поэтики, а комментированный пересказ идеологического содержания предваряет пропагандистский вывод.

Россия («Русь») представлена в националистическом дискурсе как территория сакральная, на которую покушаются «враги» (иноязычные, иноземные, «Сэмы», евроатлантисты и прочие «чужие»); русский народ – как святой и богоносец; русская культура и литература – как «культура совести, ее вершины неразрывно связаны с благодатью, с Божественными энергиями воздействия на мир» (М. Любомудров), в ней главное – «спасение души» (О. Б. Сокурова); русский писатель (особенно поэт ) как священный пророк, часто – погубленный «врагами» (отсюда – поразительная живучесть мифа об убийстве русского поэта Сергея Есенина и равнодушие к смерти других поэтов, «чужих» по крови, как Осип Мандельштам, или по убеждениям и привязанностям – Владимир Маяковский, Марина Цветаева). «Национальные» беды и «коварная национальная политика» идут от международного заговора против России. В этом дискурсе с «врагами» надо бороться «штыком», на уничтожение; диалог (полемика) невозможны. «Глобализм» выступает как эвфемизм «американизма», который, в свою очередь, является эвфемизмом «еврейского духа». «Многие особенности т. н. „американской культуры“ являют собой как бы опредмеченное еврейское сознание» (М. Любомудров). То есть как авторы ни стараются пользоваться словами-заменителями или метафорическими фразеологизмами, дискурс обнажает явный антисемитизм: «Причем создателям подобных художественных произведений не обязательно быть ортодоксальными иудаистами, регулярно посещающими синагогу» (М. Любомудров), – достаточно происхождения.

Постоянно воспроизводится миф о всемирном еврейском заговоре и владычестве.

На самом деле этот дискурс во многом, если не во всем, соответствует советскому: стоит лишь заменить эпитет «русский» на «советский», православие – на советскую идеологию, марксистско-ленинское – на священное наследие, узко-национальное – на социалистическое, так в результате совпадут и «враги», и «предатели» отечества и отечественной культуры (США, Израиль, НАТО; после «советского времени» к этому набору прибавились еще и глобализм, Европейский Союз, ОБСЕ; в начале XXI века – страны Балтии, теперь еще Польша, Украина и Грузия).

«Исторической» идеологии газеты «Завтра» («Русское историческое время переломано, как хребет. <…> Все огромное туловище государства зыбко колеблется, валится на бок, не в силах воздвигнуть могучую стать. Хрупкий кристаллик новой русской государственности взращивается среди кромешной схватки эпох» – А. Проханов) соответствует новоимперский националистический дискурс. Главным «героем» новоимперской истории А. Проханов назначает Сталина, который, «укрощая огненный большевизм, ввел „белую“ имперскость в „красный“ контекст, поместил „допетровских“ Александра Невского и Дмитрия Донского рядом с офицерами в золотых погонах». Сталин Прохановым поставлен в следующий пантеон: Сталин – Франко («подарил стране долгожданное единство») – Дэн Сяопин. Путин, по Проханову, действует в верном направлении («выхватил из всепожирающего пожара „демократии“ слова и музыку советского гимна, Красное знамя Победы и ввел их в число государственных символов»). Но, собственно говоря, историческая концепция Проханова симметрична путинскому завету «все это наша история». Вот что пишет Проханов в передовой статье «газеты Государства Российского»: «„Метаистория“ – материнское лоно, откуда чередой исходили Киевская Русь, Московское царство, Петербургская империя, красное государство Советов. Чрево, где теперь созревает дивный эмбрион „Пятой Империи“». «Кто более матери-истории ценен?» Несомненно, все периоды, ибо все они – ее дети. Мы, живущие на переломе эпох, не оказываем предпочтения ни одной из уже исчезнувших, но испытываем к истории России сыновнее чувство, «священное благоговение».

Дискурсы государственной идеологии и идеологии государственничества (Проханов) во многом совпадают. Высокий рейтинг Путина связан и с популярностью реваншистской идеологии. Председатель Комиссии Общественной палаты по вопросам толерантности и свободы совести, директор Института этнологии и антропологии РАН Валерий Тишков заявил, что около 53 % граждан РФ поддерживают сегодня лозунг «Россия для русских». Приводя эти данные, газета «Завтра» возмущается приговором, вынесенным устроившему резню в московской синагоге А. Копцеву – как приговору, способствующему «дестабилизации социально-политической обстановки в Москве». Идеология национальной «ущемленности» приводит к возрождению пафоса великодержавности – по мнению государственников, к «стабильности».

Получается, что лозунг «Россия для русских» есть естественное продолжение лозунга «Все это наша история», находится с ним в одном дискурсе.

«Метаисторию» по Проханову иллюстрирует на первой полосе газеты «Завтра» лубочный рисунок работы постоянного художника Геннадия Живоглотова: поочередное шествие «империй» с узнаваемыми хоругвями, благословляемое Сергием Радонежским, Дмитрием Донским, Петром I с саблей на коне, «купанием красного коня» Петрова-Водкина, советскими знаменами со сталинским профилем, а в «небе» над всей этой иллюстрированной схемой метаистории парят не только вострубивший Ангел из Апокалипсиса и Богоматерь, но и космический спутник, а во главе парящих – Пегас с восседающим на нем ангелом. Из любопытного: в эту «метаисторию» не помещают (не берут) Александра Исаевича Солженицына, ибо его антибольшевистская идеология (ярый антикоммунизм) не соответствует данному дискурсу; да и «простить» ему иронические выпады наши советско/имперские, бело/красно/коричневые не могут, и тут не помогли даже «Двести лет вместе». После телеэкранизации романа Солженицына «В круге первом» газета «Завтра» выступила с разгромной статьей Вл. Бушина. Националистический дискурс изобличает утрированная метафоричность и навязчивая аллегоричность: «коршун», а также «Мафусаил Нобелевской премии» и «бронированный Громоздила» – это сам Солженицын; «американская помещица», «Салтычиха», «мадам Черножабова» – его жена; «несчастный клоп демократии» – уполномоченный по правам человека при Президенте РФ Владимир Лукин; если упоминаются Горбачев с Ельциным, то и «вся их вшивая свора» (все это опубликовано на газетной полосе под общей шапкой «На русском направлении»). Националистическая критика не вписывает Солженицына в положительный контекст, не включает его в свой особый список писателей – героев русского народа, в котором (по Ст. Куняеву, например) безусловно присутствуют В. Распутин, Ю. Бондарев, В. Белов, М. Алексеев, П. Проскурин.

Так же, как и Солженицын, на которого (до его возвращения на родину) русскими националистами возлагались большие надежды, из этого списка «с горечью» был исключен и «ренегат» В. Астафьев. Ст. Куняев посвящает его «ренегатству» целую главу; дискурс тот же самый – метафоричность, риторика, оскорбления: «в своем маразме даже забыл», «с каким-то старческим слабоумием», «за что Вы так не любите русский народ?», «неудавшийся нобелевский лауреат», «ярость настолько поразила разум», «с каким-то сладострастием пинал побежденных <…>. Его именем, как тараном, как в свое время именем Солженицына, демократическая пресса разрушала устои прежней жизни». Отступник Астафьев обвиняется во всех грехах – стяжательстве, продажности, нескромности (издал 15-томное собрание сочинений), политической конъюнктурности.

Эксплуатация слов «русский», «Россия», «Русь» объединяет и характеризует националистический дискурс в критике. Любопытно, что слова эти употребляются совершенно без надобности – ведь и без эпитета ясно, что Распутин – писатель никак не французский. И тем не менее это настойчивое словоупотребление маркирует своих, отделяет и группирует, а то и проверяет, служит своего рода паролем. Мне казалось, что это словоупотребление исключено, если речь зайдет о писателях так называемого «западнического» направления или по крайней мере – не принадлежащих к «патриотическому лагерю». Но сегодня в целях расширения своей идеологической территории данное словоупотребление в националистическом дискурсе распространяется на иные литературные явления – например, на Ольгу Седакову, отличающуюся экуменической религиозностью, – все это в принципе неприемлемо для «чистого» национализма с его специфическим православием, если и позволяющим отход, то исключительно в сторону язычества. В статье «Остров озарений Ольги Седаковой» («Дружба народов») В. Бондаренко (странен сам факт приглашения критика-националиста на страницы издания, исповедующего толерантность, межнациональную гармонию культур) настаивает на эпитете «русская», «русский» и т. п. более тридцати раз.

Националистический дискурс обязательно включает в себя конспирологический элемент – то есть идею о заговоре международных, глобалистских и т. п., но прежде всего еврейских сил против русской культуры, русского народа, государства и проч. Идея заговора международных и отечественных «русофобов» против России объединяет всех без исключения историков и критиков-националистов – от И. Шафаревича и В. Кожинова, Ст. Куняева и М. Лобанова до А. Казинцева и В. Бондаренко. (Особенно важную роль конспирологический элемент играет в историческом националистическом дискурсе.)

Провинциализм происхождения (а если он поддержан пребыванием, еще лучше) – тоже очень важная особенность позитивной националистической шкалы оценок: от «умеренного патриотизма» (Ст. Куняев о главном редакторе издательства «Современник» Леониде Фролове) до «национального самосознания» (термин «эзопов», условный, как об этом пишет употребляющий его Ст. Куняев). Этот провинциализм как источник «любви к малой родине», «России», «советской государственности» и т. д. объединяет и «тихих» лириков, и писателей-деревенщиков. Антирусская направленность письма характеризует, по Куняеву, столичных писателей – евреев и «полукровок»; но в случае их отказа от условного (или реального) столичного менталитета, отказа от «Запада» им снисходительно прощаются их прежние заблуждения. Главное, чтобы провинциализм был – почти в молитвенных формах – ритуально предпочтен «столичности». (При этом можно в реальности быть обитателем Москвы, Петербурга, а то и Парижа или Нью-Йорка.) Если же поэт с правильным провинциальным происхождением (например, Олег Чухонцев – он из Павлова Посада, что под Москвой), с любовью, смешанной с горечью, сберегает в слове свою «малую родину», но нарушает националистический дискурс (в случае Чухонцева – оправданием «предателя» Курбского) – то он изгоняется из числа «национальных» русских поэтов.

Но главную разделительную черту, по Ст. Куняеву, проводит отношение к государственности – будь то российской или советской, все едино (СССР – продолжатель дела Российской империи). «Русифицировать партию», «сохранить советскую государственность» – вот реванш истинно русских по крови и по убеждению писателей. (Писатель вообще может стать истинно русским только при условии сочетания этих двух непременных качеств.) Проверка на государственность как инстинкт определяет и отделяет «наших» от «чужих»: «Но мы инстинктом русских людей, чьи предки целое тысячелетие строили государство, понимали, что оно <…> есть высшая ценность <…>. А почему мы не могли закрывать глаза на то, что у всех поэтов еврейского происхождения, даже тех, кого не без основания можно считать русскими поэтами, явственна любовь к русской культуре и к русской природе, и даже к православию, но одновременно неизбывно неприятие русской государственности <…> вопрос о государственности нашей и есть самый главный водораздел, определяющий степень „русскости“ того или иного поэта». Таким образом из «русских поэтов» отчисляются «все поэты еврейского происхождения» – Д. Самойлов, Н. Коржавин, И. Бродский, О. Мандельштам.

Следом за государственностью – оправдание тоталитаризма («сталинская солдатско-принудительная система была исторически неизбежна для спасения страны»). «Постоянный „тоталитаризм“ (как военная мобилизация всех сил. – Н. И .) есть естественное состояние русской жизни и русской истории». В «государственническом» и «тоталитарном» контексте жанр доноса властям на других поэтов (участников неподцензурного альманаха «Метрополь», например) естественно рассматривается его автором как благое, героическое деяние, предпринятое в целях спасения русской культуры и приводится как акт вольнолюбия и свободы творчества: публикация предварена заявлением о том, что: «Никаких забот о личной карьере в голове у меня не было. Зачем она мне? (В этот период Ст. Куняев был секретарем Московского отделения СП РСФСР и более чем „отрабатывал“ свою должность. – Н. И .) Я любил свободу и жизнь вольного художника». Лицемерие – это не качество личности автора, а метод литературной работы, «полемики», – так же как и провокация под видом дискуссии «Классика и мы», выступая на которой, литературовед и критик Юрий Селезнев сделал эмоциональное заявление об идущей уже идеологической мировой войне. А намеренное позиционирование «русских» писателей против «евреев» преподносится как «русско-еврейское Бородино».

Там, где торжествует государственническая тоталитарная идеология, оправдана и даже приветствуется цензура, – что тоже входит в систему воззрений, в обязательный набор националистической критики и литературоведения.

Русский язык в националистическом дискурсе противопоставляется всем другим как исключительный (так же как православие – с исключительным схождением божественного огня на Пасху – другим христианским вероисповеданиям); в связи с этим завершу свои заметки весьма слабым поэтически, но идеологически показательным стихотворением некоей Маргариты Сосницкой, заканчивающим ее заметки «На фоне русского» и противопоставляющим «богатство» языка русского «неэквивалентности» и «неадекватности» других европейских языков: «Бог говорит по-русски. / По-иностранному черт. / Козни, подвохи его и ловушки / Только он сам разберет. / Цели своей никогда не покажет, /… / Пошелестит перед носом бумажкой, / Шкуру глумливо сдерет». Одна из главных заповедей националистической критики – горделивый изоляционизм, намеренное отчуждение от влияния всего иностранного как «сатанинского». Но если с ними – «черт», то с нами Бог – этим кратким выражением много сказано и об интеллектуальном состоянии, и о параллелях отечественного национализма с немецким фашистского извода. Что подтверждается многостраничной статьей М. Любомудрова, где «общеизвестному преобладанию евреев» в сфере искусства приклеивается «весьма точное терминологическое обозначение: дегенеративное искусство».

Националистический литературно-критический дискурс не только широк по своему спектру, от «ультра» (фашистского) до «мягкого» (умеренно-патриотического) варианта, но эти варианты взаимозаменяемы: многое, если не все, зависит от места высказывания (и от литературного окружения на данный момент). Спектр – от откровенно черносотенной «Молодой гвардии» до газеты русских писателей «День литературы», в которой не брезгуют печататься критик Лев Аннинский и букеровский лауреат Олег Павлов. На самом деле и там пафос хоть и размыт (разнообразными пятнами и вкраплениями, вплоть до воспроизведений стихов О. Мандельштама, А. Ахматовой, И. Бродского, Б. Пастернака, Н. Гумилева), но все тот же, ксенофобский, отделяющий «газету русских» от прочих «нерусских».

4

Как же случилось, что ксенофобия и национализм обрели светский лоск? Перешли из маргинального положения в мейнстрим, потеснив и вытеснив прекраснодушную толерантность? Только ли из-за равнодушия и попустительства либералов, занятых в последние годы чем угодно, только не повседневной и трудной работой модернизации общественного сознания?

Дело не только в равнодушном развороте – спиной к «любым патриотам» – на 180°. (Либералы-то спиной, а СМИ поворотились лицом – надоели, мол, вы со своей риторикой, нам остренького подавай.) Дело еще и в том, что литературный националистический дискурс, во многом сегодня совпадающий с новоимперским политическим дискурсом современной российской власти, не только развивает патриотическую риторику, но и пытается экспроприировать саму культуру. Не только присваивает себе знаки и символы, но и кладет лапу на «тексты». Много и хорошо в отличие от либералов работает, в том числе и в провинции, в том числе и расчесывая ее, провинции, провинциализм, уверяя, что отсталость и есть достижение.

«Лютые патриоты» сидели, забаррикадировавшись на своем Комсомольском проспекте, и ни на что хорошее уже не рассчитывали. «Страдали, пили, плакали и матерились», как сказано афористичным С. М. Казначеевым. Но, протрезвев, взялись с мутными с похмелья глазами за ум и расширяли свою «территорию» поелику могли. Право слово, ими нельзя не восхититься. Что до либералов… Тоже ведь каждую дрянь, выходящую из-под «либерального» пера, превозносили (и превозносят) до небес. Если свой Пупкин – он мастер псих, прозы и наст, поэт; если Пупкин чужой, антилиберальный, то полное г. Все как у «лютых патриотов», только наоборот: где у одних лево, у других – право.

И если Архангельский, Познер и Ерофеев теперь зовут Проханова на передачу, то я их понимаю.

Нет, это не «лютые патриоты» победили, – это проиграли «лютые либералы». Никогда бы этого не случилось, если бы на стороне последних были широта, самокритичность и самоирония.

Но чего нет, того нет…

По ту сторону вымысла

Отношение к тексту – как к fiction или как к non-fiction – решается не жанровым чутьем, а миросозерцанием. Атеисты воспринимают Библию как сказку, фикцию, fiction, верующие – как Священное Писание, non-fiction, отсюда проистекает и все дальнейшее расхождение между ними.

Когда термина non-fiction еще и в природе не существовало, а Лидия Яковлевна Гинзбург выявила перспективность «промежуточных» жанров, «Литературный энциклопедический словарь» 1987 года издания определял «особый род литературы», который «рождается на стыках художественной, документально-публицистической и научно-популярной литератур», как «научно-художественную литературу». (В те отдаленные от нас почти двадцатилетием времена приоритеты отдавались научности. И фантастика у нас была преимущественно научная.) Еще одно «явление сравнительно новое и развивающееся; границы ее жанров – предмет литературоведческих дискуссий» представлялось Словарем как документальная литература: «сводя к минимуму творческий вымысел, документальная литература своеобразно использует художественный синтез». Отбор фактов. Расширение информативности. Достоверность. Всестороннее исследование документов…

Ближе к моему пониманию, но не очень близко – открытие Л. Я. Гинзбург еще 1927 года. «Фактические отклонения… вовсе не отменяют ни установку на подлинность как структурный принцип произведения, ни вытекающие из него особые познавательные и эмоциональные возможности. Этот принцип делает литературу документальной; литературой же как явлением искусства ее делает эстетическая организация». Или в трех словах: «Художественное исследование невымышленного».

В чем мой спор с Л. Я. Гинзбург?

Она полагала, что все «промежуточные» жанры возводят к вершине – роману.
Я же считаю, что эти жанры – художественно – могут составить (и подчас составляют) ему конкуренцию.
Non-fiction – модная линия.

Есть рубрика в «Русском журнале».

Есть книжные серии, так и обозначенные – например, non-fiction в издательстве «ОГИ».

Есть целая книжная ярмарка, она же выставка, она же праздник, ежегодно проходящая в ЦДХ в самое сумрачное время года. «Да скроется тьма». Продают, покупают, читают. Атмосфера на «ярмарке для своих» симпатичная, не пафосно-гремящая. Не толчея, как на ММКВЯ в начале сентября. Уютно-библиотечная. С дискуссиями, семинарами, встречами, а не парадными презентациями и духовым оркестром. Участники, они же покупатели, ищут смысла. Думают – о задаче, порою и о сверхзадаче.

Купить хочется все, что не успел приобрести в течение года.

Уважающая себя газета тоже не обходится либо без колонки под этой рубрикой («Коммерсантъ»), либо даже без целой полосы («Ех Libris НГ», «Книжное обозрение»). Не позже, а раньше других (и – раньше всех «толстых» журналов) открыло эту рубрику и «Знамя», и уже много чего под этой рубрикой напечатало. В «Новом мире» есть страницы, отданные «Опытам», в «Октябре» – «Нечаянные страницы», которые чаще всего подразумевают прозу non-fiction. Если же просмотреть содержание всех литературных журналов насквозь, вне рубрик, то становится очевидным нарастание присутствия non-fiction по всем разделам сразу.

Потому что – а разве не non-fiction печатается по разделу «проза» с живыми (или ушедшими из жизни, но в памяти живущими), реальными персонажами? Разве не non-fiction – «букеровский» победитель в случае Андрея Сергеева и Рубена Давида Гальего, «букеровский» финалист Евдокия Чистякова?

А куда прикажете отнести «белкинского» лауреата, славного петербуржца Валерия Попова с его «Третьим дыханием» и прочими почти документально заверенными (печать можно шлепнуть в дэзе или в дачной конторе) опусами? Ну конечно, с гротескно смещенными персонажами, но все же – вполне живыми, конкретными, а то и просто узнаваемыми личностями.
Далее по алфавиту следует Попов Е., бывший житель города К. на реке Е. Записать его – по тому ведомству или по ентому? Или все-таки – в non-fiction? Ибо и персонажи, и ситуации фактически подтверждены самой жизнью Попова Е. и ее обстоятельствами.
Заметнейшая тенденция и традиция – non-fiction в прозе поэтов («Охранная грамота» и «Люди и положения» Бориса Пастернака, проза Марины Цветаевой целиком, «Шум времени», «Четвертая проза» и «Путешествие в Армению» Осипа Мандельштама) – не прекращается и в наши дни. (Если поэт обращается к прозе, то non-fiction ему удается подчас гораздо лучше, чем fiction. ) «Да, там, где обливаются горячим маслом мясистые рычаги паровозов, – там дышит она, голубушка проза, – вся пущенная в длину – обмеривающая, бесстыдная, наматывающая на свой живоглотский аршин все шестьсот девять николаевских верст, с графинчиками запотевшей водки» («Египетская марка»). Вспомним прозо-опусы Ольги Седаковой, особенно «Путешествие в Тарту»; ярко-гротескны страницы доподлинных описаний в прозе Елены Шварц. Безусловно к non-fiction отнесем и «Отдельного» Инны Лиснянской (повествование об Арсении Тарковском, но не только о нем), и ее монороман, как И. Л. обозначила жанр «Хвастуньи» в подзаголовке.

А сами стихи? К редким, редчайшим удачам в жанре поэмы (вот она-то точно «почти умерла») отношу именно поэмы -non-fiction: например, «Однофамилец» Олега Чухонцева, его же descriptio (в буквальном переводе с латыни – описание) «Закрытие сезона». Недавно нужно было мне что-то уточнить в сознании по поводу шестидесятых и их персонажей – взяла с полки не только знаменитый трехтомник «Теории литературы» с Ко-жиновым, Палиевским и Гачевым (а то с легкой руки Ст. Рассадина – вот, кстати, еще один non-fictionist – к шестидесятникам относят преимущественно группу «Юности»), но и томик с чухонцевским «Однофамильцем», —

Была компания пьяна,

к тому ж, друг дружку ухайдакав,

как чушки рвали имена:

Бердяев! Розанов! Булгаков!

при этом пусть не короли,

но кумы королю и сами:

тот из князей, тот из ИМЛИ,

а та – с зелеными глазами, —

уводящим «правду» (на то она и поэзия) в иные сферы. А вот и почти бесстрастная по тону регистрация, descriptio, конкретно-детализированное, точное описание плюс диагноз, тоже – с именами, фамилиями, «явками» и «адресами» современной действительности:

Послеполуденное равновесье. Деятельный столбняк.

У Дома творчества бродят козы, на кортах стучит элита,

альфа-ромео летит по парку, распугивая собак,

белая с темными окнами – знак начальника и бандита.

Рифмы – элита/бандита – достаточно для того, чтобы сжать до формулы длиннейшие социологические опросы. Но дело не только в этом, дело в отсутствии расстояния и так называемого лирического героя. Автор дружески говорит с собеседником, даже не читателем, а «своим человеком»:

Изергина, говорят, жива, а уж Альберта нет…

Допущенность – официальная – «правды» влияла на авторский выбор – пойти по дорожке fiction или non-fiction. В конце оттепели Юрий Трифонов написал «Отблеск костра», а потом перешел-таки на fiction, прозу эзопова языка, для non-fiction невозможного; и только в конце жизни, то ли чуя новый, грядущий воздух свободы, то ли устав от «эзопа», сочинил свой «Опрокинутый дом». Вообще-то всегда была эта потребность в прямом авторском высказывании: что в «Затесях» Виктора Астафьева, что в последних рассказах Юрия Казакова. Но темы, темы… Но мысли, мысли… Но осторожность, остерегающая: хватит, хватит… Так что лучше —

Вернемся к нашим дням.

Михаил Эпштейн под видом (под маской) non-fiction (как бы написали авторы «Литературного энциклопедического словаря» – научно-художественной литературы) создает объемные вымышленные миры (в «Новом сектантстве», например, «научной» книге-обманке, проанализированы совсем не «Типы религиозно-философских умонастроений в России: 1970—1980-е годы», как указано в строго-академическом по стилю подзаголовке, а семнадцать несуществующих сект: пищесвятцы, домовитяне, вещесвятцы; дурики, кровосвятцы, красноордынцы; доброверы и греховники, ковчежники и удаленцы, пустоверцы и стекловидны…).

А порою и совсем с другой стороны non-fiction действует: переходит границы и залезает на чужую территорию.

Пример.
Прозаики сегодня явно почитывают «МК» и весь «бульвар» вокруг: то тут, то там возникают (и плодятся, ибо читателю ин-те-рес-но) желтеющие версии реальных событий и реальных людей, преобразованных ловкой и весьма безответственной рукой в персонажи с нестандартным выбором предпочтений и неортодоксальной ориентацией. И все это выдается либо 1) за реальные, а не присочиненные биографии; 2) за «роман с ключом» (если этих несчастных использованных знакомцев «благородно», но весьма прозрачно переименуют).
Non-fiction – самая древняя, самая русская литературная модель – считайте хоть со «Слова о полку Игореве», хоть с летописей. Только под такую общую крышу все и поместится – вплоть до Аввакума, радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву», «Былого и дум» Александра Герцена, «Дневника писателя» Достоевского, а уже в веке двадцатом продолжит эту авторитетную линию «опыт художественного исследования» Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», его же «Бодался теленок с дубом», его же «Угодило зернышко промеж двух жерновов». Продолжится жанр весьма неровно, целыми сериями книг – например, вагриусовской серией «Мой XX век», серией «Документальный роман», выпускаемой издательством «Время»…

Можно представить себе монографию о русской литературе с подзаголовком: «Реальность против вымысла». (Или наоборот: «Вымысел против реальности».) Литература вымысла и литература non-fiction постоянно оппонируют друг другу – и, как это бывает в природе и в культуре, существуют по принципу взаимной дополнительности.

Как в отдельном, индивидуальном случае, – так и в истории нашей словесности.

В отдельном: например, в «Евгении Онегине» фрагменты non-fiction еще с давних времен поименованы литературоведами как авторские отступления. На самом же деле солнце нашей поэзии, уже тогда и навсегда «наше все», наш дивный гений парадоксально сочетал non-fiction и fiction в пределах одного романа в стихах. (Или – по принципу взаимодополнительности – создавал «Капитанскую дочку» и «Историю пугачевского бунта».)

Ага, поймают меня на слове записные филологи, – значит, лирику вообще можно записать по ведомству non-fiction?

В случае, конечно, если автор не создает специальную маску для так называемого лирического героя, не делает его персонажем.

Так что к внушительному объему (и неувядающей традиции) non-fiction в русской прозе присовокупим мощный запас поэзии.
И это – только внутри так называемой художественной литературы.
Глянем и на так называемую нехудожественную – как же обойтись при разговоре о non-fiction без Елены Молоховец? «Если к вам неожиданно нагрянули гости, выньте из погреба вчерашнюю запеченую телячью ногу…» И сколько таких удивительных, возбуждающих, кстати, воображение (и аппетит, само собой разумеется) текстов в русской литературе (а все это вместе и составляет, отдельными прекрасными частями вроде литературы путешествий – от «Хождения за три моря» до «Роттердамского дневника» Бориса Рыжего, например, или литературы о еде – от вышеупомянутой Молоховец до «Книги о еде и беседе» Г. Наринской и А. Наймана, – русскую словесность).

Не говоря уж о мемуарах и псевдомемуарах, дневниках и подделках под них, переписке, документах личной и общественной жизни…

Конечно, существуют, кроме всего прочего, тексты-обманки: как бы или якобы non-fiction. О Михаиле Эпштейне см. выше.

Яркий пример – «Трепанация черепа» Сергея Гандлевского, кстати, и в поэзии, в лирике, остающегося закрытым. Испытанием на «отдельность» и «отделенность» (от автора) восприятия стала гиперреалистическая проза С. Файбисовича. Когда художник рисовал гиперреалистическую картину, где изобразил «себя» на унитазе, а «жену» – присевшей на краешек ванны, никто не отождествлял реальность с плоскостью картины. У восприятия литературы non-fiction, у реакции на нее – другие законы: вспомним хотя бы гиперреакцию Бориса Кузьминского на «Трепанацию черепа», а о Файбисовиче помолчим.
Вот, скажем, газета «Книжное обозрение» сгребает разом в non-fiction все то, что не является собственно литературой вымысла: от «переплетных» Виктора Шендеровича и «Дневников императрицы Марии Федоровны», от книг Питера Акройда «Лондон: Биография» и Виктора Суворова «Беру свои слова обратно» до занимающих первые места в рейтинге «обложечных» non-fiction- книг «Диагностика кармы» и «Дыхательная гимнастика Стрельниковой». И если по этому пути «сгребания всего в одну кучу» идет вполне профессионально подходящее к литературным вопросам достойное издание, то что уж критикам трудиться и отделять non-fiction от книг по всем областям знаний вообще?
Non-fiction – это самая настоящая изящная (и даже порой изощренная) словесность, но без вымысла.

Где персонажи – не выдуманные, а реально существовавшие (или существующие) лица. Преображенные? Чаще всего – да.

Страстная, несправедливая, захватывающая проза Надежды Мандельштам – и изящно-фундированная, оппонирующая ей Эмма Герштейн (совсем другая, свободная, иная, чем в «Жизни Лермонтова»). Где так или иначе препарируются впечатления от реальных событий и мест, именно поэтому «Возвращение домой», «Мысль, описавшая круг», «Заблуждение воли», «Записки блокадного человека» Л. Я. Гинзбург, ее «промежуточные жанры», – подлинные образцы non-fiction, а ее книги «О литературном герое» и «О психологической прозе» – тоже образцы блестяще написанных, но литературоведческих, научных текстов. Не non-fiction.

Где авторская точка зрения может так же свободно перемещаться, как и в литературе вымысла, но где автор равен себе-реальному. Имя – Я. Эго-проза. Я, Нина Горланова, и Я, Вячеслав Букур. Я, Татьяна Толстая (в эссе, составивших книгу «День»). Я, Григорий Чхартишвили, – в своих книгах и эссе, в отличие от персонажного Б. Акунина (в авторско-жанровом эксперименте-симбиозе написаны «Кладбищенские истории»). «Какое наслаждение для повествователя от третьего лица перейти к первому! Это все равно что после мелких и неудобных стаканчиков-наперстков вдруг махнуть рукой, сообразить и выпить прямо из-под крана холодной воды» – опять Мандельштам.

Это не «исповедальная» проза оттепели – и это не яростная проповедь. Это вольное дыхание, движущийся свободно в переводе с латинского – prosus. Опять-таки ищу русское слово и не нахожу его для понятия эссе. На самом деле именно приданный прозе и поэзии, критике и культурологи, географии и кулинарии эссеизм «делает» словесность словесностью, non-fiction. А эссе – это прежде всего свобода. Так что non-fiction можно определить через свободное движение и сопряжение авторских мыслей и ассоциаций, управляемое искусством.
Именно поэтому у Пушкина – «даль свободного романа». Именно из-за инкрустаций, т. наз. авторских отступлений, поэзии non-fiction. А «сквозь магический кристалл»? Кристалл – решетка вымышленного (магического, i-mag-ine!) сюжета. Образ – это всегда i-mage, в корне образа всегда присутствует маг. В эссе, в non-fiction в целом словесность освобождается от «обязательного» и условного image.
Литература non-fiction более прагматично, рационально выбирается рациональным читателем, как правило, на следующем этапе после горячечного увлечения чисто развлекательной словесностью. Non-fiction по читательским предпочтениям следует за чтивом (часто, однако, соответствуя той же категории, только в псевдонаучной, псевдорациональной оболочке, как книги небезызвестного Мулдашева).

Книги non-fiction у западного читателя, ценящего время, отдаваемое чтению, уже обгоняют fiction – эту же тенденцию я предрекла отечественному книжному рынку, выступая на презентации пятитомника Н. Эйдельмана, изданного чутким «Вагриусом».

Но, кроме прагматического использования (в целях просвещения и познания в принципе), литература non-fiction, в которой осуществляет себя эссеизм, – это замена мифа, то есть «мифология, основанная на авторстве» (М. Эпштейн). Эссе действительно воссоединяет – «через» и «благодаря» авторскому присутствию – распадающиеся края культуры и цивилизации, но более того: автор через стратегию non-fiction объявляет себя мифотворцем!

Поле non-fiction на самом деле необозримо – и постоянно прирастает все новыми наделами. Какая бы новая область знаний ни возникла, ее изложение вполне может быть выдано за non-fiction. Без-размер-но! Но… Правильно ли?
Я стою на другой точке зрения: non-fiction есть все, что не fiction, но остающееся в пределах художественного письма (в пределах интеллектуально-художественного дискурса). Я отношу non-fiction к изящной словесности – а не просто к книгам как таковым, среди которых могут быть и пособия по математике, и советы ветеринара.
И в этом смысле, конечно, «толстый» литературный журнал, обладая своей спецификой (полностью на территории изящной словесности), ищет и публикует (даже в жанре аннотаций) то, что выполнено на условиях интеллектуального артистизма.

Ultra-fiction, или Фантастические возможности русской словесности

Русская литература золотого XIX века и серебряного XX о будущем беспокоилась мало. Хотя – ив «Памятнике» при желании можно найти предсказание, отнюдь не только личное; понимал, что такое «Пушкин» для русской словесности, и сам Александр Сергеевич: «И долго буду тем любезен я народу…».

То есть ни о какой кончине, отмене, об исчезновении литературы Пушкин не тревожился – он предполагал, что будут существовать и пииты, и читатели, причем – читающие на разных языках (переведенного?) Пушкина. Экая самоуверенность, – прокомментировал бы недоброжелательный современник. Какая точность предвидения, – сказали потомки.

«Будущее! Встрепанный бок…» «Будущее! Будь каким ни будешь…» Поэты создают уникальные формулы – предсказания и заклинания. Двух (Велимира Хлебникова и Бориса Слуцкого) я уже процитировала. Очередь за третьей: «Как в грядущем прошлое тлеет, // Так в прошедшем грядущее зреет…». Насчет «сегодня» и его роли в формировании будущего у Ахматовой, насколько я помню, ничего не сказано.

Настоящее – пропущено.

Миф русской литературы обладал таким запасом прочности, что покусились на него только в конце века двадцатого. Да и покусились не столько на сам миф, сколько на ощущение ее неистощимости, неиссякаемости.

Русская литература обладала харизмой – колоссальным творческим обаянием, притяжением – и владела особым секретом, импульсом, из этого обаяния исходящим. После насильственного введения единомыслия эксплуатировали ее наследие нещадно, хотя и однобоко, и ее энергетический поток почти иссяк; исчезающие следы можно было обнаружить в последних явлениях антисоветского соцреализма.

Пришли иные времена, и статус русской литературы вообще стал таять на глазах удрученных писателей – вместе с исчезающим читателем, превращающимся в призрак-себя-былого. Претензии к постепенно беднеющей словесности, сидящей на пороге большой капиталистической дороги со своим узелком, где в платок завернута рукопись, складывались в популярную формулу: если ты такой умный, то почему такой бедный?..

Но дело даже не в статусе, не в потере материального, а не только духовного статуса и благосостояния.

Дело в наследниках.
Наследники вообще засомневались в ее жизнеспособности.
Тем не менее в 90-е и начале 2000-х литература не умирала, – а ведь ее сумерки (и даже дыхание Чейн-Стокса) констатировали ею рожденные дети, а также пасынки и падчерицы, – но переживала кризис – по всем, как говорится, статьям. Особым испытанием для литературы стало перемещение ее на открытое пространство, всеми ветрами продуваемое, – на площадь. Сначала – публицистически-митинговую. Потом – рыночную.

Государство ушло. А что литература, отчасти привыкшая к внешнему государственному управлению? Вот та ее увесистая часть, которая «отчасти», и отвалилась. А сама литература, раздробившись на различные подобразования и сублитературы, утратила свою цельность.

В новой ситуации старое наследство было поделено следующим образом.

Изощренно разнообразные, тщательно разработанные, сложно организованные возможности поэтики, языка и стиля унаследовала так называемая высокая словесность.

И все размежевания и разделения в высокой словесности на самом деле шли столь ожесточенно потому, что это были эстетические ссоры (споры) родственников.

А жанры, которые можно было руками потрогать – мелодрама, детектив, триллер, фантастика во всех ее изводах и т. д. – унаследовала литература массовая.
Определенная герметичность и даже аутизм, высокой литературе свойственные качества, которые она даже и культивировала, в конечном счете сыграли с ней злую шутку. Ну ты действительно хочешь быть самой сложной и самой непонятной? Будь ею, – сказала литературная фея. Сказано – сделано; а глупый читатель переместился в зону жанровой словесности, охотно предоставившей ему литературное убежище.
Читательская волна интереса, нахлынувшая на серьезную литературу вместе с «гласностью» и достигшая параметров необычайных, измерявшаяся миллионами подписчиков толстых литературных журналов, отхлынула в сторону массовой литературы. Условно говоря, читатель сменил «Новый мир» на «Караван историй», а журнал «Семь дней» безоговорочно победил в области семейного чтения (и, что главное, еженедельного расписания жизни).

Что делает литература в отсутствие читателя?

Или становится совсем уже лабораторной, представляя собою литературу для писателей и удовлетворяя амбиции через акцентирование специфических качеств, отделяющих ее от других (то есть тех же аутизма и герметичности), или…

Или начинает все более активно осваивать (и даже захватывать) области прилежащие, но не поднадзорные. Это произошло с non-fiction, во всем разнообразии ее проявлений. Non-fiction не только не противостоит серьезной литературе, но и срабатывается, сливается с нею, – о чем свидетельствуют успех любимой книжной выставки/ярмарки, а также скромный, но все же вклад «Знамени» – см. специальный номер (№ 11, 2005) нашего журнала.

Вторая – и чрезвычайно обширная, развитая – область, на которую сегодня серьезная литература не только смотрит с интересом, но и вступает с нею в отношения, – это область, для которой я придумала, может быть, и не совсем адекватное, но точнее не нашла, название: ультра-фикшн. Ultra-fiction – сплав «высокого» с «низким», заумного с интересным, странного и непривычного – с принятым в серьезной словесности вниманием и уважением именно что к литературному слову. Увлекательного – с «элитарным».

Это попытка сказать: элитарное (высокое) – совсем не значит скучное (неинтересное).

Разные авторы идут на это: 1) продуманно; 2) интуитивно; 3) вслепую.

Иногда – совпадая в своих интуициях; отсюда и начинает брезжить какая-то неопределенная, а со временем все более ясная тенденция.

Например, антиутопия – на самом деле четкий жанр, да еще и предназначенный широкому читателю.

Александр Кабаков, например, был воспринят (и принят) этим самым широким читателем с момента публикации «Невозвращенца» – современной «близкой» в предчувствиях, да и по времени антиутопии.

Кабаков и далее располагает свои творческие планы в сторону жанров, так или иначе связанных с фантастикой. Жанр антиутопии прошивает почти все его сочинения; даже, казалось бы, ретророман «Все поправимо» – и тот в финале выруливает на антиутопию.

Скрещение с фантастикой, гиперработа вымысла, включение интенсивного воображения характерны и для цикла (книги) рассказов Кабакова «Московские сказки».

Василий Аксенов – еще в те самые годы «Остров Крым», конечно; а сейчас – ретроантиутопия «Москва-ква-ква», в которой сила воображения опять заставила автора выйти за пределы описательной прозы.

Людмилой Петрушевской написаны не только антиутопия «Новые Робинзоны», не только фантастические «Животные сказки», но и «Номер один, или В садах других возможностей». Жутик, триллер и одновременно сложная, высокая проза.

Владимир Маканин – это не только «Лаз», «Отставший» и другие повести с фантастическим допущением, но и «Андеграунд» – в самом пространственном образе «общаги» есть фантастические сдвиги в сравнении с реальностью.

А Вячеслав Пьецух? Лучшим из его рассказов я до сих пор считаю «Центрально-Ермолаевскую войну», где фантастическое допущение интегрировано в реальную историю России – от Гражданской войны до наших дней; а еще и «Роммат» – роман на тему альтернативной истории.

А «Зоровавель» Юрия Давыдова?

А Войнович – «Москва 2042»? Антиутопия с фантастическими и сатирическими деталями общей конструкции. И так далее.

Я сейчас ничего не оцениваю – я тенденцию нащупываю. Тенденцию, возникшую как ответ на вызовы:

• массовой литературы;

• герметичной элитарной словесности;
• прозы non-fiction, особенно с присутствием авто/био (см. в качестве уже классического примера «Трепанацию черепа» Сергея Гандлевского, книгу, пока – в современной словесности и в своем жанре – непревзойденную).
Вообще-то в литературе ничего особо нового никогда не происходит – просто она время от времени как будто меняет затекшую ногу, вспоминая: что-то такое полезное есть из прошлого, что сейчас очень могло бы пригодиться…

И актуализируются пропущенные (фантастические!) возможности: от Пушкина до Гоголя, от Лермонтова до Достоевского; а у Достоевского – от идеи «фантастического реализма» до фантастики «Сна смешного человека».

А еще вечные Данте, Рабле, Сервантес, Свифт – на фантастических элементах держится грандиозная конструкция их текстов; так же как у Кафки, Борхеса, Габриэля Гарсиа Маркеса…

И ведь Синявский с Даниэлем сели за передачу на Запад именно фантастической прозы, а никакой другой.

И мне кажется, что расхождения между Синявским и Солженицыным – тоже в основе своей эстетические (вспомним известную реплику Андрея Донатовича на суде). Во всяком случае, фантастика и любой фантастический элемент исключены из эстетического мира Солженицына, в котором превалирует точность, приближенная к реальности («Архипелаг ГУЛАГ»): апофеоз этого стремления – запечатленность факта в художественном, но исследовании.

Михаил Булгаков подходит к реальному миру, используя весь спектр фантастического, от гротеска и сатиры до антиутопии и сказки.

Можно провести определенную параллель между классицизмом, чуждым фантастике по своей природе, и соцреализмом, допускавшим фантастику только в жанровом «гетто».

Сегодня литература, заблудившаяся в поисках читателя, вспоминает, что в ее запасах методов и методик есть разные возможности.

Это спровоцировало, например, совершенно неожиданные повороты в прозе Алексея Слаповского, писателя, «легкого на подъем» в (аэро)плане поэтики. Фантастическое допущение организует движение – и даже ускорение – сюжета в его новом романе «Синдром феникса». Слаповский – вообще чуть не знаковая фигура: он «открыт» и серьезной прозе, и массолиту, и применяет приемы второго – к первой. Не всегда получается; иммунная система «высокой» литературы порой отторгает пересаженную ткань; однако Слаповского это не пугает и не останавливает, и он пробует идти дальше – по дороге, отмеченной данной тенденцией. (При явном отличии Алексея Слаповского от Владимира Шарова – и тот и другой похожи в этом пристрастии к фантастическим допущениям, только Слаповский реализует его в героикомическом регистре, а Шаров – в трагическом, – так это обстоит, например, в романе «Старая девочка».)

К фантастическому сдвигу повествования – как к сильнодействующему средству – прибегают авторы разных «сублитератур» внутри всего массива русской словесности, в самом широком диапазоне – Ольга Славникова («2017»), Дмитрий Быков («ЖД») и Сергей Доренко («2008»), Татьяна Толстая («Кысь») и Владимир Сорокин («День опричника»). Фантастический элемент открывает большие возможности для сравнительно безболезненного (в литературном смысле) внедрения в текст актуального политического «месседжа». Более того: если это сделано талантливо (а примеров тому – см. историю мировой литературы!), то злободневный политический «мессидж» приобретает общечеловеческий, вечный смысл.

Упорно заглядывая в будущее, писатель полагает, что имеет шанс там прописаться.

Еще одна и тоже существенная причина востребованности фантастического в «серьезной» литературе – это утрата идентичности, травма, глубоко переживаемая как в русском мире, так и, например, в чеченском. Крушение советской империи, ее саморазрушение должно было с неизбежностью повлечь за собой крушение мифа – на осколках этого советского мифомира и возник тот эстетический феномен, который был ранее мною окрещен как «ностальящее».

Но свято место пусто не бывает – особенно место мифа. Разрушение мифа, зияние, пустота – все это зафиксировано в «фантастических» пустотелых мирах, наполненных симулякрами: у Виктора Пелевина («Омон Ра», «Жизнь насекомых», «Чапаев и Пустота», «Македонская критика французской мысли», «Священная книга оборотня» – вплоть до последнего «Шлема»). Давно пришло время этому процессу хоть как-то, но противостоять (разумеется, я имею в виду художественно ). И вот упорная Марина Вишневецкая заходит с совершенно иного конца – и создает (свою личную) русскую мифологию на основе полузабытого и полуутраченного языческого мифа, следы которого прослеживаются в фольклоре («Кащей и Ягда»). В данном номере «Знамени» мифопроект Марины Вишневецкой (безумству храбрых!) продолжается. Читателю предлагается космос, устроенный на месте не то чтобы хаоса, а возникшей паузы (пустоты), заполняемой сегодня разнообразным материалом – от фундаментально религиозного до претендующего на научность историко-фантазийного (А. Фоменко и примкнувшие к нему).

Герман Садулаев ставит перед собой свою еще более амбициозную задачу – предлагая своему народу новый мифоэпос. Тоже – отнюдь не из романтических побуждений (хотя сама позиция Г. Садулаева – позиция национального романтика), а из трезвого осознания драмы, переживаемой чеченским народом, – утратившим своих лидеров, свою идентичность, свою «личность», так полагает автор. И тут – кто, как не писатель, должен прийти на помощь, заполняя своим воображением новообразовавшиеся лакуны национального сознания?
Конечно, в обращении к фантастике, к фантастическим допущениям и элементам присутствует момент игры и почти детской радости – еще бы, воображение отпущено на свободу, а традиции в русской и мировой культуре колоссальные, богатейшие, только выбирай!.. И писатели перебирают предоставившиеся возможности – альтернативная история, аллегория, сказка, «жутик», квазимемуар… А еще и притча, и «неправдоподобная история, вправду случившаяся». Напряжение удваивается: фантастическое возникает как альтернатива по отношению… к чему? Да к реальности, конечно! Только возникающей здесь в необычном, преображенном, сдвинутом качестве. С «собачьим сердцем». С «роковыми яйцами». С «носом», «двойником» на «Невском проспекте»… Действительность сама фантастична – надо только это ее качество увидеть, а потом вытащить, удвоить, утроить.

Это умеют только настоящие писатели.

Эстетика фантастического не только соблазнительна – расширением возможностей литературы вплоть до создания особого «чудесного мира», – она, эта эстетика, еще и обязывает: к определенной строгости и стройности, опрятности и ясности – иначе фантастические элементы и сами рассыплются, и развалят всю структуру. Последовательность мысли характерна для «Монументальной пропаганды» Владимира Войновича: казалось бы, маленькое фантастическое допущение произошло в сознании персонажа – «крыша поехала» в определенном направлении, – и сам гротеск, от начала до конца, выстраивается безупречно.

А непоследовательность и непроясненность (прежде всего – для самого автора) включения фантастических элементов утяжеляют раскидистые конструкции романов Юрия Арабова («Флагелланты») и Андрея Волоса («Аниматор»).

Что хочется подчеркнуть особо: будь то утопия или антиутопия, миф или аллегория, сказка или басня, «действие» которых происходит в близком будущем или отнесено в далекое, чуть ли не доисторическое прошлое; будь то легенда или гротеск, используемые сегодня в прозе (и даже – в поэзии), все разнообразные жанры, приемы, методы, элементы фантастического, – послание («месседж») этих текстов апеллирует к настоящему.

Но вернемся к будущему – не утопий и антиутопий, а русской словесности.

Не берусь предсказывать и прорицать, каким оно будет, но одно для меня очевидно: русская «высокая» словесность совершенно не собирается покидать историческую сцену, она успешно борется с наносным снобизмом и с интересом поглядывает на преуспевающую, востребованную, богатенькую соседку – массовую литературу; более того – активно осваивает внеположные территории ultra-fiction и включает их в свой оборот. И – вспоминает, повторяет, а то и преображает культурное наследие: учится с пользой для себя – и, надеюсь, для читателя. Мир преображается, переживая фантастические метаморфозы, – как говорится, со сказочной быстротой. Быстрее и кризиснее многих меняется Россия. Сравним только – начало 80-х и начало 90-х. Сознание человека адаптируется – и выстраивает свои версии преображений и внезапных (так кажется) исторических изменений. И вот уже – не только сказки Джоан Роулинг сверхвостребованы юным поколением, но и совсем взрослые зачитываются и засматриваются вымышленными чудесными и необыкновенными историями. В России XX века (советского периода) недаром всегда были популярны литературные сказки, адаптированные с европейских языков, – от «Буратино» Алексея Толстого, выструганного из «Пиноккио», до «Доктора Айболита» Корнея Чуковского, ведущего свое происхождение от английского оригинала. Реальность пугает – человек прячется в сказку. Реальность необъяснима, тревожна, опасна – человек тренирует свою психику триллером и детективом с фантастическими допусками и элементами. Человек с воображением преодолеет и выкарабкается; человек без воображения исчезнет в угрожающей реальности. Литература спасает – и себя и человека вместе. Значит, у нее есть будущее.

Коллекция Колобка

Дорога наша сделалась живописна.

А. С. Пушкин. «Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года»

Сбились мы, что делать нам?

А. С. Пушкин. «Бесы»

Почему-то мы все время неспокойны, куда-то движемся, направляемся: то к коммунизму («Верной дорогой идете, товарищи!»), то к капитализму, к рынку, как он обозначен в проекте. Схвачены этот шаг, эта поступь в знаковой скульптуре Веры Мухиной «Рабочий и колхозница», ныне столь же знаково разобранной на фрагменты для реставрации.

Но символ он потому и символ, что, даже распиленный, продолжает внушать. Через несколько десятилетий «похода и перехода» смотри результат, запечатленный другим художником, художником и скульптором нашего времени, Гришей Брускиным, – его герой-монумент (в картине «Шаг», 1982) делает шаг с постамента и повисает над метафизической бездной.

То, что возникает на горизонте, постоянно удаляется. «Картина маслом», в данном случае – работы Э. Булатова. Не «вечный бой», а вечный поход.

Бесконечное путешествие.

Причем со странностями: не только горизонт удаляется, но сама дорога упрямо закругляется.

То ли прямое шоссе, то ли улитка, то ли лента Мебиуса.

Видимо, недаром именно в России появился Лобачевский с его гениальным открытием, без которого не была бы возможна теория относительности А. Эйнштейна.

Параллельные – пересекаются.

Это – Россия, а не какая-то там пифагоровская Древняя Греция.

Параллельные пересекаются, то, что располагалось наверху, оказывается внизу, и наоборот: незаметно, но все переворачивается, а невозможное – встречается.

Метафизическое пространство, которое мы предприняли попытку преодолеть, оказывается одновременно и нашим бытием, и нашей историей.

Только что (исторически думая) началась новая Россия, и вот уже, особо никого не спрашивая, вернули в старую.

Какую – старую? Нет, не в ту, а в другую. Предыдущую.

Старых России (как и новых) много. Новая Россия устремилась вперед, в поисках свободы; заблудилась; прошло энное количество лет; и вдруг страна услышала: «Свобода лучше, чем несвобода».

А мы-то думали…

* * *

Свобода передвижения – одно из главных завоеваний и реальных достижений, результатов движения страны к гражданским свободам – последних – надцати лет. Помню острые ощущения первого свободного перелета за границу (!) – ведь граница-то раньше и впрямь была на замке, а занавес действительно был железным.

И никакой там не грезилось еще Италии с Римом, Флоренцией и Венецией (откормленный этим культпоходом соотечественник ныне ищет изыски, забираясь куда-нибудь поглубже в Тоскану). Никакого парижского «уикенда» или «императорской Вены», а предложение покататься с детьми на лыжах в Австрии было бы воспринято как сдвиг гоголевского сумасшедшего.

* * *

Действительно – вроде бы и сегодня, в современной словесности, весьма востребованный читателями других стран жанр травелога (существующий как в версии fiction, так и non-fiction) обитает на окраине отечественной словесности, приживаясь с некоторым трудом.

А ведь история русских литературных путешествий весьма продолжительна. Начинается она с Колобка – первого русского путешественника. (И странника – потому что у Колобка как у литературного героя есть, конечно, своя философия ухода, – как у Емели философия успеха через лень и т. д.)

Именно он, Колобок, первым смело выкатывается за порог дома, где его произвели на свет.

Уходит в путь – последовательно: от 1) бабки, 2) деда, 3) волка, 4)… От лисы не больно-то и уйдешь, будь Колобок хоть ста пядей во лбу.

Но ведь Колобок погиб бы гораздо раньше – дома! От дорогих и любящих бабки с дедом! Не выкатываясь за порог – и не обретя своей чудесной истории.

Его бы просто-напросто съели.

(Вообще «бабка с дедом» в русском фольклоре – хтоническая темная сила: уничтожающая. Вспомним еще и «Курочку Рябу». Зачем они «били-били» это несчастное яйцо?)

Так вот: активная жизненная позиция Колобка породила творческую энергию, матрицу весьма противоречивого, парадоксального русского сознания:

И дома съедят, и в пути пропадешь.

Тем не менее: Колобок открывает череду «плавающих и путешествующих», преодолевающих опасности, открывающих мир за пределами дома, отчаянных, погибающих в пути, находящих новое.

Героев-авантюристов, раздвигающих рамки привычного.

Можно условно сказать, что страна сложилась в результате пути, в движении на восток, запад, север и юг. На Урал, в Сибирь, на Дальний Восток, – «поход» был предпринят задолго до того, как вошел в сюжет известной песни: «И на Тихом океане свой закончили поход». (А песен в русском фольклоре про путь-дорогу-дороженьку – немерено.) Теперь – о субъекте путешествия.

Забывать – естественно, помнить – искусственно, по мысли Мераба Мамардашвили.

Помнить – сделать усилие.

А написать о дороге – значит написать о том, что испытал и что помнишь (двойное усилие).

Прощание перед дальней дорогой обязательно в русской традиции (присесть на дорожку, посмотреть прощальным взором друг на друга). Прощание с уходящим в путь всегда включало в себя благословение, а уходящий должен был оставлять свою «память» (то есть что-нибудь, какой-нибудь предмет на память). Возвращаясь, человек шел через леса на просвет, на светлый проем, «на русь». Отсюда, утверждают историки-лингвисты, и возникло слово, обозначающее сторону-страну: Русь.

Русская литература, в отличие от «нас», не ленива и любопытна; и не только фольклорный герой уходит за порог.

Русская проза открыла XIX век (в 1801 году!) «Письмами русского путешественника» Николая Карамзина. «Авторская» история началась несколько позже, с карамзинской тож «Истории Государства Российского». Путешественник и историк, прозаик Карамзин завещал литературе и литератору «быть в движении», путешествовать, наблюдая, и наблюдать, путешествуя, – завет его дошел и до Михаила Шишкина, скрупулезно собравшего следы русских путешественников – как добровольных, так и недобровольных, в «Русской Швейцарии».

После Карамзина открылась не просто дорога, а целый тракт; а за десять лет до него Радищев написал публицистическое «Путешествие из Петербурга в Москву», за что и поплатился ссылкой (и вынужден был предпринять большое путешествие ).

Путешествует автор – путешествует и его герой.

Путешествует Пушкин – и вынужденно (в Кишинев, в Одессу, на Кавказ), и по собственному желанию (за Урал, за «Капитанской дочкой» и «Историей Пугачевского бунта»). Путешествуют и его герои: от летающей по воле Черномора Людмилы до Руслана, от едущей в Москву из провинции Татьяны до первого скитальца Онегина, от Петруши Гринева до станционного (при путешествующих – изначально!) смотрителя. Да и Дуню счастливо, как выясняется, похищает случайный, казалось бы, проезжий. Более всего Пушкин бранит вынужденную свою обездвиженность, хотя сочиняет – и в Болдине, и в Михайловском замечательно интенсивно (здесь путешествует его воображение).

Путешествует Лермонтов: насильственно (в южную ссылку, на Кавказ), откуда он мысленно уже привозит «Героя нашего времени» – Печорина, и погибающего-то в дороге. «С подорожной по казенной надобности…»

И понеслось: Гоголь с его Римом – и Павел Иванович Чичиков (колесо, которое доедет – не доедет), и Хлестаков, который доехал до случайного на пути его города, а потом оттуда уехал, – а можно сказать, удрал.

Едут все: Герцен – в Швейцарию, в Лондон, в эмиграцию; Тургенев – к Виардо в Париж; Достоевский с молодою женой – к рулетке; Толстой – опять-таки на Кавказ. А в конце – уходит, совсем уходит из Ясной Поляны. Пешком. Чехов едет на Сахалин – через всю Россию, с его-то легкими. Возвращается – путешествием через Цейлон.

Кто их гонит?

(Кстати: не к ночи будь помянут – кружит путешественника без цели, путает пути, сбивает с дороги. См. «Бесы»: «Сбились мы, что делать нам?».)

Именно в поезде, доставляющем в Россию двух путешественников, знакомятся (завязка романа) Мышкин и Рогожин; а еще – «уехать в Америку», как Свидригайлов, – значит застрелиться; уехать в кантон Ури, уже не метафорически, – повеситься, как Ставрогин. Под колесами поезда гибнет Анна Каренина; и все та же железная дорога протягивается от Некрасова, Достоевского и Толстого к «Доктору Живаго», где она проходит и через Россию, и через судьбы героев романа: от отца мальчика Юры (еще одно ж/д самоубийство в русской литературе) до ж/д встречи Живаго с комиссаром Стрельниковым.

Писатели, поэты и прозаики, родившиеся в канун XX века, еще захватили историческую возможность попутешествовать свободно (молодой Пастернак, молодой Мандельштам, молодая Ахматова); после – в сталинских вагон-заках на восток и север отправились и поэты, и читатели. Тех, кого недобрали сразу после революции, еще отправляли в плавание – на Запад – на «философских пароходах», и это путешествие на Запад обернулось для них счастьем избавления.

После смерти Сталина, в «оттепель», открылись новые возможности: путешествия для избранных, которые свободно вдохнули – и выдохнули текст путевых заметок. На страницах «Нового мира», как Виктор Некрасов. И как его только не обзывали в так называемой критике, как только не облаивали! «Путешественник с тросточкой» – самое мягкое из обвинительных заключений.

Кроме эренбургского слова «оттепель», надо вспомнить Твардовского – «За далью – даль». Кроме климатических, последовали пространственные изменения. И целина-то прогремела не освоением земель, не очень-то и нужным и сомнительно полезным, как выяснилось, а движением молодежи на эти земли…

Городское петербургское путешествие, предлагаемое московскому собрату Александром Кушнером, – «Пойдем же вдоль Мойки, вдоль Мойки…».

И Василий Аксенов сначала написал «Поиски жанра», а потом и сам уехал этот самый жанр искать. Он сам, его судьба, а не только герои и персонажи его ранней прозы бросаются в путешествие. (А невозможность путешествия отчасти эмиграцию и порождала. Приобретенная клаустрофобия – советская болезнь.)

Но: путешествия по России, вдруг, с легкой руки Владимира Солоухина, с его «Владимирских проселков», ставшие модными и вдруг поветрием охватившие всю интеллигентную Россию? Но: байдарочные походы этой же самой интеллигенции?

Россия никуда не ехала, она была неподвижной, она была по-крепостному прикреплена к «месту» пропиской. А летун — человек плохой и плохой работник…

Итак: путешественник – или странник (был, кстати, журнал с таким правильным для нашего отечества названием, выходил в конце 80-х – начале 90-х, а потом завял). По России – все-таки странник, если не калика перехожий (был у нас и такой персонаж) и не Илья Муромец, который сиднем сидел тридцать лет и три года, а потом уж как двинулся…

* * *

Русская картина – как самой России, так и мира – сориентирована на стороны света, на дороги. А судьба – судьба выбирает (себя) на перекрестке. Перекресток – узел дорог и узел проблем. На историческом перекрестке Россия оказывалась и в 1917-м, и в 1941-м, и в 1991-м годах. Можно попробовать укрупнить метафору: весь век страна – на перекрестке (кстати, век-то – с 1917-го – еще не кончен).

По поверьям, дом на перекрестке ставить плохо, люди в нем несчастливы.

Перекресток есть место казни (или самоказни), как площадь для Раскольникова.

Возможно на перекрестке – все, от неожиданной встречи до катастрофы.

Все, кроме спокойной и устойчивой жизни.

Но есть пространства в пути еще хуже перекрестка – например, таинственное «блудо», место, где человек может заблудиться.

Конечно, на дороге ждет распутье: налево пойдешь, направо пойдешь… Ничем, кроме гибели, этот выбор не грозит: может, отсюда и наше пренебрежение – и к выбору (он безнадежен, да и не выбор это вовсе, а игра слепого случая), и к вероятной – в пути – гибели?

Метафора такая – русской жизни и русской, как водится, литературы. И тут немедленно подключаются к нашему предмету действующие лица и персонажи нашей словесности: насколько они «в теме»? Ведь от ответа на этот вопрос зависит наше понимание самого места современной литературы в большом пространстве русской словесности.

Чем дальше, тем меньше обнаруживается в литературе фактов «оседлости» и тем больше «кочевья». Все стремительнее движение, и вот уже – «Русь, куда несешься ты? Не дает ответа». Ответа – не дает, но несется птица-тройка, Русь-тройка, а к тройке припряжена бричка, а в бричке сидит, как остроумно напомнил размягченным этой гоголевской поэзией в прозе читателям Аркадий Белинков, – вечный Павел Иванович Чичиков.

Олег Чухонцев называет свою книгу «Пробегающий пейзаж».

Андрей Битов сам постоянно путешествует, побеждая таким образом клаустрофобию, его «записки путешественника» – это «Уроки Армении», «Колесо», «Грузинский альбом».

Владимир Маканин с его героями перекати-поле, разными «гражданами убегающими», Александр Кабаков с «Саквояжем», где он редакторствует, Дмитрий Быков и Ольга Славникова с заказанными Кабаковым «ЖД рассказами» и т. д., и т. п.

