Цветков Алексей

Атлантический дневник (сборник)

Алексей Петрович Цветков

Атлантический дневник

ОТ АВТОРА

Публикуемые эссе были первоначально написаны для цикла программ радио «Свобода» и прозвучали в эфире с 1999 по 2003 год. Следы «эфирного» происхождения в некоторых из них остались. Прежде всего, это видно из композиции большинства эссе: программа была посвящена интеллектуальной жизни США, и поэтому темы я брал из статей американских журналов, в основном не рассчитанных на массовый рынок.

Ввиду того, что строгое выделение всех цитат и идей в эфире не слишком удобно, я старался писать так, чтобы читатель понимал, какая мысль принадлежит мне, а какая – исходному автору. Надеюсь, что замешательства в этом плане не будет.

И еще одна деталь. Поскольку все это должно было восприниматься «с голоса» и достаточно широкой аудиторией, я старался писать доходчивее, чем мне это обычно свойственно. Похоже, что это не принесло особого вреда.

ДОМА

«Откуда вы?»

На этот дежурный американский вопрос человеку моей биографии ответить нелегко. Вернее, нелегко ответить коротко, потому что вопрос не подразумевает получасовой исповеди. Надо назвать штат или страну. И я отвечаю: «Прага, Чешская Республика». Я жил в пяти странах, хотя родился только в одной из них, а в Америке – в пяти штатах. Спрашивают на каждом шагу: продавцы в магазинах, едоки в придорожных ресторанах, администраторы в гостиницах. Иногда я не удерживаюсь и пускаюсь в объяснения: дескать, вовсе я не чех. Какой из меня чех – у меня на жилете шеврон с норвежским флагом. Слушают с участливым любопытством. Вышел, как заведено в Америке, на двор покурить – прохожий спрашивает: «Ты, парень, из Норвегии?»

Я вернулся домой, но никто не принимает меня за своего.

А кто, собственно говоря, спрашивает? Продавщица в универмаге «Нордстром» тут же сообщила, что сама она из Египта, а в ответ на мой уточняющий вопрос, арабка или коптка, недоуменно пожала плечами. Дескать, конечно арабка, а о коптах и слыхом не слыхала. Вот и вся слава Бутроса Бутроса Гали и сотен тысяч его соплеменников.

В другом универмаге, «Дейтон», покупали женскую сумочку. Продавщица рекомендовала приобрести к ней специальный увлажнитель, протирать швы, но наша спутница в закадровом русском разговоре заявила, что это уже лишнее. Разговор, к счастью, сложился вполне парламентский, потому что продавщица вдруг созналась, что она – украинка, и сделка к общему удовольствию завершилась уже на третьем языке.

В магазине «Крэбтри энд Эвелин» работает молодая девушка, год назад приехавшая из Белграда. Русских она опознала тотчас: сказала, что ничего не понятно, но очень похоже. Это, между прочим, реальный лингвистический курьез: сербско-хорватский ближе к русскому по звучанию, чем куда более родственный украинский. Мы сошлись на том, что в Сент-Поле лучше, чем в Белграде.

В этом году актерские профсоюзы и правозащитные организации направили петиции протеста Голливуду и телекомпаниям в связи с недостатком этнического разнообразия на экранах. Это – реальная проблема, и не только правовая. Арийские экстерьеры Голливуда внушают чужестранцам совершенно ложные идеи. Сколько раз приходилось слышать: такой-то похож на американца или не похож. В действительности на американца похож любой житель Земли, а если верить сообщениям бульварных газет о внедрении пришельцев, то и не только Земли. В худшем случае такого жителя надо просто подкормить и приодеть.

Выходим на фермерский рынок Сент-Пола. Горы овощей и зелени – половины названий лет двадцать назад в Америке не знали, некоторых я не знаю до сих пор. Лица торгующих фермеров побуждают к догадкам: корейцы, что ли? Но корейских фермеров в США нет. Эти люди – хмонги, или, как они раньше именовались, мяо, представители обширной южноазиатской народности. В годы гражданской войны в Лаосе они противились коммунистам и помогали американцам. Коммунисты победили, и десятки тысяч были вынуждены бежать: большинство в Таиланд, многих приютила Америка. На родине хмонги жили примитивными сельскохозяйственными коммунами, поклонялись духам, и вписаться в XX век им нелегко. Но теперь они обжились, а подросшую молодежь переплавляют школы и университеты. Эти американцы никогда не будут похожи на суперменов с рекламы «Мальборо». Впрочем, на них не похожи и настоящие ковбои – только третьеразрядные актеры Голливуда, кормящиеся от рекламных агентств.

По дороге в Нортфилд видим десятки машин, запаркованных вдоль шоссе: аукцион. Не «Сотбис» или «Кристис» с Ван Гогами и яйцами Фаберже, а распродажа имущества фермы.

Во дворе выстроена в ряд сельскохозяйственная техника: трактора, комбайн, платформа-прицеп и еще кое-что железное неизвестного мне назначения. Участники торгов стоят полукругом: это не пригородные хмонги, пестующие овощи, а возделыватели кукурузы и сои, крепкие мужики с обветренными профилями, все в джинсах и бейсбольных кепках с твердыми околышами, каких нигде в другом месте не носят. Американские фермеры Среднего Запада как раз ближе всего к голливудскому стереотипу, только без его придурочной холености. Эта человеческая порода мне больше нигде не встречалась.

Поодаль, у крыльца под вязами, сидят на вынесенных стульях старик, женщина, ребенок, неотрывно следят за спектаклем. Слово «спектакль» здесь не покажется чрезмерным: торги ведет профессионал, взятый напрокат сотрудник аукционной фирмы. Он сидит в специальной будке на колесах, которую поочередно передвигают к каждому из выставленных экспонатов, и поет. Тот, кто хоть однажды слышал песню американского аукционера, никогда ее не забудет и ни с чем не спутает. Эта песня – плод многолетней практики, большое искусство узкого назначения. Мелодию передать абсолютно не берусь, это скорее речитатив с зачином стаккато и восходящими волнами, а слова примерно такие: «Трактор „Джон Дир“, всего три года, в прекрасном состоянии, двадцать тысяч, кто даст больше, хочу услышать „двадцать одна“…», и так далее. Мастера высокого класса достигают такой скорости распева, что непосвященному не разобрать ни слова.

Хозяин фермы тем временем взбирается в кабину машины и заводит ее, демонстрируя упомянутое прекрасное состояние. Время от времени кто-нибудь из собравшихся вскрикивает или выбрасывает вперед руку, и тогда помощник церемонимейстера тычет в него пальцем, а сам маэстро запевает новую цифру. Нам, ротозеям, приходится стоять окаменев, потому что одно неосторожное движение может превратить человека в обладателя трактора «Джон Дир» в прекрасном состоянии. Правда, тут же разберутся, потому что у зарегистрированных участников есть номера, но рискуешь вызвать справедливое раздражение.

Этих людей почему-то не хочется раздражать: их жизнь кажется куда серьезнее твоей собственной.

Аукцион на ферме – знак беды. Урожай в этом году очень скуден, а в прошлом, наоборот, был высоким, и закрома покупателей до сих пор полны. В результате из двух зол разразились оба: и цены низкие, и продавать нечего. Мелкое фермерство, несмотря на федеральные дотации, не очень рентабельно, и два плохих года кряду могут уничтожить труд поколений. Выручка за технику отойдет банку, и ему же, скорее всего, достанется заплаченное за землю и дом. Потерять ферму – это не просто потерять работу, все равно что академику остаться без школьного аттестата.

Аукцион – дело долгое, и поэтому подогнали вагончик с хотдогами и кофе подкреплять участников. Фермерские жены у стойки обсуждают соевые фьючерсы. Я чувствую себя монтером, по ошибке угодившим на конгресс ядерных физиков.

Город Нортфилд в штате Миннесота – по российским понятиям провинция, но российские понятия здесь плохо применимы. В городе два колледжа, Карлтон и Сент-Олаф, оба из числа лучших в стране. Девушка из Нью-Йорка почтет за счастье учиться в Карлтоне, тогда как московский юноша вряд ли обрадуется перспективе переезда в Пензу.

Еще одно отличие: в России много любителей Родины вообще, нераздельно с Чечней и Курильскими островами, но я редко встречал людей, которые по-настоящему любили бы родное место. В Америке все наоборот: патриотизм всегда локальный. Каждый заштатный городок имеет собственных краеведов, проводит фестивали и парады. Главная гордость Нортфилда – неудачное ограбление Первого национального банка легендарным бандитом Джесси Джеймсом. Это произошло 7 сентября 1876 года, и уже много лет жители отмечают годовщину события театрализованным действом.

Мы стоим в толпе напротив места, объявленного подлежащим ограблению банком. Сцена события расчищена, как и подъездной путь к нему. Сами бандиты, Джесси Джеймс с братом Фрэнком и братья Янгер, на лошадях, в шляпах и белых пыльниках, переминаются за углом, ожидая сигнала к выезду. Тем временем ведущий посвящает зрителей в курс дела, именуя всех действующих лиц, которые уже прохаживаются по улице. Джесси с братом были ветеранами Гражданской войны, сражались на стороне южан, а после победы Севера принялись грабить поезда и банки. Приключение в Нортфилде чуть было не положило конец их огнестрельным трудам.

Речистые южане спешились возле банка, привязали коней и завели с горожанами отвлекающий разговор о покупке скота. Помимо акцента их выдал запах алкоголя: видимо, решили брать банк похмелившись, а местные лютеране к спиртному не притрагивались. В завязавшейся перестрелке – вот она уже происходит на наших глазах, холостыми конечно, – погибли все, кроме братьев Джеймс. Джесси был впоследствии убит членом своей же банды, польстившимся на объявленное вознаграждение. Фрэнк сдался властям, его судили в Миссури за убийство, в Алабаме за ограбление и еще раз за вооруженное ограбление в Миссури. Все три раза он был оправдан и умер в 1915 году у себя дома, в той же комнате, в которой родился.

Джесси и Фрэнк были не просто бандиты, а преступники с идеологией: мстили за поражение и вероломство северян, тяжело ранивших Джесси уже после того, как его отряд капитулировал. Джесси Джеймс – американский эквивалент Стеньки Разина.

Со слов все того же нортфилдского публичного повествователя: Джесси Джеймс очень любил Шекспира и часто цитировал наизусть, а на досуге вместе с товарищами по оружию разыгрывал сцены из его пьес. Нашему циничному времени очень не хватает таких бандитов.

Американский кофе принято часто и крепко ругать за слабость и прозрачность. Ругать незачем, надо просто понять, что это – совсем другой напиток, который и пьют по-другому. Тем не менее на главной улице городка Кистоун в Южной Дакоте уже появился ларек, в котором отпускают эспрессо. Но тут же в меню перечислен и туземный вариант, под презрительным итальянским прозвищем «кафе американо».

Кистоун, в переводе «краеугольный камень», – самый центр американского Дикого Запада, который в действительности размещен посередине континента. Это место – Черные Холмы, где в 70-х годах XIX века вспыхнула очередная «золотая лихорадка». Добраться сюда можно только на автомобиле, а в те легендарные времена – на лошадях по изнурительным горным дорогам.

Дикий Запад был гораздо менее диким, чем принято считать сейчас в оправдание собственной статистики преступности. Прибывая на новое место, пионеры первым дело выбирали шерифа с помощниками и принимали минимальный свод законов. Грабежи и убийства не были, конечно, особой редкостью, но, как показали архивные исследования, происходили реже, чем в современном Новом Орлеане или в Москве.

Многие из убитых известны и стали героями – по заслугам или вопреки им. «Бешеный» Билл Хикок – один из истинных героев, борец с рабством, разведчик куперовской традиции, затем возница, что-то вроде нынешнего водителя такси, одно время полицейский. О его подвигах, реальных и мнимых, есть множество историй, уже не подлежащих проверке, но его гибель стала просто былиной. В 70-х XIX века, вместе с сотнями искателей удачи, Хикок прибыл в Черные Холмы, в городок Дедвуд. Здесь его и настигла судьба: он был убит неизвестным в салуне за карточной игрой, а две восьмерки и два туза, которые были у него на руках в момент гибели, прозваны в покере «комбинацией мертвеца».

А вот еще героиня американского эпоса: подруга Билла Каламити-Джейн, Джейн-Беда. Девочкой она прибыла на Дикий Запад вместе с родителями, лишилась их в раннем возрасте и с тех пор зарабатывала на жизнь всеми возможными способами, одно время была даже содержательницей публичного дома. С Хикоком ее связывают разные истории, все отчасти апокрифические: то ли она была его любовницей в последние месяцы жизни, то ли женой, но гораздо раньше. Каламити попала в героини не столько из-за подвигов, сколько потому, что о ней написали множество так называемых «копеечных романов» – в конце XIX века, когда Дикий Запад переселился из истории в литературу. «Бешеный» Билл Хикок и Каламити-Джейн похоронены на городском кладбище Дедвуда.

В здешних местах Дедвуд – довольно заметный город, тысяча сто жителей. Основная и единственная индустрия – казино. Город состоит практически из единственной улицы, потому что в узкое ущелье больше не втиснуть. На этой улице на нас вдруг с любопытством оглянулась девушка с валдайскими чертами лица. «Простите, вы говорите по-русски?»

Ее подруга вышла замуж по международному объявлению в соседний Стерджис, шумную метрополию в несколько тысяч жителей. У мужа оказался никем не востребованный двоюродный брат в Дедвуде, и она тотчас выписала из родной Твери нашу милую собеседницу. Разговор был задушевным и очень коротким, потому что бывшая тверянка торопилась на работу – то ли в ресторан, то ли в казино, других в Дедвуде нет. Уже два года она вспоминает русский язык только наездами в Стерджис.

Отправляясь в Черные Холмы, где живут большей частью индейцы, а в долинах пасутся бизоны, я меньше всего ожидал встретить бывшую соотечественницу, полагая, что нога русского сюда не ступала. Но статистика способна на любые парадоксы: не исключено, что в Твери еще остались незамужние, а у дедвудских двоюродных братьев есть третий. Предупреждаю: только одна улица, рестораны и казино.

Городишко Лед – в нескольких милях к югу от Дедвуда. Сюда, после открытия нового месторождения золота, переселилось большинство искателей счастья, так что Дедвуд в несколько дней практически опустел. В Леде по сей день существует действующий золотой прииск, но скорее для туристической забавы, чем всерьез. В остальном же город, где казино нет, погружен в летаргию. Мы зашли в антикварную лавку, и последовал немедленный вопрос хозяина: «Откуда вы?»

Я пустился в привычные объяснения. Выслушав, хозяин сказал: «Я слепой».

Он сидел за кассой, глядя немигающими глазами в стену, и комментировал товары, мимо которых мы, по его представлению, проходили: тряпичная кукла, стеклянные флаконы, солонка и перечница в форме бюстов Джорджа и Марты Вашингтон. Он рассказал, что сам наполовину чех, по четверти с материнской и отцовской стороны – в этих местах обосновались многие переселенцы из Чехии. В отличие от подавляющего числа американцев он даже слышал о радио «Свобода». Когда мы выбрали покупку и пришло время платить, до меня вдруг дошло, что американские купюры – все одинакового размера. «Я вам верю, – сказал хозяин, – у меня нет иного выбора». Я старательно отсчитал и передал ему три по двадцать и десятку, вслух объявляя достоинство каждой. На нем была нестираная рубашка и мятые брюки, признаки одинокой жизни. Я в мыслях понадеялся, что все другие покупатели так же честны с ним, как и я, и тут же пристыженно покраснел. К счастью, он был слепой.

Одна из достопримечательностей Черных Холмов – гора Рашмор, на которой высечены лица четырех президентов США: Вашингтона, Джефферсона, Линкольна и Тедди Рузвельта. Другой здешний монумент, еще более грандиозный, известен пока гораздо меньше.

Согласно легенде, герой индейского сопротивления Крейзи Хоре (Бешеная Лошадь) обещал своему народу, что возвратится в камне. Вождь племени лакота Стоящий Медведь обратился к скульптору-самоучке Корчаку Зёлковскому с просьбой воплотить эту идею. Работы начались в 1948 году, но в отличие от горы Рашмор, где трудился большой коллектив и расходовались федеральные средства, Зёлковский крушил свою гору в одиночку более сорока лет. Ему помогали жена Рут и дети. Иногда подключались добровольцы, а средства собирали пожертвованиями или с туристов.

Крейзи Хоре, сын вождя племени сиу, сражался с белыми завоевателями на севере Великих Равнин во второй половине XIX века. Он одержал немало побед и внес свой вклад в знаменитый разгром отряда подполковника Кастора на реке Литл-Биг-Хорн в Монтане. Но история была не на его стороне, и в конечном счете пришлось капитулировать. В 1877 году он был вероломно убит американскими солдатами.

Зёлковского, которого всегда называли просто Корчак, уже нет в живых, а его работу продолжают добровольцы. Возле дома скульптора построен музей культуры американских индейцев: керамика, серебро с бирюзой и сердоликом, живопись на бизоньих шкурах. На книжной полке – словари исчезающих языков. Имя Крейзи Хоре на сиу – Та-Сунко-Уитко.

Индейский герой изображен на коне, но пока завершено только его лицо, воссозданное по воспоминаниям, ибо фотографий нет. Морда лошади еще только прорисована на гранитном склоне, но уже различимы контуры руки, простертой в сторону Великих Равнин. Крейзи Хоре сдержал обещание и возвратился домой, а подвиг Корчака посрамил создателей египетских пирамид: свобода способна на большее, чем самое услужливое рабство.

Эта странная страна, эти казино и бизоны – мой дом. Я прожил здесь тринадцать лет, десять лет как отсюда уехал. У меня давно нет здесь ни кола ни двора – как, впрочем, и в любой другой стране.

В каждом мотеле, в каждом номере есть телевизор. Включая, видишь спасателей, которые роются в руинах, остолбеневшие лица очевидцев, слезы немногих уцелевших. В Москве и Волгодонске взрывают дома. В этой стране я тоже когда-то жил, ее язык для меня прозрачен, как английский в Америке, и горе этих людей мне понятнее, чем беды Турции или Тайваня. Но и там у меня нет дома, который кто-то мог бы взорвать. Никогда не было.

Сент-Пол, столица штата Миннесота, – практически один город с Миннеаполисом, без зазора. Их называют Твин-Ситиз, города-близнецы. В общем пригороде – Mall of America, крупнейший в мире крытый торговый центр, сотни магазинов, рестораны, кинотеатры. Во внутреннем дворе под стеклянным куполом – детские аттракционы, поддельные скальные пейзажи, фальшивая итальянская траттория. Это – Америка, которую знает каждый. Не моя.

В Сент-Пол я прилетаю почти наобум, давно наскучив Нью-Йорком и Вашингтоном. Здесь у меня друзья по Мичиганскому университету, отсюда рукой подать до Великих Озер, до Анн-Арбора, до тех же Черных Холмов – пара дней на прокатном «понтиаке». Это уже Америка.

Откуда я? Десять лет назад я ненадолго вернулся в Европу, визит затянулся, но у меня есть куда возвращаться и куда однажды вернуться навсегда. Не обязательно в камне.

Что такое дом? По словам поэта Роберта Фроста, дом – «это место, куда тебя обязаны впустить». Такое место есть. И я по-прежнему его люблю.

ИСТОРИЯ И ПРАВДА

17 декабря 1999 года в возрасте 91 года скончался выдающийся американский историк Вэн Вудвард. Он был южанин, в американском историко-географическом смысле, и его труды в основном связаны с американским Югом периода Гражданской войны и Реконструкции. Вот что написал о нем в газете Washington Post профессор журналистики Эдвин Йодер.

...

В нынешнем, уходящем столетии было много прекрасных толкователей южной истории, но, на мой взгляд, среди них лишь два колосса: писатель Уильям Фолкнер и историк Вэн Вудвард… [Вудвард], столь радикально разбивший вдребезги региональные предрассудки, был [тем не менее] до мозга костей патриотом Юга, хотя и довольно необычным. Он с недоверием относился к американскому мифу исключительности, точке зрения, согласно которой американцы избраны провидением быть нравственными наставниками подверженного греху человечества. Южанам, как он разъяснил нам в своих замечательных статьях, это известно лучше, чем кому бы то ни было. Юг испытал поражение и трагедию, зло рабства и расизма, нищету и унижение; и этот опыт должен породить в нас иммунитет к гордыне, воплощенной в образе «города на вершине горы». Это было для многих из нас мощное противоядие от мифа и в значительной мере стало частью нашего внутреннего образа.

Думаю, что не ошибусь, предположив, что большинство россиян, в том числе и вполне образованных, никогда не слышало о Вудварде. Русские сегодняшнего дня мало интересуются американской историей, и это помогает воспрянувшим идеологам империи орудовать невежественными и злобными стереотипами. У русских, впрочем, есть довольно фундаментальное оправдание: своей собственной историей они тоже интересуются не весьма. Может быть, дело в том, что они ей не верят, а из лжи не извлечешь никаких разумных уроков. Тем уместнее уделить несколько минут чужому прошлому и показать, чем может быть история и историк для своей страны.

Вэн Вудвард и другие историки Юга работали в принципиально свободной стране, но они жили в реальной атмосфере своего времени и были подвержены реальному социальному давлению. Задолго до появления термина «политическая корректность», который на самом деле точнее переводится как «политическая правильность», существовал и господствовал один из первых принципов этой идеологии: Юг проиграл Гражданскую войну потому, что был обречен морально и исторически. Сторонники морального поражения выделяли в первую очередь несовместимость рабства с современными нравственными принципами, недопустимость существования людей второго сорта в стране, чья конституция утверждает равноправие перед законом.

Что же касается сторонников теории «политической обреченности», большей частью марксистов, то они, отвергая моральные аргументы как фикцию, утверждали, что отсталый полуфеодальный Юг был обречен проиграть динамичному индустриальному Северу. Иными словами, правота Севера была не столько нравственной, сколько экономической.

Но во второй половине XX века в исторической науке появилась новая дисциплина – клиометрия. Ее сторонники отвергли повествовательный и оценочный метод своих предшественников, в том числе и Вудварда, утверждая, что единственный способ объективного исследования – это статистический анализ сохранившихся документов и остатков материальной культуры. Результаты клиометрических исследований американского Юга вызвали у традиционных историков настоящий шок.

Согласно этим исследованиям, условия жизни и труда рабов на плантациях американского Юга в канун Гражданской войны не только не уступали условиям свободного труда на Севере, но порой были даже более гуманными. В любом случае диета рабов была лучше, чем у белых наемных рабочих на Юге, а труд – производительнее. Перед войной американский рабовладельческий Юг имел самую высокую в мире производительность труда после Великобритании. Труд рабов на плантациях Юга был на 35 процентов производительнее фермерского труда на Севере.

Что же касается ужасов работорговли, заклейменных в «Хижине дяди Тома», они были реальными, но далеко не типичными. Как правило, семьи при продаже не разделялись, да и вообще такие продажи были нечастыми – они производились не с целью прибыли, а для повышения эффективности производства, и доход от них не превышал 1 процента всех прибылей. В среднем южные предприниматели-рабовладельцы были вдвое богаче северных, эксплуатировавших свободный труд, и это не оставляет камня на камне от всех выкладок марксистов.

Неудобнее всего оказался тот факт, что северные борцы с рабством, аболиционисты, побуждаемые самыми благородными чувствами, на практике не гнушались прямой клеветой и эксплуатацией низменных инстинктов рабочих масс для реализации своих целей. Знаменитый Джон Браун, ставший знаменем аболиционизма, был несомненно психически неуравновешенным человеком и беглым уголовным преступником. В рецензии на книгу Роберта Фогеля «Без согласия и контракта» Вэн Вудвард пишет:

...

Фогель обнаруживает, что участники морального крестового похода были вынуждены «компрометировать свои принципы, объединять усилия с оппортунистами, принимать аморальные предложения… и намеренно вводить в заблуждение», потому что «они могли одолеть грех лишь посредством греха». С другой стороны, «их дело было нравственным, а намерения – добродетельными», и «обман вредил лишь рабовладельцам»… Хотя «рабство было выгодным, эффективным и экономически рациональным… оно никогда не было морально позитивным». Вместо «приговора, вынесенного победителями в борьбе с рабовладением», считает он, «нам нужен новый приговор», более современный.

Каким же может быть этот приговор и, что куда важнее, в чем же тогда оправдание войны – самой кровавой из всех известных человечеству до тех пор? Ввиду того, что рабство не было таким наглядным проявлением зла, каким его считали до недавних пор, война, по мнению Фогеля, оказалась еще более неизбежной и необходимой. Вот что пишет Вудвард в той же рецензии:

...

По мнению Фогеля, война была единственным способом положить конец рабству в Соединенных Штатах, и он согласен поэтому допустить, что наша страна была единственным из двадцати с лишним рабовладельческих обществ, неспособных найти мирный путь к эмансипации. Сила и уверенность рабовладельческого Юга росла, а не уменьшалась, и, как предполагает автор, получив независимость, «он стал бы крупной международной силой», вполне возможно, «одной из сильнейших в мире военных держав». Он полагает также, что мирное отделение Юга надолго отсрочило бы освобождение рабов в стране, повсеместно затормозило бы движение против рабства, усилило бы крепостничество в местах, где оно еще сохранялось, и помешало бы борьбе за демократические права низших классов в Европе.

Итак, истина и справедливость в конечном счете устояли перед лицом исторической достоверности. Реальная картина получилась сложнее и вышла не такой черно-белой, как хотелось бы авторам поучительных и патриотических учебников, но даже плохая правда – лучше хорошей выдумки.

Попутно отметим крушение еще одного стереотипа: русские патриоты любят отмечать, что в России рабство было ликвидировано мирным путем за четыре года до того, как это произошло в США. Но русское крепостничество не имело ни малейшего экономического оправдания, его отмена не была сопряжена ни с какими реальными жертвами для страны, тогда как в Америке в результате войны процветавший Юг на долгие десятилетия погрузился в экономические и политические сумерки.

И если возвратиться к фигуре историка в современном американском обществе, необходимо отметить, что он по сей день остается реальным действующим лицом в социальном диалоге. Вэн Вудвард, Барбара Такман и ныне здравствующий Артур Шлезингер-младший – столпы американской культуры второй половины XX века, соперники политиков и журналистов, творцы и двигатели общественного мнения. Историк напоминает политику, что дисциплина у них – общая, а избирателю – что история не заканчивается на последней странице учебника и что увернуться от политики – значит дезертировать из истории собственной страны.

Кончина Вэна Вудварда и дань, воздаваемая ему на страницах газет и журналов, напомнила мне о параллельном событии минувшего года по эту сторону океана, о недавнем уходе академика Дмитрия Сергеевича Лихачева, историка культуры, специалиста по древнерусской литературе. Надо сказать, что кончина Лихачева вызвала в российской прессе гораздо более широкий резонанс, чем кончина Вудварда в Америке, – в российских масштабах он был фигурой более крупной, не просто историком, но и видным общественным деятелем.

Позицию Лихачева в российском спектре мнений можно определить термином «просвещенный патриотизм» – понятие в разных культурах относительное, тем более что не вполне просвещенный патриотизм à la russe в других странах вообще сочтут выходящим за рамки цивилизованного диалога. В любом случае у Лихачева просвещенность его патриотизма была коренным образом иной, чем у его американского коллеги. Вэн Вудвард считал патриотическим долгом историка рассказать своей стране правду о ее прошлом, какой бы неудобной ни была эта правда для господствующего мнения. Совсем иное дело – концепция Лихачева. Я позволю себе привести небольшую цитату из его предисловия к различным изданиям «Слова о полку Игореве».

...

…В следующем, 1185 году Игорь, «не сдержав юности» – своего молодого задора, без сговора со Святославом и Рюриком бросается в поход против половцев… Высокое чувство воинской чести, раскаяние в своей прежней политике, преданность новой – общерусской, ненависть к своим бывшим союзникам – свидетелям его позора, муки страдающего самолюбия – все это двигало им в походе. Смелость, искренность, чувство чести столкнулись в характере Игоря с его недальновидностью, любовь к родине – с отсутствием ясного представления о необходимости единения, совместной борьбы. Игорь в походе действовал с исключительной отвагой, но он не подчинил всю свою деятельность интересам родины, он не смог отказаться от стремления к личной славе, и это привело его к поражению, которого еще не знали русские.

Прежде всего здесь бросается в глаза употребление терминологии, совершенно неприменимой к упомянутому периоду истории. Терминология эта насквозь идеологична, без малейшей претензии на объективность. Во избежание многословия просто отмечу, что любого западного историка за одно слово «родина» без мысленных кавычек наградили бы волчьим билетом. Напомню, что по-немецки «родина» – Vaterland.

Кроме того, такое толкование мотивов Игоря категорически противоречит всему, что мы о нем знаем из того же «Слова», и наводит на мысль, что для автора предисловия правильное толкование намного важнее правильных фактов. Есть профессия, в которой это приблизительно допустимо, но называется она «публицист», а не «историк».

«Слово о полку Игореве» было одним из главных средоточий интересов академика Лихачева, и его кончина означает, что он уже никогда не объяснит нам своей роли в одном из печальных эпизодов недавней советской историографии – многолетней травли поэта Олжаса Сулейменова, позволившего себе публично усомниться в каноническом шовинистическом толковании древнерусского памятника.

Самое поразительное во всей этой «истории», как с маленькой, так и с большой буквы, что речь идет не о событиях последнего столетия, где факты менялись по прихоти очередного вождя, а о седой древности. Россия считает и всегда считала себя единым государством с Киевской Русью, начиная с ее истоков, и российская концепция государственного величия требует, чтобы и в Киевской Руси все обстояло наилучшим образом, тогда как на самом деле, как везде и всегда, все обстояло по-разному. Опираясь на те же исторические источники и на концепции, общепринятые за пределами патриотической историографии, легко представить себе эту древность иначе, чем по сей день внушают школьникам и студентам.

Многие советские и российские историки опровергают эпизод с приглашением варягов на Русь, почему-то полагая его унизительным для национальной чести. Вполне возможно, что такого приглашения действительно не было. Варяги, то есть викинги, обычно приходили без приглашения и везде делали что хотели. ВIX веке викинги Аскольд и Дир захватили Киев, один из торговых городов хазарской империи, прежние правители которого носили хазарский титул «каган». Их правление оказалось недолговременным – с севера, из основанного норманнами Новгорода, пришел другой викинг, Олег, который расправился со своими торопливыми соплеменниками. Начиная с Игоря в Киеве стала править скандинавская династия Рюриковичей, и, хотя Святослав был еще типичным норманнским авантюристом и разбойником, его потомки и их дружины обрусели и распространили свою власть на многие другие княжества.

Хотя сыну Святослава, Владимиру, приписывается честь крещения Руси, ее уже однажды крестили почти за сотню лет до этого Аскольд и Дир – это был венец и триумф известной миссии Кирилла и Мефодия. Но язычник Олег рассудил по-иному, и вся слава досталась Рюриковичам.

В середине XI века Киевская Русь стала приходить в упадок, и династический центр переместился на север, в Суздальскую и Владимирскую земли, население которых представляло собой смесь славян и угро-финнов. Русью эти земли в классические времена никогда не именовались. Русью, если настаивать на точности, обычно именовалась киевская военно-торговая верхушка, норманны и хазары, а один из зарубежных гостей, оставивший воспоминания, даже не понял, что посетил славянское государство, – по его представлениям, славянские земли заканчивались на польской границе. Их владения именовались «русской землей», а одной из основных статей дохода государства, по многочисленным свидетельствам, была работорговля – надо полагать, что торговали не норманнами и не хазарами. Слово «русские» в его современном значении, употребляемое Лихачевым даже в отношении времен Игоря, – нарочитый и фальшивый идеологический анахронизм.

Я, конечно, вовсе не делаю вид, что изложил здесь авторитетную версию древнерусской истории. Моя цель – показать, что факты допускают иное толкование, свободное от имперской идеологии. Было бы нелепостью отрицать происхождение современной России от Киевской Руси, но такое происхождение ничего не доказывает и никому на руку не играет. Франция – романская страна, но никому не приходит в голову сращивать ее историю с древнеримской или отрицать факт основания французской государственности германским племенем франков. Никому не приходит в голову видеть в этом что-то унизительное.

Итак, если судить по фигуре Дмитрия Лихачева, роль историка в российском обществе радикально отличается от его роли в обществе американском. Это не поборник истины наперекор стереотипам, а скорее идеологический мифотворец. Еще меньше от истории и еще больше от мифа в творчестве таких несомненно популярных авторов, как Лев Гумилев и Николай Фоменко.

Мне не раз приходилось слышать от русских собеседников упреки в «политизированности» – с намеком, что это как бы не пристало человеку гуманитарного склада. Эти упреки всегда повергали меня в недоумение. В английском языке есть целых два термина, соответствующих русскому слову «политика», но даже их суммарное значение намного уже, чем у русского эквивалента. Создается впечатление, что под «политикой» подразумевается все, что не входит в сферу частных и профессиональных интересов, а на радио – все, что не музыка.

На самом деле под политикой, конечно же, подразумевается история – та, которая, как я уже упомянул, начинается, а вернее, продолжается за последней страницей учебника. Но в учебнике – по-прежнему ложь, будь то о вчерашнем дне или о седой старине. Политика, эта неписанная история, сейчас так же непрозрачна, как деяния Аскольда и Дира, а ее летопись, пресса, излагает не факты, а оплаченные версии своих хозяев. Этот порочный круг лжи учит постоянному недоверию к правде. Правду надо начинать преподавать с первого класса, иначе человек от нее отвыкает.

Там, где историк пристально смотрит из-за спины журналиста, он всегда сумеет поправить не в меру разыгравшееся воображение. Но этот механизм не сработает в обществе, где историк и журналист состоят в совместном сговоре. В России историей слишком часто управляло правительство с помощью преданных идее профессионалов – при этом неважно, преданных за деньги или по совести. Результатом явилась почти полная подмена реального прошлого патриотическим, и любое выступление против патриотизма приравнивалось к измене, в чем, на свою беду, однажды убедился Сулейменов.

Беда в том, что идеология, повелевающая прошлым, получает полную связку ключей к будущему. Это будущее – ваше и мое. «Вы узнаете истину, и истина сделает вас свободными» – это сказано не мной, и в гораздо более высоком смысле. Но с чего-то надо начинать.

ПОСЛЕ КАМЮ

...

С философской точки зрения традиция атеизма и агностицизма несколько мелковата. Она имеет тенденцию затвердевать в подбитый гвоздями антиклерикализм или размягчаться в рационалистическую невозмутимость. В ней есть разброс между вполне обаятельным оптимизмом и довольно мелким ерничеством. Можно вспомнить спокойную иронию «Философского словаря» Вольтера, где царствие небесное… сравнивается с «легким пушком», каким обрамлен кокон шелкопряда, или Юма, высмеивающего идею, что небеса достаточно велики, чтобы вместить миллионы душ. Многим неверующим кажется вполне очевидным, что религия – не спасение для нас и поэтому на нее не стоит тратить аргументы. Для Стендаля, если судить по его беллетристике, все священники – лицемеры, и потому вся религия – ханжество и чепуха.

Так начинается статья Джеймса Вуда «Жизненная немочь», опубликованная в одном из недавних номеров американского журнала New Republic и посвященная выдающемуся французскому писателю Альберу Камю. Джеймс Вуд – один из талантливых представителей молодого поколения американских критиков и эссеистов, и я с большим интересом слежу за его творчеством. Название статьи, «Жизненная немочь», – прямой намек на известную книгу датского религиозного философа Сёрена Киркегора «Смертельная немочь» о фундаментальных проблемах христианства. Вуд не объясняет, почему он выбрал именно Камю в качестве предмета своих размышлений, но достаточно взглянуть в календарь: 4 января исполнилось 40 лет со дня гибели писателя в автомобильной катастрофе.

Я вполне разделяю упрек, брошенный автором в адрес теоретиков атеизма. Свободный человек вправе сам выбирать себе мировоззрение, и если он считает, что Бога нет, – таков его свободный выбор. Но если, приняв такое решение, он просто вновь берется за газету или садится к телевизору, его выбор не заслуживает уважения. Устранение Бога оставляет в мироздании такую дыру, что вся оставшаяся жизнь должна уйти на ее штопку, в то время как средней руки атеист продолжает жить как ни в чем не бывало. Бертран Рассел, один из виднейших атеистов нашего столетия, утверждал, что у нас просто нет иного выхода, кроме как смириться с фундаментальной бессмысленностью нашего существования. Смириться – вот ключевое слово, но есть люди, которым этот выход не подходит ни по их духовному складу, ни по темпераменту.

По мнению Джеймса Вуда, самая острая и проницательная критика религии всегда исходила именно изнутри религии, от сомневающихся и стоящих на краю, ибо им известно, как высока ставка в этой игре. Можно вспомнить еще библейскую Книгу Иова. Ближе к нашему времени – уже упомянутый Киркегор, который убедительно продемонстрировал всю нелепость христианства и пришел к выводу, что единственный способ преодолеть эту нелепость – безоговорочная вера. Достоевский в «Легенде о Великом Инквизиторе» устами римского кардинала опроверг Христа. Взгляды Киркегора и Достоевского граничат с атеизмом, но не переходят грани, которую решительно переступил сын лютеранского пастора Фридрих Ницше. В отличие от легиона салонных атеистов своего и последующего времени Ницше отчетливо видел метафизическую дыру, в которую он низвергает человечество, и предпринял титаническую попытку создать, а вернее, провозвестить новую этическую систему – героическую мораль сверхчеловека, общества, преодолевшего суеверные предрассудки. Он, конечно, не мог предвидеть, к чему сведут его экстатическое прозрение роботы Третьего рейха.

Почему же именно Камю? По словам Джеймса Вуда, Альбера Камю никто не берет в свои: философы считают его писателем, а писатели – философом. Камю писал притчи, будь то в форме эссе или художественных произведений, главная тема которых – жизнь в мире без Бога.

Как и его великие предшественники на пути к атеизму, с которыми он ведет постоянный диалог в эссе военных лет «Миф о Сизифе», Камю понимал, что отрицание Бога коренным образом меняет правила игры, и надо придумывать новые, пытаться по-новому жить. Бога нет, но остается смерть, которая, ставя последнюю точку в конце биографии, перечеркивает жизнь целиком, делает ее как бы никогда не бывшей. Эта жизнь во Вселенной без творца, без искупления, перед лицом неизбежной смерти, представляется фарсом. Такой ее видел и Достоевский, герой которого, последовательный атеист Свидригайлов, не находит иного выхода из этого метафизического тупика, кроме самоубийства.

Вывод Камю радикально иной: самоубийство – это сдача, преждевременная уступка смерти. Смерть победит все равно, но, пока человек жив, именно эту жизнь он может превратить в ежедневное поражение смерти. Согласие на непререкаемые условия абсурдного мира становится героизмом, осознание собственного героизма становится победой. В сущности, перед нами религиозная концепция, акт веры, преображающий обреченность в надежду. Вот символ веры Камю в изложении Джеймса Вуда:

...

Первый шаг – это превращение комического в абсурдное, преображение ежедневного повторения в вечное повторение Сизифа. Комическое становится абсурдным именно в тот момент, когда нас заставляют увидеть его комичность: абсурдное – это, отчасти, понимание, что жизнь – фарсовая пантомима. Затем абсурдный человек должен начать долгую, постоянно повторяющуюся борьбу против условий этого фарса. Это – борьба, которая никогда не кончается, которая продолжается ровно столько же, сколько и жизнь, которая и есть эта жизнь – вот почему абсурдный человек не может покончить самоубийством. И поскольку это – цепь повторений, абсурдную жизнь практически нельзя отличить от обычной комической ежедневной рутины. Формально это может выглядеть практически одинаково. Надо полагать, что абсурдный человек может точно так же ходить на работу, стоять вместе с другими в метро. Внутренне, конечно же, абсурдная жизнь – совершенно иная, потому что абсурдный человек сознает разницу между невежественной рутиной и бунтарским повторением.

Иными словами, бунтаря во имя абсурда отличает от рабов фарса только внутренний акт веры. Атеизм Камю, равно как атеизм Ницше или отступление Киркегора и Достоевского назад в христианство, – это выбор веры. Он не имеет ничего общего с рациональным вынесением Бога за скобки, с арифметической операцией Рассела, Фрейда, Вольтера или, на уровне фарса, канувших ныне в историю и подавшихся в политологи профессоров советского «научного атеизма». Доказывать небытие Бога – такая же бессмысленная операция, как и доказывать его существование. Свободный выбор нельзя подменить арифметической выкладкой.

Подобно Достоевскому, своему кумиру и оппоненту, Камю в эссе и художественных произведениях писал только об этом центральном выборе. У Достоевского в большинстве главных романов сохраняется противостояние между героизмом веры и обреченностью атеизма, между Соней и Свидригайловым, Алешей и Иваном – выбор происходит на глазах у читателя. Выбор персонажей Камю, как правило, уже сделан, вера в Бога отвергнута, и герои предстают перед нами убежденными бунтарями абсурда. Символ такого бунта – герой «Чумы» Гран, который многократно начинает писать один и тот же роман.

По мнению Джона Вуда, специфика и порок веры Альбера Камю, веры в отсутствие Бога, состоит в невозможности дать предписания для правильной жизни – правильной, разумеется, для этого типа веры. В той мере, в какой эти предписания вообще даются, они могут показаться чистой тавтологией, простым описанием жизни как она есть. Разница между сдачей и бунтом различима лишь внутреннему взору самого восставшего, и, в конечном счете, весь бунт эквивалентен простому объявлению бунта. Можно все свести к парадоксу и считать, что, коль скоро человек объявил себя борцом против нацизма или советской власти, ему уже незачем совершать бунтарские поступки, можно просто ходить на службу и соблюдать тоталитарные законы. Разница между нацизмом и смертью очевидна – в нацизме нет окончательности, и Камю закономерно оказался в лагере Сопротивления. Но герои «Чумы», которую обычно толкуют как притчу о нацизме, на самом деле восстают на все мироздание, и боюсь, что здесь у них нет для нас никакого урока.

И еще раз: почему же именно Камю? Если у героев «Чумы» нет для нас урока, то чему нас может научить ее автор?

Статья Джеймса Вуда, американского критика, напечатана в американском журнале, и этот факт сам по себе заслуживает внимания. В конце концов, Америка – самая религиозная среди развитых стран, большинство ее населения верит в загробную жизнь, а на ее монетах красуется девиз «Веруем в Бога».

Тем не менее популярность Камю в Соединенных Штатах, на мой взгляд, даже выше, чем у него на родине – я, конечно, имею в виду Францию, а не Алжир. Сейчас, в цифровой век, в этом очень просто убедиться путем поиска в Интернете. Подавляющее большинство сайтов с биографией и всяческими почестями классику устроены именно в США. Его книги включены в стандартные университетские программы, и образованный с гуманитарным уклоном американец всегда поддержит беседу о «Постороннем» или о «Чуме».

Америка, с ее знаменитым «библейским поясом» и телевизионными проповедниками, – одна из крупнейших школ атеизма нашего времени. Этот факт легко ускользает от общего внимания, потому что религия и атеизм существуют в практически несмыкающихся сферах и потому что атеизм, в отличие от харизматической религии, не имеет миссионеров. Когда я говорю об атеизме, я, конечно, не имею в виду лекторов общества «Знание» и уже упомянутых «научных» безбожников. И однако, все дело именно в науке. Америка ежегодно собирает большую часть урожая Нобелевских премий в области естественных наук.

В противоположность расхожему мнению, утверждающему, что многие крупные ученые верят в Бога, большинство ведущих физиков, космологов и биологов нашего времени – атеисты или агностики. Некоторые этого просто не скрывают, другие – открыто проповедуют. И дело совсем не в том, что религия и наука в принципе несовместимы. Дело в методе.

Наука считает, что любой факт реальности объясним естественными причинами, и прибегать к сверхъестественным нет никакой надобности. Эта уверенность хорошо послужила науке, и ее ведущие представители работают сейчас, ни мало ни много, над общей теорией всего, то есть над методологией тотального объяснения всего существующего. Сюда входят такие эзотерические дисциплины, как физика первых долей секунд существования Вселенной или вариант квантовой теории, утверждающий наличие бесконечного множества параллельных вселенных.

Повестка дня современной науки, если оставить в стороне вопрос школьного образования, не включает в себя борьбу с церковью. Бога отвергают не за то, что он враждебен, а потому, что он не нужен. В мире науки все объяснимо без Бога, даже если пока и не объяснено.

Таково, по крайней мере, отношение к религии большинства ученых, хотя есть и воинствующие исключения. В частности, известный биолог Ричард Докинс регулярно и прямо полемизирует с религией: в своей книге «Слепой часовщик» он доказывает, по крайней мере старается доказать, что наш мир не только не создан верховным разумом, но и не мог быть им создан.

В любом случае, большинство атеистов от науки принадлежат к упомянутой Вудом категории: подобно Вольтеру, Юму или Расселу они настаивают на бессмысленности Вселенной и предлагают нам смириться с этой очевидностью.

Тем разительнее на этом фоне исключения. Известный американский космолог Фрэнк Типлер – такой же атеист, как большинство его коллег. Однако, перед лицом факта научной бессмысленности существования, он решил пойти дальше и подвести научный фундамент под религию – а вернее, возвести саму религию на этом научном фундаменте. Его книга «Физика бессмертия» изобилует формулами и графиками, не говоря уже о математическом приложении для специалистов, и излагать ее аргументацию мне здесь не под силу. Достаточно сказать, что на основании целого аппарата научных аргументов он приходит к следующим выводам:

1. Мы – единственные разумные существа во Вселенной, но ничто не мешает нам освоить и завоевать ее целиком.

2. Основной продукт разумного существования – информация, и в конце времен, когда запасы этой информации достигнут бесконечности, эволюционный разум станет всемогущим, практически Богом.

3. Располагая необходимыми возможностями и побуждаемый этическими соображениями, этот разум будет в состоянии воскресить всех нас и поместить в вечную жизнь, соответствующую религиозным убеждениям каждого.

...

Любая космология, предполагающая продвижение в бесконечность, неминуемо завершится Богом. Далее, надежда на бесконечный светский прогресс и надежда на индивидуальную загробную жизнь оказываются взаимно тождественными. Эти две надежды не только не противоположны друг другу, но и нуждаются друг в друге: нельзя питать одну, не имея другой.

Эта сногсшибательная теория, изобилующая допущениями и предположениями, вполне предсказуемо вызвала осуждение многочисленных коллег автора, усмотревших в ней погоню за славой и деньгами. Но нельзя не упомянуть, что у некоторых научных авторитетов книга Типлера нашла в целом благожелательный прием. Надо сказать, что Типлер во многом повторяет учение известного французского мыслителя Тейяра де Шардена, но на место чистых домыслов последнего подставляет формулы.

Значит ли это, что мы теперь избавлены от завещанной апостолом Павлом необходимости беспрекословной веры? В конце концов, доказательство, пусть и с применением не каждому посильной математики, выглядит надежнее, чем простое упование, ложность которого мы за гробом можем не успеть проверить.

Вот тут-то нас и поправит Альбер Камю. К своему атеизму он пришел тем же рациональным путем, что и Бертран Рассел или его нынешние ученые последователи. Но такой атеизм приводит в бессмысленный тупик, он непригоден для собственного жизнеустройства. Акт принятия или отвержения Бога в конечном счете может быть только личным, только результатом сознательного выбора, только актом веры. Атеист видит абсурд в комизме ежедневного повторения и поднимает парадоксальный бунт, соглашаясь на этот абсурд. Альтернативой может быть выбор Киркегора, но и в нем нет ничего рационального, ибо сам Киркегор неустанно подчеркивает его абсурдность.

Между прочим, рационализм вовсе не является прерогативой атеистов. Но даже такой отъявленный рационалист, как Фома Аквинский, обрел свою веру не на основании выстроенных им доказательств бытия Божия – он имел ее изначально. Для современного рационалиста этот путь фактически закрыт: и Достоевский, и Киркегор уверовали в результате беспощадного анализа и абсурдного выбора – более абсурдного, чем выбор Камю. Они сами прекрасно это сознавали.

Каковы уроки Камю наступающему скептическому столетию? Атеизм не может быть результатом простого ученого анализа жизненной ситуации – он требует веры не в меньшей, а скорее даже в большей степени, чем религия. Чтобы не стать простым поводом к досужей болтовне, атеизм сам должен быть религией, причем самой трудной из всех – верой в абсурд.

Камю, конечно, не был философом в том смысле, в каком им был Ницше; его «Миф о Сизифе» – это в первую очередь евангелие для себя самого. Но именно в этом пункте он сумел заглянуть дальше, чем его ученый предшественник, и показал почти невыносимую элитарность атеизма, полное одиночество, на которое он обрекает. Атеизм в терминах Камю равнозначен героизму, а героизм нельзя проповедовать. Лечь самому на дзот – совсем иное дело, чем подбивать к этому других. Ницше полагал, что крушение христианской этики можно компенсировать этикой сверхчеловека. Но сверхчеловек – это по определению всегда другой, как оказалось – нацист. Герой – это я сам, в одиночку противостоящий нацизму и смерти.

Но, может быть, самый важный урок Альбер Камю преподает верующему. Этот урок тем разительнее, что он исходит не от единомышленника вроде тех же Киркегора и Достоевского, а от оппонента. Ибо, если атеизм неизбежно становится актом героизма, религия не имеет права соглашаться на меньшее. Тот факт, что многие воспринимают этот урок инстинктивно, а вовсе не от чтения книжек, не может не беспокоить плюралистическое общество. Вера, ставка в которой буквально больше, чем жизнь, презирает тонкости плюрализма. Первохристиане шокировали римское общество, идя на мученическую гибель из-за отказа воскурить идолу кесаря. Современное общество и его респектабельные церкви приходят в ужас от новоявленных сект, требующих буквального освящения всей жизни прихожан. Парламенты принимают меры и законы против конфессий, которые они считают тоталитарными. Религия, как показывает история, привыкла одерживать свои победы методами, далекими от парламентских. Религия тоталитарна по своей природе – у нее, как и атеиста, больше нет выбора.

ДАР ВТОРОЙ РЕЧИ

Человек пишет, как думает: на языке, обретенном с детства. У большинства из нас этот язык один. Очень немногим удается получить полные права в чужой письменности, а дойти до самых вершин – только единицам.

В числе этих считаных – русский писатель Владимир Набоков, эмигрант вдвойне, покинувший не только страну, но и язык. По его собственному признанию, английский стал для него первым письменным языком, он был привит ему с детства, а затем подкреплен образованием в Кембридже.

Другой известный пример литературного иноязычия – Джозеф Конрад, поляк по происхождению. Английский он выучил довольно поздно, в кругосветных плаваниях, что не помешало ему стать одним из крупнейших англоязычных писателей XX столетия.

По отзывам современников Набокова, в частности его студентов в Корнельском университете, он говорил по-английски с довольно сильным акцентом. То же самое сообщают о Конраде. Тем не менее оба стали образцовыми английскими стилистами, и, хотя Набоков, имевший обо всем твердые мнения, отзывался о Конраде пренебрежительно, я не уверен, что из этих двух предпочту именно Набокова.

Впрочем, речь пойдет ни о том и ни о другом. В каком-то смысле случай писателя, о котором я хочу рассказать сегодня, еще поразительнее.

Ха Джин, настоящее имя которого Цзин Сюфей, родился в 1956 году в китайской провинции Ляонин, в окрестностях Харбина. Когда ему было 14 лет, школьное образование в стране фактически прекратилось в результате культурной революции. Ха Джин подделал в документах свой возраст и поступил в Народно-освободительную армию Китая, где прослужил 10 лет, охраняя границу с Советским Союзом. Там же, слушая зарубежное радио, он начал изучать английский язык. Эта самодеятельная наука помогла ему затем поступить в университет. Вначале он читал адаптированные книги Стейнбека и Диккенса. Позднее, когда в Китае стали преподавать американские профессорами перешел к Уильяму Фолкнеру и Фланнери О’Коннор, которые были в свое время удостоены Национальной книжной премии США. В те годы он помышлял исключительно о карьере филолога и преподавателя – ему и в голову не могло прийти, что когда-нибудь его книги окажутся на полке бок о бок с американскими лауреатами.

Переломным годом стал 1985-й, когда Ха Джин получил возможность отправиться в аспирантуру в Соединенные Штаты, в университет Брандайс. Его английский был, судя по всему, еще далек от совершенства – даже сейчас, по словам Дуайта Гарнера в журнале New York Times Magazine, Ха Джин говорит с сильным акцентом и со сбивчивой грамматикой. Тем не менее в 1998 году сборник его рассказов «Океан слов» был удостоен Хемингуэевской премии ПЕН-клуба, а его роману «Ожидание» присуждена высшая американская литературная награда: Национальная книжная премия за 1999 год.

Как же получилось, что солдат армии коммунистического Китая стал одним из ведущих современных американских писателей? Вот что сам он думает по этому поводу:

...

Поскольку я планировал возвратиться в Китай, вся моя учеба в аспирантуре и моя диссертация были ориентированы на континентальный [китайский] рынок, а вовсе не на американский рынок труда. Мне было очень трудно найти здесь университетскую работу. У меня уже была опубликована книга стихов по-английски, и поэтому я подумал, что, если я опубликую еще какие-нибудь книги по-английски, я смогу найти работу по преподаванию литературного творчества. Фактически, писать меня заставил инстинкт самосохранения.

Желание Ха Джина исполнилось – сейчас он преподает английскую литературу в престижном университете Эмори в Атланте. Его устная английская речь, судя по всему, по-прежнему оставляет желать лучшего. Вот что пишет в журнале Дуайт Гарнер, беседовавший с писателем у него дома:

...

Джин более или менее приспособился к кислородной норме Америки. Но впечатление от его борьбы с тонкостями устной речи… поразит каждого, кто впервые услышал его голос в литературе. На бумаге Джин демонстрирует такую легкость в языке, о какой большинство писателей может только мечтать. Его первый роман, «Ожидание», история китайского врача, который хочет положить конец своему насильственному браку и жениться на более современной женщине, недавно удостоен Национальной книжной премии – через какие-нибудь 11 лет после того, как Ха Джин всерьез взялся писать по-английски. За 50-летнюю историю этой премии лишь два других писателя, не бывшие урожденными носителями языка, стали ее лауреатами в области художественной литературы: Исаак Башевис-Зингер и Ежи Косински.

Напомним, однако, что Башевис-Зингер всегда писал на идиш и премию получил за перевод. Что же касается Ежи Косински, который впоследствии покончил с собой, ему пришлось защищаться от обвинений в плагиате, и эту слишком запутанную тему я здесь поднимать не стану.

Каким образом человек, выросший и воспитанный в совершенно иной культуре, становится писателем на иностранном языке? Для каких-нибудь общих наблюдений материала смехотворно мало, но и без того видно, что случай Ха Джина значительно отличается от остальных.

Владимир Набоков, как я уже отметил, поменял и страну, и литературу. Он прибыл в Соединенные Штаты уже сложившимся русским писателем, пусть даже практически неизвестным на своей новой родине. В его романах, написанных по-английски, легко уловить отголоски сложившегося русского стиля.

Куда типичнее, однако, биография Джозефа Конрада. Конрад, если оставить в стороне некоторые несущественные опыты по-французски, сложился и получил известность именно как англоязычный писатель – у него не было стиля, который пришлось бы импортировать.

В этом смысле Ха Джин ближе к Конраду, чем к Набокову: английский – первый и единственный для него литературный язык. На вопрос журналиста, почему он не пишет на родном китайском, Ха Джин ответил, что литературный китайский для него слишком выспренний, и то, что ему хочется сказать, по-английски выходит естественнее. Так же просто он объясняет разницу между своей сбивчивой устной речью и литературным стилем, который большинство критиков находит безупречным: над письменным словом можно работать, к нему всегда можно вернуться и поправить его. Устная речь рождается мгновенно со всеми присущими изъянами.

Парадоксальный вывод: стать иноязычным писателем в каком-то смысле даже легче, чем в совершенстве овладеть чужой устной речью. Надо, конечно, учесть необходимость такого фактора, как талант, но в остальном все довольно просто.

Но особенность биографии Ха Джина состоит в том, что писать он стал сравнительно поздно, то есть не ранее 29-летнего возраста, когда прибыл в США. Как ему удалось то, о чем многим коренным американцам остается только мечтать? У меня перед глазами всегда есть массовый и показательный пример: русская эмиграция в Америку 70-80-х годов, которой я был непосредственным свидетелем. Некоторые из детей этих эмигрантов, то есть люди, выросшие уже в новой стране, сейчас занимаются литературным трудом, но никто из них пока не выбился в первые величины. Что же касается людей моего поколения, эмигрировавших в зрелом возрасте, то я практически не упомню ни одного случая перехода литературного рубежа. Американские страницы творчества Иосифа Бродского мне не представляются особенно удачными. Но об этом чуть дальше.

Рассуждать о секрете успеха Ха Джина невозможно, не ознакомившись с его творчеством. В коротком эссе это практически невыполнимо, но можно попробовать привести представительные примеры. Его роман «Ожидание» начинается со стремительной фразы, которую цитируют практически все рецензенты: «Каждое лето Линь Кон возвращался в Гусиную деревню, чтобы развестись со своей женой Сюю». Каждое лето – в данном случае не гипербола; Линь Кон посещает родную деревню на протяжении 18 лет. Он женат не по своей воле на нелюбимой и необразованной женщине, у которой к тому же, по старинному обычаю, – крошечные ступни в результате бинтования в детстве. Каждый раз жена дает согласие, но на суде меняет свое мнение, и судья берет с незадачливого мужа слово, что он не будет вступать в «ненормальные» отношения со своей предполагаемой невестой, медсестрой By Манна. Ненормальные – значит половые.

А вот как автор знакомит нас с многолетней невестой героя:

...

Когда By Манна поступила в училище осенью 1964 года, Линь преподавал курс анатомии. Тогда это была энергичная молодая женщина, играющая в волейбольной команде госпиталя. В отличие от своих однокурсниц, недавних школьниц, она уже прослужила четыре года телефонисткой и была старше большинства из них…

Большинство офицеров искали среди студенток подругу или невесту, хотя эти девушки еще были солдаты, и им не полагалось иметь приятеля. Такой интерес мужчин к студенткам имел тайную причину – причину, которую они редко называли вслух, но про себя все знали: это были «хорошие девушки». Этот оборот речи означал, что они были девственницы, иначе их не взяли бы в армию, поскольку каждая из набора должна была пройти медосмотр, устранявший тех, у кого нарушен гимен.

Такой лапидарный, почти стенографический стиль во многом типичен именно для английской прозы, но в наше время стал редкостью из-за погони за словесными красотами. У Ха Джина он особенно поражает контрастом с экзотикой содержания – кто на Западе слышал, что в армию КНР берут только девственниц?

Невольно закрадывается подозрение, что новизна содержания заставляет критиков занижать формальные стандарты для новоявленного лауреата – недаром его уже не раз сравнивали с Солженицыным, хотя ничего общего между этими писателями нет, разве что оба показывают тоталитарный быт изнутри. К американцам обычно подходят с иными мерками.

Чтобы понять механику ассимиляции писателя в иноязычную литературу, надо проследить двойную эволюцию – темы и стиля. Тематическое давление заметно даже на примере Набокова, единственного из упомянутых писателей, имевшего иноязычное литературное наследство. Не зря действие его самого популярного романа, «Лолита», происходит именно в Америке, да и сам он, судя по всему, считал «Лолиту» своей главной удачей. Но красочный и эклектический стиль, во многом унаследованный от русского творчества, всегда выдает чужака, пришельца – человека без локальной принадлежности в новом мире.

Нелюбимый Набоковым Джозеф Конрад контрастно ему противостоит. Его стиль, сложнейший инструмент психологического анализа, разработан именно по-английски и для нужд этого языка. Что касается конрадовских тем, то они во многом обусловлены его биографией моряка дальнего плавания, но в центре стоит не заморская экзотика, а всегда человек в характерном для англосаксонской ментальности кризисе честолюбия и чести. Знаменательно при этом, что единственный у Конрада роман на восточноевропейском и российском материале, «Глазами Запада», написан именно с такой точки зрения, западной, и в нем можно найти даже кое-какую «клюкву», неизбежную для этой перспективы.

Ха Джин, как мы уже видели, принес свою тематику с бывшей родины, и американского читателя в ней нередко поражает обилие натуралистического насилия, от которого благоустроенный западный мир отгорожен экраном телевизора. Роман «Ожидание» – о любви мужчины и женщины, но эта любовь протекает в абсурдных и отчужденных обстоятельствах, словно на другой планете. И прозрачность стиля, разработанного от начала до конца на американской почве, усугубляет эту отчужденность до пределов гиперболы, превращает житейскую ситуацию в фантастическую антиутопию.

Чтобы понять, насколько стиль может обмануть автора, окунувшегося в чужой язык во всеоружии прошлого опыта, можно привести небольшой пример из Иосифа Бродского, чья собственная экскурсия в английский язык, при всем совершенстве знания, была не вполне успешной. Судя по всему, его, как когда-то и меня, поразила бескостность современной англоязычной поэзии, ее неорганизованность на русский взгляд, отсутствие не только четкого ритма или рифмы, но даже плотной метафорической ткани. Со временем, когда он стал писать стихи по-английски, он попытался заделать эти пробоины. Вот пример из стихотворения последних лет его жизни «Торнфаллет», который я даже не стану переводить на русский, потому что дело не в смысле и не в словах:

There is a meadow in Sweden

where I lie smitten,

eyes stained with clouds’

white ins and outs.

Эти строчки, с их остроумной рифмовкой, с упакованными фразами и характерным переносом, представляют собой как бы английскую кальку русской поэтики Бродского. Но, к моему немалому удивлению, многие американские читатели, которых я не мог попрекнуть отсутствием вкуса или кругозора, воспринимали эту поэтику как нечто вроде раешника или частушек, явно предпочитая переводы русских стихотворений Бродского – переводы, выполненные, по нынешнему английскому обычаю, прозой.

Секрет столь странного с нашей точки зрения восприятия, а равно и секрет современной англоязычной поэзии, заключен в истории и структуре языка. История эта гораздо длиннее и богаче, чем в случае русского языка, а звуковая организация английского весьма отлична: слова, как правило, короче, рифмы беднее. Традиционные средства ритмической и звуковой организации современному читателю представляются давно исчерпанными, а попытка их воскресить зачастую производит впечатление пошлости. Набоков, посвятивший все свое творчество борьбе с пошлостью, не всегда умел в своих английских книгах удержаться от каламбура, хотя с точки зрения англичанина или американца это – самая низкая и презренная форма юмора.

Мое импровизированное толкование можно принять или отвергнуть, но в последнем случае придется искать новое, потому что его требуют факты. В чужой язык нельзя переселиться с имуществом, которое нажил в прежнем. Надо приходить практически нагишом, а это – почти непосильная задача для писателя с авторитетом и самоуважением. Вот почему двуязычие Набокова – чуть ли не уникальный случай в известных мне мировых литературах. Стоит, однако, заметить, что, перебравшись в английский язык, к русскому Набоков уже не возвращался. Дар второй речи требует отречения от первой.

В этом смысле творческая биография Ха Джина может послужить образцом. Кристальная простота его английского стиля – в значительной степени вынужденная, ибо ему пришлось начинать с самой первой ступеньки литературной лестницы. В его прошлом нет честолюбия, которое хотелось бы провезти контрабандой. Как писатель он – уроженец Америки, Китаю он ничего не должен. А мы, русские эмигранты заката советской власти, слишком дорожили своим прошлым духовным имуществом, порой реальным, но часто мнимым. В лучшем случае ничего из прошлого не потеряли, в худшем – проморгали будущее. Я говорю это потому, что считаю литературу искусством, а не патриотическим долгом. Кроме таланта, у писателя нет родины.

Писатель, эмигрировавший в чужую страну, инстинктивно жмется к родному гетто, которое не обязательно должно быть местом компактного проживания, но хотя бы чем-то вроде эмигрантского духовного очага, где его былые заслуги обретут должное почитание. Для безродного моряка Конрада или китайского аспиранта Ха Джина в Массачусетсе вопрос так не стоял: их погружение началось с прыжка в воду.

Думаю, что испытание Ха Джина еще не кончилось. До сих пор его американский стиль служил китайскому содержанию, и на этом странном стыке возникал неповторимый художественный эффект, как если бы Пушкин описывал Камерун своих предков языком «Капитанской дочки». Но прошлому надо сказать «прощай», иначе настоящее так и не наступит. Набоков больше не написал другой такой американской книги, как «Лолита», но к русскому прошлому тоже не вернулся, разве что иронически и иносказательно, в «Бледном огне» или «Аде». «Глазами Запада» Конрада – попросту литературная неудача, он был слишком молод, когда навсегда покинул и Польшу, и Россию. В беседе с уже упомянутым корреспондентом журнала New York Times Magazine Ха Джин сам признался, что намерен порвать с тематикой китайского прошлого и обратиться к американской действительности, в которую он погружен уже 14 лет. Когда это случится, мы постигнем его истинную пробу, без скидки на тоталитарную экзотику и мнимое родство с Солженицыным.

По-моему, мне все же не удалось здесь дать руководство желающим стать американскими писателями. Да, наверное, и ни к чему, потому что работа эта – заведомо не из самых доходных. Получится только у того, кто попробует, но пробовать надо без оглядки. Дар второй речи – это как любовь, которая либо наступает, либо остается ожиданием год за годом, даже все восемнадцать, но ей нельзя научиться.

ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА

Каждый, кому приходилось посещать супермаркет или магазин игрушек в компании ребенка, знает, какое это нелегкое испытание. Проблема даже не в том, отказать или уступить, – проблема в том, что уступить приходится немедленно. Никакие ссылки на предстоящий день рождения не помогают. Можно попытаться настоять на хорошем поведении за обедом или четверке по арифметике, но поощрить все равно придется авансом, по известному принципу Остапа Бендера: вечером деньги – утром стулья.

Впрочем, при чем тут дети? Такой «эффект супермаркета» слишком хорошо известен любому взрослому: пожирая глазами приглянувшуюся вещь, напрасно считаешь в уме дни до зарплаты или убеждаешь себя, что проживешь и без этого, – рука неодолимо тянется к бумажнику. А если в бумажнике к тому же завалялась кредитная карточка, то сопротивление уже совершенно бесполезно.

Я, конечно, привел конкретный товар в магазине лишь как простую иллюстрацию. Склонность современного человека к мгновенному удовлетворению потребностей, о которой в последнее время говорят и пишут очень многие, простирается на все области его жизни, от приобретения недвижимости в кредит до добрачного секса. Шокирующие примеры можно почерпнуть из статьи писателя Дэвида Босуорта «Дух капитализма 2000», опубликованной в американском журнале Public Interest.

Американская супружеская пара, инженер и его жена-домохозяйка, отбыла в отпуск в Мексику, оставив дома без присмотра двух малолетних дочерей, четырех и девяти лет. Этот факт был обнаружен соседями, родители по возвращении были арестованы, и суд лишил их родительских прав. Поразительнее всего в этом инциденте, что он никак не мотивирован социальным статусом упомянутой супружеской четы – они не принадлежат к обездоленным меньшинствам, их образование и имущественное положение вполне соответствует общепринятому уровню. Этим людям, представителям американского среднего класса, попросту захотелось немедленно отправиться на отдых, и проблема присмотра за детьми была решена самым радикальным образом: никаким.

Другой случай, приводимый Босуортом, не имеет, казалось бы, прямого отношения к «эффекту супермаркета». Лет десять назад некий компьютерный специалист в Калифорнии, будучи неизлечимо болен, подал в суд иск с требованием предписать врачам отрезать ему голову. Это желание было в действительности несколько менее гротескным, чем кажется: человек хотел воспользоваться услугами фирмы по замораживанию неизлечимо больных с целью дождаться гипотетического прогресса и исцелиться в будущем. А поскольку замораживание одной головы стоило гораздо дешевле, чем всего тела, 35 тысяч долларов против 100 тысяч, пациент, будучи компьютерщиком и полагая, что спасать следует только программное обеспечение, то есть мозг, решил сэкономить.

Общность, которую Босуорт усматривает между этими двумя столь различными случаями и которую он считает символичной для нашего времени, – это патологическая атрофия чувства ответственности и достоинства в людях, которым по их социальному и образовательному статусу подобало бы вести себя иначе. Родители, бросившие на неделю без присмотра малолетних детей, повели себя преступно, в то время как желание смертельно больного сохранить себя для вечной жизни трудно назвать даже безнравственным. Тем не менее их объединяет поразительная слепота к фундаментальным фактам жизни, в данном случае к святости родительского долга и непреложности смерти как обязательного завершения жизни. Это поведение вполне сродни капризу ребенка в супермаркете: стремление получить желаемое тут же и тотчас же, независимо от родительского дохода и школьной успеваемости. Это поведение можно коротко охарактеризовать как безответственность.

Тот факт, что подобные модели поведения далеко не единичны, что они в какой-то степени стали социальной парадигмой нашего времени, побуждает автора статьи искать их корни, и находит он их в эволюции капитализма. Название статьи, «Дух капитализма 2000», – явный полемический намек на классический труд немецкого социолога Макса Вебера, «Протестантская этика и дух капитализма».

Согласно Веберу, бурное развитие капиталистических отношений начиная с XVII века обусловлено не мифическим противоречием между производственными силами и отношениями, как считал Маркс, а реальными переменами в этике общественного поведения, вызванными Реформацией и распространением протестантизма. Наиболее ярко эти нравственные характеристики проявились в движении пуритан, английских, шотландских, а затем и французских кальвинистов, первых колонистов в Северной Америке. Их идеология включила усердие, бережливость и предприимчивость в шкалу непосредственно религиозных добродетелей. Результатом стал бурный экономический расцвет в первую очередь таких стран, в которых протестантизм был преобладающим мировоззрением, – Англии, Голландии, скандинавских государств, Соединенных Штатов и Германии.

Однако, поясняет Дэвид Босуорт, капитализм, помимо производства, подразумевает потребление, и вот здесь-то протестантские добродетели постепенно стали давать сбой. Ибо бережливость оправдывает себя лишь в начальной фазе капитализма – чем он развитее, тем важнее становится сфера потребления, без которой производство бессмысленно.

...

Говоря попросту, два главных направления капиталистической коммерции, производство и сбыт, сейчас требуют двух контрастных стилей идеального поведения – с одной стороны рационального, с другой – импульсивного, и эти стили наводят на мысль о двух контрастных типах личности: холодная и механическая, узко подотчетная Производящая Ипостась… и Потребляющая Ипостась… с ее неуемным аппетитом. Консерватор, в поочередных интонациях презрения и тревоги, указывает на опасность сексуальных и эстетических эксцессов либерала, тогда как либерал высмеивает и обличает неуемную жадность и потребительское рвение консерватора.

Таким образом, если начальная, пуританская фаза капитализма давала перевес производству, то на нынешней, развитой ступени доминирует потребление. Это капиталистическое потребление, подстегиваемое всевозможными ухищрениями, в первую очередь рекламой, выходит далеко за пределы удовлетворения необходимых потребностей и уж никак не имеет под собой какой-либо религиозно-нравственной подоплеки. На смену пуританскому «отсроченному удовлетворению» пришло удовлетворение немедленное, гедонизм изобилия. Независимо от того, является ли он прямо аморальным, как в случае с нерадивыми родителями, или попросту диким, как иск калифорнийского компьютерщика, он разъедает нравственные устои общества, делает его безответственным и инфантильным.

...

Неспособность этого поколения (моего собственного) созреть до подобающей взрослым ответственности, в особенности до родительской ответственности, представляет собой яркое доказательство как идеологической мощи, так и социальной разрушительности нынешнего экономического порядка. Эта неспособность является также признаком того, что неустойчивое, но необходимое равновесие между научным капитализмом и иудеохристианством ныне утрачено, что первый поглотил, кооптировал и в значительной степени превзошел второе, приведя к нынешнему ущербу и грядущей моральной угрозе.

Подобная критика потребительского общества, как указывает Босуорт, все чаще раздается как справа, так и слева. От этой идеологически мотивированной критики он дистанцируется, полагая, что мы имеем дело с глубоким системным кризисом капитализма, пытаться разрешить который можно только общими силами, без скидки на свой политический лагерь.

В доказательство того, что неуемное потребление – всего лишь симптом, а не диагноз, автор статьи в журнале Public Interest приводит гипотетическое описание семьи, которая в условиях современного общества пытается вести себя ответственно и дать детям настолько нравственное воспитание и всестороннее образование, насколько это под силу представителям среднего класса. Они помещают их в лучшие школы, используют новейшие гуманные методы, участвуют в гражданских движениях за улучшение системы образования и выделяют максимум времени для общения с детьми, что совсем не так легко для работающих родителей. Парадоксальным образом, чем больше они тратят усилий, тем крепче прилипают к вездесущей потребительской паутине. Практически вся их активность связана с тратами и приобретением товара, хотя речь идет не столько о вещах, сколько об услугах специалистов. Они в гораздо меньшей степени принимают решения, чем покупают их: лучшие школы и педагоги требуют дополнительных затрат, участие в гражданских движениях базируется на информации, которая в современных условиях тоже является товаром, и так далее. Чем острее протестуешь против потребительской структуры общества, тем сильнее в ней увязаешь.

Современный капитализм в развитых странах поднял благосостояние граждан на уровень, который был немыслим даже для самых привилегированных сословий недавнего прошлого. Как и подобает капитализму, он взимает за это плату, и кое-кому, в том числе Дэвиду Босуорту, эта плата начинает казаться чрезмерной.

Босуорт вспоминает героя романа Диккенса «Большие надежды», клерка Уэммика, который на службе сух и неприступен, типичный капиталистический робот, но оттаивает в собственном доме, где становится теплым, участливым и симпатичным человеком. Дом для Уэммика становится чем-то вроде крепости, где меркантильная реальность и социальные функции теряют свою силу.

Но с тех пор как информация стала частью коммерции, уловки Уэммика уже не помогают. От потребительской пропаганды больше не отгородиться ни воротами, ни рвами – в век телефона, телевидения и Интернета человек сросся со своей социальной функцией. Все его усилия по-прежнему тратятся на расширение собственной свободы, но когда он изредка поднимает глаза, то видит лишь прутья клетки, в которой оказался и которую его самые судорожные усилия лишь делают прочнее. Он стал ребенком в супермаркете, где яркие краски и звуки подавляют его собственную детскую волю и навязывают волю системы.

Этот образ клетки как символ развитого капитализма Босуорт позаимствовал все у того же Макса Вебера. Вот что пишет Вебер в заключение своей книги:

...

Никому не известно, кто будет жить в этой клетке в будущем и не восстанут ли в конце этой гигантской эволюции новые пророки, не последует ли великое возрождение старых идей и идеалов или, если уж не то и не другое, не воцарится ли механическое окаменение, приукрашенное некоей спазматической самонадеянностью. Ибо об этой последней стадии такой культурной эволюции можно поистине сказать: специалисты без духа, сенсуалисты без сердца – это ничтожество воображает, что достигло небывалого доселе уровня цивилизации.

Говоря об этой грядущей клетке, Вебер имел в виду растущую специализацию труда, взаимозависимость социальных функций и исполняющих их людей, которым все труднее обособиться от сковавшей их структуры. Сам он еще не мог, а Дэвид Босуорт почему-то не догадался дать этой структуре четкое определение: речь идет о технологии. Технология с самого начала была неразрывно связана с капитализмом, но теперь, когда ее главным предметом стала информация, она полностью срослась с общественным устройством. В конечном счете, специализация труда и расщепление ответственности – это тоже технология, способ организации информации. И уже восстали пророки, обличители технологического общества, о которых говорил Вебер. И восстанут новые.

Босуорту вполне простительно не вспомнить французского политолога и протестантского богослова Жака Эллюля, который умер всего лет шесть назад. Пик его славы давно позади – его главный труд, «Технология: ставка в игре столетия», вышел в 1954 году и в какой-то степени стал теоретическим истоком и подоплекой американского, а затем и всемирного движения хиппи. По мнению Эллюля, технология настолько глубоко проникла в поры современного общества, что уже нет смысла говорить о природной среде обитания, ибо мы давно обитаем в технологической среде. Эта среда – искусственна и автономна, она не преследует никакой предначертанной цели и утверждает приоритет средств над целью. Люди, живущие в таком обществе, обезличиваются и отождествляются со своей социальной функцией. По мнению Эллюля, наше общество, благодаря нашим технологическим достижениям, – самое несвободное из всех, когда-либо существовавших на земле, независимо от ценностей, провозглашенных нашими конституциями.

На первый взгляд в этом обличении можно усмотреть сходство с теорией «отчуждения» молодого Маркса. Согласно этой теории, пролетарии, не имеющие доли в средствах производства, отчуждены от своего труда, обезличены, превращены в бессловесные орудия. Маркс, однако, полагал, что этот конфликт будет снят переходом средств производства в общественную собственность. Подобно большинству мыслителей XIX века, Маркс был беззаветным энтузиастом технологии и в конечном счете, неведомо для самого себя, пособником ненавистного капитализма. Ибо технология, сливаясь с капитализмом, вбирает в себя его фундаментальные требования: свобода собственности и свобода информации – в конечном счете свобода собственности на информацию. Встроенный парадокс капитализма, секрет его неуязвимости заключается в том, что любой бунт против него, принимающий хотя бы одно из его условий, не просто обречен на поражение, а даже способствует его триумфу. С такой точки зрения грядущий крах СССР был обусловлен уже самой сталинской политикой индустриализации. Это и есть эффект «кооптации», подмеченный Босуортом: капитализм, обогащенный прозрениями Маркса, становится еще непобедимей.

Подобно Марксу, Эллюль тоже лелеет свою утопию, но в его случае она опрокинута в прошлое – я бы назвал такую концепцию «ретроутопией». Эллюль полагает, что человек уже пережил исторический период максимальной свободы – это были европейские Средние века, период феодализма, когда присутствие технологии было минимальным, а государственная власть – весьма слабой. Человек был менее всего отождествлен со своей социальной функцией и мог сменить ее по первой прихоти, а то и вообще от нее отказаться. Наши средневековые предки не знали часов, не считали лет, не стояли у станка и не имели удостоверений личности. Но я не помню у Эллюля назойливых упоминаний о том, что эти самые свободные поколения человечества жили в постоянном страхе перед произволом и голодной смертью, что отсутствие реальной медицины, то есть именно технологии, периодически приводило к повальной моровой гибели.

Хиппи, давно побежденные технологией, оказались, тем не менее, наиболее последовательными бунтарями. Их идеалом было полное выпадение из общества, абсолютная утопия. Нынешние повстанцы, все эти любители экологии и борцы с глобализацией, – такие же функционеры технологии, как и брокеры Уолл-стрит. Их цель – все то же потребление, незапятнанность пейзажа в окне пригородного коттеджа, спокойная совесть за чей-нибудь счет. Капитализм наверняка пойдет им навстречу, да, впрочем, давно и идет, становясь экологически чистым, учреждая этичные инвестиционные фонды, искореняя детский труд. Главные противники любителей экологии – не толстосумы Америки и Европы, а страны третьего мира, аналог эллюлевского Средневековья. Напрасно их убеждают, что они стремятся в тюрьму, что там прогулка всего по часу в день. В этой тюрьме, как они хорошо знают, регулярно и сытно кормят, а на воле все их занятие – неограниченная прогулка натощак.

Какие же сделать выводы, к каким методам прибегнуть после столь неутешительного анализа? Ответ, который дает Дэвид Босуорт, сумевший так остро поставить вопрос, сводится к испытанной формуле: хорошее лучшее плохого. Что ж, мы и сами не прочь постремиться к хорошему и похулить плохое, но где тот Маяковский, который объяснит нам разницу? Очевидно одно: в жизни нет ничего, что давалось бы бесплатно. Это, между прочим, главный урок капитализма. Оказалось, что за регулярное кормление приходится платить регламентацией прогулок, и у кого же хватит решимости позвать назад, в голодное, хоть и быстроногое прошлое?

И еще одна истина, настолько простая, что мы постоянно упускаем ее из виду: далеко не все проблемы имеют очевидные решения. Она-то как раз в корне противоречит всему, чему учит капитализм, который существует как способ решения любых проблем, но закономерно не в состоянии решить одну, в которую превратился сам.

Мы начертали на своем знамени девиз свободы, а кончили тем, что воздвигли себе золотую клетку. Некогда покорители континентов, мы стали поколением программистов и страховых агентов. Вот что сказал о нас британский государственный муж и философ Эдмунд Бёрк: «Воздействие свободы на людей таково, что они могут делать, что им вздумается; но прежде, чем спешить с поздравлениями, нам следует посмотреть, что именно им вздумается».

ГОНЧИЕ ПСЫ ФЛОРИДЫ

Когда мы приземлились в Майами, моросил дождь, и с надеждой на золотой тропический загар пришлось проститься. Оно, впрочем, и к лучшему: на зимней пражской улице есть риск сойти за идиота, коротающего досуг в солярии, а то и просто за жертву желтухи.

Пятнадцать по Цельсию – для февраля как будто бы вполне недурно, но, как и в прошлые визиты, местные жители жаловались на небывалый холод. Доверчивого гостя обмануть нетрудно, но я прилетал во Флориду зимой уже не раз, и пятнадцать градусов – вполне типично.

В Майами живет прославленный на весь мир мальчик Элиан, чья мать погибла, пытаясь бежать с Кубы. Отец ребенка, поощряемый Фиделем Кастро, требует его выдачи назад, и американская администрация вполне бы рада пойти навстречу, но кубинская община Флориды стоит насмерть за маленького эмигранта. В ходе этого противоборства местные энтузиасты установили, что от Элиана исходит чудодейственная целительная сила, и охранникам, сопровождающим его в школу, приходится отгонять назойливых пациентов, пытающихся прикоснуться к мальчику.

Но для меня Майами с чудодейственным мальчиком – лишь пункт пересадки, почтовая станция. С чемоданом наперевес я отправляюсь на поиски терминала компании American Eagle, которая ведает челночными рейсами в Сарасоту на западном побережье полуострова. Судя по всему, ее местопребывание в здешнем аэропорту засекречено: все мои расспросы не ведут ни к чему, принося многочисленные и совершенно различные результаты. Женщина-диспетчер у одного из накопителей участливо меня выслушивает, затем спрашивает, старательно подбирая слова:

– По-испански говорите?