Такие книги, как «Бесконечный тупик» Дмитрия Галковского и «Желтая стрела» Виктора Пелевина, на самом деле где-то на глубине родственны: и в одном, и в другом случае – дурная бесконечность (закольцованность движения, не приводящего к цели, к результату. Это книги примечательные, книги, выражающие коллективное подсознание (подчеркиваю – не автора, а общества), книги диагностирующие. И ведь тоже – путь, хотя и ложный.

Вектор пути – это поиски цели, а у нас? Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что…

Путешествие – это открытый жанр, и даже сам уход в путь, принятие решения (Колобок за порог) здесь важны!

Или – соскочить с пути, выдернуть себя из дурного псевдодвижения, сойти на тропинку…

Или – пропутешествовать, как Иосиф Бродский, уже post mortem – и по воздуху, и по суше, и по воде: на кладбище веницейского острова Сан-Микеле.

Думаю, что жанр жития, жизнеописания, востребованный сегодня читателями (и направление лит. работ, одобренное премиальными жюри – Д. Быков с «Пастернаком», Людмила Улицкая с «Даниэлем Штайном», А. Варламов с «Алексеем Толстым»), – это одобрение описания пути человека, выхода из тупика (в том числе – и «бесконечного»), самостоятельного выхода из движущегося в дурную повторяющуюся бесконечность «поезда» нашей действительности).

Советский – имперский – гламурный

Как говорил Андрей Донатович Синявский, «у меня расхождения с советской властью эстетические».

Возможны не только расхождения – и схождения тоже.

Так вот: именно эстетический вход для реабилитации цензуры и советского реванша «открыт» вовсе не народонаселением и даже вовсе не коммунистами во главе с генеральным секретарем КПРФ Геннадием Зюгановым, или «патриотами» во главе с писателем Александром Прохановым, или национал-большевиками во главе с Эдуардом Лимоновым.

Политический разворот с восстановлением старосоветского гимна, поправленного в имперскую сторону тем же – сталинских времен – автором Сергеем Михалковым, был на самом деле спровоцирован отнюдь не ретроградами-чиновниками и не деятелями КГБ, а либеральствующей творческой интеллигенцией. И это один из парадоксов нового времени, новой России.

Все началось с телевидения – главного инструмента, программирующего сознание зрителя.

Именно телевидение «вернуло» зрителю советскую власть через советское кино эпохи торжества социалистического реализма (можно было с 1993 года, не выходя за дверь квартиры, выстроить свое расписание по советскому кинопоказу) и через возрождение популярной советской песни силами поп-звезд (программа «Старые песни о главном»). После нескольких лет эстетической обработки сознания «большим советским стилем» восстановление гимна выглядело уже абсолютно логичным. Невзирая на протесты единичных представителей, этот идеологический и эстетический выбор был навязан вялому интеллектуально обществу без особого сопротивления с его стороны. Хотя интеллигенты-демократы собирали подписи «против», даже выпустили оппозиционную брошюру, – но никакого воздействия на общественное состояние это не имело.

Восстановление советской эстетики в декоративно оформленных ритуалах было наглядно продемонстрировано в организации празднования 60-летия Победы в Великой Отечественной войне, в 2005 году, на Красной площади, где в Мавзолее сохраняется до сих пор мумия вождя пролетариата Ленина, а в кремлевской стене и около нее захоронены останки коммунистических деятелей, включая Сталина.

Советская эстетика, вошедшая в пик моды в самом начале правления Путина на грани 90-х – начала 2000-х, в духе клятого постмодернизма была дополнена великодержавной риторикой и имперской эстетикой. Уже в тексте советского гимна автор сделал исправления в сторону именно имперской России. Армии России вернули советский флаг, но в отдельных родах войск восстановили дореволюционную форму (так называемый кремлевский полк). Революционный праздник 7 ноября был заменен на празднование мифической даты изгнания «поляков из Москвы» 4 ноября 1612 года. А кинорежиссер Хотиненко услужливо снял к новому государственному празднику блокбастер – «1612». К имперской пышности эпохи Александра III настойчиво тянет и наставник Хотиненко по жизни, а не только по кино, – Никита Михалков. К 55-летию Владимира Путина он снял (а телеканал «Россия» продемонстрировал) пышный фильм-тост. Инаугурация Путина – как на первый срок, так и на второй – тоже была обставлена с поистине имперской пышностью.

На религиозных праздниках руководители страны отмечаются в храмах; заботятся они и о воссоединении русских церквей, что якобы означает полное примирение и истинный конец эмиграции.

Наконец, идет процесс перемещения гробов: на территорию России возвращают прах ее деятелей. Самым масштабным из ритуалов стало перезахоронение праха императрицы Марии Федоровны, урожденной датской принцессы Дагмар, матери последнего русского царя. Императрица Мария Федоровна стала хедлайнером во всех новостных выпусках ТВ. Это знак политический и, конечно, эстетический. Пышность имперской эстетики обозначает политическое желание российской власти вернуть стране статус великой державы. Тут важны все символы: и траур королевы Дании и королевского двора на церемонии прощания; и военный датский корабль, принявший на борт царственные останки; и ритуал торжественной встречи в Кронштадте, на российском берегу. Все эти моменты должны символизировать воссоединение России со своей имперской историей.

Однако надо было выбирать – Россия возрождает советскую эстетику (и вместе с этим – подсоединяется – через «потерянные для страны», «унизительные», как их нынче именуют, в лучшем случае «лихие девяностые» – к истории и эстетике СССР) и/или имперскую, ту, которую советская история пыталась уничтожить (и делала это, надо признать, вполне успешно).

Казалось бы, надо выбирать – между гробом Ленина и гробом императрицы.

Но в России сегодня не выбирают – гробы просто-напросто разводят по разным столицам, Москве и Петербургу.

И в результате происходит парадоксальное объединение устремлений, «воль» – и советской, и имперской: к великодержавности и «особости» России.

В конце 80-х – начала 90-х существовала историческая альтернатива. Россия могла последовать по общему пути демократии европейского и североамериканского типа или по некоему «особому». Михаил Горбачев еще в 87-м произнес ранее запретные слова об «общечеловеческих ценностях». Главной из этих ценностей была ценность свободы человеческой личности – и она превалировала на протяжении первой половины 90-х, несмотря на всю их сумбурность, вплоть до первой чеченской войны. Со второй – существование свободы слова, к началу 2000-х и ее явное сокращение становится тенденцией. Причем выражается оно не в запрете на слово как таковое, а во все возрастающем контроле (и самоконтроле) СМИ вплоть до полного исчезновения свободной территории – прямого эфира, из которого буквально вычищен жанр общественно-политических дискуссий, столь популярный совсем недавно. Вместо него – infortament (информация + развлечение), а также псевдополитическое, декоративное ток-шоу с приглашением известных политиков на заранее определенные роли. В результате перемен страна и общество теряют волю к свободе, волю к открытости, волю присоединения к общеевропейскому пути. Возрастает, напротив, чувство отчуждения от «других», возрождается чувство осажденной крепости, развиваются настроения изоляционизма, враждебного окружения.

В результате – неприятие продолжения демократических реформ и интегрированности в мир. Пространство свободы сокращается и в системе выборов: теперь уже в РФ губернаторы не выбираются, как это было при Ельцине, а назначаются президентом; парламент (Государственная Дума) полностью контролируется партией власти, назначается «наследник», выборы президента превращаются в фарс.

Это все ставит под сомнение планы либеральных партий и объединений – к 2017 году выйти на президентские выборы со своим кандидатом.

И все же – деятели литературы и искусства сегодня вправе сказать, что прожили последние двадцать лет уже при свободе, без цензуры, но и без государственной поддержки, с правом печатать все, что считаем нужным.

Вот что ответила поэтесса Ольга Седакова на редакционный вопрос журнала «Знамя» – «Как вам на свободе живется?», который был задан в анкете «Двадцать лет на свободе»: «Жизнь после освобождения из идеологической тюрьмы, освобождения, полученного даром, сверху, вопреки ожиданиям, стала для меня совсем другой, можно сказать, второй жизнью, жизнью после жизни».

Второй тезис: «Очень горько, что у нас все пошло таким кривым путем. Когда, в каком месте началась эта кривизна, которая привела к тому, что для большей части наших соотечественников слова „демократия“, „либерализм“, „общечеловеческие ценности“ и т. п. стали отвратительны, не берусь сказать. Задним числом можно обобщить происшедшее так: „Чуда не произошло“. Очиститься от прошлого не удалось (да всерьез и не пытались), и новое время добавило новой грязи и новой жестокости».

Поэт Сергей Гандлевский: «Как частное лицо и литератор я оказался в выигрыше. Но как гражданин – огорчен и раздосадован». «Драли глотки за свободу слова, / Будто есть чего сказать. / Но сонета 66-го / Не перекричать».

Скептицизм, стоицизм, тихое отчаяние звучат в этих строках. Если сравнить их с пассионарными стихами начала периода «гласности», увидим, что период, прожитый культурой, можно назвать так: от больших надежд к утраченным иллюзиям.

Гламур стал не только стилем, но больше: новой идеологией российской жизни, пронизывающей все ее сферы, определяющей существование многих типов культуры. Необходимость следовать новым культурным образцам (гламура) стала чуть ли не социальным предписанием. Дмитрий Ольшанский главный редактор уничтоженной кризисом «Русской жизни», употребил выражение «гламурная кремлядь» («Континент», 2006, № 129), а поэт Лев Рубинштейн объявил гламур «новым официозом» (Лев Рубинштейн, «Духи времени». М.: НЛО, 2007)

В романе Виктора Пелевина «Ампир V» иронически представлена дихотомия: «гламур» – «дискурс».

Что такое гламур сегодня в российском понимании? Это отнюдь не только «технология глянцевых журналов и <…> шире – современных медиа» [47] . Это продвижение потребительства как высшей ценности и смысла жизни, то есть на самом деле – замена идеи как таковой, отлакированная пустота.

Околоноля.

Но российский гламур не ограничивается теми сферами жизни, которые принадлежат ему по праву, скажем, на Западе. Перефразируя Евгения Евтушенко, можно утверждать, что сегодня гламур в России – больше, чем гламур: «Есть что-то беспомощно-инфантильное в этом тотальном торжище, в этом торопливом… всегда демонстративном мотовстве, в этих совершенно идиотских представлениях о норме потребительских приличий, – пишет автор журнала „Русская жизнь“, чей номер (первый за 2008 год) целиком посвящен теме потребительства. – …Вся страна, какженщина-шопоголик, торжественно спускает последнее, словно „завтра война“. Так ведут себя люди, лишенные серьезного жизненного плана». Отсюда – вывод: «чем активнее и бессмысленнее траты, тем аморфнее образ будущего». Анекдот начала 90-х о дорогом галстуке («А ведь за углом – в 10 раз дороже!» сменился гламурным образом потребления роскоши (лучше всего раскупаются самые дорогие автомобили, – Москва опережает другие столицы мира по числу «Майбахов» и «Порше Кайен»). Жизнь человека ничего не стоит для самого этого человека, если покушаются на принадлежащую ему роскошь (смерть «модели» Анны Логиновой, 29 лет, она же – женщина-охранник знаменитого боксера Кости Дзю). При этом – у той же Анны, как оказалось, кроме этого автомобиля, никаких ценностей больше не было, ее единственному ребенку больше ничего не осталось (она уцепилась за ручку своего автомобиля, когда бандиты выбросили ее из машины, и ее протащило сто метров на всей скорости, пока она не ударилась головой о бордюр). Правда о загулах русских олигархов на мировых курортах (в Куршавеле) в сопровождении десятков «моделей», о баснословных тратах на одежду и драгоценности – это гламур; но гламурен сам облик власти. Репрезентации власти, ее ритуалам (две инаугурации, в 2000-м и в 2004-м, похороны Бориса Ельцина; обеды; автомобили; кремлевские интерьеры, костюмы, часы демонстрация обнаженного торса в глянцевой серии фотографий) соответствует гламуризации повседневной жизни (рекламные растяжки над главными улицами Москвы в Великий пост – для гурманов! – «Мы позаботились о разнообразии вашего постного меню»). Так сформировался стиль «путинского» времени: с гламурным телевидением, пышными развлечениями (праздниками-проектами), с гламурными телеведущими, участвующими в конкурсе танцевальных пар, трансформацией настоящих и ненастоящих артистов в «звезды» и созданием на ТВ целой «Фабрики звезд»; с новыми иконами гламура – например, актрисой, сценаристкой и режиссером Ренатой Литвиновой, работающей под Марлен Дитрих в миксте с Гретой Гарбо; со специальным «гламурным» времяпровождением, с архитектурой рублевского «гетто», со своим кино («Глянец» А. Кончаловского, «Остров» Павла Лунгина, поверхностно-гладкого прочтения модной темы; «Ирония судьбы-2», сиквел советской киноленты, – здесь в эстетике коктейль советского с гламурным). Превращение деятелей искусства (например, выдающегося альтиста Юрия Башмета) в светских персонажей, в одной «тусовке» с просто «светскими львицами» вроде Ксении Собчак, показательно для нашего времени. Равнодушие к социальности – вот, по мнению культуролога А. Тимофеевского, одна из причин легкого перехода многих писателей и режиссеров (Кирилл Серебреников, Иван Вырыпаев, Евгений Гришковец) в мир гламура. Абсолютизирующий настоящее, гламур соответствует историческому моменту, переживаемому сегодня российской «элитой». Остановись, мгновенье, ты прекрасно! Гламур – это «царство позитива» и жизненных удовольствий: «В библиотеке бутика James писатель и драматург Евгений Гришковец представил свою новую книгу „Планка“. Гости, разместившись на удобных подушках, угощались суши, а прозаик зачитывал главы бестселлера» (Vogue).
Наша «элита» [48] по своему составу и деятельности весьма проблематична – рядом с нею, и вместе с ней образуется «поп-аристократия с ее легко опознаваемыми и простыми для тиражирования знаками „людей большого света“» [49] : одни и те же люди-образы перемещаются из ТВ-программы в ТВ-программу, из сериала в рекламу, из рекламы в шоу и т. д. То же самое происходит с политиками (В. Жириновский, А. Митрофанов, И. Хакамада, Б. Немцов) и политологами (В. Никонов, А. Дугин, С. Марков), политическими журналистами и писателями (М. Веллер, А. Проханов, В. Познер).

Приемы гламура полностью заимствованы информационно-политическими программами.

«Художники ТВ» обращают в глянец сегодня даже таких исторических монстров, как Сталин или Берия (в 2007 году по каналу НТВ в прайм-тайм шел 40-серийный фильм о детстве, отрочестве, молодости и зрелости красивого и сложного человека – Джугашвили-Сталина). В глянце – «Кремлевские жены» и «Кремлевские дети», а не только Рублевка, «рублевские жены» и «рублевские дети». Гламурный образ жизни нашей «элиты» ищет параллели не только в образе жизни западных «звезд», но и «кремлевских» тоже. Гламурна и сама идеологическая установка Кремля на то, как воспринимается Россия в мире: это сейчас называется «формирование имиджа России». Это гламур нефтедолларовый – по фальшивому блеску мало отличимый от гламура Арабских Эмиратов.

Еще несколько лет тому назад этого слова – гламур – вообще в языке не было. А сейчас – оно одно из самых употребимых в медиа и литературе.

В современной культуре гламур составляет не «высокой» культуре, а массовой. Обороты массовой культуры захватывают 90 % населения. Потребителей гл амура, ищущих цивилизационного комфорта в «изящной» упаковке, – гораздо меньше («upper-middle-class» и стремящихся к нему – не более 10 % населения). Дорогой гламур дополняет дешевый глянец, внутренняя установка которого – рассказ для бедных и неуспешных о жизни богатых и успешных.

Дорогое удовольствие

Что может подумать простодушный читатель о тяжелом журнале с высокомерным названием «Сноб», чья обложка украшена определением: «Пляжный номер. Девятнадцать сочинений для летнего чтения»? А то и подумает, что здесь собраны гламурные истории о богатых для богатых, помещенные среди фотографий, рекламирующих самые дорогие удовольствия.

Ожидания оказались обманутыми.

Ничего летнего – ничего легкого – никакого обещанного «пляжного» чтения не оказалось.

Хотя… как посмотреть.

Со времен аспирантской молодости и соответствующего ежедневно-многочасового сидения в читальном зале тогдашней Ленинки я не встречала – одновременно и столько вместе – читающих одиноких людей, как на пляже французской Ривьеры.

Читали, читают и читать будут – и не с помощью ридеров. На пляж приносят именно книги. Книги как книги. Не одно лишь чтиво. (Хотя и этого хватает – несколько лет тому назад на подобном пляже я насчитала двенадцать европейских языков, на которых все читали одну и ту же книгу – «Код да Винчи» Дэна Брауна. На русском, разумеется, тоже.) Серьезные книги тоже читают.

Иные как бы нагоняют год, наверстывают непрочитанное. А юные существа… Я видела крупную русскую девочку лет одиннадцати в круглых очках и круглой соломенной шляпке, под присмотром няньки читавшую Томаса Манна по-немецки.

Журнал «Сноб» представил литературную сборную с приглашенными звездами.

«Сноб» – это вызов. Вызов толстожурнальному сообществу: ну и толстый же этот номер, собранный редактором по литературным проектам Сергеем Николаевичем: 304 страницы крупного формата.

Текст убористо набран и изящно сверстан в одну, две, три колонки. С игрой шрифтами в заголовках. С иллюстрациями, эксклюзивно продуманными разными художниками к каждой, тоже эксклюзивной публикации: либо рассказы, специально написанные для этого выпуска, либо предоставленные автором журналу главы из романов, которые находятся в процессе создания (Людмилой Петрушевской, Татьяной Толстой, Андреем Геласимовым).

«Дорогой редакции» (так она сама себя именует в титрах) явно велено денег не жалеть.

Кроме всех сопутствующих прелестей бумажного выпуска есть и сайт в Интернете, еще более насыщенный авторами, колонками и т. д. Контент немалый – и постоянно прирастающий. (Кстати, к каждому тексту «бумажного» номера есть сноска – обсудить текст в соответствующем разделе www.snob.ru).

Надо только зарегистрироваться – и вам предоставляются расширительные возможности:

• читать текст;

• слушать его в авторском исполнении;

• смотреть и слушать автора, читающего свой текст;

• читать комментарии;

• участвовать в комментировании.

Теперь по именам. Собраны, кроме названных (о которых всяко судачила литературная публика после их предыдущих романов, особого успеха не имевших), другие известные и даже среди них знаменитые: Эдуард Лимонов, Александр Терехов, Михаил Шишкин, Виктория Токарева, Леонид Юзефович. Аккуратно разбавлены теми, кто еще вроде «на новенького», но без кого журнал неполный: Захар Прилепин, Сергей Шаргунов.

Как-то в интервью для «Ех Libris НГ» я ответила на коллективный вопрос молодых критиков, среди которых была Алиса Ганиева, – каким должен быть критик? – следующим образом: критик должен быть красивым. Да и прозаику красота. Вот Алиса Ганиева, переквалифицировавшись из критиков в прозаики, украшает журнал очень выразительной фотографией и этнографическим рассказом «Шайтаны».

Рассказы (и фрагменты крупной прозы) русских и русскоязычных писателей в самом широком географическом разбросе – от израильтянина Аркана Карива до швейцарца Михаила Шишкина – сосуществуют со специально для «Сноба» написанными (и переведенными) текстами Альберта Санчеса Пиньоля, Нила Геймана и Майкла Каннингэма. Нет никакой границы – мол, здесь наше, посконно-исконное и зарубежно-соотечественное (это единство уже почти общепринято), – а там зарубежка-иностранка. Так вот, нету никакого гетто – ни для нас, ни для них. Все вместе. Рядом. Сравнивайте.

Между прочим, стратегически неплохая редакторская мысль: скрестить «Иностранку» с «Новым миром». Или «Знаменем».

Но не только в этом замысел.

Конечно, это не старый толстый журнал в классической своей структуре.

Здесь нет ничего, кроме прозы, – причем относительно короткой.

Здесь нет критики, рецензий, обзоров, статей, реплик, публицистики, стихов, архивов, мемуаров и свидетельств – в общем, всего того, что составляет костяк журнала. То есть нет рубрик – и их наполнения. Может быть, перед нами скорее выпуск-альманах, а не журнал? И все-таки – журнал. Потому что представляет срез совсем новой литературы – с пылу с жару, из-под пера вытащенной. Именно это ощущение «свежих продуктов», только что упакованных, и создает журнальную ауру, – хотя структура журнала предельно упрощена.

Почему?

Дело в изначальной установке – на летнее чтение? Не думаю.

За исключением рассказа Виктории Токаревой, как всегда у Токаревой, легкого и приятного, – все остальные тексты, по нынешнему выражению, не только цепляют, но и грузят.

Еще один парадокс, заложенный в журнале, – и еще один вызов – это вызов формату «больших» книг (в том числе и одноименной премии), а также книгоиздателям и книготорговле, ориентирующейся прежде всего на романы.

Номер в целом является аргументом в пользу разнообразия в пределах одного издания. Много прозаиков – разнообразнее индивидуальности, почерки, стили, приемы. Разные языки, мироощущения, оценки. Много рассказов – интереснее, «сюжетно» богаче, насыщеннее историями и персонажами, чем один роман (П. Крусанова, А. Иличевского и т. д., то есть тех, которые объемом претендуют на «Большую книгу»).

Есть нечто общее, объединяющее почти всех поверх границ форматов – и индивидуальностей.
Если прибегнуть к такому традиционному и до сих пор не подводившему методу, как мотивный анализ, становится очевидным вызов культуре гламура внутри гламура.
«Сноб» презирает дешевку, сколько бы она ни стоила, – и уходит на другую сторону драмы, если не трагедии.

При этом выбирает незамыленные, но вечные темы.

Людмила Петрушевская: мать и сын. Как сказано в краткой редакционной сноске, «автор продолжает разрабатывать одну из главных тем своего творчества».

Михаил Шишкин: сын и мать. («Большинство его произведений имеют сугубо автобиографический характер».)

Александр Терехов: отец и сын. (На фоне физически тошнотворного псевдопатриотизма, изображенного через футбольный фанатизм отечественной выделки.)

Татьяна Толстая: он и она (падший архангел Д., переселяющийся в мужские тела). Жизнь его за ее счет.

Андрей Геласимов: я – это он. Возвращение на малую родину. (Не может дать ничего, кроме ужаса, стыда и рвоты.)

Аркан Карив: он и она. (Детская – первая – любовь, расставание с которой смертельно.)

Татьяна Щербина: я (повествователь) и подруга. Женщина и ее цель (муж-иностранец, эмиграция и т. д.), путь, который приводит к смерти.

Александр Селин: свои и «чужие», парадокс насилия ( не гастарбайтеры! земляки и т. д.).

Леонид Юзефович: история есть торжество насилия и смерти («Самодержец пустыни»).

При этом смерть и насилие (или ее аналог – исчезновение) справляют свой праздник практически во всех рассказах или фрагментах пишущихся еще романов. Смерть собирает свою жатву – или сигнализирует о своей победе над жизнью, как череп в рассказе Эдуарда Лимонова «Майя. История одного черепа», одном из лучших в этом выпуске.
Дополняет эти мотивные (и лейтмотивные) линии проза, переведенная с английского и каталонского.
Продолжаю.

Майкл Каннингем: конец семьи. «Семья Ребекки как целое отдельное государство». Финальные стадии не только исчезновения и распада родственных связей, но и самих ее «составляющих».
Альберт Санчес Пиньоль: «Дары врагов». Гротеск вражды семейных кланов.
Так и кружится эта карусель неостановимых и невосстановимых связей, их распада; вражды и привязанности; «ангельства» и демоничности; любви и смерти.

Повторяю: и все это предложено читателю в упаковке пляжного номера.

Объединяют и поддерживают друг друга не только мотивы, но и реальный – или имитированный – «автобиографизм» большинства текстов. То, что уже получило в литературоведении терминологическое определение «эго-прозы».

У Эдуарда Лимонова фундаментом повествования является личное сознание героя-автора – с инкрустацией текста реальными персонажами (в частности, А. М., прозаиком, который легко вычисляется даже теми, кто, в отличие от меня, в университетские годы не учился с А. М. в одном «турбинском» семинаре). Реальность гротескно смещена у Лимонова – да так, что за столь реальными персонажами веришь в реальность этой фантастики.

У Петрушевской фактурно, как всегда, представлен быт, повседневная жизнь, – фантастический слом настигает читателя только в финале; но не забудем, что это не роман «Парашютист», а только фрагмент его.

От первого лица ведет повествование Захар Прилепин («Черная обезьяна»). Секретная кремлевская лаборатория исследует убийц, в том числе якобы уже умерших в тюрьме, как Салман Радуев. Но тоже – обязательно! – с фантастическим сдвигом. «Я» начинает крениться от увиденного-услышанного – и возвращается к себе через лирический финал, кстати, весьма напоминающий об исповедальной прозе позднего Юрия Казакова («Во сне ты горько плакал», «Свечечка»). Как бы от ужаса увиденного «я» – ребенком бежит к своему личному спасению, к отцу-матери, утыкаясь в их ладони. Все это должно сработать, – но не срабатывает, потому что есть ткань повествования. Короче говоря, – а как это написано? Отвечаю: «Он посмотрел на меня, опять удивляясь, зачем он это рассказывает невесть кому, и, внутренне махнув рукой, сказал, обращаясь в никуда». Или: «Специалист пожевал губами, видимо, это означало относительное согласие со мной». Примеры взяты наобум из одной – всего лишь! – колонки страничного трехколонника. Коэффициент неряшливой скорописи зашкаливает. Опять – публицистика, с модным апокалиптическим и новым народническим дизайном («Зачем ты меня звал, пахнущий табаком…? Зачем ты звала меня, пахнущая молоком, с руками, побелевшими от стирки?»).

Шаргунов. Опять, как и у Прилепина (рассказ «Гулай»), земля начинается с Кремля: «В Кремле было назначено на три часа дня. Есть не хотелось. В два в маленьком кафе „Транзит“, что в Хрустальном переулке, он пил чай». Кремль дает рассказчику задание срочно лететь в Киргизию на очередную революцию, дабы лучше понять обстановку. Изнутри. Типа «разведка боем». Принимает героя в кремлевском кабинете некто Саблин, обрисованный с нескрываемым восторгом. Мыслью о Саблине закольцовывается рассказ: «Он вспомнил о Саблине и улыбнулся, будто увидел радугу». Закомплексованность на власти, не иначе. Причем – вплоть до восторга.

Опять спросим: как это написано?

Молодой автор учится письму и жизни (горячие точки, как же) у Проханова. В том числе однообразию псевдоживописности. Типа «солнце, набирая жирную мощь, заливало все». Однообразие заливает все, а не солнце: герой три раза сидит в кафе. Начало мы уже процитировали (см. выше), а вот и финал: «Одинокий, Саша сидел в кафешке аэропорта… Самолет был в два. Есть не хотелось». Последняя фраза повторена дважды буквально.

Литературные амбиции есть и у других «новых толстых» журналов. «Русский пионер», отдавший в прошлом году номер целиком под роман Натана Дубовицкого (?) «Околоноля», выпустил очередной номер: печатаются первые главы нового романа все того же автора под тем же псевдонимом, – остальные (читатели? члены клуба «РП»?) могут присоединиться, написать продолжение, – журнал обещает опубликовать наиболее удачные из них. Не сомневаюсь, что самые удачные будут принадлежать золотым перьям «РП» – Тине Канделаки, Ксении Собчак, Маргарите Симоньян и т. п. колумнистам.

Стратегии у «Сноба» и у «Русского пионера» разные.

«Сноб» отбирает в свой амбициозно-литературный номер не только «пятизвездных» прозаиков, но и тех, с которыми связывает определенные литературные надежды.

Трудно себе представить, чтобы здесь был размещен рассказ неизвестного автора. В качестве дебюта. Даже многообещающего.

То есть на самом деле «Сноб» он и есть сноб – снимает сливки.

И – интригует, не новыми именами, а романами, которые пишутся. Так сказать, попробовать блюдо, которое еще шкворчит на сковороде. Причем пробу снимает – как бы – не повар, а посетитель гастрономического ресторана. Да, если прибегать к таким аналогиям, то традиционные литературные журналы работают по принципу «универсального магазина», где есть всё, где представлен в расширяющемся разнообразии практически весь жанровый репертуар современной литературы (проза – роман, повесть, рассказ, нон-фикшн; поэзия – стихотворение, цикл, поэма, даже «книга стихов»; критика – статья, эссе, обзор, рецензия, полемика, дискуссия; публицистика – эссе, аналитика, очерк, портрет, заметки и размышления… все не перечислишь).

«Сноб» сделан по принципу: один жанр (рассказ или фрагмент прозы, равновеликий по объему рассказу) – много авторов. Зато задействованы подсобные жанры, отсутствующие в толстых журналах, – фотопортрет на полосу и полосная иллюстрация индивидуального художника.

Фотопортреты выполнены мастерски. Перед нами – галерея полноценных художественных работ, хоть сейчас на выставку: мастер глазами мастера. Специальная постановка фигуры в пространстве или освещение лица портретируемого говорит о нем больше, чем сам портретируемый хотел бы о себе сказать. Действует по принципу: в произведении сказалось больше, чем хотел сказать автор (а соавтором здесь, бесспорно, выступает и сама «модель»). Может быть, допускаю, – и о себе, и о тексте, представленном в «Снобе».

Фотография – льстит.

Особое значение придано «королеве» номера Людмиле Петрушевской. Номер снабжен CD с ее кабаретными песнями-шлягерами, заслужившими бешеную популярность у понимающей публики, – это, так сказать, бонус умному читателю-слушателю. То есть – включаем слух! Но и зрение. Профильный портрет Петрушевской – поистине флорентийский. Ну если не королева, то дукесса точно. В дивной винно-коричнево-серой гамме, с необыкновенной величины сердоликовым перстнем, в волшебной параджановской шляпе. И даже с улыбкой на устах – но очень странной, не приподымающей уголки губ, навсегда опущенные. Соответствует ли рассказ этому облику если не королевы, то феи-волшебницы, распределяющей дары на всю нашу будущую жизнь? Соответствует. Навсегда я запомнила жадно схваченный и миллионно оттиражированный телевизионщиками кадр – Петрушевская на первом (!) букеровском премиальном вручении и банкете сидит за столиком подавленно-одинокая, в окружении водочных и винных бутылок. Хамский кадр – свидетельство мелкой душонки ТВ-добчинского, – а здесь, в «Снобе», все правильно.

Виктория Токарева, как знающая, много мышковавшая лиса; Сергей Шаргунов – в полувоенном. Татьяна Толстая – на уплывающем темном фоне, повторяющем бархат глаз и шелк волос, – лучше, по-моему, невозможно, – хорошо бы роман «Архангел Д.» этому портрету соответствовал полностью. Фрагмент по крайней мере дает надежду. Смешной Прилепин, забавный Шишкин, закрытый Юзефович, Терехов, который дурачится, невозможная красавица Алиса, измученный страстями Ипполитов и чуть улыбающийся Лимонов – такими мы их не видели. Но увидел же фотограф Данил Головкин.
Это – не паспортная фотография, это вместо критики – вглядывание в писателя. Чем упорнее вглядываешься, тем лучше понимаешь автора, которого, может быть, только предстоит прочесть. Столь же изысканно решены и «книжные» иллюстрации – искусство, практически утраченное. (Как и искусство перевода, – вот уже и конгресс переводчиков собираем, а мастера перешли в мир иной, почти не оставив внимательных учеников.) Здесь то же, что и с фотографией, – попадание в цель и даже больше, чем в цель: если текст слабее картинки.
Включая зрение, журнал расширяет восприятие. Традиционный журнал аскетичен. Он дает только буквы: остальное – ваше воображение. Без границ. И наконец, последнее. «Русский пионер» при всех его претензиях, колонках, романах Натана Дубовицкого, как законченных, так и нарочито незавершенных, не вызывает у меня другого желания, кроме как пожать плечами. Литературный «Сноб» – другое дело: здесь не ревность, а радость. И даже не за сам журнал, а за ту «температуру по больнице» современной прозы, которую он весьма доказательно продемонстрировал.

Литературные амбиции новых журналов свидетельствуют о сдвигах и изменениях – не в самой литературной реальности, а в обществе.

Строго говоря – ожидания (если даже они связаны с литературой) были совсем другими. И ряд имен должен был быть совсем иным: Полина Дашкова, Дмитрий Глуховский… Ну Сергей Минаев. Даже Улицкая. Ну даже Веллер с Кабаковым или Дмитрий Быков, самый плодовитый писатель нашего не очень плодотворного времени, размножающийся в газетах, журналах и на ТВ клонированием самого себя, Дм. Быкова, – почти всегда, впрочем, остроумного. Так нет – теперь разворачивается литературная кампания совсем иного рода.

Серьезный автор настоящего толстого журнала становится автором «Сноба» – на переходе в модные писатели.

С Лимоновым, Шаргуновым или Прилепиным здесь как раз дело обстоит понятнее – политическая составляющая их литературной известности и карьеры очевидна. Здесь и репутационно-биографический ряд, включающий тюремное заключение, и лидерство в партии (Э. Лимонов), и участие в боевых действиях в Чечне плюс активная работа в нижегородском отделении все той же НБП (3. Прилепин), и недолгое, но живо запечатленное в прозе счастье пребывания на верхушке партии «Справедливая Россия» (С. Шар-гунов). Так что известность их поддержана, если не обеспечена, общественно-политической активностью (в разной степени, конечно: в случае Шаргунова это не столько активность, сколько активничанье).

А вот перевод Михаила Шишкина из элитарных в модные писатели – это совсем другое дело. Неожиданный – не переход, а именно перевод состоялся на глазах изумленного читателя. Хотя главной, направляющей силой этого перевода стал вовсе не журнал «Сноб» – он только выявил и закрепил этот перевод, – а издательство «АСТ».

Это не результат творческого поведения писателя, а результат стратегии издательства. Его служб – PR и распространения. Как вообще успех в современном мире потребления – результат рекламы.

Но рекламы совсем другого, более изощренного характера.

Не от щита (рекламного), а от премии.

Рекламный щит хорош (и срабатывает) для Татьяны Устиновой, Поляковой, Сотниковой, Полины Дашковой. Кстати, Д. Донцовой он уже не требуется – но там задействованы другие технологии, прежде всего – создание своего индивидуального мифа.

У Донцовой это происходит через «автобиографическую» книгу, с воспоминаниями об отце, Аркадии Васильеве, писательском функционере, – как он чуть ли не дружил с Владимиром Войновичем, прогуливая вместе собачек… В свой миф, как в авоську, складывается все: от волшебного избавления от смертельной болезни до фотографирования в обнаженном виде (а ведь далеко не юная леди, мать семейства, дети давно взрослые, – как бы не бабушка). На что не пойдешь – ради укрепления мифа-то.

Но вернемся к новой стратегии новых журналов. На самом деле литературные рельсы уже прокладывались – в течение последних лет – Александром Кабаковым: в журнале РЖД «Саквояж», где он служил главным редактором (журнал с шести-, если мне не изменяет память, миллионным тиражом, о чем поведал в одной из телепрограмм сам редактор; правда, распространяется он насильственным путем – как купейное приложение к железнодорожному билету), есть такой формат: в течение года в каждом выпуске, ежемесячно, один и тот же автор печатал по новому рассказу (Дмитрий Быков, Ольга Славникова, Евгений Попов уже отработали свою дюжину и написали – фактически по сборнику рассказов, один из которых номинировался на «Большую книгу» и даже вошел в шорт-лист – «Любовь в седьмом вагоне» О. Славниковой).

А еще до «Саквояжа» был «Новый очевидец» – тоже с литературными амбициями, и заместителем главного редактора там работал тот же Кабаков: рассказы тоже были эксклюзивными для данного издания.

Не буду о «Плейбое» – его лит. амбиции почти угасли. Были еще скабрезные рассказы Нины Садур в журнале «Cat\'s», текли мелодраматические слюни и сопли в «Космополитене»… но это все и рядом не стоит с вызовом «Сноба».

На самом деле, чем больше вызовов и амбиций, подкрепленных хорошим гонораром, – тем лучше для писателей, а значит, лучше для литературы в целом. Ведь это несерьезно – делить ее на отсеки для бедных и богатых. Ван Гог нищим умер, а сколько стоит, – простите за банальное напоминание.

Сколько ни поливали «толстожурнальную» прозу, сколько на нее ни вешали собак, как только ни обзывали – однако пришла пора, она влюбилась, в «Сноб» пригласили писателей, заботливо выращенных и поддержанных толстыми литературными журналами: и «знаменских», и «новомирских», и «октябрьских», и «дружбо-народных» Л. Юзефовича и А. Терехова, Л. Петрушевскую и М. Шишкина, Т. Толстую и А. Геласимова, С. Шаргунова и А. Ганиеву.
Вот так.

II. АКУПУНКТУРА

Смена элит в литературе

Литература сегодня отделена от политики, как церковь от государства. Хотя и в случае литературы, и в случае церкви бывают исключения, весьма симптоматичные.

А есть еще и параллели.

Вот, например, в последнее время политологи озаботились сменой элит. Собравшись на дискуссию (типа политзаседание) в Александр-хаусе, интриговали насчет элиты. Решали: сами назначим (к следующему сбору постановили каждому принести списки) или все-таки сама проявится. Сюжет для раннего Искандера. Когда он еще не был элитой. Литературной.

В литературе смена элит тоже происходит. Но более естественным путем. Кто-то умер, кто-то исписался. Правда, и здесь много загадок: умер, так и вошел, наоборот, в классики; давно исписался, а из элиты никак не уйдет. И здесь кураторы берут неорганизованное дело, интригующее непредсказуемостью, в свои крепкие руки.

Двадцать два года прошло с того исторического момента, когда доклад из рук падающего в обморок генсека советской литературы Георгия Маркова подхватил разведчик Владимир Карпов. Вот оно, эффектное начало бурной смены элиты. Исчезающей элиты – элиты назначенной, элиты советской литературы, так называемого «секретариата». То есть номенклатуры.

Что такое была эта номенклатура? А то, что если ты уже куда назначен, то не исчезнешь. Журнал Твардовского разгромили, а Лакшина перевели – с сохраненным окладом жалованья – в «Иностранную литературу».

Первая смена элит: 1986–1990. Редакторами журналов назначены Бакланов и Залыгин. Шестидесятники получают второй шанс. Эмиграция – тоже. (Покойники переходят в вечность в статусе литературных классиков.) Топ-пятерка: А. Битов, Ф. Искандер, Ю. Карякин, В. Аксенов, В. Войнович. Возможны варианты.

Вторая смена: 1991–1995. Сеанс исчезновения – секретариат «большого» и «малых» СП революционно сменяют демократы; с бюрократическими правилами в новых условиях они не справляются, не успев оформиться как элита, исчезают с литературной карты. Моду и тренд определяет андеграунд. Топ-пятерка: Дм. А. Пригов, Т. Кибиров, С. Гандлевский, Л. Рубинштейн, С. Соколов. Возможны варианты.

Третья смена: 1998–2000. Шестидесятников, эмигрантов третьей волны и «андеграунд на рельсах» начинают теснить сорокалетние – далекие как от андеграунда, так и от шестидесятников. Моду делают и в топ-четверку входят Т. Толстая, В. Пелевин и, конечно, Б. Акунин с В. Сорокиным.

Смена элит № 4: 2000–2007. Приходят те, в ком больше энергии, кто в принципе ничего не желает знать о предыдущих «элитах». Они далеки как от «советского», так и от «антисоветского»: М. Шишкин, Д. Быков, А. Илличевский, 3.Прилепин и др.; сами делают себе пиар (и их раскручивают), берут не только «свежестью и силой», но и порой эгоизмом (если не нахальством). Кое-кто.

И, наконец, пятая смена элит. Культивируемые разнонаправленными и даже эстетически враждующими изданиями двадцати с небольшим – летних, от «традиционалисток» Валерии Пустовой и Василины Орловой до авангардных, как им представляется, Ники Скандиаки и Марианны Гейде. Все это еще совпало с проплаченным азартом политпоиска молодых: от «наших» до «молодогвардейцев», нынче за ненадобностью расформированных. Издания, стараясь успеть за новым комсомолом, переманивают их, пытаясь построить на старом месте новые декорации.

И создается парадоксальная ситуация: самые сильные из пятидесятилетних – вне зависимости от их продажного успеха-неуспеха – попали в зазор. Условно говоря, они попали между нисходящим и восходящим потоками в литературе.

Ими не интересуется элита «старшеньких» – они для нее слишком соперники.

Они не интересны властям (предпочитают молоденьких). Здесь можно собрать совсем разных – от Андрея Дмитриева до Анатолия Королева, от Алексея Слаповского до Геннадия Русакова и Евгения Шкловского. Что-то не складывается – не в их судьбе даже, а во внимании к смыслу того, что они пытаются сказать. Производителям литературной моды они сегодня не нужны. Тем, кто, создавая моду, воображал, что создает элиту. Впрочем, каковы мы, такая у нас и элита: элита в литературе, как и в политических мечтаниях Вл. Суркова, является суммой технологий.

Были ли попытки сформировать – в противовес элите – контрэлиту? Да, были. И очень громко заявленные. Антибукер. «Нацбест». Чем кончилось? Тем, что контрэлиты слились с элитой – о чем свидетельствует выбор разных, элитных и контрэлитных, жюри.

Кто остается «переходящим призом»: от элиты – к элите? Кто остается – тот и останется.

А пока приходится утешаться «элитным» Сергеем Минаевым. Ведь именно он, и только он, а не Маканин, не Петрушевская, не Чухонцев, не Кибиров, не Гандлевский, представлял литературную элиту на семинаре «Новая элита России».

Златая цепь и небо в алмазах

Год выдался чрезвычайным – в пожарах запылала треть центральной России, – отсюда, конечно, и ожидаемый неурожай. Впрочем, мы привыкли, что фрукты в последние десять лет у нас в Москве на прилавках исключительно среднеевропейские; но привыкнуть к отсутствию вкуса у среднеевропейского яблока у меня никак не получается, при всей моей расположенности к Евросоюзу.

В совершенно противоположном духе дело обстоит с литературными юбилеями: год в России выдался необыкновенно ими насыщенный. Плодовитый.

Судите сами.

Сто пятьдесят лет – со дня рождения Чехова, – по числу постановок пьес в мире Чехов занимает второе место после Шекспира. Свидетельство мирового значения неувядающего творчества Чехова – и чеховские театральные фестивали, и конференции, «круглые столы», симпозиумы, новые переводы.

Сто лет – со дня потрясшего Россию и весь читающий мир ухода из Ясной Поляны и смерти Льва Толстого.

Сто сорок лет – Ивану Бунину, вынужденному эмигранту, полжизни проведшему и умершему во Франции, первому нобелевскому лауреату среди русских писателей.

Сто тридцать лет – со дня рождения поэта Александра Блока, оставившего нам грандиозные и опасные символы России. Как сказал о его смерти (в августе 1920-го, в голодном Питере) критик Корней Чуковский: «Съела-таки его Россия, как чушка своего поросенка».

Сто двадцать лет – со дня рождения Бориса Пастернака, еще одного «prix Nobel», автора романа «Доктор Живаго». Он умер от скоротечного рака легких – болезни, скорее всего, возникшей в результате травли, развязанной властями.

Сто лет – Александру Твардовскому, возглавлявшему самый либеральный литературный журнал советского времени – «Новый мир». Это он, Твардовский, напечатал у себя в журнале в 1962 году повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича». И реакционеры, называвшие себя писателями, никогда этого ему не простили, затравили; он и его редакция жили в кольце доносов, редакцию журнала разгромили – и Твардовский скончался преждевременной, конечно, смертью.

И наконец в мае был отмечен юбилей Иосифа Бродского – двумя представительными международными конференциями в Санкт-Петербурге, выпуском новых книг и мемуаров, художественным фильмом режиссера Андрея Хржановского. Последний русский нобелиат так и не приехал в Россию, куда его активно зазывали начиная с 1989 года. «Он умер в январе, в начале года», как писал сам Бродский об Одене. Умерший в 55 лет поэт невольно предсказал время года своей более чем преждевременной смерти в Нью-Йорке.

Вот такой урожай очень значительных для русской литературы – и очень грустных, если задуматься, юбилеев.

В начале новой русской словесности, ее литературного языка, многообразия жанров, как в прозе, так и в поэзии, стоит Александр Пушкин. Фигура не очень понятная иностранцам, которые охотно читают и чтят Достоевского, Толстого и Чехова, – но не Пушкина. Французы, с которыми я это обсуждала, видят в пушкинской поэзии лишь адаптацию ему современной французской.

Да, у Пушкина-лицеиста кличка была – Француз, и французский язык (как было принято тогда во многих дворянских семьях) был первым его языком – языком, на котором с ним разговаривала мать (а ее он, как выясняется, не любил). На русском же языке с ним говорила – и рассказывала ему сказки – няня, и именно ей, ее памяти он посвятил самые нежные стихи.

Пушкин совершил литературный подвиг: привил к русской литературе (ему на тот момент доставшейся) достижения французской. Модернизировал ее – примерно та же работа, которую через каких-нибудь полтора столетия сделает Иосиф Бродский, модернизировав русскую поэзию, привив ей достижения англоязычной Музы последних столетий.

Так вот, у Пушкина есть чудесные, с детства всеми нами любимые стихи:

У Лукоморья дуб зеленый,

Златая цепь на дубе том,

И днем, и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом.

Идет направо – песнь заводит,

Налево – сказки говорит.

Там чудеса. Там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит.

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей…

Когда я думаю о юбилейной «златой цепи», то мне представляется одно золотое звено за другим – имена прекрасных поэтов и прозаиков с трагической судьбой, чьи юбилеи – подряд – идут в этом очередном, трудном для России, тяжелом году. Но, как писал Александр Блок, в одном из последних эссе обращаясь к Пушкину: «Его убила не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха» – точнейшее определение; отсутствие воздуха уже в советской России убило и самого Блока, страшным отсутствием воздуха запомнится и это лето, часть которого мне, как и другим двенадцати миллионам москвичей, довелось провести фактически в газовой камере (по официальной информации допустимый уровень СО2 был превышен более чем в 6 раз). Самое интересное, что ни одна редакция ни одного литературного журнала не прекратила в эти дни своей деятельности (мы сократили лишь часы и дни пребывания в офисе). А писатели, прозаики и поэты – что ж, они писали и в эти дни. Потому что в России не было бы никакой литературы, если бы мы только и делали, что переживали очередной апокалипсис. Со страной в целом, как показывают юбилеи наших великих и знаменитых, или свой личный, как Чехов со своим туберкулезом, от которого он скончался – в полном сознании – в германском Баденвейлере в 44 года, в 1904 году.

Замечательный русский писатель советского времени Юрий Трифонов, восемьдесят лет со дня рождения которого мы отметили бы в этом августе, – этот самый молодой из лауреатов Сталинской премии (он получил ее в 25 лет за роман «Студенты») и автор художественно самого сильного повествования о московской жизни при сталинщине («Дом на набережной») скончался на пятьдесят шестом году жизни. Трифонов размышлял: что было бы, если б Чехов не умер, а дожил и до революции 1917 года, и до гражданской войны? Что бы сделали с Чеховым – выгнали вон из России, как поступили с лучшими русскими умами? Эмигрировал бы сам? Участвовал бы – вместе с Горьким – в первом съезде советских писателей, как Пастернак? Умер бы в концлагере – ведь первые концлагеря учредили еще в начале 20-х, а даже в знаменитом репрессиями и террором 1937-м Чехову было бы всего 77 лет…

Во всяком случае, он бы со слезами перечел финальную реплику своей Сони («Дядя Ваня»): «Мы еще увидим небо в алмазах…»

Но эта златая цепь, конечно, держит русскую культуру – и ее небо – и сегодня.

Почему все-таки рухнула советская власть? Казалось бы, прочнее нету. Казалось, была рассчитана на тысячелетия. Предполагаю, что рухнула она оттого, что большевики не запретили преподавать в школе русскую классику. Не додумались. А русская классика была – и остается для всех переживших эту власть тем, что Булат Окуджава (а ему в этом году исполнилось бы восемьдесят пять) назвал просто и ясно: «Глоток свободы».

И, наконец, последнее.

Дело даже не в том художественном разнообразии, которое представлено этими юбилеями. Дело даже не в той особой и печальной (судя по перечисленным судьбам) линии, которая ими образуется. Дело в том, что в сегодняшней России эти юбилеи свидетельствуют: то, на чем сосредоточилось, о чем мучилось сознание этих писателей, и по сей день актуально. Прочтены ли они внимательно? Усвоены ли их уроки? Услышаны ли по-настоящему – и «Архипелаг ГУЛАГ», и «Доктор Живаго»? Хотелось бы верить, но не верится – если имя «Сталин» занимает второе место по исторической значимости и важности для страны и народа (при телевизионном, правда, голосовании).

А ведь «Доктор Живаго» и «Архипелаг ГУЛАГ» были легализованы в печати двадцать лет тому назад, опубликованы в литературном журнале «Новый мир», на который подписалось тогда, после анонса этих произведений, два с половиной миллиона подписчиков. Прекрасно помню тот азарт, с которым журналы печатали запрещенные тексты – а читатели их расхватывали, как горячие пирожки. И, думаю, каждый номер прочитал не один человек.

Где эти люди?

Требуется Толстоевский

Как способствовать переводам и изданиям современной русской словесности на английский? Как продвинуть наш резной славянский шкаф к англоязычному издателю, а через него, разумеется, к американскому и британскому читателю, который пока еще счастья своего не знает и уверен, что современный русский писатель – это Толстоевский, в крайнем случае Солженицын? Как-то в ресторане на Сен-Жермен я ужинала с Синявскими и Аллоем, и мы весьма громко обсуждали все то же что всегда. А потом, после того как вышли на воздух, вернулась за забытыми на столе очками. Любопытные итальянцы из-за соседнего столика поинтересовались – кто мы да откуда. Да литераторы мы русские, – был им мой ответ. – Так тот, с бородой, это Солженицын?!

На 23-й московской международной книжной ярмарке прошел «круглый стол» на тему продвижения русской современной словесности.

За круглым столом собрались писатели, готовые принести счастье. Андрей Битов, Владимир Маканин, Михаил Шишкин, Дмитрий Быков – как лучший ведущий, – парочка критиков, Лев Данилкин да я. Вообще-то писатели сейчас стараются соответствовать международным стандартам. На моих глазах за последние два года Дм. Быков так продвинулся в английском, что на единственный вопрос единственного затесавшегося среди публики англичанина, – кстати, по-русски – ответил длинной тирадой по-английски. К вящему изумлению московской публики, иностранными языками не владеющей.

Круглый стол прошел без обратного перевода. Прошел и Конгресс переводчиков, – но вопрос таки остался: так что же надо сделать, чтобы книги современных русских писателей переводили и издавали? Мы ведь переводим (больше половины книжного рынка у нас занимают переводы) и переводы предпочитаем нашим (зайдите в книжный магазин).

Короче говоря: не то чтобы прозвучало самокритичное – как стать этим самым новым Толстоевским, – а более привычное: как втюхать наш превосходный товар высокомерной англичанке. Тем более что на следующей Лондонской книжной ярмарке именно Россия будет почетным гостем. Стать новым Чеховым вряд ли успеется – надо обходиться тем, что имеется в наличии; но ведь реклама – двигатель торговли.

Ответов – по существу – ровно два. Интравертный и экстравертный.

Первый, интравертный: стать еще более концентрированно и особенно «местными», сосредотачиваться на России, «русском вопросе», истории и русской «судьбе» как на чем-то абсолютно исключительном. (Путь новомирских очерков 60-х годов, деревенской прозы и ее последователей – с другой стороны «концептов» о России, представленных в разнообразных сочинениях от Проханова до Славниковой в «2017» и Быкова во всех его романах.)

Второй: быть (стать?) открытыми, принадлежать не только себе, но и человечеству, вспомнить «вечные темы», выйти за пределы своего изоляционизма, своего «языка» (условного, то есть языковых жестов, символов, намеков, всей «языковой» системы, сложившейся еще во времена принципиальной закрытости государства (да и общества тоже – вспомним хотя бы эзопов язык и его поэтику намеков и полунамеков), доставшегося современной литературе по наследству.

Выйти из гетто непереводимости, стать интересными (и необходимыми) миру – или остаться с собой, в тепле родового гнезда, пусть оно и припахивает. Зато – гордой англичанке, буде глянет в нашу сторону, любопытно станет. А что там скифы понадумали?

Вечный такой Левша.

И вечная английская блоха – которую мы, конечно, чудесно подковали, вот только прыгать она совсем перестала.

А если сравнить ситуацию в литературе с ситуацией в кинематографе? Кому из наших и за что дают премии на важных кинофестивалях? Что отличают высшими наградами? Что, по крайней мере, замечают?

А вот что: не блокбастеры отечественной выделки, вовсе нет: русский арт-хаус. Звягинцев. До него – Сокуров. До него – Тарковский. То есть им то интересно, где мы, да, неподражаемы – но не экзотичны. «Русский ковчег» Александра Сокурова собрал серьезную кассу в США – а ведь в Эрмитаже-то русского искусства нету (ну вот «Черный квадрат» подарен Эрмитажу Потаниным, но Сокуров сосредоточился на другом веке и главной коллекции). На этнографическую полку может рассчитывать экзотическое кино из Южной Кореи, например. Но и там экзотика в обязательном порядке сочетается с вечными и неразрешимыми для человечества проблемами.

Внутренняя ориентация побеждает тогда, когда она связана с острейшими моментами (Чечня и т. д.), пиковыми не только для нас – по этим моментам мир судит о России. Условно говоря, Аркадия Бабченко переводят (а его переводят) не потому, что это проза, а потому, что здесь есть неподдельный, настоящий опыт. Опыт журналиста и публициста.

Из сложившегося – слежавшегося – мира внутренних взаимосвязей выползать на свет трудно, да иногда кажется, что и незачем. То есть выход, конечно, есть, – но о нем не говорится ни на каких, даже самых круглых, столах. Потому что – необсуждаемо и необъяснимо, как необъяснимо близко всем Мухус и Чегем Фазиля Искандера, или Дом на набережной – Серебряный Бор Юрия Трифонова, или Макондо Габриэля Гарсиа Маркеса, или Йокнопатофа Фолкнера.

Давно говорится о создании Института перевода со спонсорскими возможностями – наподобие Института Гете или Шведского института (стоит открыть переводные книги издательства «Текст», чтобы сразу увидеть результаты их деятельности). Очень хорошо. Но кто – и как – решать будет, кому и на что давать деньги? На какие переводы? И не станет ли институт, если он действительно появится, возрождением, по сути, издательства «Радуга»? Переводившего, если кто помнит, и издававшего нужные книги (было в советское время такое советское слово нужники ). Последние пятнадцать лет эту работу организует – и выполняет в меру своих сил – один человек, Наталья Перова со своим журналом «Glas».

И что же? Естественно, что у редактора есть свой, и только свой вкус – но здесь, по крайней мере, нет лоббирования или, упаси Боже, коррупции, – она на таком малобюджетном, если не сказать сильнее, поле не цветет. И даже просто не заводится. А если – представим на минуточку – выделены настоящие деньги, и немалые притом, – кто будет решать, на перевод какой книги какого автора их лучше потратить?

Но и это проблемы не решит – ну хорошо, будет получен грант на перевод хорошей новой книги, даже отличной. Кто на Западе издаст этот перевод?

Так или иначе, чтобы пробить и пробиться книгой на Западе, требуется Толстоевский. Хотя бы в качестве локомотива современной русской словесности, которая выглядит не хуже современного русского кино, имеющего высокую фестивальную репутацию, – а уж литература, которая создается на коленке за две копейки, дело совсем не затратное. И если русский писатель не вымрет, как мамонт, то может принести – и себе, и отечеству – много славы.

Долгосрочной славы.

На вышеупомянутом круглом столе была высказана и такая мысль: успех новой литературы, ее продвижение всегда были связаны с повышенным интересом к стране – XX съезд и оттепель, Гагарин, горбачевская «перестройка» (последняя сильнейшая волна всплеска переводов книги, ставшей на Западе, да и на Востоке тоже, лонг-бестселлером – «Дети Арбата» – портрет автора был помещен на обложку «Times»).

Нуда, Лев Толстой как зеркало… и т. д. Кто бы спорил, – но ценят и переводят и Толстого, и Достоевского совсем не за это.

Свобода приходит нагая

Начну со сказки.

Сказки итальянской, но ставшей поистине русской.

Сказки, переложенной с итальянского на русский писателем Алексеем Толстым (не путать со Львом). Сказка эта – о деревянном человечке, Пиноккио. На русском он стал Буратино. Я не знакома со сказкой в итальянском варианте, но в русском голодный Буратино сидит в каморке папы Карло, смотрит на нарисованный на холсте очаг с готовящейся едой, думает, что очаг настоящий, и, стремясь приблизиться к еде, протыкает холст с картинкой носом.

Так и со свободой слова в России сегодня.

Вроде бы все есть – и мы можем говорить то, что думаем, и даже печатать то, что говорим, но наш острый нос постоянно протыкает декорацию свободы слова, натыкаясь на несвободу.

Отвечая 3,5 часа на вопросы целого собрания журналистов в 2007 году, президент Путин ответил на вопрос о свободе слова и свободе печати так: в стране существует несколько сотен периодических изданий, независимых от государства.

Он, конечно, слукавил.

Показателем свободы слова в стране является смертность журналистов. По этому счету Россия стоит впереди США, всех европейских и многих азиатских стран. Прибавлю печальный факт, что ни одна гибель журналиста не расследована окончательно, преступники (и, главное, заказчики убийств) не найдены. Годами длятся расследования убийств телеведущего Влада Листьева, журналистов, Пола Хлебникова из российского «Forbes», Юрия Щекочихина и Анны Политковской («Новая газета»). Щекочихин расследовал преступления и хищения в армии, Политковская – в Чечне.

Россия была – и все еще остается – логоцентричной страной. И свобода слова – первое, с чего начинается свобода в принципе. Перефразируя библейское «В начале было слово, и слово было Бог», можно сказать, что для России «В начале было слово, и это слово – свобода».

Однако свобода слова в России остается тем горизонтом, который удаляется по мере приближения к нему.

Футурист, «поэт для поэтов», как его определил Владимир Маяковский, Велемир Хлебников написал после революции: «Свобода приходит нагая, / бросая на сердце цветы…». Этот поэтический образ может быть проинтерпретирован двояко.

1. Свобода появляется голая, шокируя своим откровенным видом обывателей. Она неблагопристойна, она нарушает табу и отменяет правила.

2. Свобода появляется беззащитной. Она прекрасна – отсюда эта деталь: «бросая на сердце цветы». И она сама нуждается в защите.

В России свобода слова была под запретом в течение всех 75 лет большевистского правления. Сразу после революции, 10 ноября 1917 года немедленно была введена военная цензура. Через год она стала государственной, спустя несколько лет – предварительной. Свободно напечатать, опубликовать свое слово было невозможно, а устно произнесенное независимое мнение, анекдот или стихотворение (Осип Мандельштам) каралось концентрационным лагерем. Появились такие явления, как тамиздат и самиздат. Но свобода слова зрела под спудом – ив каждый момент, когда в тоталитарном (при Сталине) или сменившем его авторитарном режиме наступали послабления, правдивое, честное слово прорывалось. И для этого прорыва всегда была востребована литература.

Для того чтобы высказаться, поэты и прозаики под угрозой цензуры изобретательно пользовались «эзоповым языком», то есть скрытым языком подтекста и аллюзий. Этот язык не всегда могли расшифровать цензоры, но умный читатель ловил смысл буквально на лету, по латинской пословице «sapienti sat». Цензура негодовала и формулировала свои обвинения, например, к театральным постановкам (в частности, Юрия Любимова) так: «неконтролируемый подтекст». В то же время всем свободолюбивым пишущим это рабское состояние (Эзоп был, как известно, рабом) доставляло настоящие муки. Хотя поиск, порой очень изощренный, возможности высказаться через систему сложных метафор и сравнений приводил к изысканности и порой рождал шедевры.

Предварительная цензура была отменена еще при Михаиле Горбачеве, в 1990 году, и с тех пор литература, в отличие от СМИ, существует действительно свободно. Каждый может издать свою книгу – хотя бы за свои средства, если другие издатели не берутся – и сам отвечает за ее содержание. (Правда, возникла новая цензура – экономическая.)

Но вот какой последовал парадокс: степень своего влияния – и даже читателя! – литература утрачивает.

Сейчас по подсчетам социологов ВЦИОМ (Всероссийского Центра изучения общественного мнения) гражданин России тратит на чтение книг и журналов 6 минут в неделю (для сравнения: в Великобритании 9 минут, то есть в 1,5 раза больше). В эту цифру включено все население России, вплоть до младенцев и стариков; это, конечно, почти катастрофическое падение интереса к литературному слову. А если читают, то – что? Россия занимает третье – после Германии и США – место в мире по количеству названий выпускаемых изданий – более 100 000 в год. Но более 2/3 этих книг выходят тиражом 1000 экземпляров и менее того. В первых номерах бестселлеров постоянно числятся авторы массовой литературы. Реакция читателя (оставшегося) – вялая, равнодушная; читатель проголосовал рублем за подделку, имитацию.

С начала нового тысячелетия та, обретенная с гласностью, свобода слова, которая становилась уже повседневной и привычной, в газетах и особенно на телевидении сокращается. При этом цензуры (как организации) не существует, но цензура государственного и экономического влияния действует, и очень активно. На телевидении практически исчез «прямой эфир», выходят только программы, прошедшие предварительную «редактуру ножниц». Исчезли – одна за другой – из эфиров всех каналов программы-дискуссии по общественным и политическим проблемам. Их вытеснили базарные ток-шоу, обсуждающие сплетни вокруг «звезд», семейные склоки, бытовые преступления. Больше всего на ТВ сейчас кулинарных программ. Проблемные программы задвинуты глубоко в ночь, а юмористические и даже эротические, напротив, придвинуты к семейному ужину. Идет понижение уровня аудитории, ухудшающий отбор. Я постоянно участвую в записях программ-дискуссий телеканала «Культура» (лучший из действующих у нас каналов) и заметила, что высказывания, связанные с политической жизнью общества, как правило, подвергаются сокращению – при дальнейшей редакторской обработке.

Но никто не задается вопросом: а кто эти редакторы?

Ведь они такие же, как мы. Они учились вместе с нами, читали те же книги, так же переживали наступление нового времени, смену эпох и смену языков – «эзопова» на вольный, на прямую речь. Это люди с высшим специальным образованием – «образованны», по ироническому определению Александра Солженицына.

Власть сокращает поле для свободной дискуссии, имитирует парламент, имитирует выборы, выстраивает иерархическую вертикаль, – понятно, что свобода слова, доставшаяся ей в наследство от эпохи Горбачева с его гласностью и от времени 90-х, эпохи Ельцина, не нужна, более того – опасна. Власть действует через саму творческую интеллигенцию, через самих «образованцев»: именно профессионалы-интеллектуалы являются исполнителями заказа.

Это момент свидетельствует о глубокой моральной деградации: интеллигенту, превращенному в специалиста-интеллектуала, совершенно все равно, что за идею он пропагандирует («Я – вне идеологии», – говорит он гордо) и кому надо поклониться, чтобы получить деньги на заказ или на реализацию того или иного проекта. Просто «плюнь и поцелуй злодею ручку», как советовал герой Пушкина слуга Савельич своему барину Петруше Гриневу («Капитанская дочка»)!

Отсюда и произрастает цинизм нового, добровольного подчинения власти, ибо она, власть, распоряжается в России сегодня крупными суммами, выделяемыми для искусства, литературы, прессы; деньгами – через добровольно вставших в позу подчинения олигархов.

Закон о печати и СМИ, подписанный еще Михаилом Горбачевым и действующий по сей день, – очень либеральный, отличный закон. (Хотя сегодня в Госдуме раздаются требования его пересмотреть – в сторону ужесточения.) Процитирую первую фразу: «Свобода слова и свобода печати, гарантированные гражданам Конституцией, означают право высказывания мнений и убеждений, поиска, выбора, получения и распространения информации и идей в любых формах, включая печать и другие средства массовой информации».

Это положение звучит замечательно, ему хочется аплодировать, но право не есть возможность.

Теперь – вторая фраза: «Цензура массовой информации не допускается».

Но вот сами граждане теперь высказываются положительно – 67 % приветствуют возвращение цензуры. Цензуры этической, нравственной – пока еще не политической. Постоянно и настойчиво утверждается мнение, что насилие и агрессия могут быть убраны с телеэкрана только наблюдательными советами.

Наивное, как мне представляется, мнение. Приоткрой цензуре щель – она немедленно займет все помещение.

Надеюсь все-таки на то, что этого не произойдет.

Высокопоставленное ЛИТО

В книжном магазине «Республика» состоялись литературные чтения. Ну и что такого: состоялись и состоялись. Где только поэты и прозаики, эссеисты и критики сегодня не читают своих выдающихся произведений, чего только не изобретают кураторы – появляются все новые форматы встреч с публикой, чтобы все происходящее происходило не совсем уж тривиально. Хотя вот я хорошо помню Иосифа Бродского, читающего стихи на своем вечере в Колумбийском университете. Читал и читал, безо всяких прибамбасов, – кроме Марка Стрэнда, который тоже читал. И неплохо прошло.

По подсчетам, в стране, где катастрофа с чтением, стихи публикуют (в книгах, журналах) и, главное размещают в сети более ста тысяч человек. Радуют, как правило таких же, как они, и читают друг другу по клубному расписанию. Прочти ты сегодня, а я завтра. И так же традиционно друг друга одобряют. Так что формат привычный. Казалось бы, почти серебряный век! Но тогда – «здесь жили поэты, и каждый встречал другого надменной улыбкой», а сегодня все решили подружиться, потому что так теплее.

Я бы не обратила внимания на сообщение об очередных поэтических чтениях («Известия», 08.02.2010), если бы не крупная фотография и имена – как автора, так и публики. Впрочем, как я уже отметила, в этом формате публику тоже составляют те, кто считают себя поэтами (или – прозаиками, эссеистами etc.).

Как в добром ЛИТО советского времени. Сначала – читают, потом – члены ЛИТО высказываются.

Героем литературных чтений был Аркадий Дворкович, а сами чтения были событием светским. Я бы даже сказала, великосветским: газетный обозреватель не заметил среди публики ни одного профессионального литератора, кроме Орлуши, развлекавшего почтеннейшую публику известным способом. Замечены были управляющие директора и крупные бизнесмены, включая Давида Давидовича, Марка Фарбера, Андрея Шторха, с инкрустацией других, весьма драгоценных светских личностей: неутомимой Ксении Собчак, всенепременной Ольги Свибловой, прекрасной Тины Канделаки. (Представляю, каким диким показалось бы там появление Олега Чухонцева, например.) Это все – ЛИТО и окололито журнала «Русский пионер» (редактор – Андрей Колесников), порадовавшего читателей в 2009 году романом Натана Дубовицкого, псевдоним (как утверждают) Владислава Суркова, «Околоноля». (Кстати: а почему не дать ему Букера? Или – «Большую книгу»?) Теперь стихи: «Хотел поскорее добраться домой. / Сыновья заждались, засыпая. / Выпить чая и нежно обняться с женой – / все, что нужно для тихого рая». Дворкович почитал еще и прозу. Талантливый, видимо, человек. В обсуждениях приняли участие Ксения Собчак, Тина Канделаки, а также совсем еще вроде юная, но уже закаленная в идеологических схватках с американцами главред телеканала «Russia Today» Маргарита Симоньян.

Казалось бы – как мило.

Но ведь за чужой счет.

Ступив на чужую территорию.

Зачем им все-таки эта литературная самодеятельность? Оставили бы в покое словесность – она и так существует в весьма затрудненных экономических обстоятельствах. И шпыняет ее кто ни попадя.

Издать поэтическую книгу настоящую прозу сборник эссе, филологическое исследование – это очень дорого, и поэты, прозаики, критики идут на безгонорарные издания. Небольшие издательства, сосредоточенные не на паралитературе и врио-литературе, еле выживают, а то и сворачивают свою деятельность. Литературные журналы судятся с распространителями-монополистами, месяцами, если не годами, не возвращающими журналам денег, собранных у подписчиков.

Последнее, что осталось у литературы, на чем она держится, на чем стоит, – это чувство собственного достоинства. И – ответственности перед русской словесностью со всей ее историей, перед тем, что можно назвать русским литературным капиталом.

И это отнимают.

Уже и сюда пришли совсем другие люди. Зачем им это? Но если имитационное поведение возможно со стороны высокой администрации, слившейся в развлечениях с бизнесом, если у них уже есть и свой «толстый журнал», и свои стихи, сами они читают, сами печатают, сами слушают, – то зачем вообще литература? А если у них хватает времени на стихи, то зачем они сидят в администрации? Пусть идут в дервиши. Как Хлебников.

Почему такими модными становятся литературные занятия? Бедное, безгонорарное и неблагодарное дело. Но ведь хочется. Все это вместе – выражение той же стилевой тенденции нашего времени, в которой действует Екатерина Рождественская со своими персонажами, как бы замещающими личность в портретах знаменитых художников. Да, китч, – но не Э. Булатову или И. Кабакову, не Ф. Инфанте или Ю. Куперу отдают особняк на Рождественском бульваре под галерею. Да и сам бульвар – разве не в честь светской фотомастерицы назван?

О пользе и вреде литературных юбилеев

На самом деле оговорка почти гоголевская – назвать Чехова поэтом, да еще украинским, как это сделал Янукович в разгар политических схваток.

Какой юбилей – таковы и идеи, и заложенные под них программы. Премия «Нос» заявлена в год гоголевского двухсотлетия, а вручается в день чеховского стопятидесятилетия. Вряд ли кто озаботится Гоголем в течение ближайших десяти, по крайней мере, лет. Гоголевская истерика (памятники и музеи) закончилась тем, что намедни вышел из печати только третий том академического собрания. Напомню, что всего их должно быть двадцать три.

Фестиваль (театральный), кинопоказы (по ящику), «смелянский» тв-проект, тривиальные газетные тексты, вкрапления в новостные программы. А где новые книги – исследования, монографии, биография, наконец? И получается, что, с одной стороны, утюг включи – Чехов из него выскочит, а с другой – главным чеховским ньюсмейкером стал Дональд Рейфилд с «Жизнью Чехова», вышедшей несколько лет тому назад и получившей весьма противоречивую, скажем мягко, оценку.

Почему так? Потому что сами ничего не успели, а у Рейфилда приятный британский акцент.

10 февраля еще и юбилей Пастернака —120 лет со дня рождения. Впереди – юбилеи Блока, Бунина, Бродского, столетие со дня кончины Льва Толстого. Как-то даже странно, что при таком нашем литературном капитале – минимум приготовлений. Опять-таки – дело в ментальности. Вместо того чтобы спохватываться, надо готовиться. У православных перед Рождеством – рождественский пост. А у западных христиан весь декабрь (и даже с ноября) – ожидание и предвкушение праздника; более того – праздник идет по нарастающей.

Вместо того чтобы мертвецки упиться Чеховым за юбилейную неделю, неплохо было бы начать заранее – не только с подготовленного, но и с заранее реализованного. Новая премия – теперь уже не «Нос», а «Чеховский дар» – вручаться будет тогда, когда о чеховском юбилее, боюсь, уже позабудут (неактуально), перейдут – с датским энтузиазмом – к другому юбиляру.

Какая от юбилеев может быть польза для современной словесности? Очень даже большая. В смысле сверки (или даже выработки утраченных) критериев при разговоре о современной словесности. При ее экспертной оценке.

А получается – пока – так: юбилейные торжества отдельно, филология отдельно, современная критика отдельно. Знание и понимание художественных стратегий прошлого совершенно не гарантируют уважаемому филологу представления об уровне, о качестве и месте текстов, рождающихся сегодня. Занятия поэтикой Мандельштама и биографией Пушкина не гарантируют прекрасного во всех отношениях литературоведа от натяжек в современных оценках литературного настоящего. Ирина Сурат после Пушкина и Мандельштама пишет о поэте Дмитрии Быкове с запальчивой полемичностью, впрочем, мало объяснимой и мало что объясняющей («Летающий слон» – «Октябрь», 2010, № 1).

«От одного знатока поэзии я услышала недавно: Быков вообще не поэт. Но кто ж тогда поэт, прости Господи, и что тогда поэзия?»

Тоже тезис, прости Господи. А еще эпитеты: «невероятные» (интонации и ритмы), «колоссальная» (энергия), «сильные и подлинные» (переживания), «чем длинней, тем лучше» (пишет), «ликующий полет за пределы здешнего бытия», «стихи настолько совершенны…что читатель остается с музыкой в душе». В поддержку своей «теодицеи» (прости Господи) мандельштамовед и пушкинист инкрустирует в свою длинную статью длинные цитаты из работ С. С. Аверинцева и М. Л. Гаспарова; нет-нет, не о Быкове они, – но ведь статью о нем украшают, да еще как; простодушный читатель ведь подумает – а вдруг… Защищает своего героя Ирина Сурат от Ирины Роднянской и от Александра Пушкина. В смысле – «поэзия, прости Господи, должна быть глуповата», а Быков «мыслит стихами». (Быков лучше, чем Баратынский: тот просто «мыслит»).

С таких высот вернуться к Мандельштаму эпитетов не хватит. Я не к тому, что литературоведу писать о современности не стоит, – напротив, полагаю, что у филолога ценностная шкала должна бы оставаться незыблемой. И уж чему-чему должны бы способствовать юбилеи и некрологи, так восстановлению этих, постоянно утрачиваемых в суете литжизни, критериев. А то теперь все великие, в крайнем случае – замечательные; что же делать будем, где брать эпитеты, если действительно появится великий?

Умение навязать себя эпохе – своего рода дар, нуждающийся в анализе. Но талант и гений есть вещи объективные и в эпитетах не нуждающиеся. Талант, тем более гений дают пищу для бесконечных интерпретаций как эстетически полноценный материал. Филология здесь сама по себе награда – ей эпитеты не нужны. Но тогда она должна все-таки оставаться филологией, а не превращаться в тост.

Если уж очень хочется превознести, – полезны оговорки типа «мне кажется», «думаю, что», «может быть».

Впрочем, без оговорок вполне обходится герой «теодицеи» Ирины Сурат в своей авторской ипостаси – например, в эссе о юбиляре («Два Чехова» – «Дружба народов», 2010, № 1). (Нет такой даты и такого юбилея, по поводу которых наш герой-автор не высказывался.) Здесь будут свои авторитеты – но если Сурат потребовались по крайней мере Гаспаров и Аверинцев, то у Быкова в каждом литкрит. эссе непременно возникнет Е. Иваницкая. Ну допустим, – если бы рядом с парадоксальной и прозорливой Иваницкой Лев Толстой не проходил как недоумок, которому недоступны чеховские высоты, потому что «слишком много заслонялось собственной личностью». Ага. Вот к каким печальным последствиям приводит привычка широко мыслить по каждому поводу.

Вернусь к юбилеям и экспертизе. Представим, что в ювелирном магазине тамошний эксперт не отличит настоящий бриллиант от стразов «Сваровски». А если действующий на Сотбис профессионал оценит картину так: знаете ли, Ван Гог – Ван Гогом, но у него личность многое заслоняет. Как будет в дальнейшем обстоять дело с репутацией такого эксперта?

После бала

Потери перевешивают достижения. Да и достижения производят впечатление необязательных: надо было что-то (кого-то) выбрать в премиальных сюжетах, перечислить в лауреатах – вот и выбрали и наградили. А могли бы и наоборот, и мало бы что по сути изменилось в представлениях о литературной реальности. Вместо Чижовой объявили бы Сенчина. Или Катишонок. Вместо Юзефовича – Терехова (поменяли бы местами). Или Б. Хазанова. Да, иногда хочется понегодовать и возмутиться, но здесь – не пришлось бы. Все равно – для нас, разумеется, не для лауреатов. Получается, что важно для лауреата, не важно для публики. На тиражи не влияет. Послевкусие от этих выборов и перечислений вроде бы даже и нормальное, но радости от переживания итогов – и тем более праздничного настроения по этим поводам (кроме, естественно, тех, кто удостоен) – не наблюдается.

А наблюдается вот что – резкий спад эмоциональной температуры. Сильные литературные чувства проявлены были только по самым печальным случаям – уходов из жизни. Все меньше адреналина в литературной крови – все больше равнодушия. Типа «ну и пусть», «ну их», «да отстаньте со своим „Букером“ („Нацбестом“, „Большой книгой“ и т. д.)». Все труднее со вставанием. Даже если публика встает – она следует все-таки ритуалу уважения старших, а не горячему внутреннему желанию.

Ровность, рутинность, отсутствие всплесков, равнодушие – свидетельства отсутствия события. (События могут быть двух родов, положительные и отрицательные – типа «как вы могли».) А ведь при таком количестве теперь, увы, вакантных литературных мест нам нужны события прежде всего, ведь именно событие возводит в силу новое литературное имя.

Чуть в сторону. Две ситуации, обнаружившие хорошо забытое старое в отношениях «литература и власть». Оказалось, что тандем не то чтобы читает, но по крайней мере знает о существовании книг, писателей и их щепетильных проблем. Головокружительное сочетание Пелевина с Ремарком радует не меньше, чем присуждение литпремий им. В. В. Путина (премий, о которых было сказано премьер-министром после встречи с писателями 7 октября 2009 года) участникам встречи В. Распутину и А. Кабакову. Дело хорошее, да и за выбором далеко ходить не пришлось. В премиально-правительственный список затесался еще советский стихотворец В. Фирсов – трудно предположить, с чьей подачи. Но он как-то уравновесил ситуацию: стал третьим. А то совсем уж это выглядело бы по-советски, по-литгазетовски незабвенных 70-х: на одного патриота один еврей.

Литературными похоронами по наивысшему государственному разряду стали похороны Сергея Михалкова. Как бы не посильнее солженицынских (2008 года). Похороны четко обозначили государственное представление о литературных приоритетах, о нравственном и прекрасном. О гражданине.

Да и строка Михалкова золотом по мрамору, возникшая в вестибюле станции метро «Курская» как «мене, текел, фарес», – не просто символ, а стихи года.

После этого все дискуссии о Сталине и сталинизме в нашем виртуальном обществе выглядят постановочными – какими, впрочем, и являются на самом деле.

Но были все-таки у нас и литературные праздники (несмотря на царящее уныние), и летний книжный фестиваль, и ярмарка non-fiction. Без них было бы совсем грустно. Почтение тем, кто. Несмотря ни на что. Делает, проводит, организует; достает средства, приглашает. Небездействующим в литературном отечестве, а оно гораздо больше России.

Конечно, здесь возникает острая проблема графомании, или, мягче говоря, литературного дилетантизма. Но специально для тех, кто Достоевского не читал или прочел в детстве, а потом забыл: ведь и Макар Девушкин («Бедные люди», первое из сочинений Ф. М.) ходит-таки в литературный кружок, который ведет некто Ратазяев. И с восторгом описывает Вареньке Доброселовой эти их ратазяевские собрания – с чтениями и разбором. Да и большинство персонажей романов Достоевского – то ли графоманы, то ли дилетанты. В общем, сочинители.

Закрывать клубы (и фестивали, число которых умножается стремительно) из-за нашествия графоманов? Так они сами открывают, никого не спрашивая, свои собственные клубы, фестивали, свои журналы (литературные). Что в такой ситуации делать?

Возникает четкое ощущение, что волна графомании превращается в агрессивное цунами. Ни для кого не секрет, что за свои деньги издаются книги в бывших престижных сериях; представляю себе том, вышедший уже и в серии «Библиотека поэта» – почему нет? Границы размыты, критериев нет – известные личности просто нанимаются в качестве членов проплаченных (так или иначе) жюри. И – понеслось… А дальше всё как в сказке Пушкина: старуха уже не хочет быть столбовою дворянкой – хочет, чтобы объявили царицей. И стучит эдак пальчиками по столу: что ж меня не печатают в известном журнале? Сначала обо мне аннотация, потом обо мне рецензия, а потом и сам полуграфоманский текст. А в справке об авторе полная грудь наград – и лауреат, и номиналист (?!), и, главное, редактор. То есть человек, который может напечатать других. Человек сам кует свое литературное счастье, сам дарит себе бумажные цветы. И это всё – явления последнего времени, расцветшие в кризисный год. Когда журнал «Русская жизнь» пополнил список моих утрат.

Весьма помогают тому и все наши литературные газеты (вместе), потому что в своей информации (поступившее от… – см. выше) они всех участников событий печатно перечисляют. Кто король, кто королева. И даже помещают фотографии.

Раньше была такая забава, новогодняя игра – устав от застолья, раскрыть писательский справочник в любом месте и угадывать, кто таков и что написал.

Теперь для этого вслух читаем газеты.

Не смешно.

Минута славы

«Если ребенок плохо учится, пусть будет по крайней мере хорошо одет», – цитирую по памяти рощинский «Старый Новый год». Не буду утверждать, что наша литература «плохо учится» (уж как может), но ее всячески стараются приодеть – хотя бы на премиальных церемониях. На церемонии «Большой книги» постарались исключительно. Преобразился Румянцевский зал главной Библиотеки. (Сначала, правда, он преобразился от евроремонта – в результате начисто исчез библиотечный дух, сама аура Румянцевки.) В зале – стулья с белыми полотняными чехлами, свободно свисающими со спинок; тут и там уютные пледы; на сцене – подобие подмосковной дачной веранды с длинным столом, уставленным сушками, пряниками, вареньем. Прямо-таки к дачному чаепитию.

Всех претендентов за этот стол усаживали наряженные прислугой девушки – Даши, Поли, Кати, так их кликали ведущие. И чаю налили. Весьма мирная картинка, которую слегка портили Л. Парфенов и С. Сорокина, из конферанса которых следовало (да они и не скрывали), что представленных на соискание премии книг они не читали.

Результат подсчета голосов не поверг публику в недоумение; вроде бы все чинно-благородно, то есть ожидаемо. Во всех раскладах или опросах присутствовала так или иначе «первая» пятерка; из нее и вылупилась тройка. Юзефович так Юзефович – я именно его и предсказывала. Зорин – безусловен, если не в «тройке», то в «достоинстве».

Однако вопросы остаются, и не столько к голосованию (потому что остался привкус неуверенности в том, что все так называемые академики, к сотне которых и я принадлежу, прочитали представленные в коротком списке книги – на предваряющем церемонию собрании как раз обсуждался вопрос о том, позволительно ли принимать к подсчету голосов лист Марата Гельмана, признавшегося в интернете, что он книг не читал и голосует, как друзья подскажут). Вопросы скорее к той группе экспертов, которые выбирали эти книги для голосующих академиков.

Понятно, что результаты голосования зависят не только от того, кто голосует, но и от того, что выдвинуто на голосование. Старинная редакционная шутка: если рукопись в редакцию не представлена, она не может быть напечатана. Если книга в шорт-лист не вошла, она не будет прочитана и «проголосована». Не уверена, что сквозь сита уважаемых экспертов (а сначала отборщиков – тех, кто читает все выдвинутые и самовыдвинутые на премию книги и рукописи) на втором этапе не проваливаются важные в литературном отношении тексты. По крайней мере, длинный список был интереснее короткого – за счет ярких авторов и необычных текстов. Предпочтительнее было бы людей, отбирающих лонг-лист, и тех, кто будет сосвежа его читать, для того чтобы сделать из него короткий (на 10–14 книг) список, – вообще развести. И это, конечно, будет не панацея, но все же.

Опыт «Русского Букера», кстати, здесь вопиет: как правило, люди профессионально и постоянно не вовлеченные в литературный процесс, бывают более ангажированными, чем те члены жюри, которые досконально блюдут свой профессиональный кодекс независимости. Впрочем… Впрочем, человек слаб: на него влияет, например, чувство землячества: иначе как объяснить присутствие в букеровском шорт-листе Е. Чижовой из Петербурга [50] – весьма посредственного (недаром она не в состоянии преодолеть планку какого-нибудь иного, например московского, журнала) прозаика?

Итак, вопросы – и иногда не очень приятные ответы – возникают не столько при выборе лауреата, но при определении шорт– и даже лонг-листа. Ну почему, скажите на милость, Р. Сенчин сейчас в лидерах, а в прошлый раз его даже в лонг-лист не пропустили? Он стал писать настолько лучше, что перескочил аж через две ступени отбора? Нет, это всего лишь результат смены жюри, а значит – смены оптики. В новом жюри появились, видимо, люди с другим литературным зрением. То есть в случае «Букера» произошла смена тех самых отборщиков (в «Букере» эти две обязанности, отборщика и члена жюри, объединены).

Когда речь идет о сменном литературном годе и его текстах, то и эксперты (если уж мы обречены на их отделение от постоянного жюри) должны быть другими, чем отборщики. И тоже сменными. От них результаты зависят не меньше, чем от жюри.

Что же касается декоративной части, то отдаю должное чутью устроителей церемонии: да, как сказал Михаил Сеславинский, сейчас мода на ретро. Этакая помесь переделкинской дачи с яснополянским имением. И птички поют, и лягушки квакают, и настенные часы почти настоящие (как предположил сидящий со мною рядом, пока его не вызвали на сцену для публичного чаепития, Борис Хазанов). Финалисты, которым слова практически не дали (не до них было), смотрелись так же нелепо, как смотрелся бы натуральный нос, пробивший своим острым кончиком портрет маслом.

Кстати, о Гоголе. Гоголь не оставляет нас – хотя бы тенью. Вот читаю в развернутом, отменно длинном, серьезном, как и все, что он делает, интервью председателя букеровского жюри Сергея Гандлевского о вызывающих его уважение писателях: «…они ищут не красот слога (по-моему, для стоящего писателя нет и не может быть такой задачи), а точности высказывания. У этих авторов есть убеждение в насущности своего видения и сообщения». Опять-таки не хотелось бы никого обижать, но представим эти слова в приложении к Гоголю. К Набокову, Платонову – которых, в отличие от Гоголя, Гандлевский упоминает. А «насущность сообщения» все-таки оставим газете, в крайнем случае еженедельному журналу, например «Огоньку», где как раз перед букеровским окончательным решением данное интервью опубликовано.

Вернусь к декорациям.

Так или иначе, но впечатляемые обрядностью, завороженные декоративностью всегда меньше думают о содержательной стороне, будь то христианская этика или вручение премии. Была такая премия, просуществовала недолго – «Российский сюжет». Ее устроители вообще-то сначала торговали обувью, но решили, что литература (и книготорговля) тоже весьма рыночное дело. Придумали конкурс – и церемонию к нему, чтобы чествовать лауреатов. Вести церемонию позвали аж Гошу Куценко, который изображал «музу» – мужского, правда, рода, но почему-то с крыльями. Креативности было много, а результат оказался нулевым. Надеюсь, что этот опыт, в котором поучаствовали тогда и нынешний директор «Большой книги», и председатель экспертного совета, будет все-таки учтен при разработке дальнейших декораций. И технологий.

О «Букере» мне сказать нечего – дежавю так дежавю.

А выбор жюри подтвердил слова С. Гандлевского.

Донос на гетмана-злодея

Сюжет прост.

На Форуме молодых писателей России в Липках шло обсуждение фильма Павла Бардина «Россия-88». Кроме прочих, выступили Андрей Дмитриев и Капитолина Кокшенёва. Увлекшись националистическим дискурсом, Кокшенёва не опознала (что не делает профессиональной чести критику) в Дмитриеве Дмитриева – известного прозаика. Дмитриев же, вступив в «полемику», квалифицировал ее речь как «подлую», а ее саму – как «русскую националистку».

Выйдя из зала, Дмитриев, разгоряченный дискуссией о скинхедах и уверенный в том, что вопрос об убийствах дискуссии не подлежит, сказал Кокшенёвой прямо, что именно он думает о ее речи и о ней самой.

А Кокшенёва тут же написала на Дмитриева в газету.

Вот и вся разница: один говорит, что думает, в глаза, а другая пишет заявление – на писателя Дмитриева, на фильм, на режиссера, на программы форума, на либеральный журнал «Знамя» и, наконец, на самого устроителя.

Есть в русской литературе жанры нисходящие, застывающие в анабиозе, умирающие. Ода, мадригал. Есть трансформирующиеся – например, повесть. А есть вроде бы не очень литературные, но странно сохранные – неувядающие, постоянно пополняющиеся все новыми примерами.

Жанр доноса связан непосредственным образом с апелляцией к властям. К жанру «сигнала» прибегают тогда, когда не хватает аргументов профессиональных. Более соответствующих литературным целям. Или когда кто-то занимается прямой пропагандой, а его (ее) окорачивают. Тут самое время кричать «караул» – вместо доказательства своей точки зрения – в другом месте и в другое время, с указанием на то место и время, где он (она) потерпели поражение. Где его (ее) обидели лично, что, разумеется, не очень хорошо и на что можно строго указать писателю.

В последнее время появились такие развернутые доносы – например, на Виктора Ерофеева, на Марата Гельмана, на Андрея Ерофеева. Эстетические, идейные разногласия? В суд, за решетку!

Особенностью «сигнала» (в этом жанре ведь тоже можно работать и на пятерку, и на троечку) является его многослойность. Когда в одном флаконе не один и не два «сигнала наверх», а гораздо больше. Когда этот жанр, имеющий долгую историческую память в нашем отечестве, употреблен для поражения сразу многих целей, желательно крупных. И главной мишенью такого исполнительского искусства является не частное проявление, а целое событие. Поэтому, конечно, дело не в частной реакции Кокшенёвой на Дмитриева или профессуры на Ерофеева. Бери выше.

Событием – в данном случае, который является примером еще одного обращения к неувядающему жанру – явился Форум молодых писателей России с участием молодых писателей из стран СНГ и русского зарубежья, состоявшийся в Липках с 19 по 24 октября.

Липки, о чем говорилось на предваряющей Форум пресс-конференции в ИТАР-ТАСС, выдвинули не то чтобы много, но – нескольких писателей, которых читают и о которых пишут (среди них 3. Прилепин и Р. Сенчин, Д. Гулко и С. Шаргунов). Так вот: на пресс-конференции одним из корреспондентов был задан лукавый вопрос: почему на Форуме ярко представлено лишь одно, протестно-левацкое течение? Что, у Форума идеология такая? Последовал недвусмысленный ответ: мастер-классами руководят более чем разнящиеся своими убеждениями писатели. Причем – как это у Набокова? – имеющие твердые литературные и общественные убеждения. Strong opinions.

Форум посещают с лекциями и выступлениями весьма известные лица – политики, финансисты, культурологи, психологи. Режиссеры привозят спектакли и фильмы. Так это происходило и в этот, девятый раз.

На самом деле, на обсуждении фильма П. Бардина молодым писателям выступить фактически не удалось – говорили (после столь провокативной речи) по преимуществу руководители мастер-классов. Первым с лекцией «о русском», направленной на осуждение фильма и его создателей, выступил А. Казинцев. А Кокшенёва продолжила: 1) фильм против России, потому что в нем осуждается лозунг «Россия для русских», 2) этим фильмом идет формирование «нового антитоталитарного фронта», направленного против фундаментальных, базовых ценностей «русского типа культуры», 3) раз в фильме субтитры на английском – значит, «бери и покупай какое-нибудь Би-би-си!»

Важно не только само содержание «сигнала», – важно, куда он направлен. Кому сигнализируют – о «реестре интеллектуальных услуг», то есть о составе выступающих на Форуме; о направлении и образе их мысли («неустанно славят свободу, демократию»); о формировании «еще одного ликвидаторского проекта»; о борьбе с «христианским миропониманием», с самим «типом русской культуры» (который, получается по логике Кокшенёвой, представлен молодыми фашистами), наконец, с государством? Или кому-то еще до сих пор непонятно идееобразующее послание властей – о державности, православии, о России, вставшей с колен? Кто примет соответствующие меры – и остановит предъявленное Кокшенёвой форменное безобразие? Неужели непонятно, кто в этой истории свои, близкие, а кто – чужие и опасные.

Дело не только в фильме – Кокшенёва выделяет (крупными буквами набрано): И ТУТ МЫ ПОДОШЛИ К ОПАСНОЙ ЧЕРТЕ. Сигнализирует: слишком любят руководители в Липках 90-е годы. А ведь тогда лучшие и активные мужчины шли в братки, а теперь лежат по кладбищам. В общем, не те, что организуют и проводят Форум: нет чтобы «пойти в братки» – шли в администрацию Президента.

Просигнализировано, что фильм антироссийский, режиссер – самоуверенный профан, «мастера» – «подошли к опасной черте», один из них, писатель А. Дмитриев, «близко поднес свое лицо к моему» (таким языком пишут заявления в милицию, а не литературные статьи – вот почему я и вспомнила о все еще могучем у нас, неизжитом жанре). П. Бардин и А. Дмитриев назвали ее «русской националисткой» – чего ж обижаться? Носить звание как орден, ежели таковы убеждения (а они именно таковы). Кокшенёва апеллирует к молодым: как же они смогут преодолеть «агрессивное воздействие» фильма? Подчеркиваю: фильма, – а не жертв, о которых он повествует. Ну и, конечно, само название полосной статьи – «Липа в Липках» – приговор событию. Событию, а не частному случаю. «За молодые умы всегда стоит бороться», – пишет Кокшенёва во врезке, дублирующей в концентрированном виде все ее сигналы. Сигнализирует она и обо мне: «А вот Н. Иванова (журнал „Знамя“) предложила С. А. Филатову показать молодым фильм П. Бардина „Россия-88“». Да, инициатива моя – и, как подтвердилось появлением статьи в «ЛР», правильная: по крайней мере, тот, кто не хочет делать «интеллигентное лицо», обнаруживает истинное.

Литературный герой и символический капитал

Читатели тоже люди. И сегодня они хотят не просто тратить время, а тратить его со смыслом: что-нибудь получать взамен. Например, героя. И желательно, чтобы беллетризация с информацией в одном флаконе. Такой специфический книжный infortament. Чтобы, закрыв книгу, потребитель с удовлетворением понял: у поэта N было три жены, и все —…

Редкий «толстяк» обходится сегодня без распечатывания ЖЗЛ-продукта. Нет прозы или нет, условно говоря, приличного, недепрессивного героя? А так хочется.

Культурный герой нашей действительности – активный, пространственно подвижный, с многочисленными контактами (в том числе враждебными). Героя сегодня играет свита: герой дает свои божественные указания (прекратить, усилить, запретить, закрыть и т. д.). Свита записывает – СМИ «передают». Жила бы страна родная, и нету других забот. Страна поеживается: то рванет ГЭС, то «сушки» с неба посыплются. Стихии: вода, воздух, земля. Огонь. Рейтинг героя растет и укрепляется испытаниями. Герой может и небесам приказать, и течение вод остановить. В герое ощущается олимпийское (божественное) происхождение – вот, кстати, почему есть уверенность, что сочинская Олимпиада обязательно, вопреки скептикам, состоится. Культурные герои в этой ситуации только наращивают символический капитал. А что с литературными?

Оживилась (методологически мертворожденная, по моим наблюдениям) дискуссия о герое наших дней в литературе (С. Беляков, В. Пустовая, Е. Ермолин – в «Новом мире» и «Континенте»). Литературные герои сегодня – «подлые люди» Л. Улицкой, «маленький человек» Евг. Гришковца, «странные люди» М. Кучерской, «ничтожества» Р. Сенчина – материал скорее для реальной критики в духе 60-х. Сословность, безысходность, бесперспективность «героев» взывают не к литературной критике, а к социологии. И всё же дискуссия, при всей ее методологической невнятности, показательна в шукшинском смысле: что с нами происходит. Порой кажется, что сплю наяву и вижу сон, транслируемый с кафедры советской литературы, возглавляемой профессором Метченко (нашим, пролетарским профессором).

Тем временем проблема есть: почему вдруг критики с читателями отправились искать героев современной прозы?

Отправились – и нашли!

Герой словесности (поскольку про Путина с Медведевым байопики еще не созданы, всё впереди) – писатель.

Бесперебойно поставляет книги о писателях, вошедших в пантеон, прозаик Алексей Варламов – через его руки прошли Пришвин, Грин, Булгаков. Тем же занят прозаик, поэт и фельетонист Дмитрий Быков – охвачены Пастернак и Окуджава, впереди Маяковский (о котором, кстати, за последние годы вышло с десяток книг разного качества – от блестящей Бенгта Янгфельда до унылой Карла Кантора). Не отстает от них прозаик и интервьюер Захар Прилепин, написавший книгу о Леониде Леонове. В том, что касается прозаиков филологического происхождения, такой выбор понятен: все-таки про жизнь Высоцкого или жен Блока читать интереснее, чем про богатую внутреннюю жизнь весьма обыкновенного и ничем не знаменитого ученого.

Надо быть Чеховым, чтобы скучную историю, обыкновенную жизнь обыкновенного профессора сделать необыкновенно интересной. Надо быть Набоковым, чтобы заразить мирового читателя переживанием «заурядности» профессора Пнина. Сегодня авторы, ощущая то ли свою литературную недостаточность, то ли пустоту вакансии героя, норовят прицепить свой скромный дар к культовой фигуре. Чтобы написать книжку для ЖЗЛ? Бросьте. Чтобы увеличить свой литературный капитал за счет более чем весомого капитала «звездного» писателя – желательно с судьбой, в которой присутствует Сталин и происходит драматическая смена жен и любовниц. И, собственно, не так уж необходимо заниматься тем, чем писатель, о котором пишется книга, по-настоящему важен – прозой или стихами. Без исторического контекста тоже легко можно обойтись. Потребитель все равно пролистает эти страницы, как школьник философские рассуждения в «Войне и мире». А если контекст все же понадобится – рецепт давно известен: пойти в газетный зал (см. биографию Л. Леонова, которая одновременно печатается сразу в двух толстых журналах).

Я утрирую, но сегодня, во времена разгулявшихся хвастунишек, всякий желает прирастить свой символический капитал чужим. Причем не только «снизу вверх», но и «сверху вниз». Так эффект, пожалуй, даже посильней. Если потоптать как следует, то можно заполучить побольше капитала от того, кого топчешь, – как бы встать вместо него на его же постамент, сбросив памятник. Кто агрессивнее, тот и победитель. По этому принципу, в частности, выстроены книжки Т. Катаевой, которую усиленно раскручивают вроде бы вполне адекватные СМИ. Выпуск «известинского» приложения «Неделя». Вопрос: почему вы такую гадость написали? Ответ: а потому что. Интервью на полосу, да еще и с невнятным комментарием. Это надо «на правах рекламы» печатать.

Превращение героя в антигероя льстит тому самому «маленькому человеку», который никак не выйдет в настоящие герои нашей словесности.

А какой здесь таится сюжет! Ведь первый из «маленьких» у Достоевского, Макар Девушкин, мало того что ходит в литкружок Ратазяева – он анализирует и ниспровергает гоголевскую «Шинель».

Собственно говоря, как Достоевский самого Гоголя – в Опискине.

Но для этого надо быть Достоевским.

Упущенные возможности

Успех книги, то есть книжный рейтинг по-нашему, определяется уровнем ее продаваемости ( лидер продаж ).

Словосочетание рейтинг лучших удивляет.

И самое впечатляющее – в рейтинг ста лучших книг из истории мировой литературы (журнал Newsweek ), особенно в первую двадцатку, попала действительно высокая литературная культура.

Открывает список списков «Война и мир» – для западного читателя книга изысканная; эстетически, эпически, философски, исторически, всячески нагруженная. Впрочем, и для русского тоже. Если читать ее, не пролистывая страниц. Недаром один из лучших московских учителей-словесников Лев Иосифович Соболев при отборе учеников в старшие классы проводит строжайшее собеседование, по сути экзамен, именно по «Войне и миру».

«Улисс» – на третьем месте (забавно, что его прародитель Гомер – на восьмом). «Шум и ярость» – на пятом. «На маяк» Вирджинии Вульф занял седьмое.

Это внушает надежду на человечество.

Но не всякий называющий себя русским писателем может похвалиться тем, что он одолел или хотя бы держал в руках эти книги.

Считается хорошим тоном сочинять как бог на душу положит, по жизни. По своему опыту.

Это был и остается типа реализм – и не потому, что реализм лучше, а потому, что писать так проще; литературная задача снимается, почти как у Мольера.

Впрочем, до сих пор реализм понимается и как литература высшего сорта. И если, условно говоря, писатель работает в сюрреалистической манере, у него нет шансов быть оцененным по достоинству, то есть «выше» передвижника.

Дремучее наше дело никаких сравнений ни с современной музыкой, ни с ИЗО не выдерживает. Мне не совсем понятно, когда художественный стиль и метод современной литературы определяются как «познание и выражение истины», «поиск истины», «важность и значительность человеческого существования» [51] : здесь скорее расположены целевые поля религии, философии, да и науки тоже. Где же здесь словесность? Слово «игра» вообще наводит на критика ужас; а, собственно говоря, почему?

В лучшем случае, писатель «в курсе». В худшем – изобретает велосипед. И после этого писатели хотят, чтобы их переводили, издавали и покупали за рубежом. И страшно обижаются, если этого не происходит.

Отсутствие грамотно и ясно поставленной литературной задачи ведет русскую современную словесность в тупик. Потому что если опираться только на свой жизненный опыт (как, например, в навязчиво пропагандируемом «реализме», далеком от соображений о языке и стиле, или в отечественном изводе постмодернизма, с его культурной ограниченностью советской цивилизацией), на реальность, данную в ощущениях, то русская литература превратится в отчет о чем-то экзотическом: будь то советская культура, война в Чечне ( Chechnya ) или неизбывная чернуха ( chernukha ).

В мировой «двадцатке» выраженность литературной задачи несомненна. Цель каждого сочинения, от «Путешествий Гулливера» до «Гордости и предубеждения», все-таки не жизнь, а искусство. Физиологический очерк и «натуральная школа» остались в заднем ряду – куда им до стилистической изощренности Гоголя и преодолевшего «натуральность» метафизика Достоевского (хотя первый ее породил, а второй из нее вышел)!

Неслучайно так скудна отсылками к современной русской словесности книга «Поэтика: словарь актуальных терминов и понятий», вышедшая под редакцией Н. Д. Тамарченко (2008). Хотя особенность «Поэтики» – постоянная обращенность к художественным текстам.

И кто же из современников здесь процитирован или хотя бы упоминается? Вл. Сорокин, В. Пелевин (гротескный образ; гротеск), Б. Акунин (детектив), И. Бродский (всего 14 отсылок), Б. Ахмадулина и А. Вознесенский (вариация), В. Гандельсман (неориторика). В. Высоцкий, С. Довлатов, Венедикт Ерофеев. А. Кушнер, Ю. Мамлеев, И. Машинская и Б. Хазанов (эпиграф). Вс. Некрасов (парадигмы художественности, центон), М. Рощин (пролог), О. Седакова (стансы). Т. Толстая (антиутопия), Л. Улицкая и А. Чудаков (идиллия), Г. Сапгир и Т. Щербина (незаконченность текста), О. Чухонцев (стихотворная повесть). Вычесть поэтов (они «сознательнее» держат форму) – прозаиков останется кот наплакал.

Современный писатель – всё больше «о стране и народе» и всё меньше о тексте, о слове. От модных и высоколобых до массовых и народных, от просто реалистов до реалистов новых, размахивающих этим термином, борющихся за приоритет: кто сказал первый? Но первый или последний – неважно.

Пренебрегающий возможностями и более того – обязанностями.

Упущенная выгода – экономический термин. Прибавим его для наглядности к умозрительной поэтике современной русской прозы. Упущенная выгода точно поставленной литературной цели.

Гламуризованный сырок

В одной из рабочих тетрадей Варлама Шаламова есть запись: «Мне нужно сжечь себя, чтобы привлечь внимание». Внимание бывает разнокачественным. Можно отнестись с радостью к тому, что увесистый шаламовский том под общим названием «Несколько моих жизней» вышел в издательстве «Эксмо» неплохим (4 тыс. экз.) тиражом. Но чувство живейшей радости быстро сменяется разочарованием: в томе, собравшем письма Шаламова, его автобиографическую прозу, следственные дела и записные книжки, научно-справочному аппарату уделено очень мало книжного пространства (комментарий к трем следственным делам уместился всего на двух с половиной страницах). Что можно понять из писем Шаламова Пастернаку (поименованному, кстати, в содержании инициалами Б. И.) или Солженицыну, если читатель не в курсе развития их отношений? Почти ничего. Ни контекста, ни расшифровки подтекста. Или комментарий дается, мягко говоря, полемически односторонний. Например, о Солженицыне в примечаниях сказано так: «В общем, спасался, ничем не брезгуя, шагая по головам» (с. 679).

Бесконечно тиражируют, пересоставляя, и стихи Анны Ахматовой. Только что на «круглом столе», проходившем в Музее-квартире Ахматовой в петербургском Фонтанном доме, почтеннейшей публике были продемонстрированы увесистые тома-кирпичи и малые томики, украшенные знаменитым ахматовским профилем на аляповатых обложках. Стихи напечатаны на страницах с «изячными» виньетками. Текстология тут не ночевала. Труды, которым годы жизни отдают текстологи (например, Наталия Ивановна Крайнева, много лет готовившая и сейчас наконец выпустившая [52] откомментированный том «Поэмы без героя»; собравшая самый выверенный двухтомник ахматовских произведений [53] ), для издателей, которые варят и будут варить свой супчик из Ахматовой, не существуют. Им выверенных текстов не требуется. Поскорее отшлепать тираж и получить прибыль, собрать деньги. Полученные от читателя, который, конечно же, купит Ахматову! И чем она будет «краше», тем скорее купит. А то, что ошибки от издания к изданию накапливаются, волнует мало кого, кроме специалистов (например, горячо выступавших на «круглом столе» Р. Д. Тименчика – автора «Анны Ахматовой в 60-е годы», Н. И. Крайневой или составителя «Летописи жизни и творчества Анны Ахматовой» В. А. Черных).

Тексты искажаются, выходят с ошибками – искажаются и судьба, и облик Ахматовой. Недаром, видимо, сама А. А. так заботилась о точных данных и крайне щепетильно относилась к покушениям на свою биографию.

Спуск с исследовательских высот к полуглянцевой («Ахматовой без глянца») и глянцевой беллетризации отличается весьма характерными мелодраматизацией, романтизацией, пафосностью. И – безвкусицей, особенно режущей слух в повествовании о поэте с абсолютным вкусом. «Вот только что взлетевшая на гребень волны, игривая и бурлящая, – и уже оседающая кружевом на песке, покорно и бездвижно» – так нынче пишут и о Цветаевой, и об Ахматовой.

Сам поэт – культурный герой. Полубог в наших эклектических национальных святцах. Именно отсюда идет особый «культ» того или иного поэта, от Пушкина или Есенина до Ахматовой. Отсюда и гадкое нынешнее стремление все развенчать, втоптать в грязь, смердяковщина. Да, никто не хочет даже упоминать Катаеву с жиреющей на глазах «АнтиАхматовой», но ведь до нее был Жолковский – и много чего «позволил». Признаюсь, в преддверии ахматовского юбилея я боялась еще вот чего: бренд Ахматова никому не принадлежит и в отсутствие собственника может быть захвачен (и захватан) любыми руками. К примеру, выпустят горький шоколад «Ахматова», с ее черным по золоту профилем, духи «Анна всея Руси», ожерелье, шарф, кресло «Ахматова». Вал изданий и переизданий с тиражируемыми ошибками свидетельствует об отсутствии догляда. Академического же издания нет и пока не предвидится.

Этот книгоиздательский вал никак не корреспондирует с национально-государственным отношением к культурному герою. Так, в юбилей Гоголя – 200 лет! – не было проведено даже торжественного вечера того масштаба, которого столь крупная дата заслуживает. Замечательно, что первым лауреатом премии Гоголя стал Юрий Манн – но в Риме. А что в Москве? В Москве культурные герои – и их персонажи – востребованы как однодневно-политические символы («Тарас Бульба»).

В ходе работы «круглого стола» в Музее Ахматовой была затронута именно эта тема: тема государственного пантеона, условно говоря. Были помянуты и 1937-й, и 1949-й – с их государственными юбилеями Пушкина. Константин Азадовский, напомнивший об этих государственных действах, призвал привлечь государство к решению проблем и реальной помощи «юбилярам».

Да, нефть и газ – ресурсы исчерпаемые, а культура – неисчерпаемый капитал. Только уж лучше пошлость романизированных биографий и книжных обложек, лучше фантики и конфетки, духи и ожерелья, чем огосударствление поэта, как в 1937-м или в 1949-м.

Роман Тименчик на извечный русский вопрос о том, что же делать в создавшейся юбилейно-неюбилейной ситуации, ответил: всем оставаться на своих местах. Специалистам – продолжать свои исследования; научным редакторам – готовить выверенные издания; литературным критикам – стоять на страже вкуса, готовить общественное мнение, атмосферу, среду. Отторгающую или, напротив, поддерживающую. Репутационную среду.

Боюсь, что дело не в среде: среда-то есть, в чем убеждают и собрания, подобные случившемуся. Но мнение среды плохо или совсем не распространяется, вот в чем проблема. Среда становится все уже, все изолированней от публики, которая если и раскупает, то Ахматову лубочную. Впрочем, есть чему удивляться, если в «национальной» газете «Известия» супчик из Ахматовой (выпуск в день рождения А. А.) сварил К. Кедров, щедро присыпав его специфическими специями: единственное, что процитировано в юбилейной статье, это стихи, славящие Сталина. Которые сама А. А. заклеивала при дарении книги.

Однако не все так плохо. Пусть будет и глянцевая, и антиглянцевая Ахматова; пусть будут фильмы, удачные и малоудачные; пусть будет Светлана Крючкова с великолепным чтением стихов, за что ей простится участие в фильме «Луна в зените»; пусть будет три памятника в одном городе. А есть и подарок – кроме обширнейшего тома, подготовленного Н. И. Крайневой, еще и белая тетрадь «Пушкин. Ахматова. Феничев» с послесловием Аркадия Ипполитова, готовившего «Фонтанную» выставку. Короче: приходит призрак А. А.; но «древний рефлекс с эффектом парализующего страха <…> тут не сработал».

Все лучше, чем 1937-й с Пушкиным.

Или – Пушкин в 1937-м.

Литература и фальсификация

Принятие закона, направленного против «фальсификации отечественной истории», создание соответствующей (конечно же, высокой и ответственной) комиссии, которая должна при всей строгости блюсти соответствие, отстреливая имена фальсификаторов, открывает для современной русской словесности запасной, но десятилетиями проверенный путь. Жива еще память об уголовной статье, преследовавшей «клеветнические измышления». От них, этих «измышлений», за которые полагался серьезный срок, до обвинений в фальсификации не столь уж длинна дорога. Что предпринимала словесность? Огибала препятствия, прекрасно владея эзоповой речью. Конечно, была она отчасти рабская, то есть рабством обусловленная, но освобождала сознание читателя, вступающего в договор с писателем, и вела к расцвету метафорики (см. эссе Иосифа Бродского и диссертацию Льва Лосева, ставшую книгой).

Наступление гласности ознаменовалось сменой языка – приходом прямой речи, недвусмысленной и ясной, но и освобожденной от требующей дешифровки сложности. Не прошло и полутора десятилетий, как эта прямая речь дала свои плоды в прозе «новых реалистов» с их социальностью. Тема и проблема, герой и его поступок опять стали важнее языка и стиля: прямая речь не требует изысков, более того – избегает их. Правда о «чеченских» (русских) солдатах, правда о русскоговорящем, правда об офисных менеджерах и т. д. – ничего, кроме правды. Привет «Новому миру» Лакшина и Кардина (боровшемуся с историческими фальсификациями). На этом фоне даже роман Владимира Маканина «Асан» действительно выглядит – и отчасти является – притчеобразным, а его рассказ «Кавказский пленный» – написанным стилистически затейливо. Хотя Маканин во многом оставил свои метафорические сюжеты в прошлом, но это такое прошлое, которое даром не проходит.

На самом же деле вся художественная литература – фальсификация. Всего двадцать лет назад вся «военная» проза проходила (непременное условие для публикации) через ПУР, нещадно цензурировавший отступления от дозволенного – вплоть до того, что Вячеславу Кондратьеву «срезали» количество водки, выпитой бойцами. Это комическая сторона, но есть и трагическая. Стоит прочитать письма Виктора Астафьева, чтобы понять, какие препоны преодолевала не соответствующая государственной «окопная правда».

А что делать с романом Георгия Владимова «Генерал и его армия» – из-за его Власова весь роман можно обвинить бог знает в чем, стоит только захотеть.

Это значит, что прежде всего под «фальсификацию истории» – и даже под позорный для страны государственный догляд за военными прозаиками – подпадают те, кто свободно писал и пишет об афганской, чеченской, Второй мировой войнах и кампаниях. Немок в освобожденном Берлине насиловали? Копелева под статью. Власов был неоднозначной фигурой? Владимова туда же. А Жуков? Жертвы? Его собственные мемуары? И вообще – генеральские мемуары? Это фальсификация или частичная правда? А где правда о Катыни? О перемещенных народах?

О пересмотре результатов Второй мировой. Да они ведь уже пересмотрены и продолжают пересматриваться – начиная с падения Берлинской стены в ноябре 1989 года. Все отпадение так называемого «восточного блока», конец Варшавского договора – это пересмотр, который произвела сама жизнь, новая история.

Живая история людей, все время прибавляющаяся и видоизменяющаяся, далека от скрижалей, начертанных властью. Напомню хотя бы о последних романах Петера Эстерхази и «Луковице памяти» Гюнтера Грасса, о спорах вокруг них, наконец о тиражах. «Луковица памяти» вышла в Германии – в первые полгода – полумиллионным тиражом. Потому что общество реагирует всеми своими нервными окончаниями на пересмотр истории, в данном случае личной, предпринятый Грассом. А ведь переводчица Евгения Кацева – в годы войны морской старшина – разорвала с ним дружеские отношения после предыдущей его книги, «Траектория краба».

Не пора ли современной русской словесности заняться работой памяти? Нет, она ждала и ждет – не знаю чего. Дождалась комиссии.

Но ведь у нас, куда ни кинь исторический взгляд, именно там настоящая, в отличие от художественной, идеологическая фальсификация. Будь то сокрытие данных об организованном голоде или минимум информации о саперных лопатках 9 апреля 1989 года в Тбилиси. Гласность, перестройка, Первый съезд народных депутатов, Сахаров, его смерть, история Собчака, его смерть… Где сегодня правда об этих событиях? Где фальсификация? В день рождения Сахарова, 21 мая, в Фонде Горбачева проходил «круглый стол», посвященный двадцатилетию Первого съезда. И правда Юрия Афанасьева – его интерпретация, комментарий и т. д. – сильно отличалась от «правды» Вадима Медведева, или Роя Медведева, да и самого Михаила Сергеевича, которому принадлежит бессмертная фраза у трапа самолета, доставившего его с семьей из Фороса: всей правды я все равно никому не скажу.

Трудно быть историком в России, еще труднее – историческим писателем. Романы и повести Юрия Давыдова пользуются несомненно меньшим интересом, чем историческая попса Радзинского. Владимира Шарова на страницах того же самого издания, где был напечатан его роман «До и во время» («Новый мир», 1993, №№ 3–4), обвинили в злостной исторической неправде сами сотрудники журнала «Новый мир». Они буквально восприняли исторические сдвиги («Сор из избы»), намеренно произведенные Шаровым, – впрочем, и до сих пор Шаров следует своей псевдоисторической поэтике. Невзирая на обвинения, кандидат исторических наук писатель Владимир Шаров продолжил печатать свои романы-фантасмагории в обличье исторических романов. Перелицовкой и метафоризацией истории занят Владимир Сорокин в своей дилогии, Татьяна Толстая в романе «Кысь»; успешно переплетают исторические ниточки и Леонид Юзефович, и Борис Акунин. В общем и целом писатели, обращающиеся к истории, как будто только тем и заняты, чтобы ее деканонизировать. Обстоятельства крепчают, но если придется сделать историческую петлю и вернуться к Эзопу, то перспектива для литературы грустная. Если не сказать – тупиковая.

Попасть, задержаться, остаться

В недавнем интервью газете «Ех Libris НГ» Валерия Нарбикова, ныне почти забытая, а лет двадцать тому назад модная молодая писательница (ее благословил в тогдашней «Юности» Андрей Битов), строго указала на то, что мне давно следует понять: времена Юрия Трифонова прошли. Упрек в собственной отсталости смиренно принимаю, упрек Трифонову– нет. Это времена Нарбиковой прошли: сейчас она напомнила о себе – правда, всего лишь интервью, а не стихами и не прозой, – и слава богу.

И призадумаешься: а где они, в недавнем прошлом – восходящие звезды новой, свободной российской словесности? Где Денежкина, без упоминания которой не обходилось ни одно литературно-критическое высказывание? Где Нарбикова? И почему замолкла так надолго, а от ее «Около» и «эколо» если что подзадержалось в моей литературной памяти, то исключительно первая фраза?

В литературу трудно попасть, еще труднее задержаться и практически невозможно в ней остаться – так, кажется, утверждал Корней Чуковский (который как раз относится к победителям).

Где Сергей Каледин, чем он занят, кроме благородного дела снабжения книгами тюремных библиотек? Где его проза, тоже лет двадцать тому назад задевшая читающую публику, несмотря на конкуренцию со стороны публикуемых бок о бок Андрея Платонова, Михаила Булгакова, Бориса Пастернака (на тех же страницах тех же журналов, где увидели свет «Смиренное кладбище» и «Стройбат»)? Почему такая короткая жизнь у постперестроечных бестселлеров?

А Юрий Трифонов, несмотря ни на какие перемены (умер он в 1981-м – за пять невыносимо долгих лет до начала журнального и книжного бума), на своем литературном месте. (Кроме, пожалуй, «Обмена», над сюжетом которого нынче можно горько усмехнуться.) «Время и место» – так назывался его последний роман. Время «Дома на набережной», несмотря на перелом костей подлинника, предпринятый в телеверсии, за которую изготовителям стоило бы уши оторвать, не пройдет никогда: эта проза неотменима социально-политической конъюнктурой, потому что не обслуживает (как в положительном, так и в отрицательном смысле) исторический момент. В «Доме…» нет ни слова о Сталине, о лагерях и репрессиях, но это жесткий анализ и одновременно памятник тоталитарной эпохе. В других искусствах, важнейшим из которых является кино, с «Домом на набережной» сопоставим только феллиниевский «Амаркорд».

Из уникального художника делали исключительно социального писателя, который теперь, по мнению Нарбиковой, пользуясь выражением ее литинститутского наставника, – «устар.». То, что сегодня активно присутствует в литературно-критических выборках современной прозы, тоже связано с исключительной социальностью. Только это сегодня цепляет белинских, которые одновременно метят в гоголи: чеченская война, антиутопия, кризис, офисный планктон. И не только наших белинских цепляет, но и западных издателей. Зачем им Маканин? Зачем им Бабченко? Потому что – чеченская война, а о кричащих различиях между ними (см. их переписку через «Новую газету») в бизнесе издательском нет дела. Издатель хочет денег (как Асан). А ведь и Герман Садулаев интересен отнюдь не чеченством своим, а попыткой изобретения новой поэтической мифологии. Это лишь один, но выразительный пример, к которому легко добавить и Романа Сенчина, и Захара Прилепина, с их «проклятой социальностью». Социальность, тем более жгучая, даже ранящая, проходит – литературное качество остается. Хорошо бы об этом помнить, выдавая авансы. И вспоминая тех немногих живых писателей, которых уж нет среди живущих.

Впрочем, имя Юрия Трифонова ставят ныне и в одобрительный список – среди эпигонов вроде Константина Федина и политических графоманов вроде Николая Шпанова (это делает Дмитрий Быков в журнале «Русская жизнь»).

Итак, модная тенденция – игра на повышение советских писателей в широком ассортименте, от Федина и Панферова до «мобилизатора» Николая Шпанова, – присутствует сегодня в общем литературном пространстве одновременно с игрой на понижение русских писателей советского времени.

Впрочем, если эпигонов, графоманов и пустозвонов повысить, а писателей настоящих – снисходительно понизить, определится уровень симпатичной посредственности, на котором можно легко разместить кого заблагорассудится.

Включая самих себя.

Безапелляционная уверенность в собственной гениальности – вещь для литератора небесполезная, однако неуверенность продуктивнее, как смурное настроение для интеллектуальной работы продуктивнее отличного расположения духа в солнечную погоду. Я только что вернулась с Лондонской книжной ярмарки, в которой благодаря Academia Rossica прописалась Русская литературная неделя. Среди прозаиков там был представлен и Александр Терехов с только что выпущенным издательством романом «Каменный мост» (в представленном списке «Большой книги» он фигурировал еще анонимно, как рукопись). Терехов сочинял роман понемногу, двенадцать лет, судя по датам 1997–2008, которые выглядят обозначением рождения и смерти на памятной плите. Не просто долго, а очень долго. Читатели о Терехове, надеюсь, вспомнят, вспомнят о «Крысобое», вспомнят о «Бабаеве». Хотя вообще-то такими промежутками Терехов рискует утратить свою потенциальную аудиторию. Ведь получается так: «попасть», а не только «задержаться» или тем более «остаться» ему надо фактически каждый раз заново.

Погоды в Лондоне стояли прекрасные, расцвели магнолии, каштаны, черемуха; напрягать мозг совершенно не хотелось. Тем не менее книгу Терехова я, по настоятельной рекомендации редактора Елены Шубиной, с собой взяла. И даже в перерывах между выступлениями – от Михаила Шишкина до Умберто Эко – читала. До конца пока не дошла, каюсь, поэтому я не об этой книге, обложка которой, и герои, и сюжет прямо отсылают к «Дому на набережной». Да, большая книга, раз в шесть больше трифоновской. Но, открыв повесть Трифонова, закрыть ее, не дочитав до конца, было невозможно.

Как же это устроено? Как вообще появляются на свет такие тексты? И уходят ли они от нас? И кто в этом сиротстве виноват, если не мы сами, так стремящиеся «попасть, задержаться, остаться», что готовы для этого вытоптать доставшуюся в наследство литературную территорию?

Потрендим?

Когда президент Медведев поздравляет советского писателя Бондарева с юбилеем («Выдающийся прозаик, публицист и общественный деятель, Вы являетесь признанным классиком современной отечественной литературы»), это не удивляет: эстетическая ответственность не вменяется президентам в должностные обязанности. В отличие от литераторов. Поэтому когда Захар Прилепин квалифицирует автора романов «Берег», «Игра» и пр. как «фигуру мировой литературы» и пишет, что «это чистый, крепкий, мужественный писатель, и как писатель военный он просто недосягаем» («Газета», 16.03.09), то вопрос об эстетической совести писателя все-таки возникает. А когда генералу советской прозы посвящает целиком восторженную колонку в прогрессивном The New Times пламенная демократка Новодворская, то можно поинтересоваться насчет не только эстетических критериев: мрачная роль юбиляра в создании печально знаменитого «Слова к народу» хорошо известна. О чем у Валерии Ильиничны ни слова, хотя, хваля Бондарева, она использует его идеологически – противопоставляя «идеям» Сергея Шойгу. Но дело не в идеологии – дело в эстетической дремучести, когда «толстовско-шолоховское» (характеристика, данная Бондареву Прилепиным) современный литератор не в силах отличить от эпигонского.

Поэтому столь насущным (хочется написать «носущным») стало появление новой литературной премии «НОС». Премии, в которой для псевдо– и врио-писателей, для эпигонства и вторсырья места, я так надеюсь, изначально не предназначены. Главное в новой премиальной идее, как я понимаю, – прозрачность принятия решений в живой дискуссии с интеллектуальным, в том числе литературным, сообществом.

Идея премии, учрежденной Фондом Михаила Прохорова, представляется мне одновременно игровой и серьезной. Хорошо придуманной. Остроумной. А когда устроительница премии Ирина Прохорова вышла на сцену театрального центра Вс. Мейерхольда, нацепив бумажный белый нос, собравшаяся литературная и окололитературная публика совсем развеселилась. Изобилие – тут и «новая словесность», и «новые смыслы», и «новая социальность». Правда, социальность, даже новая, вряд ли реализуется в новой, не будем употреблять модного словечка «инновационной», словесности, – но на этот вопрос, как и на возникающие другие, ответит первое же обсуждение жюри, в котором литераторы на вторых ролях.