– Нет, – отвечаю я упавшим голосом.

– А жаль. Алисия знает очень много, – она кивает на свою партнершу поодаль, – но по-английски с ней не получится.

Тут приходит на помощь одна из окрестных кругосветных пассажирок:

– Вам перевести с португальского?

– С английского, – отрезаю я и семеню прочь, устыдившись собственной грубости. Язык, наверное, доведет и до Киева, но в Майами он должен быть испанским.

Жители Сарасоты очень гордятся своим городом. В этом они ничем не отличаются от жителей любого города Америки. Мне немедленно сообщают, что здесь есть оперный театр и музей изобразительных искусств. Кроме того, меня уверяют, что жители не запирают своих домов. Эту историю я слышал во многих местах, но обычно в прошедшем времени: дескать, вот как упали нравы, а раньше мы даже дверей не запирали. Но я тут же убеждаюсь, что дом, оказавший мне гостеприимство, действительно запирается только на ночь – днем вход и выход свободный. Хозяйка владеет художественными галереями во Флориде и Массачусетсе, и попади сюда интеллигентный вор, ему вполне нашлось бы чем поживиться. Даже я, круглый невежда, понимаю, что рисунки Джорджии О’Киф, которыми увешана моя комната, тянут на многие тысячи. Между тем с хозяйкой я познакомился всего час назад, она – приятельница моих друзей, встреча с которыми и стала целью визита. Впрочем, такое подчеркнутое невнимание к дверным замкам – редкая прерогатива зажиточной Сарасоты и ее вымуштрованной полиции: где-нибудь в Тампе, километрах в сорока к северу, даже чугунный засов нельзя считать гарантией.

Утром, пока меня не подобрали для осмотра курортных достопримечательностей, я отправляюсь завтракать в одно из местных заведений. О традиционном американском завтраке я мечтаю написать давно, но тема требует полотна пошире и красок поярче. Просто перечислю полное меню, то, что по-английски называется the works : обязательные яйца, приготовленные любым заказанным способом, жареный тертый картофель, ломтики бекона, мелкие колбаски из фарша, стопка блинов или вафель с сиропом, маслом и сметаной. Все это приносят на блюде в полметра диаметром без зазоров. Запивают ведром апельсинового сока и цистерной кофе. Человек без практики, заказав такой завтрак, ставит на карту жизнь. Редкие любители кукурузных хлопьев стыдливо прикрываются газетами.

Современный человек видит Флориду через призму ее бесконечного пляжа. Такой взгляд сложился исторически довольно поздно, наши предки к пляжам были равнодушны, и даже многим жителям побережья само искусство плавания было неизвестно.

Самые коренные жители Флориды – это индейское племя семинолов, но и они пришли сюда сравнительно поздно. Семинолы прибыли в начале XIX века, спасаясь от напора белых поселенцев в Джорджии, но и тут их в покое не оставили.

На заре американской государственности президентские администрации старались защищать индейские племена от притеснения – отчасти из вполне гуманных соображений, отчасти из политических, потому что в конфликтах с Великобританией и Испанией индейцы могли встать на любую сторону. Но со времен президента Монро, когда все эти международные конфликты были разрешены, у индейцев был отнят и этот последний козырь. А затем, вместе с Эндрю Джексоном, к власти пришла новая демократическая партия, которая из популистских мотивов уступила давлению своих избирателей, требовавших новой земли. Так началось «великое выселение».

С большинством индейских племен к этому времени были заключены договоры, гарантировавшие им неприкосновенность наследственных земель. Но бумага никого не защитила, индейских вождей с помощью обмана, подлога или просто виски заставляли подписывать новые договоры, об эвакуации за Миссисипи в какие-нибудь два-три года. Всей компенсации едва хватало на переселение, по пути погибало до половины народа, а те, кто добирались, нередко обнаруживали, что им отведена пустыня или болото.

Когда в 1821 году Флорида официально вошла в состав Соединенных Штатов, семинолов там было около 5 тысяч, и во время «великого выселения» часть из них депортировали в Оклахому. Оставшихся возглавил Осиола, известный по русскому переводу Майн Рида как Оцеола. Он убил прежнего вождя, подписавшего предательский договор, и с горсткой сторонников годами вел партизанскую войну против белой державы. В конце концов он был захвачен в плен, где и умер.

Сейчас у семинолов – несколько поселков в южных мангровых джунглях, а у дороги, пересекающей полуостров, можно посетить лавочку с образцами индейских промыслов. Семинолы давно не воюют, но они – единственное племя, так и не заключившее с Соединенными Штатами мира. Их название – искаженное испанское слово cimarron , «неукротимые».

Последний этап «великого выселения» пришелся уже практически на наше цивилизованное время. В 1960 году индейцы тускарора, чудом сумевшие отстоять свою резервацию на Ниагаре более ста лет назад, были удалены оттуда для нужд строительства гидроэлектростанции, и тогдашний Верховный суд США утвердил это решение. Вот что написал в своем особом мнении судья Блэк, к которому присоединились судьи Уоррен и Даглас, не согласившиеся с постановлением большинства:

...

Судя по документам, земли их резервации – не самые плодородные, пейзаж – не самый красивый, а их дома – не самые замечательные образцы архитектуры. Но это – их родина, родина их предков. Там родились они, их дети и их предки. У них тоже есть свои воспоминания и своя любовь. Есть вещи, которые дороже денег и ассигнований на новые предприятия. Мне жаль, что наш суд стал правительственным ведомством, которое обмануло доверие зависящего от нас народа. Великие государства, как и великие люди, должны держать свое слово.

Для большинства американцев юг Флориды – курорт, вроде того, чем был Кавказ для русских, пока его не превратили в полигон для испытаний конституции в полевых условиях. Постоянное население, за вычетом упомянутых индейцев, можно разделить на две неравные категории – пенсионеры всех мастей, бросившие последний якорь в субтропическом раю, и местные, которые обслуживают курортников и пенсионеров. Отсюда – два вида спортивно-развлекательных игр, характерных именно для Флориды. У пенсионеров это – так называемый «шафлборд»: на твердом корте игроки толкают палками небольшие горизонтальные диски. Загонишь в правильный сектор – получишь очко. Игра по плечу практически всякому, кто еще умудряется сохранять вертикальное положение, и служит объектом дежурных острот для пятидесятилетней молодежи. Долгое время я пребывал в уверенности, что шафлборд изобрели флоридские затейники именно для нужд этой малоподвижной публики, но оказывается, что история игры насчитывает несколько столетий: она была особенно популярна на палубах кораблей, где другие виды физической активности непрактичны.

Аборигены предпочитают собачьи бега. Мы прибыли на место после полудня, к началу второго забега. Я принялся соображать, как назвать это место по-русски: «ипподром» не годится, потому что лошадей здесь нет в помине. Может быть, «кинодром» или «кинотрек», по-древнегречески собака – «кинос». День пасмурный, температура еще ниже рекордных пятнадцати, и поэтому трибуны пусты, лишь горстка энтузиастов теснится у барьера. Большинство, включая нас, расположились за столиком в застекленном здании, что-то вроде кафетерия с диетой тюремного или студенческого образца, в дальнем углу – кассы для ставок и выплат.

Собак выводят перед стартом представители питомников, невозмутимые и надменно косолапые юноши, пока диктор перечисляет имена и вес участников. Их запирают в стартовые ящики, а затем с дальнего конца трека запускают электрического кролика. Когда он поравняется со стартом, вольеры автоматически открываются, и начинается забег. На каждой собаке – попонка с номером и намордник, чтобы не применяли к соперникам запрещенные приемы. Когда пробегут два круга метров по 800, падает занавес, вроде большого одеяла, из которого поводыри вылавливают барахтающихся и лающих животных – победителя определит фотофиниш.

Природа – лучший эталон вкуса, и большинство ее созданий услаждает глаз, но на гончей собаке она выложилась до конца: трудно вообразить что-либо красивее и грациознее. Эта порода – одна из самых древних, изображения гончих можно найти на древнеегипетских росписях пятитысячелетней давности. Собака подобна струне, натянутой от носа до кончика хвоста; когда она ложится на живот, он повисает в воздухе, потому что живота фактически нет, только грудная клетка и позвоночник. Мне и моим спутникам вполне достаточно зрелища, но завсегдатаи пришли на заработки, и поэтому они делают хлопотливые пометы в программах, подбивают колонки цифр и немелодично орут во время забегов. Собак подбадривают не кличками, а номерами, – фактически подбадривают самих себя.

Интересно, что заработать деньги здесь действительно можно, хотя судьба миллионера никого не подстерегает. Собака – не лошадь, на бегу у нее нет начальника, и поэтому она каждый раз повторяет однажды выученное: одинаково срезает углы, жмется к внутренней стороне, огибает партнера. Человек, изучивший результаты и родословные, всегда имеет преимущество – существеннее, чем на конских скачках. Некоторые профессионалы вообще редко приходят на трек, предпочитая изучать программы на дому, а затем делать ставки через курьеров и по телефону.

С 30-х по 70-е годы Флорида была мировым центром собачьих бегов, она осталась им и по сей день, но сам бизнес резко пошел под уклон, когда разрешили штатные лотереи. Жизнь стала гораздо проще: зачеркнул шесть номеров – и назад к телевизору, пока не позовут получить долгожданные миллионы. Наверное, я не очень справедлив к своим соседям за окрестными столиками: они приходят сюда день за днем и год за годом, жуют вечную резиновую курицу, теряют доллары и наживают центы. Может быть, они куда восприимчивее к собачьей красоте, чем заезжий зевака, просто не так болтливы.

Карьера профессиональной гончей коротка, и еще недавно собак, сошедших с трека и не одобренных к случке, ликвидировали уколом. В сегодняшней Америке это уже невозможно, и поэтому собакам на пенсии подыскивают хозяев. За три часа, которые мы просидели на треке, репродуктор раз десять выкрикивал имена подлежащих усыновлению, расхваливал их кротость и преданность. Между столиками ходила женщина с пачкой собачьих документов: подписывай и увози.

У моей хозяйки в Сарасоте – как раз такая гончая, ветеран на отдыхе. Ее зовут Мэджик, «волшебство», хотя это скорее фамилия, первая часть двойного имени, унаследованная от предка-рекордсмена. Когда смотришь ей в глаза, то почти краснеешь, понимая, что тебя полюбили мгновенно и явно не по заслугам. На внутренней стороне ушей у нее можно разглядеть синие татуировки: год рождения, имена родителей, номер помёта.

В этой тихой заводи с ее подчеркнутым благополучием, куда даже известия о сенсационных результатах первичных президентских выборов в Нью-Хэмпшире доносятся под сурдинку, порой кажешься себе чуть ли не пришельцем с другой планеты. Красивой жизни, построенной собственными руками, заслуживает каждый, но в этом несовершенном мире полную красоту и покой обеспечит лишь добровольный дефект слуха и зрения. Иногда кажется, что именно так все и произошло.

В журнале New Republic я прочитал заметку Фуада Аджами, который парадоксальным образом жалуется на чрезмерность американского благополучия, на то, что экономический триумф заслонил для американцев практически весь мир, куда менее удачливый, но удобно упрятанный за океаном. Америка, по его словам, становится провинцией – не в русском чеховском смысле с тоской по столице, а американской, зажиточной и самодостаточной, безразличной ко всему, что происходит за горизонтом. Аджами – видный специалист по Ближнему Востоку, выходец из Ливана, и своим нынешним соотечественникам он пытается напомнить о существовании других континентов и полушарий.

...

Внешний мир дает этому провинциализму дополнительную санкцию. Если весь мир американизируется, по крайней мере с поверхности, с какой стати хлопотать и пытаться его исследовать? Если видеоклипы в Индии и молодые бизнесмены в Каире подражают нашим собственным, зачем нам проявлять любопытство? Американизация, если угодно, убивает этнографию. В этом новом миропорядке нет места для прочтений и толкований других обществ. Мы избавили себя от одержимости зарубежными делами и зарубежными странами, столь занимавшими когда-то таланты нашего народа. Если все дороги ведут к Силиконовой долине и к нашим рынкам капитала, то с какой стати нам браться за хинди или арабский? Кто из молодежи, кроме самых настырных и извращенных, заразится любовью к далекой стране?

В этих словах – больше печали, чем увещевания. Благополучие изолирует, успех вредит пониманию. В Мозамбике за какие-нибудь три недели всю страну смыло ливнем в океан – кому там пожалуешься на упорные пятнадцать по Цельсию, в ком пробудишь участие к вышедшей в тираж гончей собаке?

Моя хозяйка из Сарасоты, исконная жительница Новой Англии, переселилась во Флориду сравнительно недавно, то ли из желания расширить бизнес, то ли все из той же нужды, которая по достижении известного возраста разворачивает нас лицом к теплым краям. Ее примеру последовала и ее сестра. В день моего отлета мы отправились к ней в гости – всего минут на десять, полюбопытствовать, какая во Флориде бывает недвижимость. В конце концов, старость – не богатство в лотерею, случается практически со всеми.

Сестра живет в многоквартирной башне – для обеспеченных американцев нетипично, но на склоне лет удобнее, потому что уход за домом надоедает и становится не по силам. Удобства обычные – во дворе бассейн, в цоколе гараж, в подвале прачечная. Дом стоит на самой стрелке длинного плоского острова, квартира – на девятом этаже.

Стеклянные стены открывают панораму вроде тех, какие любили изображать в XIX веке, до распространения фотографии, но без батальных сцен. На восток уходит Мексиканский залив, его правильнее бы назвать морем, но у американцев – свои масштабы. Эта синева течет прямо из-под ног, словно висишь в кабине вертолета, и тянется необозримые мили. На западе, где лежит сама Флорида, словно свесившийся язык гончей, суша с ее крохотной суетой воспринимается как досадная запятая, и кажется, что не будь этой зимней дымки, разглядел бы Атлантику. Но до зловредной Кубы, посягающей на чудотворного мальчика, зрению уже не дотянутся. В этом мире из двух спаянных синих полушарий нет ни Мозамбика, ни Анголы, ни Косова. Воображение бьет отбой, пытаясь вопреки горизонту нарисовать какой-то бывший город в зеленой горной котловине, с его отмененными жителями, с домами-привидениями – чуть ли не близнецами вот этого, призраками навсегда, с пустыми глазницами, устремленными навстречу.

ЛЮБИТЬ ДАЛЬНЕГО

New York Times, как, впрочем, и любая газета, публикует некрологи в зависимости от статуса покойного: тех, что калибром покрупнее, выносит на первую полосу. Принцип отбора всегда вызывает у кого-нибудь возражения, в том числе и у Роберта Райта, автора заметки под названием «Почему ваша мать вас любит» в сетевом журнале Slate. В частности, он считает достойным сожаления, что сообщение о недавней смерти Уильяма Хэмилтона, известного английского биолога и теоретика эволюции, было отодвинуто аж на восемнадцатую страницу. По мнению Райта, вклад Хэмилтона в науку дает ему право претендовать на большее.

Уильям Хэмилтон – автор теории так называемого «родственного отбора». Значение этой теории, по мнению Райта, простирается далеко за пределы биологии и вообще науки, и поэтому я рискну слегка в нее углубиться.

Еще Чарлза Дарвина, провозгласившего принцип естественного отбора, занимало поведение некоторых животных, которому он не мог подобрать объяснения. Так, например, в функции рабочих пчел входит защита улья, и в процессе этой защиты они часто гибнут – буквально потрошат себя заживо. Такая самоотверженность, безусловно, полезна для общего дела, но с точки зрения самой пчелы и естественного отбора как будто бессмысленна – рабочая пчела стерильна и не может передать ее по наследству.

Дарвин, конечно, еще ничего не знал о генетическом коде. Современная биология считает стержнем эволюции именно этот код, а не жизнь отдельного индивида. С этой точки зрения, как объяснил Хэмилтон, поведение рабочей пчелы целесообразно и объяснимо: она жертвует собой ради сохранения и продолжения кода, носителем которого является весь улей, но в первую очередь – матка и ее яйца. Альтруизм пчелы – это и есть «родственный отбор» в действии, он заложен у нее в генах. Чем самоотверженнее пчела, тем больше у ее генетического кода шансов уцелеть и развиваться.

Универсальность этого принципа трудно переоценить – он, в частности, может объяснить возникновение многоклеточной жизни. Вот что пишет Роберт Райт:

...

Поскольку многие одноклеточные формы жизни воспроизводятся клонированием – никакого секса, никакого смешения генов, – они часто оказываются в обществе генетически идентичных соседей. Это – плодородная почва для демонстрации магии родственного отбора, для возникновения межклеточного альтруизма, который, путем дальнейшего родственного отбора, может перерасти размытую границу между обществом взаимопомощи клеток и единым многоклеточным организмом. И действительно, сейчас мы знаем, что многоклеточная жизнь развилась независимо несколько раз: пять, может быть, десять.

Роберт Райт – не ученый, скорее журналист и автор популярных книг по дисциплине, которая раньше именовалась социобиологией, а с некоторых пор – эволюционной психологией. Это не значит, что его книги не содержат оригинальных мыслей: эволюционная психология – это своеобразная философско-этическая школа, попытка объяснить некоторые загадки нашего поведения, не прибегая к Евангелию или Иммануилу Канту. Некоторые из этих объяснений поразительно точны и задним числом интуитивно очевидны.

Мать любит ребенка и ради его благополучия может пожертвовать очень многим, в том числе иногда и жизнью. Она делает это, не сверяясь ни с каким моральным кодексом, по требованию кода родственного альтруизма, унаследованного от бесчисленных поколений. Поскольку код важнее отдельной жизни, преимущество отдается тому, кто имеет больше шансов его увековечить, в данном случае ребенку, у которого продуктивный цикл еще впереди.

Не одна мать способна на такие крайние жертвы. У братьев и сестер идентична по крайней мере половина генетического кода – отсюда необходимо следует высокая степень их привязанности друг к другу и готовность на взаимные жертвы. Каково бы ни было их сознательное отношение друг к другу, с точки зрения эволюции суммарная ценность их общей генетической информации дороже, чем судьба каждого отдельного индивида, и в критических ситуациях они часто приходят друг другу на помощь без тщательного взвешивания всех «за» и «против». Тот, кто не щадит собственной жизни ради брата или сестры, кладет ее на алтарь рода.

Существуют и более сложные формы альтруизма, засвидетельствованные не только у человека, но и у высших животных. Так, например, летучие мыши-вампиры, которые живут в Южной Америке и питаются кровью скота, иногда делятся запасами своей добычи с другими, которым на охоте повезло меньше. Этот тип поведения, не основанный на близком родстве, тоже инстинктивен и генетически обусловлен: сегодня помог ты, завтра помогут тебе, опять же к вящему благополучию кода.

Легко понять, почему приверженцы эволюционной психологии так высоко ценят эту дисциплину. Они полагают, что овладели ключом к высшим формам человеческого поведения и что отныне все области знания, включая самые гуманитарные, в принципе поставлены на научную основу и включены в единую систему. Последняя книга Эдварда Уилсона, основоположника социобиологии, названа «Concilience» – гибридное слово, которому я не подберу русского эквивалента и которое он придумал как раз для обозначения такой единой системы знаний. Сам Роберт Райт только что опубликовал книгу под названием «Больше нуля», где, исходя из принципов эволюционной психологии, он дает весьма благоприятные прогнозы будущего нашей цивилизации.

Прежде чем разделить этот энтузиазм, я позволю себе обратить внимание на некоторые очевидные особенности человеческого поведения, которые не вполне укладываются в стройную научную картину. Мать, по крайней мере среди нас, людей, нередко любит больного ребенка больше, чем здорового, – это всего лишь жизненное наблюдение, но его засвидетельствует почти каждый. С эволюционной точки зрения это не только бессмыслица, но почти саботаж, потому что здоровый потомок имеет гораздо больше шансов сохранить заветный код.

Помимо этого, человек, в отличие от животных, может идти на жертвы ради других, с кем он не связан никакими родственными узами, и таким образом прямо преступать генетические законы. Этот тип поведения, пусть и не слишком частый, можно наблюдать в таких крайних ситуациях, как катастрофы и стихийные бедствия. Английский биолог Джон Халдейн, еще до теории Хэмилтона, пытался объяснить эти случаи, отмечая, что исторически сравнительно недавно люди жили компактными родовыми группами, и всякий, попавший в беду, имел шанс оказаться чьим-то родственником – тем более что пожар или наводнение не дают времени на размышления и расчеты.

Показать, что этот наскоро сколоченный аргумент не выдерживает критики, мне поможет история, свидетелем которой, вместе с миллионами американцев, я стал у экрана телевизора осенью 1984 года. Самолет, взлетевший в Национальном аэропорту Вашингтона, через несколько секунд рухнул в ледяную воду Потомака. Пассажиры, в том числе женщины и дети, стали пытаться выбраться из салона и выплыть на берег. Один из прохожих, собравшихся у места катастрофы, прыгнул в воду и стал помогать подоспевшим спасателям. Впоследствии, выступая с ежегодной речью о положении в стране, президент Рейган представил его как национального героя.

Спасшиеся пассажиры рассказали еще об одном мужчине, который, выбравшись из самолета, был вполне в состоянии самостоятельно доплыть к берегу. Вместо этого он остался в воде и стал помогать тонущим, одному за другим. В числе выживших этого человека уже не было.

Надо ли объяснять, что все генетические мотивировки Хэмилтона и Халдейна трещат по швам, если попытаться приписать их тем, кто спасал людей от ледяной гибели? Каковы бы ни были их атавистические рефлексы, люди, пришедшие на помощь утопающим, отлично понимали, что в огромном современном городе их шанс наткнуться на случайного родственника в рухнувшем самолете равен нулю. Коалиционный альтруизм, вроде наблюдаемого у летучих мышей, тоже можно исключить: выживший удостоился всенародного восхищения, но вряд ли на него рассчитывал в минуту риска, а о награде, которую получил погибший, мы можем только гадать, но уже далеко за рамками биологии.

Эволюционные психологи, если они хотят уберечь универсальный статус своей дисциплины, должны изрядно потрудиться над объяснением этого и множества других подобных случаев. Но им нелегко будет обойти тот факт, что люди издавна понимали разницу между инстинктивной любовью, будь то материнская или половая, и любовью бескорыстной, как бы редко она ни встречалась; между генетически обусловленным альтруизмом и настоящей самоотверженностью. Здесь пора вернуться к Евангелию, к одному из тех его бросающих в дрожь мест, которые проповедники обычно стараются замазать патокой. Когда Иисусу, учившему в одном из галилейских городов, сообщили о приходе его матери и братьев, он отказался с ними говорить и сказал, указывая на своих учеников: «Вот матерь моя и братья мои». В другом месте он говорит еще резче, закрывая дорогу к компромиссу: «Враги человеку домашние его». И напрасно будут меня уверять, что Иисус имел здесь в виду плохих домашних, врагов его учения. Смысл этих слов очевиден: родственный альтруизм, закон сохранения генетического кода, выносится за пределы нравственности и отныне не имеет с ней ничего общего – человек освобожден от обязательства любить свою мать или братьев больше, чем он любит ближнего. Иисус утверждал, что пришел не нарушить закон, а исполнить его, но мы видим, что заповедь любви к ближнему, даже не включенную в каноническую десятку, он ставит выше, чем почитание отца и матери, заповеданное на Синае. Иными словами, эволюционная психология заперта в Ветхом Завете – две тысячи лет спустя после того, как провозглашен Новый.

У этого посягательства на мораль семейного очага и летучих мышей есть еще более яркий манифест – тоже в словах Иисуса, в его Нагорной проповеди:

...

И если любите любящих вас, какая вам за то благодарность? ибо и грешники любящих их любят. И если делаете добро тем, которые вам делают добро, какая вам за то благодарность? ибо и грешники то же делают. И если взаймы даете тем, от которых надеетесь получить обратно, какая вам за то благодарность? ибо и грешники дают взаймы грешникам, чтобы получить обратно столько же. Но вы любите врагов ваших, и благотворите, и взаймы давайте, не ожидая ничего; и будет вам награда великая, и будете сынами Всевышнего; ибо Он благ и к неблагодарным и злым.

Любовь к врагу, любовь овцы к волку – вот мораль нового общества, отринувшего генетическое родовое право. Эта мораль – не факт, подаренный природой науке, а предписание, которому в состоянии следовать, может быть, лишь единицы, но уже не инстинктивно, а по выбору. Нравственное поведение – это личный долг, тогда как поведение по законам генетики – просто статистика, правила дорожного движения: нарушишь – угодишь в аварию. Эта новая мораль адресована не роду, а индивиду, она не включает в себя генетический кодекс, а начисто его отвергает: любить врага – значит сознательно рисковать жизнью. Любовь к матери или брату теперь даже не нейтральна, а прямо предосудительна, если стоит на пути любви к ближнему. Иными словами, любовь отныне не имеет права на свое название, если она не бескорыстна.

В Евангелии еще можно увидеть, как нелегко прокладывала себе дорогу эта революционная антидарвинистская этика. Борьба идет не просто во дворе храма, но в самой душе Иисуса. Когда к нему подходит хананейская женщина и просит исцелить ее дочь, он почти рефлекторно отвечает: «Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам». Ветхий Завет, этот канон родового права, ограничивает нравственное поле евреями. Но женщина тут же убеждает его смиренным укором: «Но и псы едят крохи, которые падают со стола господ».

Неудивительно, что в Новом Завете нет ни единого упоминания о патриотизме, с некоторых пор упорно причисляемом к добродетелям. Локальный патриотизм Рима или Греции простирался лишь до периметра родного города и вполне подпадает под принцип Халдейна: соплеменник всегда может оказаться твоим родственником. Эта добродетель пчел и муравьев была отвергнута в Иерусалиме вместе со всеми остальными заповедями Хэмилтона и Халдейна. В Царстве Божием, по словам апостола, нет ни эллина, ни иудея.

Новозаветная нравственная революция, в которой приняли участие и тогдашние иудейские раввины, была, пожалуй, самой яркой и плодотворной в истории – но не единственной. Я могу назвать по крайней мере две другие предпринятые с тех пор попытки, последствия которых мы ощущаем по сей день. Франциск Ассизский стал основателем известного католического ордена и был канонизирован, хотя, будь его обстоятельства чуть иными, он мог бы взойти на костер или основать новую религию. Франциск в корне изменил отношение цивилизации к животным, которых прежде рассматривали лишь с точки зрения пользы и вреда, он допустил их в нашу нравственную вселенную. Он проповедовал птицам христианство, именовал свирепого хищника «братом волком», и даже если многие из его подвигов вполне легендарны, нынешние поборники нравственного отношения к животным – прямые духовные потомки итальянского монаха XIII столетия.

Фридрих Ницше выглядит в этой триаде нравственных революционеров уже совершенно странно, и тем не менее главной целью его жизни было именно построение новой морали, превосходящей и отменяющей прежнюю. «Сверхчеловек» Ницше, о котором по невежеству и недомыслию сложено не меньше легенд, чем о святом Франциске, – это новое племя, свободное от наших предрассудков, превратившее наши пороки в свои добродетели. Ради этой новой нравственности, которая только предстоит, нам предлагается принести себя в коллективную жертву. В устах Ницше призыв Нагорной проповеди звучит по-новому: «Возлюби дальнего своего».

В мои намерения вовсе не входит разбирать, нравственно ли восстание Ницше; важно то, что это – восстание во имя нравственности. И даже если признать, что вклад Франциска и Ницше в эволюцию этики бледнеет перед заслугами основоположника христианства, направление вектора движения везде совпадает: прочь от материнских уз, от натуральной морали муравейника.

Аристотель, пытаясь определить человека, назвал его «политическим животным». Такой перевод с греческого вводит в заблуждение: философ хотел сказать, что человеку свойственно жить в полисе, жизнью полиса и по законам полиса, то есть города, коммуны. Но таково свойство многих других животных: уже упомянутых пчел и муравьев, термитов и сусликов.

Роберт Райт назвал свою первую книгу «Нравственное животное». Такое определение он косвенно позаимствовал у Иммануила Канта, и оно было бы вполне точным, если бы не содержание, которое автор пытается вложить в термин «нравственность». Он признает, что современная эволюционная психология пока не в состоянии вывести всю сложную схему нашего нравственного поведения из устройства наших генов, но считает такое обоснование лишь вопросом времени. Если допустить, что он прав, его собственное определение тоже становится бесполезным: нравственностью в этом смысле обладают и животные, мать-лошадь тоже любит своего жеребенка.

Секрет новозаветной морали, которую я пытаюсь здесь защитить от происков эволюционных психологов, заключен именно в ее противоестественности. Нет ничего естественнее, чем обнять мать после разлуки, и ничего естественного в том, чтобы оставить ее за дверью ради общения с учениками.

Альтруизм в значении, которое придают ему сторонники генетической этики, – это просто другое название корысти, пусть не всегда осознанной. Мораль, пришедшая на смену муравьиной, предпочитает другой термин, которого мы нередко стыдимся: любовь. Противоположность любви – вовсе не ненависть, а цинизм, поиск скрытого мотива. Именно так, пусть и без злого умысла, пытаются истолковать наши лучшие поступки Роберт Райт и его ученые единомышленники. Любовь – это полное отсутствие мотива, способность видеть в ком-то чужом и неказистом такое же, как ты, Божье творение или просто равного и одинаково достойного. Человек – это животное, наделенное способностью любить дальнего.

Апостол Павел, которому, на мой взгляд, принадлежат лучшие из когда-либо сказанных слов о любви, не имел в виду ни мать, ни невесту, ни доброго соседа, регулярно дающего в долг до получки. Его слова адресованы всем современникам и тем, кто пришел после, жителям великих государств и заштатных княжеств, богачам и нищим, русским и чеченцам, вам и мне.

...

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

СЛУЧАЙ В СТОКГОЛЬМЕ

Если отвлечься от некоторых социальных неприятностей, будущее, которое нам сулит технология, представляется вполне радужным. Резкий рост урожайности генетически модифицированных культур, взлет производительности труда благодаря умным машинам, инженерно-конструкторские разработки на молекулярном уровне – все это уже отчасти достигнуто, и уровень комфорта, по крайней мере в развитых странах, обещает стать беспрецедентным. Между прочим, самого понятия «комфорт» до промышленной революции не существовало: сейчас трудно себе представить, с какими мучительными неудобствами приходилось ежедневно мириться нашим недавним предкам.

Но если оставить прошлое в стороне, то и надежды на светлое будущее разделяют далеко не все. Вот мнение скептика:

...

По мере того как общество и стоящие перед ним проблемы будут становиться все более сложными, а машины – все более разумными, люди станут позволять машинам принимать все больше решений за себя… В конце концов будет достигнута фаза, когда решения, необходимые для поддержания системы, будут настолько сложными, что люди не смогут разумно их принимать. На этой стадии машины фактически обретут контроль…

С другой стороны, возможно, что люди сохранят контроль над машинами. В этом случае средний человек может контролировать некоторые свои частные машины, такие как автомобиль или персональный компьютер, но контроль над большими системами машин будет в руках крохотной элиты… Благодаря развитой технологии элита будет иметь более широкий контроль над массами, а поскольку человеческий труд больше не будет нужен, массы станут лишними, просто бесполезной нагрузкой на систему. Если такая элита беспощадна, она может просто принять решение об истреблении человечества. Если же она гуманна, она может прибегнуть к пропаганде или другим психологическим и биологическим методам для сокращения темпов рождаемости до тех пор, пока основная масса человечества не исчезнет, освободив мир для элиты.

Автор этого мрачного пророчества – Теодор Качински, один из самых известных террористов столетия, а извлечено оно из трактата, который он шантажом заставил опубликовать в ведущих американских газетах. Освежим память: Качински, после многолетней охоты захваченный ФБР и отбывающий сейчас пожизненный срок заключения, посылал почтовые бомбы ведущим ученым США – некоторые погибли, другие были изувечены. Качински, как явствует из приведенного отрывка, пытался спасти мир от науки.

Однако я взял этот отрывок из вторых рук – из статьи Билла Джоя в журнале Wired, главном органе энтузиастов информационных технологий. Билл Джой, который цитирует эти строки со смешанным чувством отвращения и понимания, – представитель именно того класса людей, с которым Качински вел войну. Он – ученый, вернее, гениальный инженер, один из реактивных двигателей прогресса, заведующий научной частью американской компьютерной компании Sun Microsystems. Его статья называется «Почему будущее обойдется без нас». Ее содержание можно уместить в одну эффектную фразу: если мы не примем исключительных по своей радикальности мер, человеческая история завершится через каких-нибудь полстолетия.

Скажите на милость – и это вдобавок к прохудившемуся сливному бачку и непомерным налогам! Журнал Wired, как я уже упомянул, обслуживает энтузиастов, и поэтому, наряду с вполне разумными материалами, в нем порой мелькают и плоды перегретой фантазии. Но репутация Билла Джоя и факты, на которые он ссылается, приковали не только мое внимание.

По словам автора, примерно через 30 лет компьютерные процессоры сравняются в объеме и скорости с человеческим мозгом. Многие ученые, хотя далеко не все, полагают, что на практике это будет означать появление искусственного интеллекта, соперника нашему собственному. Отсюда – предсказания вроде тех, какими пугает нас Качински.

Кроме того, роботика, как именуют науку о роботах, допускает возможность совершенствования нашей собственной физиологии с помощью компьютерных усилителей и имплантатов. Самые радикальные ученые полагают, что психику человека можно будет просто загружать в машину, как некую компьютерную программу, и таким образом бесконечно продлевать собственную жизнь и расширять возможности.

Иными словами, либо роботы, опираясь на прогресс, захватят над нами власть и ликвидируют нас за ненадобностью, либо мы сами превратимся в этих роботов.

Далее Билл Джой обращается к генной инженерии. Ему вспоминается двадцатилетней давности научно-фантастический роман Фрэнка Херберта «Белая чума» о молекулярном биологе, который, затаив обиду на человечество, создал возбудителя смертельной болезни, поражающей отдельные сегменты населения. Этот некогда фантастический сценарий очень скоро может стать реальностью: одному человеку, при наличии квалификации и скромной лаборатории, будет под силу превзойти все многолетние усилия иракского диктатора Саддама Хусейна.

Еще один предмет опасений автора статьи – так называемая «нанотехнология», то есть миниатюризация технологического оборудования до молекулярного и субмолекулярного уровня. Эти крохотные механизмы, так называемые автоматы Ноймана, наделенные способностью к самовоспроизводству, могут появиться уже через двадцать лет, и их потенциальные возможности практически безграничны – лечение злокачественных опухолей, очистка окружающей среды, небывалое усиление мощности компьютеров. Но среди теоретиков нанотехнологии уже бытует мрачный термин «серая слизь» – результат возможного уничтожения всей биосферы этими микромеханизмами, если они выйдут из-под контроля. Достаточно вспомнить, какие трудности возникают у нас уже сейчас с вирусами и микробами.

...

Эти технологии XXI столетия, генетика, нанотехнология и роботика, настолько могущественны, что могут привести к совершенно новым типам катастроф и злоупотреблений. Опаснее всего то, что, впервые за всю историю, эти катастрофы и злоупотребления становятся вполне по плечу частным лицам и небольшим группам. Они не будут нуждаться в крупных производственных мощностях или редких материалах. Одно лишь знание даст возможность их использовать.

Таким образом, возникает возможность не просто оружия массового уничтожения, а знаний массового уничтожения…

Думаю, можно без преувеличения сказать, что мы живем накануне нового этапа совершенствования великого зла – зла, чьи возможности простираются далеко за пределы мощи государств-наций с их оружием массового уничтожения, наделяя поразительной и жуткой властью индивидуальных экстремистов.

Картину, нарисованную Биллом Джоем, я бы назвал безрадостной, и поэтому особый интерес представляют методы, которые он предлагает для обуздания грозящего зла. Эти методы на удивление просты и бесхитростны, они не требуют ни больших научных способностей, ни глубокого образования. Джой рекомендует, ни мало ни много, запретить направления научного исследования, чреватые потенциальной опасностью, установить над такими областями исследования строжайший международный контроль и резко ограничить сферу, которую мы в современном мире привыкли считать частной жизнью. В качестве компенсации за утрату этой частной жизни он рекомендует нам предаться изучению недавно опубликованной книги далай-ламы «Этика для нового тысячелетия».

Говоря без обиняков, Билл Джой предлагает нам принять программу террориста Теодора Качински. Сам Качински, коротающий остаток жизни в федеральной тюрьме, наверняка с удовлетворением прочитал этот черновик капитуляции и теперь вряд ли станет возражать даже против далай-ламы.

В социальной психологии с недавних пор существует термин «стокгольмский синдром», возникший в результате террористического инцидента в шведской столице в начале 70-х годов. Два рецидивиста захватили в банке четырех заложников, мужчину и трех женщин, и в течение шести дней угрожали их жизни, однако время от времени давали им кое-какие поблажки. В результате жертвы стали оказывать сопротивление попыткам правительства освободить их и встали на защиту своих захватчиков. Впоследствии две женщины из числа заложников обручились с бывшими похитителями.

Психологический механизм такого поведения понятен – в условиях изоляции и полной зависимости от авторитета человек начинает перед этим авторитетом заискивать и пытается толковать его действия в свою пользу. Это, если хотите, частный вариант всенародной любви к «сильной руке». Такая странная привязанность жертв к террористам отмечена с тех пор неоднократно, в том числе в ходе захвата отрядом Басаева больницы в Буденновске.

Труднее понять психологический механизм поведения Билла Джоя, но в нем, тем не менее, отчетливо различимы именно признаки «стокгольмского синдрома». По его собственным словам, в период террористической активности Качински он постоянно ожидал, что может оказаться его следующей жертвой. Его близкий друг, ученый-компьютерщик и философ Дэвид Гелернтер, стал одной из последний мишеней террориста и был искалечен присланной по почте бомбой. И вот теперь, окинув взглядом научные горизонты, Джой неожиданно приходит к выводу, что его заклятый враг все-таки прав.

Меня, однако, эта правота почему-то не убеждает. Возникает впечатление, что Джой не слишком обдумывал свои методы спасения человечества, а просто взял и предложил те, которые лежали сверху, – вернее, те, которые ему подсунул Качински. Многим эти методы могут показаться примитивными и свирепыми, а на мой взгляд, они даже страшнее, чем потенциальная опасность, от которой нас хотят оградить.

Как показал опыт полувековой попытки контроля над вооружениями, суверенные правительства можно уговорить пойти лишь на те уступки, на которые они сами согласятся. Представить себе, что все государства мира послушно откажутся от чудодейственных технологий, обещающих резкие экономические и военные преимущества над более покладистыми соседями, – значит забыть практически все, что мы знаем о человечестве и его истории. Но даже если они на это согласятся, найдутся, как находились всегда, такие, которые не сдержат своего слова и обведут вокруг пальца любую инспекцию. Мы рискуем, таким образом, оказаться в мире, где какая-нибудь Северная Корея может стать монополистом глобальной гибели и диктовать перепуганному миру любые условия.

Единственный вариант – это установление мирового правительства. На всеобщее согласие здесь опять же надеяться трудно: надо полагать, что государство, первым заполучившее одну из смертоносных технологий Джоя, продиктует всем остальным свою беспрекословную волю и само станет мировым правительством. Представим себе на минуту, что это уже произошло и мы с вами живем в таком всемирном государстве. Знания массового уничтожения, от которых оно считает своим долгом нас уберечь, дают возможность изготовлять оружие апокалиптической силы в самых скромных условиях и при самых скромных возможностях. Поэтому дозировка таких знаний будет поистине аптекарской: каждому отпускать ровно столько, сколько ему прописано, и без права передачи в третьи руки. Кроме того, необходимо пристально следить за распределением сырья и товаров, иначе какой-нибудь диссидент соорудит-таки автоматы Ноймана из алюминиевой пуговицы и стирального порошка. Иными словами, Билл Джой зовет нас в государство, где контроль будет не тоталитарным, а попросту тотальным: над информацией, над потреблением, над личными контактами, над содержимым карманов и над мельчайшими помыслами. Государство для этого будет нуждаться в самой изощренной технологии, но уж себе-то оно ее всегда позволит. А в свободном доступе можно оставить разве что книгу далай-ламы – хотя, впрочем, и это будет рискованно, ибо одно знание ведет к другому, а там недалеко и до «серой слизи».

Для такого государства, если его себе вообразить, каждый лишний гражданин будет источником бесконечных проблем.

Радикальный способ их решения, избавляющий от ненужной головной боли, давно подсказан одним из ведущих социальных инженеров нашего столетия: нет человека – нет проблемы.

Билл Джой – патентованный научный гений, и я, не будучи таковым ни в коей мере, говорю об этом без иронии. Но куда больше, чем мрачные технологические перспективы, которые он рисует в своей статье, меня пугает тот факт, что на мостике корабля нашего прогресса стоят люди, подобные Джою, глупость которых может однажды вооружиться бесконечной властью, какую предоставляет наука. Как тут не вспомнить о социальных теоретиках, поносящих демократию и предлагающих заменить ее властью технократов: мы только что заглянули в такое идеальное общество, милости просим!