Почетные места пока отданы представителям других профессий, нелитераторам: телеведущему (образован новый премиальный пост: президент премии; им стал Николай Сванидзе) и социологу (председатель жюри – Алексей Левинсон). Вполне вероятно, что учредители премии и оргкомитет меньше доверяют профессионалам, тем более что «основная задача проекта – усовершенствовать институт отечественной критики путем модернизации жанра литературной премии». Так что симпатичные премиальные суммы предназначены прозаикам, а критиков подвергнут усовершенствованию путем открытой дискуссии о критериях. И правильно, потому что о критериях, об эстетических ценностях, как показывает практика, с чего я заметку и начала, – литераторы не задумываются. А первой по счету (на страничке «Концепция, цели и задачи премии») выдвинута задача «выявления и поддержки новых трендов в современной художественной словесности на русском языке». Ну уж если «на русском» – не трендов, а хотя бы направлений!

Слова в литературном деле более чем важны. Слова-сигналы. Напишешь инновационный – так и тянет продлить тремя еще словами на букву «и» из нацпроекта. Какого – уж и не припомню, теперь все вытеснили слова на букву «к». «Критика», «критерии», «кризис» – слова общего происхождения.

Но придираться хочется. И не только к словам, но и к цитатам, и к именам, и к отсутствию таковых – если уж печься о критиках.

В отсутствие оных профессию осваивают не только Прилепин с Новодворской: поэт Глеб Шульпяков в «Новой газете» опубликовал весьма раздраженную заметку о спецпоэзии фестивалей и чтений, подменившей поэзию как таковую, – согласна, но где имена? Один только тренд. Но этого мало! Нужны адреса, явки. Подробности. Аргументы и факты!

А вот другая заметка – с трендом в бренды. Дмитрия Быкова в «Известиях» (23.03.09). Понимаю, что времени нет, что автор, плодовитостью которого восхищаюсь не я одна, сочиняет сразу как минимум три колонки, монографию и парочку романов. Но все-таки не надо утверждать, что Ахматова говорила, что главное – «величие участи», и строить на этом сюжет заметки. Ахматова говорила с Бродским о «величии замысла» (см. «Диалоги» Соломона Волкова с Иосифом Бродским), а это совсем иное. Исходя из своей же путаницы Быков создает концепцию: «На контрапункте бесстыдства и величия <…> все у нее и держится». Прямой парафраз из Жданова, про блудницу и монахиню! Жданова, а не Эйхенбаума – у него все-таки про «бесстыдство» нету. Но ведь Быкову не Ахматова важна, он спешит, не останавливаясь, дальше – ив той же заметке перечисляет спасителей иронической поэзии через запятую: Олейников, Лосев, Иртеньев… (Напомню, что вблизи, только что, пробежали Бродский с Ахматовой.) Где Лев Лосев? Где Иртеньев? Большая разница, как поют в заставке телепередачи. Тут и Гумилев подоспел со своим «Шестым чувством»…

Трендим, брендим. Действительно: «Молчите, проклятые книги! Я вас не писал никогда!» Дата: 24 июля 1908 года. Сто лет прошло – Блок как в воду глядел.

Полтора процента

Какие книги вы должны прочесть, прежде чем умрете? Ответом на этот вопрос задается ну очень большая – 959 страниц – книга, изданная в Лондоне. На ярком титульном листе симпатичный скелетик, скаля зубы, читает очередной фолиант, подперев родным всем читателям, характерным жестом свой набитый чужими историями череп.

Книга состоит из трех разделов – до XIX века (самый краткий), XIX век, XX век (самый длинный) и даже век XXI: рецензии на новые книги Петера Эстерхази, Филипа Рота, Марио Варгаса Льосы, Мишеля Уэльбека, Орхана Памука… При этом – в XXI век попали две (!) книги албанского писателя Исмаила Кадаре [54] – обе, между прочим, первым изданием вышедшие в Тиране.

Продолжаю: Амос Оз (Израиль), Ирэн Немировски (Франция), Томас Пинчон, Джонатан Литтелл, Дон Делилло… Что я искала? Своих. Кого-нибудь из современных русских писателей. И напрасно: в XXI веке таких не нашлось.

Прошерстив указатель насквозь, я обнаружила только Гончарова с «Обломовым», Булгакова с «Мастером и Маргаритой», Достоевского («Преступление и наказание», «Бесы», «Идиот», «Записки из подполья»), Гоголя («Мертвые души», «Нос»), Максима Горького («Дело Артамоновых», «Мать»), Лермонтова («Герой нашего времени»), Лескова («Зачарованный странник»), Набокова («Ада», «Лолита», «Бледный огонь», «Пнин»), Пастернака («Доктор Живаго»), Пушкина («Евгений Онегин») и Солженицына («Раковый корпус», «В круге первом», «Один день Ивана Денисовича», а не то, что вы думали), Льва Толстого («Анна Каренина», «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната», «Война и мир»), Тургенева («Отцы и дети», «Степной король Лир», «Вешние воды»), Замятина («Мы»). Представлен также Венедикт Ерофеев («Москва – Петушки»).

Что касается ныне действующих лиц литературной сцены – ее украшает один лишь Виктор Пелевин («Жизнь насекомых» и «Чапаев и Пустота»).

И даже он принадлежит XX, а не XXI веку – как и литинститутский выпускник Кадаре.

Разумеется, «1001 книга, которую вы должны прочесть, прежде чем умрете» – не более чем субъективное руководство к выбору. Но весьма показательное: русская литература занимает здесь всего полтора процента из всего рекомендованного списка мировой.

Шедевры (мировые) рождаются неожиданно, а бестселлеры можно планировать – и даже конструировать. Таков итог размышлений Михаила Эпштейна (см. его статью «Мировой бестселлер из России» – «Ех Libris НГ», 12.02.2009).

«Дикорастущий», как мы его именовали на филфаке МГУ, Михаил Эпштейн всегда оригинален, ибо мыслит. Но мыслит он в данном случае все-таки в рамках прижизненного успеха. А настоящие, то есть долгоиграющие бестселлеры, как правило, обретают свой бестселлерный успех в истории. Что касается настоящего, то список Михаила Эпштейна пересекается со списком британским только единожды – в случае Пелевина.

А если можно конструировать, то надо для начала искать будущих «бестселлерных» авторов. Этим, например, озаботился самый могучий на сегодня издательский дом «АСТ», поучаствовав в сюжете премии «Неформат» (то ли издательский формат поисчерпался, то ли срочно требуется свежая кровь для вливания).

Церемонии вручения премии «Неформат» в ее полном объеме я не выдержала: покинула зал во время исполнения членом жюри Орлушей виршей собственного сочинения, перенасыщенных обсценной лексикой до того, что она уж точно выпадала в осадок. (Андрей Василевский покинул зал еще до меня, при первых мощных залпах Орлушиной брани.) Обсценные стрелы адресовались другому члену жюри – Ксении Собчак, которая свое согласие войти в жюри дала и даже поучаствовала в первой пресс-конференции, но больше на заседаниях и встречах не появлялась.

Не буду лицемерить: а то в «Знамени» обсценная лексика не появляется (порой)! И вообще: а то я не стояла на остановке, не ездила в электричке и т. д. Не была с моим народом. Там, где.

Торжество происходило в мраморном зале, в ротонде с колоннадой чудом сохранившейся усадьбы работы архитектора Казакова (ныне конференц-зал «Аргументов и фактов»). Но дело не только в Казакове, розово-мраморных телах колонн и сияющей фреске потолка – в этой соразмерной человеку бальной зале, где танцевали в свою пору аристократические московские барышни, впервые читал «Горе от ума» Александр Грибоедов. И именно эти стены впервые услышали: «Карету мне, карету». Повторяя сии драгоценные литературному сердцу слова, я и сбежала.

А слова, из которых выплетал свое выступление Орлуша, оседали на стены, на розовые колонны и вступали в химическую реакцию с грибоедовской пьесой, как известно разобранной на цитаты.

Если под «Неформатом» устроители премии понимают нечто выбивающееся из пристойно-скучного, открывающее литературе новые стилевые, языковые, жанровые возможности, уводящее от стереотипов – это одно. Если же понимать премию как специфическое нарушение правил поведения, то все уже было, было, было. Включая какашки. Развращения малолетних в литературе не получится – скорее Лолита должна совратить своего Гумберта Гумберта. И потому все выглядело вялым. Мягко говоря, маргинальным. Понимаю, что время на дворе такое – надо расчищать себе место, тесня окаменевшее, – но надо иметь, кроме плохих слов, новый продукт. А то ведь даже мамлеевские трупы (а Юрий Мамлеев – председатель «неформатного» жюри) давно выдохлись. И уже не воняют. Эстетический эффект вызывает не проза председателя и не стихи члена жюри, а диссонанс: мамлеевской «брутальной» прозы – и его мягкой, даже какой-то деликатной повадки то ли бухгалтера, то ли вузовского доцента; Орлушиных стихов – и его внешности пожилого усталого дяди.

Можно ли из финалистов «Неформата» выловить авторов будущих бестселлеров? Будущих АСТ-исполнителей? Есть два разряда писателей, за которыми охотится эта достойная издательская группа: литературные знаменитости («высокая» словесность здесь нечастый гость) и, конечно же, авторы поп-продукции. «Успешного» автора в первом случае надо переманить, а во втором – сконструировать. Ангажировать в массолит неформатных маргиналов можно только в случае, если в финалисте проявились явные способности к фабричной работе. Но тогда путь из варяг в греки, предпринятый через «Неформат», представляется слишком затейливым и затратным.

И уж тем более на таком пути вряд ли кто-нибудь имеет шанс попасть в список авторов 1001 книги, которую стоит прочесть прежде смерти.

Чтобы преодолеть эту самую «полуторапроцентную планку» русской литературы.

Подмена

«Скажу о себе. У меня нет ни одной публикации в толстом литературном журнале. У меня нет ни одной литературной премии. У меня за 90-е годы вышло всего четыре книги», – это жалуется на жизнь в интервью «Ех Libris НГ» ныне забытый, а ранее известный в узких литературных кругах Игорь Яркевич, а не персонаж «Записок из подполья» Достоевского.

«Писатель должен иметь имечко, – говорил Владимир Солоухин. – Звонишь по телефону важной персоне, называешь себя – в ответ здрасьте, Владимир Алексеич. А если – кто? Солодухин? – значит, вешай трубку». А если имечка нет, тогда следует падать на пол, сучить ногами и пускать изо рта бумажную пену. Яркевич обижается: «онанизм», нововведением которого в изящную словесность он так гордится, мало кого волнует на фоне разбушевавшегося мата. Он страдает не только за себя, но и за того парня, защищая бастион постмодернизма от победивших «реалистов», якобы окопавшихся в литературных журналах. А постмодернисты, по его скромному списку, это всего лишь Нарбикова, Галковский, Радов, Витухновская, Баян Ширянов. Действительно, ряд имен слегка протухших, но кто ж им мешает сегодня писать и печататься? Толстые журналы? В списках постмодернистов, по Яркевичу, отсутствуют Михаил Шишкин, Владимир Шаров, Николай Кононов, Елена Шварц, Саша Соколов, Тимур Кибиров, Анатолий Королев, Виктор Ерофеев, Евгений Попов, Юрий Буйда, Бахыт Кенжеев. Я уж не говорю о Людмиле Петрушевской и Андрее Битове – по сути, он должен возглавлять этот список, а вовсе не обнесенный премиями Яркевич.

«Мне подменили жизнь» (Ахматова), а Яркевичу – литературную реальность.

Кстати, не только ему – подмену он чувствует правильно, но не там ищет.

Зачем, например, Николаю Ускову, главреду журнала GQ , джентльмену и метросексуалу, мучиться сочинять и выпускать fashion -детектив «Зимняя коллекция смерти»? Зачем жаждут обрести низкий сегодня статус писателя телеведущие (Владимир Соловьев, Сергей Доренко, Ксения Собчак и др.) и глянцевые журналисты? Хочется в своем саквояже обязательно иметь свою авторскую безделушку – книжку-шарфик, книжку-сумочку, книжку-аксессуар? Нет, не там ревниво ищет литературных противников Яркевич, не в ненавистных толстых журналах, печатающих всех перечисленных мною постмодернистов.

Подменившие литературу окопались совсем в другом месте.

В дискуссиях вокруг «Стиляг» Валерия Тодоровского и «Обитаемого острова» Федора Бондарчука упускается одна немаловажная деталь: фильмы, и тот и другой, словно бы контрапунктируют «Бумажному солдату» Германа-младшего и ленте Германа-старшего «Трудно быть богом». Боюсь подумать, что намеренно.

Картина Германа-старшего еще не вышла, но уже подменена. Борьба за снижение уровня идет все время – и побеждает инстинкт того, кто опередит. Пока Герман не торопится и решает гигантские задачи, которые он сам перед собой поставил, на коммерческом поле уже все изготовлено: антиутопия Стругацких, ведь вы ее ждали? Значит, мы идем к вам. Допускаю, что так исторически сложилось; но ведь сложилось же. И в бессознательном, как известно, присутствует железная логика. Странно, но факт: в «Бумажном солдате», тоже фильме о 60-х, безусловно присутствует мода (стоит вспомнить хотя бы взбитый пучок, шпильки, перчатки, а потом стрижку под мальчика Чулпан Хаматовой, шарф доктора и т. д.). Только «Солдат» – это, конечно, антимюзикл. Фильм Германа-младшего концептуально построен на неизбежности страдания, да и сам, выражаясь газетным клише, выстрадан. А «Стиляги» – конфета в музыкальном фантике, в блестящей упаковке. Это принципиально: в фильме-«лайт» страдание заменено удовольствием, и ничего посреди. Один зритель-профессионал еще молодого, но уже ближе к среднему возраста поделился в радиоэфире послевкусием: настроение в результате кинопросмотра улучшилось, хотелось танцевать и веселиться. Может ли улучшиться настроение после просмотров фильмов Германа, хоть младшего, хоть старшего? Смешной вопрос.

Итак, есть Волочкова вместо Лопаткиной, Басков вместо Лемешева; уже и Денис Мацуев претендует на то, чтобы быть вместо – себя-прежнего. Культурологическая игра? Нет, живая практика. Найдете подмену? – Легко! Так, редкая по насыщенности фактами и точности комментариев книга Романа Тименчика «Анна Ахматова в 60-е годы» абсолютно вытеснена с читательского (две тысячи экземпляров) горизонта – ну хотя бы не к ночи будь помянутой «Анти-Ахматовой» и уже отнюдь не первым изданием, и в новой, победно блестящей обложке. Кстати, фамилия дамы-автора – Катаева. Лошадиная фамилия – если вспомнить катаевскую игру в псевдомемуары. А как сражается Иван Толстой за гипотезу о следах ЦРУ в первом издании на русском языке пастернаковского романа? И вот уже отнюдь не бульварная газета выходит со статьей, сбивающей с ног крупным, в полполосы, заголовком: «Доктор Живаго – агент ЦРУ».

Не хотелось бы никого обижать, как говорит популярный в интеллигентских кругах телеведущий, но мы окружены подменами, клонами, симулякрами, упростителями смыслов. (Есть такие искусственные разрыхлители – вместо натуральных дрожжей.) Что такое имидж? Подмена истинного (или недостающего) лица. Подлинное не получает положенного, потому что подмена опережает. Как та самая Бьянка – ускользающая красавица в плаще, за которой мчался по Невскому проспекту известный гоголевский персонаж.

Где живет русский писатель?

Один из лучших русских прозаиков вот уже пятнадцать лет живет в Цюрихе, и зовут его Михаил Шишкин. Времена политической эмиграции русских писателей прошли – Шишкин оказался в Швейцарии по любви к гражданке этой страны.

Летом в литературном журнале «Знамя», где я работаю, был напечатан его роман «Письмовник». И теперь – вышел отдельной книгой.

Михаил Шишкин – писатель не для всех. Не скажу – для избранных. Но его проза апеллирует к глубокому читателю. Читателю, который задумывается.

Это – неторопливое, отчасти могущее показаться старомодным письмо.

И одновременно – очень современное.

«Письмовник», как, видимо, всем понятно из названия, – роман в письмах.

Переписываются он и она.

Ее зовут Саша, его – Володя.

Переписка длинная – длиною чуть ли не во весь XX век, хотя Саша и Володя как были, так и остаются молодыми, проходя через все перипетии этого ужасного века в одном и том же возрасте.

В начале романа – это фактически наше время. По всем упоминаемым деталям – конец XX века: стиль общения у них вполне молодежный. Язык молодежной субкультуры как бы вмешан в их – все-таки письменную – речь.

И вдруг, практически без швов, не знаю уж, как Михаил Шишкин этого достигает, – сам тип повествования, нарратив меняется и перебрасывает тех же героев в начало XX века. При этом их идентичность сохраняется: читая, веришь, что Саша – это Саша, а Володя – тот же самый Володя, хотя в совершенно других обстоятельствах места и времени. Остается тот же самый психотип, та же личность, с теми же реакциями.

В Первой мировой войне, на фронте. Даже раньше (в историческом времени, открывшем XX век для России) – в русско-японскую войну 1904–1905 годов. Во время революции – ее в гражданскую войну переносит эта переписка.

Она продолжается в самое сталинское время – в 30-х годах.

Не изменяя не только друг другу, но и самим себе, герои проходят сквозь эпоху. Потом через другую.

В роман инкрустированы поэтичные, лирические фрагменты.

«Вышла пройтись, – пишет героиня. – Смотрю, трамвайные рельсы идут к невидимому гвоздику, на котором держится мир. И вдруг так отчетливо увидела: от всех предметов тянутся к той же точке схода линии, будто нити. Вернее, будто туго натянутые резиночки. Вот всех когда-то разнесло – и столбы, и сугробы, и кусты, и трамвай, и меня, но не отпустило, удержало, и теперь тянет обратно».

Через все письма проходит мотив обнажения – наготы. Между Ним и Ею есть взаимная беспредельная откровенность – физическая, даже физиологическая, и душевная. Сближение их (по их воспоминаниям) начинается с обнажения, пред стояния друг перед другом нагими.

Плоть – наощупь.

Рыбки – скользкие, птичка – взъерошенная; человек – гладкокожий. И пытается вырваться из хватающих его цепких лап болезни и смерти: «Всякое живое существо и всякая вещь вырывается и визжит».

Шишкин конструирует слово «нагомудрие». «Помнишь, царь Давид пришел в купальню и увидел, что он гол и нет ничего». Так и человек в романе: молодой и сильный, или слепой, глухой, наг – и нет ничего.

В романе много плоти – не только в эросе, но в крови, в страданиях, в смерти.

Герои в течение переписки так и не встречаются – они только переписываются.

Меняется их окружение, их профессиональные занятия, – меняются профессии их родных, причудливо меняется состав их семей.

Вот отец героини – как она его описывает – дирижер, а на следующей странице того же письма он полярный летчик. Роман населяется и перенаселяется персонажами. Появляются и исчезают люди, крутясь ветром в виражах русской истории, но автору легко, он эти постмодернистские виражи проходит с явным удовольствием. Он от «сталинской» стилистики (в речи военачальника) переходит – без швов – к военной речи XVIII века, чуть ли не к эпохе Павла Первого, а затем опускается к Чингисхану, впрочем, возвращаясь опять к советскому дежавю. «Подумал, что секрет дежавю, наверно, заключается в том, что в книге бытия все это написано, конечно, только один раз. Но оживает опять, когда кто-то снова читает ту страницу, которая уже была когда-то прочитана».

Михаил Шишкин пришел к нам в редакцию пятнадцать лет тому назад – принес рассказ «Урок каллиграфии», который был быстро напечатан. Ему присудили одну из ежегодных журнальных (по итогам года) премий – «Дебют в журнале». Потом он принес роман, тщательно стилизованный под прозу XIX века, золотую русскую прозу. Особого успеха этот роман не имел. Через пять лет Шишкин написал новый, большой и сложный роман, многослойный, как торт «Наполеон», – «Взятие Измаила». Этот роман получил премию «Русский Букер» как роман года. Россия не Англия – престижные премии на тиражах не отражались. Но Шишкин стал писателем, имя которого широко известно в узких кругах. И только следующий роман, «Венерин волос», перевел его в другую категорию. Роман получил 3-е место на конкурсе «Большой книги», автору дали премию, что-то около 40 тысяч долларов, он в это время жил уже в Швейцарии (кстати, там он по-немецки, которым владеет очень хорошо, недаром работал учителем немецкого в московской школе, написал книгу «Русская Швейцария» о русских писателях Герцене – Толстом – Достоевском, их путешествиях в Швейцарии).

Спектакли по сложной и многосоставной книге «Венерин волос» сейчас идут в Москве на сценах двух театров. Шишкина вдруг узнали и оценили потенциал его прозы. Из разряда предыдущего он перешел в разряд модных писателей.

Модных, конечно, в интеллектуальных кругах.

Но и это совсем неплохо!

Он приезжал в Москву из Цюриха на презентацию «Письмовника». Презентация проходила в московском литературном клубе «Дача».

Пришел знающий и очень правильный народ. Понимающий цену слова.

В наших интеллектуальных кругах есть разделение по принципу: если ты постоянно живешь и пишешь не в России, то какой же ты русский писатель?

На эти упреки (а их хватает в нашей прессе) Михаил Шишкин отвечает: моя родина – русский язык, который вы – тут – портите (и это правда! – Н. И. ), а я – там – спасаю и сохраняю.

Неслучайно, конечно, свою швейцарскую жизнь Шишкин начал с книги, переосмысляющей факты жизни русских писателей от Женевы до Базеля.

Федор Достоевский похоронил свою маленькую Сонечку в Женеве… А Лев Толстой провел в Люцерне кризисное для своего становления как писателя время.

А Гоголь, живя в Риме, писал «Мертвые души». О чем свидетельствует доска на доме, где он снимал квартиру, и доска в кафе.

И, может быть, если бы он не покинул свою любимую, гостеприимную, теплую и солнечную Италию, не вернулся бы в дышащую холодом Россию, – читатель имел бы и другие, ненаписанные книги Гоголя.

Ничего не хочу сказать против тех, кто, как и я, ваша покорная слуга, остается, живет и пишет в России. Но я выступаю решительно против дискриминации тех, кто за пределами России пишет на русском языке лучше многих из тех, кто внутри. И кто, как это бывает, увы, командует литературным парадом и лезет в первачи – не талантом, так литературным менеджментом.

Но и Шишкин, разумеется, никакое не правило, а исключение, потому что графоманов, живущих вне страны и пишущих на русском, не меньше, чем в России. Общий уровень письма, как говорят, общая «температура по больнице», – слабенький.

Однако настоящее – и стоящее – всегда исключение из общего уровня.

Что здесь – что там.

Синдром Елизарова

Михаил Елизаров вошел в зал торжественного букеровского обеда в подтяжках и высоких армейских башмаках, демонстрируя вызов собравшимся, которые в «бабочках». Которых сразу и поправил (ввиду неправильного к нему обращения) – не господин, мол, а товарищ.

В этом награждении я, в отличие от коллег, не вижу ничего, вызывающего «нервный протест». Собственно говоря, что нового заявлено решением жюри, которое только человеку, от литературы далекому, может показаться нестандартным? Проза Елизарова вялая и грубая одновременно? Да. Он хочет казаться брутальным? Ну и пусть его. В издательстве «Ad marginem» уже запускали серию советского трэша, а здесь о нем, о трэше, и вокруг него склубилась целая поэма. Это такой симптом времени – когда ни Владимир Сорокин, ни, упаси боже, Виктор Пелевин, я уж не говорю об Эдуарде Лимонове, – именно эпигон, а не лидер срывает банк.

Корни происшедшего, в отличие от поверхностных, явных смыслов, находятся на исторической глубине. Там, где роет носом трэшевую землю соцреализма вышеупомянутый букеровский лауреат (вымышленно-обобщенное литнаследие выдуманного советского писателя Громова, 1910–1981). Корни в том восторге, с которым советская аэропортовская интеллигенция бросала в воздух свои либеральные чепчики при появлении первых ароматов деревенской прозы. Будь проще, и к тебе потянутся, – нет, будь грубее, наступай, желательно сапогом, на больное место, и тебя приветят. И даже ахнут. Сначала будет немножко больно, зато потом – приятно. Таким манером открывались дубовые аэропортовские двери для «деревенщиков».

Сколько сделал столичный критик, либеральствующий редактор обоих полов, но особенно женского, для прозаиков из провинции, не поддается учету. Здесь было все: от помощи литературной до поддержки житейской. Аэропорт страстно полюбил деревню, искупая свою столичную «вину», – то есть реализуя комплексы. Все, что пришло «оттуда», казалось уникальным и особенным, – здесь, правда, аэропортовская интеллигенция удивительным (но весьма ожидаемым) мазохистским образом совпала с партией и правительством, известно чего требовавшим как явно, так и тайно: 1) народности и 2) «национальности». А «деревенщики» шли вроде бы поперек, являли собою своего рода оппозицию – но в рамках, в рамках. И доблестные либералы их пробивали и печатали. «Деревенщики» разные бывали – и не всегда платили аэропорту любовью за любовь. Скорее наоборот – откройте их тексты начала «перестройки и гласности», когда выплеснулось в печать все накопившееся и неприязненное.

Как говорится в плохой советской прозе, шли годы. И вот уже в новом времени («деревенщики» позади; Распутин, подбросивший депутатам идею независимости России, отстал от жизни и теперь не в счет; Лимонов, отсидевший, но все еще энергичный «борец с режимом», примелькался) имя найдено: Захар Прилепин. Включишь утюг – и там Захар Прилепин. И с нескрываемым умилением смотрят на Захара Прилепина – из этого самого утюга – Татьяна Толстая и Дуня Смирнова. И другой канал, и пятый, и десятый. Почему? Проза весьма уступает коллегам по оружию, не только по слову. Дело в брутальной энергии, в брутальности имиджа, то есть опять-таки в сапогах, а не в текстах, вполне средних. При этом у меня нет претензий к самому герою, к Захару Прилепину, который сочиняет свои не очень затейливые тексты. Но вот вечный аэропорт с его восхищением мужицким запахом пота и скрипом кожи – вызывает ощущение дежавю. Уже и того аэропорта давно нет, и квартиры писательские пораспроданы, и внуки занялись, слава богу, делом, а не словесностью, – а синдром все тот же.

И вот теперь – Елизаров. Надо было, конечно, чтобы он предварительно Пастернака опустил в навозную жижу (см. роман «Pasternak»): ну не нравится ему Пастернак. И те, которым Пастернак (условный) важен и необходим, тоже не нравятся. Можно плюнуть – аэропорт утрется. (Так, как трусливо утирались русские буржуа – после визитов революционных матросов.) Лучше заявиться так, с «ненавистью к буржуям». И кинуть им. В лицо. Облитый.

А ведь все «проходили»: и желтую кофту, и любовь яровую, и оптимистическую трагедию, и кремлевские куранты. И бурлюков с крученыхами. И каждый раз – визг удовольствия от щекотки: пролетарской, антибуржуазной, антилиберальной. Контркультурной. Теперь и до эпигонов доехали, не пропустив в шорт-лист (в свое время) «Чапаева и Пустоту». Этой своей несгибаемостью и принципиальностью тогдашнее жюри дало отповедь критикам устами Игоря Шайтанова, председателя жюри того года. А теперь литсекретарь премии, тот же Игорь Шайтанов, шутит, приветствуя пелевинско-сорокинский клон. Но вот что удивительно: вновь совпали государственная кампания по привлечению молодых и державная устремленность к возрождению советского (не только эстетическая, но и политическая) с елизаровской ностальгией по советскому (напрочь отсутствующей у оригинальных авторов, упомянутых выше). Как и раньше совпадали – страсть буржуазных дам к революционным морячкам, к большевистским портупеям и чекистским кожанкам; страсть аэропорта к валенкам и сапогам; а сегодня – страсть к черной одежде и бритому затылку. Не от импотенции ли (литературной, конечно) тех членов и нечленов уважаемого жюри, кого покорила книга по-советски? До сих пор его вкус привычнее и как-то роднее экологически чистых продуктов.

Антидепрессант во время депрессии

Мрачную картину – думаю, что успеет точно ко времени, хотя поспешал долго, – выпускает Алексей Герман (старший), по жанру антиутопию. Но вот у Германа-младшего, тридцатилетнего режиссера, получилась картина «Бумажный солдат» – тоже о безвыходности: даже смерть героя никакого выхода не предлагает. Уехать, остаться, спиться, застрелиться – и что же? Космос, ракеты, атом, а то и нанотехнологии ничем человеку помочь не могут: тяжелая, стоически преодолеваемая очередным отечественным «доктором» (доктор Чехов, доктор Юрий Живаго) депрессия все равно убьет – так или эдак. Не самоубийство, так остановка сердца – после «чаплиновского» шутовского, развеселого катания на велосипеде.

В чем сегодня «задача мастеров культуры»? И что они могут и могут ли – в условиях надвигающегося неумолимо, но не очень пока понятного по последствиям кризиса – предложить? Быть со своим народом – там, где он, к несчастью, находится? Достаточно ли, ежели финансовое цунами накроет так, что мало не покажется, и в результате страна, выделяющаяся, кроме всего прочего, количеством самоубийств на душу населения, их число еще и приумножит?

А вот если не о России, а об Америке – времен Великой депрессии 1929 года. Экономический и финансовый спад по-страшней сегодняшнего, тем более существенный на фоне тогдашнего уровня бедности в США. Американские мастера культуры ответили на кризис двояко. Фицджеральд писал в 1929-м Хемингуэю: «…Мы ведь жили все время на предельной скорости, все время в поисках самой веселой жизни, какая только возможна». «Отзвуки века джаза» и «Ночь нежна», «Фиеста» и «Снега Килиманджаро»; Фицджеральд и Хемингуэй, Фолкнер и Стейнбек – ничего поднимающего тонус и настроение. Печальные, можно даже сказать депрессивные писатели. А что сделали так называемые «писатели Голливуда»? Предложили совсем иное: антидепрессант в виде кино. (Конечно же, не Орсон Уэллс с «Гражданином Кейном».) Посредством кинофабрики народонаселению внушался оптимизм одиночки, преодолевающего все трудности. В то же время человек рефлексирующий и, соответственно, читающий получал инъекции совсем иного, противоположного толка. И депрессивную, и антидепрессивную таблетку изготавливали интеллектуалы, нередко те же самые: как Фицджеральд, так и Фолкнер на Голливуд тоже успели поработать. А изживал этот голливудский рай в себе Фицджеральд через роман о продюсере «Последний магнат». Он не успел дописать роман – умер от алкоголизма. Так действуют технологии работы «мастеров культуры» в эпоху крушения иллюзий и великих депрессий.

Не знаю, как сегодня дело обстоит с кинематографом в целом. Но вижу, что депрессия есть, может быть, подавляющая из эмоций в современной словесности. Показательно и то, что одним из ведущих и притягательным для серьезных писателей жанром вот уже несколько лет остается антиутопия – и никуда она не уходит, а только усиливается. Антиутопический гнет усугубляется – перечислять имена и названия, я полагаю, нет нужды. Любопытно, что к этому жанру приникают мастера, разделяющие не просто разные – противоположные художественные стратегии: Владимир Сорокин и Дмитрий Быков, Ольга Славникова и Виктор Пелевин, Александр Кабаков и Анатолий Королев. Чем больше и активнее начальники убеждают (а ТВ зомбирует) страну в том, что всё в порядке, а будет еще лучше; что мы всех победили; что Россия встала с колен; что кризис – это в Америке; что США еще раз подтвердили, что заразные и мы можем от них инфицироваться, но броня крепка, финансы наши тоже, вот перейдем на юань, а лучше на зайчики, и всё у нас получится, – тем в большую депрессивность впадает искусство. Разумеется, не массовое. Массовое продолжает размножаться и старается веселить почтеннейшую публику изо всех сил: к сожалению, своих «голливудских писателей» у нас пока не оказалось. Вместо них имеем одного Задорнова – но ведь и он засерьезничал и занялся в последнее время нац. идеей. Еще о литературе: если не антиутопия, то экзистенциальное отчаяние. Смех-то он смех и у Кибирова, ирония у Лосева, сарказм у Гандлевского, но как-то все выходит не смешно, а безнадежно. Не смех, а содроганье. А тут еще Оскар Рабин с новой выставкой на Крымском Валу, с его бараками, пейзажами, портретами, инкрустированными в невообразимое и непреодолеваемое месиво – и это наша почва и судьба. Из последнего монолога Сони («Дядя Ваня»), который цитируется в финале «Бумажного солдата», слова о «небе в алмазах» выкинуты. Их произносить сегодня – после утрат стольких иллюзий – без фальши невозможно. Да, кстати: мейнстримный и благополучный Карен Шахназаров снял Чехова, и не что-нибудь, а «Палату № 6».

На открытие сезона

Хорошо купить новое платье к новому сезону. Еще лучше, если это не новое платье короля, под внимательным взглядом расползающееся, как вчерашняя газета под унылым осенним дождем. И в новых телепроектах, и в новых журналах, и в новых программах чувствуется усталость. Одни и те же ведут разговор о том же самом и о тех же самых. Увидев вдохновенные лица Михаила Леонтьева, Виталия Третьякова и Наталии Нарочницкой, зритель все понимает заранее.

Не так ли обстоит дело и с новыми литературными изданиями и их авторами, которые никак не могут избавиться от обсуждений советского? Впрочем, бывает по-всякому: открыла же новый сезон парижская Гранд-опера «Евгением Онегиным» в постановке Дмитрия Чернякова, очистившего оперу не только от патины – от паутины.

В то время как телевидение четко определило свою целевую аудиторию, литература как институт встряхивается и охорашивается, оглядываясь вокруг. Хочется помечтать: чем площе экран ТВ, тем лучше для книг и журналов. Чем грубее нажим на мозги, тем отборнее аудитория читающих. Чем сильнее агитационная линия, тем объемнее пространство, оставленное для рефлексии. Чем упрощеннее язык пропаганды, тем, соответственно, сложнее может и должен быть язык изящной словесности.

Манипулирование сознанием сидящих в студии и, соответственно, сознанием телезрителей – отличительные черты послевоенного телевизионного продукта. Время стало строже, суше, подтянутее и бодрее. Не рефлексировать – четко отвечать на поставленные вопросы. (А вопросы напоминают допросы.) Новый сезон открыт, и его качества и установки проявились в первых выпусках «Закрытого показа» с Александром Гордоном. А чтобы не очень шибало в нос «пропагандой и агитацией», есть рецепт: в каждую из программ следует позвать по два сомневающихся в линии партии и правительства. Задача несложная: пригласить больше одного, но меньше трех (трое – уже множество).

Ведущий именует Александра Солженицына «советским писателем». Солженицына сорок дней (к моменту выхода в эфир передачи) нет на земле, и сколько о нем ни наговорили за прошедшие дни, все-таки «советским» его никто пока не называл. А здесь, в телеящике, – никто не поправил. Советский так советский. Спор в студии, вернее, имитация спора вот о чем: не сами ли американцы (спецслужбы, люди из правительства, администрации и т. д.) и устроили 11 сентября? Ток-шоу на экране – 12-го, с ночным перехлестом на 13-е: дата взрыва жилого многоквартирного дома в Москве.

Исторические параллели чем ближе к нашему времени, тем, видимо, опасней. Поэтому «Первый канал» гостеприимно предоставляет прайм-тайм в субботу антиамериканскому сочинению Джульетто Кьезы, а не отечественному журналистскому расследованию. Видимо, жертвы 9.11 больше волнуют зрителей, чем гибель сограждан. Свою солидарность с антиамериканистом Кьезой подтвердил следующим же вечером, открывая новый сезон «Постскриптума», антиамериканист (это теперь профессия) Алексей Пушков; вот только сразу после политической программы ТВЦ поставил голливудский боевик со Стивеном Сигалом – олицетворением «американского героя», всегда ищущего (и добивающегося) справедливости. Вообще за антиамериканский телеуик-энд ненависти (прошу прощения за американизированное вторжение в язык) было показано в прайм-тайм по федеральным только каналам 13 голливудских фильмов. Пропаганда и агитация – отдельно, кино – отдельно. Если уж быть последовательными, придется исключить и фильмы, и передернутые форматы.

Что, как не надежда на расширение аудитории, подвигло энтузиастов на издание нового ежемесячного журнала «Что читать» (обозначенный тираж 200 тысяч экземпляров)? Первый номер вышел как раз к Московской международной книжной ярмарке и распространялся там симпатичными девушками. Открывается журнал статьей издателя Александра Гаврилова. Литературная технология проекта Леонида Парфенова «Намедни» (выходит четырьмя томами – разумеется, вместе с DVD) приравнена им к литературной технологии «Войны и мира» (роман-эпопея). Ряд этот Гаврилов продолжает «Доктором Живаго», «Тихим Доном», «Железным потоком» и «Архипелагом ГУЛаг». Легко. То есть непосредственно после «Архипелага» получается как раз «Намедни». Что ж: какие мы, такая у нас и «Война и мир». Пожелаю изданию и второго, и тысячного номеров (в августе вышел в свет тысячный номер «Нового мира»). Но хочется и предостеречь: увы, чем больше тираж, тем меньше свободы; чем меньше свободы для маневра, тем больше «широких мазков»: материал подгоняется под концепцию: что не влезает – ногой подтолкнем. Как увидишь имя Ахматовой среди «вершин советской литературы», так и вспомнишь про легкость в мыслях необыкновенную.

Советская литература и, шире, русская литература советского времени – продукт сложный. Поверхностный взгляд тут никак не справляется. Не буду углубляться – не время и не место. Напомню хотя бы об одноименном романе Юрия Трифонова, «скучного» Захару Прилепину, и о рядовом писателе Антипове – его герое. Да и фильм Алексея Германа-младшего, открывший новый сезон победой в Венеции, связан эстетически и содержательно с неизжитой темой советского шестидесятничества – как его отец, шестидесятник Алексей Герман-старший, органически связан с прозой своего отца – советского в отличие от Ахматовой писателя Юрия Германа. Сказать правду, так Дмитрию Быкову, Ольге Славниковой, Анатолию Королеву (называю имена отнюдь не худших) по письму далеко – не до Юрия Трифонова, это действительно недостижимая для современной словесности вершина – до Каверина. Хотя… как прочтешь главы из киноповести «Арбат, мой Арбат» Булата Окуджавы («Вот в глубине подъезда показался высокий человек с темным загорелым лицом. Большие светлые усы его шевелились под ветром»), так и задумаешься: всё ли из не напечатанного при жизни следует предъявлять завороженной именем кумира публике? А вдруг и очнется и пожмет плечами?

Путь интеллектуала к массам

Воротит не от футбола, а от «патриотизма», с которым о России, которая встала с колен и забила гол, рассказывают в репортажах. Один из комментаторов договорился до того, что в разнообразии номеров приехавших в Европу из России автомашин отражено величие страны. Интересно, какие марки у этих машин? «Волга» или, может быть, перепертые с итальянского «фиата» «Жигули»? Совсем на других приехали в Австрию и Швейцарию болельщики наши – на «иномарочках». Вот и весь комментаторский «патриотизм», красная ему цена. Итоги чемпионата еще не ясны никому, а государственные телеканалы срываются на фальцет. Скоро опять просвещенная публика начнет болеть за чужих (если еще не начала), – просто из духа противоречия официальщине: ведь и спикеру Госдумы г-ну Грызлову не дают покоя лавры Михалкова-старшего: он тоже сочинил гимн, футбольный. Лучше бы законы сочинял. По десяти тысяч наших болельщиков летят на очередной матч с участием России. Считается, видимо, что мы – цивилизованная страна, у сборной которой тоже есть фанаты.

Будучи в Париже во время одного из чемпионатов Европы, я наблюдала по ТВ ведущую первого канала, начинавшую ежевечернюю новостную программу информацией о победе сборной Франции. Но никаких пафосных слов о величии Франции не следовало. В нашем случае они смешны тем более: главный человек, кующий наши победы, – тренер, вывезенный из Голландии. Впрочем, сам футбол, да еще в мастерском исполнении, ценили (и «болели» за «свою» команду) Шостакович и Трифонов.

Одновременно с чемпионатом не где-то там далеко в альпийских селениях, а в Москве проходил очередной (уже третий) летний книжный фестиваль. Душная «праздничная» Москва была покинута жителями. Но стоики, настоящие читатели остались, бродили между белыми шатрами во внутреннем дворике ЦДХ и даже включались в дискуссии.

Давайте сначала на этот фестиваль приедем – например, с Пироговки.

Роскошная надпись с картинками рекламирует выход очередного сочинения Полины Дашковой в издательстве «АСТ».

История, приводящая в трепет,  – написано на заборе, точнее, образующих его рекламных щитах в самом конце Большой Пироговки, напротив известной как «шестисоткоечная» клинической больницы. Издательство зарабатывает деньги и раскручивает книги: не для Дашковой это делается. Богатые издательства потому и богаты, что работают с бедным населением, навязывая ему в больших количествах дешевый товар. Но и автор не в накладе. И со множества экземпляров, которые скупят и ходячие больные, и их посетители, не говоря о других обитателях Пироговки, получит свое роялти.

Другое дело, что книжным гигантам нужны интеллектуалы – для креативных идей, без которых массолит застрянет, а денежный поток иссякнет. Поэтому пока один «серьезный» писатель сидит в позе роденовского мыслителя и размышляет, издательство массовой литературы идет на абордаж другого.

В частности, на упомянутом летнем книжном фестивале состоялась презентация «масскультового» романа интеллектуала Александра Архангельского «Цена отсечения». Предыдущее сочинение Архангельского, «1962», выпущенное питерской «Амфорой», получило лестные оценки критики, но распространялось из рук вон плохо. Теперь автор решил преодолеть высоколобые заморочки и пошел другим путем: во-первых, смело ступил на территорию массолита, а во-вторых, предоставил «остросюжетное повествование в любовной драме», да еще и с «настоящим преступлением» внутри, более расторопному, чем «Амфора», «АСТ».

Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен, говорит Петруша Верховенский о Ставрогине. А интеллектуал, идущий в массолит?

Да – если он прячет в своем сочинении не надуманную на фоне образа жизни «новых русских» псевдолюбовную интригу (и они любить умеют, что широко известно из каждого выпуска журнала «Семь дней»), а интеллектуальный «нз», сделав его притягательным и для купившегося на массолитные ловушки наивного читателя. Нет – если он, напротив, упрощает свой мир, делая его доступным для бедных (интеллектуально бедных, разумеется). Между этими «да» и «нет» колеблется повествование Архангельского.

Еще один случай предназначенности разным читательским группам книги – Соломон Волков, «История русской культуры XX века от Льва Толстого до Александра Солженицына». Издало ее «Эксмо» – издательство, по всем параметрам сопоставимое с «АСТ». Книга, по предваряющим ее словам самого автора, – это «„комплексная презентация“ проблемы культурно-политического взаимодействия в России прошлого века». («Комплексным», помнится, в отечестве был обед, а не презентация.) Автор, видимо, сам делал перевод своей «культурно-политической истории» России (книга сначала вышла на английском языке в США в Random House, тоже издательстве-монстре, вроде «Эксмо» или «АСТ», и была предназначена стремящемуся больше узнать о России, ее культуре и политике американскому читателю). Отсюда, по всей вероятности, в этой плотно набитой фактами – впрочем, хорошо известными – книге весьма странный симбиоз русского с международным: Толстой характеризуется как «лидер по продажам книг», Бунин, Куприн, Мережковский, Гиппиус – как «мейнстримные писатели и поэты»; более чем странным звучит определение Александра Гинзбурга – «предприимчивый диссидент»: распространителя журнала «Синтаксис» в 1959—1960-е гг. можно назвать вызывающе свободным, но никак не «предприимчивым». Иногда получается совсем смешно: «Культурные бюрократы вынуждены были теперь учитывать эппил Запада, и они с неохотой, но шли на некоторые уступки». Предполагаемому американскому незнайке такой дайджест – в размере внушительного тома – может пойти впрок. А предполагаемому незнайке отечественному – книга ведь претендует на то, что она «первая в своем роде на любом из языков»? В цепи сравнений и соположений автор восстанавливает невольную в России прошлого века связь культуры и политики. Другое дело, что о кровоточащих до сих пор событиях и явлениях повествуется дистанцированно, остраненно, а то и с явной глухотой, – как бы не вовлеченным в события, но заинтригованным наблюдателем. В таком взгляде «с горы» есть свои достоинства, но есть и свои неизбежные потери. И погрешности. Не только против исторической правды, как в случае с Александром Гинзбургом, но и против исторического чувства.

Ведь ежели книга предназначена многим читателям, на что и наводит издательская марка, то история должна приводить в трепет. Может быть, отсюда и раздражающий меня – вернемся в начало – успех приводящего болелыциков в трепет футбола? И Полины Дашковой, Дарьи Донцовой, книги которой прячут под подушку телеинтеллектуалки вроде Татьяны Толстой и Дуни Смирновой?

Выходит, путь массовой культуры к интеллектуалу намного проще, чем путь интеллектуала к массам.

Уроки музыки для литературы

Замечательный музыкальный фестиваль придумал для пасхальной Москвы Валерий Гергиев. Никто так не поражает меня своей неуемной энергией – и музыкальной, и человеческой. Но «поднять» еще один, и такой мощный праздник и уже седьмой год его вести – дорогого стоит. В этом году фестиваль совпал с 55-летием маэстро. И Гергиев, прекрасный стратег не только Мариинки, но и своей жизни, отметил юбилей концертом в БЗК. Музыку на таких событиях делает не только музыка, но и публика. Так вот, среди публики был замечен Иосиф Кобзон, по правую руку которого восседал Владимир Ресин.

Кобзон восхищает меня почти как Гергиев, он сам отличился накануне, спев своим толстым голосом «Виноградную косточку». Где Гергиев, где Кобзон, где Окуджава – все перепуталось в моей бедной голове, но я поняла: к высокой музыке на поклон приходит всякая. И Вадим Репин, и Юрий Башмет, и Иосиф Кобзон. А еще я вспомнила, как в конце одного из концертов Дмитрия Хворостовского с места в партере буквально вскочил Газманов и стал ему подпевать. Вот она, необыкновенная, неописуемая, непредставимая солидарность, подумала я. А вот в литературе…

В литературе – невозможно представить, чтобы Илья Резник (чей юбилей, кстати, отмечался параллельно гергиевскому, и еще более широко шумно и представительно: его транслировал «Первый канал» чуть ли не в прямом эфире – вот она, свобода слова и песни! а вы думали; в то же самое время гергиевский и юбилейный концерт шел по каналу ТВЦ, и то спасибо) отмечал вручение премии «Поэт» Олегу Чухонцеву. (Им, кстати, обоим исполнилось по семьдесят – они одногодки. А ведь как по-разному… и т. д.) В то время как высокая поэзия и высокая словесность впадали в депрессию и вылезали из нее с большим трудом при помощи премиальных инъекций, элитарные музыканты добились для себя в нашей стране тех же условий и того же поклонения, которые существуют «во всем цивилизованном мире». Это Кобзон приходит и с огромным вниманием слушает Гергиева, а не наоборот.

Что же такого сделать «высокой» литературе, чтобы спрос на нее опережал предложение? «Знал бы прикуп, жил бы в Сочи» – сегодня эта поговорка звучит более чем актуально. Творческая жизнь и, если можно так выразиться, путешествия большого музыканта четко запланированы на несколько лет вперед. В творческой жизни больших поэтов нет никаких планов, кроме стихописания, а это – в руце Божьей. Скажу только, что ритуалы уважения и признания, которыми вынуждены приветствовать «высокую» музыку даже те, кто в ней ничего не смыслит, заставляют по-новому взглянуть на иерархию в культуре.

Что же касается самой пасхальной недели, то это один из примеров того, как светское искусство, воспользовавшись возможностями выхода к публике в один из самых больших и ярких религиозных праздников, преподносит и превозносит себя, присоединяя к своим возможностям «силы небесные». Гергиев – замечательный дирижер самой жизни, умный (и не посторонний!) музыкальный менеджер. К своим проектам он, кажется, сумел подключить и Господа Бога. Или наоборот. Не суть важно, кто кого пиарит. Важно, что силы эти выступают вместе.

И еще об одном.

Литературу как искусство слова с его возможностями хотят присвоить (и, не будем скрывать, легко присваивают) для пропаганды разные силы, не исключая и религиозников. Ничего нет слабее стихов и прозы, написанных по религиозным рецептам. Литература, хранительница ценностей иудео-христианской культуры, прячет их глубоко.

Особый вопрос – об отношении к религии так называемого образованного слоя. Беседуя с Л. К. Чуковской (запись от 1 июля 1961 г.) о своих стихах («Софокл»), не понятых Чуковской, Ахматова замечает: «Просто у вас нет слуха к античности. Для вас это пустое место <…>. А это должно быть внутри, вот здесь, – она показала на грудь, – этим надо жить…» Далее Лидия Корнеевна размышляет: «…Я ведь человек „грязно необразованный“, как говорит о себе кто-то из героев Достоевского, [но ведь вот] Библию я знаю худо, и более чем худо знаю – она для меня мертва…»

При всем голоде, зафиксированном рейтингом фильма П. Лунгина «Остров» и продажами романа Л. Улицкой «Даниил Штайн, переводчик», надо понимать, что дело это хоть и соблазнительное, но опасное – претендовать на нечто «духовно-христианское» (как и вообще обозначать «духовку»). Пастернак написал свои стихи к «Доктору Живаго» тогда, когда делать это было категорически нельзя. А сегодня – можно! нужно! приветствуется. Особый и болезненный, как показало письмо «академиков», вопрос – вопрос о настойчивой клерикализации общества. Она идет, и у нее есть и весьма неприятные, настораживающие особенности. Одна из них – стремление взять искусство на службу.

А литература должна поступить иначе. Как поступила музыка в лице Гергиева. Присоединить светскую радость к светлому празднику.

Кто не спрятался, я не виноват

Следуя кутузовской тактике, москвичи оставили город. А меня дернуло 5 мая заехать на Пушкинскую. По Тверской – душ из десяти поливальных машин, растерянные прохожие спасаются по подворотням и прячутся в переулках. В Интернете ждал другой холодный душ: в обжитом интеллектуалами «Фаланстере» обыск. Прибавлю к перечню впечатлений и «несогласных», на всякий случай запрятанных в кутузку – как проститутки на время московской Олимпиады. Город вымер – но предстояла не Олимпиада, а инаугурация всенародно избранного президента и следом за ней – весенний парад.

Москвичи оставили свой город вопреки решениям властей о «рабочей» неделе между майскими праздниками. Уехали – или отсиделись по домам, как оккупированные. Попряталась и так называемая элита – ни проблесковых маячков, ни сирен. Зато когда высокие золоченые двери в кремлевских хоромах открылись, тут-то и стало понятно, кто где: в Кремле. Президент присягал двум тысячам четыремстам приглашенным. Но вот что удивительно. Проезд камеры по красной дорожке запечатлел лица не столь любопытствующие и угодливые, сколь усталые. Стояние в трехчасовом ожидании на пронизывающем ветру под майским, но все же снегом не украсило ожидавших. Даже стойкий и весьма прокремленный депутат и политолог Сергей Марков в вечерней беседе на радио «Свобода» весьма нелестно прокомментировал проявленную о людях заботу. Тем более – людях выдающихся (а на торжества были приглашены только выдающиеся,  – кто же, кроме выдающихся, занимает сегодня Думу, Федеральное собрание и Общественную палату?) Выдающихся ведь точно могли простудить. Представьте себе сюжет: пришел чиновник на инаугурацию, простоял на ветру в пиджачке своем трехтысячедолларовом, простудился, от расстройства восстал на начальство, как Марков, – и умер. Сюжет чеховский. Впрочем, оставим мрачные предположения.

Главным качеством действа была его гламурность (как-то сбоку дополненная службой патриарха перед новоявленным главой государства в кремлевском соборе). Гламурность, стомильонно оттиражированная ТВ-картинкой. Операторы начиняли кадр золотом сколько могли. А в «знаках и символах» – оттянулись; я бы отметила картинку двух медальных профилей, начеканенных один на другом.

Присягу много лучше было бы дать на площади, не тасуя представителей безликой бюрократии. Но вот президенты, опять оба и сразу, стоят на подиуме перед своей публикой (какая уж есть), произносят по очереди подобающие моменту речи, все происходит в хорошем темпе, церемония близится к концу. В завершение грянул гимн, запел невидимый хор. Пел он очень старательно, к хору претензий нет: поют, что дают. Вопрос к элите: никто не запел. Ни у одного не дрогнули лицевые натренированные мускулы (хоть бы губа пошевелилась)… Молчали пиджаки, молчали редкие среди пиджаков розовогрудые платья. Молчали президенты – и тот, что слева, и тот, что справа. Так и простояли, – пока исполнители исполняли.

И я поняла, что двое в темных костюмах тоже терпеливо исполняли – то, что им было расписано: куда ступать и когда идти.

И только про гимн им никто не сказал, что его следует петь.

В результате гимн в очередной раз был исполнен как концертный номер.

По этому же принципу, принципу концерта, прошел и военный парад 9 мая на Красной площади: комментаторы настойчиво обращали внимание на новую форму каждого рода войск, на цвета и конфигурации головных уборов. Перед всем миром возили «фавориты», «тополи»; как объяснили комментаторы, «дозаправлялись» в воздухе над Москвой бомбардировщики: двадцатиметровая резиновая кишка болталась в воздухе и портила картинку. Некстати вспомнился Бродский: «Лучший вид на этот город – если сесть в бомбардировщик». Военно-цирковое представление завершилось разводом полутысячного военного оркестра. Это был балет, а не день окончания войны, унесшей более двадцати миллионов жертв.

Государственные ритуалы – что 7 мая, что 9-го – все более превращаются в зрелища, в культурные «мероприятия». Реальное содержание событий заменил концерт. В этом смысле все совпадает с исполнением песен военного времени современными поп-певцами: для составителей и режиссеров кремлевской сборной солянки все едино: реальная это песня или шлягер из позднейшего кинофильма. Да и ряженые исполнители сколь ни стараются, не могут спрятать свои рефлекторные подергивания, а вольные позы, демонстрируемые Машей Распутиной, намекают на совсем иные смыслы, чем те, что таятся в «знаках и символах» песен Великой Отечественной.

Хочу быть правильно понятой: принадлежа к поколению «детей 1945 года», благодаря этим песням я возвращаюсь к молодым еще родителям, к памяти о фронтовиках. Но только в случае, если исполнение звучит аутентично. А в случае с «Распутиной и другими» меня настигает не только эмоциональный ступор (как и у изумленных столь необъятно эластичными трактовками старичков, с сочувствием наблюдаемых мною среди публики), но и прямая оскорбленность. А дети? Дети в буденновках с удовольствием поют: «Шел отряд по берегу, шел издалека, шел под красным знаменем командир полка» и размахивают при этом красными флагами. Печальный Евтушенко прочел стихи о том, как и куда пропали «комиссары в пыльных шлемах» – эти строки наши патриоты язвительно поминали Булату Окуджаве. Так господа или все-таки товарищи; гражданская война – хорошо или плохо; хороша ли страна Болгария для России сегодня, когда они, природные славяне, уже в НАТО, – а Грузия, туда стремящаяся, однозначно нехороша… Все эти вопросы остаются без ответа. Концертное исполнение нашей истории (и современности) показывает (в своих знаках и символах), что страна, разделенная на зрителей и исполнителей, еще ничего до конца не отрефлектировала и пребывает в состоянии культурно-исторической раздвоенности. И пока это состояние будет продолжаться, никто, кроме хора исполнителей, гимна не споет. Чтобы от души и сердца, сердца, а не по обязанности и за отдельный концертный гонорар. Народ безмолвствует. Или покидает свой город.

Трудности перевода

Будучи в Грузии осенью 33-го, Пастернак писал жене о своих друзьях, поэтах Паоло Яшвили и Тициане Табидзе: «Я бы тут преуспел, если бы от них отказался. Тем живее будет моя верность им».

Грузинские стихи стали его стихами. «Не я пишу стихи – они, как повесть, пишут / Меня и жизни ход сопровождает их…» А вот еще, любимые строки Юрия Трифонова: «Если мужества в книгах не будет, / Если искренность слёз не зажжет – / Всех на свете потомство забудет / И мацонщиков нам предпочтет». Помню, как на одном из грузинских литературных семинаров (на Пицунде? или это было в Гаграх?) все вместе – и грузинские критики, и осетинский литературовед из Цхинвали, и московские переводчики – искали эквивалент строкам Галактиона Табидзе и Отара Чиладзе; не только смыслу, но и музыке; сравнивали звучания. Не худшая часть жизни осталась там, на берегу Черного моря, в грузинской Абхазии и абхазской Грузии, на берегах Куры, в Тбилиси, в квартирах Чабуа Амирэджиби и Отара Нодия, в спорах и разговорах, в просмотрах и в рассказах – под шум волн о гальку – о невероятном сюжете новой работы Тенгиза Абуладзе; в чтении подстрочников, в составлении книг. В прогулках вдоль моря и неспешных беседах с Владимиром Лакшиным, Олегом Чухонцевым, Алексеем Гогуа. Без Кавказа жизнь была бы короче на книгу «Смех против страха: Фазиль Искандер», которую я писала на Пицунде с видом на солнце, садящееся в море, с запахом самшита и реликтовой сосны, и которая еще успела выйти в 1990-м тиражом 35 тысяч экземпляров (представим, какие тиражи были тогда у прозы самого Искандера). И – на книгу «Защита будущего: Кавказ в поисках мира», она появилась в 2000-м на трех языках – русском, английском и немецком. Там я собрала эссе, размышления, дневники и интервью двадцати пяти авторов почти всех регионов Кавказа (Грант Матевосян и Анар, Георгий Нижарадзе и Заза Абинанидзе, Мамед Исмаил и Алексей Гогуа – восток и запад, север и юг, горы и долины), либо связанных жизнью и работой с темой Кавказа (Яков Гордин, Валерий Тишков, Жорж Нива). Инициатива была совместная с главой миссии ООН в Тбилиси. Хайди Тальявини – международный дипломат, посол Швейцарии, эксперт по Кавказу (до ООН работала в составе миссии ОБСЕ в Чечне). Выпустила фотоальбом: снимала Грозный, только безлюдные улицы, пустые площади, деревья, разоренный музей. Ни одного человека. Никаких танков и трупов, – только покинутые людьми пространства. До Чечни Хайди Тальявини работала в Сараево. Была собрана и выпущена ОБСЕ аналогичная книга о войне на Балканах, написанная самими деятелями культуры изнутри «югославского взрыва» с надеждой на преодоление посеянной вражды.

Такую же концепцию мы искали и для «кавказской» книги. Потому что уже были – и Нагорный Карабах, и Сумгаит, и Баку.

Но кто прочитал эту книгу? И кто из политиков и так называемых политологов, людей с перекошенными от постоянного вранья глазами, не мнит себя экспертом по ситуации? Да что там – нашу книгу. Кто (пере)читал «Хаджи-Мурат» Толстого, поэмы Пушкина, Лермонтова; кто вообще сегодня понимает, как много значит для России грузинская культура – абсолютно неотъемлемая часть нашей?

В европейском мире было много рецензий; книга востребована и прочитана, – ведь сама множественность, полифоничность мнений и размышлений, аналитичность книги дает читателю объемный взгляд на вещи, – и немедленно включена в образовательные университетские списки; потребовались допечатки и так немаленького тиража.

В России последовала тишина, только в «Известиях» было помещено скромное интервью с госпожой Тальявини.

Всем все равно.

Несколько не по себе делается только тогда, когда шарахнет.

Шарахнуло.

Что предложили писатели, деятели культуры? Приняли обращение, как в старосоветские времена, написанное теми же штампами и стереотипами: «люди мира, люди доброй воли» прочитали в тексте, подписанном в том числе и президентом Русского ПЕН-центра, и про «личину демократии» («демократия», разумеется, в кавычках, и это не о России, а о США), и про «глубокую озабоченность», и про «политические авантюры США по всему миру», и про «вероломное нападение», «коварную политику», и даже про «значительную часть грузинского народа», разумеется, «одурманенную». И, разумеется, ни слова критики (только «одобрямс») в сторону российской власти. В общем, «как мать говорю и как женщина – требую их к ответу». Политологи радостно возбудились, порозовели, стали демонстрировать несуществующие мускулы, обрадовались востребованности, а то ведь при некотором летнем послевыборном затишье побаивались именно что невостребованности своей: а вдруг прекраснодушные предположения о новой «оттепели» подтвердятся и они окажутся не у дел?

Теперь «все в порядке, Ворошилов на лошадке», и еще два новых факультета открываются в МГУ – политологии и телевидения (назвать бы их правильнее – «пропаганды» и «агитации»). И политологи, почувствовав себя если не университетскими профессорами, то уж точно трибунами, бегут позади бронемашин и уже заявляют о необходимости срочно интернировать либеральных публицистов.

В Польше интернировали тех же либералов во времена борьбы с «Солидарностью» – Анджея Дравича, Виктора Ворошильского, Адама Михника. Кроме всего прочего, они там совершенствовали знания в области русской культуры. Читали, писали и переводили.

Пермский стиль

В Перми – три университета.

В двух из них среди ключевых фигур – Абашевы. Владимир Васильевич заведует кафедрой журналистики в Пермском государственном университете, Марина Петровна – декан филологического факультета Пермского педуниверситета. На профессорах Абашевых сегодня пермская земля держится; держится она еще и на обитающих в Перми писателях – и на модном нынче Алексее Иванове, и на Нине Горлановой, и на уехавших из Перми уже давно Леониде Юзефовиче и Анатолии Королеве, поскольку и того и другого считают своими (пермский текст постоянно прирастает их текстами). Еще есть и лауреат молодежного «Триумфа» Павел Нечеткий, появился и совсем молодой и пока мало кому известный прозаик – Алексей Фуфлыгин.

В общем, «мясо» нарастает. Впрочем, вышеозначенные Абашевы много делают для того, чтобы Пермь стала не только «продуцировать» таланты, но и аккумулировать культуру; не только рождать новых авторов «для всех», но и привлекать этих «всех» к себе. То есть Пермь не только центростремительна, но и центробежна; в нее едут, в нее стремятся попасть, ею интересуются; есть и миф, и легенда о Перми как о культурном феномене, и очень хочется этот феномен на зубок попробовать.

Впервые я услышала об одной из «составляющих» этого феномена, причем «составляющих» мирового уровня, еще в середине 60-х – и, будучи тогда студенткой филфака МГУ, отправилась в Пермь на каникулах со специальной целью: посмотреть пермскую деревянную скульптуру. И всех сидящих в темнице «христов», всех на резных небесах расположившихся «саваофов», всех «никол можайских» навсегда запечатала в сознании своем. А еще тогда познакомилась с уже старым и больным собирателем и хранителем коллекции Пермского художественного музея, ценой пожизненной борьбы и противостояния «начальству» города и области отстоявшим это чудо, спасшим от реально грозившего пермским богам огня.

Теперь меня пригласили участвовать в работе Международной (sic!) научно-практической конференции, организованной филологическим факультетом Пермского государственного педагогического университета во главе с Мариной Абашевой, чья бешеная энергия напомнила мне о фантастической энергии Галины Андреевны Белой – впрочем, Марина благодарно числит ее среди своих главных учителей (жизни – в том числе).

Конференция была придумана и осуществлена действительно – а не на словах – как симбиоз науки и практики: выступления и доклады, как пленарные, так и секционные, на темы более чем актуальные для науки о современной словесности (новые литературные стратегии; массовая литература в 2006 году – Мария Черняк, СПб.; феномен моды в литпроцессе – Мария Литовская, Екатеринбург; концепция человека и формы его изображения в литературе конца XX в. – Татьяна Маркова, Челябинск); был проведен «круглый стол» на «вечную» тему: «Постмодернизм устал?», на котором Дмитрий Бавильский не только всячески этот самый постмодернизм топтал, но и клеймил Вяч. Курицына; правда, время споров истекало, и о «сетевой литературе» доложил Сергей Костырко.

«Постмодернист» (ли?) Анатолий Королев вечером рассказывал о своем новом сочинении и всех пугал его мрачным сюжетом. По этому же принципу на следующий день, после работы секции о поэтике прозы, выступал и Алексей Иванов с чтением фрагментов нового романа «Блуда и МУДО». Борис Мильграм, худрук пермского театра драмы, участвовал в дискуссии «Театр и драматургия в современной России», а Нина Горланова вживую комментировала доклады о себе самой на круглом столе учителей «Эксперимент на уроках литературы». А еще были и «Новые тенденции в поэзии» (среди прочих – Дарья Суховей, Данила Давыдов, а также доклад с увлекательным для меня названием «Основные направления публикаций прозы и поэзии в журналах „Новый мир“ и „Знамя“»), поэтические чтения «Москва, Санкт-Петербург, Пермь», открытые уроки по современной литературе в гимназии имени Сергея Дягилева (и он, и он – внутри «пермского текста») и собравшая всех приехавших блестящая лекция Владимира Абашева «Пермь как место русской памяти».

Известно – на территории Перми расположился пастернаковский Юрятин. Вообще Борис Пастернак с его прикамским периодом и пермско-приуральскими текстами – один из столпов «пермского мира». И правильно, что его огромный портрет – раньше так портреты вождей к праздникам вешали! – встречает вас в самом центре, по дороге с вокзала в гостиницу, кстати, по-европейски комфортабельную. По всему по этому я и читала публичную лекцию «„Доктор Живаго“: конфликт интерпретаций» в читальном зале библиотеки имени Пушкина, ул. Коммунистическая, 25. Для тех, кто не знает: это то самое место, именно тот читальный зал, где Юрий Андреевич Живаго увидел после разлуки, длинной и тяжелой, послереволюционной Лару Антипову… Хорошо бы хоть зал, если не всю библиотеку переименовать: имени Бориса Пастернака. Уж сколько у нас в России «пушкинских»! А Пушкин, в отличие от Пастернака, здесь не бывал и места эти для его текстов – не волшебные. Перед лекцией я прошлась по набережной, где гуляла с гувернанткой Женя Люверс.

Именно в городе «вроде Перми» Чехов поселил своих «Трех сестер». В Москву, в Москву… А зачем? Абашевы действуют иначе – к ним, в Пермь, приезжают Москва, Петербург, Тампере, далее везде. И уж совсем яркое впечатление: к самому началу работы конференции уже выпущен-выпечен двухтомник ее «Материалов». Вот это совсем не провинциальные скорости!

Над одной из центральных улиц Перми (а она, Пермь, – полицентрична, есть и старый, XIX века, центр, есть и пра-центр – Пермь город умышленный, молодой, чуть младше Петербурга, раньше XVIII века не заглядываем; есть и целых два советских центра – сталинского и брежневского периодов) – растяжки: летящим почерком Пастернака объявляет о себе ресторан «Живаго». Ресторан, между прочим, превосходный, с изысканной кухней. А на стене «библиотеки» (есть и такой кабинет) – купленные владельцем ресторана на аукционе два пастернаковских письма.

Все так.

Гайдар: урок ирландского

За месяц до первого Рождества (по настоящему календарю) я побывала на международной конференции в Ирландии, в католическом университете святого Патрика под Дублином, в городе, вернее городке Мейнут. Прямого рейса в Дублин, как известно, из Москвы нет, пришлось добираться на перекладных, то есть через Будапешт, авиакомпанией «Малев». Последний раз я летала «Малевом» лет семнадцать тому назад, когда еще не было прямого сообщения между Москвой и Тель-Авивом, – тоже на конференцию, только в Хайфу, в университет Кармеля. Конференция была посвящена «Утопии – в реальности и литературе», и в ней участвовала покойная Виктория Чаликова. Помню, что летела я в самолете, полном тех, кто отправлялся в Израиль на ПМЖ, но поскольку мы несколько часов ждали в Будапеште своего рейса, то перезнакомились. И народ, отлетающий в Израиль навсегда, был поражен, что есть некоторые, что предпринимают этот маршрут всего на три дня. «И что же вы там успеете?»

В Ирландию мы летели всего на четыре дня, из них день туда и день обратно. Так что увидеть ничего особо «ирландского» не удалось. Однако впечатлений хватает до сих пор; но лучше бы их вовсе не было.

Из Москвы в Дублин летела «команда», организатором которой стала Екатерина Гениева, человек, известный неутомимой деятельностью в российском «Открытом обществе» («Фонд Сороса»). А в «команде» находился среди прочих Егор Тимурович Гайдар, и в рамках конференции ожидалась, кроме его выступления, презентация книги «Гибель империи». Егор Тимурович был розовощек, голубоглаз, тщательно одет и выбрит. Замечательно выглядел – похудевший, подтянутый, элегантный. Волновался – весь день полета – из-за дочери, попавшей в милицию из-за своего активистского «висения» под мостом вместе с другим юным оппозиционером – Ильей Яшиным. Волновался и постоянно звонил в Москву.

Всем известно, что случилось после. Известно, но одно дело – узнать, совсем другое присутствовать при происходящем. При виде беспомощного Гайдара, окруженного встревоженными ирландскими медиками из «Скорой помощи», плохо с сердцем сделалось и у других выступающих. Но дело не в этой страшноватой картинке, тем более на фоне смерти Литвиненко, буквально накануне (сразу после перелета) увиденной по ирландскому телевидению.

Дело в другом.

Я выступала на конференции одной из первых, в первое утро. И Гайдар тихо у меня попросил извинения: поскольку он неважно себя чувствует, то будет отсутствовать. (Его выступление было запланировано днем.) Так вот, самое интересное, что после окончания первой сессии ко мне и Екатерине Гениевой (ведущей) подошел сотрудник российского посольства (понятной внешности и манеры поведения, отнюдь не дипломатических, – даже не представившись! а я, между прочим и кроме всего прочего, некоторым образом дама) с одним-единственным риторическим вопросом: за что вы так Россию не любите?

Чтобы стало понятным, почему я оторопела и онемела, приведу тему своего выступления: «Русская литература спасла русскую историю. Теперь она историю выбирает». Вкратце, тезисно: историкам в XX веке были мало и плохо доступны источники; сами публикации подвергались цензуре; историки оставались за пределами науки; литература героически «возмещала» историю; ныне она предлагает различные «утопические» и «антиутопические» варианты будущего России. Что можно было в этом услышать «антироссийского», бог весть. На совести «дипломата». Но произнесено это было со зловещей интонацией. Как вы понимаете, разыгравшаяся буквально через пару часов история с Гайдаром подбавила во мне эмоций, в том числе (и задним числом) относительно слов и интонации «дипломата».

И вот я думаю: почему все-таки Россия как государство тяготеет к устойчивому антропологическому типу, так явно выраженному в ее заграничных работниках, любящих свою страну столь же сильно, сколь быстро они стремятся в своей карьере ее покинуть? И незабываемые уроки этой своей любви дающие всем другим, особенно – существующим независимо от них. Почему именно они лучше прозаиков и поэтов, историков и литературоведов, за последние годы свободно выступивших в сотнях дискуссий по всему миру – и доказавших-таки ему, этому миру, что в России есть свобода мысли и мнений, лучше меня знают, как именно надо родину любить?..

Конференция «Россия – Ирландия в меняющемся мире: история и верховенство закона» была действительно блестящей – и по составу участников, и по существу высказанных мыслей. Это уже вторая конференция из данного ряда: первая прошла два года тому назад в Москве, накануне второй в издательстве «Росспэн» вышел сборник докладов и выступлений (на английском), вскорости должен появиться и аналог на русском. Почему вдруг – Ирландия/Россия? Вроде бы, на поверхностный взгляд, мало точек для соприкосновений и сопоставлений, но на взгляд более глубокий отчетливо видно, что и географическое положение (относительно «Европы»), и особое положение и богатство литератур, и эмиграция (в XX веке), и миграция (в XXI), и экономическая проблематика, и роль религии в обществе, и травма – пережитый страшный голод, и многое другое сопоставимы и в сопоставимости становятся еще более впечатляющими. С «нашей» стороны – и с «их» стороны. Темами сессий были «Литература как фактор истории», «Роль средств массовой информации», «Гражданское общество, меньшинства и миграция», «Отношение к закону», «Национальная жизнь сквозь призму религии», «Перспективы страны по отношению к организациям Европы», «Взгляд на историю». Среди участников – посол Ирландии в России Джастин Хартман, президент университета Мейнут Джон Хьюдж, профессор Ольстерского университета Фрэнк Сьюэлл, с отечественной – организатор международных гуманитарных проектов Алексей Демидов, епископ Егорьевский Марк, директор Института европейского законодательства Марк Энтин, генеральный директор издательства «Росспэн» историк Андрей Сорокин, профессор Высшей Школы экономики Андрей Медушевский… Вот я и представила: профессора из Ирландии выступают с докладами в Москве, а в перерыве на кофе к ним подходит неприметный человек из посольства Ирландии в Москве и произносит: а чегой-то вы нашу мать-Ирландию не любите…

Правда, вскоре после риторического вопроса «дипломату» пришлось заняться своим прямым делом, а не патриотическим воспитанием выступающих. Гайдара отвезли в больницу, и сотрудники организовали дальнейшую эвакуацию его в посольский дом, затем и в Москву. Вроде бы все завершилось благополучно.

Но послевкусие осталось – и не проходит. Несмотря на внушительное количество лучшего в мире, по-моему, пива «Гиннес», закупленного мною в «Duty-free» дублинского аэропорта.

Должна сказать, что я вообще не очень люблю употребления слов, связанных со смертью, в заглавиях книг. Это схоже с тем, как не любят артисты ролей, связанных с «покойницкими» делами и ритуалами. Поэтому слово «гибель» из названия книги при переиздании предлагаю Егору Тимуровичу изъять. Заменить чем-нибудь другим. Так, на всякий случай. Из суеверия. Империя мстительна – даже вроде бы претерпевшая «гибель».

P.S. Написано это было мною в 2006-м. Теперь, когда Гайдар умер, слова/совпадения мне кажутся еще более тяжелыми.

Кино вместо праздника

Много телеинтерпретаций классики? Нет, все-таки мало – на фоне русского культурного наследия, которое исчерпать невозможно: первый ряд, второй ряд, третий ряд… Да и первый не исчерпан – весьма прибыльное, что показывают рейтинги, и весьма полезное, просветительское, дело перевода русской классики на телеэкран только начато. Выстраивается пока не очень большой и разнобойный ряд – от «Мастера и Маргариты» и «Доктора Живаго» до теперешнего «Тихого Дона». На самом деле общество зрителей, сменившее (исторически) общество читателей, получает суррогатную историю в виде смеси, в которой присутствуют и «Дети Арбата», и «Московская сага», и «Двенадцать стульев». Все смешалось в доме Обломовых. То есть в нашем, отечественном доме, разумеется, доме с телевизором. «И все это наша история», как однажды произнес президент. Сначала ее заменила худ. литература (потому что историкам профессиональным история была запрещена), а теперь – ТВ, где уже прописался хоровод «кремлевских жен» и главной жены «в постели со Сталиным» (представьте себе на мгновение, что на немецком ТВ без конца крутят кино про дам фашистской верхушки).

Конечно, грустно, что более десяти лет отснятый Бондарчуком и его командой материал пролежал под спудом, но «Тихий Дон» появился именно в нужное время.

При помощи телевидения (сериалов по преимуществу) сегодня создается новая виртуальная история страны. Меняется общенациональный календарь, перекраиваются события, перекрашиваются даты. Назначаются новые праздники, которые приживаются (если приживутся!) с трудом, поскольку назначить-то их назначили, в календарь вписали, а сценарий их проведения и не придумали. Зато придумали идеологию. Как раз накануне устроили всероссийское обсуждение – кого считать «коренным населением». А еще в течение нескольких недель подбавили антигрузинскую истерику. А еще перед этим – запреты на вино из Молдавии и Грузии (чем, интересно бы знать, сегодня травит себя «коренное население»?). Как известно, дело, выпущенное из одних рук, немедленно подхватят другие; и вот вместо демонстраций стариков-коммунистов на 7 ноября власть получила настоящую головную боль в виде молодого «Русского марша» 4 ноября. Установками и переустановками праздников занимались политтехнологи, а у них плохо с воображением – дальше собственного кармана они, как правило, не видят.

И вот в эту отмененную дату 7 ноября вместо праздника Великой Октябрьской социалистической революции народу предложили кино: фильм знаменитого советского кинорежиссера и лауреата Сергея Бондарчука по знаменитому роману самого знаменитого советского писателя Михаила Шолохова. Еще и нобелиата. Еще и со скандальным шлейфом – как вокруг самого «Тихого Дона» (скептицизм «Стремени „Тихого Дона“», текста, принадлежащего перу А. И. Солженицына, разделяют некоторые исследователи-литературоведы), так и вокруг самого Шолохова. Мне в принципе все равно, кто на самом деле написал этот роман – предположим, что это и впрямь первый в истории нашей словесности роман, не являющийся плодом ни великой дворянской, ни серебряновечной культуры; роман о народе, написанный изнутри народа. Если это так, то не было в истории советской литературы такого яркого примера творческой деградации писателя. Если вспомнить Шолохова на протяжении лет – от послевоенного времени до кончины: спуск в объятиях советской власти. То же самое можно сказать о режиссере Бондарчуке – хотя его изначальный талант, его дар был не столь оглушителен и не столь (потому) круто шел вниз, но последняя работа свидетельствует о тяжком творческом кризисе (вряд ли Федор Бондарчук умудрился бы ее так испортить).

Зрителю (на 7 ноября, повторяю) был предложен олеографический вариант нашей истории в картинках «любовного» комикса. Не буду о неправильном кастинге. Не буду о том, что сам «язык тела» иностранных артистов, их жестикуляция и мимика глубоко чужды для столь изначально народного текста, каким является «Тихий Дон». Что и казаки-то здесь получились как из плохого этнографического музея – с их декоративными хатами, опереточными костюмами и пародийным «шо».

Само появление картины на телеэкранах было обставлено не только задействовавшей все ресурсы Первого канала пиар-компанией – от познеровских «Времен» до полудетской утренней программы «Пока все дома». Само появление было подобно чуду и как будто специально вписывалось в острый общеидеологический контекст: злобные западные силы, какой-то Кощей бессмертный держал наше национальное достояние у себя в темнице. А теперь оковы пали, наш доблестный Георгий деву (то есть фильм) от западного дракона освободил. Такая вот мифологема – в разгар кампании по объединению здоровых патриотических сил с отсечением радикальных как слева, так и справа. И все это очень хорошо бы складывалось, если бы действительно внутри было «чудо», спасенное от мерзкого Кощея. Но вот «чуда»-то и не произошло, в чем и проблема, откуда и разочарование.

Начинают приходить в голову совсем крамольные мысли о том, что соцреалистическая экранизация Сергея Герасимова была глубже; что ненавистная националистам Аксинья Быстрицкой или Цесарской несравненно точнее, ближе – и к роману, и к ощущению родной истории, в которой и «Аксинья», и пастернаковская «Лара» – образы распятой России XX века, а не просто сексапильные бабенки.

Я открыла первую часть «Тихого Дона» 1948 года, издательство ОГИЗ. Пожелтевшая тонкая бумага, почти газетная; ясный, хорошо читаемый шрифт; никаких иллюстраций – кроме скромной графики на титульном листе (Аксинья и Григорий). Конечно, текст, сам текст, по сравнению с которым бледнеют все кислотные цвета бьющей в глаза телекартинки. Причем, скажу прямо, я себя к поклонникам этой прозы не отношу, но это мое личное дело, вернее, дело моего личного вкуса, – однако текст-то удивительный, никакому Алексею Иванову с его «Золотом бунта» и не снился такой уровень якобы узкой, «казачьей» речи! Но вырванные из текста фразы, подвешенные голосом Никиты Михалкова над олеографической картинкой, никак не адекватны зрелищу.

«Она не русская, а французская актриса; да разве казачка будет среди дня ходить с распущенными волосами?»

«А он вообще гомосексуалист – кривится при виде женщин, что Аксинья ему, что Наталья!»

Вот это все глупости и полная ерунда. Никто из так говорящих не вспомнил знаменитый анекдот об актере, приходящем к любовнице в образах Отелло, Гамлета и т. д., – «а натурально я импотент».

Никакого отношения исполнение ролей и режиссура к национальному происхождению артистов и режиссера, а также к их сексуальной ориентации, не имеют. Дело не в национальности – дело в таланте.

Потеря лица русской национальности

«Мне Грузии не обойти в дальнейшей работе», – замечал Борис Пастернак в одном из своих писем начала 30-х. Без Грузии невозможно было обойтись всем нам: так или иначе, плохим или хорошим, талантливым или не очень, но – участникам хоть какого-то культурного процесса 70-х – начала 80-х годов прошлого века. Грузия, ее именно что современная, а не только древняя культура, демонстрировала, что плодотворность развития нового искусства возможна и осуществима. Более того: Грузия, ее культура, деятели этой культуры давали интеллектуальное и культурное убежище людям «из центра», дабы уж совсем не погас взаимообмен мыслями, соображениями, идеями и, как нынче бы сказали, проектами. Борис Пастернак уехал летом 1931-го с Зинаидой Нейгауз в Грузию – «и мы получим этот рай». А в конце жизни, во время травли (посленобелевской), провел несколько недель у Нины Табидзе и крикнул ей с подножки поезда, возвращаясь в Москву: «Поищи меня у себя дома!». Самарий Великовский защищал свою диссертацию по французскому экзистенциализму в начале 70-х, разумеется, в Тбилиси. С конца 70-х русский десант в лицах Владимира Лакшина, Галины Белой, Булата Окуджавы, Татьяны Бек, Аллы Латыниной, Олега Чухонцева, Андрея Битова (и я там была) дважды в год высаживался – не в сезон – на побережье Пицунды или Кобулети, чтобы провести дискуссии, обсудить новые тексты. Процитирую еще одного поэта: «Если выпало в империи родиться, лучше жить в провинции у моря…» И действительно: может быть, это сопровождалось обманным чувством-впечатлением, но свобода нас встречала уже у самолетного трапа. Кто забудет, тот предаст самого себя. Читали в подстрочниках, тщательно подготовленных к каждой встрече Главной коллегией по переводу и взаимосвязям между литературами (руководителем был один из умнейших людей нашего времени, Отар Филимонович Нодия, кстати, отец Гии Нодия, известного современного философа), романы Чабуа Амирэджиби, Отара Чиладзе, рассказы Гурама Допанашгвили, стихи… о стихах грузинских поэтов, которых переводили лучшие русские поэты всех времен, от Пастернака и Тарковского до Ахмадулиной и Чухонцева, отдельная речь. Именно здесь, на знаменитом нашем семинаре, под шорох волн, на пицундском берегу нам с Галиной Корниловой впервые рассказали сюжет «Покаяния» Тенгиза Абуладзе.

Журнал «Литературная Грузия» давал литературное убежище современным русским поэтам, по его подшивке сейчас можно защищать диссертацию на тему «Русская поэзия, укрытая за хребтом Кавказа». И никогда не забыть мне хранимые с любовью, как реликвии, графинчик из-под коньяка и рюмку, из которой Пастернак пил этот коньяк, в доме тбилисского художника.

И что, прикажете сегодня все это выбросить на помойку – только потому, что Юпитер разгневался?

Действия властей неразумны и неадекватны.

По сути – в Москве (да и по провинциям уже пошло, там привыкли подражать начальству) начали (с команды «фас!») этнические чистки. Как еще можно обозначить цепь проверок и преследований по этническому принципу? У нас что, узбекская «Чайхана № 1» работает лучше (по всем параметрам, включая отчетность) ресторана «Тифлис»? Что, в казино, принадлежащих лицам определенной национальности, обманывают меньше, чем в тех, что принадлежат другим? Уж если решили избавить города от игорного бизнеса, так делайте это по закону, распространенному на всех, без оглядки на длину носа и разрез глаз!

Все эти телодвижения власти производят шокирующее впечатление на нормального человека. А главное: эти телодвижения разрушают хрупкие связи общекультурного поля, которые с огромным трудом все эти годы поддерживали люди, а не организации. Ведь именно люди – русские, из Москвы и Петербурга – посылали деньги и продукты в голодающий и мерзнущий в начале 90-х Тбилиси. И обратно, из Тбилиси, шли нам любовь и поддержка.

В замечательно ироническом, по-грузински неувядающем фильме-притче «Голубые горы», снятом в здании и интерьерах той самой Главной коллегии, о деятельности которой я упомянула выше, памятен финал: обрушение потолка, стен, катастрофа, засыпающая камнями – кого?., деятелей культуры, писателей, критиков, редакторов, водящих свои хороводы и невесть что празднующих.

Засыпет всех – и правых, и неправых, и талантливых, и не очень.

Уже – почти совсем засыпало.

Но я хочу, чтобы наши грузинские коллеги знали, что в Москве существует совсем другая, не согласная с официальной, точка зрения на происходящее.

В книге-проекте, координатором и составителем которой я была, привлекая десятки писателей и журналистов всего Кавказа, – «Защита будущего: Кавказ в поисках мира», – помещена работа социопсихолога, специалиста по кросс-культурной психологии, национальным ценностям и стереотипам Георгия Нижарадзе «Мы – грузины. Полемические заметки по поводу некоторых социально-психологических аспектов грузинской культуры». Заметки открываются главой «Пространство ответственности», а она, в свою очередь, следующими словами: «В этике известно так называемое золотое правило: обращайся с другими так, как хочешь, чтобы обращались с тобой». Нижарадзе подвергает критике (и, как понимаете, самокритике) национальный грузинский характер, среди прочих такую его губительную черту, как амбициозность. Но сегодня «зашкалило»: грузинская (не совсем далекая, скажем так) амбициозность на российское (подлое, скажем прямо) чиновничье упрямство.

Если Россия хотела выстраивать и возрождать общее культурное пространство на территории бывшего СССР, то какой-то внутрироссийский враг эту правильную тенденцию постоянно подрывает.

Интересно было бы узнать – как его зовут?

России и российской культуре (при всей ее широте и ее невероятном богатстве) необходимо распространять и преумножать свой культурный капитал; как любой капитал, он нуждается в постоянном движении (чтобы избежать инфляции). «Мощь и жизнеспособность культуры, – замечает Георгий Нижарадзе, – определяются ее динамизмом, то есть тем, в какой степени и как быстро она умеет выработать новые ценности в соответствии с изменившимися условиями». Необходимо двигаться, занимать своими идеями новые умы и территории, удивлять и кооптировать все новых и новых сторонников, друзей и, разумеется, коллег. Вкладываться в это, имея (пока) столько людей вокруг, понимающих русский язык! Вместо этого – теряем друзей, теряем связи, теряем поддержку.

А главное – теряем лицо.

Не скрою, и грузины (причем – из культурной элиты) меня за эти годы неоднократно ставили в тупик, поражали своими высказываниями – и Сталин вдруг оказывался «очищенным» от преступлений (потому что грузин), и мы обвинялись в грузинофобии, поскольку осуждали тоталитарный режим. Внезапная холодность, отчуждение – только потому, что мы – русские? Дурацкая затея с «Музеем оккупации». И так далее.

Но отнюдь не умнее выглядит и отечественная сторона: особенно это касается «двойного стандарта» и откровенно провокационной работы с населением Абхазии и Южной Осетии. Как это – в массовом порядке выдавать российские паспорта? И разве это не прямая угроза целостности другого государства?

И главное: не столько о Грузии, ее гражданах и ее культуре я пекусь, я – о нас. Ведь это у нас РНЕ приятно возбудилось в связи с новыми высказываниями о рыночном приоритете коренного населения. И уже поддерживает государственные инициативы новой внутренней политики. И, соответственно, рисует свои модифицированные свастики на квартирных дверях. Например, в Коломенском. После чего родители из помеченных красными свастиками квартир боятся отпускать детей на улицу. А в квартире, между прочим, живет девятилетний сын московского поэта. Отнюдь не грузина.

Самое ужасное, самое омерзительное заключается в том, что это делают не какие-то там «чужие», нет; что это омерзительное заключено в нашем же, извините, народе как в капсуле; молодчики, рисующие РНЕ-шную сватику, родились от русских матерей и отцов. Более того: и слово-то само «русский» не ими ли скомпрометировано? Уж точно, что не «чужими». Враг мой друг мой сосед мой родной мой и есть, – вот в чем проблема. А еще в том, что, увы, власть не знает, что со всем этим делать. С одной стороны, – нехорошо, позорно перед всем миром получается. Со своими, с родными «протофашистами». С другой стороны, – на «чужих» спускаем свору. Шизофрения какая-то получается. Как из нее выбраться? Как учить(ся) толерантности, терпимости, если заводим речь об «очистим нашу землю от мусора», на самом-то деле точно по предвыборному ролику «Родины»? И тут я вспоминаю Дмитрия Рогозина, который мягко так, но жестко внушал: или Путин поймет, что мы ему необходимы, что он – с нами, или мы встанем по другую сторону.

Путин – понял?

Дмитрий Медведев, танец живота и большая литература

Самое сильное впечатление от прошедшей книжной ярмарки – это трясение голым животом какой-то девушки, исполнявшей на подиуме издательства известный восточный танец в русской аранжировке. Ярмарка тесная, но зеваки толпились, вряд ли ожидая здесь зрелище такого формата.

Если в следующий раз наткнусь на стриптиз автора с шестом, не удивлюсь: к сюрпризам уже подготовлена. Детишек в этом году просили пожаловать за «Читайкой!» в отдельный павильон. У взрослых был танец живота, а у них – Снежная Королева. Я видела, как она в пластиковой короне с блестками пересекала пространство между павильонами, наманикюренными пальчиками подняв для быстроты шага несвежие длинные юбки. А бравые молодцы типа опричники в бархатных островерхих шапках (привет Вл. Сорокину с его антиутопией «День опричника», широко продававшейся на ярмарке) раздавали перед павильонами издательские рекламные листовки.

Были еще и девушки с голыми пупками, но они ничего не исполняли, а просто украшали собою ярмарочное пространство. Их короткие юбочки с тыльной стороны кокетливо украшала надпись «Грузоперевозки». Девушки пили кофе, опершись на стойки; юбочки колыхались.

Ярмарка отличалась еще и невероятным количеством представленного дешевого чтива. Ряды с чтивом рифмовались с танцем живота, но все-таки оставляли странное послевкусие: лоток распространился за положенные ему пределы. И это было самым неприятным впечатлением от ярмарки.

Самое странное впечатление – от мужчин вокруг стендов издательства «Алгоритм». Они стояли как бы надувшись, распространяя ауру таинственности. А ничего на самом деле таинственного – одна вопиющая нетолерантность, если не сказать сильнее. Впрочем, высоко поднятый щит с цитатой о том, что евреи во всем виноваты, украшал совсем другое издательство.

Книжные ярмарки – изобретение привлекательное. Побывав на Франкфуртской ярмарке, на Парижском салоне книги и в Москве, заключаю, что, несмотря на весьма отличающиеся черты (плохое кондиционирование и теснота стендов, несмотря на увеличение числа павильонов – на ММКВЯ), ярмарки – все – дают ощущение праздника, что ценно в нашей пасмурной жизни. Все-таки видишь, радуешься, что люди работали, разные авторы сочиняли свои разнообразные тексты, издатели их издавали, стараясь сделать это красиво (в меру своего вкуса и понимания, конечно), – в общем, жизнь не только продолжается, а даже становится еще более продуктивной. На прошлогодней ММКВЯ было всего меньше – издательств, книг, авторов. На нынешней всего больше: «круглых столов» и дискуссий, презентаций и представлений. Больше тратишь денег, между прочим. Больше покупаешь. И это – самый главный показатель успеха.

И вообще, приятно видеть сразу так много людей, которые – почти что родственники по желанию читать. Тем более, что в самой стране их становится все меньше. И вот эта теснота издательского ряда на ярмарке и пугает (кто это все прочтет?), и вдохновляет. Мол, еще дело наше не сгинело. Потому что, посещая другие места – например, книжные магазины «Букбери», – я физически и морально чувствую себя как бы на кладбище книг. Их – много. Их очень много. Посетителей гораздо меньше. Категория читателей – убывающая теперь, как сказал прибывший на ярмарку Амоз Оз, «книга будет принадлежать только тем, кто ее любит». Исчезающая величина. И они бродят по ярмарке, отыскивая родных.

Хорошо, что ярмарка приросла площадью, распространившись аж на три (!) павильона. Плохо, что она так почти и не вышла за пределы ВВЦ – в нелюбви к этому чудовищно огромному, продуваемому всеми ветрами, депрессивному пространству признавались мне многие собеседники, которых я приглашала на специальное ток-шоу, организованное журналом «Знамя», с вполне понятной темой «Литературный журнал в поисках читателя».

Журнальный стенд на московской книжной ярмарке, видимо, проблематичен, – в России господа литературные журналисты книгу упорно отделяют от литературного журнала (в отличие от Франции: там на салоне книги и журналы располагаются на вполне почетных территориях, они – для издателей – очень влиятельны). Именно поэтому издатели книг на ток-шоу не появились – а зря. Они-то и должны быть самыми внимательными читателями журнальных книг – в поисках свежих текстов и новых авторов (издатели всегда заинтересованы в предварительной экспертной оценке). Более того: издатели активно пользуются тем, что можно назвать журнальной литературной разведкой, но предпочитают об этом в своих аннотациях умалчивать.

Ток-шоу прошло междусобойчиком – если перечислить выступающих, то уже ясен сам состав: Александр Кабаков, Евгений Попов, Леонид Юзефович, Леонид Костюков, Анна Бердичевская, Глеб Морев, Ольга Мартыненко («Московские новости»). Заочная журнальная летучка состоялась. Но стратегии книжного и журнального дела – все более расходятся: издательства применяют свои технологии, главные люди для них – это менеджеры, книга – продукт, автор – производитель продукта; журналы относятся к литературе не как к бизнесу («делу»), а как к органически развивающейся области человеческой деятельности («культуре»), главные люди для них – авторы; отслеживают точки роста, почки, отбирая, тщательно отсеивая тексты (сеть – безразмерна, журнал – фильтр, сито). Были и нападки, и наскоки, и обострения – экстремизм проявлял по преимуществу Леонид Костюков. Но чего хотелось устроителям? Конкретных идей. А с идеями, увы, дело обстоит как всегда. То есть неважно.

Из интересного: Александр Кабаков поделился свежими впечатлениями – он только что прибыл с аналогичной книжной ярмарки – Пекинской, где Россия была почетным гостем. Самое сильное впечатление на него и его коллег «ранне-пенсионного», как он выразился, возраста (а среди делегатов от России были Римма Казакова, Василий Аксенов, Владимир Маканин) произвело время – время ожидания отечественной писательской делегацией Дмитрия Медведева, видимо – для разговора и совместного чаепития. Время ожидания двумя десятками не юных и очень известных писателей одного высокопоставленного функционера зашкаливало. Потом он появился – и тут же покинул заждавшихся писателей, пообещав им совместный чаек в отечестве. Писатели очень разгневались на Дм. Медведева, не оказавшего им должного, как они понимают, уважения.

А я, выслушав эту историю, совсем не попеняла Дм. Медведеву – думаю, что дел в Китае ему и так хватало выше крыши. А вот писатели, ждущие встречи с начальством-руководством, вызвали у меня особые чувства. В этой группе при всем желании я никак не могу вообразить ни А. С. Солженицына, ни И. А. Бродского. Кто-то согласен приехать на встречу с королем, а кто-то ждет Медведева. Вот и вся разница.

Между прочим, на Парижском книжном салоне французский премьер-министр появился стремительно – быстрым шагом с сопровождающими его лицами пересек ярмарочное пространство… и исчез из поля зрения. Отечественные наши писатели грустно сидели среди своих березок (дизайн Павла Каплевича) в ожидании Годо, а музыкальное трио раза два отыграло одну и ту же пьесу. В ожидании все того же Годо.

Механика литературной жизни

Что движет солнца и светила? А литературу? В ее органическое развитие, самодвижение верить теперь не обязательно. На самом деле новые литературные тексты пойдут на дрова. Их кидают в топку, и сгорают эти новости в виде книг и журнальных публикаций очень быстро. (Из знаменитого определения поэта – «книга есть кусок горячей кубической совести и больше ничего» – сегодня актуален только эпитет «горячей»). Век жизни новинки, если она чем-то не зацепила(сь), – короток: до выхода в свет другой новинки. А там и новая новость – чистая перемена – с новой фуршетной скатертью «со свисом» (из профессионального арго фуршетных специалистов). А новинке тоже грозит быстрое забвенье и легкая смерть – от отсутствия читательского воздуха, – или эвтаназия, когда разочарованный издатель вовсе махнет рукой на распространение и отдаст книгу под нож.

Так что движет-то, если что-то движется?

Литературная жизнь движется сегодня в основном при помощи трех механик: фестивально-ярмарочной, премиальной и презентационной.

Механика литературного процесса в фестивально-ярма-рочном варианте имеет свой календарный режим: сентябрьская ММКВЯ, поздненоябрьская Non/fiction, весенняя «Книги России».

Есть Московский фестиваль поэзии, к нему прибавился летний книжный фестиваль – и обозначил важную каникулярную нишу. Главное – не буковки читать наедине с книгой (этот процесс откладываем на потом), а в празднике участвовать: выступать или слушать, вникать или комментировать. Книга превращается в действо, автор – в исполнителя, зазывалу, актер-актерыча. Во внутреннем дворике ЦДХ разбиты шатры, завлекательно-ностальгически (исходя из литературных источников! ни слова о политике и политиках) названные – Коктебель, Гурзуф, Бахчисарай, Керчь, Ялта: сбыча мечт о Крыме на Крымском валу. (Правда, погодка была не крымская, а наоборот.) Лимонов читает стихи, Петрушевская – сказки, Веллер, как всегда, проповедует. На фестиваль вход свободный, в шатер – платный. Книг фактически нет – две сравнительно небольшие палатки. Не за книгами зовут – жажду пробуждают. А утолять будете в другом месте.

Вот это и является принципиальной ошибкой. К книге, именно к ней должно все подводить прямо здесь – прошу прощения, как литургия к причастию. Иначе все, если не ради подведения читателя за ручку к книге, – зачем? Зачем крутятся колесики?

Не в таком большом проекте, но зато ежедневно механика литературы действует путем литературного трения – в салонах и клубах, на презентациях и в новых проектах чтений, диалогов, диспутов и т. д., от уже вошедших в систему «Полюсов» до новехоньких «Кофе и сигарет». Тут тоже есть свои менеджеры, пока еще не с масштабными, но вполне забавными идеями. Здесь вроде бы механика работает приближенно к самому тексту, но – далеко от публики, ибо сами участники (они же потребители): за этот заколдованный внутрилитературный круг текст/автор/книга фактически не выходят.

Теперь о премиях. Изучив длинный список премии «Русский Букер», я отметила наконец восторжествовавший принцип: выдвинуть все, что напечатано. Пожинаем то, что посеяно, выращено, опубликовано. Отвергается только то, что не проходит по формальным признакам. Например, рассказ уж никак нельзя номинировать на «романную» премию. Или стихотворение. А повесть – можно. В результате получается, что списками из Букера и «Большой книги» покрыто практически все крупноформатное пространство. В забеге участвует каждый. Были (а может, и есть) забеги-марафоны по Садовому кольцу, с привлечением как можно большего количества участников.

Что дают такие марафоны спорту? Да в общем ничего. Это не спорт, а физкультура. То же и с литературными премиями. Получается уже физкультура, а не спорт, массовый пробег по Садовому, а не чемпионат.

«Механика судеб» – так называлась книга Юрия Арабова, анализирующая сцепления и внутренние рифмы, обусловленность и связь (причин и следствий) в судьбах выдающихся личностей. Механика судеб может быть вычислена только post mortem – когда биография естественным образом завершилась. После конца судьбы. Литературная жизнь не аналог человеческой. В ней механика обеспечивает не саму жизнь, но жизнеподобие. Во всяком случае, движение. Если исходить из премиальных сюжетов – механическое.

Анализируя это, понимаешь, как много скрытого в данных списках – в механизмах выдвижения и отбора. Скрытого – и неведомого простодушной публике. Какие страсти кипят!

Но ведь ни для кого не секрет, что в равнодействующей сил процесса выдвижения и отбора – кроме независимой экспертной оценки – обязательно участвуют две составляющие: случайность и заинтересованность. Случайность – поскольку что-то может просто не попасть в поле зрения номинаторов, а что-то попадет вдруг (и непонятно отчего). Есть такое выражение: глаз упал. Прочел под хорошее настроение – впечатление одно; прочел под неважное – оценка соответствует настроению. В литературе человек оценивающий, читающий, критикующий есть инструмент вовлеченный.

Исходя из этого, в списке присутствуют, а в зачете участвуют х произведений романного (?) жанра. Представлено было у. Итак, z от старта отставлены. Что дальше?

Если говорить о механике литературного процесса, то недовольство «работой» премии всегда упиралось и не в сам список и даже не в выбор жюри (это все – недовольства, так сказать, небольшие), а в то, что эта механика не цепляет читателя. Не сказывается на тиражах. То есть механические движения не приводят к главному результату (не лауреата я имею в виду).

Премиальные сюжеты сегодня на самом деле – это не только механика движения, но и механика торможения. Причем – плодотворного и полезного. Чтобы следующая новинка не вытесняла предыдущую за один месяц, придумываются все новые и новые премии. Пусть каждая книга пройдет через презентацию, поучаствует в фестивале и получит премию. Не жалко.

Хорошо бы ее при этом кто-нибудь и прочитал.

Современная перспектива вечных тем

Самый «горячий» из современных ответов на вечные вопросы дает в своей книге «Учебник рисования» не профессиональный писатель, а художник Максим Кантор.

Максим Кантор композиционно выстроил (если здесь подходит это слово, ибо архитектоника романа с его словесной, персонажной и прочей избыточностью – не самая сильная сторона) свой текст следующим образом: каждую большую главу (а их на 2 тома – 48) предваряет краткое, почти профессиональное, но понятное и непрофессионалам эссе о ремесле художника. На самом деле в этих эссе два смысла – первый это рассуждение о картине, о замысле, о рисунке, красках и т. д., а второй пласт имеет самое непосредственное отношение к замыслу романного «целого», как вечное – к современному, дышащему, еще не выраженному окончательно, «становящемуся бытию». Это «становящееся бытие» у М. Кантора – действительность последних двух десятилетий, написанная антилибералом, бичующим и современных политиков, и «актуальное» искусство, и его авторов и арткритиков, как «патриотов»-националистов, так и либералов-западников. Действие открывается весною 1985 года, условным вернисажем бывших андеграундных художников (М. Кантор вообще предпочитает оперировать персонажами хорошо ему известных сред – художников, философов и диссидентов). На этом вернисаже, как Л. Толстой в салоне Анны Шерер, в сцене, открывающей «Войну и мир», автор знакомит читателей с действующими лицами своего чрезвычайно обширного повествования. На этом «балу», на этой тусовке представлены политики, политтехнологи, диссиденты, шестидесятники, деятели так называемого неофициального искусства, их будущие жены, их настоящие любовницы. Звучит имя М. С. Горбачева, а так как «Учебник рисования» ко всему прочему еще и «роман с ключом», то к зашифрованным именам политиков читатель легко подставляет знакомые лица. Максим Кантор пишет и среду, и героев руками, дрожащими от гнева, нарочно сгущая краски и усиливая акценты, фокусируя и наводя резкость, по-особому ставя освещение и используя «камеру оператора». (При этом его, Кантора, критика читается как критика изнутри, «взрыв» накопившегося и накопленного либеральным самосознанием.) В этой стилистически не проработанной, слипающейся в комок (и комки), растянутой, с провалами (а иногда и просто провальной), с претензиями на льво-толстовскую, «война-и-мирскую» модель прозе, читая которую, пролистываешь страницы и проклинаешь неумеху-автора, но оторваться не можешь, – сарказм смешан с яростью, ярость и гнев – с любовью, а современность – с вечными, «проклятыми» вопросами. «Великие картины, написанные в двадцатом веке, лишь по видимости описывают современные художнику реалии – не бывает, и не может так быть, чтобы последняя по времени реплика не относилась ко всему разговору сразу», – читаем в финале романа.

Некруглая дата: телефонный звонок Сталина из Кремля в коммунальную квартиру Пастернаков на Волхонке раздался днем, после трех, в середине второй недели июня 1934 года. Центром беседы вождя с поэтом был, как известно, Мандельштам. Позже Ахматова оценила ответы Пастернака на твердую четверку. Сам Пастернак своей ролью в принудительном диалоге остался недоволен. Интереснее другое: чем закончили.

Поэт сказал, что он хотел бы встретиться лично, чтобы поговорить о жизни и смерти.

Не отвечая на это предложение, вождь повесил трубку.

Смерть – вот тема, которой не смело касаться советское искусство. Вопросы жизни и смерти решало Политбюро, а не поэзия. Тут Маяковский ошибся: не о стихах, а о жизни и смерти на Политбюро будет делать доклады Сталин. «Оптовых смертей» ужасался Мандельштам («Стихи о неизвестном солдате»). Преодоление мысли о смерти было в СССР идеологически важным, если не важнейшим моментом. Вместо Рождества и Пасхи (Воскресения) страна получила апрельский субботник, Мавзолей и день рождения вождя. Самый либеральный из литературных журналов, «Новый мир» 60-х, сам сторонился «вечных тем», исходя из того, что конкретные описания («физиологические очерки»), деревенская проза, правдивое отражение действительности важнее. Возможность поэтической известности Олега Чухонцева ограничивалась издательствами и цензурой прежде всего из-за драматического, а то и трагического звучания его ранних стихов (конца 50-х – начала 60-х). «Посреди мирового порядка / нет тоскливее здешней тоски» («Паводок»); или – «Моя молодая неволя, / плененная песня моя»; «…Скачи! / А куда ты ускачешь? / Лети! / А куда улетишь?» («Осажденный. 1258»).

В итоге:

Сколько песен у родной стороны —

то ли свадьба, то ли похороны:

гляну вправо – величая поют,

гляну влево – отпевая поют.

Уже на грани веков и тысячелетий произошла в современной русской культуре актуализация вечных тем. Уже после перестройки и гласности, после борьбы за свободу слова; после множества политических сражений, дебатов и дискуссий, газетных и журнальных, радио– и телеполемик, после двадцатилетия литературы на свободе (1986–2006) выяснилось, что вечные темы все равно впереди. Итог двадцатилетия афористичнее других подвел Сергей Гандлевский: «Драли глотки за свободу слова, / будто есть чего сказать. / Но сонета 66-го / Не перекричать».

Сегодня есть два ответа на вечные вопросы.

Культура глянцевая отвечает, что смерти нет.

(Исходя из того, что в жизни есть «вечный двигатель», и этот двигатель – потребление.)

Потребитель бессмертен: тот, по крайней мере, кто хочет, может быть вечно молодым.

Все линии, тенденции, все расчеты, вся реклама глянцевой культуры складываются в религию молодости. И – религию отрицания смерти: правильный и мощный потребитель не то что бессмертен – для него смерти просто не существует. Старость и смерть игнорируются. В современном детективе смерть – всего лишь элемент декора занимательного сюжета. Смерть, как и старость, – это всегда другие. То, что происходит, случается с другими. Так в современном детективе происходит замещение загадкой убийства – таинственности смерти.

Если для глянцевой культуры смерти нет, то высокая культура говорит «нет» смерти. Опровергает смерть, отвечая на ее вызов. Смерть, где твое жало?

«Я вижу, как мы под тутою лежим, / как живо темнеет, как сякнет кувшин, / но миг или век – все равно дефицит, / как жизнь промелькнула, и смерть пролетит».

В новой русской прозе вечное и современное сосуществуют:

1) по принципу аналогии (миф о Тезее и Минотавре у Виктора Пелевина – «Шлем ужаса»);

2) по принципу контраста (роман Анатолия Королева «Быть Босхом» построен как контрапункт эстетики и этики, полотен-вымыслов королёвского Босха и фотореальности провинциальной армейской службы);

3) по принципу взаимодополнительности – в романе Михаила Шишкина «Венерин волос», хронотоп которого – XX век, Москва – Рим, ось проходит через «благополучную» Швейцарию. Действие романа происходит на границах: как реальных, межгосударственных, нелегально преодолеваемых беженцами, или легально – эмигрантами; но у Шишкина пограничны сами человеческие отношения (разламывающаяся любовь); состояние человека (смерть, субъективно принимаемая за роды, и т. д.).

Что держит театральную публику в сильнейшем напряжении? Кто самый актуальный и самый востребованный автор театрального сезона? Достоевский. В московских театрах идет несколько инсценировок Достоевского, в том числе – три всего лишь одного романа «Братья Карамазовы» («Нелепая поэмка» Камы Гинкаса в МТЮЗе, «Dostoevsky-trip» – в театре на Юго-Западе, «Братья Карамазовы» – в театре на Таганке), не говоря о «Дядюшкином сне» в театре Вахтангова, «Фоме Опискине» в театре Моссовета, «Бесах» А. Вайды в «Современнике», «Варваре и еретике» (по «Игроку») в «Ленкоме», «Где тут про воскресение Лазаря?» Ю. Погребничко по роману «Преступление и наказание» в «Театре Около дома Станиславского». И даже «Грушенька» (опять «Карамазовы»!) в цыганском театре «Ромэн». Так что же так привлекает в Достоевском – в том числе и знаменитого петербургского театрального режиссера Льва Додина (МДТ, театр Европы)? Додин ответил в одном из интервью («Известия», 17 марта 2006) – не социальное провидение или политическая актуальность, а экзистенциальная неразрешимость проблематики Достоевского. Вот и Б. Акунин выпустил свой «Ф. М.». Забавно, как эта книга позиционирована в Доме книги на Новом Арбате: на круглом столе перед лестницей, ведущей на второй этаж, стопками разложены новоизданные романы самого Ф. М.: «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы». А внутри, тоже стопочкой, – «Ф. М.», с большим портретом Достоевского на обложке: попробуй пойми, кто здесь более настоящий? И у кого поискать современные ответы на вечные темы?

Литература для телевидения или телевидение для литературы?

Чувства разнообразные и противоречивые вызывает увеличение пространства присутствия адаптированной русской прозы на ТВ. Началось с «Собачьего сердца» – и важно было для зрителя еще и то, что литературная основа только что вышла из-под запрета. И для постановщика – тоже: отсюда особый азарт, страсть, с которой работала группа, радость, которая передавалась публике. За «Собачьим сердцем» тогда еще не стояли никакие рейтинги, а в телеконтексте не существовало никакого отечественного «мыла». Впечатление оставалось чистым и свободным от всех привходящих элементов, а сам телефильм не был явлением массовой культуры, хотя и располагался на его территории, – вот такой парадокс.

Совершенно отсутствовал в сознании вопрос о том, кто кого использует: телевидение Булгакова или Булгаков телевидение. Это была, как говорят о правильном бизнес-партнерстве, «радость вдвоем». Неизбежные потери компенсировались стопроцентными удачами. А еще и сам первоисточник был столь невелик по объему, что его телеинтерпретация была возможна практически буквальной. Кстати, тем же хороша и удачна театральная версия «Пиковой дамы» Петра Фоменко в Вахтанговском: чтением первоисточника без купюр.

Теперь все изменилось.

Тексты стали большими. И сам изменившийся – по сравнению с маленькой повестью – формат диктует совершенно иной подход, избирательный. Сценарист, а за ним и постановщик просто вынуждены, несмотря на увеличившееся количество серий (да хоть 24!), отбирать (из объемного весьма романа «Идиот», например) определенные сцены, вязать их в свой телесюжет – версию, безжалостно сокращать, а то и переписывать монологи и диалоги. Конечно, у советского кинематографа был свой опыт работы с классикой – и у западного ТВ тоже; опыт сколь значительный и серьезный, столь и затратный. И в телеверсии «Идиота» «выстрелило» все, в том числе и этот преображенный опыт, и команда актеров, и тщательная работа постановщиков, и операторская также. Но все ж таки – адаптация есть адаптация, и многое было утеряно; но особенные потери качества пришлись на то, что я называю потребительским контекстом. Нельзя же заставить ТВ-зрителя оставить в покое чад и домочадцев, перестать в рекламные (и не только) паузы делать свои дела. И получается – как у Достоевского говорит Лиза Хохлакова в «Братьях Карамазовых»: «„Ему“ пальчики обрезать будут, а „я“ буду ананасовый компот есть».

Еще сильнее этот контекст давил на восприятие телеверсии «Мастера и Маргариты», а уж с «Кругом первым» было хоть волком вой. Сама «шарашка», правда, была представлена как гигиенически совершенный санаторий совсем закрытого типа; но и мучения героев в застенках Лубянки тоже выпадали на время просмотра: после работы и ужина, чая или пива, у кого как привычнее… Или – ананасового компота.

Нет, я совсем не против ужина, я просто понимаю, что градус остроты понижается контекстом восприятия. И если даже реклама как таковая исключается, то исключить телеконтекст никак нельзя – как и телезрителя нельзя изолировать от комфортных бытовых привычек и необходимостей. Конечно, книгу читают тоже не в безвоздушном пространстве, а порой и в совсем не подходящем месте – но книга оживает внутри человека, а не вне его, как в телесериале. Будучи овнешненной посредством ТВ, книга отчуждается. Чтение принадлежит посреднику – и он уже распоряжается восприятием зрителя.

И посредник делает с ней то, что хочет, – и то, что может.

Получается, что два этих момента – «проход» книги через посредника и телепотребителя (зрителя) – фактически дважды подвергают оригинал мощному изменению/искажению. (Это – технология, а не оценка.)

Все вышесказанное было длинным заходом к разговору о многосерийном «Докторе Живаго», прибытие которого к зрителю я ожидала с понятным страхом. Тем более что земля полнилась слухами о том, что Юрий Арабов изменил не только диалоги-монологи, связь сцен и систему персонажей, но и сюжет.

Окончательная оценка (да и анализ) еще, естественно, впереди, как впереди и финал; но уже на данной стадии видно, что пропедалирована вся мелодраматическая («латиноамериканская») линия Лары как чуть ли не Лолиты (Комаровский тоже сильно преувеличен, как будто у Янковского это роль, на которой он может выигрышно высветиться). Мелодрама выпячена в ущерб драме – не говорю уж о совсем потерянной мысли (главным Пастернак полагал для себя «высказаться полностью» о своем христианстве). Отметки пастернаковского текста, вырванные из книги, плавают в густом бытовом диалоге, принадлежащем перу сценариста. Тщательно изготовленные (это – плюс) интерьеры и костюмы не восполняют воздуха Серебряного века (это – безусловный минус). Слишком много плоти – при отсутствии даже намека на тайну («Роман тайн „Доктор Живаго“» – ведь не случайно именно такое название выбрал для своей монографии о романе Игорь П. Смирнов). Хотя и дураку понятно, что для перевода на язык ТВ (то есть масскульта) тайна как таковая скорее полезна, чем вредна: а здесь, в телеверсии, нет тайн и, соответственно, нет случайностей, тех самых непонятных пастернаковских пересечений, достоевско-диккенсовских «вдруг», все понятно, почему и как персонажи сходятся и расходятся. Слишком понятно. А стихи бедного Живаго, помещенные Пастернаком в самый финал романа, как доступ в самую сердцевину и разгадка романа? Их – по ходу действия – громко и скверно читают вслух. И – восхищаются ими, впрочем, как и стихами Маяковского.

Что будет дальше, не знаю, но пока ТВ адаптирует, использует литературу в своих целях, оно не приближает к первоисточнику, а удаляет от него.

Впрочем, есть и счастливое исключение – повторенный по «Культуре» блестящий телевариант «Театрального романа» с Максимом Сухановым, Н. Колякановой и Оксаной Мысиной. Найден адекватный булгаковскому тексту кино/теле/язык. Но это – исключение, подтверждающее…

Но что же? Я против, что ли?

Да нет, я – за! За расширение пространства классики на ТВ, иначе – «места, не занятые нами…»

Бей и спасай – или спаси и сохрани?

«…Весьма точное терминологическое обозначение: дегенеративное искусство».

«Художники-вырожденцы».

«Ученые проследили зависимость и степень распространения некоторых болезней от этнической принадлежности субъекта.

Общеизвестно преобладание евреев в разных сферах искусства <…> заслуживают внимания результаты исследований по фармакогеномике и межпопуляционному изучению генетических болезней у евреев, полученные американскими учеными <…> Зададимся вопросом – не связаны ли проявления дегенеративного искусства и характерный для него культ монструозности также и с вышеупомянутой „предрасположенностью“ иудейского этноса?»

Вы подумали, это из Геббельса? Нет, это из журнала «Молодая гвардия», автор вышеприведенных цитат – М. Любомудров.

Спохватилась декоративная (спасибо дизайнерам) Общественная палата насчет толерантности. Раньше надо было думать: активная пропаганда этнической ненависти ведется моими, извините за выражение, коллегами не первое десятилетие. И этому никто из официальных чиновников не препятствует – тираж 2 500 экз., как написано в выходных данных. Противно цитировать, не хочется пачкать руки этой продукцией – но она открыто продается в книжной лавке издательства «Молодая гвардия». И распространяется по подписке. Официально допущенная пропаганда расовой ненависти ведется журналом с начала разрешенной «гласности».

Оппоненты, конечно, были. И анализировали, и описывали. И предъявляли результаты анализа обществу и государству: полюбуйтесь на доморощенное выращивание в толстожурнальных «литературных» пробирках протофашистской бациллы.

Но в один прекрасный момент надоела эта «гражданская война», это «баррикадное мышление». Есть на свете вещи поэстетичнее и поувлекательнее: модернизм и постмодернизм, зарубежные симпозиумы и столичные тусовки, литературные премии и подковерные интриги.

Оставили их – им. То есть в покое.

И решили туда не заглядывать. Зажили своей бурной и увлекательной – для самих себя – жизнью. Обменивали и приобретали, щеголяли и выпускали, а если оскорбляли, то своих, дабы не мешали подойти поближе к фуршетному столу.

Однако, оказывается, это не только живо, но и ангажировало новых адептов, претворяющих идею в жизнь (см. шокирующие результаты социологических опросов).

Еще цитаты?

«Чужебесие».

«Массированная еврейская атака на мировую многонациональную культуру, глобальная агрессия иудо-талмудической доктрины против „гойского“ населения планеты. Суть процесса в том, чтобы тотально семитизировать (иудаизировать) важнейшие сферы человеческого бытия».

«Воинствующее русоненавистничество».

«Остракизму подвергаются художники с русским менталитетом, национальным самосознанием и патриотической преданностью…»

Вы будете смеяться, но я недавно почувствовала сама себя в роли представителя вот такого «этнически неполноценного» сообщества людей. Своего рода «евреем по-молодогвардейски», то есть русской по-польски.

Только что я вернулась из Польши, с семинара (встречи) российских и польских писателей, что происходил в волшебном месте, в бывшем поместье XVIII века под названием Оборы под Варшавой. Много лет там располагается Дом творчества польских литераторов, и по сей день, по счастью, не уничтоженный. Приехали вместе со мною Лев Аннинский, Евгений Попов, Евгений Ермолин; из Петербурга (с его «чужебесием») пожаловал Михаил Кураев; а еще был представлен журнал «Москва» (Капитолина Кокшенёва) и Союз писателей Москвы (Лола Звонарева). В общем, такая вот разнообразная и разностильная компания, с разных же сторон представляющая литературную ситуацию в России сегодня. Демократы и антилибералы, православные фундаменталисты и либеральные христиане, – повторяю, очень и очень разные, общего языка в отечестве подчас не находящие. Но был «момент истины», эмоционально объединивший всех. Это был момент просмотра показанного нам телефильма режиссера Томаша Ленгрена, если не ошибаюсь в его имени, – «Славянская душа». И вот эта самая «душа» (русская! польская сторона в фильме лишь комментирует) была показана исключительно «след в след» сюжету «Жизни с идиотом» Виктора Ерофеева: Вовочка-идиот пользует идиотку-хозяйку; идиот-хозяин располагается тут же; музыка Шнитке сопровождает коллективный акт; перебивкой – пейзажные картинки мусорного Петербурга со срезанной (по кадру) и оттого уродской архитектурой; алкоголики и бомжи; настриженные интервью Дмитрия Быкова (с физиономией, гротескно снятой специфическим ракурсом) и мое (тоже из «комнаты смеха»); в общем, русский визуальный ряд такой, что от этого народа и его «культурных представителей» ничего хорошего ждать не следует, а следует бежать от него в обратную сторону и как можно дальше. Польские коллеги, благообразно, в отличие от нас, поданные камерой оператора, с грустным изяществом комментируют в фильме увиденную на месте России помойку. И горько, сочувственно размышляют о нашей «душе».

Такое вот кино месяц тому назад, как мне сообщили, продемонстрированное по одному из каналов польского ТВ.

«И хорошо, что показали, а то у нас нет информации о России и о современных русских писателях!»

Дискуссию, правда, после демонстрации на семинаре по видео польская сторона разворачивать не стала. Сам автор фильма на семинар не пожаловал, сославшись на болезнь. А переводчики, так хорошо отработавшие всю встречу, переводить фильм отказались напрочь, дипломатически сославшись на плохой звук.

Как реагировать прикажете? Грудью вперед – мы не такие, у нас и то, и се – одним словом, Russia! Но ведь кричать не дискутировать – на свободу творчества покушаться. Ограничивать свободу художника. Не лучше ли великодушно промолчать – в том числе и про ущемленный провинциализм иных интеллигентов бывших имперских окраин, что до сих пор не придут в состояние себя-самих-больших-самостоятельных, от «русской души» (и ее порывов или пороков) не зависящих?

В случае с мрачным ретроградом, молодогвардейским критиком и в случае со светлым и прогрессивным польским режиссером действует один и тот же ржавый б/у механизм: «свои» дорогие-близкие против «чужих» – врагов и нелюдей. (Заикнись об этом удивительном сходстве, поставь их в единый ряд – вскипят оба.) Но сегодня не столь существенна разница, сколько близость. И оба не только угождают своей специфической аудитории, соответствуют ее ожиданиям, но отвечают за последствия (а вот этого-то они совсем в толк взять не хотят). За Александра Копцева именно М. Любомудров со всей своей пожилой гвардией и должен ответить – как Т. Ленгрен изделием рук своих отвечает за длинноруких польских отроков, что настроены на определенные действия по отношению к своим российским ровесникам.

К чему я все это пишу? Уж точно – не к морали взывая. Уже навзывали. Тот, кто не любит евреев – и прямо или косвенно, как «Молодая гвардия», разделяет фашистские взгляды и убеждения, – не перекует геббельсовские мечи на христианские орала из-за моих аргументов. Того, кто не любит русских, не переубедишь упреками и напоминаниями/воспоминаниями о книгах Анджея Дравича и Виктора Ворошильского, посвященных русской литературе, об их замечательных переводах; о «Бесах» Анджея Вайды – в Кракове и Москве; о филологических исследованиях многочисленных польских русистов – от Алиции Володзько до Гжегоша Пшебинды. Моралью и упреками дела не поправишь.

Но… назначать государственный праздник на 4 ноября, как день антипольский (в подтексте), значит провоцировать развитие национализма в его наиболее отвратительном, военно-государственном виде. Так что лучше оставить в государственных «святцах» праздники Нового года, Рождества и Пасхи. Еврейской, католической, православной. С которыми поздравляю всех своих друзей польского, еврейского и русского происхождения. Невзирая ни на какие гадкие глупости.

Гламурно-глянцевая революция уже произошла

Гламур и глянец раздражает – особенно в сравнении с принципиальной скромностью, если не сказать – вынужденной бедностью оформления, принятой в качестве хорошего тона интеллектуальной литературой. Это французским интеллектуалам невозможно представить издание своей продукции иначе как в книжечке с белой обложкой и черно-красным шрифтом, украшенной ма-а-аленьким издательским значком-булавкой. У нас же – своя историческая судьба: если не гламур и не глянец, то хотя бы абрис голой задницы с прибавлением кричащих анилиновых красок. На антигламур способны немногие. Да и надо ли этим двоюродным братцам, гламуру и глянцу, сопротивляться?

Глянец – эстетика бедных. Дешевая в изготовлении, китчеобразная подделка красоты.

Гламур – эстетика нуворишей.

Но революция, которая произошла в культуре нашей повседневности, объединила их в сдвоенном эпитете: гламурно-глянцевая.

Тиражи «глянцевых» и «гламурных» изданий сопоставимы с тиражами толстых литературных журналов рубежа 80—90-х годов. Отсюда вывод: значит, они соответствуют тем культурным изменениям, которые в обществе уже произошли. Пока боролись идеологии неопатриотизма и либерализма, победила демократия в лице глянцевого журнала «Семь дней». Его главный редактор недавно была награждена весьма крупной премией правительства РФ – есть за что: журнал задает не программу ТВ, а программу – и очень конкретную! – обыденной жизни. С перспективой на предстоящую неделю. Остров стабильности в бушующем море!