Тем не менее, как ни измывайся над автором, проблемы, поднятые в его статье, вполне реальны, и вопрос, как название плохого романа, уже не изъять из памяти: что делать? Прежде всего надо сделать глубокий вдох и выдох и призвать на помощь здравый смысл.

Технологии, о которых пишет Билл Джой, могут быть неизбежны, но связанные с ними социальные проблемы, которые он предвидит, никогда не возникнут. Вместо них возникнут другие, хотя и не обязательно менее сложные. Джой угодил в ловушку футурологии, одной из самых бесполезных псевдонаук, придуманных для решения вечной задачи, квадратуры круга: знал бы, где упаду, соломки бы подстелил. Любая футурология принципиально несостоятельна в силу простого принципа: мы всегда проецируем в будущее лишь некоторые из бесконечного числа факторов и никогда не в силах угадать, какой из упущенных имеет шанс оказаться решающим. Двадцать лет назад тысячи фантастических романов рисовали нам самое невероятное будущее, но ни в одном из них нет упоминания об Интернете, без которого жизнь сегодня практически немыслима. А вот автоматов с пищевыми таблетками, которые упоминались везде, все нет как нет, и никто по ним не скучает. Билл Джой наверняка знает больше меня о теории хаоса, которая делает футурологию принципиально невозможной, но почему-то не может соединить две посылки в силлогизм.

Забота о будущем всегда была уделом тоталитарных обществ, и в угоду этому воображаемому будущему у людей отнимали их скромное настоящее. Будущее, в которое приглашает Джой, многие из нас уже наблюдали воочию.

Homo sapiens – необдуманное название нашего биологического вида, оно подразумевает, что все остальные – дураки. Я бы назвал его homo technologicus – человек технологический, по главному принципу, отличающему нас от других обитателей планеты. Человек никогда не существовал без технологии, одной из первых стала одежда, когда прародители обзавелись фиговыми листами, и с тех пор нас постоянно мучат ночные кошмары, сны, где мы являемся в благородное общество без штанов. Тем, кто винит какого-нибудь Фрейда, рекомендую поставить простой эксперимент: явиться на службу с голым задом. Но считать, что человек подпал под иго технологии, – логическая бессмыслица, как если бы тот факт, что мы не можем обойтись без рук, подсказал нам мысль об их ампутации.

Билл Джой уговаривает нас замуровать коридор в будущее, отказаться от исследований, грозящих тотальной гибелью. Но именно технология – наше главное средство против гибели частной и ежедневной, а в конечном счете и против тотальной. Ведь еще раньше, чем неизбежно погаснет солнце, через считаные годы, нас может стереть с лица земли шальной астероид, как уже случилось когда-то с пресмыкающимися братьями, и даже самое прилежное чтение трудов далай-ламы может оказаться слишком слабой мерой предосторожности. Впрочем, у динозавров не было и этого средства.

Мне кажется, что символизм «стокгольмского синдрома» куда шире, чем думал даже я сам, когда ознакомился с трактатом Джоя. В конце концов, кроме звучного термина ничего нового в этом способе поведения нет. Ситуация полной и беспомощной зависимости от тотального авторитета и его воображаемой доброты повторялась на земле миллионы раз, с тех самых пор, как люди обзавелись то ли фиговыми листьями, то ли оленьими шкурами. Традиционно такая ситуация именовалась рабством, а диктуемый ею способ поведения известен как рабский инстинкт. О нем написаны тысячи страниц, как античными философами, так и классиками-беллетристами. Поведение освобожденного раба часто обманывает благородные надежды освободителя: вчерашний раб продолжает привычно льнуть к вчерашнему хозяину, потому что, хотя его больше никто не высечет, никто и не окажет ему милость.

Рабство отличается от свободы своей предсказуемостью: завтра будет как вчера, и бояться неведомого не приходит в голову.

Свободному человеку бояться приходится постоянно, но он выбирает этот страх сам: будущее есть только у него, и на пути в это будущее ему не нужны поводыри.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ВЕЧНЫЙ ГОРОД

Когда в XIII столетии Европа стала пробуждаться от многовекового сна варварства, ее путь в цивилизацию был во многом предопределен. Ее общественные институты, искусство и архитектура, ее философская мысль восходили к единому образцу – великой Римской империи, простиравшейся некогда на трех континентах.

Это был даже не выбор, а судьба, потому что от наследия античной Греции европейский Запад был практически отрезан османским нашествием, и, хотя Аристотель сумел вернуться окольным путем, через мавританскую Испанию, знание греческого языка долгое время было редкостью, достоянием ученых чудаков, тогда как латынь, сколько ни зови ее мертвой, оставалась живым языком, разговорным и письменным. На латыни писал Данте, первый великий поэт Запада, используя ее парадоксальным образом для защиты литературного употребления «народной речи». Но и в своем итальянском шедевре в проводники по кругам ада он выбрал себе Вергилия, коронованного королем поэтов, а о Гомере Данте знал только понаслышке. Великий Палладио почти единолично основал архитектуру Возрождения по римским образцам, оттеснив в прошлое доморощенную готику. Короли и императоры в своих попытках объединить Европу с самого начала возводили в идеал Рим Августа и Константина, и эта Священная Римская империя, под конец уже сугубая фикция, была отправлена в отставку только Наполеоном.

Американские отцы-основатели, создавая уникальное государство нового типа, то и дело обращали взгляд к берегам Тибра. Конституция США вобрала в себя некоторые детали государственного устройства римской республики, описанного греческим историком Полибием. Свое государство основоположники неизменно именовали «республикой» – не в современном стертом смысле слова, а в буквальном латинском, «общее дело». Верхняя палата парламента получила название сената, а здание, в котором этот парламент заседал, назвали Капитолием. Каждый, кто посетил столицу США, помнит ее величественный ампир, одну из поздних модификаций римского архитектурного стиля.

Однако с конца XVIII века, как раз тогда, когда Наполеон выметал с континента прах Священной Римской империи, ее реальная предшественница и духовная вдохновительница стала постепенно терять свои родительские права. Европа решила задним числом поменять себе предка и выбрала на эту роль античную Грецию. Майкл Линд, автор эссе в журнале Wilson Quarterly под названием «Второе падение Рима», пишет об этом с сожалением, даже с ностальгией. Эту ностальгию я в какой-то степени разделяю.

...

Репутация римской цивилизации в западном мире никогда не была ниже, чем сегодня. Поражает, в какой степени культурное и политическое наследие Римской империи было вычеркнуто из коллективной памяти Соединенных Штатов и других западных государств – не только мультикультуралистами, атакующими «западный канон», но и предполагаемыми сторонниками традиции, которые якобы выступают в его защиту.

Этот проигрыш древних римлян стал выигрышем древних греков. Сегодня колыбелью западной демократии обычно считают Афины, что изрядно удивило бы американских отцов-основателей и французских якобинцев… Что же касается Римской империи, то о ней нередко думают как о раннем варианте фашистской Италии или нацистской Германии XX века – или же, если упор делается на упадке, как о репетиции Веймарской республики.

Вначале – несколько слов об авторе. Майкл Линд – один из самых заметных американских журналистов и политологов молодого поколения, вашингтонский редактор журнала Harper’s и старший научный сотрудник фонда New America. Его недавно опубликованная книга «Вьетнам: необходимая война» вызвала оживленную дискуссию в стране.

Что же касается упомянутой статьи, то ее проще всего отнести к разряду интеллектуальных игрушек – таких, которые упражняют ум и при этом не накладывают никаких обязательств. Все, в конечном счете, зависит от качества исполнения. Тем не менее любопытно понять, почему мы столь коренным образом исправили наше коллективное прошлое и не будет ли полезнее вновь поставить все на место.

Изгнание Рима из духовного наследия Запада происходило по всему спектру, от искусства и культуры до политической мысли. С XVIII столетия у европейцев, отчасти по инициативе Руссо с его идеализированным дикарем, пробуждается интерес к собственному этническому прошлому. Особенно его разогрели песни мифического кельтского барда Оссиана, якобы переведенные шотландским писателем Джеймсом Макферсоном, но вскоре разоблаченные как подделка. Среди поклонников фиктивного Оссиана можно назвать Наполеона, Байрона и Пушкина. В Германии братья Гримм собирают национальный фольклор, не стесняясь, впрочем, править его по своему усмотрению. В это же время теоретик эстетики и археолог Иоганн Иоахим Винкельманн провозглашает греческое искусство непревзойденным идеалом совершенства, а просветитель Вильгельм фон Гумбольдт предпринимает переворот в немецкой системе образования, переводя его с латинской основы на греческую. Во второй половине XIX века реформа Гумбольдта охватила практически всю Европу.

Эти веяния слились воедино в новом мощном культурном движении романтизма. Интерес к собственному прошлому, пусть идеализированный, воплотился в сказках братьев Гримм и романах Вальтера Скотта, в песнях Оссиана и скандинавских сагах. Все эти изыскания привели к духовным предкам римлян, грекам, к Гомеру и Периклу. Что же до самого Рима, то его стали пренебрежительно выносить за скобки. Идеал потеснил реальность, классицизм уступил романтике. Одно из центральных произведений английской поэзии этого периода – «Ода к греческой урне» Джона Китса. Живи он на четверть века раньше, стихотворение, по словам Майкла Линда, вполне могло бы называться «Ода к римской вазе». Впрочем, на четверть века раньше Ките был бы невозможен.

Римское искусство было подвергнуто сокрушительному понижению в ранге. Поскольку Винкельманн раз и навсегда объявил достижения греков непобиваемым рекордом, их римские продолжатели были низведены до статуса эпигонов и маньеристов. Эпические поэты второго плана, такие как Лукан или Стаций, были практически забыты, а некогда безраздельно властвовавший Вергилий скрылся в тени легендарного греческого слепца. Впрочем, Гомеру вскоре пришлось уступить первенство – на трон, который Данте безоговорочно отдал Вергилию, романтики возвели самого Данте.

Луций Анней Сенека считался в период Возрождения неоспоримым мастером жанра трагедии – он был вдохновителем небывалого расцвета театрального творчества в Англии в елизаветинский период и образцом для Шекспира. Но Шекспир стал новым кумиром романтиков, а его древний наставник был объявлен грубым дилетантом, автором кровавых гротесков и презрительно изгнан из всех антологий и университетских курсов.

Маршрут этого побега прочь от реального прошлого можно проследить на судьбе отдельно взятого художника, лорда Байрона, который стал самым ярким символом, пророком-основателем романтизма. Байрон, как я уже упомянул, начинал под песни Оссиана, а закончил свои дни в Греции, куда отправился сражаться за ее освобождение от турецкого ига. Характерно при этом, что реальную Грецию и греков, увиденных по прибытии, Байрон презирал. Он отдал жизнь за Грецию Винкельманна.

Соединенные Штаты не торопились догнать Европу в области духа, и реформа Гумбольдта добралась туда не скоро. Культура на латинской основе дожила здесь до XX столетия. Поэт Аллен Тейт, южанин, описывал идеального «аграрного» героя поколения под собирательным именем Цицерон Цинциннат, а самым характерным образом американского Юга был для него джентльмен, коротающий послеполуденные часы под старым сахарным деревом за чтением писем Цицерона Аттику, – вплоть до Первой мировой войны.

Вся общественно-политическая жизнь США была изначально пронизана духом римского наследия. Я уже приводил слова Майкла Линда о нынешнем обычае гордо провозглашать Афины родиной демократии. Но афинская демократия вызывала у отцов-основателей чувство, близкое к отвращению, – это была именно та диктатура толпы, возможность которой они хотели исключить в своем будущем государстве. Принцип разделения власти, совершенно неизвестный в Афинах, был впервые сформулирован Полибием в описании государственного устройства Римской республики. Основатели американского государства вообще по возможности избегали термина «демократия» из-за его греческих ассоциаций и предпочитали римский: «республика», и эта традиция жива по сей день.

Тем не менее «второе падение Рима» началось в Соединенных Штатах довольно рано, еще в переписке первых президентов Томаса Джефферсона и Джона Адамса, где можно найти немало скептических слов и в адрес республики, которой они так недавно восхищались, и в адрес Цицерона, веками бывшего идеалом государственного мужа, мыслителя и оратора. Эту дискредитацию, теперь уже несомненно в пользу Греции, продолжили романтики типично американской школы «трансцендентализма» во главе с Эмерсоном. В начале нового века греки полностью заменили римлян в культурной родословной американцев.

Второе падение Рима, о котором пишет Майкл Линд, разительнее всего заметно в политической сфере, где раньше его влияние было особенно ощутимо. В Цицероне, который некогда считался благородной жертвой на алтаре республики, теперь склонны видеть трусливого циника; Августа, основавшего империю на века, наделили репутацией лицемерного тирана. Скомпрометирована сама идея Рима как цивилизации, и здесь, конечно, приложили руку Муссолини и Гитлер. Последний был по темпераменту вполне типичным романтиком, но при этом, как и его итальянский союзник, питал слабость к римской классике. Вот что пишет о нем Майкл Линд:

...

Гитлер, в отличие от некоторых участников его движения, не испытывал большого интереса к культуре древних тевтонских варваров. Однако языческий Рим, с его Капитолием, колизеями и бульварами, с триумфальными арками, стал моделью для нового Берлина, этой «Германии» – грандиозной и так и не построенной столицы новой европейской империи. Нацистский салют был скопирован с римского, но «Аве Цезарь» заменили на «Хайль Гитлер».

В действительности же Римская империя, конечно, имеет не больше общего с национал-социалистской Германией, чем Римская республика – с республиками Джорджа Вашингтона и Робеспьера. Но, несмотря на это, образ Рима, уже скомпрометированный поколениями пропаганды в пользу Греции, был еще сильнее опозорен этой ассоциацией с диктатурами XX века.

Удивительно, что из всего римского наследия уцелела и дожила до нашего времени именно архитектура. Попытка так называемого «греческого возрождения» в начале XIX века вызвала у публики лишь неприязненное недоумение. Игрушечная и во многом примитивная архитектура храмов и портиков была превращена римлянами в стиль монументальной городской застройки – это они первыми применили настоящую арку, изобрели бетон, стали возводить купола. Маркиз де Кюстин, насмехавшийся в XIX веке над Санкт-Петербургом – дескать, стиль зеленых холмов и яркого неба перенесли к полярному кругу, – удостоверил собственное невежество. Петербург, конечно же, римский город: он не играет пейзажем, он сам им становится.

Это изобличение я могу, вслед за Линдом, продолжать довольно долго, но пора заглянуть в мораль. По мнению Майкла Линда, «неприязнь к римской цивилизации – это неприязнь к цивилизации вообще». Те, кто дорожит не просто западной цивилизацией, но цивилизацией как таковой, должны выступить в защиту идеи Рима.

У меня нет возражений против такого вывода, но невольно создается впечатление, что у автора внезапно кончились чернила. Слишком много собрано доказательств, и слишком лаконично обвинительное заключение. Автор, судя по всему, просто наигрался своей мыслью и отправился дальше. Идея тем временем принимает серьезный оборот, и обрывать ее на полуслове обидно.

Западная цивилизация по-прежнему играет в собственную игру и пока не торопится ее прервать. Греция, которую сочинили себе Винкельманн и его романтические последователи, никогда не была настоящей страной – просто утопической выдумкой, виноградно-маслинным раем, населенным атлетами, поэтами и демократами. Если бы Греции не было, ее придумал бы Руссо.

Реальные греки были, может быть, самым одаренным народом истории в области мысли и искусств. Но они были также в поразительной степени лишены именно тех талантов, которые для цивилизации наиболее существенны. В политическом и правовом отношении они были сущие дети: вся короткая история их независимости была чередой братоубийственных войн, пока не призвал к порядку пришлый македонец. Афины, эта легендарная колыбель демократии, оставались эксклюзивным клубом, куда иностранцам доступ был практически закрыт и где толпа на своих демократических сборищах выносила решение об изгнании любого, кто отклонялся, нравственно или умственно, от среднего арифметического.

Римляне, отлично сознававшие свой духовный долг перед греками, попытались взять над ними шефство, но в конечном счете были вынуждены перевести их на положение колонии для трудновоспитуемых. Что же касается самих римлян, то у нас есть масса свидетельств, в том числе показания того же Полибия, насколько их гражданские добродетели поражали гостей из-за Адриатики. И пусть эти добродетели были во многом легендой, а впоследствии вовсе выветрились, они легли в основу будущего шедевра социального творчества – правового государства.

Бесполезно выяснять, действительно ли Гомер лучше Вергилия, хотя в свободное время я поговорил бы и об этом. Но при всей любви к искусству греки так никогда и не научились видеть в других народах равных себе – это от них мы получили в наследство замечательное словечко «варвары». Рим впервые, начиная с древнейших веков своей истории, ввел в обиход идею универсального и открытого гражданства, и сегодня в венах любого европейца, а также миллионов африканцев, азиатов и американцев течет кровь граждан великой империи. Аристотель, объяснивший всю Вселенную, видел в рабе только животное, рабочую скотину, тогда как Сенека разглядел в нем равного себе и любому свободнорожденному. Сегодня мы называем это правами человека.

Рим – это и есть цивилизация, а Греция, которой грезили Гёте и Гёльдерлин, с ее извилистыми нимфами и козлоногими флейтистами, – в лучшем случае образ жизни. И здесь мы подходим вплотную к нашей собственной эпохе. О чем, собственно, идет разговор, когда на дворе догорает XX век и даже вполне образованный человек не отличит навскидку Пиндара от Проперция?

Мы знаем, что живем в эпоху постмодернизма, но никто не может вспомнить, когда истек романтизм. На это есть основательная причина: он продолжается до сих пор. Греческую подмену прошлого, из которой сформировался западный культурный канон, давно и по всему фронту теснит сегодняшний мультикультурализм, историческая модель политической корректности. Эта модель старается уравнять в правах всех, кому в реальной истории не вполне повезло, и уже не только Греция, но и Рим становится в одну шеренгу с какой-нибудь Дагомейской монархией. В этот список равных и равноценных цивилизаций открыта дорога каждому – достаточно подать заявление и указать на допущенную историческую несправедливость.

Постмодернизм – это просто маскировка термином. На самом деле мы продолжаем игру, начатую Винкельманном и Байроном, и вопреки навязшей в зубах реальности продолжаем выбирать идеал. Образ жизни нам по-прежнему дороже цивилизации.

«Классические» романтики, современники Байрона и Китса, выбрали греческую гармонию, читай «духовность», предпочтя ее римской изощренности. Но изощренность и есть главный атрибут цивилизации, потому что своды законов не создаются в ходе сократических симпозиумов в портике, и мраморный храм на горе – не замена миллионному городу со стадионами и библиотеками, полицией и пожарной стражей, с канализацией и водопроводом, каких западный мир не знал до конца XIX века.

Мультикультурализм, этот арьергард романтизма, перенес инфекцию романтического идеала из истории в нравственность, полагая, что национальные культуры, подобно человеческим личностям, заслуживают компенсации за недоданное или отнятое у них в прошлом, хотя парадоксальным образом он утверждает изначальное равенство всех таких культур. Но государства, общества и этносы – это не люди, и моральные кодексы не предусмотрели им неизбежной справедливости. Ее, если говорить по совести, и людям-то до сих пор не хватает.

Пора снять романтические очки и взглянуть в прошлое трезво – вот что, видимо, сказал бы Майкл Линд, если бы у него не кончились чернила и он не отправился бы на кухню варить кофе. Компрометируя собственную историю, мы не поднимаем чужую до ее уровня, мы опускаем свою до общего. И если наше прошлое останется ложью, будущее уже не сможет стать правдой. Парфенон в Афинах достоин восхищения, но при этом полезно держать в уме, что права человека нам завещал Рим. Иначе, подобно Байрону, мы рискуем сложить голову за выдуманную страну.

СОБЕСЕДНИК АНГЕЛОВ

Оглянувшись на столетие, в котором оставил большую, а может быть, и лучшую часть жизни и которому есть за что краснеть, тем не менее с гордостью отмечаешь положительный баланс: в области литературы ему практически нет равных. Это был век Кафки и Йейтса, Джойса и Мандельштама, Пруста и Одена, Лоренса Даррелла и Болеслава Лесьмяна – можно без напряжения продолжить до конца страницы, посрамив даже великий XIX. И одним из самых ярких светил на этом небосклоне навсегда останется Райнер Мария Рильке – немец, австриец, уроженец Праги, человек без родины и дома, продукт поверженной империи и перепутанных границ. Сегодня мы все духовно богаче оттого, что он жил вчера.

Рильке, может быть лучший поэт века, остался при этом одним из последних и самых гиперболических воплощений романтического мифа о поэте – даже в большей степени, чем Ките или Рембо. Это было создание несравненной деликатности, и биографы по сей день почти без иронии уверяют нас, что он умер, уколовшись шипом розы. Его творчество, если верить тем же биографам, струилось прямым каналом из неких горних сфер: в мире существует всего лишь один Поэт, и Рильке был его прямой ипостасью. Его главные шедевры, «Дуинские элегии» и «Сонеты к Орфею», родились в ослепительных вспышках вдохновения, в считаные дни, на них нет отпечатков мозолей и они не издают запаха человеческого пота. Вот как описывает историю создания «Дуинских элегий» принцесса Мари фон Турн-унд-Таксис-Гогенлоэ, в чьем замке Рильке над ними работал.

...

Однажды утром он получил неприятное деловое письмо. Он хотел разделаться с ним поскорее, и ему пришлось заниматься арифметикой и другими подобными скучными материями. На дворе дул жуткий северный ветер, но солнце сияло, и голубая вода отливала серебром. Рильке взошел на один из бастионов, которые, выступая на восток и на запад, имели выход к подножию замка по узкой тропе сквозь утесы. Затем, внезапно, посреди своих раздумий, он остановился как вкопанный, ибо ему показалось, что из яростной бури к нему воззвал голос: «Кто, если я вскричу, услышит меня из воинств ангелов?» Он стоял, прислушиваясь. «Что это такое?» – полушепотом сказал он. «Что там, что подступает?»

Он взял свой блокнот, который всегда носил с собой, и записал эти слова, а затем еще несколько строчек, которые сложились сами собой. Что подступило? И вдруг ему стало ясно: бог…

Кто, если я вскричу, услышит меня из воинств

ангелов? А если услышит, если прижмет

внезапно к сердцу: я сгину в этом могучем

присутствии. Вся красота – не больше

чем наступление ужаса, который мы еще терпим

и дивимся тому, как она презрительно медлит

нас истребить. Каждый ангел ужасен.

Вот, я еще держусь, противлюсь приливу

темных стенаний. Ах, в ком же еще

мы можем нуждаться? Не в ангелах и не в людях,

и толковые звери уже замечают,

что мы обитаем совсем не по-свойски

в этом значащем мире. Нам остается, пожалуй,

дерево где-то на склоне, чтобы его ежедневно

видеть вновь, остается дорога вчерашнего дня

и кривая верность рутине, которой у нас

пришлось по душе, и она осталась и не покинет.

Ах, и ночь, ночь, если ветер, полный пространства,

гложет лица, – как жить без нее, долгожданной,

нежно снимающей чары, тревожно представшей

одинокому сердцу? Легка ли она влюбленным?

Ах, они лишь взаимно таят свой жребий.

Разве тебе еще не известно? Прочь из рук пустоту

в пространство, которым дышим. Может быть, птицы

тронут счастливым крылом распахнувшийся воздух.

Не думаю, чтобы эти стихи особенно пострадали от развенчания наивных легенд. Рильке действительно получил заражение крови от укола шипами розы, но в это время он был уже на последней стадии куда более серьезного недуга – лейкемии. Что же касается северного ветра, то с какой стати ему говорить по-немецки – особенно на Адриатике, под Триестом, где расположен замок Дуино?

Рильке, под стать своей скитальческой биографии, – один из самых интернациональных и кругосветно любимых поэтов, его стихи принадлежат к числу наиболее широко переводимых. В частности, в Соединенных Штатах его переводили раз двадцать. В журнале New Republic вышла рецензия Брайана Филипса на три только что опубликованных сборника работы разных переводчиков, в том числе такого аса современной американской прозы, как Уильям Гасс. Но разбор перевода немецких стихов на английский в русском тексте – лучший способ растерять аудиторию. В статье Филипса под названием «Ангел и эготист» для нас важно не это, а именно развенчание мифа, раскрытие романтических скобок.

Перелистаем страницы собранного досье. В 1893 году Рильке обручился с Валери фон Давид-Ринфильд, девушкой из богатой пражской семьи. Он позволил невесте финансировать свой первый сборник стихов «Жизнь и песни», а затем посвятил этот сборник влиятельной баронессе и разорвал помолвку, пояснив, что брак будет препятствием его поэтической свободе. В 1901 году свобода уже не стала препятствием женитьбе на Кларе Вестфильд, которая удостоилась выбора поэта, скорее всего, потому, что ее более предпочтительная подруга Паула Бекер уже обручилась с другим. Через полгода после рождения дочери Рильке отбыл в Париж, работать над биографией Родена, сложив с себя всякую ответственность по отношению к семье. Кларе он предложил жизнь в виртуальном «внутреннем» браке, который развязал бы ему руки для вдохновенных поэтических трудов и который, конечно же, не предполагал ни верности, ни физического присутствия.

Свою дочь Рут Рильке впоследствии видел крайне редко и никакого участия в ее жизни не принимал. Но он считал себя вполне вправе глубоко и беспрекословно запускать руку в фонд, созданный Эвой Кассирер для того, чтобы Рут получила образование. Эти деньги, конечно же, нужны были ему для высших поэтических парений, чтобы размещать свой талант в дорогих номерах и кормить его в респектабельных ресторанах. В 1972 году Рут Рильке покончила с собой.

В беседах с чешской аристократкой Сиди Надгерни Рильке потакал расхожему антисемитизму, отзываясь о писателе Франце Верфеле как о «еврейчике» и брезгливо говоря о его «решительно еврейском отношении к своему труду». Параллельно и без угрызений он культивировал заочную дружбу с евреями Якобом Вассерманом и Стефаном Цвейгом. Эва Кассирер, благодетельница его дочери, тоже была еврейка.

Когда началась Первая мировая война, Рильке примкнул к общему патриотическому хору, но этот патриотизм мгновенно испарился с призывом в армию. Чтобы увернуться от досадного гражданского долга, Рильке обратился за помощью к другой благодетельнице, уже упомянутой принцессе Мари фон Турн-унд-Таксис-Гогенлоэ, нисколько не смущаясь тем, что у самой принцессы два сына находились в то время на действительной службе.

Этот список поступков, оставляющий все меньше пространства для маневров чести и совести, можно продолжить. Приговор Брайана Филипса, подкрепленный анализом «Элегий», недвусмыслен: великий талант достался безответственному и не обремененному моралью существу. Приговор может быть еще суровее. Что это, собственно, за форма жизни, беседующая с ангелами, питающаяся цветами и бабочками и не снисходящая до человеческих норм? Человек ли это вообще? Ибо если все-таки человек, то его систему поведения приходится обозначить недвусмысленным словом: подлость.

Идея о том, что поведение поэта чем-то отличается и даже должно отличаться от поведения других смертных, вовсе не восходит к седой древности. Она представляет собой гримасу романтизма, мощного духовного движения, возникшего в конце XVIII века и не иссякшего окончательно по сей день. Одно из главных положений романтизма – независимость творчества и творца от общества и его мещанских норм. На практике это выражалось в пренебрежении нормами не только на бумаге или на сцене, но и в быту. Считалось, а кое-где считается до сих пор, что человеку творческому вполне к лицу постоянно дышать перегаром, не иметь расчески, пропускать банные дни и шуметь в общественных помещениях. Впрочем, это лишь эскизы к групповому портрету; в конце концов, поэзия – представление и часто не брезгует мелкими уловками. Иногда ставки были крупнее: Лермонтов и Есенин буквально принесли себя в жертву собственной страсти к скандалу.

Но даже в этом эффектном состязании тихоня Рильке обошел соперников на корпус: Байрону, допустим, все же не приходило в голову утверждать, что истязать жену ему просто необходимо для поднятия качества литературной продукции.

Очень легко показать, что в предромантическую эпоху поэты вели себя иначе, пристойнее. Вергилий, когда его узнали в публике римского театра и попытались устроить ему овацию, в панике бежал в Неаполь и некоторое время там скрывался. Шекспир, по общему свидетельству современников, был скромным и обходительным человеком, приятным собутыльником, и эта скромность до сих пор выходит ему боком в трудах литературных ниспровергателей, считающих гений несовместимым со здравым смыслом и деловой сметкой. Сегодня традиция поэтического имморализма сходит на нет. Уоллес Стивенс, один из лучших американских поэтов, всю жизнь был служащим страховой компании, и ему не приходило в голову требовать повышения в должности за литературные заслуги.

В России отношение к выходкам литературных кумиров традиционно было особенно терпимым, порой даже на грани поощрения. Мне известны люди, которые всерьез считают Пушкина образцом человеческого совершенства, неким провозвестником идеала, гостем из будущего. Эта теория старательно культивировалась советским черно-белым литературоведением, которое умалчивало об изъянах, но удивительно то, что моим-то знакомым эти изъяны известны в мельчайших подробностях. Пушкин был мот и запойный игрок, любитель наставить ближнему рога, тщеславный и во многом мелочный человек – здесь даже на романтизм скидки делать не надо, все это слишком типично для светского общества того времени. Слабости поэта были отлично известны его друзьям, к их горькому прискорбию. И незачем пенять, что судьи – Жуковский, Баратынский, Вяземский – сами, может быть, не без страха и упрека. Чтобы отличить воровство от купли-продажи, совсем не обязательно быть квартальным надзирателем.

Что же в таком случае имел в виду Евгений Евтушенко, обессмертивший себя по крайней мере одной строкой – «поэт в России больше, чем поэт»? Циник отделался бы заявлением, что автор подразумевал просто себя самого, но не поддадимся соблазну цинизма и попробуем понять, как видят себя сами поэты. Приведу примеры, не называя имен, потому что речь идет о моих близких друзьях, за которых я могу поручиться, – мне, как и им, тоже случалось выпалить, не подумав.

Один из этих довольно известных поэтов, будучи оскорблен некоторой инстанцией, опубликовал статью, в которой заявил, что так, дескать, обходиться с поэтами нельзя. То есть почему именно с поэтами? Неужели существует некоторая категория оскорблений, допустимых по отношению, скажем, к слесарю, но не к поэту? Человеку, живущему или надеющемуся жить в правовом либеральном государстве, пристало знать, что все одинаково защищены законом и моральными нормами, независимо от профессии и дарования.

Другой в газетном интервью осудил советскую власть, мотивируя это тем, что она убила Мандельштама. Нет сомнения, что убийство Мандельштама было преступлением, и все-таки жутко подумать об этих воображаемых весах, где на одной чашке – жизнь поэта, а на другой – десятки миллионов других жертв режима, и весы при этом сбалансированы.

Между слесарем и поэтом есть, конечно же, бесспорная разница, хотя бы потому, что труды первого обычно не вознаграждаются аплодисментами и лавровым венком, а второго – поллитрой, хотя случается и такое. Но исключительность поэта – не просто духовная, а социальная приподнятость над слесарями и прочими страховыми агентами, – идея вполне новая, даже с оглядкой на романтизм и Рильке. Выходит, что поэт в России – по статусу некий эквивалент психа со справкой, освобожденного от обязанностей и готового на поступки, за которые он не отвечает.

Когда обрушилась советская власть и весь этот психдиспансер выставили на улицу, был поднят большой шум с требованиями вернуть кормушки и бесплатную раздачу таблеток. Мысль о том, что отныне на жизнь придется просто зарабатывать, возможно даже с разводным ключом в руке, показалась невыносимой.

Нет, Евтушенко, конечно же, писал не об этом, по крайней мере не сознательно. Русская литература имеет, а сегодня уже приходится сказать «имела», замечательную традицию: быть социальной совестью. Толстой, Чехов, Короленко и десятки других считали своим долгом первыми вступиться за обиженных, помочь слабым, утешить скорбящих. И совсем не обязательно этнических русских или социально близких, потому что совесть не выбирает по такому принципу. Русская литература не вступала в сделки с властью и не просила у нее справок. Кто из нынешних лауреатов бесчисленных премий и получателей грантов вправе повторить за Пушкиным слова его «Памятника»: «И долго буду тем любезен я народу…»? Чем любезен и какому народу? Случайно, не чеченскому?

Эта великая традиция умерла не сразу. Ее хранили те немногие, кто, несмотря на весь риск, противостоял тиранам и в одиночку добивался невероятных триумфов. В числе последних были победитель Брежнева Александр Солженицын и Иосиф Бродский, который незадолго до смерти возвысил голос против палачей Милошевича в Боснии. Владимир Набоков, этот гордый житель хрустальной башни, до последнего дыхания обличал деспотизм и ненависть.

Традиции русской интеллигенции достались ее советским потомкам в результате ограбления – репутация с чужого плеча была дарована своим воспитанникам советской властью, которая тем громче рассыпалась в похвалах, чем усерднее истребляла прежних и воспитывала себе новых, людей великого самомнения, скромного таланта и гибкой совести. Кто же в таком случае их нынешние наследники?

Несколько российских кинематографистов подписали полный раболепия и ненависти ответ на письмо западных интеллигентов в защиту чеченцев. Ненависть производит впечатление вполне искренней, но раболепию я бы на месте российского правительства верил не очень. Просто кинематографисты – самые жадные из всех служителей муз, уж такое у них искусство. Российские мастера экрана презирают Голливуд, потому что в Голливуде деньги зарабатывают, как какой-нибудь слесарь. Истинному художнику деньги проще отобрать у нищих, а поскольку это – компетенция правительства с его налоговой полицией, правительству надо стараться нравиться. Когда Алексей Герман завершит многолетние съемки очередного шедевра, он, возможно, вновь примет меры, чтобы не допустить его в прокат, потому что неумытая масса не поймет. Все равно заплачено вперед – теперь уже взаимно.

На московском конгрессе ПЕН-клуба лауреат Нобелевской премии Гюнтер Грасс выступил против военных преступлений в Чечне. Такой изгиб в повестке дня понравился не всем – в частности, один писатель в знак протеста покинул помещение, а затем по телевидению изложил собственную теорию нравственности: преступления допустимы, если служат целям справедливой острастки. Другой писатель рекомендовал вернуть дискуссию в русло литературы. Человек он вполне эрудированный и хорошо знает, что правозащитные вопросы всегда были в центре внимания как ПЕН-клуба, так и западной творческой интеллигенции. ПЕН-клуб, в конце концов, не Союз писателей, он никогда не занимался типичными образами в типичных обстоятельствах. Тем не менее он счел нелишним выступить со своей репликой в понятном расчете, что где нужно – услышат и когда нужно – вспомнят. Малым усилием, почти что неприметным жестом, можно порой добиться очень многого.

Сегодняшний судебный процесс я, если кто-нибудь еще помнит, учинил по делу Рильке, и пора вернуться к сути этого дела. Хотя суд получается строгим, с обвинительным заключением возможны некоторые трудности. Масштабы такого таланта неминуемо выносят нас за пределы обыденного опыта. Как быть сейчас, нам, живущим через поколение после его смерти, какова бы ни была его жизнь? Вернуть ли эту замечательную поэзию судьбе в обмен на слезы обиженных и растоптанных бессовестным гением? Этих слез уже не утрешь, а поэзия навсегда с нами, и суд вынужден закрыть дело за давностью срока.

Но урок для нынешних бряцателей на лире очевиден, потому что мир, хоть и с опозданием, выходит из виража романтического помешательства. Впредь с любого другого будет спрошено по всей строгости, как со слесаря, а Рильке рождается, может быть, раз в столетие. Не каждому дано быть собеседником ангелов, а выдачу справок диспансер прекратил. Выбор призвания надо делать с оглядкой: каждый норовит быть «больше чем поэт», но куда чаще выходит меньше, чем человек. Гораздо меньше.

ПРАВО НАСЛЕДИЯ

Представим себе, хотя бы на одну фантастическую минуту, что «Современник» и «Отечественные записки» пережили все исторические невзгоды и просуществовали до нашего времени. История русской литературы, а вместе с ней и всей России, была бы совершенно иной: трудно вообразить, насколько иной, но наверняка она отличалась бы от реальной в хорошую сторону. И не потому, что в плохую уже трудно, и уж вовсе не потому, что великая литература каким-то образом обязательно облагораживает население и страну. Мы сохранили бы контакт с живым прошлым, его не надо было бы реставрировать с нуля, как динозавра в музее естественной истории.

Выдвинутая гипотеза, конечно же, абсолютно беспочвенна: история прокатилась по России как паровой каток, оставив от прошлого лишь миражи и муляжи. «Литературная газета», якобы воскрешенная Горьким через сто лет, не имеет с пушкинским оригиналом ничего общего, кроме названия, а «Наш современник» – совсем не тот «Современник».

Ситуация в Европе, несмотря на все ее замки и мемориальные надгробия, во многом сходна, по тем же причинам. Как ни странно, непрерывность периодической печатной традиции, за очевидным исключением Великобритании, легче всего обнаружить на противоположном берегу Атлантики. Harper s Magazine, один из старейших литературно-публицистических журналов США, только что справил полуторавековой юбилей. Специальный номер, посвященный этой дате, снабжен общим заголовком «150 лет американской литературы».

Журнал основали Харперы, четыре брата-книгоиздателя, уроженцы буколического в ту пору Бруклина. Все они по очереди перебрались на шумный Манхэттен и открыли там собственное книжное дело, дожившее до наших дней как издательство Harper and Row. Старший, Джеймс, был даже избран мэром Нью-Йорка и придумал полицейским медные пуговицы: современное разговорное название полицейского «коп» происходит от слова copper – медь. С 1850 года братья стали выпускать литературный журнал – во-первых, чтобы не простаивали дорогие паровые печатные машины, а во-вторых, чтобы создать некоторое культурное пространство для сбыта своей основной продукции. Вот что пишет о младенчестве журнала его нынешний редактор Льюис Лэпхам во вступительном ретроспективном эссе:

...

Новое периодическое издание обильно заимствовало из европейских журналов, поскольку никакое авторское право не мешало перепечатке рассказов Диккенса или Теккерея и поскольку весной 1850 году республика американской литературы еще практически не возникла. Натаниэль Готорн опубликовал летом этого года «Алую букву», и книга в десять дней разошлась в количестве 4000 экземпляров, но Эдгар По умер в 1849 году, а Мелвилл погрузился в безвестность, откуда его не извлекла даже публикация «Моби Дика» в 1851 году. Торо еще не написал свой «Уолден», а Уитмен – «Листья травы». В Нью-Йорке чересчур изощренный литературный журнал Knickerbocker конкурировал с одиннадцатью газетами…

Я бы сказал, что такое описание звучит нарочито скромно для эпохи, когда американская литература, пусть еще и не достигшая критической плотности, впервые встала вровень с европейскими соперницами. Особенно бросаются в глаза параллели с историей русской словесности, практически ровесницы американской. Уже погиб Пушкин, вошел в полную силу Гоголь с тиражом «Мертвых душ» в 3500, но Толстой, Достоевский и Тургенев еще фактически предстоят. Русские журналы, между прочим, тоже обильно перепечатывали материалы западноевропейского происхождения, пока отечественных не хватало. К этой параллели мы еще вернемся.

За долгие годы существования журнала Harper’s на его страницах увидели свет произведения авторов первой величины: проза Германа Мелвилла, Генри Джеймса, Джека Лондона, Уиллы Кэзер, Джеймса Тербера и Уильяма Фолкнера, стихи Роберта Фроста, Эдны Сент-Винсент-Миллей и Лэнгстона Хьюза. Здесь печатались такие светила политики и истории, как Теодор Рузвельт, Уинстон Черчилль и Лев Троцкий.

Тем не менее полтора века не прожить на одном дыхании, и журналу часто приходилось прилагать все усилия, чтобы удержаться на плаву. Он был современником кровавого конфликта Севера и Юга, великого промышленного подъема, сопровождаемого всплеском коррупции, освоения Запада и вовлечения страны в мировую войну. Аудитория менялась, и журнал не всегда за ней поспевал. В конце XIX века на выручку Harper’s и его издательству пришел знаменитый финансист Джон Пирпойнт Морган, не желавший допустить гибели столь замечательного культурного института.

Надо сказать, что Harper’s, если прибегнуть к спортивному термину, начал свой полуторавековой пробег с серьезным гандикапом. Нью-Йорк середины XIX столетия был преимущественно портовым и торговым городом, без особых претензий на культуру, и оставался им до 20-х годов XX столетия, прозванных «ревущими двадцатыми» или «позолоченным веком». Главным очагом просвещения и искусства на протяжении многих десятилетий была Новая Англия, и именно там, в Бостоне, примерно в то же время стал выходить другой журнал, Atlantic, которому тоже скоро предстоит справлять стопятидесятилетний юбилей и который претендовал примерно на ту же читательскую нишу. Таким образом Harper’s, хотя и вышел на дистанцию первым, большей частью был вынужден бежать вторым. Судя по всему, это подорвало его силы, может быть уже бесповоротно. Последняя попытка вырваться вперед была предпринята в 60-х годах, когда Harper’s без оглядки принял сторону эстетического и социального бунта. Очень скоро, однако, стало понятно, что страна простирается далеко за пределы Манхэттена и что не все ее жители разделяют новейшие революционные идеи. С тех пор журнал пребывает в постоянном кризисе, пытаясь преодолеть его периодической корректировкой курса и передачей редакторского штурвала.