Глянец – блестящее покрытие тиражируемой картинки, постоянно воспроизводимой ТВ: в рекламе, в клипе, в сериале (мелодраматическом либо комедийном). Глянец гримирует изображение, и так уже выделанное, представленное в определенном ракурсе. Глянец – красота для бедных. Помните – «Купи себе немножечко ОЛБИ»? Купи себе глянцевый журнал (дешевый или подороже, уж у кого как получится) и получи немножко (на свою сэкономленную для потребления культуры трудовую копейку) глянцевой жизни. По этому элементарному принципу делаются большие деньги – многотиражное издание, как и супермаркет с быстрым движением товара, дает свою сумасшедшую прибыль.

Как бы и кто с ним ни боролся, глянец непобедим: он обливает лаком любой предмет, режиссерски поставленный в центр непосредственного внимания.

В советское время глянец осуждался, именуясь «лакировкой»: лакировкой действительности. Это был шизофренически двойной самообман соцреализма: лакируя жизнь, осуждать лакировку. Глянцевые репродукции в «Огоньке» тиражировали глянцевую эстетику (сейчас еще жив и действует ее монстр-представитель – художник Александр Шилов). Во всех северных русских избах, в которых я побывала в фольклорных экспедициях, стены украшались этими вырезками – в углу икона, теплится лампадка, вышитое полотенце – и глянец. Сейчас в широкой храмовой продаже – глянцевые иконки. Вкус? Если вкус, то народный. Лубок – тот же глянец, но из-за исторического расстояния, из-за дистанции лубок освещен другим зрением, приемлем, забавен, украшает интерьер интеллектуала.

А русская литература – что ж, литература идет своим особым историческим путем: сегодня она противопоставила глянцевой эстетике производственно-любовный роман отечественного производства. Рожденный, как Афродита из морской пены, из глянца и гламура… Хотя бы модная ныне, из Жуковки вышедшая Оксана Робски, описывающая перипетии жизни весьма состоятельных персонажей отнюдь не через гламурно-мурмурные сюжеты.

Олег Чухонцев при вручении ему еще не гламурного «Триумфа», а весьма скромной премии журнала «Знамя» рассказал о своем очередном посещении Дома книги на Новом Арбате. На вопрос о том, где продаются толстые журналы, ему указали на стенд с «Cosmopolitan», «Vogue», «Harper\'s Bazaar» и пр. Эти журналы «варварски» вытеснили толстожурнальную культуру (эта перспектива обсуждалась еще на «круглом столе» в «Литгазете» 4 декабря 1996 года) – она ушла из продаж, из сознания читающей публики. Но гламур/глянец не случайно, тайно проникая сквозь железный занавес, ввергал советских людей в состояние нарушителей всех запретов, как этических, так и эстетических. Гламур и глянец – не варвары. Гламур и глянец – проводники новой культуры, агитаторы и пропагандисты («ой, Вань, такую же хочу…»). Гламур и глянец не только повествуют о «звездной» жизни и развивают покупательский спрос. Они – проводники образа жизни, прежде всего – чистоплотной, гигиенически и телесно совершенной жизни, в которой нет места болезни и смерти: на их месте – красивые «уходы». Гламур и глянец не просто переносят человека в мир мечты (не только потребительской). Настя в пьесе «На дне» рыдала над вымышленно-присвоенной книжно-гламурной судьбой, в одно и то же время и разрывающей, и утешающей ее душу, – и это наивное потребительское сознание, изначально, от природы лишенное радостей высокой культуры, не надо презирать. Если гламур и глянец способны преобразовать агрессивную энергию в энергию, направленную на выбор потребления, – да ради бога.

Да, именно это и есть, пожалуй, одна из самых важных черт гламура и глянца: их неагрессивность, их способность психологически адаптировать человека к новой ситуации и даже новой (для него) цивилизации. Глянец предлагает определенные модели, рецепты поведения – другое дело, что людям высокой культуры они «вкусово» неприятны. Просто у нас сегодня все так перепуталось, что предназначенное определенным слоям населения потребляется совсем другими, и наоборот. Люди фактически без средств существования посещяют симфонические концерты, выкручиваясь, гоняются за дизайнерскими вещами (а то и сами их создают), а богатейшие из богатых безвкусно «оттягиваются» в Куршевеле, потребляют пищу в рвотных интерьерах дорогих московских ресторанов. Чем дороже, тем дешевле – это про нас, про наши бешеные деньги.

Аристократии и аристократического художественного духа нет, а демократия безвкусна по определению. Не думаю, что Сталину нравилось, как звучит скрипка Ойстраха; не думаю, что Брежнев плакал от рихтеровской нюансировки; но советский номенклатурный концерт был немыслим без высокой культуры. (Советская власть поддерживала иерархию культуры, установленную Сталиным; Хрущев «осадил» тех, кто пытался ее нарушить; Брежнев, как человек инерции, ее ритуализировал.) Сегодня на концертах МВД, до сих пор ритуально чтимых и начальством, и населением, припадающим к телеприемникам, эстетической вершиной высится Кобзон, а не Рихтер, здесь поет Лариса Долина, а не Вишневская.

Но.

Петросян, над которым издеваются все кому не лень, – это бочка масла на подспудно бушующие волны неприязни одних слоев населения к другим, а «ржачка» публики – тоже своего рода исход агрессии. Высокая культура содержалась при советской власти либо за колючей проволокой, либо за недоступными дачными заборами. Пора понять, что варвары уже пришли, – и попытаться цивилизовать их доступным способом.

У нас – Шишкин, у них – «Караван историй»? Но, как говорит у Трифонова один из персонажей, «не надо никого презирать». На самом деле важнейшей задачей для так называемых интеллектуалов является этическое облагораживание масскульта, а не отгораживание от него. На самом деле, как мне представляется, сферы «высокой» и «низовой» культуры взаимопроницаемы и взаимозависимы, а не взаимоизолированны – и на входе в каждую по охраннику с оружием: «Стой, стрелять буду». Размытая, не структурированная, вернее, структурированная только собственной тусовочностью «высокая» культура никак не порождает культурного героя – а «внизу» уже есть чем поживиться. Были в начале 90-х две многообещающие заявки на культурный взаимообмен – «Иван Безуглов» Бахыта Кенжеева и «Самоучки» Антона Уткина. Живой процесс культуры – это расширяющееся пространство сегментов массовой, некоммерческой, элитарной, мейнстримовской и других культур – об этом не забывает в каждом выступлении напомнить Д. Дондурей.

Кстати, у нас была и попытка антигламурно-пародийного издания («Большой город»), и попытка повенчать «жабу с розой», гламур с высокой культурой («Новый очевидец»). К сожалению, второе издание, мною ценимое, исчезло – быстрее срока, что я предполагала для его существования.

Антигламурность в принципе для меня лично – вещь захватывающая. От гламура меня действительно подташнивает, от глянца просто тошнит. Хочется видеть не только ухоженно-подтянутые, но и морщинистые лица, так много говорящие о жизни на портретах Рембрандта, например. А мне подсовывают прооперированных теток (или подтянутых «золотыми нитями»). И ведь это все – навеянный сон золотой. Тошнит от навязчивой идеи вечной молодости, от муляжной псевдожизни, от рекламы автозагара, средств для ращения волос, дезодорантов, новой марки сверхполиткорректных нью-йоркских духов «Мир» со стилизованной голубкой Пикассо… От магазинов «L\'Etoile» и «Арбат-Престиж»; от названия магазина мужской одежды «Тантал» (угол М. Бронной и Твербула) особенно тошнит, потому что представляю себе немедленно танталовы муки (в купленных там штанах). Тошнит более всего от избыточности. Но: лучше бы мне было, кабы это в одночасье слиняло? И я бы опять осталась – наедине со своей (настоящей) культурой? Не уверена.

Посему– пусть живет и развивается.

Сморкающийся день, или Литературу на мыло (Об эстетической реабилитации прошлого)

Современный русский культурный пейзаж подтверждает наш литературоцентризм, по поводу утраты которого на грани веков было произнесено так много культурологических слов. Против цифры не попрешь: рейтинги многосерийных телефильмов, снятых по романам, зашкаливают.

Дело дошло до мыловарни «Семи дней» – вместе с расписанием тележизни на неделю телезритель получил и рекламу. Стильно-серийную страницу: верх – отрывок из романа Солженицына, низ – перечисление «товарищей», исполняющих роли. Да-да, именно «товарищей», вы не ошиблись: стрелки стиля с иронией переведены на советское время. Так вот в этой рекламе «Круга» вместо солженицынского эпитета «смеркающийся день» появился день «сморкающийся». Такая вот очепятка, свидетельствующая об обыкновенной мыловаренной спешке.

Зрители привыкают жить по вечерам в интересах и нарядах конца 20-х – начала 50-х годов. «Сталинский» стиль в телесериалах преобладает – в одежде, макияже, прическах, архитектуре, дизайне автомобилей, легкой музыке, танцах. «Старые песни о главном» вернулись в наш дом.

Я это стилевое возвращение в нарядное советское прошлое – в эссе 1996 года – поименовала неологизмом собственного изобретения: «ностальящее».

Выросшая в высотном доме на площади Восстания (теперь площадь именуется Кудринской), где спуск на лифте пролегал от зеркального холла на восемнадцатом этаже до витражного зала в подъезде, я прекрасно понимаю (эстетически) эту увлеченность чем-то другим, нежели безликость хрущевской панели и брежневского кирпича. Но эстетическая увлеченность, как правило, имеет в подоплеке нечто большее, чем просто моду на крепдешин и белые носочки.

Увлечение стилем – сталинским ли, фашистским (красивая форма была у эсэсовцев!) – дает свои, подчас неожиданные, смысловые плоды.

То, что хотелось сказать, оборачивается изнанкой.

Так произошло с экранизацией романа «В круге первом»: получилась мелодрама с содержанием, обратным тому, что на самом деле хотел сказать автор своим романом. Романом запрещенным – читали тогда (если могли) слепую машинопись, данную, как правило, на одну ночь. Мнения подпольных читателей о романе, кстати, были разные. Иные просто пожимали плечами – после «Одного дня Ивана Денисовича» роман казался весьма плоским. Сталина бы переписать – он получился у Солженицына карикатурным. (Именно эту гротесковость мог бы сыграть Игорь Кваша. Ведь недаром именно Чаплин лучше всех сыграл Гитлера, взбесив «великого диктатора». Но рисунок роли, увы, реалистический. А жаль.) Однако все прощалось за материал – тяжелый, угрюмый, советской соцреалистической литературе неведомый.

Попытаемся посмотреть телекино глазами человека поколения от 25 до 40 лет, Солженицына не читавшего, – смотрящего это ТВ-сочинение в контексте нашего времени.

Модно, с иголочки одетый «карьерный» дипломат, зять прокурора, «сдает» ни за что ни про что советских агентов, добывших секреты атомной бомбы, американской контрразведке. Короче говоря, предает интересы родины. Выводит СССР – своим телефонным «донесением» в американское посольство – за пределы «державности» (ведь не секрет, что за секретами охотилась разведка как с той, так и с другой стороны). А настоящий советский патриот (!) генерал безопасности Абакумов предпринимает все (не) возможное для обнаружения предателя. Для этого он «задействует» все слои, вплоть до зэков. И вежливенько так, даже и сочувственно выслушивает зэка (артист А. Смирнов, бывший И. Бунин, развернуто резонерствует, а генерал мотает на ус) и дает нагоняй своим непосредственным подчиненным.

Эта возможная, вероятная (и уже зафиксированная в первых газетных откликах) реакция изобличает отнюдь не Солженицына (хотя вариант начала, отправной точки романа с профессором Доброумовым был более мотивирован психологически для головокружительно безрассудного телефонного звонка Иннокентия Володина) и даже не создателей телефильма (хотя они-то уж должны были подзадуматься – чай, не на Луне живут, а в контексте окружающей, в том числе и телерепортажно-псевдоаналитической, а на самом-то деле агитпроповской действительности). Эта реакция изобличает современное массовое сознание, вновь развращенное чекистско-«шпионской» подозрительностью и антидиссидентскими настроениями. Вот и задумаешься: сколько же лет должно еще пройти, чтобы Россия не обнималась – опять! – с диктаторскими режимами, не подыгрывала хусейновскому Ираку, а теперь грозящему всему иудео-христианскому миру Ирану. А пока подозрительность ко всему западному упорно насаждается, именно такую реакцию на поступок Володина и получим.

Показ телефильма попал в крайне неудачный политконтекст: с раздутым, если не инсценированным, «шпионским» скандалом, явно направленным против неправительственных общественных организаций.

Уж на что-что, а на перевернутую искаженную реализацию своей любимой и главной мысли, своего послания – читателям и зрителям – автор, я полагаю, совсем не рассчитывал.

Но вернемся к стилю.

Стиль эпохи объединяет заинтересованность столь разных режиссеров, от В. Бортко и Г. Панфилова до А. Эшпая. Но если (отдадим должное Булгакову и Солженицыну) у авторов этот стиль эпохи обязательно и непременно подвергается осмеянию либо разоблачению (в прямом или переносном смысле – так, само здание, где расположена прокурорская квартира, выстроено руками зэка!), то сегодня телекартинка им просто любуется, потому что он как нельзя лучше соответствует мелодраматическим («мексиканским») страстям с поцелуями взасос на свидании или – как красиво! – мытьем в ванной (не снимая шелкового «винного» платья и жемчужного в два ряда ожерелья).

Нельзя не отметить в телекартинке и явных следов влияния – многократного просмотра авторами «Последнего метро» Франсуа Трюффо, «Конформиста» Бернардо Бертолуччи и тому подобных замечательных фильмов из «той» жизни, времени европейской ночи под фашистским игом. Вся эта красота преданности, изящества, стильности (К. Денев у Трюффо), изысканность стиля, в котором гнездится предательство (Л. Трентиньян у Бертолуччи), требуют головокружительного режиссерского и актерского таланта при решении сверхзадачи, «послания». А здесь? Что решается в резонерствующих монологах? В картонно-плоских фигурах? В статичных сценах?

Увы, нам есть с чем сравнивать – не только с «подлинником» Солженицына или Булгакова, но и с великими, не побоюсь этого слова, шедевральными кинорешениями. А сегодня мы вместо слоеной начинки получаем фантик фабрики «Красный Октябрь». Печенье «Большевик». Зефир в шоколаде, как его «Шармэлью» не величай.

Но.

Если по поводу телеверсии «Мастера и Маргариты» я могу ворчать, и даже весьма снисходительно, – что же делать, если и требуемых денег на съемки не хватает, да и на глубокую интерпретацию сегодня не все актеры и актрисы внутренне готовы; то по поводу «В круге первом» ворчать мало – здесь уже не проблема иллюстрации наших читательских представлений (лучше или хуже, как у В. Бортко), а покушение (вольное или невольное) на драматический смысл книги Солженицына – и, более того, на смысл нашей трагической истории.

Ну хорошо. То есть ничего хорошего.

А обаяние? Ведь он такой обаятельный, этот сталинский стиль.

Об этом, кстати (но не только об этом, я надеюсь, поскольку, как и в случае с телефильмом по роману Александра Солженицына, я имела дело с половиной – условно – «продукта»), и роман Василия Аксенова «Москва-ква-ква». Его персонажи въезжают в только что отстроенный высотный дом на Котельнической набережной, на перекрестье Яузы и Москвы-реки (на восемнадцатый этаж – мой этаж!). Там поселяется юная красавица Глика (от Гликерья), дочь весьма засекреченного академика-физика; туда въезжают писатель Кирилл Смельчаков (во многом – привет К. Симонову, несмотря на авторскую разводку персонажей с реальными фигурами) и летчик Моккинаки (между прочим, это у нас в высотке жил реальный летчик Коккинаки, с которым, как и с артистами П. Алейниковым и Т. Шмыгой, гроссмейстером В. Смысловым, скульптором Никогосяном и другими VIP-ами я постоянно сталкивалась в обитом красным деревом лифте – по дороге в школу, из школы, а также на свидания с сыном вице-президента Академии художеств, обитавшим на двенадцатом этаже; он учился в 9-м, а я в 8-м классе 99-й школы; это все уже было, правда, в хрущевские времена). У Аксенова – радости первого секса, пирушки, захватывающие полеты, загранкомандировки и т. п. (На 4-й странице обложки журнала – лихая обнаженка на фоне высотки: наш скромный толстожурнальный намек на глянцевую культуру.) Вряд ли только ради этого Аксенов сел бы за новый роман (похожий на сценарий для нового телесериала) – почитаем дальше… Пока любование стилем этой самой повседневности – это единственное, что можно вычитать.

Итак, эстетическая реабилитация сталинской эпохи уже произошла: сей вывод подтверждается многими существенными культурными фактами, текстами и телепроектами, авторы которых отнюдь не сталинисты.

В телеверсии «Мастера и Маргариты» самый привлекательный персонаж – не слабосильный Мастер, не статичная Маргарита, не умнеющий на глазах Бездомный (отмечу, кстати, что актерская работа Галкина – из лучших). Самый обаятельный и привлекательный – это Воланд (и по режиссерской концепции, и по исполнению роли О. Басилашвили, в чем-то повторившего «рисунок» личности Г. Товстоногова). Довольно обаятельным – пока – получился и товарищ Сталин в исполнении И. Кваши. Вспоминаю великолепно сыгранного М. Сухановым Сталина в «Детях Арбата» (шерстяной платок, больное горло, птичка). Напомню, что рейтинг данной исторической фигуры (поданным социологических опросов Левада-Центра) зашкаливает за 50 %. Думаю, что эстетическая реабилитация эпохи сыграла в этом свою несомненную роль. И последнее.

За несколько лет до появления романа Аксенова француженка Анн Нива (Anne Nivat), корреспондентка газеты «Либерасьон», если кто не помнит – известная своими репортажами «изнутри» воюющей Чечни, прекрасно владеющая русским, издала свою книгу о высотке в Котельниках, составленную из десятков интервью, взятых ею у представителей разных «слоев» высотного населения: от консьержки до генеральской вдовы. Очень любопытная и полезная книга, интересно было бы перевести и издать ее параллельно с романом Аксенова. А эпиграфом к изданию поставить частушку глубоко советских времен:

Я живу в высотном доме,

Но на первом этаже.

Сверху видно область Коми,

Нам же только чью-то жэ.

А еще напоминаю, что в этом году (и именно в январе) существенный для русской литературы юбилей: исполняется ровно тридцать лет с момента публикации повести Юрия Трифонова «Дом на набережной» («Дружба народов», 1976, № 1).

То, что происходит сегодня в нашем культурном пейзаже, заставляет задуматься над вопросом: ну и на что они потрачены?

Разбор подарков

Среди писем Бориса Пастернака, подготовленных Е. Б. Пастернаком и Е. В. Пастернак, напечатанных в новом одиннадцатитомном собрании сочинений, выпущенном издательством «Слово», полностью обнародовано послевоенное письмо И. В. Сталину.

«Дорогой Иосиф Виссарионович.

Я с семьей живу временами довольно трудно. Мы получили когда-то скверную квартиру, самую плохую в писательском доме, и неналаженность жизни в ней сама влечет к дальнейшим ухудшеньям. Так, когда я во время войны уехал на несколько месяцев к эвакуированной семье из Москвы, в квартире, как наихудшей в доме, расположилась зенитная точка, и вместе с обстановкой в ней погибли работы и архив моего покойного отца, академика Л. О. Пастернака, недавно скончавшегося в Оксфорде. Приблизительно в это же время у нас умер двадцатилетний сын от костного туберкулеза, нажитого в той же квартире, очень сырой.

Я два года тому назад писал об этом В. М. Молотову. Очень быстро по его распоряжению явилась комиссия от Моссовета, признала помещенье непригодным для проживанья, повторила посещенье и тем дело ограничилось. Я никого не виню, новых домов мало, и естественно, что квартиры достаются только людям чрезвычайным, крупным служащим и лауреатам. Устроиться в бытовом отношении в городе пока для меня мечта неосуществимая, и я к Вам не с этими тягостями, потому что никогда не осмелился бы докучать Вам ничем неисполнимым. Моя просьба проще. Она, как мне кажется, удовлетворима и справедлива.

Я пять лет работаю над лучшими произведениями Шекспира, и, судя по некоторым откликам у нас и за границей, не без удачи. Не может ли Комитет по делам искусств намекнуть театрам, что в отношении этих пьес они могут довольствоваться собственным вкусом и ставить их, если они им нравятся, не ожидая дополнительных указаний, потому что в театрах, да и не только в них, шарахаются всего, что живет только своими скромными силами и не имеет несколько дополнительных санкций и рекомендаций. Так было в Московском Художественном Театре с Гамлетом, дорогу которому перешла современная пьеса „Иоанн Грозный“.

Поддержка театров явилась бы для меня большим облегчением. Жить одною текущей работой возможно, но трудно. Мне давно за пятьдесят, зимой у меня от переутомления болела и долго была в бездействии правая рука, так что я научился писать левой, у меня постоянно болят глаза. Мне очень совестно беспокоить Вас пустяками, я годы и годы воздерживался от этого, пока был жив Александр Сергеевич Щербаков, который знал меня и выручал в крайностях.

Дача в Переделкине.

25 авг. 1945 г.»

Письмо поразительно полным чувством собственного достоинства, хотя и является ни чем иным, как развернутой просьбой.

Так пишут не верховному диктатору, которому только что мир поклонился, – так пишут заявления в жэк. Главному инженеру. Хозяйственнику. Исполнительному директору Литфонда. Не знаю еще кому – из того же разряда.

Никаких поклонов, комплиментов, ни слова о политике, ни звука об окончании войны; ни литавр, ни петард. Абсолютное чувство знания того, что «мне» положено. И еще – об интересном.

Только после письма Сталину, на следующий день 26-го, он пишет письма об оказании поддержки издания его переводов шекспировских пьес в Гослитиздате А. А. Фадееву и К. А. Федину.

Пастернак прекрасно понимает, кто в жэке начальник. И действует в единственно верной последовательности.

А ведь с «Гамлетом» связана широко известная тогда в узких кругах история: на приеме в Кремле Сталин подошел к Ливанову, а его черт дернул спросить у вождя, как, мол, лучше играть Гамлета. А эту пьесу о расслабленном неудачнике вообще ставить не надо, – по слухам, ответил вождь, тем самым остановив на несколько лет возможные интерпретации.

Так что вопрос о Шекспире и его пьесах (особенно «Гамлете») совсем не безобиден.

В Пастернаке и его поведении эта черта храбрости, бесстрашия поражает – дай мне положенное, говорит поэт кесарю, – о том, что в руках кесаря, а не Бога.

Подарком стала и монография Романа Тименчика «Анна Ахматова в 60-е годы». Поскольку книги я обычно читаю параллельно, от одной переходя к другой и обратно, то параллельно и всплыло, что Пастернак написал это письмо Сталину в день (ночь?), когда Ахматова впервые принимала у себя Исайю Берлина, что, по ее мнению, послужило причиной к взрыву негодования все того же Сталина, – кого принимает по ночам наша монахиня, – к объявлению холодной войны и к железному занавесу.

А урок? месседж, как нынче говорят? смысл? Смысл – в новогодне-рождественской радости, что «под елкой» можно найти необыкновенные литературные подарки и исторические сюрпризы. Надо только внимательно следить за знаками в небесах и значками в книгах. «Книжка за книжкой» – так называется одна из литературных программ, которую вел на радио «Культура» поэт (в служебном качестве – шеф-редактор) Тимур Кибиров. Хочется праздника на Новый год! Премия Ивана Петровича Белкина взяла тайм-аут до следующего января, но координаторы не выдержали столь долгой паузы и присудили Кибирову премию ответвленную – «Станционный смотритель» – за скромное, самоотверженное, ежедневно-внимательное (вот сколько благодарных эпитетов сразу) наблюдение за книжками, журналами, литературными новостями и событиями. Премия была вручена лауреату при стечении литературной публики на елке (самой настоящей, сверкающей шарами, свечами, золотой и серебряной мишурой) в Старый новый год в редакции журнала «Знамя» – мы сами себе устроили зимний праздник.

А что такое – событие? Публикация процитированного выше письма – событие. Выход второго тома полного собрания сочинений Афанасия Фета – событие. Книга Тименчика – событие. Двухтомник «Литературная жизнь России 1920-х годов», подготовленный в ИМЛИ (ответственный редактор А. Ю. Галушкин), – событие. И подарок.

В частности – немаловажной – эти подарки нужны тем, кто разрабатывает просветительски-беллетризованные повествования, будь то роман-биография, биографическое эссе, роман с определенным историческим фоном. Будучи автором трех «био»-книг о Борисе Пастернаке («Борис Пастернак: участь и предназначение» – СПб.: Блиц, 2000; «Пастернак и другие» – М.: Эксмо, 2003; «Борис Пастернак. Времена жизни» – М.: Время, 2007) понимаю и сверхценность подобных трудов. В конце года вышли сочинения, где мои «пастернаковские» наблюдения и идеи цитируются без кавычек, преображаясь под бойким пером прозаика. В частности – роман «Марбург» («Новый мир», 2005, №№ 10–11).

Простодушный Сергей Есин предупредил мою возможную реакцию: «Не обижайся, старуха, но мне так понравилась твоя книга о Пастернаке, что я тебя ободрал в своем романе» (за смысл сказанного ручаюсь). Есин поступил остроумно: перевел мои умозаключения в вопросы своего героя, проф. Новикова. А так ли, что…? А можно ли подумать, будто…? Предполагаю… и т. д.

Так что подарки бывают всякие – и нам, и от нас. Намеренные, «адресные» и случайные, незапрограммированные. Пускай – нам не жалко, еще напридумываем.

Читал ли Путин Ахмадулину?

Что читает Путин? Понятия не имею. Читает ли вообще? Читает ли он что-нибудь, кроме – по усталости – иногда зачитываемых по бумажке выступлений?

Ни в чем таком «читательском» он пока не замечен. Ну хотя бы классику там какую читал – Пушкина бы, как непременное «блюдо всех». Нет – ни Пушкина, ни Достоевского, ни Блока, никакого «серебряного» или «золотого» века.

Ленин написал множество работ и статей, книг и сочинил, как нынче бы сказали, множество проектов (иные даже и воплотил). Сталин оставил 13 томов сочинений, но главное (по нашей теме) был активнейшим читателем – ни одна из получивших сталинскую премию книг не осталась вне его внимания, чтения и оценки. Хрущев – это мемуары, носящие следы чтения и оценки (анти! и так бывало) современной словесности. Брежнев… «Малая земля» и всякое другое: не будем о печальном. Андропов сам писал стихи. Горбачев – читатель, безусловно. И – освободитель книг из плена, не забудет благодарный издатель (и читатель многомиллионный). Ельцин? В меньшей степени, но следы чтения (и активной реакции на прочитанное) присутствуют.

Читал ли что-нибудь из словесности Путин на протяжении своего срока правления? Замечен ли он в любви и во внимании к книге? Увы. Ведь во внимании к культурной репутации России он более чем замечен – он заметен, и открытие выставки «Russia» в нью-йоркском Гуггенхайме прошло с непосредственным его участием.

Оживляется лицо Путина при вручении премий всенародно опознаваемым артистам, а вот при вручении премий писателям лицо его выражает скучное почтение, но никак не свидетельствует о близком знакомстве с премиальным текстом. А жаль. Мне почему-то кажется, что ему бы понравились не только стихи Ахмадулиной об Ахматовой, с тонким подтекстом преподношения петербургскому тексту русской словесности, прочитанные при вручении, но и что-нибудь сопутствующее вообще расширению сознания, упертого в повседневность, постоянно проблематичную.

Политику необходимо развивать воображение – иначе он рискует «остановиться» в этой рутине повседневности. А воображение развивается именно посредством чтения. Но дело даже не в отсутствии следов чтения – дела государственной важности, видимо, не позволяют порой сосредоточиться на том, продвижением чего активно-общественного занимается его жена (фестиваль «Библиобраз» и сопутствующие программы, рассчитанные на эскалацию чтения). Получается, хотите или нет, что чтение – это область чего-то там престижно-женского (недаром в проектах, связанных с «Библиобразом», участвуют и жены других президентов), а мужская роль подразумевает только деятельность. Так слово из расширяющейся сферы отвоеванной свободы уходит в сферу культурного досуга.

Уж не знаю, зачем и почему именно на Сергея Степашина выпала общественная должность – руководить Российским книжным союзом. По школьному, что ли, заводу – где счет, там и чтение? Во всяком случае, его высказывания о прочитанном не свидетельствуют о читательской культуре – поколебать рейтинг сей уважаемой организации. Но не буду придираться – Степашин хотя бы Приставкина читал.

Как бледна, как уныла жизнь, ограниченная чтением уставов и законопроектов. Как унылы всякие депутаты и губернаторы, чьи глаза зажигаются восторгом только при обсуждении указов президента. Как неинтересно человеческое сообщество, обсуждающее вчерашние (да и дурные) телевизионные программы. Как ужасно, как голо выглядят стены кабинетов, если чем и украшенные, то дорогими напольными часами, а не полкой с книгами. Меж тем творческий народ не дремлет – и упрямо переквалифицируется в писатели, несмотря на отсутствие в стране главного читателя.

Переквалифицируются телеведущие, хотя «главным из искусств» сегодня является именно ТВ, абсолютно не сравнимое по силе воздействия (и влияния) с книгой. Сергей Доренко выпустил свой «2008 год», а Владимир Соловьев – «Евангелие от Соловьева», куда уж дальше. Новые евангелисты предсказывают грядущий апокалипсис. Зачем им книги, если «страна читателей» превратилась в «общество зрителей», по определению Бориса Дубина?

Есть такая амбиция – стать писателем, но нет такой амбиции – стать читателем или хотя бы покупателем книг, если читать некогда.

Идите, идите в книжные магазины, большие и маленькие, скромные и амбициозные. Зайдите и в библиотеки – и вы поймете, как важно им не только государственное внимание, но и внимание, оказанное в дензнаках. Любите книгу – источник не только знаний, удовольствий, радости, но и воображения.

Ибо, как сказано Оскаром Уайльдом, – мир погибнет от его недостатка.

«Россия для нас необитаема», или О пользе авторитаризма в литературе

Существуют две противоположные стратегии поведения в литературе: можно вызвать обвал недовольства, раздражения и симпатий (все – одновременно), демонстрируя серию радикально негативных акций (Э. Лимонов здесь истинный победитель), а можно в подобающей тишине создать художественный мир, востребованный – по звуку, по стилю, по атмосфере – или невостребованный окружающими (публикой – слишком сильное слово для непубличного человека). Да, непубличный – отличная и отличающая черта поведения.

Если литература «умерла», автор «умер», критика сдохла, то что же сказать о филологии – любви к слову, как объясняют на первой парадной лекции поступившим на факультет филологам? Само слово – в кризисе, в поисках идентичности, чуть ли не в отмене, замене – «картинкой», изображением. Любовь к слову – вещь невыгодная, чаще всего словом пользуются, но безо всякой любви к нему (в том числе, как это ни парадоксально, и сами филологи). А что уж до сегодня… Процитирую письмо Баратынского Киреевскому (1832 года): «Виланд, кажется, говорил, что ежели б он жил на необитаемом острове, он с таким же тщанием отделывал бы свои стихи, как в кругу любителей литературы. Надобно нам доказать, что он говорил от сердца. Россия для нас необитаема, и наш бескорыстный труд докажет высокую моральность мышления».

Думали, нищие мы, нету у нас ничего. А как стали терять – поняли, как много талантливого было рядом. При нас, при нас – только что. После ухода Сергея Сергеевича Аверинцева и Александра Павловича Чудакова ясно, что уходят уникальные человеческие экземпляры, о которых вспоминать будут после нас.

Но, слава богу, кто-то еще и остается. И этот «кто-то» для меня – Сергей Бочаров, которому вручена «Новая пушкинская премия». Дело даже не в филологических заслугах Бочарова, хотя и они весомы, – за информацией отсылаю читателей к тому, выпущенному к 75-летию Сергея Георгиевича, где собраны интеллектуальные и художественные приношения юбиляру действующих лиц современной отечественной словесности, что бывает крайне редко: у нас в России почему-то филология отделена от литературы, как религия от государства (впрочем, и в одном, и в другом случае, как мы наблюдаем, стенки проницаемы). Приношения «скромному» кандидату наук – впрочем, и Михаил Михайлович Бахтин докторской степени, как известно, удостоен не был. Слово «скромный», как и мои кавычки, впрочем, нуждаются в некотором объяснении. В статье о Баратынском, написанной в 1976-м (вторая редакция – 1983-й), Бочаров сам берет это определение в кавычки: «Говоря о „скромном“ лице поэзии Баратынского…» и т. д. Книга Сергея Бочарова «О художественных мирах» вышла в 1985-м обыкновенным для того времени тиражом – 25 000 экземпляров; тщательность отделки каждой статьи щегольская, но все это ничего не значило бы без точности наблюдений и глубины мысли. Причем у мысли Бочарова есть одна особенность: она словно бы кружит над своим предметом, цепляясь за что-то почти незаметное не вооруженному филологией глазу, и вдруг камнем, коршуном падает на цель; потом опять отрывается и притормаживает.

В сюжете жизни их было сначала четверо – Вадим Кожинов, Петр Палиевский, Георгий Гачев и Сергей Бочаров, молодые сотрудники ИМЛИ, соавторы по выпускаемой тогда Институтом «Теории литературы». От начала 60-х и до сего дня Сергей Бочаров, пожалуй, остался самой таинственной, загадочной, но и безусловно авторитетной для аудитории фигурой. Появлялись новые гении – и исчезали так же вдруг; менялась историческая, политическая, общественная, литературная ситуация, а Сергей Бочаров занимался своим, совсем не доходным, не ярким, не шустрым делом. (Впрочем, я написала «не ярким», но тут же засомневалась: как для кого.) Мало писал и мало печатался, но оставался неизменно равен самому себе – и своей непреходящей свежести восприятия и интерпретации русской словесности. Дар его был и остается нерастрачен – в этом, может быть, дело.

А в это же самое время протекания жизни совсем с другой стороны воздвигался «Пушкинский дом» Андрея (тоже Георгиевича) Битова, между прочим, аспиранта того самого Института мировой литературы, где Сергей (Георгиевич) Бочаров служил (и продолжает служить, теперь уже старшим, а может быть, и ведущим – так теперь в табели о рангах?) научным сотрудником. И если внимательно (пере)читать «Пушкинский дом», то след, оттиск, импринт всей четверки, включая Бочарова, их присутствия там очевиден. В дальнейшем развитии, сюжете жизнетворчества Битова тяга его к Пушкину с годами усиливается и даже приумножается – и тем отчетливее должна становиться разница между художественным пушкинодилетантизмом Битова и головокружительным ультрапрофессионализмом Бочарова.

Последние – почти два – десятилетия Битов в каких только жюри не поучаствовал: он является постоянным членом жюри премии «Триумф»; много лет подряд он входил в состав жюри Пушкинской (Тепферовской) премии; он был председателем жюри премии Ивана Петровича Белкина… И прочая, прочая, прочая. Свои наблюдения, кстати, он изложил в «Записках жюриста» (см. «Октябрь», 2005, № 6). И многое из желаемого осуществил – по крайней мере, многие «близкие» его оригинальному взгляду на действительность и просто друзья по литературе и ее испытаниям им не были забыты. Но вот я как координатор премии Белкина наблюдала его «в деле» (то есть в заседаниях жюри) и поняла, вернее, воочию увидела его еле-терпимость (в жюри!) к другому мнению. Это было просто самое настоящее психологическое сражение – председателя жюри и «рогом уперевшихся» его членов; в результате битовский претендент не прошел, а победил В. Отрошенко, которого Битов совсем не хотел: кстати, лукавая его аргументация точь-в-точь повторилась в аргументации Василия Аксенова (как председателя букеровского жюри этого года) против романа Михаила Шишкина «Венерин волос»: «Отрошенко, если рассматривать его книгу целиком, а она так и задумана, заслуживает гораздо большей, нежели белкинская, премии – превосходство его очевидно». (NB! Вот она, родовая примета поколения: лукавство аргументации.)

Ну, в общем, так или иначе, но демократизм работы последнего (по времени участия Битова) жюри, видимо, произвел на него сильно отрицательное впечатление. И что же? Битов поступил совершенно замечательно: сам придумал реинкарнацию Пушкинской премии, сам продумал все, вплоть до даты вручения (день окончания работы над «Медным всадником»), сам нашел спонсора и сам – единственный – теперь определяет лауреата. Демократия ни в стране, ни в литературе не работает. В случае Битова – Бочарова сработал авторитарный режим. К общему литературному успеху.

Падчерица Букера

Короткий список Букера свидетельствует не о лучшем в крупной прозе минувшего года, а о пристрастиях данного жюри и изгибах его коллективного подсознательного.

Вещи, выходящие за пределы ограниченного понимания «высокохудожественности» (термин, который неоднократно использовали Василий Аксенов и Алла Марченко в ответах на вопросы, – так и слышалось в pendant этого слова нечто о «маловысокохудожественном» в литературе) и реализма («приоритет живой жизни», как сформулировало жюри в своем пресс-релизе), были исключены.

Но сначала, как мы помним, были исключены (без обсуждения и подчас абсолютно необъяснимо) более половины выдвинутых номинаторами на премию произведений, среди них такие романы, как «Клеменс» Марины Палей, финалистки премии Ивана Петровича Белкина (за повесть «Хутор» – «Новый мир», 2004, № 9) и, кстати, финалистки одного из предыдущих «русских Букеров» (за роман «Ланч», который был опубликован в саратовской «Волге»).

Палей отличается конфликтным литературным поведением (см. ее «премиальную» белкинскую речь – «Знамя», 2005, № 7), но это совсем не повод для выдворения. Букеровское жюри – не педсовет. В своих комментариях при обнародовании там длинного списка жюри упирало на то, что изгнанию подверглись те, кто козырял бы в дальнейшем своей номинацией. В сердцах читаем?

Ну да ладно. Сильно облегчив себе работу при помощи первоначального усекновения (напомнившего о любимой пословице тов. Сталина – лес рубят и т. д.), жюри сформировало список, который предоставлял много весьма интересных и неожиданных финальных композиций. Но победила тяга к «грубому, зримому», «живой жизни», «живому слову, которое проработано очень крепко», к «значительной прозе со значительным героем» и, как было отдельно замечено, означает «неприятие прозы, которая выражает ситуацию экзистенциального тупика».

То есть ни Кафка, ни Музиль, ни Джойс, ни Пруст через строгое наше жюри не прошмыгнули бы! Ни за что.

А еще жюри позиционировало себя как национально весьма озабоченное. Председатель, Василий Аксенов, подчеркнул, что приоритет отдавался именно русскому роману – непонятно как отделенному от европейского, по месту жительства, что ли, – но тогда сам Василий Павлович, проживающий в Биаррице, неправильного Букера в прошлом году получил. По поэтике – так русский роман все-таки произошел от европейского; а если опять подсознание – компенсация места проживания? Цитирую: «Мы хотели выбрать те романы, которые ищут форму именно русского романа». Я бы не удивилась, услышав это от В. Бондаренко или Ст. Куняева. Да и то – вряд ли бы это ими было вслух сказано, ибо тогда и «Капитанскую дочку», и «Евгения Онегина», и «Мертвые души» (поэма!), и «Героя нашего времени» (сборник повестей!), и «Бедных людей», не говоря уж обо всем «русском» Набокове, Газданове, и многое другое пришлось бы исключить. Скажут: остался бы Тургенев. Но и он, как, впрочем, и Гоголь, и Достоевский, в неправильных местах проживал, создавая свои романы. (Правда, член жюри Евг. Ермолин выступил с яростным ниспровержением прозы М. Палей из-за ее не менее яростного идейного ниспровержения русской жизни, повседневной прежде всего – см. «Новый мир», 2005, № 10.)

Но интрига жюри шла не только в сторону русскости и «толщины» (об этом тоже сказал Аксенов: ну не в палец же толщиной… мол, роман должен быть толстым). Интрига шла и в сторону… типа того, что Россия должна прирастать Сибирью. И вот уже в списке – два романа Романа Солнцева. У меня только один вопрос по этому поводу: почему не три? И как теперь жюри будет выбирать – между тем Солнцевым и этим? Еще одно: интрига шла в сторону усреднения, «стрижки» газона так, чтобы не высунулся кто поярче тех, на ком (по тем или иным причинам) остановился «зрак» коллективного литературного бога (то есть заменяющих его жрецов). Так не попал в список Михаил Шишкин. Василий Аксенов простодушно до чрезвычайности объяснил почему: «Шишкин – высокохудожественный (ей-богу, именно так: записала с голоса. – Н. И.) писатель, но если бы мы его включили, то он уж точно победил бы. Шишкин достоин большего, чем Букер». Нет комментариев.

А так – без конкуренции победит другой. И мы знаем имя этого человека.

Алла Марченко гневно изгоняла из списка, как она выразилась, «букеровскую тусовку» – видимо, имея в виду тех, кто уже в «списке Букера» побывал (в другие годы). Но что тогда сказать об Анатолии Наймане? Его же тексты, и то, что посильнее довольно вялого «Каблукова», неоднократно попадали в букеровские списки.

А какой список без молодых? Нужен был жюри писатель молодой и о «живой жизни» пишущий. Выбрали Дениса Гуцко – по сравнению с его первой, полной «свидетельских» показаний, прозой (почти non-fiction) роман «Без пути-следа» спотыкается, и даже в слове (!) – та же Алла Марченко заключила, что роман «плохо отредактирован». Но если текст нуждается в плотной редакторской опеке, в пригляде и в серьезной помощи, вплоть до исправлений (не справился в «Дружбе народов» редактор Леонид Бахнов, недоработочка вышла), то какой же из такого автора финалист? Да и вообще – можно ли о таком тексте рассуждать, имея в виду лавры? За «содержание», что ли, будем теперь премии давать, за правильную прописку (лучше всего – в провинции), за идейность и «отображение жизни»?

О Елене Чижовой. Тоже знакомая по «списку Букера» (ее роман «Лавра», лучшего качества, чем «Преступница», но тоже не шедевр, в позапрошлом году засветился в финале, – все к вопросу о «тусовке»). И Олег Ермаков ведь тоже там был – только с отличным романом «Знак зверя», не удостоенным лавров; теперь он представлен слабым романом «Холст», которому и «Знамя», Ермакова открывшее, «закрыло» страницы). Итак, получается, что трое (sic!) из шести, повторяю, каждый второй – из «букеровской тусовки», выражаясь языком члена жюри.

Не выдержал далекий от литературных интриг Владимир Спиваков – музыкант рассказал, и подробно, какой роман из прочитанного произвел на него впечатление самое сильное, но в голосовании, естественно, один голос победить не мог. Наивный Спиваков! Сразу видно, что не писатель.

На вручении премии Таормина Анна Ахматова, по ее же рассказу, записанному Л. К. Чуковской, шепнула Твардовскому: «Уронила бы меня нянька в детстве, не было бы всей этой петрушки». Нянька «уронила» премию Букер при родах, когда вместо лауреата Петрушевской («Время ночь») получился лауреат Марк Харитонов («Линии судьбы, или Сундучок Милашевича»). А когда нянька уронит, то родовая травма сказывается всю жизнь: ребенок рискует остаться инвалидом. Сильнейший сразу был отодвинут в сторону – дабы дать дорогу более слабому. Но что хорошо при входе в метро, то плохо при входе в литературную премию, по «спискам» которой трудно будет себе представить движение литературы конца/начала века. Как невозможно это сделать по спискам «сталинских» лауреатов: большинство имен (и, соответственно, произведений) безнадежно канули в воды той самой Леты. Удивительную книгу (редкий экземпляр!) я обнаружила у себя в домашней библиотеке, называется она «Выдающиеся произведения литературы 1951 года» («Советский писатель», Москва, 1952, составитель С. Бабенышева, тираж 30 000 экз.). Книгу открывает образцово-клишированное, пафосное предисловие К. Симонова – это сборник «статей о книгах» С. Злобина, В. Лациса, В. Василевской, Я. Галана, Дм. Еремина и др. И где они?

Решение о премии (любой!) не может в принципе быть абсолютно справедливым: ее все-таки присуждает не Бог, а люди, обязанные сохранять интеллектуально-литературную честность и не придумывать себе уловки. Хотя само устройство, сам механизм премии выстроен так, чтобы можно было постараться достичь объективности. Единственное разрешение этой коллизии – учреждение новой, своей премии. Если где сегодня у нас и победила демократия, то именно в литературе: публикации, книги, журналы и особенно премии (шесть «шолоховских», три – имени Льва Толстого, несколько «фадеевских» и т. д., всего – за несколько сотен зашкаливает) свидетельствуют об этом. Но история, увы, повторяется почти везде одна и та же: не пущать «особенных» и «выдающихся», пользующихся вниманием критики и – добавлю – весьма квалифицированных читателей. Плюрализм мнений, сменное жюри, а возвращаемся к эстетическим критериям давно и навсегда, как казалось, утраченного соцреализма: значительный герой, жизнь, «сибирское» слово…

Итак, премия у нас – факт, но не литературной, а экономической жизни одного отдельно взятого писателя. Она никак не влияет на тиражи и упорствует в своем игнорировании читателя. Премия вроде бы должна компенсировать (так или иначе) потерю статуса писателем – но если решение жюри противоречит литературному качеству, то премия ничего не компенсирует, а только компрометирует. Что?

Изящную словесность, о существовании которой члены жюри постарались забыть, лицемерно делая вид, что озабочены возвращением русской литературы в ее традиционное русло.

В свое время знаменитый позже как режиссер Владимир Иванович Немирович-Данченко, ко всему прочему автор репертуарных, но не имевших никакой литературной ценности пьес, отдал присужденную ему Грибоедовскую премию Чехову (за «Чайку»). Не берусь утверждать, взял ли ее Чехов или нет, полагаю, что нет, – но поступок Владимир Иванович совершил правильный.

О самих себе, трогательных и драгоценных

1

Как стало известно, в Костромской области затейники-антропологи опрашивают местных жителей, дабы составить четкое градационное представление о русском национальном характере в его приоритетных чертах и качествах, как их определят сами люди. Так сказать, русские в своем мнении, или русские о русских. Прозаик Михаил Кураев еще в 1993 году, вскоре после октябрьских событий – он тогда побывал внутри Белого дома, а я 3 и 4 октября провела в самой непосредственной от него близости, так что мы оба были внутри и снаружи, было о чем подискутировать, – подарил мне одноименное переиздание весьма примечательной книги, впервые выпущенной в 1905-м. Подзаголовок этой «маленькой хрестоматии», составленной тайным советником, директором Горного департамента, публицистом начала прошлого века Константином Скальковским, – «Мнения русских о самих себе». При чтении открывается много неожиданно актуальных наблюдений. Например, князь И. Хворостинин изрек: «Московские люди землю сеют рожью, а живут ложью». О московских людях в следующий раз, сегодня же сосредоточусь на заявленной теме.

Задача выявления особенностей национального характера путем опроса жителей о самих себе, на мой взгляд, более чем странная, ибо русская литература (как, впрочем, и другие национальные литературы) давно уже объяснила (и продолжает объяснять), что национальные характеры «ходят парой», как Хорь и Калиныч, Мышкин и Рогожин, Дон Кихот и Санчо Панса. Могу перечислять и дальше – впрочем, каждый, я полагаю, легко продолжит список вечных национальных оппонентов.

Эта пара не обязательно представляет собою сотрудничество (или дружество). Это может быть и соперничество, в своих ярких чертах, в своей масштабности представляющее характеры героев своего времени.

Сегодня ни литература, ни театр, ни кино, ни («наше всё») ТВ при всем разнообразии своей деятельности таких героев не представило. В самом деле: не считать же такой «героической парой» Петросяна и его жену, хотя по известности они далеко опережают всех литературных персонажей последнего десятилетия, взятых вместе.

Путин и Ходорковский – вот два безусловно ярких современных характера, занимающих сегодня эту нишу. (Предварительно замечу, что эпитет «национальный» у меня лишен этнической обязаловки. Определения даны не по анализу крови, но по языку и ментальности.)

Это архетипическая, вечная пара: авантюрный герой и герой-преследователь. Ее можно и перевернуть: купец и солдат. У каждого – своя правда, каждый осуществляет свою программу, один – в общем нашем хаосмосе – противостоит и «принадлежит» другому. Только вместе, в «паре», они, как две половинки, сообщают информацию о характере, потерять из виду одного – значит утратить знание о целом. И при этом их объединяет нечто большее, чем противоотраженность, – неизбежное совпадение в моменте действия и прозрения, как у совсем вроде бы непохожих вышеперечисленных героев. Метафорически выражаясь, вместе будут плакать у мертвого тела Настасьи Филипповны.

Один убегает – другой догоняет.

Один строит – другой разрушает.

Один предполагает – другой располагает.

(Условно говоря: хитрый «купец» и хитрый «солдат».) Кто кого перехитрит? На данном этапе – хитрый «солдат»…

Но вопрос сегодня не в Ходорковском.

Рядом с Путиным – то по левую от него руку, то по правую – как правило, усаживаются те, кто до Путина или вместо него произносит слова, которые президент либо резко опровергает (как Александра Аузана с его злосчастной репликой о грантах и грантодателях), либо принимает по умолчанию.

2

Последний раз такой «круглый стол с высказываниями» состоялся в преддверии создания так называемой Общественной палаты.

И вот сидят в чудесном, красивейшем кремлевском круглом зале за обширным круглым столом приглашенные любезным хозяином граждане, отмеченные той или иной степенью всероссийской известности, отобранные по принципу несомненной «авторитетности», будущие сопалатники, такой синклит мудрецов и мыслителей, от Ирины Родниной до Шамиля Тарпищева. Сидящий одесную президента Никита Михалков произносит – и очень сердечно, играя эдакого искреннего-искреннего человека («положа руку на сердце»): мол, надо больше выезжать в провинцию, нечего только по столицам выступать; русского человека только вот так за руку подержите, он еще сто лет терпеть будет…

Откровенное слово крепостника о русском народе услышать на столь ответственном, высоком собрании дорогого стоит. «Мы народ свежий, – писал Аполлон Григорьев, – и вместе извращенный столетиями неестественной жизни, доведенный до тупости чувства – и вместе ко всему относящийся критически». И я, профессию выбравшая как представитель этого самого народа («ко всему относящийся критически»), сильно поежилась – не где-нибудь, в Кремле ведь сказано. И осталось без возражений.

О долготерпении русского народа песни сложены. Затянет родную дубину etc. «В России упражняются в тихом роптании», – замечала в частной переписке государыня Екатерина Великая. Но чтобы прямо перед телекамерами барин царю столь цинично указывал, что надобно предпринять, чтобы терпеливый народ терпел свое неуютное положение и дальше, – это все-таки новая стадия в определении особенностей русского национального характера.

От этой своей «загогулины» в сторону личных наблюдений Н. С. Михалкова над русским народом и его долготерпеливым характером я вернусь все-таки к оппозиционной парности. Итак, напомню об открытии (тому ж лет тридцать) Владимира Маканина, о законе Ключарева – Алимушкина, выраженном в сюжете одноименного рассказа. Грубо говоря, чем Алимушкину (кажется) лучше (успех, деньги, слава и т. д.), тем Ключареву хуже. (Или наоборот – рассказ давний, могла спутать фамилии. Это еще советские времена, но дела не меняет: соотношение в «паре» сугубо русское.) Алимушкин чуть не премию какую огребает и в Европу командируется, а Ключарев вовсе помирает. Тут и конец рассказу. Рассказу, но не жизни: в жизни сегодня так уж получилось, что не зловещая интриганка-судьба, а сам Алимушкин «достает» Ключарева. Однако вот ведь незадача: кончится один, кончится и весь сказ. В том числе про Алимушкина.

Русская литература и русский фольклор дают широкие возможности и для размышлений об особенностях русского характера (никаких костромичан спрашивать не надо), и для установления параллелей с нашей государственной – и нарождающейся общественной жизнью. Вот спрашиваем: зачем создавать Общественную палату? Отвечаем: чтобы задача перед обществом была. Спрашиваем: какая задача? Отвечаем: поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Палата – общественная, но никакой политики там не должно быть: ее члены должны политически быть максимально неангажированными, такова установка президента для отбора в палату представителей граждан. То есть заседать будут, но пусть о политике и не думают. Но можно ли запретить в любой из «палат» и даже вне их думать – и говорить, говорить – о белом верблюде? Можно ли сосредоточиться лишь на том, что «важно русскому человеку»? И кто определит, что ему, этому непознаваемому русскому, важно? Не Никита ли Сергеевич? («Он русский, и это многое объясняет» – высокопарная фраза, вложенная в голову туповатого американца, наблюдающего за любящим Моцарта нашим мальчиком, – см. «Сибирский цирюльник»). Тем более (всё цитирую Н. С. Михалкова через репортаж «Известий» – его яркие и образные высказывания, как и его не менее образные и не менее яркие фильмы, свидетельствуют, что он всегда о народе думает) – «когда к нему (к русскому человеку. – Н. И. ) подойдут и потрогают за руку!»

И тогда он еще сто лет терпеть будет… правда, эти слова «Известия» в репортаже стыдливо опустили.

«Если вы приходите домой в 3 часа ночи (?!  – Н. И. ) и вам не спится – должен быть канал, который вместо американских фильмов или Верки Сердючки расскажет о том, что Владивосток проснулся». (Владивосток проснулся. И Приморье проснулось. Когда это – не пустые слова, а реальное драматическое происшествие, просыпаются даже в Москве. На этот раз, слава те господи, проснулись и своевременно позвали англичан. Все-таки история с «Курском» хоть чему-то научила.)

Это, по мысли артиста и кинорежиссера, создаст «доступное народное телевидение».

Доступной женщиной в народе всегда называли известно кого. Если попросту, то…

И если именно это хочет Н. С. М. дать «народу», который будет еще сто лет терпеть, то соображения его не лишены остроумия.

Для сконструированного талантливым режиссерским сознанием терпеливого русского народа, не очнувшегося от крепостного рабства, продленного еще и на XXI век, доступное телевидение будет в самый раз. И еще ведь потрогают за руку.

Все эти соображения, мнения и рекомендации, высказанные Н. С. Михалковым В. В. Путину, подразумевают не только барское, но даже явно стороннее отношение к так называемому народу. Такие советы мог бы дать чужак относительно туземцев-аборигенов: что им дать, за что их можно потрогать и какую драгоценность (например, долготерпение) за стеклянные бусы можно получить.

Можно ли перепатриотичить патриота?

Странное дело, изжитое прошлое наплывает, повторяясь, в настоящее и будущее. Правительство утвердило государственную программу «Патриотическое воспитание граждан РФ на 2006–2010 годы». Опять получается, что за собственные деньги – а их из налогов, заплаченных нами, будет потрачено в одном лишь 2006 году 77 млн рублей – нас же и будут воспитывать. Взяты на вооружение принципы, намечены мероприятия, среди которых, например, организация постоянно действующих рубрик в СМИ (ожидаемый результат – уважение к госсимволике, вспыхнувшая у молодежи любовь к отечеству); организация записи на дисках «старой песни о главном» (чтобы учить слова!); проведение научной (!) конференции «Нравственность – основа патриотизма». Разъяснено, что можно (и нужно) делать и чего делать ни в коем разе нельзя. Нельзя – «содействовать попыткам дискредитации, девальвации патриотической идеи в СМИ». Широкая метла широко метет: и Чонкин под нее попадет, легко. Долго-долго в дорогу собирались, чтобы искать «национальную идею», искали-искали при Ельцине, еще Сатаров старался (потом при раннем Путине, но все ушло в пустые необязательные разговоры, как обычно и бывает. Правда, Путин в одном из выступлений замечательно (мне действительно понравилось) ее – национальную идею – обозначил: конкурентоспособность).

Не тут-то было. Пропустили мимо ушей. Ибо для конкурентоспособности надо очень много работать в открытом для конкуренции и очень жестком мире; а для обнаружения патриотизма (как он обозначен в программе) не требуется ничего, кроме открыто заявленной эмоции патриотизма. Ну, может быть, еще и гимн надо выучить наизусть. И видимо, бояре пришли к выводу: конкурентоспособность даже и выговорить не каждый сможет. Программа четкая и ясная, и сколько можно извлечь из патриотизма практической пользы, и дураку понятно. Издавая брошюры и книги, реализуя проекты. Например, проект «Наши» на Селигере – с голубым вертолетом, из которого выходят то губернатор, то замглавы администрации. На следующий год аналогичная встреча уже запланирована у губернатора Ткачева, известного своей выдержанностью и толерантностью. Красиво! И денег сожрет немерено. И молодую агрессивную энергию возьмет под контроль – так мечтают политтехнологи (размечтались, добавлю я).

Принятие патриотической программы почти совпало с другими общенациональными программами: например, по упразднению военных кафедр, что автоматически приводит к возрастанию количества призывников с высшим образованием, с активизацией «военного дела» в средней школе.

Принятие программы предшествовало и резкому высказыванию президента против совсем распустившихся экологов, против допущения зарубежных фондов с их возможными грантами и прочими денежными вливаниями в деятельность общественно-политических организаций – на встрече с так называемыми «правозащитниками». (Среди которых редко, но все же попадались – один-два – правозащитники реальные, вроде Людмилы Алексеевой, – ей, честно говоря, не очень подходит роль декоративного элемента, если даже этот элемент украшен президентским букетом.)

Конечно, и Ткачев, и Якеменко, и «наши» (это словечко у Достоевского в «Бесах» нагружено зловещим смыслом – организации «бесов» по «пятеркам» – где филологи-эксперты? все пошли в руководство?), и «военные» аппетиты, и шпиономания – другие, новенькие, но до боли напоминающие (повторяющие) былое – недаром Ткачев с умилением вспоминал свою студенческую стройотрядовскую молодость. Поворот эстетический (в сторону советской эстетики) завершился поворотом идеологическим, и странно, что в Совете по общественным организациям и правозащите, с которым встречался президент, писатель и главный редактор «Литературной газеты», по совместительству автор газеты «Завтра» Юрий Поляков заседает, а писатель, главный редактор газеты «Завтра» Александр Проханов – пока еще нет. На самом деле их взяла, и «Литгазета», и «Завтра», и «Литературная Россия», и «День литературы» никакая не оппозиция, а поддержка – в том числе и новой патриотической программы; а своей литературной газеты у либералов нет, и то, что они – победители, полдела, важно другое – что проиграно? И что осознано, что понято в результате этого проигрыша, столь очевидного?

И как этот проигрыш связан с «бессознательным» современной литературной ситуации, проявляемым в ориентированной на «сознательное», на рефлексию, на анализ критике?

Энергия неприятия Михаила Шишкина, усиленная успехом его романа «Венерин волос» («Нацбест», лонг-лист и реальные шансы попасть в «шестерку» русского «Букера»), объединила очень разных критиков – настолько разных, что это, если не ошибаюсь, вообще уникальный случай их «негативного» совпадения. Есть такое социологическое понятие – «негативная идентичность», Лев Гудков целую книгу с аналогичным названием выпустил.

Первым в ряду гневных отрицателей и разоблачителей был наиболее быстро реагирующий на литературные новости из редеющего критического племени Андрей Немзер, который трижды (на протяжении краткого времени) Шишкина заклеймил: сначала – дежурно обозревая в газете «Время новостей» среди прочих очередной номер «Знамени», где публиковался роман, в немногих, но резких эпитетах выразив свое неприятие текста, грозно пообещав вернуться по завершении журнальной публикации, затем – пренебрежительно отозвавшись в отдельном комментарии (Шишкина назвав умником, изысканно выясняющим свои «мучительные отношения с заснеженной и страшной Россией»), а уж напоследок – ударив критическим пробегом по букеровскому лонг-листу. «Приятная, мягкая, нераздражающая игра» – это Шишкин начинающий; «не скрывающий своей игровой вторичности» – это уже о дальнейшем; а о последнем романе – «незаурядный имитаторский дар… приправлен его детской наивностью». Шишкин многажды грешен перед Немзером: «изобретает велосипеды», «преисполнен… любви к себе – нежному и удивительному», так «верит в свой „интеллектуализм“», что «никому в голову не придет усомниться». Но главное – «пишет свою рафинированно-истеричную прозу на берегу Цюрихского озера».

Итак, Немзеру – пришло. Так же, как и Евгению Лесину, обвинившему Шишкина чуть ли не в литературном воровстве, – правда, из чтения заметки Лесина становится сразу ясно, что он в Шишкина заглянул, но ни в коем случае его не прочитал (в роман, как утверждает Лесин, включен дневник 1926 года – смешно, когда бы не было так грустно: включен дневник всей жизни героини, певицы, с начала XX века; но у нас болезнь имени доктора Живаго – «не читал, но скажу» – распространилась на большинство так называемых «газетных критиков»). Лесин бранится, не читая, а вот Павел Басинский уже и не бранится, а просто желает пригвоздить. В статье, посвященной успеху книг Оксаны Робски, сеанс разоблачительной магии исполнен с добродушным уважением к авторше; более того, отмечается, что первая книга новоявленной писательницы с Рублевки написана «вкусно» (одобряет, хотя и путает все вокруг Бунюэля, с его гиньольно-разоблачительным, в отличие от Робски, «Скромным обаянием буржуазии», – опять-таки образованность наша… ну куда ее деть? обязательно вылезет!). Он самый гневный пассаж припас не Робски, а Шишкину – в скобках: («Премию ей, впрочем, не дали. Ее дали живущему в Швейцарии, но пишущему романы с русскими названиями Михаилу Шишкину. В народе в таких случаях говорят: хрен редьки не слаще»).

Получается, что яростный гнев критиков вызывает а) местопребывание, то есть «прописка» писателя; б) его «интеллектуализм», попросту говоря – умничанье; в) его «успешность» (премия Букера 2000 года, премия «Нацбест», шум вокруг последнего романа и т. д.) при полнейшем неучастии Шишкина, его равнодушии, независимости и необщительности.

«За» Шишкина – много голосов, включая, конечно, и критиков (например, Александра Агеева в «Газете»). Но я не об этом. Шишкин (и тем более его текст) не нуждается в защите, а отношение к нему, включающее стойкую и даже нарастающую неприязнь, нуждается в анализе и интерпретации.