Нынешний редактор, уже упомянутый Льюис Лэпхам, возглавляет Harper’s во второй раз, a Atlantic, ставший к тому же популярным сетевым журналом, ушел далеко вперед, и сюрпризов ожидать не приходится. Но Лэпхам не упоминает об этом досадном обстоятельстве, предпочитая брать на мушку главного соперника периодической печати: приземленную и оглупляющую журналистику ведущих телекомпаний.

...

Волшебники страны Оз, управляющие механизмами вездесущих средств массовой информации, вообразили, что им известны все ответы, которые нужно знать, и они предпочитают использовать образы, соответствующие их записанным наперед программам для всего мира. Журнал Harper’s, в той форме, в которую он был перепроектирован в 1984 году, базируется на принципе, что ему известно лишь очень немногое из того, что первоиздатели охарактеризовали как «многообразные интеллектуальные течения нашего столь бурного и творческого века». В соответствии с давним принципом журнала, согласно которому действующая демократия требует максимального количества вопросов, адресованных облеченной полномочиями мудрости… [его авторы] считают своей задачей скорее стимулировать работу воображения, чем поставлять готовые ответы.

Заключая юбилейное эссе, редактор выражает надежду, что энергии хватит еще на 150 лет. Но об этом лучше судить современникам возможного трехсотлетнего юбилея. Меня куда больше интересуют минувшие 150 – и не только в Америке.

Harper’s, как правило, открывает свои номера списками курьезной статистики. В юбилейном номере вполне кстати приведено количество журналов из 155, выходивших в США на момент основания Harper’s и существующих до сих пор: их осталось 15. Мне неведомы их названия, хотя широко известные Atlantic и Nation – почти ровесники.

Я не претендую на энциклопедическую эрудицию, но думаю, что, за исключением Великобритании, вряд ли можно назвать европейскую страну с таким набором живого и даже актуального периодического антиквариата. Слишком много революций и войн прокатилось по этому континенту. Что же касается Соединенных Штатов, то последней крупной социальной катастрофой на их территории была Гражданская война в середине XIX века, и, хотя для Юга она была безусловным бедствием, Север, напротив, переживал в эти годы промышленный подъем, отчасти именно из-за военных заказов. США принимали участие и в других войнах, в том числе двух мировых, но театр боевых действий всегда располагался за пределами страны, по ту сторону одного из ее двух океанов.

В результате возникает странная ситуация: в стране с таким недолгим прошлым, как у США, удельный вес истории на душу населения куда выше, чем в большинстве стран Европы и тем более в России, и речь идет уже не просто о журналах с полуторавековой биографией. К журналам еще будет время вернуться.

Интернет позволяет окинуть взглядом предметы, которые еще не так давно требовали от любопытствующего немалой энергии. В частности, можно проследить интерес населения разных стран к собственной и мировой истории. При этом, конечно же, необходимо делать серьезную поправку на то, что в России распространение Интернета на сегодняшний день гораздо уже, а доступ в него гораздо дороже, чем за океаном.

Как бы то ни было, сразу бросается в глаза, что российский любитель истории предпочитает самые широкие масштабы, как пространственные, так и временные. Его занимает история Средних веков, развитие военного дела и крупнейшие батальные кампании, классическая древность. Велик также интерес к истории страны в XX веке, причем особо пристальное внимание уделяется ее узловым моментам, будь то революции или кремлевские путчи первых посткоммунистических лет.

Еще один крупный раздел имеет к исторической науке лишь призрачное отношение: это так называемая «история древних славян». Здесь интерес к факту подчинен чувству национальной гордости и чести – большей частью это разработка тоталитарно-шовинистической мифологии, исходящей от таких разномастных корифеев, как Сталин и академик Лихачев, Эйзенштейн и Прокофьев. Реальная история древних славян не отдает предпочтения ничьей национальной гордости и сводится большей частью к археологии, для которой необходимо специальное образование.

Гораздо более скуден раздел местной истории, конкретных городов и сел, не прославленных деяниями государей, полководцев и комиссаров. В российском Интернете можно найти интересные страницы, посвященные прошлому, скажем, Мурома, Иркутска или Уфы, но в целом областные интересы резко уступают глобальным. Даже со скидкой на элитарность отечественной всемирной паутины история, какой она видится из России, напоминает перевернутую пирамиду, центр тяжести которой расположен вверху и извне: чем ближе к дому, тем сильнее одолевают быт и будни.

Картина американских исторических интересов предстает в Интернете совсем иной: пирамида здесь перевернута с вершины на основание. И всемирная история, и деяния великих полководцев не оставлены без внимания, но главным предметом всеобщего гражданского любопытства является происхождение дома, улицы и города, собственных предков. А если учесть, что городом в Америке считается каждая община, получившая соответствующую юридическую хартию и способная оплачивать собственные коммунальные службы, речь порой идет о деревеньках с населением человек в пятьсот.

Кое-что я знаю об этом и из собственного опыта, прожив и проработав четыре года в американском городе с населением в 15 тысяч человек. Жители американской глубинки нередко являются одновременно членами нескольких добровольческих организаций и лож, не считая церковных приходов и прямых краеведческих кружков, и все они неминуемо пересекаются в одном поле, в области интереса к родному краю. Если российская местная история еще в значительной степени остается делом рук дипломированных специалистов, то ведущим историком какого-нибудь заштатного Спрингфилда на американском Среднем Западе может оказаться зубной врач или начальник пожарной команды – тоже, как правило, добровольческой. И все эти «повести временных лет» теперь выставлены на всеобщее обозрение в киберпространстве.

Истоков такой разительной разницы не обязательно доискиваться в загадочной национальной психологии соответствующих народов – скорее опять же в их истории. Революция, война и советская власть, не признававшая частной собственности и права на информацию, перепахали российское общество до основания, передвигая реки и города, депортируя социальные слои и целые этносы, подрывая человеческие корни. Американцу, который не помнит своего прадеда, нередко достаточно развернуть приходские книги и найти там всю родословную – у россиянина эти книги давно сожжены, а церковь, если уцелела, десятилетиями служила картофелехранилищем.

Американцы, осваивая новые земли, творили собственную нехитрую историю вдали от столичного надзора, сами создавая себе и полицию, и горсовет. В России, да и в большинстве стран Европы, благодеяния, да и не только благодеяния, обычно приходили сверху: с какой стати вести всему этому учет и запись – и без того где надо записано.

В письмах слушателей порой поражает, что некоторые составляют себе впечатление об Америке по третьесортным фильмам из жизни фиктивного Дикого Запада или саблезубых преступников. Но удивление проходит, когда вспоминаешь, что и собственную историю заслонили киноэпопеи об Александре Невском или Иване Грозном, где все ложь, от начала до конца – каждый кадр, каждое слово и жест, и даже музыка. Историю отняли и оболгали, а чтобы неповадно было сомневаться, пустили на растопку и церковные книги.

Литература и пресса – лишь один из коридоров в реальное прошлое, но он важен как, может быть, никакой другой, потому что служит законным предметом гордости, духовным стержнем нации. Русская и американская литературы, эти поздние пришельцы в западную культуру, неожиданно во многом параллельны, и тем разительнее пути, которыми они разошлись. Harper’s и Atlantic – национальные сокровища, живые реликвии Америки, и пусть реликвия порой теряет прямое назначение и функцию, как это случилось, на мой взгляд, с Harper’s, она остается свидетельством непрерывности, как свод летописи. У «Современника» или «Отечественных записок» таких шансов никогда не было, потому что финансовые проблемы были для них далеко не главными. Американцы набрели на свою золотую жилу в «ревущих 20-х», с Фицджералдом, Хемингуэем и Фолкнером – в России 20-е стали началом расправы, утечкой мозгов через пулевые отверстия в черепе.

Салтыков-Щедрин поносил лапотную Россию, возвращаясь из красивой заграницы. Генри Джеймс, один из лучших прозаиков своего времени, заявил, что в Америке не хватает культурной плотности, и навсегда удалился в Европу с ее замками и герцогами, а к концу жизни принял британское подданство. Но реальны именно они, и гордиться стоит только ими, а не придуманными белокурыми и окающими пращурами. Набоков, навсегда покинувший Россию, остался патриотом родной Выры, а многие из оставшихся и возвратившихся без зазрения предавали и собственные родные места, и лежащие по соседству.

Люди становятся народом, нацией, создавая историю своими руками, возводя собственный дом, деревню и город. Государи и полководцы имеют на нее право в той же мере, в какой этим правом обладает любой житель, но право не должно становиться прерогативой. Американцы отняли свою страну у заморского монарха, когда он впал в подобное заблуждение. Но в России на этой развилке произошла трагедия: и у монарха, и у народа отняли страну самозванцы, истребители истории, которая лишь начинала, усилиями «Современника» и «Отечественных записок», переходить в общую собственность. У людей есть право наследия, согласно которому они вступают в законное владение всем тем, плохим и хорошим, что накопили за века их предшественники, и лишь таким образом становятся теми, кем себя сами считают. Это право неотчуждаемо – его можно лишиться лишь по легковерию, если примешь самозванца за того, за кого он себя выдает. Пришло время перевернуть пирамиду с вершины на основание, как диктуют законы равновесия. Это и есть национальная идея, которую несколько лет назад кинулся искать прошлый президент: как раз его-то она меньше всего касалась.

Полуторавековой юбилей журнала Harper’s не обошли вниманием ни президент США, ни мэр Нью-Йорка – их поздравительные депеши приведены в номере. Это, конечно, тоже история, но лишь декоративная, лишь дань настоящей, запечатленной на тысячах и тысячах пожелтевших страниц. Высочайшие грамоты не создают время, а лишь свидетельствуют о нем. История – это сумма человеческих жизней, или даже просто слов, потому что речь все-таки идет о журнале. Так или иначе, она исходит из основания, растет от корней, как живое дерево. Ее легко почувствовать, как простую жизнь вокруг себя, если стряхнешь иллюзию, что она творится где-то наверху полномочными агентами. В мире, где истории возвращено подобающее место, политика исчезает.

Прошлое – это наш собственный дом и семья, а не продукт государственного института. Забывая об этом, мы рискуем проснуться в чужой стране, в чужой литературе, которая говорит с нами на нашем языке о непонятном и невозможном.

ЦИРКОВОЙ МАНЕЖ ИСТОРИИ

Начну с несколько ошарашивающего примера. Ритуалы и атрибуты британской монархии известны во всем мире как образец приверженности англичан незапамятным традициям. Между тем большинство из них восходит к концу XIX – началу XX века.

Или возьмем шотландцев, которые любят наряжаться в «килт» – мужскую юбку с клетчатым узором своего клана – и играют на волынке. Любопытствующему охотно объяснят, что эти национальные святыни коренятся в глубокой древности. В действительности они коренятся от силы в XVIII веке или даже позднее, то есть относятся к временам, когда Шотландия уже слилась с Англией в Соединенное Королевство. Эти предметы национальной гордости были просто придуманы, а за основу взяли обычаи немногочисленных горских племен, к которым цивилизованное население страны относилось до тех пор как к мелким хулиганам.

«И эти преданья седой старины нас учат истории нашей страны», – пел когда-то бард о другой, своей собственной родине, но в чем-то все страны одинаковы. Приведенные примеры я почерпнул из статьи известного американского писателя Ларри Макмертри в журнале New York Review of Books, а он, в свою очередь, взял их из книги Эрика Хобсбаума и Теренса Рэйнджера «Изобретение традиции». Статья самого Макмертри называется «Изобретение Запада» и посвящена разоблачению одного из самых популярных исторических мифов: об американском Диком Западе.

Известный британский журналист и популярный историк Пол Джонс пишет в своей книге «История американского народа»:

...

В Западе поразительно то, что он превращался в миф одновременно с его освоением. Освоенный Восток хотел услышать о неосвоенном Западе, не подвергаясь тревогам и расходам, а тем более опасностям, связанным с пребыванием там… Как показывают архивные документы, весь этот Дикий Запад был вполне реален. Но историка поражает сравнительная пустячность всех этих знаменитых перестрелок. Самая знаменитая из них, столкновение в коррале OK в аризонском городке Тумстоун, героем, или, если угодно, негодяем которой был Уайет Эрп, унесла жизни всего трех человек.

В действительности, однако, реальность большинства персонажей только вводит в заблуждение: за пределами США имена этих людей никому не известны, но зато известны подробности их жизни, которые, практически от начала до конца, являются несомненной выдумкой.

Каждый помнит классические сцены вестернов: два героя с нарочитой неторопливостью выходят из бара, затем некоторое время стоят друг против друга, держа руки в окрестностях кобуры, в мгновение ока выхватывают свои шестизарядные: один падает, другой все так же неторопливо уходит.

Или групповая перестрелка: пули летят роем минут семь, после чего положительные герои опять же неторопливо уезжают, а подбитых негодяев лошади волокут за стремя.

Начнем с того, что револьверы времен освоения Запада чаще давали осечку, чем стреляли, а извлечение их из кобуры было довольно длинной и потной операцией. Попадал обычно тот, кто уже держал оружие в руке и долго целился. Попасть из револьвера в цель с размаху на расстоянии больше десяти метров практически невозможно и по сей день. Реальные американские пионеры, в отличие от нынешних кинозрителей, хорошо об этом знали и поэтому стреляли из винтовок, а револьвер, порой даже два, носили как мужественное украшение.

Кроме того, порох в те времена использовался дымный, так что после двух-трех выстрелов стрелок уже не мог разглядеть не только цель, но и ствол собственного оружия. Впрочем, ему было уже не до этого: нужно было кашлять и протирать глаза.

Вторая половина XIX века была одной из самых замечательных эпох в истории США – время покорения необжитого и фактически безлюдного континента. Беда индейцев, оттесненных к этому времени за Миссисипи, была вполне реальной, и рассказать о ней мне еще предстоит. Но «дикий» в общепринятом смысле Запад не существовал никогда. По этому поводу мнение Ларри Макмертри еще более радикально, чем у Пола Джонса: Запад стали выдумывать не параллельно его покорению, а с опережением.

...

Год или два спустя после того, как я прочитал «Изобретение традиции», и собрал, для собственного развлечения, длинный список людей, принявших участие в изобретении Запада. Этот список я потерял, но помню, что начинался он с Томаса Джефферсона, а заканчивался Энди Уорхолом, автором «Двойного Элвиса», где король [рок-н-ролла] изображен как револьверный стрелок. В промежутке – стрелки, сапожники, седельщики, железнодорожные магнаты, художники, индейцы, актеры, режиссеры, лжецы всех пород, но, странным образом, не так уж много писателей: Нед Бантлайн, Зейн Грей, Макс Брэнд и Луис Л’Амур. По влиянию самым важным из них был, вероятно, Бантлайн. Утверждали, что вся русская литература вышла из гоголевской «Шинели», – по тому же, хотя и более глупому принципу бесчисленные кипы американской бульварной литературы следовали модели Бантлайна…

Нед Бантлайн, в действительности Эдвард Зейн Кэррол Джадсон, был не менее экзотичной фигурой, чем его выдуманные персонажи. Он начал корабельным юнгой, затем участвовал в войне против индейцев-семинолов. В Гражданскую войну его выгнали из армии юнионистов за пьянство. На склоне лет он стал писать религиозные гимны и проповедовать трезвый образ жизни. Но самым главным его достижением было изобретение так называемого «десятицентового» романа, dime novel, из жизни героев и пионеров Запада. У этих литературных персонажей не было времени ждать покорения настоящего Запада, и они взяли дело в свои руки.

В число заслуг Бантлайна можно также включить создание одного из ведущих реальных участников покорения Запада. Такая формулировка нуждается в объяснении. До встречи с Бантлайном Уильям Фридерик Коуди был следопытом, охотником и участником конфликтов с индейцами. Он также был великолепным наездником: по словам современников, он сливался со своей лошадью в единое существо. Бантлайн благословил Коуди на карьеру в шоу-бизнесе и придумал ему сценическое имя Баффало-Билл, под которым тот и вошел в историю. Главный герой освоения мифического Дикого Запада – владелец цирковой труппы, псевдоковбойского шоу. Тем временем Бантлайн, продолжая работу над мифом, ввел Баффало-Билла в обойму своих литературных персонажей, оттачивая ему героическую биографию: в 1888 году вышел очередной десятицентовый роман «Первое испытание Баффало-Билла».

Цирковая карьера Баффало-Билла началась в 1883 году, когда он организовал первую выставку «Дикий Запад». В программу входили виртуозные снайперские представления, охота на бизонов, инсценировка нападения на дилижанс, поездка на почтовом экспрессе и, конечно же, целые отряды ковбоев и индейцев – настоящих, нанятых для участия в шоу.

На протяжении десятков лет Баффало-Билл путешествовал со своим ковбойским цирком по всему миру, распространяя и утверждая легенду, которая заменила стране целый отрезок истории. Популярность его была феноменальной, в том числе и среди европейских коронованных особ. Макмертри приводит эпизод с российским великим князем Алексеем, прибывшим в Америку поохотиться на бизона. Надо сказать, что великий князь был сильно близорук и стрелял просто из рук вон плохо. Баффало-Билл одолжил ему собственную любимую винтовку по прозвищу «Лукреция Борджиа», но августейший гость все равно ухитрился уложить выстрелами трех лошадей, прежде чем его все-таки развернули в сторону бизона, а бизона каким-то образом убедили упасть. Честь российской короны была спасена.

А откуда все-таки ковбой, да еще в качестве центрального героя вестерна? Первоначально этот персонаж назывался по-испански «вакеро», и его получили в готовом к употреблению виде, когда в середине XIX века Соединенными Штатами был аннексирован отделившийся от Мексики Техас. Ничего общего с героями сигаретной рекламы он не имел: это был конный пастух в сомбреро и прочих мексиканских доспехах, уж конечно никак не в джинсах. Форму одежды затем переняли и американские ковбои, когда, с расширением железных дорог, вольное содержание скота стало весьма прибыльным. Эпизод был сравнительно коротким, потому что вслед за железными дорогами появились поселенцы, коровам стало тесно, а ковбои лишились работы. Баффало-Билл обеспечил многим из них сносное пропитание в своем аттракционе. У него же, кстати, подвизались и целые отряды согнанных с родных мест индейцев, в том числе такой известный вождь сиу, как Сидящий Бык.

Тут, надо сказать, кое-что еще досочинила иностранная публика, не совсем разобравшись в выдумке изобретателей жанра. Главный герой десятицентового романа, а затем и киновестерна – это так называемый gunfighter, револьверный стрелок. Тот, кто в белой шляпе, употребляет свой кольт в пользу добра, а тот, который в черной, – напротив. Иностранец, которому все шляпы на одно лицо, решил не путаться в лишних терминах и записал всех в ковбои.

Основное искусство ковбоя – вовсе не стрельба, а верховая езда и бросание лассо. В конном гарцевании, как я уже упомянул, самому Баффало-Биллу не было равных. Владение лассо, как и следовало ожидать, – тоже во многом циркового происхождения. Уилл Роджерс, впоследствии один из любимых киноактеров Америки и автор многих популярных афоризмов, вырос в Оклахоме на территории племени чероки, но трюки с лассо впервые поразили его как раз в шоу Баффало-Билла. Впоследствии, когда его нанял аттракцион Тексас-Джека-младшего, его коронным номером был тройной бросок: первым он связывал руки всаднику, вторым стреноживал коня, а третьим привязывал всадника к седлу.

Одно из изречений того же Роджерса как нельзя лучше применимо к процессу сочинения Дикого Запада: «Чем больше занимаешься чем-нибудь, что непохоже на рекламу, тем лучшая выходит реклама».

А вот еще реальное лицо, замечательная Энни Оукли, урожденная Фиби Энн Мозес. Она никогда в жизни не была к востоку от Цинциннати, если не считать гастролей. Но ее претензии на славу не вызывают сомнений: она была, вполне вероятно, лучшим стрелком за всю историю человечества – не из кольта, конечно, а из винтовки. Ее способности проявились с детства: еще ребенком она фактически содержала свою семью за счет охоты и, согласно легенде, зарабатывала столько, что сумела выплатить ипотеку за семейную ферму. В 15 лет она победила в стрелковых соревнованиях с местной знаменитостью Фрэнком Батлером, за которого впоследствии вышла замуж. Одно время они выступали вместе, а затем Энни Оукли вошла в труппу Баффало-Билла и долгие годы была одной из ее главных достопримечательностей.

Вот некоторые из номеров Энни Оукли, которыми она неизменно приводила публику в восторг. С тридцати шагов она могла расщепить с торца игральную карту. Она попадала по брошенной в воздух десятицентовой монете, а подброшенную карту успевала просто изрешетить. Ее коронным номером было вышибание пулей сигареты у мужа изо рта, и, когда она была на гастролях в Берлине, она исполнила его с кронпринцем, впоследствии кайзером Вильгельмом II, – по просьбе последнего.

Все перечисленные люди, несомненно, существовали, они действительно умели проделывать типичные для Дикого Запада трюки с необыкновенным искусством, но к настоящему американскому Западу имели лишь косвенное отношение. Тем временем освоение земель по ту сторону Миссисипи проходило своим чередом, и порой вполне драматично, но без особой дикости: не сравнить, допустим, с украинской или русской казачьей вольницей. Большинство людей, отправлявшихся на новые места, были не иммигранты, которые оседали, как правило, в больших промышленных городах или на шахтах, а потомки ранних поселенцев, наследники богатой культуры местного самоуправления, не привыкшие, да и не желающие ждать законов откуда-то из центра. Стоило населению достигнуть минимальной плотности, и уже строилась церковь, избирался шериф с помощниками, появлялась добровольная пожарная команда, а на главной, порой даже единственной улице открывались неизбежные адвокатские конторы. Временные беспорядки имели свойство возникать там, куда иммигранты все-таки стремились и добирались: можно вспомнить золотые лихорадки в Черных холмах Дакоты, в Калифорнии и на Аляске, с их барами и борделями. Но на помощь шерифам приходили стихийные народные дружины, и зарвавшихся чужаков быстро урезонивали.

На смену цирку пришел кинематограф, и уже укоренившийся жанр вестерна легко встал на новые рельсы. Этот вид исторической мифологии оказался куда более мобильным и эффективным, чем Баффало-Билл с его неповоротливым ковбойско-индейским контингентом. Киногерои с медальными лицами, друзья простого добра и враги нехитрого зла, попадающие в цель не глядя и почему-то не имеющие постоянного места работы, быстро покорили весь мир, включая Советский Союз, куда к началу 60-х добралась «Великолепная семерка». Голливуд, который принято ругать, чтобы без особых умственных затрат намекнуть на собственную возвышенность и изощренность, в действительности оказал Америке, да и всему миру, немалую услугу в трудные 30-е годы, отвлекая отчаявшихся и утешая потерявших надежду.

Но кино органически враждебно реальной истории и имеет свойство вытеснять ее из коллективного сознания. Французский социолог Жак Эллюль доказывал, что кино по самой своей природе не может быть искусством, оно стремится стать либо развлечением, как в Голливуде, либо пропагандой, как в Германии или Советском Союзе. Это связано с простым принципом сопротивления материала: оно минимально в литературе, где в идеале творцу достаточно стопки бумаги и карандаша. Художнику, с его красками, холстами, натурщицами и студиями, уже необходим карман поглубже. Кино – самый дорогой вид творчества, финансировать который под силу лишь крупной коммерции, и тогда мы имеем развлечение, либо государству, и тогда пропаганда неизбежна. Кинематографисты «от искусства» интуитивно тяготеют к тиранам: одному человеку угодить легче, чем миллионам.

Вред, наносимый истории коммерческим кино, на глаз меньше, чем в случае тоталитарной киноиндустрии, и нацистские эпопеи Эйзенштейна расправились с русской историей куда беспощаднее, чем вестерны – с американской. Кроме того, в самой Америке мифы Дикого Запада давно развенчаны, и Ларри Макмертри лишь подбивает некий итог этому процессу. Но за пределами страны простая мораль и нравы вестерна по-прежнему, а кое-где даже все чаще, принимаются за чистую монету, причем далеко не с самыми честными намерениями. Нам вполне свойственно принимать собственную глупость за чужую, этот принцип очень облегчает жизнь. И вот мы принимаемся рассуждать, что пока, дескать, у нас творили Достоевский или Бодлер, у них грабили банки и поезда и палили от бедра куда попадя. Труднее доказать свой ум, развенчав собственные мифы, а не принимая по номиналу чужие, уже давно погашенные. Пушкина или Пруста мы предпочитаем противопоставлять Микки-Маусу или Клинту Иствуду, а не Эмерсону или Пинчону: нам такой размен выгоднее, мы богаче по этому курсу.

Когда я слышу расхожее выражение «у нас все-таки не Дикий Запад», я сразу понимаю, что дело обстоит гораздо хуже, чем на историческом американском Западе.

Зло сильнее добра, потому что для его торжества достаточно просто сидеть и ничего не делать. Аналогичным образом ложь сильнее правды и одерживает верх автоматически. Знаменитый следопыт Кит Карсон был настоящим героем освоения Запада, одним из первопроходцев, проводником знаменитой экспедиции Джона Фремонта в Калифорнию. Однажды, когда индейцы убили переселенца и захватили в плен его жену и ребенка, отряд солдат попросил Карсона помочь. Он напал на след, и они нашли разбойников, но, когда Карсон бросился в атаку, капитан остановил его, решив, что индейцы хотят вступить в переговоры. Никаких подобных намерений у индейцев не было: они убили пленницу стрелой в сердце и мгновенно скрылись. Возле трупа женщины Карсон обнаружил книгу, которой она развлекалась в последние минуты жизни: десятицентовый роман, главным героем которого был именно он, Кит Карсон, но не настоящий, а цирковой, который всегда найдет, поможет и выручит. Настоящий нашел, но помочь не сумел, потому что командир решил иначе. Реальная жизнь спасовала перед цирком. Сам Карсон увидел такой роман впервые, он вообще был неграмотен, книгу ему либо прочитали, либо пересказали. Этот эпизод он запомнил на всю жизнь, и в мемуарах, которые были записаны под его диктовку, он вспоминал, как эта глупая книга еще долгие годы не давала ему покоя.

Кино победило цирк, из которого отчасти выросло. На склоне дней Баффало-Билл пытался снять фильм о реальной жизни на Западе, о поселенцах, индейцах, бизонах и всем прочем, как оно было на самом деле. В конце концов, он ведь жил в этом мире, пока не переделал его в цирковое шоу. У него, конечно же, ничего не вышло, и дело было не только в качестве продукта: публике, которой он всю жизнь продавал столь замечательно упакованную выдумку, правда была уже ни к чему.

Уилл Роджерс, этот виртуоз лассо, принадлежал к новому поколению и большую часть карьеры посвятил уже не цирку, а кино. Однажды он сказал: «Есть только один способ покончить с кино: распространить образование». Чем, собственно говоря, я и пытаюсь заниматься.

СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЕ КОРОЛЕВСТВО

Девяносто пятое шоссе – восточный коридор Соединенных Штатов, тысячи две километров параллельно атлантическому побережью. Систему федеральных автодорог заложил президент Рузвельт в борьбе с экономическим кризисом, а в годы послевоенного процветания продолжил Эйзенхауэр. Девяносто пятое знает на Востоке если не каждый ребенок, то уж по крайней мере любой 16-летний с новенькими водительскими правами в кармане. Впрочем, на ферме подросток может получить права и в 14.

Сразу к северу от Вашингтона, где машины даже в праздничный день движутся беспросветной колонной, я вдруг замечаю черепаху, переходящую дорогу. При виде такой дерзости перехватывает дыхание. Американцы вообще-то избегают давить животных, некоторые даже приклеивают на бампер предупреждение о возможности резкого торможения, но обилие машин и зверья все-таки сказывается: то и дело видишь на обочине сошедшего с земной орбиты енота, а навязчивый запах раздавленного скунса преследует милю или дольше.

Самое поразительное в этой черепахе то, что она уже фактически завершила переход, одолев все три битком набитые линии, и теперь пересекает правую обочину, чтобы скрыться в кустах. Она держит голову перископом, дивясь необъяснимой людской торопливости, и переставляет лапы, твердо обдумывая каждый шаг. Она уверена, что успеет к месту своего назначения.

Американская дорога – это отдельный образ жизни, способ существования. В Европе дороги сейчас кое-где не хуже, а порой и лучше, потому что новее. Но там это практически продолжение улиц, города и деревни стоят слишком плотно – просто путешествие из пункта А в пункт Б. В Америке, особенно где-нибудь в глубине, в предгорьях Скалистых или в пустыне, дорога становится суверенной, независимой от исходного и конечного пунктов. Если прибегнуть к языку старинной научной фантастики, сериала «Звездный след», машина выходит в гиперпространство, а шофер впадает в медитацию или гибернацию – для этого у него стоит на руле регулятор крейсерской скорости, который запираешь на каких-нибудь семидесяти милях в час. Можно спокойно читать книгу – сам я никогда не рисковал, но видел, как это делали другие.

Впрочем, для большинства дорога – это работа. На грузовике размером с космический челнок написано «Вежливо ли я еду?» и приведен номер телефона, чтобы позвонить, если невежливо. На другом: «Требуются опытные водители. Оплата – от 30 до 40 центов за милю». Взгляд невольно сползает на собственный спидометр, и в голове затевается бесполезная арифметика.

Страна однажды встала на колеса и с тех пор куда-то мчится. Это понимаешь по неизменному обилию прокатных автофургонов для перевозки имущества. То ли нашел по объявлению работу в дальнем штате, то ли просто навязло в зубах место жительства, погрузил мебель – и вперед. Наверное, сказывается ген вчерашних покорителей Запада. Впрочем, самых благополучных покорителей перевозят за счет фирмы, и они скучают, созерцая дорожную паутину в иллюминаторе «боинга».

Для удовлетворения сиюминутных нужд вовсе не обязательно покидать гиперпространство. Дорога снабжена зонами отдыха, самодостаточными космическими станциями: заправочная колонка, хирургически стерильные туалеты, рестораны с аккуратной пластмассовой едой, а в Неваде – даже казино, где можно быстро проиграть настоящие деньги. Переселенец разминает ноги, подтягивает ремни на упакованном имуществе, ведет на собачью площадку семейного золотистого ретривера и остальных детей. Тут же – сувенирный магазин с образцово бесполезным ассортиментом: брелок для ключей с зубастым силуэтом штата, снежный ландшафт в стеклянном баллоне, малиновый плюшевый медведь в майке с надписью «Мэриленд» – штанов ему почему-то не предусмотрели.

Я временно покидаю гиперпространство и выхожу, если продолжить метафору, в глубокий космос. Городок Карлайл расположен в самом сердце Пенсильвании, у подножия Аппалачей. Я прожил здесь почти пять лет, обучая студентов колледжа Дикинсон русской словесности.

Если через пятнадцать лет заглянуть в Нью-Йорк или Москву, окажешься в совершенно другом городе. В Карлайл прибываешь словно не на автомобиле, а на машине времени, возвращаешься ровно в исходную точку – вопреки Гераклиту, есть реки, в которые можно ступить и дважды, и трижды. В городе всего 16 тысяч населения, он построен вокруг колледжа. Университеты в Америке обычно расположены на собственной территории, так называемом «кампусе», с экстратерриториальными правами, обычно даже с собственной полицией. Вокруг центральной стриженой поляны стоят все те же здания – административный Олд-Уэст с деканатом, здание гуманитарных кафедр, научные лаборатории. Идут занятия – некоторые, по случаю хорошей погоды, проводятся прямо на лужайке, студенты расположились на траве амфитеатром вокруг профессора, жуют травинки и невпопад отвечают на детские вопросы – я позволяю себе слегка подслушать. Профессор мне неизвестен, но, зайдя в кабинет декана, я вижу точь в точь ту же самую секретаршу, словно она все годы просидела в формалине, и секретарша, на секунду прищурившись, называет меня по имени.

Кажется, что оказался здесь посмертно, в каком-нибудь чистилище – для ада недостаточно плох, в рай не выслужился, и приходится повторять пройденное. Чистилище – загробная жизнь для второгодников.

На факультете иностранных языков – тот же запах, что и тогда, старые здания не меняют привычек. Дикинсон – один из тринадцати так называемых «колониальных» колледжей, и эта древность остается главным предметом гордости, хотя конкурировать с Гарвардом не получается. Здесь куются крепкие средние кадры чиновничества для недалекого Вашингтона, рабочие лошадки бормашины и адвокатской конторы. Ну, от силы какой-нибудь федеральный министр или штатный сенатор.

Впрочем, кое-что все-таки изменилось. Некоторые из правил парковки на окрестных улицах – неожиданно по-итальянски, Дикинсон имеет филиал в Болонье и программу обмена с тамошним университетом. В супермаркете Giant, куда я с возобновленным через пятнадцать лет приятелем заглянул за припасами, – новинка, автоматический кассир, который считывает коды на товарах, загадочным образом определяет вес и номенклатуру овощей и казенным женским контральто лопочет многословные инструкции. В конце концов все-таки предлагает прибегнуть к услугам живого продавца – стоп машина. Может быть, там внутри – карлик, как в шахматном автомате, с которым играл Наполеон. Какой-нибудь невезучий питомец Дикинсона, из моего урожая.

Уезжая наутро, я делаю заведомый крюк на юг, в знакомые персиковые рощи. Ругать американские фрукты вошло в обычай у русских туристов, которые по наивности покупают их в магазинах пластмассовых изделий. Настоящие фрукты продаются у фермеров в придорожных палатках, бушелями, то есть ведрами, и они легко дадут форы итальянским или сочинским. Рядом – экзотические изделия домашней кулинарии, пироги с патокой и варенье: из айвы, из красных помидоров, из чудовищно жгучего перца халапеньо.

На сельской дороге – привычные пробки, машины выстраиваются в хвост гужевым повозкам амишей, никто не ропщет. Амиши – строгая протестантская секта, сохранившая быт незапамятных времен. Они не верят в электричество, автомобили и прививки от гриппа, ходят, соответственно полу, в черных шляпах и чепчиках, а на одежде почему-то не имеют пуговиц, предпочитая завязки – пуговицы от лукавого. У женщин – два платья: лиловое праздничное, в котором выходили замуж, и черное на все остальные дни. Молодежь бунтует, покупает на карманные деньги автомобили и прячет в амбарах под сеном. Амиши, надо отдать им должное, прибыли из еще более отдаленного прошлого, чем я.

Кто-то из слушателей в письме возмущался моим словоупотреблением: дескать, какие могут быть графства и графы в стране ковбоев? Я прожил в Америке много лет и ковбоев видел только в кино, а вот в графствах бывал неоднократно, в одном даже регистрировал акт гражданского состояния. Да и в Англии графы появились намного позднее графств, они там импортные, как и в России. Может быть, еще не поздно и для Штатов, хотя в присяге на гражданство отрекаешься от всех заморских титулов.

Как бы то ни было, граничная с Канадой область штата Вермонт, треугольник из трех графств, именуется Северо-Восточным королевством. В данном случае это – не административная номенклатура, а дань гордости и восхищения. Журнал National Geographic Traveler включил Вермонт в перечень пятидесяти самых красивых мест земного шара, наряду с такими достопримечательностями, как Венеция, греческие острова и гавайские пляжи. В горных долинах к югу – два сезона, осенняя окраска лесов, когда цветовой спектр становится тесен, и зимняя лыжная лихорадка. На севере, с его пологими холмами и резными озерами, есть только лето и воздух, который впору пускать на экспорт в герметических банках. Чистилище пройдено, мы, наконец, в раю.

Лицо Вермонта резко отличается от других штатов, и поначалу не понимаешь, в чем дело – соседний Нью-Хэмпшир очень похож по рельефу и флоре. И вдруг догадываешься: вдоль дорог не высятся вездесущие рекламные щиты, источающие сутолоку и немые вопли даже в марсианской глуши пустынь или Скалистых гор. Щиты запрещены законом штата. «Макдоналдсы» не запрещены, но и на них здесь натыкаешься нечасто.

На спортивной базе в Крафтсбери я представлен как корреспондент экзотической заморской радиостанции, и меня с почетом поселяют в фанерную избушку с железной печью и настольной лампочкой в сорок свечей. Остальные удобства – по ту сторону дороги, куда по утрам этим летом путь порой лежал и через заморозки, но сейчас погода благосклонна. Длинное и гладкое как лезвие озеро, километра на два с половиной, по пути к берегу из-под ног прыскают бурундуки с хвостами наперевес, словно заводные игрушки с тугой пружиной. Здесь занимаются греблей – только что прибыл новый контингенту женщина-инструктор обучает абитуриентов азам: как забраться назад в лодку после того, как неизбежно из нее выпадешь. Потом на бескильватерной моторке мы объезжаем водоем с расползшимися байдарочниками: весь берег в деревьях, обстриженных снизу как под линейку – это не от паводка, а работа оленей, высота их вытянутой шеи. Местный ветеринар только что приобрел солидный кусок берега, но строить запрещено экологическим законом, и, наезжая, он живет в вигваме. Зимой все наглухо затянет льдом и снегом, а вокруг озера проляжет лыжня. Кажется, перетерпи здесь январь-февраль, глядя в белое до боли окно, и вспомнишь все забытое горожанами, как Амундсен с Нансеном, но мои здешние друзья предпочитают в эту пору Флориду или даже Израиль.

В окрестной деревушке Гринсборо обосновался цирк, называется Circus Smircus – по-русски, наверное, «цирк-смырк», или «цирк с ухмылкой». Идут лихорадочные сборы, труппа наутро отбывает в Вашингтон на детский фестиваль, но хозяин, директор и основатель Роб Мермин, соглашается уделить мне несколько минут. Он родом из ближнего штата, из той же Новой Англии, по специальности мим – учился у Марселя Марсо. Затем – работа в Европе, в Копенгагене и Будапеште. В 1987 году решил возвратиться на родину и поделиться тем, чему научился, а в Вермонте как раз было красиво, бедно и дешево. Здесь, в Гринсборо, он открыл школу циркового искусства для окрестных детей. В первый год дети платили дровами и едой – я поинтересовался, не пытался ли он заплатить налоги натурой.

Постепенно пришел успех – и цирк, и школа приобрели международную известность. В 80-х сотрудничали с советскими цирковыми коллективами, а затем, когда цирковое дело в России стало приходить в упадок, многие потянулись сюда, в Вермонт – кроме них в труппе есть также монгольские артисты. Некоторые из выпускников школы стали профессионалами. Впрочем, цирковой успех не обязательно сопутствует богатству. К осени бизнес регулярно хиреет: на вопрос моего спутника, «где Олег», Роб отвечает: во Флориде, устроился на «нормальную» работу. Работа в цирке, конечно же, ненормальная.

Шапито, простоявшее здесь все лето, уже свернули. Чтобы визит не пропадал зря, Роб ведет меня к амбару, где заперт старинный цирковой фургон, который приобрели в Англии. Он ярко раскрашен, внутри – масса викторианских архитектурных изысков, включая камин. В старину о романтических подростках в Америке говорили: убежал с цирком. Теперь я понимаю, почему.

Впрочем, разъехались не все. Вечером мы отправляемся в гости: Володя и Зина – семья акробатов. Недавно сняли дом в Гринсборо, повесили лиловые занавески и коврик с оленями, теперь живут буржуазно, как на родине. Правда, пол кривой, ходишь как на судне в бурю. На столе возникает обычный пейзаж, и мы обмениваемся летописями странствий. Володя и Зина в Америке уже лет шесть, кроме акробатики занимаются дрессировкой – енотов, выращенных из подкидышей, и кошек, что в Америке в новинку. Дочь Наташа, которая раньше тоже была в семейном шоу, два дня назад сыграла свадьбу, на восьмом месяце – все пытались отговорить. Муж – из Пакистана, на двух ломаных языках превозносит ислам и ругает все остальное – террорист, что ли? В общем, история складывается непростая.

Покидая Крафтсбери, я останавливаю взгляд на машине у соседской избушки: бамперная наклейка, эксклюзивно американский литературный жанр, обычно неожиданная шутка или назидательная сентенция. Эта гласит: «Не верь всему, что думаешь». Я мысленно соглашаюсь. И всему, что читаешь, – тоже, особенно на бамперах.

Бостон, подобно другим большим городам на Востоке, образовался путем слияния более мелких. Один из них – Кембридж, столица американского высшего образования. Наверху пирамиды – Гарвард и Массачусетский технологический институт, а чуть пониже – другие университеты и колледжи, десяток или больше. Как всегда в начале семестра улицы забиты фургонами, выгружают имущество, на обочинах – картонные ящики хлама. Прибыли студенты, жизнь началась. Толпы молодежи ходят по улицам, прижимая к груди папки с инструкциями и учебными планами. Американская традиция – учиться вдали от дома, учиться в числе прочего и самостоятельности, а престижный Гарвард – один из главных магнитов.

Все квартирные дома в округе – вроде общежитий, новые обитатели приглядываются друг к другу, а старожилы, вопреки городской традиции, хорошо знакомы друг с другом. Много русских – физики, математики, биологи, а в пригородах, как грибы, – компьютерные фирмы. Для кого-то утечка мозгов, а здесь – приток, я бы сказал наводнение, но метафора может лопнуть.