Ведь между нами, критиками, – что уж в такую ярость-то впадать? А то нет вокруг плохих текстов, на которых действительно стоит отточить свое агрессивное перо? Пруд пруди. Но ведь по поводу весьма неважных текстов критик высказывается (что уж греха таить) чаще всего милостиво и благосклонно. Так, например, сверхтребовательный к Иосифу Бродскому, Венидикту Ерофееву, Николаю Рубцову Владимир Новиков одобрил весьма приподнятым эмоциональным предисловием дурно написанную книгу А. Крылова «Мои воспоминания о Мастере, или как я стал агентом КГБ» (М., 2005).

Нет, впадание в ярость по поводу Шишкина интересно как раз тем, что эта ярость – разносторонняя, коллективная и неадекватная. Дружная ярость оппонентов во всех иных случаях. Последний раз она, то есть ярость, была направлена – на моей памяти – против В. Пелевина.

Мне тоже временами не нравятся ни поведение Пелевина, ни его отдельные реплики. В отличие от Пелевина, публику вовсе не раздражает поведение Шишкина – он вообще никак себя не «ведет». Если В. П. активно «не дает» интервью, «отказывает» и «скрывается», то Шишкин чист и перед интервьюерами – да ради бога! Но возмутительный Шишкин а) слишком много о себе понимает (упрек, адресованный писателю в рецензии Дмитрия Ольшанского); б) не подает литературному сообществу никаких знаков солидарности; в) не подает никаких знаков, свидетельствующих о «тоске по родине». И язык-то он увез с собой – и там, обходясь без нас, его культивирует.

Без нас обходясь.

Это особенно невыносимо.

Это, наконец, непатриотично – на фоне общего патриотического подъема.

Получается, что где-то в Швейцарии живущий, сложно пишущий сложную прозу Михаил Шишкин противостоит – в одной «картинке» – управляющим и управляемым новой патриотической идеей (то, что «нашисты» – это старая новая песня о комсомоле, резерве партии, и так понятно). Особенностью ситуации является и то, что Шишкина с его огромным и живым лексическим запасом, с многослойно организованным, рефлексирующим, глубоко эшелонированным идеями и эмоциями текстом, включением в роман разных жанров, полифоническим сочетанием «времен» и «мест», то есть всемерным расширением хронотопа, записывают чуть не в обозные русской словесности. (Кстати, не могу не отметить литературно-критическую дальновидность Владимира Бондаренко, в этом хоре не поучаствовавшего, а напротив – опубликовавшего в газете «День литературы» вполне уважительную и серьезную беседу с М. Шишкиным.)

Если молодые (и не очень) ученые покидают страну, уезжают, у остающихся есть два варианта: а) отречься и заклеймить; б) признать своим распространяющимся богатством, своим «мировым завоеванием», своей русской «школой». Что выберем?

Брендятина

Советские бренды – то, что нам досталось. «Беломорканал». «Наша марка». «Известия». «Я рожден в Советском Союзе, сделан я в СССР». Наше бедное наследство, от которого остались крошащиеся плохим бетоном (пополам с камышом замешивали) здания. Гостиница «Москва», в фундаменте которой лежала тонна взрывчатки, – вот символ наших советских брендов. Конечно, хотелось бы прямо наследовать бренды старой России, но не получается совсем уж одним прыжком перескочить через XX век, сделав евроремонт в особняке Шехтеля. Мы теперь все хотим жить в домах (и квартирах) с историей – только чаще всего, получается, чужой. Позаимствованной – в лучшем случае в виде антиквариата.

Когда я задумываюсь, в каком «Знамени» или «Знамени» чего я работаю, ножки у сороконожки переступать отказываются. Бренд, или, как раньше говорили, марка – это то, что воспринимается на подсознательном уровне.

И вдруг этот бренд, над наименованием которого не задумываешься, начинает буквально трясти. Такая вдруг возникает нервная ситуация.

Вот перестройка. И хорошо, и славно, все поют о гласности и демократии. А потом начинается Сумгаит – армянская резня, погромы и все такое; и ты уже не понимаешь, как может существовать журнал под названием «Дружба народов». Хотя это сильный журнал и мощный бренд – на фоне того, что натворили редакторы других «толстяков» после разгрома «Нового мира». Именно «Дружба народов» стала местом встречи литературных сил, осиротевших после гибели «Твардовского» «Нового мира» писателей. Да и идея у него была вполне человеческая (среди прочих): толерантность, говоря сегодняшним языком.

И вот – грохнуло.

На редколлегии мрачно шутили – мол, пора переименовываться во «Вражду народов». Однако все и каждый шутки не поняли и всерьез стали возражать: мол, «ДН» марка надежная, с репутацией, утрачивать которую, разбрасываться именем («имечком») – не след. Конечно, не след. Однако задумаешься поневоле, перечисляя иные названия – «Октябрь», «Звезда», «Новый мир»… Новый мир – по Интернационалу или по О. Хаксли?

Время показало, что от старого советского названия ни один литературный журнал не отказался. Может, оно и к лучшему – так тиражи упали примерно в 200 раз, а в ином случае могли и вообще исчезнуть. Бренд он и есть бренд, держит на плаву.

Григорий Бакланов, редактор «Знамени» в 1986–1993 годах, любил повторять: «Репутации зарабатываются десятилетиями, а утрачиваются в один миг». Так и «Знамени» пришлось нарабатывать новую репутацию, работать на новый бренд со старым «имечком». А «Новый мир» решил подправить свою историю, фактически отказавшись от «раскрученного бренда» знаменитого журнала Твардовского, выдвигая в «отцы» не Твардовского, а Полонского. Это смотрелось – и смотрится – странным вызовом (неизвестно кому. Если только ушедшей в мир иной «старой» редакции). Просто взяли и отказались от своего же капитала. «Вы – наследники?» – «Нет. Потому и налог на наследство (моральный) платить не будем». Праздник 80-летия журнала в этом году прошел без Твардовского.

Зато Твардовского успешно «приватизировало» «Знамя», уже много лет печатающее его рабочие тетради. Весьма поучительное чтение, и не только в историческом смысле, а в рассуждении о современной литературной политике.

В кабинете, где я все это сочиняю, занимают целую стену переводы книг (стоят корешками, по 1 экз.) Анатолия Рыбакова на языки мира (одних «Детей Арбата» – более полусотни изданий, кроме русского, разумеется). Это был индивидуальный бренд, и я была свидетелем тому, сколь грамотно (как по недоступным тогда иностранным учебникам) А. Н. этот свой личный бренд «раскручивал». Вырастить «из ничего» бренд не удается: должен быть изначальный продукт и очень точное его (и порою агрессивное) размещение – по определенным законам и в определенных рамках. А. Н., достигнув несомненного успеха с выходом романа «Тяжелый песок» и имея «в столе» готовый роман «Дети Арбата», выложил его точно по моменту: поймав пик успеха и здесь, закрепился на позиции и немедленно сел за сиквелы. А. Н. был блестящим топ-менеджером самого себя, автором и организатором своего бренда, – падение интереса к книгам уже не застало его в живых. Но сегодня опять бренд «Детей Арбата» оживился благодаря одноименному телесериалу.

Вполне успешным менеджером самого себя является Виктор Ерофеев, но до бренда никак не дотягивает. Для бренда нужны тексты, или автомобили, или юбки, или духи, то есть продукт, который стал предпочтительным у покупателя.

Сделать из своего имени настоящий бренд, как Форд, как Шанель, дано персонам, исключительно чувствующим Zeitgeist. Они действительно берут идеи, как будто витающие в воздухе («держат нос по ветру») – и претворяют их в реальное дело, в продукт, продолжающийся во времени. На протяжении последних лет в современной словесности возникли и утвердились бренды, опознаваемые культурными группами. Например, НЛО. «О. Г. И.» тщательно создает свой бренд, продолжая и открывая новые книжные серии, «продвигая» своих, рассчитывая их успех – как, например, Геласимова и Зайончковского – как совместный. Кстати, есть попытки к брендам «примазаться», бренд ведь всегда как бы делится своим символическим капиталом: отсюда раздраженная реакция последнего «букеровского» жюри на обилие выдвинутых книг – и соответственно жесткий отбор: чтобы выдвижением на Букера самозваные номинанты не украшали свои обложки. Борьба за чистоту бренда привела к небывалой напряженности при обсуждении лонг-листа.

Русская классическая культура достаточно молода, и игра с брендами (и в бренды) у Пушкина как раз подтверждает эту молодость. Бренды появляются в России уже в «Евгении Онегине» как опознавательные знаки бытовой культуры высокого сорта. Сам Пушкин довольно быстро тоже стал брендом, Пушкиным, еще прижизненно («с Пушкиным на дружеской ноге»). У Татьяны Толстой в «Кыси» он как раз такой – выструганный из бревна, как Буратино из полена. (Поэтому пушкин в Москве и кафе, и ресторан; и журнал, и рубрика; а еще теперь есть александр блок, чехов, Достоевский.) Их у нас богато. Булгаков сегодня – замечательный бренд: кафе «Маргарита», лечебное заведение «Доктор Борменталь» на Патриарших… Окрестные жители восстали против памятника – именно из-за того, что в результате монументального распространения бренда произошло бы натуральное паломничество, нашествие.

Бренд прекрасен для того, для кого он превращает символический капитал в реальные деньги. Бренд работает на своего владельца (или его наследников). Бренд ужасен. Он губит все индивидуальное вокруг себя. Он не позволяет подняться свежей травке. Бренд не может быть неуспешным – тогда это не бренд. Бренд не может быть неагрессивным.

Такой ласковый и нежный, но все-таки бренд.

Поэтому засилие брендов (и, соответственно, серий) в сегодняшней издательской практике и шире того – на ТВ, вообще в СМИ – порождает иллюзию торжества серийного сознания. Мол, человек есть животное, с радостью потребляющее все знакомое и опознаваемое. Но это не совсем так, вернее, совсем не так: люди разные, и многие терпеть не могут «серийности», «тиражности», брендятины в принципе. Установка издательств на бренд не всегда себя оправдывает: например, «женская проза» и т. п. Читатели реагируют скорее на именное окончание, чем на серийность. И вообще – не увлекайтесь подобиями единого проекта. Даже развивающимися. Даже с мировой известностью. Ведь известно также и то, что сумки «Gucci» на рынке в Сан-Ремо все поддельные.

У нас нет массовой литературы

Стенды и полки книжных магазинов, лотки лавок и развалов ломятся от скоропортящихся книгопродуктов одноразового употребления, но это ничего не значит. У нас нет качественной массовой литературы. А то, что существует под ее фальшиво распространенным сегодня именем, не выполняет ее основных, важнейших социальных функций. Вернее, так: понятие массовой литературы у нас не так многозначно, как оно того требует. А массовое сознание в России сегодня требует совсем не того, что получает в результате от существующей сегодня под видом массовой литературы.

Восемьдесят с лишним процентов опрошенных (по данным Левада-центра) выступают за ограничение насилия на ТВ-экранах – и, соответственно, эти желания социологически распространимы на книжную продукцию. А что опрошенные получают? Если в пропорции, то – в обратной.

Стоит вспомнить не только Честертона, Агату Кристи, Сименона, Толкиена, классиков массолита, но и Чейза, Стаута, Чандлера, Хэммета, чтобы сравнить их с агрессивной халтурой домашнего изготовления, не приносящей потребителю никаких устойчивых радостей настоящего, подлинного массолита, обладающего среди прочих психотерапевтическим воздействием. Такую «нашу» массовую литературу никогда не будут читать, уютно устроившись в кресле у камина с кошкой на коленях. В лучшем случае выкинут в разожженный огонь.

Настоящая – стоящая – массовая литература всегда является проводником позитивных ценностей человеческой жизни, в ней всегда добро и благородство побеждает зло и низость, она всегда проводит четкую линию честной борьбы за справедливое решение. В ней нет места двусмысленности и моральной, этической нечистоплотности. Она гигиенична и действует на человеческие эмоции как прокладка – впитывает и удаляет все вредное и ненужное для духовной организации человека, который предпочитает ее высоколобой словесности. Ведь предпочитающий – тоже человек, и хочет хорошего. Массовая литература – это торжество закона, удовлетворенное чувство от поверженного, наказанного и «пригвожденного» зла.

Массовая культура – это наивная чистота жанра и чистота рук. Поэтому настоящие герои массовой литературы, от Шерлока Холмса до мисс Марпл, столь обаятельны и несомненно привлекательны для души, ума и сердца читателя. А что у нас? Только не предъявляйте мне Каменскую – для сравнения представьте на секундочку, что мисс Марпл или Эркюль Пуаро служат в английской полиции, и все их обаяние немедленно испарится.

За немногими исключениями наш массолит – совсем не массолит, каким его представляют себе продвинутые культурологи, например, Д. Дондурей, полагающий, что внутренняя сверхзадача и цель массолита – в воспитании нравов и насаждении правил и навыков цивилизованного поведения. Что массолит – это что-то вроде рекламы зубной пасты на ТВ: заставляет чаще ходить к стоматологу. Что Голливуд в свое время спас национальное самосознание США своей продукцией, своим героем-одиночкой. А у нас в сочинениях и фильмах, выпускаемых под видом массолита и масскульта, торжествует культ садизма, нетерпимости, насилия и агрессии. Как написал мой коллега К. Чуковский в 1910 году, «для культурного дикаря остается единственный источник сильных душевных эмоций: охота людей за людьми» («Нат Пинкертон и современная литература»).

На одном из торжественных букеровских ужинов – дело было в «Метрополе», а председателем жюри того года был Константин Азадовский – звучали (под звон тарелок и ножей) претендующие на роскошь музыкальные инкрустации. Вдруг, ни с того ни с сего, запел лирическим тенором плотный молодой блондин в блестящем пиджаке, который потрескивал под его мощными бицепсами. Это пел Басков, «Соле мио». Я его услышала – и о нем услышала – тогда впервые.

Потом Баскова «ушли» (или – он сам ушел?) из Большого.

Позже «ушли» Волочкову – она кстати, тоже выступала на крупноформатном литературном празднике, на вручении премий Международной московской книжной ярмарки – и все это происходило на сцене Большого театра.

Это как знак, подаваемый свыше. Литературе надо было стать Басковым. Тогда она не только выживет – упрочит свое положение, будет ходить в блестящих пиджаках, станет модной и гламурной. И при этом – останется вдохновенной, гуманной и некоммерческой. (То есть продажная и непродажная в одном флаконе.)

Так не бывает – и литература разделилась: продажная – отдельно, непродажная – отдельно. Однако… однако возникли и совсем уже головокружительно новые проекты под девизом: интеллектуалы в массолит. Вспомним хотя бы Бориса Акунина (справедливости ради отметим, что первой в этом роде была все-таки Юлия Латынина, начавшая с интеллектуальных «античных» и «китайских» стилизаций), из последних попыток – Татьяну Москвину с попавшим в шорт-лист «Нацбеста» романом «Смерть – это все мужчины».

Это – рациональная проба сил на собственное изготовление качественного, серийного, продажного продукта. Мотивация – тоже понятная: бесперебойное изготовление такого продукта обеспечивает определенный уровень жизни и одновременно вытесняет собою массолит вредный и (ментально) опасный для здоровья потребителя. Можно, конечно, поиздеваться и сказать, что они жертвуют собой ради народа…

(Вообще – у нас народ, вернее, миф о народных вкусах есть первый и последний критерий. Я лично нигде и никогда никакого такого единого во вкусах народа не встречала. Более того: я прекрасно помню, как этот же народ весь как один читал журнал «Октябрь» с романом В. Гроссмана «Жизнь и судьба». И это был тот же самый «мильонный народ». А в советские времена так же увлеченно и «мильонно» читал журнал «Юность». Так что не будем ссылаться на народ – каждый может трактовать это понятие, похожее на целлофановый мешок, по-своему.)

И тем не менее – на всю страну иметь одного Б. Акунина с «попыткой Фандорина»? Может быть, еще Л. Юзефовича? Но все-таки эти плоды освоения территории массолита интеллектуалами, людьми, знающими предмет изображения (неслучайно Юзефович – историк, Чхартишвили – востоковед) еще очень робки. Да и не очень обаятельны, потому что все-таки по заданию вторичны, имитационны. «Остальные – обман и подделка». Все-таки псевдоисторическая подделка под героя не заменит героя, как бы ни упражнялся в разнообразии «фон Дорнов» автор. И «умная» интеллектуальная игра в разнообразие жанров массолита не заменит несуществующей, но ожидаемой и необходимой массовой литературы – такую книгу и ваша покорная слуга с удовольствием взяла бы с собой в самолет или поезд, – я же с удовольствием продолжаю читать уютные английские детективы и смотреть экранизации с очередной мисс Марпл.

Я как раз противник того, чтобы смешивать в одном флаконе массолит и некоммерческую словесность; мне не нравится Басков, не нравится Волочкова именно за это смешение и сдачу; я за чистоту массолита, я – в защиту и с ожиданием захватывающей воображение, ставящей уму загадки, выразительной, доброй и обаятельной массовой литературы. Может быть (и здесь, как во многом другом, Ю. Лотман прав), для ее возникновения нужен высокий современный канон, «верх», по извилистым тропам спускающийся в литературный «низ»?

Новая культурная антропология: карцерная система

Можно и посмеяться.

Например, над тем, как это написано «независимой, умной и неординарной» хозяйкой модной галереи, «журналисткой и сценаристом» – так ее характеризует задняя сторона обложки.

«Глаза свекрови метали молнии». Или: «Вопрос с отдыхом не давал мне покоя, и я решила его прояснить прямо сейчас». Или: «Его теплое трогательное тельце доверчиво обмякло в моих руках». Не содрогайтесь, решив, что героиня «Дня счастья – завтра», второго по счету романа Оксаны Робски (этот, выпущенный издательством «Росмэн» черно-красно-белой пулей после успешного, судя по тиражам и рейтингам продаж, «Casual», получился совсем уж слабеньким) задушила собственного ребенка. Нет, не задушила: просто обняла. Такие у них, у насельниц рублевской зоны, железные родительские объятия.

Написано это никак, уровень письма – нулевой. То же самое и с сюжетом: элементарной завязкой (мужа убили – у всех мужа убили; муж бросил – всех муж бросил), а после завязки – череда подруг, смена домработниц, ресторанные встречи, кокаиновые вечеринки и прочая дребедень, даже не светская, а просто никакая жизнь, прописанная на Рублевке. К тому же неостроумно изложенная: Божена Рынска (Робски? Рынска? Что это у них, мода на усечение окончаний?), светский хроникер «Известий», даст Робски сто очков вперед, хотя бы по наличию иронии.

Но, как отмечалось еще «нашим всем», бывают произведения, ничтожные по своему содержанию, но показательные по успеху у читающей публики.

Пока вы будете смеяться, определяя нулевой уровень письма, ваши умные книги будут издаваться всего лишь тысячным тиражом, а книги О. Р. – статридцатитысячным. Пока вы будете пускать слезу над телесериалами, реальные персонажи полит– и элит-тусовки будут оттягиваться в описанных О. Р. стрип-клубах для дам. И так далее: ваш и их образы жизни таковы, что пересечься и встретиться вы можете только и исключительно в двух случаях: при просмотре телепрограмм и при чтении книжек О. Р.

Книги, кстати, позиционированы не как глянец: черно-красно-белый дизайн, твердый переплет, изящная, остроумная графика. Не дешевка.

Покупая такое изделие, потребитель приобретает больше, чем просто очередную книжку – показательный предмет определенного уровня притязаний. Приобщения к закрытому клубу где не только держат (и меняют, как перчатки) домработниц («моя домработница» – принадлежность почти феодальная), но и заказывают для них у модных «светских» дизайнеров фирменную одежду; не только делают массаж, но и оплачивают – на всякий случай – круглосуточное пребывание массажистки «под рукой»; не только обучают детей за границей, но и лечат их в бывшем «кремлевском» ЦКБ (продолжение номенклатурных традиций); не только ценят своих богатеньких мужей, но и оплачивают отстрел заказчиков их убийств. Здесь передвигаются на белом «Porshe Сауеnnе», одеваются в розовый шелк на Oxford-street и выбирают телефон «Panasonic» – очень удобную модель. Между аккумулятором и клавишами есть укромное место для пакетика сами понимаете чего.

Если бы О. Робски написала своего рода физиологический очерк повседневной жизни так называемой элиты, проживающей в рублевской зоне… Информации, к сожалению, в ее книгах как раз и маловато, – зато слишком много переживаний и вялых «диалогов». Но даже через такое (с) мутное изображение можно разглядеть черты, характерные для данного антропологического вида – тех, кто единственно себя и свое близкое окружение считает людьми – столь искренне, что это даже обезоруживает.

Итак, этот антропологический вид отличают следующие черты:

1. Крайне завышенная (зашкаливает) самооценка: обе героини О. Робски играют в некое дело (телеведущая, бизнес-вумен, топ-менеджер), которое обязательно проваливается; однако данные персонажи от провала не теряют, а почему-то приобретают дальнейшее направление вперед и вверх.

2. Патологическая неспособность к продуктивной деятельности: никакого результата, все уходит в фу-фу, кроме самого образа жизни с ночными клубами, Куршевелем, бриллиантами и тусовками.

3. Проблематичный уровень интеллекта. Кокетливые фенечки: эпиграф из Новалиса, «если бы я была Данте…» Ни от одного (одной) из действующих лиц как реальной, так и попавшей в книги О. Робски элит-тусовки читатель, слушатель, телезритель ни разу, кажется, не услышал ничего, что свидетельствовало бы об интеллектуальных усилиях; все судороги мозговых извилин уходят либо в (полит) интриги, либо в работу по переработке чужих мнений. «Мозг работал, словно дорогостоящий вечный двигатель по производству мыслей». Каких же? «Мысли были о Микки Рурке. О его дурацкой пластической операции»! Крупным достижением этого антропологического вида считается попадание в качестве объекта внимания в журнал «Семь дней».

4. Неприязнь к себе подобным, постоянная готовность к предательству и взаимоуничтожению: от заказных убийств и взаимных «подстав» до чудовищной радости и чувства полного счастья от неприятностей у «коллеги». Думаю, что именно по этой причине не только у героинь О. Р. ничего в личной жизни не клеится – не клеится и у наших «либералов», тоже всерьез приписавших себе какие-то необыкновенные качества (если им удалось вовремя ухватить большой кусок пирога. А кто не ухватил – сам дурак). Эта ненависть принимает и формы внешнего равнодушия – как, например, к судьбе Михаила Ходорковского, процесс которого является, конечно же, показательным применением «басманного» правосудия: чтоб у остальных хвост дрожал.

5. Классовое высокомерие, презрение ко всем, кто не включен в закрытую зону. Остальных можно просто не замечать (если они не угрожают твоей безопасности) или от них следует тщательно себя изолировать (в случае интуитивного ощущения угрозы).

6. Ограниченный лексикон. Ключевые слова – мой (моя, мое – дом, домработница, кресло, клиника, секретарша, водитель); сногсшибательно («должна выглядеть сногшибательно. Даже в милиции» – после того, как только что застрелили родного и горячо любимого мужа, не забыть надеть розовые шелковые брюки, например); сногсшибательный (галстук, костюм, брюки, девушка); приятно («сидеть в этом кафе было приятно» – этим исчерпано и описание, и эмоция); любимый цвет – розовый (игрушечный медведь, галстук, вышеупомянутые брюки, золото); шампанское (появляется в повествовании О. Робски и в повседневной жизни элит-тусовки постоянно – см. вышеупомянутые публикации Б. Рынской).

7. Жизнь, продиктованная только брендами: Лагерфельд, Armani, Chopard, Dolce&Gabbana, Cucci, Gricogno… Непростительное фо па – прийти на вечеринку в платье из прошлогодней коллекции Вивьен Вествуд.

8. Советы, в том числе и ненавязчивые, включая выбор ресторанов («Если кто хочет оказаться в модном месте, ему просто надо идти в последний ресторан, который открыл Аркадий Новиков») и, соответственно, меню («Я заказала рыбное карпаччо и бокал белого вина со льдом»). Советы по турпоездке на детские каникулы, по благоустройству дома (теплые полы) и пр. Целые списки рекомендаций – для таких, как мы. Самое страшное пожелание тем, кто не может им следовать: «пожил бы ты на две тысячи долларов в месяц».

Книги О. Р. нельзя, увы, рассматривать как пособие для изучения (повторяю, что для этого здесь слишком мало информации, слишком много литературы), но можно рассматривать как иллюстрацию – и не только к действительной жизни элит/полит/тусовки, но и к аналитическому труду Ольги Крыштановской «Антология российской элиты» (М.: Захаров, 2005).

Крыштановская относит нашу топ-элиту к «карцерной» группе, то есть группе, живущей в добровольной самоизоляции. И лучшее применение книжек О. Р. – иллюстрация к монографии О. Крыштановской. Не могу отказать себе в удовольствии привести цитату:

Карцерные системы коренным образом отличаются от других организаций своим полностью закрытым характером. Закрытый образ жизни вносит свои особенности в менталитет карцерной группы: из-за постоянного взаимного контроля у ее членов возникает культ privacy ( личной жизни, скрытой от посторонних глаз ) и психологическая дистанция между ее членами увеличивается. Из-за ограничения информации, поступающей из внешнего мира, их мировосприятие претерпевает изменения и перестает быть адекватным. В элитных карцерных группах царит атмосфера напряжения, связанная с необходимостью постоянно помнить о мерах безопасности, о потенциальной угрозе их жизни и статусу. Часто это вызывает повышенную тревожность и мнительность, которая тем выше, чем более закрытой является группа. Конечно, топ-элита не так отрезана от внешнего мира, как заключенный в одиночную камеру. Но все же доступ к ее членам жестко ограничен установленным числом обслуживающих ее людей.

«О tempora, о mores», вздохнул бы читатель – если бы от этих сногшибательных господ не зависела сегодня жизнь десятков миллионов людей. Впрочем, от розовых штанов до розовой революции не такая уж большая временная дистанция. Вот только цвет этой революции у нас, как правило, оказывается гораздо более интенсивным.

На противостояние работают сегодня не только представители нашей так называемой элиты с ее «карцерным сознанием», блестяще проанализированным О. Крыштановской и иллюстративно описанным О. Робски, – работает государство, подрывающее попытки налаживания хоть какой-то общественной связи, организации социального партнерства между бизнесом и обществом; сеющее классовую ненависть и злобу, натравливающее одних на других, новых «бедных» на новых «богатых» прокурорскими речами, кадрами наспех смонтированных телепередач, образом «человека в клетке», ну и, разумеется, безотказной глупостью представительниц этой самой элиты в ее обэкраненных экземплярах.

Я начала эту заметку словами – «можно посмеяться». Но есть повод и для грусти: уровень сознания героев и автора, уровень желаний, мечтаний, притязаний бывших золушек на самом деле в пародийной форме повторяет антропологические черты и культурные «сигналы» топ-элиты. Нет, конечно, и среди них есть свои хорошие люди, как существуют они и среди обитателей «робской» Рублевки, – только последние, видимо, еще не попадались на глаза О. Р., а первые скрываются от нас в партийных коридорах и коридорах власти. Да так, что не разглядеть.

Было бы весьма поучительно проанализировать культурные сигналы, подаваемые одеждой, прической и жестикуляцией таких ее представителей, как «политический клоун» Владимир Жириновский, «политическая модель» Ирина Хакамада, «думохозяйка» Любовь Слиска, «политический бонвиван» Алексей Митрофанов, «политплейбой» Борис Немцов, «губернатор-олигарх» Роман Абрамович. Русская современная проза в лице лучших ее представителей не взялась за описание их нравов, брезгливо оставив эту горячую тему для начинающей писательницы. А ведь читательский «заказ» явно был – и своя target-group у О. Робски расширяется до тиражной цифры вожделенных «Семи дней», зашкаливает за миллион. Что же касается политэлиты, то будем ждать ее жизнеописаний от «включенного» наблюдателя. Как говорил один писатель-деревенщик, все впереди.

Бродский на фоне Шолохова

Поучаствовала в съемках ток-шоу Александра Архангельского «Тем временем» (канал «Культура»). Главной темой программы, которая должна была выйти в эфир 23 мая, то есть накануне, а повторяться 24-го (передачу перенесли на неделю, видимо, чтобы не дразнить известных гусей), и были два совпавших юбилея – Шолохова и Бродского.

Конечно, на фоне общих проблем – советской цивилизации и советской культуры: отошли ли мы от всех идеологических напряжений? Осталось ли – после всего – отношение к прозе Шолохова, скажем, как к чистой воды искусству? Можно ли говорить о прозе без включения личностного аспекта? Как спрашивает Мариэтта Чудакова в статье «Пределы самосохранности»: «Так кому же сегодня 100 лет? Автору великого романа XX века или кому-то другому?».

Вроде бы вялая поначалу, наша теледискуссия раскалилась в ходе обмена репликами: так все-таки и Шолохов (с его «Поднятой целиной» и оголтелым выпадом против Синявского и Даниэля; вы будете смеяться, но был на Дону и такой писатель – Шолохов-Синявский, двое в одном флаконе); и Николай Островский с Павкой Корчагиным – все это наша история? Или придется в конце концов осуществить волевое усилие, выбрать ценности, оставив автора, получившего все, что ему причиталось и даже больше того, советскому прошлому?

На «шолоховский» юбилей ТВ откликнулось множеством программ: здесь и доброкачественные советские экранизации «Тихого Дона» и «Поднятой целины», и документально-серийные ленты («Писатель и вождь»), и, как водится теперь, «Загадки Шолохова» (в жанрах загадки и сплетни телевидение работает упорно и целеустремленно – см. хотя бы последний из телешедевров, «Звезда эпохи»). Шолохов так и эдак, здоровый и приболевший, веселый и взгрустнувший, на балконе и при папиросе. Дети. Уже давно немолодые. Ну что скажут дети о родном отце, если они не Павлики Морозовы? Но взгляд выхватывает: соответствующее литературное окружение, обок Шолохова – Верченко с Софроновым в Вешенской за юбилейным столом.

«Литературная газета» отметила шолоховский юбилей полноценно и неоднократно: с «опытом юбилейной апологетики» выступил главный редактор, с не менее апологетическими статьями – крупный знаток всего советского и антисоветского, особо отличившийся в истории с погромом «Метрополя» Ф. Ф. Кузнецов (прототип аксеновского Клизмецова из романа «Скажи изюм»), другие малоизвестные и совсем неизвестные товарищи, всего – 4 полосы). Но и мимо памяти Иосифа Бродского газета все-таки не прошла: 15 строк занимает крошечная заметка об открытии мемориальной доски поэту в Калининграде. Всяк сверчок знай свой шесток!

Контекст же исторический, амбивалентность фигуры Шолохова – никем (кроме полосы во «Времени новостей») и никак всерьез не затронуты. Памятник отмыт дочиста, венки изготовлены заново и аккуратно уложены. Новый миф укрепляется и растет на фундаменте старого.

Что же касается Иосифа Бродского, то его юбилей был более чем скромно «помянут» старым документальным фильмом на «Культуре». Дата, конечно, не такая круглая. Но не в дате дело.

Дело в том, что Бродский, в отличие от Шолохова, – писатель не народный и уж тем более не государственный. То, что он оставил, – высокая поэзия, которая никогда не будет востребована в народном (и массовом) порядке. Не вижу я в своем воображении картин, запечатлевших массовый ход петербуржцев с венками к памятнику Бродскому – Комитет по культуре города даже не дает памятник воздвигнуть (хотя соответствующий конкурс был проведен, и скульптор победил. Не Церетели). И музей в квартире, где пока что из коммуналки откупили одну всего комнату, тоже не открыт (вдова поэта передала Петербургу «американский» кабинет поэта. Приютила, как изящно выразились на НТВ, Ахматова в своем музее). Но то ускорение роста, которое Бродский придал русской поэзии, привив ей и английскую поэтическую ветку, тот масштаб, почти космический, которым он снабдил свою лирику, то интеллектуальное щегольство, с которым проявлялась в стихе его ирония, – все это направлено в будущее.

Вот урок юбилея – никто не знает, как это будущее повернется. Еще в 1996 году в статье «Ностальящее» я предсказала, что даже стёбное возвращение советской эстетики на телеэкраны, в рекламные щиты и проч. грозит возвращением советского мифа. Я, конечно, не Кассандра, я просто училась делать предсказания у Андрея Донатовича Синявского (помните его соображения насчет «эстетических расхождений» – отсюда и моя мысль об эстетических схождениях). На самом деле уже тогда стало ясно, чем может обернуться эта игра с эстетикой. Послевкусие – юбилейное – у меня самое скептическое. И вот еще: Путин поехал в Вешенскую на торжества. Вряд ли Путину при его – хотя бы внешнем – западничестве так уж важен Шолохов. Из его реплик я поняла, что вряд ли он романы Шолохова читал. Но надо. Надо возглавить тенденцию, если уж она пошла в этом направлении. Ему бы в Питер, к Бродскому, на Васильевский остров, на набережную Невы… куда там. Мифология национально-советского единства ведет Путина за собой – не Рогозину же ее уступать? Поэтому готовиться – не только к юбилею, но и к будущему – нам всем надо заранее. С широко открытыми глазами.

Отфильтрованный базар

Подлинные враги поэзии – это антибиотики, кардиохирурги и демократия, враждебная столь аристократическому – для избранных – занятию.

Жизнь поэта – как жизнь поэта – теперь длится долго.

Иногда слишком долго, и он продолжает писать стихи, которые очень хорошо умеет писать.

Популяция стареет – и, разумеется, растет.

Наглядно полярное несоответствие множества предъявляемых временем поэтов (то есть сочиняющих в рифму чаще всего, но изредка попадаются и адепты верлибра, считающие себя особо продвинутыми; общее число зашкаливает за десять тысяч по России) малому количеству отбираемых серьезными издательствами. У Геннадия Комарова в его поэтической серии «Автограф» хорошо если выйдет пять книжек в год. В сопоставимой с нею по формату серии «О.Г.И. – поэзия» вышло не так уж много книг (тридцать две), а в год выходит от шести до восьми книжечек. В издательстве «Время» за несколько лет существования серии «Поэтическая библиотека» вышли книги нескольких десятков авторов. Наконец, в «большой» (портретной) серии издательство «О.Г.И.» отфильтровало базар и выпустило пока всего пять книг: Веры Павловой, Семена Липкина, Инны Лиснянской, Бахыта Кенжеева, Олега Чухонцева.

Никогда не было так много поэтов – и так мало.

Причем каждая группа влияния будет выдвигать своих, в том числе и свою окончательную «пятерку».

Гамбургский счет среди поэтов вряд ли возможен.

По всеобщему консенсусу не пройдет никто.

Беру в руки поэтическую антологию-билингву, изданную в Великобритании Джерри Смитом в 1993 году, – там присутствуют двадцать три поэта; среди них нет четырех из «пятерки» О. Г. И., «призван» только Чухонцев. Но включены и Дмитрий Александрович Пригов, и Борис Чичибабин, и Юнна Мориц. У английского профессора вкус, что ли, иной, или, поскольку во вступлении он благодарит в числе прочих и студентов своего семинара в Оксфорде, его взгляд откорректирован преподаванием шире, охватней. Однако в сравнении с антологией поэзии «Девять измерений», выпущенной издательством НЛО, – в его контурную карту включены стихи семидесяти поэтов, – Джерри Смит не только фильтровал, он трамбовал отфильтрованное.

На одном из «круглых столов», организованных журналом «Магазэн Литтерэр» в рамках Парижского Книжного салона, почетным гостем которого была Россия, знаток, переводчик русской поэзии, профессор Мишель Окутюрье (автор первой в мире – 1961 года – книги о Борисе Пастернаке) назвал только двух современных русских поэтов – Ольгу Седакову и Веру Павлову, чем вверг меня в подлинное изумление. А Кибиров? А Шварц? А…?

Мне не только сам результат – отбор представляется интересным. А показывает он то, что вокруг современной поэзии нет консенсуса насчет иерархии. Возникает впечатление, что русская поэзия сегодня состоит из поэтов, которых раньше называли второстепенными (правда, и Тютчева к ним причисляли – Некрасов, между прочим; и Баратынского). Вроде Каролины Павловой или Евдокии Ростопчиной: все вроде было при них – и жизнь, сводившая их с выдающимися людьми, и испытывавшая их на разрыв, и даже стихи, среди которых попадаются даже разобранные в дальнейшем на эпиграфы. Например, павловское, а потом – цветаевское, о поэзии: «Мое святое ремесло».

Назначением одного (!) Поэтом, на что претендует новая литературная премия, разумеется, иерархия установлена не будет. Потому что результат консенсуса жюри поразительно предсказуем, причем исходя не из профессионально-поэтических качеств будущего лауреата (как и соответствующих качеств десятка – как минимум – сопоставимых других), а исходя из общего премиального замысла. Этому дала, этому дала, а этому не дала – он дров не рубил, воду не носил…

Кириллом Медведевым в «Девяти измерениях» опубликовано стихотворение «еще чуть-чуть о литературе…», где почти документально описаны бомжи с бульвара, в которых превратились бывшие литинститутские студенты, деревенские Лели, принятые в институт взрослыми московскими дядями, компенсировавшими таким образом вину перед народом. Тоже – поэты, «ыыыннннаааааооо» (К. Медведев), «кыё-кыё» (О. Чухонцев).

Даже отфильтрованный до предела, до единицы базар не дает ответа. «С одной стороны – Новый Мир, Древний Рим, Чечня. / С другой стороны – дыр-бул-щир, улялюм, фигня. / А я говорю: „Ребята – ничья, ничья! / Мне кажется, вы обходитесь без меня“» (Полина Барскова).

Меж тем антология «Девять измерений» сделана (как сделана шинель) по принципу – нет, не иерархии, но – ризомы; правда, устроители не развили этот принцип, да и не могли; проект можно в наших условиях сделать бесконечным в Интернете: каждый из названных предлагает отобранные стихи, предположим, еще семерых своих избранных. И сад этих тропок и сходился, и расширялся бы без конца. Ризома она и есть ризома. У куста есть корни и крона, образуемая, правда, не стволом, а ветками, и очень пушистая. А ризома вовсе безиерархична; ветка – она же и корень. Распространяется во все стороны сразу. Впрочем, есть одна загадка: ведь кто-то изначально отобрал этих вот девятерых поэтов с десятым дополнением в лице Ильи Кукулина?

Председателем земного шара сам себя назначил Велимир Хлебников. «Король поэзии» избирался в Коктебеле тайным голосованием, по воспоминаниям Семена Липкина. Принято было голосовать за хозяина, Волошина, несмотря на присутствие других, отнюдь не менее значительных, претендентов. Сам Липкин обожал составлять списки поэтов по ранжиру: первый ряд, второй, третий; в список кандидатов помещал иногда себя, Инну Лиснянскую; иногда всё переставлял, мешая карты. Страсть к иерархии среди поэтов все-таки неистребима.

Несмотря на обстоятельства, будем фильтровать базар дальше.

III. ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

Трудно первые десять лет

I. ОБ ОТЛОЖЕННОМ ВЛИЯНИИ

Начался ли в русской словесности двадцать первый век? Литература пока договаривает век двадцатый. Договаривает, додумывает, рефлексирует. Причем во всех планах – содержательном и выразительном. Главный ее жанр – элегия.

Двадцатый век был испытанием не только для России, но и для русской литературы, разделенной на части. Части, может быть, и срослись, но части были меньше чаемого, а «большого целого» не получилось. Вместо «большого целого» литература распалась на множество «литератур» и сублитератур; хотя сегодня следует сосредоточиться все-таки на той литературе, которая предназначена для осмысленного чтения, а не для времяпрепровождения в очереди к стоматологу.

Русской литературой были упущены возможности – те, что сулил ей наработанный золотой капитал девятнадцатого века и серебряный – двадцатого. Поэтому в конце века ей пришлось срочно догонять и моделировать саму-себя-возможную. Но сделать свой путь последовательным она уже не смогла. Сделать так, чтобы вовремя и во всей силе, вживую, литература обрела влияние Андрея Платонова, Вл. Набокова, Леонида Добычина, Константина Вагинова… Нет, это было уже недостижимо. Все равно что говорить о самой России: какой бы она стала, если бы не 1917 год.

Другой.

Богатой, как Америка, а может, еще богаче. В том числе людьми: демографами подсчитано, что население страны сегодня было бы вдвое больше.

Нереализованные возможности, неродившиеся дети, упущенная выгода – все это распространяется и на русскую литературу двадцатого века.

Поэтому она изо всех сил к концу века нагоняет сама себя, с конца 80-х и все 90-е годы получая и осваивая утаенное наследство. Но того органического влияния, которое было бы оказано на следующие поколения, не случилось. Не произошло.

Потому что отложенным влияние не бывает.

II. О НЕОСОВЕТСКОМ

Литература начала двадцать первого века с трудом сходила с дороги, проложенной советскими писателями. Повторяю: советскими,  – а нерусскими писателями советского времени. Я имею в виду прежде всего художественный язык.

«Буря в стакане литературной воды» разыгралась после публикации статьи Ольги Мартыновой «Загробная победа соцреализма», написанной для Neue Zurcher Zeitung и переведенной сначала «ИноСМИ», а затем – более точно – самим автором для OpenSpace. Несколько лет тому назад я выпустила книгу не только о явлении, проявляющемся все более четко, но и о его истоках, и назвала его «носталья-щим». Советское, писала я тогда, оказалось «эстетически стойким, если не непобедимым. Постсоветская культура продолжает демонстрировать затянувшуюся зависимость от языка и стиля, от действующих лиц и исполнителей ушедшей эпохи». О. Мартынова задает вопрос, сдвигая ситуацию: «Речь идет <…> о терпимом, если не поощрительном отношении к этому явлению со стороны „литературной общественности“ за пределами старого „красно-коричневого лагеря“ (т. е. если бы Распутину или Белову нравился Захар Прилепин, то в этом не было бы ничего странного или интересного; интересно, когда он нравится Александру Кабакову, Евгению Попову или Александру Архангельскому)». Сейчас, когда я пишу эти строки, по Первому каналу ТВ начинается очередной выпуск новой программы «ДОстояние РЕспублики» – собравшиеся в телеаудитории вдохновенно перепевают популярные советские песни 40—50-х годов. А по каналу «Россия» идут «Лучшие годы нашей жизни», продолжаются триумфы Кобзона, Пахмутовой, идет праздничный концерт ко Дню милиции.

Советское – методом погружения.

Действительно, «речь идет о культурном реванше».

Дело не только в том, что не успели дойти до новых писателей уроки Платонова (они и не могли дойти), но в том, что их подменили уроками условного Леонова. Именно об этих уроках прямо свидетельствует и биография Леонова, созданием которой увлекся новый писатель нового века Захар Прилепин. Мне возразят: но ведь Алексей Варламов пишет биографию Платонова. Отвечу: Платонов требует десятилетий жизни, как он потребовал у Льва Шубина, Булгаков – у М. Чудаковой, а писать о нем книгу после книг о Грине, Пришвине, Алексее Толстом, Михаиле Булгакове (автором всех этих жезээловских работ и является Варламов) – совсем иное дело: получается, что в наше конкретное время изготовление литературных биографий поставлено на поток. Главное – чтобы источники были опубликованы и, разумеется, обкатаны. Так писатели дорабатывают двадцатый век. И литературные биографии, о которых речь, именно об этом и свидетельствуют.

Новый писатель, уже двадцать первого века, обращается назад – и не для того чтобы отличиться от него, а за поддержкой.

Итак, одна из самых разрабатываемых прозой двадцать первого века тенденций – адаптация ( литературного века ) предыдущего.

III. О ДВУХ НАЧАЛАХ

Допускаю, что это не совсем корректно, но для того чтобы увидеть уровень новых, современных достижений, а также притязаний и возможностей, попробую сопоставить первые десять лет века XXI и аналогичный временной отрезок XX века. Для наглядности. Списочным составом. Навскидку. Чем случайней, тем вернее.

Вот что получится, если разбить имена на две колонки. Например:

Символизм, реализм (новый). Постмодернизм, «новый реализм».

Слева – многообразие имен: поэтов, прозаиков, художников, философов, театральных деятелей и т. п. (а это – еще только первая половина Серебряного века). Справа – наш.

Не медный, не латунный, не хрустальный и совсем не титановый. Пока еще определение не найдено, но искать будем; может быть, к концу века и найдем. Что видно сразу и невооруженным глазом – перепад мощностей. Может быть, этот перепад и вынуждает коллег-критиков быть снисходительнее, чем следовало, к упомянутым и не упомянутым мною участникам литературных бегов и забегов, игр и игрищ. А в остальном – другом – и многом – совпадения и переклички. Иногда смешные, иногда поразительные.

Вызовем литературно-критический голос оттуда, из первого десятилетия века двадцатого (этот голос, голос двадцатипятилетнего Корнея Чуковского, ровесника Валерии Пустовой, явственно слышен благодаря собранию сочинений в пятнадцати томах, предпринятому издательством «Терра» как раз в двухтысячные годы):

«Вот пришло, наконец, „их“ царствие, спасайся, кто может и хочет!

Но вдруг они (публика. – Н. И. ) загоготали, и я, очнувшись, увидел, что слушают меня тоже они…царствие готтентотов пришло».

И тем не менее, несмотря на готтентотов, в 1908 году К. Чуковский выпускает сборник «От Чехова до наших дней», в который включены «литературные портреты и характеристики» многих из перечисленных мною поэтов и прозаиков, плюс Куприна, А. Каменского, Б. Зайцева; о Леониде Андрееве выпускает отдельную книгу. Пишет К. Чуковский обо всем и обо всех, порой несправедливо, но – какое обширное, какое богатое расстилается перед ним литературное поле! Вот заметка «О короткомыслии» (газета «Речь», 1907 г.): «На наших глазах вымирает один из существенных родов российской журнальной словесности – литературная критика. Правда, как раз в последнее время появилось особенно много подобного рода произведений, но они-то и свидетельствуют о своем полнейшем вырождении». Надо же! А нам-то отсюда кажется, что «у них» было все в порядке – не то что у нас (см. дискуссию «Критика в „толстых“ журналах – уход на глубину или – в никуда?» – «Знамя», 2009, № 11).

Примеры, которые приводит (и далее разбирает в заметке «О короткомыслии») К. Чуковский, – это «Силуэты» Айхенвальда и «Книга отражений» И. Ф. Анненского.

Несправедлив?

Но, высказываясь сверхэмоционально, Чуковский свободен и независим: «Сначала просто: Брюсов наездничал, Белый озорничал, Гиппиус манерничала, и никто решительно не смотрел на себя всерьез» (тот же 1907-й).

Перед молодым Чуковским – богатство, к тому же растущее как на дрожжах.

И он к этому разнообразному богатству исключительно строг.

Сегодня – другое дело.

Сегодня с богатством, как бы это поточнее сказать, проблемы, зато от восторгов просто некуда деваться.

И все же – ведь что-то у нас скопилось к концу десятилетия? Ведь сравнения – тем более эпохи, какой стал Серебряный век для истории русского искусства и литературы, – с нашим, еще не отстоявшимся «сегодня» всегда слишком похожи на столкновения в лоб: тому, который послабее, можно и костей не собрать.
IV. О КАТЕГОРИЯХ И ПОКОЛЕНИЯХ
Литература потеряла былую привлекательность как для читателей (40 % взрослого населения России вообще не читают книг – об этом говорят социологические опросы, с того же начал В. Путин встречу с писателями 7 октября 2009 года в музее А. С. Пушкина на Пречистенке [55] ), так и для писателей. Молодые люди выбирают сегодня другие пути для реализации себя в стране и мире.

Утратила свое положение в обществе.

Перешла в разряд занятий необязательных – и в то же время обременительных.

Литературная карьера только в исключительных случаях приносит социальный успех и богатство. Об этом нахально, если не сказать нагло, рассуждают «попавшие на ТВ» писатели (или, скорее, мнящие себя таковыми) успешники: Татьяна Устинова, Дмитрий Глуховский, некто Олег Рой…

(В списке русских форбс-миллионеров писателей представляли трое: Александра Маринина, Дарья Донцова и Борис Акунин.)

Согласимся: заработать деньги и обеспечить рост молодому энергичному человеку намного легче в других областях и сферах. Это правда.

Но зачем же тогда политики, телезвезды и телеведущие, модные газетные обозреватели, актеры выпускают в свет свои сочинения? Подтверждать свое реноме толстой книгой с картинками? (Как правило, все вышеперечисленные категории выпускают книги либо увесистые, либо очень увесистые.) Зачем Натану Дубовицкому сочинять роман? «Околоноля» – подтверждение интеллектуального статуса? Или цинизма – как профессионального качества всякого политтехнолога, но в данном конкретном случае забравшегося на очень большую высоту?

А если речь идет просто о писателе… Здесь и возникают трудности с собственной судьбой.

С другой стороны, в последнее – именно последнее – десятилетие наблюдается приток в категорию, как бы помягче это обозначить, и. о. писателей. Иногда – врио. Потому что устают: даже это самое и. о. даже в паралитературе надо постоянно подтверждать.

Почему так туманно, где имена и фамилии, адреса и явки?

Во-первых, потому что их много, оглянитесь вокруг себя в книжном магазине, а во-вторых, может быть, они небезнадежны.

Писателей двухтысячных лет можно разделить на категории:

– писатель-профессионал, живущий за счет успеха и продажи своих книг;

– писатель-профессионал, живущий нелитературным трудом;

– писатель-профессионал, живущий за счет родных и близких;

– писатель-непрофессионал, живущий своим нелитературным трудом.

Спрашивается, и зачем ему в таком случае литература?

Молодые рецензенты, обозревающие толстые журналы, с особым чувством – удивления или раздражения – отмечают публикации старших (даже сильно старших) коллег. И в обзорах «Ех Libris НГ», и в «ЛГ», например, обязательно заметят и похвалят К. Ваншенкина. В первое десятилетие века он действительно печатал постоянно свои новые стихи и мемуары (что не помешало И. Кобзону, как я поняла, любящему и ценящему стихи Ваншенкина, назвать его «выпавшим из процесса»). Кумулятивный сюжет литературной жизни – прирастание текстами, не меняющими репутации. Как сложилось, так и продолжается: репутация Л. Зорина, А. Битова, Б. Ахмадулиной, Ф. Искандера, А. Вознесенского как сложилась к началу нового века, так и существует, продлеваясь во времени несмотря ни на что.

Появилось за это время не одно, а целых два новых поколения писателей, – вот они и повлияли (очень плавно) на изменение картины. «Прежние» дописывали и переписывали, «новые» – начинали.

Писателям среднего возраста пришлось труднее всего: к старшеньким благоволили как к «дедушкам»; а вот «родителей» – еле терпели. Или не терпели вовсе.

Они пошли на гумус. Не к ним было привлечено внимание: для публики они были слишком утонченными, а для критики недостаточно новыми и парадоксальными.
V. О ВЕРТИКАЛИ И ГОРИЗОНТАЛИ
На грани веков современная русская литература совершала переход, довольно опасный и подобный военному – переходу Суворова через Альпы. И потери были не только человеческие – если можно так выразиться, форматно-направленческие тож. Так что (и кого) русская литература теряла?

Ушли из жизни те писатели, кто много сделал в XX веке – повернув его, как Александр Солженицын, настраивая на новую стилистику, как Василий Аксенов, перевернув поэтику, как Всеволод Некрасов, Дмитрий Александрович Пригов, Лев Лосев… Оставив двадцатому веку его надежды и разочарования – Юрий Давыдов, Анатолий Азольский, Владимир Корнилов… В тоске по уходящим сравнялись метрополия и эмиграция (которой, впрочем, фактически для русской литературы с появлением Интернета не стало: да-да, именно Интернет с начала XXI века стал объединяющей, кроме всего прочего, силой).

В предыдущее десятилетие, в 90-е годы, допечатывались архивы, обнародовались утаенные и запретные тексты – угасая, все еще шли волны публикаций, начатых во второй половине 80-х. Но это уже были вкрапления, инкрустаций, не так менявшие состав литературной крови, как в предыдущее десятилетие. Яркости, новизны и резкости они литературной ситуации не прибавляли. Хотя надо отметить, что сами публикации были гораздо культурнее. Сочинения Вар-лама Шаламова, Юрия Домбровского стали выходить в формате многотомников. (Почти всегда – на плохой, к сожалению, бумаге и с минимальными комментариями.)

Новое десятилетие отличает наступившее наконец полное разнообразие книжного рынка, бурное развитие книгоиздательств и, как следствие, – вытеснение книгами толстожурнальной продукции.

Как тут не вспомнить рассказ-притчу Владимира Маканина «Ключарев и Алимушкин»: чем удачнее и успешнее шли книгоиздательские дела, тем грустнее становились дела журнальные.

Издательства, внимательно следившие за журналами и работавшие «след в след» с журнальными авторами (и в контакте с их редакторами), перешли на другую, агрессивную стратегию: стратегию перехвата (сначала готовых рукописей и, разумеется, готовых авторов).

Публикация в журналах стала рассматриваться скорее как «предпремьера» книги, как ее реклама – впрочем, необязательная. Да и иные авторы, обжегшись (первоначально) на привередливом журнале, решили строить свои отношения с читателем сразу через издательства.

И уже достаточно авторов, постепенно сформировавших перевес: здесь и те, кто «ушел» из журнала, например Виктор Пелевин, и те, кто туда отродясь не ходил, например Вл. Сорокин, Б. Акунин.

В первое десятилетие XXI века число «книжных» писателей резко увеличивается. Уходят из журнальных авторов Людмила Улицкая, Дина Рубина. Напечаталась сразу отдельной книгой «2017» Ольга Славникова. Стратегия масслита изначально была книгоиздательской, что понятно: писатели не масслитовские, но резко увеличившие свой потенциал (и тираж), тоже избирают этот путь. А далее их подгоняют издатели, готовые на хороших, даже отличных условиях издать книгу хорошим, даже отличным тиражом. Ловушка захлопнулась – вернее, даже не ловушка, а золотая клетка.

Но это все – частности общего изменения культурной парадигмы.

И главное изменение произошло в массовом отказе от «главного». От иерархии. Произошло покушение на вертикаль. Вертикаль, образно говоря, положили [56] . Литературное пространство стало расширяться экстенсивно, как земледелие в России, прирастая новыми территориями. И понятие высоты стало другим. Условная Маринина могла теперь высокомерно посматривать на условную Петрушевскую – с высоты своих тиражей. Произошло то, что Л. Данилкин к концу 2000-х годов определил следующим образом: «Культура больше не является неким классическим набором главных произведений. Культура – это твой персональный набор книг („Илиада“ и „Одиссея“ в этом наборе, или, как в брежневские времена говорили, „продуктовом заказе“, необязательны)».

Это было процессом объективным, но для литературы как искусства (явления в принципе иерархического, по моему твердому убеждению) опасным. И с очень опасными – и весьма предсказуемыми, увы, – последствиями.
VI. О ЛЕВИЗНЕ
Можно составить список появившихся, «засветившихся» и освоившихся в 2000-е годы – как время своего рождения, становления и успеха.

Если говорить о прозаиках, это новая волна, вытеснявшая предшественников.

Впрочем, предшественники уходили и сами по себе.

Выразительным в этом отношении стало не столько решение жюри, сколько вручение премии «Русский Букер» за 2005 год.

Победителем стал Денис Гуцко, а председателем жюри был Василий Аксенов, с решением не согласный и демонстративно отказавшийся от своего участия в ритуале вручения.

Кто такой Денис Гуцко и какова его проза, знают и читатели нашего журнала – «Знамя» первым напечатало этого автора, отдав должное не столько веществу текста, сколько весьма острой и болезненной теме.

Так же, как и прозу Андрея Волоса (главы из книги, покамест лучшей у этого автора, – «Хуррамабад» – тоже были напечатаны в «Знамени» и в «Новом мире»).

Но тема и проблема неожиданно стали определять оценку.

Так работали и продолжают работать и другие новые прозаики новой социальности, рядом с вышеупомянутыми: Игорь Фролов, Роман Сенчин, Захар Прилепин, Герман Садулаев. К ним можно присоединить Сергея Шаргунова, Игоря Савельева из Уфы. (Вообще в мой список попали два прозаика из «уфимской литературной аномалии» – Игорь Фролов оттуда же).

Военно-социальная тема определяет востребованность прозы Аркадия Бабченко.

Что объединяет и что характеризует этих (и других, в мой список не попавших) писателей? Их частенько называют «новыми реалистами», но эту прозу лучше определить как реальную, а не реалистическую.

От классического реализма их отличает главное – поэтика. Они, как правило, не создают свою художественную реальность, как Лермонтов и Пушкин, Толстой или Достоевский, с героями которых мы сосуществуем как с более чем реальными, – они описывают существующую. С минимумом художественного преображения. И воображения. (Вот откуда, я полагаю, столь яростная реакция того же А. Бабченко на маканинский «Асан».)

Их проза вызывает в критике противоречивую реакцию – от безусловного приятия до безудержного отторжения. Как правило, с их текстами надо работать редактору – они недотянуты, недоделаны, недоформованы. Им надо прописывать недостающие элементы. Менять композицию.

Интересно, в какую «направленческую» сторону стало клониться это литературное явление, представленное, повторяю, писателями не одного поколения – от совсем молодых до вполне себе зрелых.

А клониться – и довольно сильно – оно стало в сторону левую. Гуцко с Прилепиным, Прилепин с Садулаевым, Садулаев с Сенчиным… И к этой цепи примыкают все новые звенья – Ирина Мамаева («Гай»), Наталья Ключарева («Россия: общий вагон»). Я, признаюсь, побаивалась встречи Германа Садулаева (с его чеченским происхождением и чеченской темой в прозе) и Захара Прилепина в подмосковных Липках, на Форуме молодых писателей несколько лет тому назад, – а они, напротив, сразу нашли общий язык и даже подружились.

Левизна сближает.
VII. О ГЕРОЕ
В статье «Проекты будущего» («Зарубежные записки», 2009, № 3/19) Евгений Ермолин выдвинул свои соображения о путях русской словесности начала века.

Главных соображений у него два.

Первое: наша родина и есть наша русская литература.

Не могу не согласиться – только не считаю, что, живя вне России, утрачиваешь эту связь. Скорее наоборот.

В подтверждение этого своего тезиса Ермолин противопоставляет два ряда. «Даровитые, но зашедшие в глухой творческий тупик» – «швейцарец Михаил Шишкин» или «голландка Марина Палей». «Трудно даются новые вещи Юрию Малецкому»… Значит, жизнь вне географической России – в минус (особенно пикантно это соображение Ермолина выглядит на страницах нового толстого литературного журнала, возникшего в Германии – «Зарубежных записок»). А в плюс – Максим Свириденков, Ирина Мамаева, Александр Карасев, Захар Прилепин («сильные, бьющие в душу наотмашь слова»). Роман Сенчин (ему – особый комплимент за «героя») попытался отойти от «альтер-эго», «удивительный почти в каждом своем рассказе Дмитрий Новиков». Впрочем, как и все другие, знаки отличия получает и «сделавший уже немало Олег Павлов».

Второе: молодому писателю обязательно нужно ощущать «миссию», складывать «чаемое духовное пространство актуальной напряженности».

Я так думаю, что, как только новые «миссионеры» начнут складывать это «чаемое духовное пространство», тут народ от литературы вовсе убежит.

Критик, с одной стороны, ставит верный диагноз: «Общественная жизнь вырождается. <…> Социальные процессы и вовлеченные в них массы, увы, часто заурядны, банальны и ничтожны». Современный критик ждет спасения и «жизни», и «литературы» (одновременно, в одном флаконе) от нового «значительного героя». Что, так уж и значителен Евгений Онегин? Хлестаков? Печорин? Герой здесь – слово почти ироническое: Лермонтов описал в герое все пороки своего поколения…

«Значительный герой» – но не этой ли умозрительной фигуры требовали от Юрия Трифонова? Фазиля Искандера? Василия Аксенова? И даже – от стихов, от поэм, от поэзии в целом?

От советского прошлого в наследство остаются не только неизжитые иллюзии, но и вбитые уже в подкорку эстетические правила. Когда Трифонову предъявляли претензии – мол, герои его все какие-то маленькие люди, – он отвечал, что на знаменитейших фламандских натюрмортах изображены отнюдь не самые дорогие и лучшие фрукты, а так – свисающая с края стола кожура лимона, пара яблок… Меня даже трогает, что сегодня надо опять доказывать, что в искусстве важно не что, а как…

Вот это, кстати, и было, на мой взгляд, еще одним внутриэстетическим водоразделом этих лет: одни целиком и полностью сосредоточились на том, что,  – а другие к содержанию не могли отнестись без как.

Небольшое отступление по аналогии – из современного кинематографа. Для вящей зримости. Тем более что речь пойдет о фильмах, в основе которых лежит литература. Проза.

И о двух режиссерах, эту прозу кинематографически воплотивших, «прочитавших»: Николае Достале и Алексее Германе-старшем.

У Николая Досталя в фильме «Петя по дороге в царствие небесное» (по повести М. Кураева, впервые опубликованной в «Знамени») – что. Судьба человека в условиях предоттепельной эпохи: цена жизни – копейка. Все ясно и четко, без нюансов, и очень наглядно.

У Алексея Германа в фильме «Мой друг Иван Лапшин» (в основе сценария проза Юрия Германа) – как. Как время – 30-е годы – проходит сквозь людей и как люди жертвуют себя времени.

Германовский кадр сообщает трагизм и глубину – и человеку, и времени.

Решение Досталя сообщает зрителю его идею, мысль, месседж, но изымает самой «картинкой» из идеи трагизм.

По своему воздействию, вызванному решением, фильмы не сравнимы. Хотя сопоставимы по сюжету. То же и с героем.

Нет «значительного героя» в той якобы исторической прозе о современной жизни – ни у Леонида Юзефовича («Журавли и карлики»), ни у Александра Терехова («Каменный мост»). Можно ли на этом основании ставить их ниже (по прозе) Дениса Гуцко, Захара Прилепина, которые выбирают героя «сильнее»?

Опять – перекинем дугу через век: «Мать» Горького или «Жизнь Клима Самгина» того же автора – где герой «сильнее», «значительнее» и какая проза глубже («как») выражает время («что»)?

Пристрастие к тому, чтобы судить о качестве литературы через выбор героя («значительного»), поддержано рядом критиков (с которыми, увы, эстетически смыкается и различающий оттенки Ермолин), продолжено в той же статье и разговором о поэзии.

Подводя литературе начала века предварительные итоги и ставя перед нею новые задачи, Ермолин первым делом упрекает стихотворцев в «тематической измельченности».

Приехали: герой прозы м ел ко ват, в поэзии – мелкотемье.

Что, поэзии нужен (для того чтобы попасть «в центр современных духовных борений») тематический сдвиг? в гражданственность? в сторону условной новой ГЭС (Саяно-Шушенской, да простят мой провокативный цинизм)?
VIII. ОБ ОЖИРЕНИИ. ИЛИ – ВОДЯНКЕ
Что утрачено, и, боюсь, окончательно (за эти годы)?

Общие критерии. Каждый может объявить себя писателем, купив издателей, критиков, рецензентов. Издав книгу, можно купить рекламу на «Эхе Москвы», полосы в «Литгазете» и даже в «Новой», как показывает случай с А. Потемкиным, на обсуждении прозы которого сошлись А. Марченко и Н. Богомолов. Об Аннинском даже не говорю – он поучаствовал во всем проекте «критики».

Вот кого трудно, если не невозможно купить, – это читателя.

Но кому нужны эти общие критерии, возразят мне?

Как это ни парадоксально, в них заинтересованы прежде всего настоящие профессионалы – писатели. Для того чтобы окончательно не было утрачено и литературное мастерство. Угроза такого исчезновения существует.
Зайдем, например, с черного хода этого самого мастерства – с объема. В связи с тем, что прозаик перестал рассчитывать на журнальную публикацию, с того момента как она сделалась необязательна, проза заболела ожирением. Причем даже молодые, во всяком случае, не старые люди страдают: Александр Терехов («Каменный мост»), Дмитрий Быков, совсем молодой Сергей Самсонов («Аномалия Камлаева»). Объемы спровоцированы и учреждением премии «Большая книга»? Не будем преувеличивать влияния всяческих поощрений, но не будем и преуменьшать.

IX. О РОМАНЕ С ИСТОРИЕЙ

Определение «исторический роман» сегодня можно взять в кавычки.

Чем актуальнее смысл, ради которого затеяна книга, тем историчнее фон, тем глубже старается проводить свои исторические параллели автор.

Василий Аксенов, букеровский лауреат уже нового, XXI века, определял литературу как ностальгию. Вряд ли у него самого была ностальгия по XVIII веку, куда отнесены «Вольтерьянки и вольтерьянцы». Вряд ли он ностальгировал по сталинскому времени («Москва-ква-ква»), но в результате – настоянная на ностальгии по собственной молодости книга этой самой ностальгией и отшибла даже запах непривлекательных особенностей эпохи.

Гораздо жестче по отношению к недавней (и давней) истории писатели более молодого, чем ностальгирующие шестидесятники, поколения – к ним относятся и уже упомянутый Л. Юзефович, и его земляк-пермяк (изначально) А. Королев с его «Быть Босхом».

Описательная история в литературе уже XXI века преображается в сюжетную историческую метафору. Речь идет не больше не меньше как о метафоре исторического развития России – этому посвящены романы Владимира Шарова («Мне ли не пожалеть», «Старая девочка»), Дм. Быкова («Орфография», «Оправдание», «ЖД», «Списанные»), Владимира Сорокина («День опричника», «Сахарный Кремль»), Виктора Пелевина («Т»), выстраивающиеся, как правило, в авторские историософские серии. Последний в этом ряду роман – «ГенАцид» Всеволода Бенигсена.

Дмитрий Быков вообще явление феноменальное: и по плодовитости, литературной и журналистской активности (тут вам не только романы, но и литературные биографии, стихи, эссе, колонки, стихотворные фельетоны… а сейчас еще и драму в стихах, по слухам, сочиняет), и по количеству выдвигаемых моделей развития Руси/России. Это провока-тивное письмо. И оно должно возбуждать умственную деятельность читателя.

Но ведь и здесь все разбухло настолько, что о проглотить не может быть и речи. Тем более – залпом: так, как читались (и немедленно перечитывались) книги Юрия Трифонова.

К разбухшим от слов книгам с историософией добавлю хотя бы Максима Кантора с его двумя томами (каждый по тысяче страниц) одной книги, «Учебник рисования».

X. О ЛИТЕРАТУРНОЙ ЗАДАЧЕ

Поставлю вопрос иначе: обязательно ли писателю сегодня уметь писать, работать над «веществом прозы», обладать композиционным даром, проявленным стилем, словесным искусством? Ведь художники давно уже не рисуют, картина умерла, рисунок – исчез. Так зачем мучиться? Чтобы стать писателем? Для этого сегодня… и т. д.

Не отсюда ли возникло совсем странное явление в современной прозе – отнюдь не филологическая проза профессиональных филологов. Последнее явление в этом ряду – Андрей Аствацатуров: роман «Люди в голом» засветился в списках уходящего десятилетия.

Андрей Аствацатуров – мало того что филолог-профессионал, преподаватель филфака СПбГУ, он еще и сын преподавательницы того же факультета, и внук академика В. М. Жирмунского. И что же? Ничего «филологического», никаких намеков на стиль и т. д. в сочинении просто нет. Короткие простые фразы (из трех-четырех слов), минимум эпитетов, деепричастных оборотов. Проза от первого, разумеется, лица, которая легко пишется и легко поглощается, поскольку рассчитана на идентификацию читателя с повествователем (и я такой же, там же, с такой же, с такими же проблемами). Движение филологов в сторону масслита начато раньше, в 90-е – назову хотя бы Б. Акунина. Но он-то (и стоящий за ним Г. Чхартишвили) никогда не забывает о своем филологическом происхождении; в его романах (и пьесах) всегда поставлена литературная задача, так или иначе решаемая, по вкусу это нам или нет. У нового поколения (филологов) литературная задача исключается вообще (если не считать задачей просто написать книгу). Доступность и внятность, близость к аудитории, к публике (я такой же, как вы, я один из вас).

Возникает ощущение, что литература словно бы испугалась сложности и на пороге XXI века резко сдала назад. Испугалась предоставленных возможностей и испугалась развития. Отпрянула.

А куда ей было «отпрянуть»? Придумано: «новый реализм».

XI. ЕЩЕ О «РЕАЛИЗМЕ»

Но реализм не бывает старым. Или он есть, или его нет.

«Новый реализм» уже не один раз придумывали и однажды назвали его «социалистическим».

Куда было идти? возвращаться? К какому реализму? На самом деле Р. Сенчин, Д. Гуцко, 3. Прилепин воспитаны на книгах М. Горького, Л. Леонова, В. Распутина, В. Белова; а стоит за ними Литинститут с семинаром советского писателя Рекемчука в лучшем случае. Это ведь здесь пересекаются воспоминания, в том числе о литературном питании и воспитании. Сколько бы ни написала Мариэтта Чудакова замечательных книг о М. Булгакове и М. Зощенко, «ролевой моделью» собственной прозы (о Жене Осинкиной) она выбрала все-таки своего любимого Арк. Гайдара, а не М. Булгакова.

Все никак не проходит это прошлое – причем и в самых простых, и в фантастических, казалось бы, случаях его обнаруживаешь, это влияние.

Только поскреби.

Вот А. Проханов исступленно борется против «либералов» в литературе, изощренно придумывая все новые обвинительные заключения.

Либералы/демократы от литературы не столь успешно борются (как могут!) с Прохановым, правда, сдавая ему одну позицию за другой. (И премию имени И. А. Бунина, врученную ему жюри под председательством С. Бэлзы, я имею в виду тоже.)

Но ведь – если чуток поскрести! – лит. происхождение-то близкое.

Все изумлялись: зачем издательству… жюри… и т. д. Так ведь все – родом оттуда. И А. Проханов, и председатель букеровского жюри, отдавший премию мамлеевско-сорокинскому эпигону, из одного места родом. И все мы хорошо, просто отлично помним, как оно называлось.

И наконец, последнее.

XII. О НАДЕЖДЕ

Если вспомнить, откуда на самом деле взялась великая литература начала двадцатого века, то нельзя не заметить ее парадоксального происхождения от жестоких романсов, уголовной хроники, картинок в модных (гламурных, сказали бы мы сегодня) журналах; спортивной хроники, кабаре и певичек – Блок, М. Кузмин, Ахматова… Культура начала двадцатого века захватывала и перерабатывала модное – отсюда сюжеты и персонажи. Великая литература служит резервом для массовой (понижающей, адаптирующей), а низовая словесность – для восходящей. Я никак не считаю, что «борьбу с низким» следует признать главным сюжетом начала двадцать первого века (о чем неустанно пишут мои высоконравственные коллеги в «ЛГ», «Нашем современнике», «Москве» и др.). Напротив: это резерв, чтобы литература двадцать первого века не сдохла от скуки в своей элитарной герметичности. Из музыкальной ерунды, баек, анекдотов и путеводителей, необязательных и необременительных заметок в дешевых глянцевых изданиях, сообщений в «МК» и «Жизни» рождается изощренная проза и поэзия. Вспомним: из уголовной хроники рождались романы Достоевского, со страниц желтой прессы приходили к Набокову его сюжеты. Заметка о появлении удава в окрестностях города дала толчок мощному воображению Домбровского. Газетная «кукурузная» кампания породила сюжет искандеровского «Козлотура». Это – закон, дающий надежду на то, что литературный XXI век будет смотреть вперед, а не назад. И не для того, чтобы плестись в хвосте у массовой культуры, а для того, чтобы, преодолев, «съев» ее, выразить свое послание.

Цепь. Дуб. Котученый (современная словесность в зеркале русской классики)

Появление двухтомника «Литературная матрица. Учебник, написанный писателями» – доказательство от классики. Доказательство живого существования современной русской словесности. Неровного, со сбоями, с вершинами и низинами, с пригорками и ручейками, – разнообразного и занятного литературного пейзажа.

Но допрежь того – о тенденции (терпеть не могу слово «тренд») общего характера: чем дальше, тем больше с начала нового десятилетия стало проявляться отличие от равнодушного предшествующего, «нулевого». Оно состоит в том, что можно назвать возникновением коллективных действий. Коллективных действий, упрямо – и зачастую вопреки — отстаивающих общую точку зрения на какую-то занозистую проблему. Не скажу общественную – потому что, как правило, участвует в таких коллективных действиях всего лишь малая часть общества, связанная не только общей моральной реакцией, но общим делом.

При чем тут «Литературная матрица»?

А вот при чем: это тоже групповое явление и коллективный протест. В данном случае – против того унизительного положения, в которое поставлена литература. Реакция на отмену выпускных экзаменационных сочинений в средней школе.

Как-то раз после очередного цикла лекций о русской литературе в американских университетах я привезла в Москву сочинения студентов, изучающих русский язык и литературу. Сочинения были серьезными, трогательными, иногда вызывавшими улыбку; студенты в меру своих сил и понятий пытались осмыслить эти «икону и топор» [57] , этих «ежа и лисицу» [58] – не всё и не всем удавалось, но все (надо отдать должное) старались.

Отсутствие экзамена по русской литературе в формате сочинения ведет не только к закреплению устойчивой неграмотности. Будут писать (да и пишут уже) «аффтар жжот» безо всякого вызова. Или – вообще не писать (а зачем?). Читать перестанут в принципе (да и сейчас – угрожающе падает количество и качество чтения). Прагматическое – могу выразиться и посильнее – время: а зачем читать, какая от чтения худлитературы польза?

О пользе, правда, спор давний: еще Добролюбов все о пользе пекся, а Достоевский яростно возражал ему в знаменитой статье «Г-н – бов и вопрос об искусстве». Спорили-спорили, а теперь наследуем Чернышевского с Добролюбовым: сапоги важнее Шекспира. И поэта с его «Шепотом» и «робким дыханьем», ежели он выйдет к согражданам на следующий день после землетрясения со своим шедевром, просто не заметят. И никакого памятника эти потомки тех, которые не будут писать сочинений, ему не поставят.

И никакого – «и долго буду я любезен…»

И никакого «читателя в потомстве».

Так что, возвращаясь к «Матрице»: это еще и жест сопротивления, и жест актуальный. Русские классики остались в школьной программе – «так надо их читать или не надо? И если надо – то зачем?» (из вступительной заметки составителей).

Читать надо, – коллективный ответ составителей и авторов двухтомника, – потому что книги «собраны из мыслей и фантазий, сомнений и откровений, любви и ненависти, наблюдений и разочарований живых людей (…) Люди эти, коль скоро человечество помнит о них десятки, сотни лет, были людьми исключительными».

Объяснение, на мой взгляд, слабое.

Читать действительно надо – но не потому, что люди, написавшие эти книги, «исключительные» (тогда следует очередной и не очень глупый вопрос: а вас-то, дорогие участники сборника, то бишь писатели современные, – надо читать? вы – точно «исключительные»? проверки временем ведь вы еще не прошли). А потому, что чтение развивает душу, сердце и мозг – иначе человечество застряло бы в неандертальстве; именно искусство, книги подняли и сформировали человека. (Именно она, худлитература, развивает, потому что, читая, человек не только складывает буквы, как Селифан в «Мертвых душах», но и воображает, разыгрывает в своем сознании, разворачивает целые индивидуальные миры-представления; без этого качества человек никто, звать его никак и никаких открытий, изобретений, улучшений, никаких планов, проектов… Вот зачем читать – чтобы развивать воображение и сочувствие, а не просто напитываться «мыслью, которая разрывает сознание, не умещаясь в мозгу, и выплескивается вовне, в тексты» – из той же пафосной вступительной заметки.)

Затея сборника – зайти в русскую классику не с филологического крыльца. Затея сама по себе мне вполне симпатичная, – но зачем противопоставлять это филологии? философии? Мол, «написаны эти романы были не для того, чтобы несколько ящиков в библиотечном каталоге…» и т. д. Но вот имена – Бахтин, Тынянов, Эйхенбаум, Томашевский, Лидия Гинзбург, Аверинцев, Гаспаров, Чудаков. Зачем одних (замечательных в том числе, выдающихся), филологов, противопоставлять другим (иногда совсем не замечательным и не выдающимся), писателям? «Каждая статья этого сборника – опыт настоящего чтения, чтения всерьез». Ну а Борис Эйхенбаум писал свою статью «Как сделана „Шинель“» не всерьез? Андрей Белый, который сочинил, может быть, лучшую свою книгу «Мастерство Гоголя», – всерьез или не всерьез прочитал Гоголя? Да и книгу писал – как поэт, как прозаик или как филолог?

Не надо никого презирать (тем более – филологию) и не надо противопоставлять один вход другому.

Надо просто – сочинить рядом с филологией свое и по-своему.

Составители и авторы сборника это попробовали. Что получилось?

Двухтомник обращает незамыленный (представляю, в какую степень негодования могут впасть учителя-консерваторы) взгляд на русскую классику, на нашу общую «златую цепь на дубе том». Идея – неоригинальная; во Франции лет тридцать тому назад она уже была осуществлена: там вышел трехтомник о французских классиках, написанный (так же, по именам) современными французскими писателями. Каково отечественное исполнение?

Сначала весьма раздражает насильственное осовременивание классики разными новыми, не характерными для того времени понятиями и словечками.

Как бы заигрывая с аудиторией: «панк» – Чацкий. Ну какой из него панк, помилуйте. Автор эссе о Грибоедове, открывающего двухтомник, «Космическая карета, или Один день панка» Сергей Шаргунов не знает, кто такие панки? Да, он из нового, следующего за панками поколения, путается. Кстати, в новом путаницы всегда больше, чем в старом, – еще не устоялось. Да и помнится близлежащее хуже, чем удаленное (эффект не только возрастной).

«Панк», потом весь этот космос – «космическая ракета» (Грибоедов), «Бричка Чичикова ничем не хуже звездолета» (А. Секацкий, эссе о Гоголе). Гоголь – «мастер приготовления препаратов in vivo» (Секацкий), «логокомпозитор» Островский (это уже Татьяна Москвина), роман «Обломов» как триллер (Михаил Шишкин); «проект Фет», «литературный менеджер Тургенев» (Андрей Левкин), «несанкционированный митинг декабристов» (Людмила Петрушевская), «первый популист» Чернышевский (Сергей Болмат). И так далее. Оживляет это восприятие или – авторский текст?

Я думаю, что восприятие это если и оживляет… то раздражая, а вот авторов эссе – заводит. Далеко заводит.

«Культуртрегер» Некрасов (Майя Кучерская). Он же активно «двигает свою камеру», выдумывает «кинематографические сцены»… Эта псевдосовременная бойкость унижает Некрасова и не украшает Кучерскую. Все-таки неслучайно гроб Некрасова провожали на кладбище десятки тысяч людей, а когда, прощаясь, упомянули Пушкина, то из толпы выкрикнули: «Выше! Выше!». И неслучайно о кончине Некрасова – и о прощании – так горько написал его литературный противник, Достоевский. А вот кто у нас среди литераторов в XIX веке на время «сумел стать на редкость успешным литературным предпринимателем и доказать на практике, что даже самые удивительные домыслы могут быть вполне конвертируемы, если не в прекрасную жизнь, то, во всяком случае, во вполне пристойное существование: нужно только отдаться им вполне и целиком и взяться за дело со всей безоглядностью и энергией делового человека»? Ни в жизнь не догадаетесь. Сергей Болмат утверждает, что это – Чернышевский.

Впрочем, в студенческом прошлом ученица Владимира Николаевича Турбина – я за парадоксы, а не против таковых. Турбина (филолога, которому так и не дали защитить докторскую) за его парадоксализм травили на кафедре русской классики филфака МГУ. А он – он просто насаждал этот парадоксализм в сознание своего «лермонтовского» семинара, к ужасу филфаковского окружения. И приближал к себе как раз парадоксалистов вроде тогдашнего «дикорастущего студента» Михаила Эпштейна. Вот уж кому, я думаю, идея выпущенного «Лимбус-пресс» двухтомника была бы по сердцу, так это Турбину. Да и мне она по сердцу.

Но дело не в этом.

С особым трепетом, конечно же, приближаешься к Пушкину.

Людмила Петрушевская, автор эссе «О Пушкине», вызывающе: «Пушкин – гений. Это мой выбор». Да кто б сомневался!

Это выбор народа. Фрукт – яблоко, поэт – Пушкин. И кафе – «Пушкин». И все кругом – сплошной Пушкин, потому что гений. А гений – потому что Пушкин. И так от Хармса до наших дней.

Петрушевская, полагаю, Хармса в сознании держит. «Если бы при его жизни люди понимали, что он великий, то, наверное, ему прямо бы на улице или в булочной говорили, что знают его, как же, читали еще в школе, и просили бы у него автограф». «Пушкин страдал, но делать было нечего».

Впрочем, в сторону Хармса кивает не только «пушкинское» эссе, – в другом случае, вряд ли ненамеренно. Вот о поэме «Двенадцать»: «Музыка революции, как и положено, играла недолго». А вот Вс. Емелин высказывается в своем стиле о самом Блоке: «Общее настроение поэта весьма мрачно. Семья рушится, мать болеет». Ну зачем уж так дешево заигрывать с молодежью. Она – молодежь – подороже себя ценит. А «поржать» (ржунимагу) в другое место ходит, не в учебник. Не дает покоя участникам литпроекта и «шаргуновский» образ панка, вот и у Г. Садулаева читаем: «Короче, Есенин был для меня как бы эмо. В эпоху Серебряного века в русской поэзии было много неформалов. Символисты были вроде готов. Футуристы, не сказать чтобы панки, скорее фрики. Народные примитивисты косили под хиппи. А вот акмеисты – те были серьезные, вообще не тусовались». И Маяковский «был бы панком. Еще раньше – хиппи, битником, стилягой…», «антиглобалистом»; так же стереотипно у каждого второго-третьего возникает космоассоциация («Одетый в желтую кофту Маяковский производил впечатление столь же эпатирующее, каким сегодня мог бы похвастаться разве что человек, разгуливающий по улице в скафандре космонавта» – ну уж это автор хватил). В десятые годы прошлого века поэтического и художественного эпатажа хватало – удивляться перестали. Но Хармс… В. Тучков: «…Лишь один вид громадных кулаков Маяковского был способен отрезвить самых отчаянных забияк». Если «панк» и «космос» – красной нитью, то Хармс просто-таки подмигивает из-под строк.

Но дело не в этом.

Писатели, пишущие о писателях, пишут каждый маленькую «ЖЗЛ», которая сейчас востребована и популярна именно в формате «современный писатель – о писателе-классике». Иногда еще острее: современный писатель – о своем ровеснике и коллеге (жарко обсуждаемый и отчасти осуждаемый В. Попов о С. Довлатове, «малая» серия «ЖЗЛ»). Вместо одного толстого «ЖЗЛ» читатель двухтомника получает разом сорок два жизнеописания! В этом тоже, согласитесь, есть что-то хармсовское.

Так вот: Хармс здесь спасителен, ибо на его интонации можно съехать с горки, не повредив известное место и миновав все зияния своего образования. Хармсовская интонация много чего спишет. И она списывает – слабое знакомство с эпохой, незнание контекста, приблизительное знакомство с предметом жизнеописания и т. п. противные штуки.

Что еще действует на читателя – кроме искупающей иные грехи и огрехи интонации? (Вроде как немножко понарошку.) Соседство/родство с предметом. Картинка из своей жизни, часто – яркая, – оправдывающая свой путь к Есенину – Блоку – Маяковскому и т. д.

У Сергея Носова получился один из самых удачных в книге «ЖЗЛ\'ов», о Достоевском – а начал он с темы соседства с классиком по городу, с «достоевской» прогулки по Сенной и ее окрестностям. Эта – вроде бы – лирика ничему не помешала.

Когда же Валерий Попов пишет не о Довлатове, а о Льве Толстом и рассказывает о своих поездках в Ясную Поляну, и как он был там недавно и представлял ночной уход Толстого, чтобы бежать из этой жизни, и, восклицая, восхищается сюжетообразованием в «Войне и мире»: «Ну, каково? Да по плотности интриги, „крутости“ совершаемых ею поворотов все нынешние сериалы и „женские романы“ и рядом не стоят!», – то хочется отойти в сторону и туда же перенести роман Толстого. Сам В. Попов признается (в финале своего сочинения), мол, «не могу быть уверен, что понимаю именно так, как надо». Не уверен – не пиши.

Писатели кокетливы, писатели эгоистичны – и любовь к самому себе посильнее чувств ко всякой там классике, – но, как бы ни было тяжко, надо себя окорачивать, знать меру. Скажем, вступление к Есенину – описание своего школьного чтения есенинских стихов – это все-таки отдельная история: Есенин – отдельно, Садулаев – отдельно.

Оригинальнее прочих получились эссе у неписателя и нефилолога, философа Александра Секацкого о Гоголе, у Татьяны Москвиной об Островском. Концентрированные не на себе, а на предмете – Елена Шварц о Тютчеве, Сергей Гандлевский о Бабеле, Владимир Шаров о Платонове, Михаил Шишкин о Гончарове, Мария Степанова о Цветаевой. Есть тексты, где пишущие о себе забывали. А вот туманные и кокетливые афоризмы вроде «Поэт вообще существо лживое, муторное и мутное» (это Дмитрий Воденников формулирует, – а может, наоборот? Искреннее, честное и прозрачное? Можно и так…) Хлесткие афоризмы – нужны ли они в тексте еще одного – такая «двойчатка» есть и о Маяковском – эссе о Цветаевой? Ведь ее самое «не перешибешь» с ее блестящим даром формулировать – может быть, лучше заходить в ее мир с иной стороны?

В данном случае текст Воденникова – скорее исповедальный, чем аналитический; ведь это он – о себе, а не о ней; и о женщинах 1970—1980-х годов, «строивших себя под Цветаеву»: «…То ли скульптор, то ли художник, с крупными чертами лица, ходила босиком. Она, собственно, и открыла мне Цветаеву. Но дело сейчас не в этом. А в том, что каким-то неуловимым образом она узурпировала у Цветаевой ее безбытность, неустроенность, сложность, конфликтность (не знаю уж, как у самой этой дамы обстояло дело с даром, – надеюсь, что она была талантлива, потому что в отсутствие дара все эти цветаевские муть и выверт смотрятся вообще бессмысленными)». Отличный текст, между прочим.
И тут мы подходим к еще одной, а может быть, и самой важной теме: а как сама современная литература отразилась в этих «отражениях», выражаясь формулой Иннокентия Анненского? Ведь это большое испытание для них/нас самих: на фоне Пушкина, и птичка вылетает.

* * *

На фоне Пушкина – есть это уже у наших классиков, ставших предметом современных писателей.

Гоголь – о Пушкине.

Достоевский – о Толстом (в связи с его романами). О Некрасове. О Белинском, наконец.

Тургенев – о Шекспире, о русском Гамлете. Блок – о Пушкине.

(И все русские писатели – отдельным томом! – от Гоголя до Ахматовой, Цветаевой, и Битова, Петрушевской, – разумеется, через Хармса, – о Пушкине.)

Набоков – его лекции о русских писателях, справедливы они и нет.

Иосиф Бродский – его необычайное по силе даже для него эссе о цветаевском «Новогоднем».

Это была бы такая книга, которая не поместилась бы в два тома, – ее можно было бы сделать перекрестно-активной, в DVD-версии, со ссылками взаимными. Живая книга, с корнями, кроной, ветвями. Дуб. У Лукоморья. А коллективный котученый – это мы все ходим вокруг, по златой цепи. И днем и ночью.

Но дело не в этом.

А дело, как я уже сказала, – в отражениях.

* * *

Выдерживает ли современная словесность, как она представлена в двухтомнике, от Александра Кабакова до Ольги Славниковой, от Андрея Левкина до Павла Крусанова, от Сергея Гандлевского до Владимира Шарова, от Александра Терехова (Солженицын) до Андрея Рубанова (Варлам Шаламов), это испытание? Или – скорее – так (может быть, некорректен мой вопрос – не со Львом Толстым соревноваться! не с Достоевским! а с другой стороны – с кем еще? не с Потапенкой же): существуем мы на свете, мы, современная русская литература? Или мы – как сегодняшние греки – и древние? И язык другой, и вообще рядом не стоим.

И вообще – русская литература умерла. Поминки справили уже лет двадцать тому.

Дело портят, конечно, непонятки: почему рядом с Гандлевским, Тереховым и Шаровым – Алла Горбунова о Мандельштаме, зачем, чем заслужила и почему надо ее читать? Что отражаться-то будет? Или – Наталия Курчатова (Куприн), Александр Етоев (Зощенко), Евгений Мякишев (Заболоцкий)? И на челе его высоком не отразилось ничего. «Детство Заболоцкого прошло под традиционные напевы российской земли». Или Ксения Букша: «Поэты веселого нрава (Державин, Пушкин, Пастернак, ранний Бродский, Дмитрий Быков…) нередко избыточны». Странно, что Дмитрий Быков (поздний), который пиарит Букшу лет десять, не пиарит ее взаимно в этом сборнике (у него – М. Горький)! Быков у Букши проходит дважды: «Дмитрий Быков, написавший о Пастернаке огромную книгу, построил ее по принципу сезонности: зима, весна, лето, осень. Цикличность – самая важная вещь для понимания пастернаковской лирики». Простите, но это не Быков – это в книге автора сих заметок, вышедшей третьим изданием (первое – 2000 г., издательство «БЛИЦ», СПб.) – «Борис Пастернак. Времена жизни» («Время», 2007). Именно мною всем четырем временам года, начиная именно с зимы (его рождение), уподоблены циклы жизни и творчества Пастернака. (Дм. Быков поместил всего Пастернака – в лето.) Не зная религиозных основ семьи Пастернака (о его отце и его сионизме существует отдельная монография; Пастернаки не «выкресты»), та же Букша пишет: «Вот, вот – Пастернак заговорил о главном: о шалостях фей, о елках, яблоках, свечках, о том, чем было Рождество для него, мальчика из любящей семьи. Пастернак был евреем по рождению, но Новый Завет ему дороже Ветхого…» и так далее, много букаф. Так вот: Рождество в детстве мальчика никак не могло отмечаться и не отмечалось – в силу религиозных семейных традиций. А что дороже христианину – так Библия, по Пастернаку, «записная книга человечества», состоит из того и другого Заветов.

А как отнестись к тому, что эссе об Ахматовой Светлана Бодрунова заканчивает длинным стихотворением собственного сочинения? Мотивируя сей неожиданный «заключительный аккорд» тем, что это подражание «в ахматовском стиле» – позволено ей «по праву любви». Позволено ли «по праву любви» еще и называть Ахматову «самой выдержанной с точки зрения стиля дамой Серебряного века», а «МЦ» и «ААА» – так у Бодруновой – «гранд-дамами русской поэзии»? Амикошонство с великими – особое качество особого кокетства с читателями; в двухтомнике с этим «повезло» именно великим поэтам. Ведь сколько – да и зачем? – надо объяснять читателю, кто есть Бодрунова, а она, не колеблясь – и бойко, – сообщает о своих доверительных беседах («Чем дальше, тем больше мне хотелось бы удаляться от Цветаевой и быть ближе к Ахматовой». А читателю «Матрицы» не все равно? Тем более что Бодрунова несколькими страницами раньше замечает весьма точно: «С Ахматовой же совсем иная история: цельность ее стиля и системы ценностей имеет такую степень, что любое подражание ей – топорно, а потому бессмысленно»).

Незнание всегда простительно, даже невежество извинительно, – когда и то и другое не «учительство». А если перед нами на самом деле книга, претендующая хотя бы на «факультативный учебник» (определение В. Топорова, который, как следует из выходных данных, является хоть и не автором идеи, как выяснилось, чужой, уже опробованной во Франции, но автором названия – «Литературная матрица. Учебник, написанный писателями»), то знак «При участии филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета» дорогого стоит.

Опять сворачиваю на дорожку филологии; так как обстоит дело с писательством? Можно ли трогать классику руками современных писателей? Полезно ли – ввиду того, что они, бывает, ошибаются в фактах и далеко летают в вольных трактовках?

Можно, нужно. Полезно.

И последнее.

Так выдерживает ли современная словесность не как учебное пособие (факультативное, альтернативное…) экзамен – быть рядом с классикой?

Иногда – даже легче, чем собственно художественными сочинениями. Прикрывая свои заплаты и дыры – судьбами великих.

Но существуя!

Искусство при свете искренности

Если мужества в книгах не будет,

Если искренность слез не зажжет —

Всех на свете потомство забудет

И мацонщиков нам предпочтет.

Тициан Табидзе.

Перевод с грузинского Бориса Пастернака

Когда читаешь стихи, а особенно когда перечитываешь, движешься вглубь стихотворения. Текст (сухое, игольчатое, не очень любимое мною слово, но произведение еще хуже) открывает створки внутрь, – а не только вне (в контекст). Когда читают прозу, в лучшем случае следят за сюжетом и персонажами. Письмо пушкинской «Пиковой дамы», лермонтовской «Тамани», боюсь, скрыто навсегда. Утрачено понимание – не текст. А кто виноват? Вы и убили-с, как говорит Раскольникову Порфирий Петрович. Убили – начав представлять пересказ, да еще и с ошибками, как аналог понимания текста. Например, того же «Преступления и наказания» – в виде «Шедевров» с сокращенным пересказом. Помните такие издания? Произведшие на меня дикое тогда впечатление. Как это можно, – наш/свой брат филолог пересказывает («роман тискает») для школьника или даже хуже того – студента ту же «Капитанскую дочку». Да, подумала я тогда, – пропал калабуховский дом…

И он пропал.

Доставшийся еще с советских времен, но и поныне распространенный штамп – литература и искусство – бессмыслен. На самом деле никакой отдельности нет. Литература – искусство. Либо ее нет. Есть – высказывания, слова, верные или нет, есть социальная, политическая, гуманистическая и т. д. позиция, – а литературы нет. Только искусство вроде философского камня превращает слова в золото, ставя их в наилучшем порядке.

Литературное вещество – это поставленная автором перед собой и решенная данным текстом литературная задача.

Как-то я посетовала на дефицит этого самого литературного вещества в современной прозе, претендующей на социальную актуальность, что вызвало (со стороны людей, этим веществом обделенных, – как попадаются и среди музыкантов, увы, люди, обделенные музыкальным слухом) бурную реакцию. Да, уязвлены были именно те, для кого литературное вещество если не сомнительно, то явно не обязательно. Даже обременяюще.

Те, кто считает его появление в тексте само собой разумеющимся ( мы же пишем и говорим словами ), ошибаются. А литература сегодня действительно оказалась перед выбором: социальность или… Или искусство. А нельзя ли в одном флаконе? Или это уже литературная алхимия?

Кстати, когда речь идет о поэзии, то ars poetica входит в обсуждение, разумеется, само собой. Когда арт-критик пишет свой «Художественный дневник», он же не сюжеты Чехова или Гоголя (или будь даже Н. Коляды) пересказывает. Ars prosae – об этом вообще молчание. Почему, собственно, в рассуждении о прозе (и в ее оценке) игнорируются самые важные вещи – архитектоника, стиль, язык, соотношение голосов, система персонажей?

Не говоря уж о такой вещи, как жанр.

О жанре вообще позабыли – и, мне кажется, говорят и рассуждают об этой важнейшей категории только члены жюри трех премий – за лучший роман («Букер»), за повесть года («Белкин») и за рассказ («Казаковка»). Всему остальному – общий целлофановый мешок под названием «Большая книга». Ну что это такое – большая книга? есть маленькая? средняя? А мерить как будем – в каких единицах?

Поэтика прозы не менее, если не более сложна, чем поэтика поэзии. Рецензия на оперный или драматический спектакль не представима без детального разбора того, как (а не того, о чем поют). А что, мы не помним времени рецензионного расцвета литературной аналитики, работающей как можно ближе к тексту? Когда каждый оттенок прозы должен был быть рассмотрен напросвет – это и было настоящим литкритическим profession de foi?

Что касается новой социальности: фактически рядом с ней расположено поле конъюнктурности.

Я имею в виду конъюнктурность не в угоду определенным политическим запросам, нет, не обязательно, – скорее конъюнктуру темы.

Эти ответы на запросы связаны с тем, что можно назвать реализмом социальным (в отличие от социалистического). Пикассо с этого социального реализма и начинал (в 15–17 лет) сюжетами типа «Умирающая бедная мать», «У постели больного ребенка» и т. п. Душераздирающие сюжеты. И очень даже натурально все изображено. Почти как у передвижников. Спрашивается: и зачем Пикассо понадобились все дальнейшие невероятные, если исходить из ощущений современной ему публики, кульбиты?

А что же здесь, в русской прозе, до сих пор отчасти остающейся под давлением традицией воспроизведения действительности в формах самой действительности, – хотя на самом деле эта традиция давно откочевала в сторону массовой литературы?

Искусство прячется. «Один день Ивана Денисовича» – работа ювелирная, а не один к одному устный рассказ (записанный на условный магнитофон) простого зэка.

Потрясающую литературную работу произвел Георгий Владимов с первоначальным текстом «Верного Руслана». Работали с мифами и архетипами Трифонов в «Старике», Домбровский в «Хранителе» и «Факультете», Искандер в «Сандро из Чегема», Астафьев в «Царь-рыбе» и Распутин в «Матёре». Вопреки всем установкам на реализм. И что же – наследовать Петру Проскурину с Юлианом Семеновым? Прогулка с Корнеем Ивановичем Чуковским по зимнему Переделкину. Разговор о литературной критике. «Нет сегодня критиков!» – Чуковский почти кричит. «Какой я критик – Чехов, Некрасов… Критик напишет так, что этого (кивок в сторону дачи Леонида Леонова) завтра не будет!» А ведь и у Леонова когда-то было в наличии таинственное литературное вещество, только он его к «Русскому лесу» успешно из себя вытравил… О чем умалчивает его сегодняшний биограф.

Так возможна ли рецептура, можно ли сочетать одно с другим, растворяя литературное вещество в социальности? Или они взаимоуничтожаются? Можно. И тому есть примеры в современной русской прозе. Один из этих редких примеров – Виктор Пелевин. Впрочем, тоже не всегда первично, в своем социальном гротеске повторяясь – и относительно других, и относительно себя самого, – и не всегда удачно. Людмила Петрушевская – срываясь то в натурализм, то в невнятицу, то пытаясь их комбинировать. Постоянно работает с литературным веществом, порой уходя в социальную истерику (вредящую ей), Марина Палей. Изощренно рукодельную прозу пишет Ирина Поволоцкая. Изобильные крайности литературности демонстрирует порой Ольга Славникова. Так что спектр широк – от мейнстрима до маргинальности. Список пополняется. Но дефицит остается.

Крепкий сюжет, разработанная система персонажей и голосоведение совсем не противоречат тому, что сказано выше. Иначе мухи дохнут со скуки и читатели вместе с ними. (Они и дохнут, кстати, на наших глазах.) Никакой «новый реализм» их к книге не вернет. Книге тоже нужна харизма. Не писателя, а самого текста.
Литературное время сего дня аукается с началом века ХХ-го, и тогда было два пути: в социальный реализм (типа горьковского) или в Серебряный век. Можно, конечно, усмехнуться и различить в современном эхе элементы пародийности; к тому же, литературе тихо, но настойчиво рекомендуют оставаться только в рамках литературы – ведь это у вас так хорошо получается… Так что все-таки я мечтаю об одном флаконе. Мечтать не вредно.
В тоже время и само литературное вещество может породить новую искренность. И наоборот – как это произошло в рассказе Захара Прилепина «Лес» (журнал «Сноб»). Рассказе, открывшем для меня нового Прилепина.

В России есть два кинорежиссера с одинаковым именем и фамилией – Алексей Герман. Старший, удостоенный самых престижных кинопремий Европы, снял свой самый знаменитый фильм по роману своего отца, советского писателя Юрия Германа, выявив в герое сильный трагический смысл. Младший, тоже отмеченный мировым киносообществом, сделал кино об интеллигентах-«шестидесятниках», пытаясь разгадать драму поколения своего отца. Такая вот цепочка.

Накануне нового года редакция московского журнала, составляя «снежный», то есть зимний, номер, обратилась к литераторам, прозаикам и журналистам с предложением написать о своем отце.

К известным – чтобы написали о неизвестном.

К не очень известным – с просьбой написать об отце знаменитом.

В результате сложилась весьма любопытная мозаика.

Но прежде всего скажу о смысле, который, может быть, редакция и не вкладывала в литературную задачу.

Все мы не так давно жили в Советском Союзе.

Когда СССР рухнул, мы, никуда не перемещаясь физически, фактически стали жить в другой стране, пытаясь по-новому ее устроить – и связать исторически с той дореволюционной Россией, которая была разрушена. Делали это, конечно, поверхностно, декоративно, – но во всяком случае пытались. Та Россия представала в мечтах и стихах – поскольку реальная связь с ней была разорвана более чем семьюдесятью годами. А советскую Россию пытались вытеснить из своего сознания.

Тем интереснее ответить на вопрос: а как поступить со своими родителями? Выкинуть их, условно говоря, на историческую свалку– или, наоборот, воскресить в своем сознании?

В дореволюционной России, в конце XIX века, времени брожения и рождения идей, воплощением которых займется век XX, жил в Москве Николай Федоров, скромнейший библиограф Румянцевской библиотеки, гениальный безумный философ, сильно повлиявший на Достоевского и Толстого (а сегодня – на Владимира Шарова и Александра Иличевского). Идея – напомню – главная у него была вот такая: восстановление предков.

Буквально, физически. И метафизически – тоже.

В новой России у новых людей в сознании происходит сшибка: ведь к советским людям, чей жизненный итог – отрицательный, относятся родные отцы. Осудить? Оправдать? Осуждая власть и общество, продолжать любить своих родителей, чем бы они ни занимались? Палачи они были или жертвы? или и то и другое сразу?

Так что литературная задача – поведать как можно более правдиво о своем родном отце – на самом деле сложная, я бы даже сказала – коварная. Тем более что журнал, ее поставивший перед авторами, недаром называется «Сноб». Это дорогой по пропагандируемому им богатому стилю жизни, – через обложку, рекламу, даже бумагу (наощупь).

Как справились? Успешные – и не очень?

Прежде всего: почти все написали тексты с любовью. Без ностальгии по времени своего сопливого детства, босоногой юности и пр., но именно – с любовью.

Задача была поставлена, как я уже сказала, перед людьми творческими, но разных профессий.

И вот что по самому результату, по тексту очевидно: у одних получается «жизненная история», поучительная или нет, сентиментальная или нет, дело вкуса и характера каждого пишущего. Например, успешная журналистка, в течение многих лет – главный редактор русского «Vogue» Алена Долецкая вспоминает о своем отце, знаменитом детском хирурге. И что наша ироничная, светская Алена может нам предъявить, кроме любви и преклонения? А вот тоже вполне успешная по теперешним меркам журналистка из модного «GQ» Ксения Соколова рассказала свою историю – ее отец грек по происхождению, в 60-х живший и учившийся в Москве (видимо, коммунист), оставил ее мать беременной и отбыл в Афины с другой женщиной, тоже русской, не желающей слышать о каких-то еще детях. И когда трепещущая от любви к отцу восемнадцатилетняя Ксения, специально приехавшая в Афины, чтобы впервые в жизни увидеть отца, – о котором она мечтала всю свою юную жизнь, – ей был дан категорический и жесткий отпор. Как жить – с таким грузом, с такой травмой?

А у других, у литераторов, – получается не история, а рассказ. Хотя и тут и там – документально, даже фотографиями, и документами, письмами и т. д. подтвержденные «отцы». И чем укрупненнее деталь, чем реальнее инкрустированное в авторский текст письмо, – тем сильнее именно художественное впечатление (Михаил Гиголашвили). Подробно и укрупненно, на разворот, сфотографированный отцовский портсигар, мундштук, очки. Не дьявол, а бог прячется в подробностях, – рассказ же скуп на авторскую эмоцию.

Рассказ Александра Кабакова «Сын полковника» – это правдивый и скорбный текст о провинциальном советском военном офицере из технических войск, еврее (при государственном-то антисемитизме служил в армии) Абраме Кабакове. И, разумеется, о провинциальном детстве самого писателя Кабаков повествует развернуто (в романе «Все поправимо», полном, кстати, вот этого самого, искомого литературного вещества, – пять лет назад заслуженно получившем литературную премию «Большая книга»).

Кабаков вспоминает, как тяжело отец умирал – а он, амбициозный журналист, срочно сочинял в номер модной либеральной газеты свободолюбивую статью, – как он пишет из сегодня, «пытаясь угодить» тогдашнему главному редактору. Умирал отец вместе с государством, которому он всю жизнь служил, а сын пытался избежать смертельной тяжести сопереживания. И сейчас кается в этом. Иосиф Бродский заметил, что настоящая трагедия – это когда гибнет не герой, а хор. Вот о гибели хора – на самом деле состоящего из таких отцов – написал Кабаков. И не только он: Ольга Славникова в рассказе «Мой отец – инопланетянин». Отец был инженером-конструктором на Урале, и жизнь семьи в промышленной зоне, уродливо-конструктивистской, наложила отпечаток – я предполагаю, что от обратного, из чувства сопротивления безобразному – на прозу Славниковой, как бы избыточно-узорную, кружевную, слишком изукрашенную. Перегруженную сравнениями. Об отце она написала просто и строго, детально, в подробностях, но без украшений.

Вы скажете – фрейдистский номер. И будете правы. Но только отчасти.

Фрейд, безусловно, присутствует во многих рассказах и эссе.

У Кабакова с отцом – профессиональные отличия, снимающие фрейдистскую остроту. А вот у Алексея Макушинского с отцом, автором мирового бестселлера «Дети Арбата», свои счеты (думаю, что и фамилию матери он взял, исходя из того же подсознательного синдрома).

Но вернусь в век XIX-й.

Да, Достоевский был очень заинтересован «Философией общего дела» Николая Федорова – но он же, Достоевский, написал «Братьев Карамазовых», где один из сыновей, побочный, убивает отца, мерзкого по своим проявлениям. А осуждает автор умницу и интеллектуала, брата Ивана, теоретически обосновавшего возможность убийства…

«Отцы и дети» – так называется один из классических русских романов, роман Ивана Тургенева. Проходят века, меняются режимы, а тема (и проблема) не исчезает. Никуда не девается.

Может ли современный литератор быть искренним и открытым? Или в эпоху постмодерна это совершенно невозможно? Писатель закрывается – сюжетом, персонажами, стилем… Отбором фактов – если это non-fiction.

Но и открывается тоже.

Все помнят, конечно, название фильма Педро Альмодовара – «Всё о моей матери».

Андрей Тарковский пронизал свой фильм «Зеркало» потрясающими любовными стихами отца, поэта Арсения Тарковского (в его же исполнении), хотя на самом деле – это фильм о матери и о горечи ухода из семьи и исчезновения из жизни мальчика главного человека его жизни – отца.

А стихи Тарковского, между прочим, были посвящены не матери будущего кинорежиссера, а совсем другой женщине, поэтессе Марине Цветаевой, с которой у поэта был бурный, но краткосрочный предвоенный роман.

Это так трудно – если ты художник, быть искренним.

Кстати, строки Тициана Табидзе, которые я поставила эпиграфом к этой заметке, очень любил Юрий Трифонов.

Который говорил, что надо оперировать на себе.

У которого было все в порядке с искренностью, хотя он был очень закрытым человеком.
И с искусством прозы.

Примечания

1

Лейдерман Н. Л., Липовецкий М. Н. Современная русская литература. В 3 кн. Кн. I. М.: УРСС, 2001. С. 6.

2

См.: Литературная энциклопедия терминов и понятий. М.: Интелвак, 2003. Стлб. 1008.

3

См. статью «Актуальная литература» в кн.: Чупринин Сергей. Русская литература сегодня: жизнь по понятиям. М.: Время, 2006. С. 32–34.

4

Кукулин И. Рождение ландшафта: контурная карта молодой поэзии 1990-х годов // Девять измерений. Антология новейшей русской поэзии. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 7.

5

См.: Кукулин И. Указ. соч. С. 10. Сходным образом и по сходным мотивам он «убирает» из поля современной словесности «почвенную» литературу. И правильно делает.

6

Пунин Н. Н. Мир светел любовью. Дневники. Письма. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2000. С. 202.

7

Там же. С. 207.

8

Тынянов Ю. Н. Литературный факт // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 255.

9

Там же. С. 257.

10

В связи с катаевским юбилеем в прессе появился ряд статей, содержащих фактические ошибки. Так, «Московские новости» (2007. № 2) почему-то называют «Растратчиков» пьесой, а последней прозой Катаева числят «Траву забвения». Впрочем, это отдельная проблема– культура литературного обозревателя современной словесности.

11

Эпштейн М. Постмодерн в русской литературе. М.: Высшая школа, 2005. С. 68.

12

Hassan Ihab. The Postmodern Turn: Essays in Postmodern Theory and Culture. Columbus, 1987.

13

В «Современной русской литературе» (кн. 1) Н. Лейдермана и М. Липовецкого на страницах 16–17 дана ссылка на первое упоминание термина «постмодернизм» – в 1934 году в «Антологии испанской поэзии» Федерико де Ониса.

14

Эпштейн М. Указ. соч. С. 6.

15

См.: Проективный философский словарь. Новые термины и понятия / Под ред. Л. Г. Тульчинского и М. Н. Эпштейна. СПб.: Алетейя, 2003.

16

МетрОполь. Литературный альманах. М.: Текст, 1991. С. 12.

17

Курицын В. Русский литературный постмодернизм. М.: ОГИ, 2002. С. 8–9.

18

Скоропанова И. Русская постмодернистская литература. Новая философия, новый язык. СПб.: Невский простор, 2001. С. 11–12.

19

Эпштейн М. От модернизма к постмодернизму: Диалектика «гипер» в культуре XX века // Новое литературное обозрение. 1995. № 16. С. 16.

20

Богданова О. Постмодернизм в контексте современной русской литературы (60—90-е годы XX века – начало XXI века). СПб.: Изд. филол. факультета СПбГУ, 2004. С. 28.

21

Лейдерман Н. «Магистральный сюжет». XX век как литературный мегацикл // Урал. 2005. № 3. С. 235.

22

Гусейнов Г. Советские идеологемы в русском дискурсе 1990-х. М.: Три квадрата, 2004. С. 10.

23

Гройс Б. Утопия и обмен. М.: Знак и др., 1993. С. 97.

24

См.: Гандлевский С. Дмитрий Александрович Пригов. Между именем и имиджем // Литературная газета. 1993.12 мая; Айзенберг М. Взгляд на свободного художника. М.: Гендальф, 1997.

25

См.: Кабаков И. Концептуализм в России // Театр. 1990. № 4; Холмогорова О. Соц-арт. М., 1994; Словарь терминов московской концептуальной школы / Сост. и предисл. А. Монастырского. М.: ОГИ, 1999.

26

См.: Затонский Д. Постмодернизм в историческом интерьере // Вопросы литературы. 1996. № 3.

27

Ерофеев В. Поминки по советской литературе // Литературная газета. 1990. 4 июля.

28

De Man P. Blindness and Insight: Essays in the Rhetoric of Contemporary Criticism. N.Y., 1971; на русском языке: Поль де Ман. Слепота и прозрение: Статьи о риторике современной критики. СПб.: Гуманитарная Академия, 2002. Ср. размышления Ю. Щеглова: «Главная опасность интерпретации состоит, как известно, в том, что критик полностью ангажирует себя и своего читателя какой-то одной более или менее ригидной схемой, и чем продуманней, утонченней и логичней оказывается такая схема, чем дальше она уводит нас в одном выбранном направлении, тем надежнее заслоняет она другие возможные пути восприятия, непоправимо обедняя и „оскучняя“ этим художественный эффект» ( Щеглов Ю. О некоторых спорных чертах поэтики позднего Пастернака: Авантюрно-мелодраматическая техника в «Докторе Живаго» // Пастернаковские чтения. Вып. 2. М., 1998. С. 192–193).

29

Айзенберг М. Возможность высказывания // Знамя. 1994. № 6. С.

30

См. литературно-критические дискуссии: Современная литература – Ноев ковчег? // Знамя. 1999. № 1; О массовой литературе, ее читателях и авторах // Знамя. 1998. № 1.

31

Лейдерман Я., Липовецкий М. Указ. изд. Кн. 3. С. 218.

32

Эпштейн М. Debut de siecle, или От Пост– к Прото-. Манифест нового века // Знамя. № 5. 2001.

33

«Легко назвать несколько достаточно известных писательских имен, которые являются продуктом пиара в чистом виде. Не уверен, что влияние критики на литературу сегодня положительное, так как основной процесс, имеющий место в текущей критике, – это „раздувание штатов“ и, как следствие, понижение критериев оценки» (Михаил Эдельштейн). Резонное и справедливое наблюдение критика можно легко продолжать примерами, – но они не названы. Два пишем, шесть в уме. Не только «раздувание штатов», но и отсутствие адекватного отпора этому «раздуванию»: отягощает критику ложная корпоративность.

34

Происхождение этих самых рейтингов не всегда прозрачно, и тем не менее – «других у нас нет». Десятку «рейтинга самых покупаемых книг в московских книжных магазинах» («Известия», 7.04.2005) открывает писательница Оксана Робски («Casual») и завершает Виктор Пелевин («Священная книга оборотня»), а внутрь десятки попали (из русских беллетристов) Юлий Дубов («Меньшее зло») и Александра Маринина («Замена объекта»). Утешает, правда, параллель с изо: что ни произнеси и ни напиши (и ни организуй как куратор – арткритика), толпа-очередь будет терпеливо стоять к Шилову – Глазунову, а не к Кабакову – Э. Булатову.

35

Только за последние годы совсем «ушли» в прозу или активно печатаются как прозаики Вячеслав Курицын, он же – Андрей Тургенев, Евгений Шкловский, Дмитрий Бавильский, Владимир Новиков. Уровень этой прозы разный, различен и издательский, и читательский успех; литературно-критическое сообщество высказывается по конкретным поводам (т. е. сочинениям) мало, вяло или уж так витиевато, что до сути добраться практически невозможно.

36

Один из «скромных соглядатаев» (профессиональное самоопределение Никиты Елисеева, которое с удовольствием распространяю и на других критиков) варьировал формулировки: «реквием по современной русской прозе», «нет талантливых писателей», «исписались даже те, кто начал интересно». В общем, «литература деградирует» (М. Золотоносов).

37

Забавно, когда с критики учительской и морализаторской, пытающейся всерьез «пасти» свое (по крайней мере, за это спасибо) поколение, литератор начинает (см. статью В. Орловой «Как айсберг в океане» в № 4 «Нового мира» за 2005 год). «Вообще всевозможные „группы“, „клубы“ и даже поэтические собрания – марафоны и фестивали – внутри профессиональной общности отдают какой-то гнильцой». А еще и стиль – стиль этой критики таков: «Снова и снова героиня обновляет в глубине собственного сердца щедрый источник добра», «Новосибирск… породил целую плеяду молодых авторов», «Яркой точкой на литературной карте России горит Ярославль», «Лицо, обрамленное…» Действительно: «В критике, в публицистике, в аналитике ты и вовсе виден, как на ладони».

38

Надо ли верить лукавому Л. Аннинскому, который порою хочет перехитрить самого себя, на слово? «…Поскольку я всегда предпочитал действовать по-партизански: ставить мины, устраивать отвлекающие диверсии, ходить в расположение противника с подложными документами…» Аннинский напоминает мне того самого фольклорного героя, который, хотя война (для нас – цензура) давно уже кончилась, все пускает и пускает поезда под откосы.

39

А. Немзер в обзоре прибег к приему «игры на понижение», описывая результаты работы да и саму деятельность жюри, осмелившегося не последовать его предварительным рекомендациям. Так, например, он отозвался о финале премии Белкина 2004 года как о «четко организованном безрыбье» («Время новостей», 04.02.2005). Интересно было бы узнать, как именно поэт Тимур Кибиров с прозаиком Мариной Вишневецкой, обозреватель Николай Александров с Андреем Битовым могли сговориться. Или я сломила их сопротивление – как координатор? И сама – четко организовала? Кстати, повесть Олега Хафизова, которой он пожелал победы в конце января 2005-го, в ноябре 2004-го была расценена им же (!) как «нелепая безделушка» («К чему все это?» – задавался критик вопросом, пересказав содержание). А вот уже в заметке об итогах (победил В. Отрошенко) он пишет о Хафизове совсем иначе: «Мне повесть Олега Хафизова… кажется сочинением более увлекательным и свежим, чем „Дело об инженерском городке“». Видимо, так расстроился, что даже напутал, в названии – городе…

О вкусах, конечно, спорят. И они могут за два месяца измениться, свободное дело. Не нравилось – а потом понравилось. Не любил – а потом полюбил. Или наоборот. К тому же критики, если очень много и часто выступают, рискуют чуточку подзабыть, что они утверждали раньше. То, что пишет Немзер, – не спор, а констатация. «Чисто номенклатурная возня, где проблема решается не столько выбором, сколько назначением». Это уже другой критик, А. Агеев («Газета», 14.05.05). Какая номенклатура возилась и кого – назначила? Ну если сами литераторы считают, что результат премии подтасован в интересах какой-то «номенклатуры», то зачем читателю все эти грязные танцы? Агеев через пару дней попросил у меня прощения за эту заметку, но ведь дело не только в нем – так сама критика работает против современной литературы.

40

В «Звезде», например, рубрику «Печатный двор» дельно ведет С. Гедройц; у него, как правило, три рецензии (и четыре полосы). А всего «эссеистика и критика» плюс «Печатный двор» – это 24 полосы, т. е. ровно одна десятая от общего объема. В «Дружбе народов» – одна литературно-критическая статья, пять рецензий в «Книжном развале» – 26 полос, т. е. между одной восьмой и одной девятой. Для сравнения: в «Континенте» рубрики «Прочтение» и «Литература и время» к собственно критике отношения не имеют, это скорее литературоведение и эссеистика; критикой под маской аннотаций на самом деле является очень полезная «Библиографическая служба „Континента“» – полос 35–40 из общего объема 462, т. е. примерно одна двенадцатая.

41

«Успех этого чтива у „ботвы“ есть, ибо быть дураком сейчас не стыдно, а легко и приятно, это вообще стиль эпохи Путина, мейнстрим. Скучно эту тему развивать ввиду ее очевидности. Раньше правду говорить было легко и приятно, а теперь быть дураком и лгать легко и приятно» (М. Золотоносов).

42

Вот вам пример весьма востребованного ежемесячного сравнительно толстого литературно-критического журнала, само существование которого противоречит полностью умозаключениям отечественных литераторов и организаторов о «смерти» толстожурнальной критики. («Мне по-прежнему кажется, что первая половина толстых журналов интереснее второй. Оперативный отклик на вышедшую книгу я прочту в газете и в Интернете. Глубокое размышление о том, как устроена система культуры, я получу из академических штудий <…> Зачем мне нужна запоздалая, длинная рецензия на книгу, которую я прочел сравнительно давно и контекст вокруг которой уже создан?» (А. Архангельский). А вот интеллектуалам-французам зачем-то нужна… И потом: почему же «запоздалая»? Разве потребление книги – это такой же торопливый процесс, как поглощение гамбургера? Мне-то, напротив, кажется, что у нас есть необходимость в создании журнала, отданного актуальной критике целиком. После гибели «Литературного обозрения» эту нишу не занял никто.

43

И это в пору, когда у отечественных критиков остались в ходу лишь два эпитета – «великий» и «замечательный»; и критик совершает свой мучительный выбор между ними.

44

У наших художников слова, как и у других, например у художников-кинематографистов, распространена защитно-агрессивная установка на «критическую критику» в принципе. Эдвард Радзинский в кулуарах того же Салона с обидой жаловался мне на отсутствие реакции на его книги в отечестве – в то время как в США на выход книги появляются немедленные отклики. А вот еще о критике: Егор Кончаловский, поставивший полтора фильма, но уже во всем и вся участвующий, выступает по радио «Культура» в часовом интервью: «Завтра в эту критику завернут селедку с огурцами…».

45

Александр Агеев отмечал в принципе как задачу поддерживать «желание человека читать». Это, на его взгляд, «ценность куда более важная, чем все вместе взятые „гамбургские счеты“ сомнительной корпорации критиков».

46

«Критика по возможности должна совмещать пиар (литературы. – Н. И. ) с „правдой-маткой“, во всяком случае, рисовать образ литературы как сложно устроенной и потому обязанной вызывать уважение системы. <…> что же касается критики в целом, то она, на мой взгляд, не столько „гримирует“ современную русскую литературу, сколько ее „опускает“. И это не есть хорошо» (А. Агеев). В другой плоскости, но близкое по осознанию задачи высказывание: «…Воздействовать на окружающее пространство способен лишь процесс в целом…» (А. Архангельский). Объединим критиков: система в процессе, вот что такое литература во время реального действия (работы) критики.

47

Нина Зархи – Александр Тимофеевский. «Моэт» в России больше, чем «Моэт» // Искусство кино, № 11, 2006, с. 6.

48

См.: Л. Д. Гудков, Б. В. Дубин, Ю. А. Левада. Проблема «элиты» в сегодняшней России. Размышления над результатами социологического исследования. М., 2007.

49

Вера Зверева. Позывные гламура // ИК. 2006. № 11. С. 19.

50

Именно «средняя» Е. Чижова «Букера» и получила – что подтверждает логику моих рассуждений.

51

Евгений Ермолин. Не делится на нуль. Концепции литературного процесса 2000-х годов и литературные горизонты // «Континент», № 140.

52

СПб.: Мир, 2009.

53

М.: Русский путь, 2005–2006.

54

Кадаре, насколько мне известно, уже давно живет в Париже. Пишет на албанском и неплохо говорит по-русски – в давние советские времена учился в Литинституте. Это единственный выпускник нашего литературного «вуза», снискавший международную премию «Мэн Букер».

55

Для чего, спросим, Путин до начала разговора предъявил приглашенным писателям эти цифры? Интерес-то к вам у общества падает, но власть вас ценит, готова проявить сочувствие и оказать помощь? Или?

56

«Все равно» – название поэтического сборника Андрея Василевского весьма показательно.

57

«The Icon and the Ахе» («Икона и топор») – название книги о русской культуре Дж. Биллингтона, директора Библиотеки Конгресса США.

58

«The Hedgehog and the Fox» («Еж и лисица») – название книги Исайи Берлина, посвященной русской проблематике.

Content

Иванова Наталья Борисовна Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

Наталья Борисовна Иванова Русский крест. Литература и читатель в начале нового века

ОТ АВТОРА

I. СИЛОВЫЕ ЛИНИИ

Писатель и политика

Литературная резервация: рубль за вход, два за выход

Ускользающая современность (Русская литература XX–XXI веков: от «внекомплектной» к постсоветской, а теперь и всемирной)

Кому она нужна, эта критика?

Критика – это критика

Лютые патриоты (Особенности националистического дискурса в современной литературной критике)

По ту сторону вымысла

Ultra-fiction, или Фантастические возможности русской словесности

Коллекция Колобка

Советский – имперский – гламурный

Дорогое удовольствие

II. АКУПУНКТУРА

Смена элит в литературе

Златая цепь и небо в алмазах

Требуется Толстоевский

Свобода приходит нагая

Высокопоставленное ЛИТО

О пользе и вреде литературных юбилеев

После бала

Минута славы

Донос на гетмана-злодея

Литературный герой и символический капитал

Упущенные возможности

Гламуризованный сырок

Литература и фальсификация

Попасть, задержаться, остаться

Потрендим?

Полтора процента

Подмена

Где живет русский писатель?

Синдром Елизарова

Антидепрессант во время депрессии

На открытие сезона

Путь интеллектуала к массам

Уроки музыки для литературы

Кто не спрятался, я не виноват

Трудности перевода

Пермский стиль

Гайдар: урок ирландского

Кино вместо праздника

Потеря лица русской национальности

Дмитрий Медведев, танец живота и большая литература

Механика литературной жизни

Современная перспектива вечных тем

Литература для телевидения или телевидение для литературы?

Бей и спасай – или спаси и сохрани?

Гламурно-глянцевая революция уже произошла

Сморкающийся день, или Литературу на мыло (Об эстетической реабилитации прошлого)

Разбор подарков

Читал ли Путин Ахмадулину?

«Россия для нас необитаема», или О пользе авторитаризма в литературе

Падчерица Букера

О самих себе, трогательных и драгоценных

Можно ли перепатриотичить патриота?

Брендятина

У нас нет массовой литературы

Новая культурная антропология: карцерная система

Бродский на фоне Шолохова

Отфильтрованный базар

III. ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

Трудно первые десять лет

Цепь. Дуб. Котученый (современная словесность в зеркале русской классики)

Искусство при свете искренности