В главном книжном магазине, Coop, который здесь именуют «куп», то есть курятник, – столпотворение, идет бойкая торговля учебниками. Я поднимаюсь на второй этаж, в галерею художественной литературы – до потолка и метров сто в окружности. Русские классики есть практически везде, но тут, в твердыне знаний, я наталкиваюсь к тому же на целых три книги Пелевина. Больше, видимо, пока никого не переводят, образование может получиться однобоким.

И снова – девяносто пятое, восточный коридор. Нью-Йорк я пропускаю, но это лишь фигура речи: здесь машины выстроены в очередь, от северной оконечности до моста Джорджа Вашингтона через Гудзон. Как ни торопись, а меньше двух часов в Нью-Йорке не оставишь.

Делать нечего, включаешь новости и постепенно закипаешь от ярости и стыда. Освобожден Вэнь Хо Ли, физик тайваньского происхождения из лаборатории в Лос-Аламос, который провел девять месяцев в одиночке, пока ФБР пыталось обвинить его в шпионаже, изобретая улики и стращая публику желтой опасностью. Вся вина, видимо, состояла в неправильном происхождении. Судья, рассмотрев дело, извинился перед обвиняемым и попенял зарвавшимся федеральным ротвейлерам. Справедливость все-таки восторжествовала, но лишь ценой суровых испытаний.

Америка – моя страна. Я люблю ее в числе прочего и за то, что за нее порой бывает стыдно, но этот стыд незачем скрывать, и его разделяют со мной многие из сограждан. Страна, которая не стыдится мрачных эпизодов своей истории, не заслуживает светлых.

Впрочем, в случае Вэнь Хо Ли стыд – неверный термин. На фасаде министерства юстиции, которое пыталось испортить ему жизнь, высечено: «Соединенные Штаты выигрывают дело тогда, когда в их судах гражданам воздается по справедливости». Справедливость – это ведь далеко не всегда обвинительный приговор. Проиграло министерство, а страна осталась в выигрыше.

Уже в сумерках я подъезжаю к Вашингтону, к месту давешнего черепашьего брода. Я понимаю, почему черепаха выжила там, где у шустрого енота или опоссума нет никаких шансов. Она идет медленно, потому что иначе не может, давая машинам шанс пропустить себя между колес. И она никогда не шарахается. Может быть, это и есть общий принцип жизни, которому нам еще предстоит научиться: медленно ползти вперед и никогда не шарахаться.

ПОВОДЫРИ СЛЕПЫХ

Сэр Исайя Берлин, практически ровесник века и лишь немного не доживший до рубежа тысячелетия, был одним из замечательных персонажей этого порубежья. Я отдаю себе отчет, что слово «персонаж» не является безраздельной данью восхищения, но объяснюсь постепенно. Прежде всего, нужно представить этого человека, который в России известен гораздо меньше, чем того заслуживает.

Свою родину, Ригу, он покинул вместе с родителями в 1920 году в одиннадцатилетнем возрасте. Семья обосновалась в Великобритании, где Исайя проявил недюжинные способности и получил блестящее образование. Он тяготел к философии и одно время был учеником знаменитого Людвига Витгенштейна. Впрочем, Берлин выбрал для себя более узкий и популярный жанр: социальную философию и историю культуры.

Исайя Берлин – один из ведущих теоретиков и проповедников либерализма, продолжатель традиции Джона Стюарта Милля. Мировую известность ему принесла в первую очередь небольшая книжка под названием «Четыре эссе о свободе». Кроме того, Берлин много лет работал над историей романтизма и сумел показать, что это было не просто направление в искусстве, а фундаментальная духовная революция, последствия которой не оставляют нас и по сей день. Берлин был человеком исключительной эрудиции и, по свидетельствам современников, не имел себе равных как собеседник, был настоящим виртуозом устной речи, затмевая даже себя самого как эссеиста.

Это достоинство, однако, обернулось неожиданным изъяном после его смерти, когда стали собирать воедино разрозненные работы мастера и публиковать их том за томом. Выяснилось, хотя, впрочем, можно было понять и раньше, что Берлин за всю свою долгую жизнь так и не создал стержневого труда, того, что принято называть opus magnum,  не сумел сплести воедино многочисленные путеводные нити, которые держал в руках. Дворец этой мудрости, призрачно манивший с холма при жизни зодчего, его кончина мгновенно превратила в импозантные руины, в которых пытливый исследователь всегда отыщет небольшое сокровище, но реконструировать целое бесполезно: его никогда не было.

Среди лучших работ Берлина – его эссе о Льве Толстом под названием «Еж и лиса». Название позаимствовано у древнегреческого поэта Архилоха: лиса знает много мелких истин, еж – одну большую. Толстой всю жизнь стремился быть ежом, но на самом деле всегда оставался лисой. Эта же формула неожиданно оказалась применимой и к самому автору: при жизни он казался обладателем какой-то окончательной правды, в которую должны были неминуемо слиться его многочисленные прозрения, но смерть Берлина развеяла иллюзию: он все-таки был лисой.

«Еж и лиса» – лишь одно из свидетельств постоянного и пристального интереса Исайи Берлина к русской культуре и литературе. Его перу принадлежат также статьи об общественной мысли России в XIX веке, о месте Герцена в истории русского либерализма. А недавно эта коллекция пополнилась еще одним документом: в американском журнале New York Review of Books была опубликована так называемая «Записка о литературе и искусстве в РСФСР к концу 1945 года». В 1945 году Исайя Берлин, в ту пору сотрудник МИД Великобритании, впервые со времени эмиграции посетил Советский Союз. Ему удалось встретиться с видными представителями местной интеллигенции, в том числе с Анной Ахматовой, Борисом Пастернаком и Корнеем Чуковским. Упомянутая «Записка» была составлена на основании бесед с этими людьми и личных наблюдений. Она предназначалась исключительно для внутреннего дипломатического пользования – того, что сегодня и по-русски называют «брифинг», и сам Берлин оценивал ее довольно скромно.

Тем не менее этот документ составлен с присущей Берлину проницательностью и по-своему уникален, ибо многие аспекты тогдашнего советского общества, в том числе его культурная жизнь, были скрыты от западного наблюдателя густым туманом. И однако, чем внимательнее вчитываешься в этот своеобразный очерк, особенно задним числом, тем чаще спотыкаешься о досадные неточности – не прямые искажения или глупости, а цепь каких-то упущений и передвинутых ударений, последовательность которых заставляет сомневаться в их случайности.

Берлин открывает свой очерк характеристикой короткого расцвета советского авангарда и недолгой поры благополучия наследников прежней культуры: всему этому вскоре предстояло рухнуть под натиском штурмовиков РАППа.

...

Хотя в этой эпохе было немало претенциозности, фальши, грубости, показухи, ребячества и прямой глупости, было в ней и много бьющей через край жизни. Это был, как правило, не столько дидактический коммунизм, сколько антилиберализм, и здесь есть некоторое сходство с итальянским футуризмом, предшествовавшим 1914 году. Это был период творческого расцвета таких поэтов, как популярный «трибун» Маяковский, который, пусть и не великий поэт, был радикальным литературным новатором и высвободителем обильной энергии, силы, в первую очередь влияния; эпоха Пастернака, Ахматовой… Сельвинского, Асеева, Багрицкого, Мандельштама; эпоха таких прозаиков, как Алексей Толстой… Пришвин, Катаев, Зощенко, Пильняк, Бабель, Ильф и Петров; драматурга Булгакова…

Импровизированные списки талантов, которые автор здесь приводит, конечно же не претендуют на полноту и строгость иерархии, и я бы не стал обращать на них внимания, если бы эффект этого не вполне представительного набора имен не нарастал по ходу повествования. Но не буду опережать события. Берлин рассказывает далее о суровых временах, наступивших после образования Союза писателей, наступления на партийную оппозицию и сталинских чисток, уничтоживших цвет творческой интеллигенции и окоротивших языки уцелевшим. Годы войны, однако, сопровождались если не идеологическим послаблением, то, по крайней мере, резким изменением всей творческой атмосферы, в том числе и отношений между авторами и их читателями.

...

Однако, к некоторому удивлению властей и самих авторов, вдруг дал о себе знать необыкновенный рост популярности среди сражающихся на фронте солдат наименее политически окрашенной и наиболее личной лирической поэзии Пастернака и таких замечательных поэтов, как Ахматова, – это из числа живых, а также из числа умерших после революции – Блока, Белого и даже Брюсова, Сологуба, Цветаевой и Маяковского. Неопубликованные произведения лучших из живущих поэтов, распространенные в рукописях среди немногих друзей и переписанные от руки, теперь ходили по рукам среди солдат на фронте…

Исайя Берлин, пусть даже иностранец, был современником этих событий, чем я похвастаться не могу, и все же эти сведения вызывают у меня недоумение. Английское слово soldier имеет широкое поле значений, сюда можно зачислить не только солдат, но и офицеров. Тем не менее трудно себе представить, чтобы этот контингент в такой степени изобиловал читателями Ахматовой и Пастернака – принимая во внимание и личный состав вооруженных сил, и природу творчества этих поэтов. Я, конечно же, нисколько не сомневаюсь, что такие случаи были. Но при воспоминании о войне все-таки первыми в голову приходят другие имена. Берлин вскользь упоминает о таком производителе «низкопробной» литературной продукции, как Константин Симонов, – не вижу оснований спорить с этой нелестной оценкой, но, когда мы говорим о войне, почему-то само собой приходит на ум «Жди меня» или «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…». А переписывали из тетрадки в тетрадку все-таки в первую очередь Есенина. В общем, картина выходит несколько более субъективной, чем могла бы. Почему? Как позволил Исайя Берлин ввести себя в заблуждение, и кому он это позволил? Ответ, впрочем, уже очевиден.

В художественной прозе существует довольно распространенный прием: использование так называемого «ненадежного рассказчика». Повествование от первого лица автор поручает персонажу, чья неадекватность довольно скоро становится очевидной для читателя: то ли он слишком простодушен и наивен, то ли чересчур пристрастен. Мы понимаем, что события, которые рассказчик описывает, имеют совсем иной смысл, чем он сам думает или старается представить. Примеров можно привести множество: это Макар Девушкин Достоевского, Максим Максимыч Лермонтова или доктор Уотсон у Конан Дойля. Иногда герой намеренно пытается скрыть от нас правду: в одном из романов Агаты Кристи, вопреки всем канонам детективного жанра, убийцей оказывается сам рассказчик. Прием можно вывернуть наизнанку: в «Холстомере» у Толстого повествование ведется от лица заведомо «наивной» лошади, обличающей человеческую глупость и жестокость.

Исайя Берлин писал не повесть, а информационную записку, и ни о каком намерении ввести в художественное заблуждение речи быть не может. Но эффект, вопреки воле автора, выходит очень похожий, и ненадежным рассказчиком предстает, увы, сам Берлин: незаметная соринка, попавшая ему в глаз, в конечном счете оборачивается изрядным бревном.

Я уже обращал внимание слушателей на приведенные списки поэтов и прозаиков: их открывают имена Ахматовой и Пастернака, которые затем повторяются, многократно и в самом положительном смысле. В этом нет ничего удивительного и предосудительного: Ахматова и Пастернак были наследниками культуры Серебряного века, Берлин был хорошо знаком с их репутацией и творчеством. Странно, однако, что Мандельштама он упоминает лишь после Сельвинского, Асеева и Багрицкого. Правда, чуть позже, описывая сталинские репрессии, он упоминает Мандельштама в паре с Мейерхольдом, называя обоих гениями, но на фоне блистательного присутствия двух главных героев Мандельштам все равно выглядит эпизодическим персонажем.

Есть, однако, прямые упущения, которые, даже в столь коротком очерке, не поддаются разумному объяснению. Советская власть вырубала под корень и признанных мастеров, и молодую поросль завтрашней литературы. В результате, как верно замечает Исайя Берлин, в искусстве воцарился стандарт второсортности, плохая почва для урожая гениев. Тем труднее и непростительнее было не разглядеть на этом фоне двух уцелевших, исключительно одаренных мастеров, флагманов и прозы, и поэзии: Андрея Платонова и Николая Заболоцкого. Оба к моменту визита Берлина фактически завершили свой творческий путь, советская власть убила их заживо: ни вялая послевоенная проза Платонова, ни дидактические стишки позднего Заболоцкого не могут сравниться с их прежними шедеврами. Но в записке Берлина ни тот ни другой не отмечены ни единым словом.

К этому зияющему изъяну можно добавить немало мелких. Возьмем список прозаиков: он тоже не столько неполон, сколько пристрастен. О Леониде Леонове Берлин вспоминает, лишь когда речь заходит о послушных советских щелкоперах: справедливо, но зачеркивает ли это «Барсуков», первую редакцию «Вора» или замечательную поэму в прозе «Туатамур»? И как сопоставить такую оценку с тем, что Берлин не раз находит доброе слово для Алексея Толстого, которого к тому же необъяснимо считает искренне принявшим сторону советской власти? Искренность Алексея Толстого, как хорошо было известно современникам, исчерпывалась искренней любовью к деньгам, комфорту и славе.

Меня можно упрекнуть в том, что я сужу с расстояния, пользуюсь преимуществами обратного зрения, но это не вполне справедливо. Перечисляя жертвы сталинского террора, Исайя Берлин упоминает о литературоведе Дмитрии Святополк-Мирском, таком же возвращенце, как Алексей Толстой, но куда менее расторопном и поворотливом. Его идеологические симпатии, чем никогда не грешил Толстой, были довольно путаными, что и привело его в конечном счете к гибели, а в проницательности и глубине зрения он никак не сравнится с Берлином. Тем не менее его учебник русской литературы по сей день не утратил своей ценности, он наверняка был известен Берлину, и главы, посвященные литературе начального периода советской власти, у Мирского гораздо объективнее и тщательнее. И уж коль скоро речь зашла об оценках современников, стоит вспомнить такой курьез, как положительный отзыв о Платонове Эрнеста Хемингуэя. Что же сбило с толку великий ум там, где другие вполне обошлись средним? Ответ вечен как мир: дурная компания.

На информационной записке Исайи Берлина пестрят отпечатки пальцев, и принадлежат они как раз Анне Ахматовой и Борису Пастернаку, главным героям этого документа и основным источникам сведений, полученных автором.

Встреча Ахматовой с Берлином давно стала чем-то вроде литературной легенды: слишком невероятны ее подробности, хотя в основе своей они верны. Оценим по достоинству смелость поэтессы, которая не побоялась встретиться один на один с британским дипломатом в самый угар сталинщины. Их беседа продолжалась целую ночь, и потом о ней стали растекаться самые недвусмысленные слухи, по многим сведениям исходившие от самой Ахматовой, тогда как Берлин всегда их опровергал. Ахматова, согласно многочисленным свидетельствам, отличалась исключительно завышенной самооценкой, и в какой-то степени ей удалось заразить этим мнением заезжего гостя с Запада, размягченного благоговением. Самый мягкий термин для такой самооценки – спесь, а сомневающимся я могу предложить для размышления вот что: Ахматова была вполне убеждена, что Сталин начал холодную войну лично из-за нее, из-за этой вот самой встречи с Берлином. Иными словами, она, уже в довольно почтенном возрасте, всерьез считала себя чем-то вроде Елены Прекрасной, чье лицо, по словам Кристофера Марлоу, «спустило на воду тысячу кораблей».

След Пастернака взять еще проще. Говоря о сталинских репрессиях, Берлин вновь перечисляет имена – при этом, упуская множество самых очевидных, он упоминает грузинских поэтов Паоло Яшвили и Тициана Табидзе, то есть людей из круга Пастернака. В другом месте он пишет о любопытном методе бегства советских писателей из идеологической сферы – о занятиях детской поэзией и художественным переводом:

...

Одним из таких способов побега стало искусство перевода, на которое тратится сейчас немало замечательного русского таланта – и тратилось всегда. Несколько странно, что ни в одной другой стране это невинное и далекое от политики искусство не практикуется с большим совершенством…

Столь высокий стандарт перевода, конечно же, достигается не просто из-за его привлекательности как достойного способа избежать политически опасных взглядов, но также благодаря традиции высокохудожественного переложения из других языков, которую Россия, страна, в прошлом долгое время зависевшая от иностранной литературы, выработала в XIX столетии.

Не нужно быть инженером человеческих душ, чтобы понять, чей интерес здесь представлен. Миф о невероятных достоинствах русской школы художественного перевода я помню почти с детства и долгое время свято в него верил – ровно до тех пор, пока не стал сравнивать эти переводы с оригиналами. Кое о чем, впрочем, можно было бы догадаться и самому. Советские переводчики, даже самые добросовестные из их числа, жили за железным занавесом и с живыми носителями иностранного языка практически не имели контакта. Кроме того, им катастрофически не доставало знания реалий, составляющих живую ткань литературы, и они сплошь и рядом прибегали к уловкам, к выдумке – проверить было некому и негде. Репутация Пастернака в этой области вдвойне фальшива, он не принадлежал даже к числу добросовестных. Каждый, кто в состоянии свободно читать Шекспира в оригинале, поймет, что Пастернак не столько оказал ему услугу, сколько совершил над ним расправу. Исайя Берлин мог легко удостовериться сам, но предпочел принять слова своего авторитетного собеседника на веру.

Один из товарищей моей юности любил цитировать изречение, которое приписывал своему приятелю, и я продам его, за что купил: «Говорить с художником о живописи – все равно что с лошадью о скачках». Святополк-Мирский, человек не столь высокого полета, счастливо избежал ловушки, в которую угодил изощренный философ, уступивший авторитету и самомнению. Можно вспомнить и лингвиста Романа Якобсона: когда университет собирался нанять Владимира Набокова преподавать литературу, потому что он – писатель, Якобсон заявил, что в соответствии с такой логикой на кафедру зоологии надо принять слона. Набокова в конечном счете взяли в другой университет, но опыт показал, что мнение Якобсона было достаточно обоснованным.

В записке Исайи Берлина можно найти немало метких наблюдений и вдумчивого анализа. На мой взгляд, она бы очень выиграла, если бы эти наблюдения оставались достаточно абстрактными, без неустанного повторения целевых имен. Может показаться, что ничего страшного не произошло и что Ахматова и Пастернак в целом заслужили свою репутацию. Но свидетельства, подобные тому, какое представил Исайя Берлин, были в ту пору слишком редкими и вескими, они ложились намертво, как камень в мгновенно твердеющий раствор. Когда я четверть века назад прибыл в Америку, иерархия была уже практически несокрушимой, и соваться со своим мнением оказалось практически бесполезно. Благодаря протекции сэра Исайи Берлина Анна Ахматова стала на Западе генеральным директором русской поэзии, потеснив даже Пушкина, который не имел такого шанса. Дела Мандельштама пошли немного лучше после публикации книг его вдовы – думаю, в немалой степени из-за того, что он выведен в них как друг Ахматовой. Что же до Заболоцкого, то его в эту компанию не звали, ему никто вовремя не составил протекцию.

Остается задуматься над тем, какие миссионеры представляют, в свою очередь, нам, русским, литературу и духовную жизнь других народов, прикрываясь авторитетом и высокими знакомствами: слепые, поводыри слепых.

РОДНАЯ РЕЧЬ

Президент Путин в свое время высказался за проведение «зачистки» русского языка. Президенту свойственно выражаться образно, и есть надежда, что этот процесс не будет сопровождаться конфискациями и расправами в местах общего пользования, хотя проверки документов не избежать. Судя по всему, процесс уже пошел, поступают сообщения о консультациях среди соответствующих компетентных и авторитетных лиц с целью укрепления позиций родной речи. Игнорируя все факты и детали, можно заведомо утверждать, что мероприятие завершится провалом.

Нынешний президент свободно владеет иностранным языком, что для его предшественников совершенно нетипично. Но ведомство, которое озаботилось его образованием, выбрало для него немецкий – досадно, потому что кругозор и опыт все-таки не тот. Чтобы лучше понять судьбу собственного языка, полезнее всего изучить пример чужого беспрецедентного успеха и уяснить его причины и последствия.

У истоков английского языка стоит король Уэссекса Альфред Великий – по крайней мере, он был первым, кто назвал свой язык английским. Дело было во второй половине IX века, Альфред с большим трудом отразил нашествие датчан, а затем сплотил воедино несколько крошечных англосаксонских королевств. Так началось победное шествие языка Шекспира и Интернета.

Английскому языку и его месту в современном мире не подобрать никакого сравнения: если прибегнуть к компьютерному термину, он стал, что называется, языком «по умолчанию». Не знаешь, к какому языку прибегнуть в незнакомом месте или ситуации, – говори по-английски. Иллюстраций можно подобрать множество, но вот одна из самых ярких. Во время своего исторического визита на Святую землю папа римский Иоанн Павел Второй выбрал не иврит, не арабский, не церковную латынь и не свой родной польский. Он говорил по-английски, и всем было ясно, почему, – а если выразиться точнее, никаких «почему» попросту не возникло.

В этой ситуации будущее английского языка не должно, казалось бы, вызывать сомнений ни у его носителей, ни у всех иноязычных. Тем не менее вопросы все-таки возникают, в том числе и у американцев. Проблемам нынешнего и завтрашнего статуса английского языка посвящена статья Барбары Уолраф в журнале Atlantic под названием «Какой язык главнее». Ее позиция в значительной степени расходится с общепринятым бездумным оптимизмом. Она, безусловно, отмечает очевидные успехи.

...

И тем не менее английский язык, конечно же, не сметает все на своем пути, даже в Соединенных Штатах. Согласно бюро переписи США, десять лет назад примерно один из семи человек в стране говорил у себя дома не по-английски, а с тех пор пропорция иммигрантов среди населения все растет и растет. Все более обширные районы Флориды, Калифорнии и Юго-Востока приобретают в значительной степени испаноязычный характер. Испаноязычные составляют 30 процентов населения Нью-Йорка, и телевизионная станция в этом городе, принадлежащая к испаноязычной сети, в иной день собирает большую аудиторию, чем англоязычные. Даже в Сиу-Сити, в штате Айова, сегодня выходит газета на испанском языке. Согласно переписи, с 1980 года по 1990-й число испаноязычных жителей США увеличилось на 50 процентов.

А вот какая вырисовывается картина, если взглянуть на положение английского языка во всем мире. Число людей, считающих его родным, можно оценить примерно в 372 миллиона человек, хотя эта статистика по необходимости приблизительна. А вот на китайском говорит с детства миллиард 113 миллионов человек. И даже второе место английскому очень скоро придется уступить. Посмотрим на мир, каким он будет через полвека. Число говорящих по-китайски возрастет до миллиарда 384 миллионов, а число англоязычных – до 508 миллионов. Но это будет уже третье место: на второе выйдут 556 миллионов носителей южно-азиатской языковой семьи хинди-урду. А непосредственно следом идут испано– и арабоязычные.

Разумеется, говорить о едином китайском языке преждевременно – это набор диалектов, нередко совершенно непонятных для жителей другой области. Но можно ли говорить о едином английском?

Существует по крайней мире четыре крупных разновидности английского языка: американский, британский, австралийско-новозеландский и индийский. Диалектами их не назовешь: по известному выражению лингвистов, язык – это «диалект, располагающий армией и флотом», а все названные языки обладают государственным статусом, хотя и не обязательно официально. В целом они взаимопонятны, хотя существуют и более экзотические наречия. Английский, в отличие от китайского и других широко распространенных языков, опирается также на так называемых «носителей второго языка»: людей, которые по каким-либо причинам пользуются не только языком собственных родителей, но по крайней мере еще одним добавочным. Как правило, носители второго языка живут в странах, где ему по тем или иным причинам предоставлен специальный статус: в случае английского это все та же Индия, Нигерия, Сингапур, Малайзия и еще ряд стран. Несмотря на все попытки оценить численность таких двуязычных людей, самые точные результаты колеблются от 38 до 350 миллионов.

Добавим сюда еще сотни миллионов, владеющих английским языком как иностранным. Иногда их трудно отличить от носителей второго языка, поскольку предпочтение, отдаваемое английскому в современных школах, неотличимо от придания ему исключительного статуса. В Нидерландах, например, одно время всерьез намеревались перевести все школьное обучение в стране на английский язык.

И тем не менее, как показывает Барбара Уолраф, второй язык – в значительной степени миф. В Индии, где английский язык официально является одним из государственных, им владеет менее пяти процентов населения. Среди европейцев за пределами Великобритании, в том числе и тех, которые уверенно проставляют английский в анкетах, лишь весьма немногие действительно способны на нем изъясняться. Лучше всего дело обстоит в скандинавских странах, но и там реально владеющих английским – лишь чуть больше десяти процентов.

Некоторые распространенные разновидности английского языка вообще не годятся для нормального разговора. Сюда можно отнести профессиональные жаргоны: морской и авиационный. Пилоты всех стран мира объясняются с диспетчерами по-английски, ибо только единый язык может обеспечить безопасность рейса и пассажиров. Но их словарь резко ограничен и рассчитан на стандартные ситуации, в сложных обстоятельствах он сплошь и рядом оказывается бесполезен.

Тем не менее у английского языка есть в запасе еще одна козырная карта, казалось бы непобиваемая. За последние полвека резко возросла его роль как международного языка науки и коммуникаций. Так, ученые большинства развитых стран, независимо от того, какой язык является их родным, стремятся опубликовать свои работы в наиболее авторитетных журналах, таких как Science или Nature, выходящих только по-английски. Рабочим языком большинства международных научных симпозиумов и организаций тоже является английский.

На протяжении последнего десятилетия мощным катализатором англоязычия был Интернет. Он зародился в Соединенных Штатах, и до сих пор его удельный вес в этой стране является рекордным. Кроме того, чтобы научить компьютеры говорить на своем родном, необходимы строгие стандарты, которые устанавливаются лишь в последнее время – как ни парадоксально, благодаря американской же компании Microsoft. Как бы то ни было, господство английского языка в международных масштабах кажется окончательным и бесповоротным. Но у Барбары Уолраф есть сомнения и по этому поводу.

Как отмечает автор статьи в журнале Atlantic, Интернет сводит воедино не столько весь мир, сколько его отдельные области, ищущие такого контакта, – то есть, в конечном счете, носителей одного и того же языка. Пример из недавнего прошлого: когда русское киберпространство только возникало, его основой было общение немногих российских обладателей доступа с диаспорой в Америке и Израиле. Некоторые из первых сайтов на русском языке возникали за пределами России – достаточно вспомнить легендарные американские «Кулички».

Согласно одному из недавних исследований, сейчас около 44 процентов всех пользователей Интернета говорит дома на языке, отличном от английского. Число сайтов на национальных языках, в том числе и на русском, резко возрастает. Есть все основания полагать, что в не столь отдаленном будущем англоязычные пользователи и даже англоязычные страницы Всемирной паутины окажутся в меньшинстве.

Но даже там, где разноязыкое общение неизбежно, в том числе и в сфере науки, будущее английского не представляется Барбаре Уолраф беспроблемным. На помощь разноязыким придет технология, успехи машинного перевода и электронного распознавания текста и речи, все это уже существует и знакомо продвинутым компьютерным энтузиастам. Диалог будет проходить по следующей схеме: ваша устная речь записывается компьютером в виде текста, затем специальная программа переводит его на нужный язык, и уже другой компьютер перелагает иноязычный текст в речь. Спору нет, машинный перевод до сих пор довольно неуклюж и вряд в ближайшее время сильно улучшится, но для большинства профессиональных и сетевых контактов его будет вполне достаточно. В конце концов, глобальный английский язык, употребляемый преимущественно иностранцами, исключительно прост, даже примитивен, на что жалуются многие поклонники Шекспира. По словам литературного переводчика-полиглота Майкла Хайма, одно из сомнительных достоинств английского заключается именно в том, что его очень легко выучить плохо.

Таким образом, по мнению Барбары Уолраф, оптимизм по поводу блистательного будущего английского языка не вполне оправдан.

...

В общем и целом глобализация английского языка не означает, что, если мы, говорящие только по-английски, просто откинемся на стуле и подождем, мы в скором времени будем в состоянии обмениваться мыслями с любым, кому есть что сказать. Во всем мире мы не можем рассчитывать на большее, чем весьма скромная возможность объясниться. За пределами определенных профессиональных кругов англоязычным американцам, если они рассчитывают быть в состоянии содержательно беседовать с людьми, можно посоветовать поступить так, как поступают люди в других странах: стать двуязычными. Это легче сказать, чем сделать. Если бы выучить другой язык было так легко, многие из нас, без сомнения, уже овладели бы испанским или китайским.

Вот тут-то, казалось бы, и открывается прорыв, где у президента Путина с его патриотической лингвистикой есть шанс. Но шанс этот скорее воображаемый, чем реальный. Дело в том, что Барбара Уолраф, по-видимому, неправа. Я не берусь утверждать, что перспективы английского языка блистательны и безоблачны, но для меня очевидно, что аргументы американской журналистки близоруки.

У меня нет оснований оспаривать ее демографическую статистику: в конце концов, она загадывает всего на 50 лет вперед, и многие из ныне здравствующих доживут до этого времени, а те, которые родятся позже, будут считать родным язык своих родителей. Но демография – далеко не самый важный аргумент в судьбе языка; если придерживаться этой логики, то тараканы или кролики давно вытеснили бы все другие биологические виды. Есть куда более существенные факторы, и в лингвистике это – экономика и политика.

Приведем пример из далекого прошлого. Латынь, язык древних римлян, тоже была в свое время чем-то вроде всемирного языка, хотя далеко не в таких масштабах. Она преобладала в западных владениях империи, тогда как на Востоке господствовал опередивший ее греческий. После крушения империи Запад в значительной мере сохранил имперский язык, по крайней мере общее латинское родство – трудно было ожидать большего, если вспомнить, что такие романские страны, как Франция и Румыния, на протяжении многих столетий не имели друг с другом никаких контактов. Рим был куда более развит в политическом и экономическом отношении, чем покоренные им европейские народы, и они впитали его язык вместе с политикой и экономикой.

Что же касается Востока, то он ко времени прихода римлян имел давнюю историческую и культурную традицию, и универсальный греческий всегда оставался там на поверхности. Арабские и тюркские завоевания последующих веков не оставили от него ни следа.

Размышляя о нынешнем американском многоязычии, Барбара Уолраф теряет историческую перспективу. В настоящее время количество иммигрантов в США – рекордное за последние пятьдесят лет, и поэтому естественно полагать, что многие семьи говорят у себя дома не по-английски. Но в истории Соединенных Штатов уже были подобные периоды, и позиций английского языка они существенно не пошатнули. Нынешние многочисленные испаноязычные пришельцы в целом положительно относятся к перспективе ассимиляции, а их дети, желающие преуспеть в обществе, понимают, что она неизбежна. Американский адвокат, не владеющий английским языком, попросту не станет адвокатом, а врач – врачом. Политик, который ограничится испанским языком, запрет себя в гетто. Ожидать, что целое поколение уйдет на испанское телевидение или в газеты, – абсурдно.

Продолжая параллель с античностью, рискну предположить, что значительная часть населения города Рима в период расцвета империи тоже говорила у себя дома не на латыни. Но нужды политики и экономики неизменно брали верх.

Возвратимся в Россию. Ее язык осваивал географию точно так же, как и язык других империй, включая Британскую, – силой оружия. Она даже имела некоторое преимущество перед последней, потому что ее территория была непрерывной. Но на этом сходство кончается. Свое ревнивое отношение к языку Россия в значительной мере позаимствовала у Франции, к которой долгое время культурно тяготела. Францию оно в конечном счете никуда не привело.

Уникальность английского языка, обозначившаяся задолго до его нынешнего глобального господства, заключается как раз в том, что он никогда не подвергался «зачисткам». Ни в Англии, ни в США не было ни академий, ни министерств культуры, бдящих на страже чистоты речи. Были, конечно, многочисленные частные блюстители, из числа тех, что и по сей день сетуют на падение нравов и грубость лексикона. Но никому не приходило в голову управлять языком от имени государства. Если бы Великобритания попыталась навязать той же Индии свои правила правописания, дни официального статуса английского языка в этой стране были бы сочтены. Между тем в Индии выходят толковые словари именно индийского английского языка, без всякой оглядки на королеву или радио ВВС.

Великий секрет английского языка заключается в том, что любой его носитель владеет им от своего собственного лица, а не берет в договорную аренду у заморского правительства. Он волен коверкать и менять его по своему усмотрению, если это облегчает ему общение – а другой функции у языка нет; язык – не флаг и не государственный гимн.

Тургенев когда-то назвал русский язык «великим, могучим, правдивым и свободным». Это определение можно оставить на его совести: в конце концов, он так чувствовал, у него были смягчающие обстоятельства, на которые он ссылается. Беда приходит тогда, когда эту пошлятину начинают торжественно вдалбливать школьникам. Можно ли считать свободным язык, который находится под неусыпным полицейским надзором?

Простой пример, испортивший столько крови советским троечникам. Слово «кофе», как легко проверить у классиков, первоначально произносилось как «кофий» и, вполне естественно, склонялось в мужском роде. Впоследствии произношение изменилось, и «кофе» приобрело черты среднего рода, что отразилось в речи большинства населения. Тем не менее мудрецы, облеченные авторитетом государства, десятилетиями твердят, что кофе – мужского рода. Это что же – закон природы? Если бы дело происходило в англоязычной стране, составители словарей, убедившись, что новое словоупотребление широко распространилось и укоренилось, попросту включили бы его в новое издание. Напомним, что кофе не обладает половыми признаками.

Основная причина мировой популярности английского языка, которую почему-то упустила из виду Барбара Уолраф, – это экономическая мощь Америки. Она обеспечивает его статус точно так же, как деньги в банке – платежеспособность клиента. Любые прогнозы, не принимающие во внимание экономический фактор, можно игнорировать. Это, конечно, совершенно не значит, что господствующее положение языка обеспечено на все времена. Если экономика США резко пошатнется, будущее языка наверняка омрачится. Но экономика США сегодня составляет четверть мировой.

Можно, впрочем, попытаться честно обойти на дистанции, хотя сегодняшняя Россия для этого не в лучшей форме. Как бы то ни было, президенту пристало заниматься налогами и тарифами, а не грамматикой и чистописанием. Не так уж важно, к какому грамматическому роду отнести кофе, – важно, сколько оно стоит.

НЕВОСТРЕБОВАННОЕ НАСЛЕДСТВО

Существует две «великих русских литературы» – то есть, в конечном счете, все-таки одна, но этот высокопарный термин покрывает два понятия, у которых сегодня почти нет общего значения. Одно из них, патриотическая погремушка, входит в лексикон недавнего президента, который, не умея фактически ни читать, ни связно говорить, ухитрился написать три книги и предисловие к собранию сочинений Пушкина. Последнее в историческом контексте естественно: начальник России рекомендует подъяремным читателям начальника русской литературы, в своем роде главу ведомства, которого по причине скоропостижной кончины он уже не властен, по своему обыкновению, сместить с должности и заменить кем-нибудь более подходящим. В конечном счете сегодня уже не важно, что этот Пушкин написал, важнее его функция: вот ведь и в цензорах у него был тогдашний «президент», все наверняка разминировано.

Другую литературу, уже подернутую туманом прошлого, трудно поставить на службу государству хотя бы потому, что ее отношения с этим государством всегда были очень непростыми, нередко прямо враждебными. Подозрительно также ее тесное родство с культурой Запада, с которой она связана узами прямой преемственности и общих идеалов. Именно эта литература может быть для России законным предметом гордости, но никогда – заслугой. Ее создавал не русский народ и не президенты с самодержцами, а считаная горстка людей с неповторимыми биографиями, уникальным талантом и чуткой совестью. Полагать, что Борис Ельцин имеет долю в Пушкине, – все равно что записаться в соавторы Достоевскому.

Пропасть, пролегающая между этими двумя «великими русскими литературами», очевидна уже из названий, в которых совпадают все слова, но не логические ударения. В первой, патриотически-президентской, главную смысловую нагрузку несет слово «русская», из которого «великая» вытекает почти по определению. Слово «литература» здесь можно заменить на «культура», «история», «народ» или «душа», ошибки не будет. Во втором значении слово «русская» – не оценка, а простая регистрация того факта, что писатели, о которых идет речь, жили в России и писали по-русски. Вместе с ними, в той же стране и на том же языке, писали сотни других, сегодня заслуженно забытых. Но даже те немногие, чьи имена и портреты по-прежнему не сходят с шоколадных оберток и водочных этикеток, сегодня умерли у себя на родине, может быть окончательно. Юбилейный Пушкин Юрия Лужкова пристрелил настоящего на зимней Яузе, двойник Достоевского подмял оригинал и редактирует патриотический орган, гоголевский нос приписал себе авторство «Мертвых душ». Впрочем, русская литература умерла не везде: она сохранилась там, где не прекращалась никогда, – на Западе.

Эти рассуждения могут показаться простой софистикой, полемическим наскоком, но факты настолько очевидны, что становится стыдно за проповедь прописных истин. За годы, проведенные на Западе, как в Америке, так и в Европе, мне довелось познакомиться с множеством людей, чья встреча с русской литературой была одним из крупнейших потрясений их жизни, чье мировоззрение и даже карьера давали резкий вираж по прочтении «Преступления и наказания» или «Хаджи-Мурата». Вынося за скобки эти бесспорно крайние случаи, можно заметить, что книги русских писателей XIX века никогда не исчезали с полок западных библиотек и книжных магазинов, а их имена – со страниц журналов и книг, трибун культурной дискуссии.

Интересно и даже не совсем бесполезно упомянуть в этой связи, что я никогда не слышал о людях в современной России, воспылавших любовью к Америке ради Генри Джеймса, к Англии – благодаря Чарлзу Диккенсу или к Германии – из-за Томаса Манна, пусть сам он и отрекся от этой любви. Раньше мотивы любви к Западу были более практическими, чем литература, а сейчас, надо думать, такими должны быть мотивы неприязни, хотя не совсем очевидно. И это при том, что до недавнего времени Россию называли «самой читающей страной в мире» – называли, конечно, сами русские.

Один из самых любимых на Западе русских писателей – Антон Павлович Чехов. По понятному совпадению он прибыл туда в одной упаковке со Станиславским, чей знаменитый метод поднял всемирную бурю в театрах, но мода на Станиславского постепенно угасла, а Чехов остался навсегда. Первое время это был совершенно не тот Чехов, которого мы знали в России, Станиславский оказал ему плохую услугу, подменив фарс и сарказм глубокомысленным пафосом, против чего сам автор безуспешно протестовал. Для русских Чехов в первую очередь – рассказчик, а уже потом – драматург, такое понимание исторически точнее и нейтрализует самоуправство интерпретатора. Со временем, посмотрев пьесы, европейцы и американцы обратились к рассказам, и писатель предстал в своем истинном свете.

В американском издательстве Bantam Books только что вышел сборник рассказов Чехова в новых переводах Ричарда Пивира и Ларисы Волохонской. Для иностранного писателя новые переводы – как переливание крови, доказательство жизни и обмена веществ. Поскольку рассказы давно известны, рецензия может показаться необязательной, но Чехов – всегда событие, и журнал New Republic обратился за откликом к Элизабет Хардуик, известному литературному критику, автору только что опубликованной биографии Германа Мелвилла. Спору нет, эпический мистик Мелвилл и Чехов, балансирующий у обрыва в цинизм, – почти антиподы. Тем не менее Хардуик, наверняка не знающая русского и не читавшая корифеев российской филологии, сумела разглядеть многое, о чем мы когда-то почти знали и с тех пор забыли. Ее эссе называется «Растерявший иллюзии».

...

Чехов, выведенный из заблуждения, лишенный каких бы то ни было иллюзий относительно триумфа добродетели или приобретения личного благородства путем застольного идеализма, работал как мог в своей активной жизни на благо честности и правосудия. Он помогал в борьбе с эпидемией холеры и голодом в 1891 и 1892 годах, он совершил тяжелейшую поездку в исправительную колонию на Сахалине и написал важную книгу, в которой обличил бытующие там унизительные условия. Чехов, можно сказать, был счастливым человеком. Он был известен в Москве, и его литературный гений признавали…

Чехов был последним из плеяды гениальных прозаиков XIX столетия в отсталой России, с ее неграмотными массами, небольшим образованным классом… Тот факт, что из России произошло такое обилие литературы, не укладывался в предсказания. В этом отношении она несколько напоминала марксистскую революцию 1917 года, спроектированную для Германии, а не для русских степей и тундр.

Эти наблюдения – далеко не общие места. Чехов действительно был последним из плеяды: его фактический современник и вполне сравнимый с ним по таланту Иван Бунин принадлежит уже иному времени. Бунин предпочитал Сахалину куда более экзотический Цейлон, где, впрочем, побывал и Чехов, и хотя его обличительный пафос в каком-нибудь «Суходоле» достигает небывалого накала, это, в конечном счете, уже «обретение благородства путем застольного идеализма», о котором пишет Хардуик. Бунин, Белый и все другие, кто заслужил себе место в нашей новой литературе, в ее второй и куда менее популярной серии, удалились в эстетику, игру, а мораль, которая раньше была с литературой неразрывна, поручили специалистам с наганами и нагайками. Чехов, утративший веру, которая поднимала Толстого на переделку общества, а Достоевского – на реформу человеческой совести, оставался, тем не менее, одним из них, и даже тогда, когда все инстинкты кричали о тщете этой совести, он отправлялся помогать голодающим и возвышал голос в защиту брошенных в застенок. Чехов был последним из великих, кого еще обязывало благородство и фамильная честь русской литературы.

Собственно говоря, великая русская литература представлена на Западе только тремя именами: Достоевского, Толстого и Чехова. Нельзя сказать, чтобы в действительности этих имен было намного больше, – удручает в первую очередь отсутствие Пушкина и Гоголя, но это, если угодно, товар совершенно неэкспортный, проблема, решение которой мне здесь не по зубам. Имя Тургенева, приятеля Флобера и Генри Джеймса и образца стиля для Хемингуэя, давно исчезло из обихода – ему просто недостает дыхания на дистанции с великой тройкой.

Классической русской литературе принято приписывать некий проповеднический пафос, который в действительности был присущ лишь перьям второго разряда. У Толстого и Достоевского эти симптомы поучительства очевидны скорее в стороне от бесспорных шедевров, в изувеченном «Воскресении» или натужном «Идиоте». Чехову оно органически чуждо – нельзя сказать, чтобы у него не было для нас урока, но он слишком хорошо понял, что не в коня корм. И тем не менее все в нем выдает потомка традиции, видевшей в жизни нечто большее, чем материал для художника, а в человеке – не только литературного персонажа.

Российская, а в особенности советская издательская традиция разработала безошибочный способ расправы с талантом, его публичной казни: издание академических собраний сочинений, шинель с немецкого плеча. Чехов был обречен пострадать неизмеримо больше своих старших собратьев: разночинец из заштатного Таганрога, он пришел в литературу с багажом предрассудков и дефектов вкуса, которые заживо похоронили бы талант меньшего калибра. Он сам признавался, что выдавливал из себя по капле раба. Ученые рабы авторитета и патриотизма подробно представили нам весь процесс выдавливания и в качестве вещественных доказательств приложили эти самые капли.

Американка Элизабет Хардуик не в пример счастливее меня: Чехов предстал ей именно в том виде, в каком надеялся, а поскольку волю писателя на Западе принято уважать, то переводов какой-нибудь «Жидовки» там опасаться не приходится. Писатель – сам продукт собственного творчества, и Хардуик, имеющая дело с канонической авторской редакцией, многое видит яснее, чем эксперт, заваленный мусором информации. Многие рассказы Чехова, подмечает она, открываются описанием замечательной погоды, но на этом фоне почти всегда разворачивается трагедия, пусть даже и самая бесхитростная, без грома и разверзания бездны. Рассказы, подобные «Палате № 6», с ее пусть приглушенным, но вполне шекспировским финалом, у Чехова скорее редкость. Чтобы понять его по-настоящему, лучше прислушаться к ноте, которая кажется на первый взгляд почти оптимистической. Вот как заканчивается «Дама с собачкой»:

...

Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат, а она замужем; и точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках. Они простили друг другу то, чего стыдились в своем прошлом, прощали все в настоящем и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих. Прежде в грустные минуты он успокаивал себя всякими рассуждениями, какие только приходили ему в голову, теперь же ему было не до рассуждений, он чувствовал глубокое сострадание, хотелось быть искренним, нежным…

– Перестань, моя хорошая, – говорил он, – поплакала – и будет… Теперь давай поговорим, что-нибудь придумаем.

Потом они долго советовались, говорили о том, как избавить себя от необходимости прятаться, обманывать, жить в разных городах, не видеться подолгу. Как освободиться от этих невыносимых пут?

– Как? Как? – спрашивал он, хватая себя за голову. – Как?

И казалось, что еще немного – и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается.

Если бы это написал кто-нибудь другой, мы были бы вправе гадать о дальнейшей судьбе персонажей, о реальной возможности счастья. Но подпись Чехова не оставляет шанса: все будет как было, только хуже, все меньше зубов и волос, все больше морщин, все слабее надежда на перемену. Чехову было по силам вместить в короткий рассказ целую жизнь человека – оборвав «Даму с собачкой» на полутакте, он просто пожалел своих героев и отвернулся. Да и не о Гурове это вовсе, и не об Анне Сергеевне, а о нас с вами, обо всей стране, затопленной беспощадным будущим. Достоевский нашел бы утешение, Толстой прочел бы назидание. Но Чехов пришел последним, и ему уже нечего было добавить.

Что же поразило и продолжает поражать писателей и читателей Запада в их русских собратьях, неизвестно откуда взявшихся и никем не предсказанных? Поразила, конечно же, в первую очередь именно эта непредсказуемость. Чтобы понять эффект, необходимо отречься от всех предрассудков патриотизма, особенно обращенных в прошлое, ибо Россия того времени, справедливо или нет, воспринималась на Западе как оплот дикости и деспотизма. Кто мог гадать, что из этой страны кнута и острога явятся таланты, не уступающие никому из европейцев?

Этот контраст и изумление становятся еще более выпуклыми, если вглядеться в личности литературных пришельцев. Биография Достоевского казалась переписанной из романа Виктора Гюго, а изощренному Генри Джеймсу, уроженцу патрицианского Бостона, было непросто осознать, что мать «нежного варвара» Тургенева – патологическая садистка.

В этом изумленном восхищении не было и не могло быть ни тени снисходительности, потому что речь шла не о дикарях, которые неожиданно обрели дар речи, а о творцах великой литературы, именно западной литературы, а не персидской или китайской, с общими идеалами и чаяниями. Впрочем, я бы посмотрел на человека, который наскреб бы в себе снисходительности к Достоевскому или Чехову. Что же касается дикости и деспотизма, то первыми их обличали именно русские, и слова Достоевского о «слезинке ребенка» не были просто литературным приемом. Достоевский, как ни сложна была его духовная эволюция, всегда видел своего соотечественника в Диккенсе, а не в мамаше Тургенева. Сегодня мы не видим в Диккенсе даже писателя, и последнее запавшее в память упоминание о нем прозвучало 13 лет назад, в нобелевской речи Иосифа Бродского.

Как же получилось, что великие тени, стоявшие у нашей духовной колыбели, покинули нас и обрели приют за океаном, в мире, который мы привыкли мысленно населять грубыми ковбоями и дикими макдоналдсами? Может быть, вина лежит отчасти все на том же Чехове. Это он, последний из носителей классической совести, обнаружил, что ей уже нечего делать в литературе, и освободил от этой химеры нас, щелкоперов будущего. А коли так, то ни у него, ни у Толстого больше искать нечего, кроме подтверждения своему бесспорному национальному величию.

Сегодня мы читаем Довлатова и Пелевина. Сергей Довлатов, человек бесспорного таланта, решил проблему русской совести, которая никуда не исчезала, чисто литературным способом: он одомашнил близкое прошлое, очеловечил его, затушевал ненужные контрасты, притупил торчащие там и сям звериные когти и заселил гостеприимную местность физиками и лириками из КВН. Получилось тепло, забавно и нестрашно, а тут еще и наложилось на всеобщий приступ ностальгии, порожденный объяснимым отчаянием. Довлатов чем-то даже похож на Чехова – как противоядие на яд. С Довлатовым безопасно.

Виктор Пелевин открыл себе мастерскую этажом ниже, его читатели росли уже без Чехова с его неуклюжей совестью, а он дал им возможность прожить и без России. В наскоро сколоченных кривобоких мирах Пелевина нет ни намека на стиль и правдоподобие, даже на зрение и слух. Этот коридорный капустник, вокальный номер немого для глухих, полуплагиат из Кафки, произрос на обочине, куда не ступала нога Чехова, где больше никто не говорит на его языке. Этот жанр на Западе давно известен, широко представлен и носит название «эскапизма» – попросту говоря, бегства. Сюда же, после минутных раздумий и угрызений, я отнесу и Довлатова.

Россию оккупировали пришельцы из грошовых романов и латиноамериканских мыльных опер. Что же касается дикости и деспотизма, кнута и острога, то они как были, так никуда и не девались, и вакансия Чехова открыта по сей день. Но и он сам, и Толстой с Достоевским тоже, оказывается, были пришельцы, из предыдущего рейса, экипаж экспериментального футурологического десанта Петра. Десант провалился, и теперь они возвратились домой. Те из нас, кто еще помнит о них, любят в них русских. Американцы и европейцы любят в них писателей, кем они и были на самом деле.

Природа наследства заключается в том, что оно – неделимо. Нельзя стороной проскочить в банк за наличностью и закрыть глаза на полуразвалившуюся и врастающую в землю фамильную усадьбу, на побитые саранчой поля и дистрофичных коз у околицы. Чтобы понять Чехова, а уж тем более чтобы писать как он, надо быть готовым к трудной дороге на Сахалин или, с поправкой на эпоху, в Чернокозово. Эти условия, которые мы отвергли, целиком принял Запад, и наше родовое имение досталось ему.

Каждый народ имеет литературу, которой он заслуживает, и далеко не всегда и не обязательно это – его собственная литература.

Вспоминаются повергающие в дрожь слова Христа о том, что «кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет». Мы по сей день не в силах постичь смысла этой жестокой справедливости, но она неукоснительно совершается – на наших глазах.

ОБЩЕСТВО МЕРТВЫХ ПОЭТОВ

Жанр «собрания сочинений», архитектурное излишество российского интеллигентного интерьера, в Америке неизвестен. Это не означает, что там нет любителей наскоро прослыть умными, но для этого там есть другие способы: например, «библиотека великого романа» в сафьяне с золотым тиснением или «сокровищница мировой классики» – нечто вроде советской «библиотеки всемирной литературы». Исключения делаются только для тех, чье наследие умещается в один переплет, вроде Шекспира или Платона.

Такая нелюбовь к многотомию легко объяснима, прежде всего экономически: хорошие издания стоят дорого, и выкладывать сотни долларов за полного Троллопа мало кому придет в голову – я бы сказал, никому в здравом рассудке. Собраниями сочинений писателей обычно читают либо хилые подростки-головастики, из которых произошел и я сам, либо гоголевские Петрушки – ни у тех, ни у других серьезных денег не водится. Владелец «всемирной классики», набивший оскомину Фрэнком Норрисом, легко переключается на Марка Твена, а любитель полных собраний обречен тосковать том за томом, с авторскими вариантами и учеными примечаниями. С другой стороны, если вам пришлось по душе «Преступление и наказание», никто не мешает слетать в магазин и за «Братьями Карамазовыми».

С некоторых пор, уже много лет, в США выходит так называемая «Библиотека Америки», компромисс для реальных книголюбов, позволяющий получить полную дозу отечественного классика без его досадных промахов и холостых пробегов. Как правило, это – один увесистый том, в крайнем случае два, куда компетентный составитель втиснул все, на его взгляд, лучшее – по-русски мы бы сказали «избранное». Недавно в этой серии вышли «Стихи и другие произведения» Генри Уодсуорта Лонгфелло – редкая дань поэту, который когда-то был всеобщим любимцем не только американской, но и мировой публики.

Журнал New Criterion опубликовал рецензию Джона Дербишира на эту книгу под названием «Лонгфелло и судьба современной поэзии». Для установления правильной перспективы отмечу, что New Criterion – воинственно консервативный журнал, видящий свою миссию в том, чтобы противостоять эрозии эстетического наследия в эпоху постмодернистской клоунады. Он претендует на роль духовного преемника известного в свое время журнала Criterion, редактором которого был католический консерватор, поэт Томас Элиот.

Вполне естественно, что в таком журнале попытка реставрации забытого классика нашла исключительно теплый прием. Что же касается русского читателя или слушателя, то он наверняка знает о Лонгфелло очень мало – в лучшем случае читал бунинский перевод «Песни о Гайавате». Тем не менее судьба американского поэта может преподать нам важный урок.

Нам, привыкшим к богемно-мушкетерскому образу поэта, долгая жизнь Генри Лонгфелло может показаться довольно странной. Вот как его представляет Джон Дербишир:

...

Лонгфелло был настолько респектабелен, насколько это вообще в человеческих силах. Если не считать писательства и публичных лекций, весь его послужной список состоит из пяти с половиной лет преподавания на кафедре современных языков в колледже Бодуэн и восемнадцати в Гарварде. Он был женат дважды, обеих жен обожал и обеих пережил. Нам неизвестны никакие другие его романы с интимной близостью, и, судя по косвенным свидетельствам, практически невероятно, чтобы такие связи имели место. Он вырос в счастливой семье и вырастил такую же, был любящим сыном и отцом… В той мере, в какой мне это удалось установить, Генри Уодсуорт Лонгфелло никогда не нарушал закона, не напивался допьяна, ни из чего не стрелял и не давал сгоряча кому-нибудь в зубы, никогда не играл в карты на деньги или на бирже, никогда не предавал друга и не приударял за чужой женой.

Иными словами, практически ничего общего с Пушкиным или, скажем, с Лермонтовым. Два мира – два детства.

Джон Дербишир удручен глубокой и, судя по всему, бесповоротной непопулярностью, в которую впал первый по-настоящему оригинальный и всемирно известный американский поэт. Лонгфелло не был талантом первой величины, художником, которого в том или ином контексте вдруг нечаянно назовешь гением. Эта роль больше подходит его менее респектабельным современникам и соперникам, Уолту Уитмену и Эдгару По. Последний, надо сказать, не упускал в своих критических статьях случая лягнуть гарвардского корифея, на что Лонгфелло реагировал с несокрушимым добродушием.

Первым значительным сборником стихотворений Лонгфелло были «Голоса ночи» 1839 года. Затем вышли «Баллады и другие стихи», поэмы «Эванджелина», «Песнь о Гайавате» и «Сватовство Майлза Стэндиша». Уже на склоне жизни он перевел «Божественную комедию» Данте. «Песнь о Гайавате», докатившаяся со временем и до России, привлекла к себе внимание экзотичностью материала и необычностью исполнения – поэт-полиглот позаимствовал размер из финского эпоса «Калевала». Но на родине наибольшей популярностью пользовались его стихотворения, ставшие хрестоматийными: «Я в воздух запустил стрелу», которое еще до недавнего времени знал наизусть каждый американский школьник, или «Поездка Пола Ривира» о бостонском ремесленнике, предупредившем патриотов о высадке англичан. Десятилетиями вся страна проливала слезы над горькой долей Эванджелины, разлученной с возлюбленным. И хотя многие строки Лонгфелло по-прежнему вплетены в ткань повседневного языка, его звезда сегодня закатилась. Критики единогласно объявили его слащавым и дидактичным.

Джон Дербишир с критиками не согласен, хотя и признает, что Лонгфелло, может быть, и не вершина мировой поэзии. Он сравнивает его огромную прижизненную популярность с безвестностью даже самых лучших современных поэтов. Людям, чей круг интересов лежит за пределами американской культуры, трудно себе представить, насколько распространено в ней такое, казалось бы, исконно русское занятие, как писание стихов. Журнальные редакции постоянно завалены кипами лирических излияний. В то же время есть прецеденты, когда журнал объявляет о закрытии рубрики поэзии ввиду низкого качества поступающего сырья, а другие предъявляют обязательное требование ритма и связного смысла, порой даже рифмы.

Частью реакции на засилье дурно понятого свободного стиха в США стало направление так называемых «новых формалистов», предпочитающих традиционные правила стихосложения. К последним примыкают такие видные поэты, как Ричард Уилбер или Джон Холландер. И однако, отмечает Джон Дербишир, отдавая должное этим «хранителям огня», даже лучшие их стихотворения почему-то не оставляют в памяти ни строчки.

В годы славы Лонгфелло дело обстояло совершенно иначе. Его стихи читали и знали наизусть люди всех сословий, причем нередко далеко за пределами Америки. В Великобритании его обожала королевская семья, а на улицах простые рабочие протискивались сквозь толпу, чтобы пожать руку автору «Голосов ночи». В англоязычном мире, где ему посмертно, первому из американцев, установили бюст в Вестминстерском аббатстве, он при жизни уступал в популярности только английскому поэту-лауреату Альфреду Теннисону, а в иноязычных странах далеко его опережал. Однажды в его дверь постучался Михаил Бакунин, только что бежавший из сибирской ссылки. Поэт радушно пригласил его на ланч, а гость в ответ еще радушнее заявил, что останется и на обед. Мне не попадалось мнение Бакунина, но Лонгфелло нашел своего русского собеседника весьма остроумным и образованным.

Теперь от этой славы остался только прах.

Брат поэта, Самюэль Лонгфелло, в свое время с гордостью заявлял, что начальная строка «Эванджелины» известна во всем мире шире, чем Menin aeide, thea и Arma virumque cano – первые слова, соответственно, «Илиады» Гомера и «Энеиды» Вергилия. Сегодня, констатирует Джон Дербишир, это утверждение остается по-прежнему верным, но уже в другом, куда более печальном смысле. Генри Лонгфелло, вместе с Теннисоном, Гомером и Вергилием, зачислен в общество мертвых поэтов.

Судьба поэта в Америке подталкивает к неизбежному сравнению. Но прежде чем уступить этому соблазну, я хочу попытаться набросать эскиз времени и места, породивших и Лонгфелло, и многое другое из золотого фонда американской литературы.

Лонгфелло родился в 1807 году в Портленде, в нынешнем штате Мэн, который тогда был частью Массачусетса. Здесь, в центре Новой Англии, столетиями господствовала идеология пуританства, суровой кальвинистской веры, которая обязывала трудиться в поте лица ради спасения души и бежать мирских соблазнов. Но в начале XIX века энергия фанатизма отцов-пилигримов иссякла, и вера помягчала. К этому времени здесь окрепли патрицианские купеческие династии, гордившиеся славным политическим прошлым и остро чувствовавшие недостаток культурного настоящего. Жители Новой Англии были большей частью вполне зажиточны, а в грамотности не уступали никому на свете – это были «люди книги», чуть ли не с колыбели знатоки древних языков. Садовник в бостонском предместье Кембридж, где располагался Гарвардский университет, пересыпал речь цитатами из Горация, а во многих домах слуги проверяли у детей их латинские упражнения. Пределы Библии становились тесны, остро чувствовалась необходимость в отечественной литературе.

Это время напряженного ожидания описано в замечательной книге Вэна Уика Брукса «Расцвет Новой Англии», вышедшей в 1936 году и до сих пор остающейся непревзойденным образцом литературной истории, чем-то вроде документальной поэмы в прозе.

...

Этот интерес к чтению и учению, к книгам и писателям заложил в коллективном сознании чувство, которое искало выражения. По всей окрестности, да и по всей стране, господствовало всеобщее предчувствие, что вот-вот явится замечательная отечественная американская литература. Все читали английские книги, историю, стихи, эссе, в которых люди находили образец своим взглядам и манерам, но они уже чувствовали, что эти английские писатели описывали мир, который перестал быть их собственным. Они читали в этих британских романах о нищих, и они читали о королях, но нищих видели немногие, а королей – никто… Они готовы были приветствовать книги без королей… и нищих… историков и поэтов, которые были бы так же независимы, как и их политические деятели.

Наступивший расцвет был бурным и плодоносным. Помимо Лонгфелло, Новая Англия первой половины XIX века подарила Америке и миру Германа Мелвилла, Натаниэля Готорна, Эмили Дикинсон, чей апофеоз еще предстоял, а также уже упомянутых Уитмена и По, чьи таланты крепли уже вдали от родных мест. Здесь, на берегах лесного пруда Уолден, расцветал самобытный гений поэта и философа Ралфа Уолдо Эмерсона и его друга Генри Дэвида Торо, радикального примитивиста и бунтаря, которым восхищались Толстой и Ганди. Здесь в 40-х годах возникла, а затем неизбежно распалась литературно-философская коммуна молодых идеалистов – Брукс-Фарм. Гражданская война стала тем роковым рубежом, которого новоанглийская весна не переступила, вспыхнули новые духовные очаги, но Лонгфелло продолжал жить и работать до 1882 года, как собственный одушевленный памятник.

Если перенестись теперь в другое полушарие, нельзя не отметить, что период первого расцвета русской литературы довольно точно совпал со временем рождения американской. При этом очевидна одна существенная разница: Пушкин, ставший истоком и главным результатом этого расцвета, остается, в отличие от Лонгфелло, живым поэтом. Я вовсе не имею здесь в виду предмет официального культа, чьи портреты в год юбилея красовались по всей Москве над несусветными цитатами. Я не имею в виду даже правильные цитаты, которыми пестрит живой русский язык – с Лонгфелло здесь разница скорее количественная, чем качественная. И тот факт, что Пушкин – наверняка более талантливый художник, чем его американский современник, здесь тоже ни при чем. Главное – это то, что никому сегодня не приходит в голову обвинить Пушкина в дефекте вкуса, объявить его детской болезнью русской литературы, усмотреть в нем слащавость или дидактичность. Пушкин жив, ему еще рано отправляться на покой, к Гомеру и Вергилию.

У Пушкина есть важное стартовое преимущество. До новоанглийского расцвета американская литература была почти стерильна, кроме средней руки Вашингтона Ирвинга в ней практически некого вспомнить. Россия тоже не располагала особым духовным богатством: Державин, может быть Батюшков. Но американцы имели общий язык с одной из самых развитых культурных держав мира, с вековыми традициями, и их задача состояла в том, чтобы обрести свой национальный голос в хоре этой традиции. В России литературу приходилось творить почти с нуля, вместе с ее языком. И если Лонгфелло стал для своей литературы ступенью, пусть даже одной из первых, Пушкин был для России настоящей революцией. Пушкин – наше все, как верно заметил Аполлон Григорьев, тогда как Лонгфелло – это их кое-что. Пушкина, отвлекаясь от меры таланта, справедливее сравнивать не с Лонгфелло, а с Шекспиром – он отойдет в забвение только с собственным языком.

Но у законной гордости, которую мы вправе испытывать по этому поводу, есть не слишком приглядная изнанка. Начну издалека: сетуя на непопулярность и упадок поэзии в англоязычном мире, Джон Дербишир во всем винит модернизм, сложное и многообразное культурное движение, охватившее в первой половине XX века всю европейскую сцену и сокрушившее многие общепринятые каноны. Нельзя не усмотреть иронию в том, что он делает это на страницах журнала, который позаимствовал свое название у Томаса Элиота, одного из столпов модернизма. Между прочим, строки Элиота, Одена или Йейтса западают в память не хуже любых других. И уж совсем поразительно, что Дербишир, судя по всему, предпочитает Элиоту и Одену, которые эстетически вполне живы, мертвого Лонгфелло с его слащавостью и дидактизмом – только за то, по-видимому, что он был так популярен. Хочется спросить, слышал ли он когда-нибудь о Мадонне или Майкле Джексоне.

Статья Джона Дербишира опубликована в консервативном журнале, но сам он, судя по всему, не консерватор, вернее, не просто консерватор. Консерватизм – это мировоззрение или темперамент, исходящий из принципа, что новшества надо вводить осторожно и что далеко не все старое плохо. Консерватор чувствует себя в своей тарелке, когда прогресс, что бы под ним ни понимали, либо совсем незаметен, либо происходит с умеренной скоростью, позволяя к себе приспособиться. Совсем иное дело – тоска по прошлому, чаще всего фиктивному, утопическое желание восстановить все в том виде, в каком оно якобы было когда-то. Этот тип правого радикализма обычно именуется реакционностью, и Джон Дербишир, с его тоской по невозвратному Лонгфелло, чьи строки когда-то были у всех на устах, – реакционер. В стране, куда он хочет вернуться, поэт был всеобщим кумиром, он пел для всех, и все пели вместе с ним. Никому не придет в голову подпеть Элиоту или Ричарду Уилберу.

Но такая страна существует и всем нам хорошо известна. Многие из нас черпают удовлетворение в том, что Россия, несмотря на все свои беды и невзгоды, еще и сегодня – страна живой поэзии, и, хотя вкусы у всех разные, чьи-нибудь строки всегда на устах у каждого – если не Пушкина, то Ахматовой или Есенина. Год за годом, приезжая в Москву, я не устаю поражаться, насколько острее там интерес к поэзии, чем в любом месте Америки за пределами университетских аудиторий.

Но это благо, как я уже попробовал намекнуть, имеет изнанку, и она тем очевиднее, что, как мы теперь знаем, эпоху массовой популярности поэзии пережили относительно недавно и Америка, и Англия, и многие другие страны Запада. Дело в том, что поэзия – архаический жанр искусствам каком-то смысле реакционный, предок всей литературы, и опыт истории подсказывает, что она живее и популярнее всего именно в архаичных обществах.

Нелепо, конечно, равнять Россию, запустившую первый спутник, с Грецией Гомера. Но на путь социального прогресса страна ступила сравнительно недавно, в царствование Петра, и по этому пути, как легко заметить, она продвигалась со все большей оглядкой. Большевистский переворот, при всей его марксистской риторике, был разрывом с этим наследием, и мы по сей день не решаемся принять его обратно. Это был поворот назад и на восток.

Чтобы понять ассоциацию поэзии с архаизмом, лучше отвлечься от Ахматовой и Есенина и обратить внимание на более скромные дарования. Стихи писали такие известные вожди уходящего столетия, как Сталин и Мао Цзэдун. Не брезговал пером и глава КГБ, впоследствии генсек, уплатил дань музе один из руководителей антигорбачевского путча. А если взглянуть на архаические общества, сохранившиеся в Европе, можно упомянуть боснийского военного преступника Радована Караджича или нациста Корнелиу Вадима Тудора, чуть было не пришедшего к власти в Румынии, – оба известны в своих странах как поэты.

История устроена таким образом, что некоторые ее атрибуты мы получаем в обязательном комплекте – нельзя принять одно и отказаться от другого. И слишком часто любовь к поэтическому слову сопутствует такому общественному устройству, которое полюбить невозможно.

Общество мертвых поэтов – это зачастую и общество уцелевших людей. Предпочесть ему безусловное владычество поэзии может только человек с непомерным эстетическим чувством.

МЫСЛЯЩЕЕ ИМУЩЕСТВО

Одной из центральных проблем современной социальной мысли в США стал дарвинизм. К сожалению, взгляд из-за рубежа, через кривое зеркало газет, превращает проблему в глупую карикатуру. Так, например, пару лет назад весь мир облетела новость о том, что штатный школьный совет Канзаса отменил обязательное преподавание эволюции в школах и уравнял ее в правах с библейской притчей о сотворении мира. Большинство тех же газет полностью игнорировало последующее развитие событий: жители штата не переизбрали в совет авторов этой ценной инициативы, а его новый состав полностью восстановил Дарвина в правах.

Самодовольные критики любят также вспоминать знаменитый «обезьяний процесс» 20-х годов в штате Теннесси, известный по фильму Стенли Креймера «Посеешь ветер», хотя и тогда реальные проблемы были сложнее, чем инспирированные ими публицистические шаржи.

Дерзну бросить вызов общему мнению и перевернуть его с головы на ноги: на мой взгляд, все эти шумные приключения Дарвина в Америке вызваны не господствующим там невежеством и пренебрежением к науке, а, напротив, уважением к ней и, в числе прочего, пониманием исходящей от нее опасности.

По словам Эндрю Фергюсона, автора статьи «Эволюционная психология и ее истинно верующие», опубликованной в журнале Weekly Standard, уже стало общим местом отмечать, что из трех самых влиятельных мыслителей нового времени, Маркса, Фрейда и Дарвина, только Дарвину удалось перебраться в XXI век без ущерба для репутации. Но эта репутация претерпела странную метаморфозу: в то время как прежде Дарвин импонировал преимущественно левым, сегодня его все чаще берут себе в союзники правые, консерваторы, и левые встревожены.

...

Дарвинизм, вызывающий тревогу у левых, – особого рода. Двадцать пять лет назад он был известен как «социобиология»; с тех пор его несколько видоизменили и переименовали в «эволюционную психологию». Как бы ни именовалось это амбициозное предприятие, оно претендует на объяснение моделей человеческого поведения – любого, от методов воспитания детей до религии или «шопинга» – как результата дарвиновского естественного отбора. Социобиология… пришлась по сердцу таким консервативным полемистам, как Чарлз Мюррей, Джеймс Уилсон, Том Вулф и Фрэнсис Фукуяма. В то же время полемисты слева приравнивают ее к нацизму (полемисты слева, конечно же, приравнивают к нацизму очень многое, но на этот раз они, видимо, вполне искренни).

Пионером социобиологии, о которой пишет Фергюсон, был известный американский энтомолог Эдвард Уилсон. Вообще необходимо подчеркнуть тот факт, что многие из социобиологов, стоявших у истоков этой дисциплины, такие как Ричард Докинс или Стивен Линкер, – ученые с мировыми именами, хотя Эндрю Фергюсон предпочитает об этом не упоминать, полемизируя с ними как с идеологическими публицистами. У самого Фергюсона задача при этом нелегкая: в статье, опубликованной в консервативном журнале, он пытается убедить своих консервативных единомышленников не поддаваться соблазну дарвинизма и берет при этом во временные союзники авторов только что вышедшего сборника левой «научной» публицистики под названием «Увы, бедный Дарвин». О чем же идет речь?

Сторонники «эволюционной психологии», начиная с Уилсона, пытаются обосновать весь комплекс человеческого поведения эволюцией, а точнее, эволюционно запрограммированной генетической информацией. При этом они рассматривают модели поведения современного человека как обусловленные его сравнительно недавней жизнью в африканской саванне и приспособленные именно к этой «среде эволюционной адаптации».

Лучше всего эту теорию иллюстрируют примеры, связанные с сексуальным поведением человека и уже хорошо известные. Женщины могут производить потомство только раз в девять месяцев, а поскольку у человека ребенок рождается совершенно беспомощным, за ним еще нужен бдительный уход на протяжении нескольких лет. Поэтому женщине приходится быть исключительно разборчивой в выборе сексуального партнера, учитывая не только качество предполагаемого потомства, но и репутацию отца: его способности к добыче пропитания, его постоянство и верность.

Для мужчины, напротив, почти вся стратегия продолжения рода сосредоточена именно в половом акте, и поэтому для него чем больше партнеров, тем лучше. Он не отягощен беременностью, и даже если он будет не в состоянии поставить на ноги все свое потомство, он вполне согласен передоверить эту функцию женщине или другому мужчине, которому он наставил рога: чем больше их родишь, тем больше их выживет.

Таким образом, женщина вкладывает свой генетический капитал в ограниченное число крупных «предприятий», а мужчина – во множество мелких. С этой эволюционной обусловленностью связан и весь стереотип поведения обоих полов – пресловутая женская «жеманность» и мужская агрессивность.

Легко понять, почему такие теории вызывают протест и возмущение в левых кругах. Они фактически оправдывают подчиненное положение женщины в большинстве известных человеческих обществ и снимают с мужчин всю ответственность за этот порядок: какой смысл бороться с самой эволюцией? Более того, многие «социальные психологи», особенно из числа обращенных в веру журналистов, торопящихся раздвинуть границы теории до горизонта, прямо утверждают, что женщина никогда не добьется настоящего равенства, потому что ей генетически недостает агрессивности, чтобы карабкаться к вершинам социальной иерархии.

Кроме того, тем же эволюционным способом можно вывести несокрушимые аргументы в пользу капитализма: в условиях борьбы за скудные ресурсы саванны наибольшие шансы на выживание и увековечение в потомстве имел тот, кто был сильнее в жизненном состязании, а слабые оставались на обочине. Для человека, таким образом, куда естественнее свободный рынок, чем социалистическое перераспределение.

Эндрю Фергюсон, вслед за авторами сборника «Увы, бедный Дарвин», обвиняет эволюционных психологов в том, что они передергивают аргументы, не столько постигая настоящее на основе данных прошлого, сколько сочиняя это прошлое на основе status quo. В конце концов, никто не видел реальных обитателей первобытной саванны и никогда не жил среди них. Даже факты, почерпнутые из жизни южноафриканских бушменов, среди которых до последнего времени сохранялся охотничье-собирательский уклад, ничего не доказывают, потому что это – тоже факты сегодняшнего дня.

Обвинение в нацизме, которые левые выдвигают против Уилсона, Докинса и им подобных, основано на историческом опыте. В свое время дурно понятая и плохо переваренная теория эволюции, фактически сведенная к лозунгу «выживает сильнейший», породила так называемый «социальный дарвинизм», оправдание неравенства индивидов, классов и человеческих рас. Вполне респектабельные ученые конца XIX – начала XX века без тени смущения говорили и писали о врожденном превосходстве европейцев, о необходимости укрепления генофонда методами евгеники и о «бремени белого человека». Отсюда – один шаг до нацизма и до избавления белого человека от бремени путем прямого истребления «низших» и «вредных» рас.

Я хочу на минуту прервать цепь аргументов и открыто заявить, что я во многом на стороне Эндрю Фергюсона в его нелюбви к эволюционной психологии, поскольку ее окончательная победа грозит нам, на мой взгляд, небывалой в истории человечества духовной катастрофой. К сожалению, как сказал в свое время о борьбе с коммунистами писатель Артур Кёстлер, самое худшее в этой борьбе – собственные союзники. Это мудрое изречение применимо и в данном случае: с такими союзниками, как Эндрю Фергюсон, врагов уже не надо.

Но прежде чем покончить с Фергюсоном и перейти к грозящей катастрофе, необходимо пояснить мотивы, которыми он руководствуется, предостерегая своих единомышленников-консерваторов от союза с эволюционными психологами. Сиюминутная польза от такого союза очевидна: это отповедь левым, научное доказательство, что освященные веками традиции и уложения коренятся в самой человеческой природе и что именно на эту природу восстают революционеры.

Тем самым, однако, консерваторы отказываются от куда более респектабельных духовных аргументов, от роли хранителей культурных и религиозных завоеваний цивилизации, на которую правые издавна претендуют. Ведь, согласно эволюционной психологии, даже сама человеческая личность – иллюзия. Вот как излагает эту концепцию Эндрю Фергюсон:

...

Может быть, одна из самых чреватых последствиями ошибок организма – это его интуитивное «умозаключение», что он располагает некоей единой, ни к чему не сводимой самоидентичностью – «самостью», личностью. Никакая подобная личность не уцелеет под действием универсальной кислоты. Личность – это тоже уловка, которую организм применяет к самому себе с целью выживания. Вера в «личность» функциональна: организм, полагающий себя неким независимым единством, протяженной во времени самоидентичностью, повышает свои шансы на выживание. Но эта вера – иллюзия. В ходе безжалостного расследования социобиолога «личность» оборачивается слиянием материальных процессов, каждый из которых – сам по себе продукт естественного отбора.

Каким же в таком случае образом, в отсутствие личности, без объективных категорий добра и зла и способности свободно выбирать между ними, – как осуществляться нравственному выбору? Социобиологи отвечают почти единодушно: мы должны притворяться, что факты, которые наука преподносит нам как истинные, ложны.

Беда полемического метода Фергюсона, равно как и многих других подобных отповедей, в том, что они пользуются приемом, который в английской риторике именуется «борьбой с соломенным человеком» и который хорошо знаком российской аудитории из постоянной полемики отечественной прессы с Западом и его ценностями. Позиция противника излагается собственными словами в карикатурном и примитивном виде, а затем начисто и без труда разбивается.

Я не знаю, насколько сам Фергюсон верит в теорию эволюции, – он, по крайней мере, ни разу не подвергает ее прямому сомнению, но он проговаривается, выдавая свое невежество и незнакомство с реальными фактами. Так, в одном месте, в качестве комплимента «традиционному» дарвинизму, он заявляет, что его сторонники, в отличие от эволюционных психологов, по крайней мере обосновывают свои заключения результатами раскопок. Судя по всему, Фергюсон представляет себе современного биолога этаким пришельцем из глубин XIX века, придурковатым жюль-верновским Паганелем с сачком. Его, наверное, никто до сих пор не уведомил, что современная молекулярная биология – точная естественная наука, оперирующая методами квантовой физики и химии, и что эволюция – уже давно не гипотеза из позвонков динозавра, а доказанный факт. Обо всем этом он мог бы легко узнать из книг Ричарда Докинса, если бы не предпочитал идеологическую болтовню полемистов.

Что знает средний человек о дарвинизме? Пораскинув мозгами, он, наверное, вспомнит, что, согласно Дарвину, человек произошел от обезьяны. Ничего подобного из Дарвина, конечно, не следует. Человек не произошел от обезьяны – он сам обезьяна, хотя Фергюсон почему-то все время говорит об этом с сарказмом. Метод так называемых «молекулярных часов» позволяет установить, что разделение трех основных видов высших приматов, гориллы, шимпанзе и человека, произошло почти одновременно около пяти-шести миллионов лет назад и человек состоит с гориллой в такой же степени родства, в какой горилла состоит с шимпанзе, – никто ни от кого не происходил.

Молекулярная биология совсем недавно отпраздновала свой величайший триумф: полную расшифровку генетического кода человека. Но об этом – как-нибудь в другой раз, а сегодня я хочу напомнить некоторые факты, известные уже не менее двадцати лет.

Механизм нашей наследственности, так называемая дезоксирибонуклеиновая кислота, или ДНК, заключен в каждой клетке нашего тела. Эта молекула, содержащая всю без исключения информацию, необходимую для построения человеческого организма, представляет собой нечто вроде винтовой лестницы, ступеньки которой и являются буквами кода. Этих ступенек всего четыре разновидности, слишком мало для вразумительной записи, но они работают в комбинациях по три, а таких комбинаций существует уже 64 – вполне достаточно, вдвое больше, чем букв в алфавите.

Представим себе ДНК как нечто вроде магнитофонной ленты с записью. В каждой клетке имеются так называемые рибосомы, которые являются своеобразными считывающими головками: они снимают информацию с копии ДНК и на ее основании синтезируют нужные белки в нужном количестве и в нужное время. Так строится человеческий организм – начиная с единственной оплодотворенной клетки в материнском организме и на протяжении всей жизни.

Ученые давно заметили, что информационный код, служащий для записи строения организма, составляет лишь часть всех ступенек ДНК – временами он прерывается как бы совершенно бессмысленной последовательностью знаков, чем-то вроде молекулярного шума, и именно так его воспринимают рибосомы, перескакивая с последнего «осмысленного» знака на следующий и игнорируя все, что стоит между ними. Осмысленные последовательности знаков называются «эксоны», а бессмысленные – «интроны».

Если бы интроны действительно содержали чистый шум, то последовательность ступенек внутри них была бы совершенно произвольной и переменной. Но данные исследований показали, что на самом деле эти ступеньки не менее постоянны, чем код эксонов, и их последовательность, если на минуту забыть про мутации, сохраняется практически неизменной на протяжении сотен миллионов лет. А раз так, вполне естественно предположить, что в них тоже заключен какой-то важный код, не имеющий, однако, никакого отношения ни к нам, ни к другим известным формам жизни – животным, растениям или бактериям. Что, согласитесь, кажется очень странным, но в настоящий шок повергает сравнительный подсчет всей этой информации: эксоны, ведающие нашим существованием, – то, что мы называем генами, – составляют лишь 2 процента всего содержания ДНК. Остальные 98 – это интроны.

Здесь, по крайней мере для меня, молекулярная биология кончается и начинается метафизика.

«Человек – это всего лишь тростник, самое слабое из сущего в природе, но это – мыслящий тростник, – писал французский ученый и мыслитель Блез Паскаль. – Всей Вселенной незачем вооружаться, чтобы сокрушить его. Простого пара, капли воды достаточно, чтобы его убить. Но если Вселенная его сокрушит, человек все же останется благороднее того, что его убило, потому что он знает, что умирает, а о превосходстве, которое над ним имеет Вселенная, сама она ничего не знает».

Паскаль был одним из предтеч современного сомнения, он жил в мире, где догматическое превосходство человека было поколеблено, и вера больше не могла оставаться слепой. Трудно себе представить его возможную реакцию на этот последний удар человеческому престижу, которого большинство из нас просто не заметило. Человек, как его понимает Паскаль, в состоянии вынести унижение и смерть, не уронив своего достоинства, но унижение, которое он претерпел сегодня от науки, превосходит все, что Паскаль мог вообразить.

Мы считаем ДНК своей собственностью, частью организма, бережно хранящей записи его структуры и передающей эти записи потомству. В действительности эти записи, столь ценные для нас, – лишь мимолетные каракули на полях, а основной текст нам непонятен и даже не предназначен для наших глаз. За миллионы лет эволюции ДНК сумела обзавестись инвентарем, облегчающим эту долгую дорогу, чем-то вроде походной кибитки, которая в какой-то момент вдруг возомнила себя центром и целью существования и стала рассуждать о смысле жизни. С точки зрения непонятного нам интрона человек и тростник, собака и инфузория – всего лишь временные средства, орудия, надобность в которых может однажды отпасть. С тем же успехом молоток или табуретка могли бы рассуждать о своем благородстве перед лицом всесильной Вселенной.

Именно в этом и состоит прозрение новых дарвинистов, с которыми досужий журналист пытается воевать с помощью наспех сколоченного фельетона, тогда как в действительности необходима немедленная и тотальная мобилизация. Надо ли добавлять, что и Докинс, и Уилсон, и Пинкер – воинствующие атеисты? С их точки зрения, факты не оставляют им иного выбора.

Но факты и идеология – не одно и то же. Факты допускают множество толкований, и нам пока не вручен официальный документ о разжаловании нас из венца творения в чин имущества – эволюция не предусмотрела инстанции, которая подписала бы такой документ. Очевидно лишь то, что тем из нас, кому нет убежища в невежестве, отныне потребуется все мужество Паскаля и еще столько же в придачу, чтобы просто жить на свете.

АННА

В романе британского писателя Дэвида Лоджа «Академический обмен» описывается игра под названием «самоуничижение», нечто вроде «высоколобой» версии всем знакомой игры в «правду». Участники по очереди называют книги, которые они не читали. Соль заключается в том, что за каждого из присутствующих, прочитавшего названную вами книгу, вам присуждается по очку – чем постыднее признание, тем выше выигрыш. В описанном случае побеждает американский профессор, признающийся, что не читал «Гамлета».

Редакция известного сетевого журнала Slate, который издает компания Microsoft, решила сыграть в эту игру с видными американскими литературными критиками и журналистами, и, хотя смирение некоторых обошлось им явно недорого, вроде признания, что до сих пор не читал «Псалмы» на иврите, многие сыграли честно. В числе главных камней преткновения – такие светочи школьных программ, как Диккенс, Готорн, Мелвилл, сестры Бронте и Джордж Элиот, а также Сервантес, Стендаль и Пруст, но на первое место решительно вышла «Анна Каренина».

В порядке наказания редакция поручила выигравшим прочитать упущенное и обсудить в рубрике «Книжный клуб», которая, как и пристало сетевому журналу, представляет собой обмен сообщениями электронной почты. «Анна Каренина» досталась кинокритику газеты New York Times Энтони Скотту и сотруднику редакции журнала Weekly Standard Кристоферу Колдуэллу. Впрочем, когда дискуссия уже началась, выяснилось, что Колдуэлл «пострадал» невинно, из-за перебоя в электронных коммуникациях: он не только читал роман, но даже, будучи студентом, прослушал курс по творчеству Толстого.

Рассказать об этом эпизоде и о том, во что он вылился, я решил не в порядке курьеза – видит Бог, список скелетов в моем собственном шкафу достаточно обширен, его хватит не на одно унижение. Но «Анна Каренина» в нем не числится – напротив, она принадлежит к тем немногим книгам, которые я почти обречен регулярно перечитывать, хотя с последнего раза уже миновали долгие годы. Скорее всего, в данном случае мной движет общее наше желание разделить удовольствие, в котором, впрочем, нет ничего альтруистического: речь ведь идет о дележе, в котором собственная доля не убывает, обычно о книге или фильме, а не о сумме денег. И чем дальше от нашего угол зрения, которому мы подвергаем любимое произведение, тем, в принципе, поучительнее извлеченный из него урок.

Я, пожалуй, опущу неизбежные изъявления восторга, хотя в них-то и заключена главная доля радости: реакция искушенного читателя на первое свидание с шедевром, который нам скармливали в школе как лекарство. Один восторг мало чем отличается от другого – лучше перейти к мнениям. Энтони Скотт закономерно сравнивает роман Толстого с другими известными книгами с женским персонажем в центре: «Женским портретом» Генри Джеймса и «Мадам Бовари» Флобера. Судя по всему, «Женский портрет» – любимая книга Скотта, и тем не менее он вынужден признать, что «Анна Каренина» – «просторнее, величественнее, полнее». Что же касается Флобера, то он предсказуемо меркнет, как самая мощная лампа с наступлением дневного света.

...

Спасибо за упоминание «Мадам Бовари», которая представляет собой очевидную точку сравнения для «Анны Карениной» и которая, как бы я ни любил ее… хуже как роман. Флобер хвастался в письмах, что «Мадам Бовари» будет «книгой ни о чем»; «Анна Каренина», как уже отмечалось, – книга обо всем. И дело не в том, что роман Флобера страдает из-за скудости социальных данных или игнорирует мнения своих персонажей на темы дня – тут и бесконечные выступления Омэ на сельскохозяйственной ярмарке, и сам факт этой ярмарки, – а в том, что никакая ситуация или идея в романе не имеет такого значения, как владычество Флобера над ним. Его знаменитый «свободный косвенный стиль», посредством которого он излагает содержимое голов персонажей, так и не предоставляя им настоящей свободы думать за себя, – это формальное выражение его довольно хладнокровного всевластия. Поскольку я не знаю русского… я не могу сказать, что именно на уровне стиля делает Толстого непохожим, но, на мой взгляд, очевидно, что люди в его романах… по существу свободны.

Свобода литературного персонажа может быть только иллюзией, художественным приемом – в конце концов, это ведь не живые люди, – и Толстой практически уникален в своей способности создавать такую иллюзию. И хотя мы не в силах повторить чудо, никто не запретит нам интересоваться, как это у него выходит.

Позиция Толстого в его романах – это так называемая «позиция бога», термин литературной теории, а не богословия. Он означает, что автору видны и понятны мысли и мотивы героев, чего в жизни, конечно, никогда не бывает. Но Толстой, как верно заметил Энтони Скотт, – не фанатик контроля, подобно Флоберу, он не предписывает, как деспотический режиссер, каждое слово и каждый жест. У него в романе, по словам того же Скотта, нет безусловно любимых персонажей, за возможным исключением Вареньки, и нет безусловно ненавистных, кроме святоши Лидии Ивановны – все остальные, если так можно выразиться, попеременно впадают то в фавор, то в немилость, даже Анна или Левин, даже Каренин, человек-машина. Как будто Толстой, устав быть «богом», вдруг на время становится собственным читателем – или, если продолжить метафору с режиссером, спускается в зрительный зал и садится рядом с нами.

Но есть в романе и другой Бог, с большой буквы, в каком-то смысле тоже участник событий. Не знаю, насколько помог Кристоферу Колдуэллу прослушанный в колледже курс, но именно он заметил, что отношения обоих главных героев, Анны с Вронским и Левина с Кити, – это треугольники с Богом в третьем углу. Вронский, конечно же, этого не понимает, тогда как Кити, напротив, не имеет на этот счет никаких сомнений. Впрочем, назвать Бога участником – преувеличение, он присутствует лишь как некая точка отсчета, маршрутный ориентир, с которым герои сверяют свой путь, а когда забывают, это делаем за них мы. В отличие от той же «Мадам Бовари» супружеская измена Анны – почти с самого начала ни для кого не секрет и уже поэтому никак не должна быть чревата самоубийством. Конфликт, который приводит ее к трагедии, – не с обществом, которое по уму и достоинству она вполне в силах презирать или игнорировать, а с третьей стороной, с этим ориентиром, который она так надолго упустила из виду.

В чем уникальность романа Толстого – а вернее спросить, в чем уникальность Анны и Левина? Участники электронной беседы в журнале Slate вспоминают выражение литературного критика Джеймса Вуда, согласно которому европейский роман, в том числе и американский, возник в «разоренном поместье», в эпоху ломки социальных отношений и утверждения светской идеологии. Литературное поместье Толстого, в отличие от Флобера и Джеймса, еще не подверглось этому разорению, это как бы навсегда застывшее «накануне», срез общества, запечатленный перед неизвестным стартом. Отсюда – все эти неистовые энциклопедические дискуссии об аграрной реформе и крестьянском образовании, о Милле и Спенсере, попытка обозреть весь неведомый горизонт целиком. Люди этого мира еще целы изнутри, их сознание уже не помещается в психике разрозненного человека, будь то Эмма Бовари или Изабель Арчер. В английском романе, отмечает Колдуэлл, у героя есть психика, а место морали заняла этика, и роман описывает его мысли и поведение. Но у Толстого корни уходят глубже, а крона еще не разъята на сучья, его персонажи существуют целиком. Анна и Левин не всегда контролируют свои действия и часто не предвидят их последствий, но о них невозможно думать как о вместилищах бессознательного. У них есть души.

В одной радиопередаче я поймал реплику актрисы, исполняющей роль Анны Карениной в современном спектакле: дескать, ее трагедия заключается не в любви, а отсутствии любви. Что ж, наверное, можно сказать и так – можно, наверное, и Гамлету посоветовать крепче любить маму. Не исключено, что актриса просто повторила реплику режиссера, которому выпала непосильная задача спроецировать многомерное пространство романа в три театральных измерения. Позиция литературного «бога» в театре практически невозможна – хотя, как я попробую показать, было по крайней мере одно исключение.

Ошибку актрисы и ее режиссера я охарактеризовал бы неуклюжим словом «антропоморфизм» – очеловечивание, подобно тому, как мы невольно приписываем привычные для нас мотивы и мысли животным. Только в случае Толстого ошибка выходит с обратным знаком: Анна – больше чем человек.

Для тех из нас, кто читал роман, а тем более для тех, кто перечитывал, на свете нет и не было человека, которого мы знали бы лучше, чем Анну, не исключая даже самих себя, потому что к себе мы редко бываем объективны. Такая глубина знания невозможна по отношению к живому человеку, внутрь которого нам никогда не проникнуть. Анну мы знаем изнутри. Для этого Толстой подверг ее операции, которую можно в каком-то смысле уподобить хирургии Пикассо в отношении своих моделей: он представил ее на бумажной плоскости одновременно во всех возможных разворотах. Но там, где художнику трудно заглянуть глубже кожи, писатель смотрит изнутри, и это не макет человека, как у Флобера, а живой дух. Ее действия понятны, как человеческие, но глубже и логичнее, а поэтому обязательнее. Вот, например, замечательное наблюдение Кристофера Колдуэлла.

...

Можно мне… еще на секунду остановиться на самоубийстве Анны? Этот эпизод приводит всю книгу в движение, хотя сам расположен на невероятном расстоянии от нее, словно парус. Само по себе это – блестящее описание саморазрушительного безумия, лучший образец стиля в книге, но оно не вытекает из чего бы то ни было в ее отношениях с Вронским – конечно же не из их финальной ссоры, вызванной обидами, сфабрикованными в ее голове. Но этот оторванный эпизод исполнен глубокого смысла. Источник трагедии Анны – не в ее любовной истории, а в ней самой. Ее определяющий признак – это не ее «страсть», не ее красота, не ее неотразимый ум (о котором Толстой странным образом упоминает как бы вдогонку), ничто из того, о чем упоминает Левин. Это – ее честность.

Нет никакого сомнения в том, что она совершает ошибку.

Ошибка, о которой говорит Колдуэлл, очевидна, хотя совершается она не обязательно в момент самоубийства – по крайней мере, совершается не целиком. В начале романа и Анна, и Левин предстают нам каждый на собственном духовном распутье, хотя внутренняя цельность Анны временно вводит в заблуждение, и вся их дальнейшая дорога – это последовательность выбора, тем более нам понятная, что внутри героев автор поместил не флоберовские шестерни и пружинки, а полный человеческий механизм, какого мы никогда не видели в столь обнаженном действии. Теоретически исправиться, свернуть в сторону можно было бы в каждом отдельном месте, но чем ближе к концу, к злополучному перрону, тем труднее это сделать – ошибка становится необратимой, выбор застывает в судьбу. Анну губит честность – не та, которая удерживает от отчуждения бумажника, а та, которая не позволяет солгать самой себе.

Левин, с его необъяснимым тяготением к Анне, – второй стержень романа, без которого фабула рассыплется на куски, но он не ровня Анне, а скорее ее праведная тень – именно потому, что Толстой во многом списывал его с себя. Здесь, при всей реалистической беспощадности, трудно удержаться от поблажки, и, может быть, Левина лучше было бы тоже вывести женщиной. Эту симметрию неправого света и праведной тени завершает сцена нисшествия благодати, на которой роман заканчивается, но жизнь – практически никогда, как, наверное, понял сам Толстой уже в Астапове.

...

Так же буду сердиться на Ивана-кучера, так же буду спорить, буду некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже женой моей, так же буду обвинять ее за свой страх и раскаиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду молиться, – но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее – не только не бессмысленна, какою была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее!

Может быть, этим экстазом Толстой даже отомстил Анне за то, что она вышла из повиновения, за то, что не «исправилась». Может быть, он отомстил ей за то, что не сумел до конца сыграть роль божества – не литературного, а с заглавной буквы, без всяких скидок. Ведь это он сам провозглашает в эпиграфе: «Мне отмщение, и аз воздам». Но так не вышло, вернее, вышло не совсем так, потому что Анна, его любимое создание, появилась на свет свободной, тогда как Левин в конечном счете избрал послушание. Одна из странных бед Толстого заключалась в том, что он был слишком талантлив даже на свой собственный вкус. Втайне он, видимо, все-таки хотел быть Флобером, который с гордостью заявил: «Эмма – это я». Анна получилась больше, чем хотел ее автор, чем даже был ее автор.

Если все-таки попробовать подобрать Анне ровню, то это будет не Левин, и даже не замечательный Хаджи-Мурат, которому не развернуться в короткой повести. Во всей мировой литературе есть только один персонаж, достойный стоять с ней рядом, – это принц Гамлет. Я вполне понимаю, что сказал бы на это сам Толстой, не упускавший случая излить ненависть и презрение в адрес английского Барда. Но Толстой не был литературным персонажем, у него-то как раз были и психика, и бессознательное. Известный американский литературовед Харолд Блум компрометирует мотивы Толстого, усматривая в них зависть.

По мнению Блума, Шекспир изобрел не только современную литературу, но и современного человека. Отметим при этом, что он творил не в многомерном космосе прозы, а в уже упомянутом трехмерном пространстве театра, где быть литературным богом практически невозможно. Тем не менее Шекспир добился невозможного – с помощью литературного приема, который Блум называет «самоподслушиванием». Персонаж, прежде всего Гамлет, помимо общения с другими героями пьесы, ведет также диалог вслух с самим собой, и эта непрерывная рефлексия создает полную иллюзию духовного развития, которое совершается на наших глазах. В конце пьесы Гамлет предстает перед нами совершенно иным человеком, чем в ее начале, – при непременном условии, что ему повезет с режиссером, потому что такая эволюция слишком сложна, и куда проще решить, что герою надо крепче любить маму. Именно у него мы брали уроки нашей собственной духовной эволюции.

Толстой, что бы он ни писал, не мог не видеть этого сходства, не мог не понимать, насколько его Анна – родня Гамлету. Но почему же тогда одно совершенство должно завидовать другому? Думаю, что дело здесь не только в приоритете, и даже совсем не в нем. Шекспир, как я уже отметил, сумел ввести в драматическое пространство должность божества, и, хотя его персонажи не менее свободны, чем у Толстого, он обладает над ними всей полнотой власти Флобера. Секрет этой власти – в том, что Шекспир создал не только героев, но и вселенную, где они обитают, а теперь обитаем и мы, создал законы этой вселенной. Ему незачем стращать нас отмщением и воздаянием. Может быть, главный мотив нелюбви Толстого к Шекспиру – это свобода Шекспира от искушения сойти в зал и стать зрителем. Его божество лишено изъяна, от которого Толстой никогда не мог избавиться и который в конечном счете в нем возобладал. Шекспир всегда оставался просто коммерсантом. Толстой хотел быть учителем жизни.

Размышления Блума можно продолжить уже на чисто толстовском материале, потому что образ Анны Карениной тоже вышел за пределы книги, хотя и совсем по-иному. Подобно тому, как Гамлет совсем не ищет мести, Анна ищет не любви – далеко не только любви. Оба они интенсивно духовны – Анна, на мой взгляд, куда в большей степени, чем ее сосед по книге Левин, – и предмет их поисков приходится определить заезженным термином «смысл жизни». По крайней мере, так короче, чем посвящать ему абзац высокопарной болтовни.

Но за этим пунктом пути расходятся. Гамлет стал в конечном счете общим символом человеческой судьбы, средоточием того тщетного поиска, который обрывается где-нибудь в Астапове. Насколько мне известно, никому не приходило в голову полагать его залогом или гарантией некой особой «английской духовности» – или, коли на то пошло, датской.

Что же касается пресловутой «русской духовности», о которой повелось упоминать с гордой укоризной в сторону заграницы, то Анну трудно причислить к виновницам иллюзии, потому что ее универсальность не уступает гамлетовской. Но при виде того, как впервые взявший в руки Толстого Энтони Скотт то и дело принимает штрихи гениального письма за особенности национальной души, вспоминаешь, что вся это духовность – чисто литературная конструкция, что средоточие – именно в Толстом, который к тому же отразился в нашу сторону через несовершенное западное зеркало, и мы мгновенно поверили: как не поверить, если зеркало льстит? Не будем забывать, что Гамлет проявился еще до всей русской литературы, а Анна просияла как звезда на фоне западного «разоренного поместья». Чтобы поправить этот сдвиг времен и вернуть Анне Карениной ее истинное достоинство, надо, наверное, лишить ее российского гражданства и поселить где-нибудь в Дании. Тот факт, что она, литературная героиня, затмевает множество живых, – предмет нашей общей гордости, а не племенной спеси.

ДУША ИНЖЕНЕРА

Эрвинг Кристол принадлежит к сословию американских интеллектуалов, причем принадлежит давно – ему уже за восемьдесят. Он – представитель плеяды нью-йоркского Сити-колледжа, замечательного поколения 30-40-х годов, постепенно порывавшего с «детской болезнью левизны» и дрейфовавшего вправо. В начале 70-х годов, вместе со знаменитым социологом Дэниэлом Беллом, он основал общественно-политический журнал Public Interest и по сей день остается его соредактором.

Слово «интеллектуал» звучит по-русски неуважительно, хуже, чем «очкарик». Более ста лет назад его вытеснило трепетное «интеллигент» – слово-паразит, начисто лишенное содержания. Человека нельзя отнести к сословию интеллигентов по каким-то объективным социологическим признакам, в то время как функция «интеллектуала» подразумевает просто хорошее образование, академическую должность и заметный вклад в культурный и социальный диалог. В отличие от «интеллигентов» «интеллектуалы» действительно встречаются в природе, хотя и не все поражают мощью интеллекта. Назвать самого себя «интеллигентом» – значит себя похвалить, в то время как титул «интеллектуала» подразумевает не похвалу, а скорее некоторую иронию: по словам самого Кристола, интеллектуал – это «человек, имеющий множество мнений по множеству вопросов, в которых он довольно плохо разбирается».

Но такой человек необходим обществу как пресловутая канифоль смычку виртуоза, потому что сегодня трудно наладить эффективный обмен мнениями между специалистами, невежество которых по необходимости почти универсально за пределами узкого прожектора профессиональных знаний. В последнем номере уже упомянутого журнала Public Interest в ретроспективной серии опубликован текст выступления Эрвинга Кристола перед студентами и преподавателями Политехнического института Нью-Йорка под названием «Представляет ли технология угрозу либеральному обществу». Это выступление состоялось в 1975 году, и сегодня, четверть века спустя, поучительно проверить, что из сказанного сбывается и что упущено из виду.

Наука и сопутствующие ей открытия, как отмечает Эрвинг Кристол, процветали и до своего европейского взлета – в Древней Греции, в Китае, к которым, замечу от себя, необходимо добавить и классическую исламскую цивилизацию эпохи арабских халифатов. Но все эти периоды имели историческое начало и конец – нигде не произошло слияния теории с технологией, как это было на Западе.

Историки не в состоянии ответить на вопрос, почему произошло то, что произошло, а не что-нибудь совершенно другое. На этот счет существует замечательное изречение британского биолога и классического филолога д’Арси-Томпсона: «Вещи таковы, каковы они есть, потому что они такими стали». Одна из догадок, упомянутых Кристолом, приписывает грекам и китайцам мудрое опасение перед властью, которую предоставляет наука: властью творить добро и зло. Нет никаких свидетельств в пользу того, что эта догадка справедлива, но она справедлива как раз в отношении европейской культуры с ее мифом о Фаусте, пожелавшем вечной жизни и полноты власти над миром. Такая жизнь и власть, в той мере, в какой они вообще возможны, исходят не от Бога, а от дьявола, и в конечном счете, насколько финал «Фауста» Гете поддается расшифровке, эта жизнь и власть тщетны.

Но на протяжении последних четырех-пяти столетий в Европе, по мере прогресса науки, происходила ее реабилитация в общественном сознании: с нее, если выразиться уголовно-процессуально, было снято подозрение.

...

Возникли две новые величественные интеллектуальные идеи, придающие законность предприятию современной науки. Одна из них заключается в том, что человеку можно доверить эту власть, что человек – не порождение первородного греха, не порождение внутренней извращенности и что он если и не поддается совершенствованию в буквальном смысле, то способен к нему настолько, чтобы можно было доверить человечеству ту мощь, которой наделяет нас наука, обращенная в технологию. Вторая идея… заключается в том, что история прогрессивна и состоит из последовательных стадий совершенствования человечества. Таким образом, поскольку будущее будет лучше прошлого и люди будущего будут лучше людей прошлого, нет никакой серьезной причины для тревоги за эту новую и великую мощь, которой наделяется человечество.

По мнению Эрвинга Кристола, эти две идеи представляют собой сущность мировоззрения так называемой «эпохи Просвещения» и заложены в фундамент либерального демократического общества. В то время как библейский мудрец утверждал, что «во многой мудрости много печали», популярный журнал советской эпохи возражал ему своим названием: «Знание – сила». Советская идеология, далекая от духа Просвещения, была во многом карикатурой на него в сознании среднего октябренка.

Тем временем на Западе нарастали сомнения. Переломным моментом и концом идеологии просвещения стал взрыв атомной бомбы в Хиросиме – самое наглядное доказательство того, что наука сама по себе не имеет встроенных нравственных ограничителей и что она способна служить злу не в меньшей степени, чем добру. Тут важен именно этот коренной поворот в сознании, а не какое-то конкретное открытие или событие: ведь и до бомбы было понятно, что самолет или танк так же верно служит Гитлеру или Сталину, как Черчиллю или Рузвельту.

Атмосфера периода разочарования хорошо запечатлена, по мнению Кристола, в научно-фантастической литературе. Достаточно упомянуть книги, чьи названия стали почти нарицательными: «1984» Джорджа Оруэлла и «Прекрасный новый мир» Олдоса Хаксли. В этих романах наука выступает либо откровенно на стороне зла, как в тоталитарной антиутопии Оруэлла, либо, у Хаксли, на стороне силы, в которой нам трудно видеть воплощение добра.

Между тем технология становится все неотделимее от структуры современного общества, подминая или обращая в свою веру все другие, в том числе и такие, которые, как в свое время китайское, сделали иной выбор. Технология стала неотъемлемой частью капитализма, единственного общественного строя, выдержавшего испытание реальностью, и она же лежит в основе всеобщего экономического объединения, которое получило название «глобализации» и по душе далеко не всем. В то же время совершенно неочевидно, что связь науки с либерализмом и демократией столь же тесна и что их пути не могут в один роковой момент резко разойтись.

Эрвинг Кристол хорошо понимает эту проблему и считает ее одной из центральных для дальнейшей эволюции свободного общества. Опасность прихода к власти технологов, «инженеров» он видит в том, что они рассматривают мир как совокупность проблем, которые требуют решения, в то время как реальный мир полон не проблем, а живых людей, и реальный политик не столько решает проблемы, сколько пытается согласовывать трудносогласуемые интересы. Ученые любят планировать наперед, тогда как в человеческом обществе каждый имеет свое мнение, и единственный способ планирования – это подавление частных инициатив, обретение над ними абсолютной власти.

Выход, предлагаемый Кристолом, – это расширение традиций гуманистического образования, прививка будущим ученым со студенческой скамьи либеральных ценностей, введение на естественных факультетах обязательных курсов «нормативной» политической философии. Ученые должны понять, что устройство общества и социальные проблемы требуют иных методов, чем те, которыми они пользуются у себя в лаборатории и в конструкторском бюро, и что именно на них может быть возложена задача уберечь мир от технологической гибели. Реальную степень оптимизма Кристола трудно оценить, поскольку он обращается к студентам скорее с проповедью, чем с беспощадным анализом. Но даже из пунктов этой проповеди видно, что благополучный исход совсем не представляется автору гарантированным.

Сегодня, четверть века спустя, мы не стали мудрее, чем был в ту пору поныне здравствующий Кристол, а если даже и стали, то об этом судить не нам – другие поколения будут объективней. Мы просто расположены в ином пункте времени, из которого нам легче рассуждать о том, насколько справедливы были прогнозы двадцатипятилетней давности и насколько оправданны могут быть наши собственные. Все «историческое» в истории видно только задним числом: не было свидетеля, который провозгласил миру приход феодализма или начало индустриальной революции. Предсказания Эрвинга Кристола, вдумчивого критика эпохи, на поверку не оказались прозорливее, чем можно было ожидать: он хорошо видит проблемы завтрашнего дня, но уже не различает послезавтрашних.

Его пожелание о введении гуманистических дисциплин в программы естественных факультетов сбылось: полагаю, что сегодня во всех технических университетах США преподаются курсы научной этики и других похожих дисциплин. Но все эти усилия никак не проясняют ответа на поставленный некогда вопрос: по пути ли технологии с демократическим либерализмом? Кто гарантирует, что, полнее уяснив для себя принципы либерализма, ученые не решат окончательно их отвергнуть?

Вот, на мой взгляд, один из примеров недостаточной остроты исторического зрения Кристола, хотя не исключено, что ему просто помешал формат популярной и общедоступной лекции. Отмечая рост антитехнологических настроений после момента истины в Хиросиме, он упоминает об экологических движениях:

...

Движения за охрану окружающей среды и экологии следует понимать во всей их серьезности. Это не просто движения за улучшение мира. Это движения, которые, в своем широком наступлении, бросают вызов фундаментальным принципам, на которых была построена современная цивилизация – современная, либеральная, демократическая цивилизация. Они сомневаются в том, что безграничное развитие науки и самое щедрое, самое всеохватывающее применение технологии приведут к построению хорошего общества и хорошего мира. И сегодня вполне очевидно, что среди молодых людей имеется немало сомнений и скептицизма по этому поводу.

Говоря об этих движениях, которые сегодня принято объединять в общую группу «зеленых», очень важно отметить, что они не являются выражением протеста с либеральных позиций и не имеют под собой никакой последовательной интеллектуальной платформы. Большинство их участников зачастую имеют очень туманное представление о том, против чего они выступают, будь то строительство атомной электростанции, прокладка шоссе или посевы генетически модифицированных культур. Атомные электростанции, как показал Чернобыль, могут быть весьма опасны, но оценка их реального вреда пока затруднительна. Между тем куда более традиционные электростанции, работающие на каменном угле, выпускают в атмосферу массу вредных веществ, жертвы которых менее наглядны, но поддаются статистическому учету и гораздо многочисленнее всех учтенных жертв ядерных катастроф, включая Хиросиму и Нагасаки. Углекислый газ от сгорания ископаемого топлива является, по общему мнению, одной из главных причин глобального потепления, сулящего великие беды. Тем не менее я не могу припомнить ни одного случая массовых протестов против угольной электростанции, сравнимых по масштабам с антиядерными демонстрациями. Более того, ископаемая энергия за пределами узкого круга специалистов сегодня считается сравнительно безопасной альтернативой энергии ядерной.

Ошибка Кристола заключается, на мой взгляд, в том, что он не счел нужным проанализировать характер экологических протестов: их участники не выдвигают против технологии обвинений специфически либерального характера, перед нами не гипотетический конфликт хорошего с плохим, а конфликт веры со знанием. Вспомним, что лозунг гуманизма, по крайней мере один из лозунгов, – «Знание – сила». На чьей же стороне правота?

Культовый характер экологических и других подобных протестов сегодня гораздо очевиднее, чем четверть века назад: значительная часть их участников исповедует целый спектр примитивных и необременительных в быту религий, от голливудского варианта буддизма до друидизма или ведьмовства. Все эти религии объединяет ненависть к технологии.

Чтобы не создалось впечатления, что я выступаю на стороне инженеров, приглядимся повнимательнее и к ним. Многие из них сегодня разделяют опасения, высказанные когда-то Эрвингом Кристолом, относительно небывалой концентрации власти, которую технология позволяет даже отдельному человеку, и некоторые наиболее отчаявшиеся требуют безотлагательной реформы общества по тоталитарной модели. Незачем говорить, что это – совсем не тот компромисс, к какому призывал Кристол четверть века назад.

Существуют, однако, тенденции, которые в этом прошлом еще не были различимы. За последние пару десятилетий в научных кругах приобрел большую популярность так называемый ультрадарвинизм, именуемый также культурным дарвинизмом. Один из ведущих представителей этого течения – американский философ Дэниэл Деннет, развивающий идеи известного биолога и популяризатора науки Ричарда Докинса.

Деннет считает, что поле действия дарвиновского естественного отбора не ограничено чистой биологией. С возникновением человека и созданием культурно-информационной среды центр тяжести эволюции перемещается именно в эту среду, и если раньше носителями и агентами эволюции были исключительно гены, то теперь ими становятся идеи, подверженные размножению и изменению. По аналогии с геном такая элементарная частица информационной эволюции именуется «мем».

По словам Деннета, речь идет не просто о сходном типе движения, который можно образно уподобить биологическому, а о непрерывном едином потоке: эволюция – алгоритм, автоматический процесс, который не зависит от своего носителя. Считаем ли мы стулья или яблоки, результат вычисления будет одним и тем же. Точно так же эволюция не меняет своей природы в зависимости от того, лежат ли в ее основе гены, единицы биологической информации, или мемы, единицы информации культурной.

В результате все пространство жизни включается в общее пространство организованной информации. Это, по мысли Деннета и его сторонников, позволяет объединить естественные и гуманитарные науки в единую общую дисциплину, «меметику», магистральную отрасль человеческого знания.

Человеческая мораль не является исключением, поскольку она, как и вся человеческая культура, представляет собой результат «меметической» эволюции, некоторую фазу в процессе развития, и вовсе не обязательно полагать, что завтрашняя фаза будет похожа на сегодняшнюю, – скорее напротив.

Культурный дарвинизм сегодня – далеко не общепринятая доктрина среди ученых и вызывает ожесточенные протесты и возражения со стороны многих биологов и философов. Но он хорошо иллюстрирует возможные результаты сплава этики и науки, и эти результаты бесконечно далеки от тех, к которым призывал в свое время Эрвинг Кристол.

Эволюционная мораль, даже когда она не отличается заметным образом от общепринятой, в основе имеет с ней мало общего, потому что предполагает непрерывную цепь изменений в будущем, тогда как традиционная мораль принципиально неподвижна, по крайней мере в своем центре. Кроме того, эволюционная мораль – функция культуры в целом, тогда как либеральная мораль Кристола адресована прежде всего отдельному человеку, индивиду.

Если оглянуться назад, легко убедиться, что гуманистическая мораль, утверждение ценности и приоритета человеческой личности, была уникальным продуктом истории, сплавом нравственных прозрений античности, принципов христианства и поправок Реформации. Китай, отвергший технологию, отверг и либерализм, о чем Кристол забывает упомянуть, видимо полагая этот факт несущественным для своего аргумента.

Но это великое наследие западной цивилизации, может быть более великое, чем сама технология, лишено в современном обществе корней и дрейфует, как подтаявший айсберг. Либерализм, несмотря на всю обязательную риторику западных правительств, все чаще выглядит пережитком, в буквальном смысле «пережитком капитализма», в схватке яйцеголовых приверженцев «меметики», инженеров космических кораблей и человеческих душ, и их торжествующе безграмотных противников, «древолюбов», воздвигающих бобровую плотину в русле всеобщей эволюции. Кому из этих провидцев мы рискнем поручить преподавание научной этики и каковы будут результаты? Инженеры испытывают презрение к противостоящей толпе, а толпа отвечает им ненавистью – где здесь пространство для спасительного компромисса?

Трагедия будущего, если оно простирается дальше чем на четверть века, состоит в том, что оно обречено оставаться неизвестным. Эрвинг Кристол, конечно, понял это раньше и лучше меня, и он заведомо не дает никаких гарантий, а лишь выражает надежду. Подобно мне, он считает любовь к ближнему важнейшим достижением если не эволюции, то истории. Он может лишь предостеречь, но не в состоянии дать рецепта. Либерализм отличается от строительства коммунизма тем, что сегодняшний человек волнует его больше, чем грядущее поколение. Есть ценности, которые нельзя защищать коллективом, и опасности, которым можно противостоять только в одиночку. Впрочем, сам Кристол – лучшее тому доказательство.

СЛИШКОМ ДОЛГАЯ ЖИЗНЬ

Давным-давно, кажется в последнем классе школы, я довольно успешно изображал из себя вундеркинда и в результате сумел получить абонемент в областной научной библиотеке. Там я впервые познакомился с любопытным и мимолетным литературным жанром: книгами со специальным грифом «Для научных библиотек». Объясню для тех, чья память не восходит к седой старине: это были переводы западных авторов, которых советская власть считала слишком подрывными для массовых тиражей, но к которым полагала возможным допустить некоторых идеологически зрелых и морально безупречных людей, то есть доцентов марксизма.

Не знаю, сколько всего книг вышло в этой серии, – думаю, что не больше десятка. Но меня особенно тогда поразила «История западной философии» Бертрана Рассела. До тех пор мое знакомство с этим непростым предметом ограничивалось философским словарем Юдина и Розенталя, памятником тоталитарной критической мысли, где философы разделялись на две группы: «ярых врагов» и «непримиримых противников». На первых автоматически опрокидывался ушат помоев, а вторым отпускались комплименты, причем самые восторженные приберегались для членов политбюро, которые все до единого были причислены к асам диалектики.

На этом до боли черно-белом фоне книга Рассела была настоящим откровением: я впервые понял, что взгляды, отличные от твоих собственных, тоже могут заслуживать внимания и что диалог – более достойный философский метод, чем площадная брань. Рассел был моим первым путеводителем не только по западной философии, но и по Западу вообще. Он стал для меня чем-то вроде духовного Санкт-Петербурга, окном в Европу, и благодарность я сохранил навсегда. Но юношеское преклонение с годами изгладилось, потому что гений на поверку оказался всего лишь человеком – одним из нас.

В прошлом году профессор Саутгемптонского университета в Великобритании Рэй Манк выпустил второй том фундаментальной биографии под названием «Бертран Рассел: призрак безумия», посвященный второй половине жизни выдающегося математика и философа – можно сказать, второй половине столетия, ибо Рассел прожил 98 лет. И если первый том был встречен критикой весьма настороженно, то второй – уже открыто враждебно. Многие усматривают в этой книге просто карикатуру. На этом фоне рецензия Томаса Нейгела, опубликованная в американском журнале New Republic, выглядит довольно мягкой, но ее общий смысл все-таки можно свести к короткой формуле: не понял и не оценил.

Лорд Бертран Рассел, унаследовавший после смерти брата аристократический титул эрла, родился в 1872 году в семье с богатыми общественно-политическими традициями. Закончив колледж «Тринити» Кембриджского университета, он очень скоро приобрел себе репутацию одного из ведущих математиков и философов своего времени. В фундаментальном труде «Основы математики», написанном совместно с британским математиком и философом Альфредом Нортом Уайтхедом, он выделил и изложил логическую структуру математики. Параллельно Рассел разработал систему так называемой «аналитической философии», которая, пусть уже и не в его исполнении, стала одним из ведущих направлений философии XX века.

Перечисленного с лихвой достаточно, чтобы отвести Бертрану Расселу одно из первых мест в пантеоне современной мысли, и если условно представить себе, что его жизнь по несчастному стечению обстоятельств оборвалась бы на половине столетия, место все равно остается за ним. Дело в том, что вторая половина жизни Рассела была в гораздо большей степени посвящена общественной деятельности, и именно эта деятельность оценивается многими весьма неоднозначно. Вот, например, как полемизирует с Рэем Манком Томас Нейгел:

...

Это была невероятно самобытная фигура – один из основателей математической логики, аналитической философии и философии языка, логико-метафизический провидец типа Лейбница, блестяще владевший наукой и современной ему математикой. Но он потратил значительную часть своего времени на то, чтобы излагать своим собратьям комплекс идей относительно пола, любви, счастья, религии, общественной организации, ответственности перед обществом, образования, войны и мира – на труды, которые занимали его все больше во второй половине его жизни… Он был бесстрашен, и, хотя его суждения были временами поразительно ошибочными, в целом, для человека, беспрестанно рассуждавшего о таком множестве предметов, его послужной список неплох.

Он исповедовал разум, и за это над ним легко насмехаться, принимая во внимание те темные силы в мире, против зла которых он боролся. Манк приводит замечание [экономиста Мэйнарда] Кейнса о том, что Рассел непоследовательно полагал причиной всех бед мира неразумность и считал, что от них можно избавиться, просто ведя себя разумно… И тем не менее неустанные попытки Рассела воплощать в себе голос разума были благородным выбором.

Нейгел, выступающий здесь в роли защитника Рассела и явно сочувствующий многим из его прогрессивных начинаний, не в состоянии, тем не менее, защищать его безоговорочно, и именно здесь пролегает трещина, в которую, по мнению многих, может проскользнуть океанский лайнер. Кто же такой был лорд Рассел, трибун прогресса и разума?

Еще в эпоху самой интенсивной ученой деятельности Рассел продемонстрировал темперамент политического активиста. В частности, он с энтузиазмом поддерживал движение за предоставление женщинам права голоса. В канун Первой мировой войны, возмущенный захлестнувшей Европу волной шовинизма и предвидя трагические последствия для цивилизации, Рассел призывал соотечественников уклоняться от всеобщей воинской повинности. За это, не в последний раз в своей жизни, он оказался за решеткой и был уволен из Кембриджского университета. Такой принципиальностью можно восхищаться, хотя согласиться с ней даже сегодня нелегко. Но оказалось, что эта нелюбовь к войне может зайти еще дальше: в 30-х годах, перед лицом нацистской угрозы, Бертран Рассел выступал за полное и одностороннее разоружение Великобритании, мотивируя это тем, что Гитлеру должно стать стыдно перед лицом такой благонамеренности и миролюбия и он не начнет войны. С подобными идеями некоторые попадают не в пантеон, а по вполне медицинскому адресу.

В 1920 году, в поисках прогрессивной утопии, Рассел посетил большевистскую Россию. Здесь надо отдать ему должное: в отличие от множества других очарованных странников он не дал себя провести и хорошо понял реальную цену идеям Ленина и Сталина в действии. В дальнейшем, однако, это не удержало его от таких жестов, как обращение к СССР в период вьетнамской войны с просьбой прямо вмешаться в конфликт на стороне Вьетнама – несмотря на тот очевидный факт, что такое вмешательство почти неминуемо привело бы к ядерной войне. Спасение мира от ядерной гибели было в числе любимых занятий благородного лорда, одного из основателей известного Пагуошского движения ученых. Тем не менее, как показывает его частная переписка, одно время он крепко надеялся, что американцы все-таки начнут такую войну и уничтожат Советский Союз, эту чуму цивилизации.

Эти эпизоды – всего лишь небольшая часть «попыток воплощать голос разума», о которых говорит Томас Нейгел и к списку которых у меня еще будет повод добавить. И если именно такова тропа, которую избирает себе великий разум, невольно начинаешь взвешивать аргументы в пользу неразумия. Известен эпизод, когда Людвиг Витгенштейн, еще один из кембриджских гигантов мысли того времени, недоуменно спросил у Рассела, почему он все время выступает за мир и свободу. Рассел, со свойственным ему остроумием, спросил в ответ, неужели он должен создавать всемирную организацию в поддержку войны и рабства? «Да уж скорее так, – ответил Витгенштейн, – скорее так». Витгенштейн был известен подобными мрачными остротами, но в адрес благонамеренного Рассела злобная реплика прозвучала неожиданной правдой.

Иммануил Кант предложил в свое время простой и, как ему казалось, эффективный способ лечения душевнобольных: такого пациента надо просто на некоторое время оставить один на один с философом, и он непременно исцелится. Кант, верный сын эпохи Просвещения, отождествлял душу с разумом. Поскольку болезни разума – это заблуждения, их следует лечить аргументами.

Кант заслуживает нашего снисхождения: в конце концов, он жил задолго до Фрейда и до психологии вообще, он не имел представления о том, что разум – это лишь поверхность души, надводная часть айсберга, и что его метод метафизической психотерапии скорее сведет с ума самого философа, чем исцелит шизофреника. Наивность Бертрана Рассела намного глубже, а оправданий у него меньше: он ведь пытался применить метод Канта ко всей цивилизации целиком.

Во многом Рассел был сыном своего времени и места, и его заблуждения разделяли некоторые из современников. Хорошим примером может послужить уже упомянутый Мэйнард Кейнс, подтрунивавший над преклонением Рассела перед разумом. Кейнс, выдающийся экономист, разработал теорию правительственного вмешательства в капиталистическую экономику в кризисные периоды. Этот метод сегодня универсально признан, в том числе и большинством оппонентов Кейнса, но он, к сожалению, не слишком хорошо работает. Беда, по-видимому, в том, что Кейнс, говоря о правительстве, имел перед глазами Британскую империю своего времени: он полагал, что политики могут быть глупыми, чему видел массу примеров, и в этом случае их надо разубеждать философским аргументом, но ему и в голову не приходило, что политики могут быть просто коррумпированными. Люди, хорошо знавшие Кейнса, утверждают, что, поживи он еще десяток лет, он непременно внес бы в свою теорию необходимые поправки. Рассел пережил Кейнса на четверть столетия.

Бертран Рассел был исключительно щедрым человеком, может быть безрассудно щедрым: свое небольшое состояние он целиком роздал, в том числе на такие безусловно благие нужды, как поддержка поэта Томаса Элиота и Лондонской школы экономики. Когда встал вопрос, на что жить, Рассел взялся за перо и стал писать популярные книги на самые различные темы. За эту писательскую деятельность он был в 1950 году удостоен Нобелевской премии по литературе, и надо признать, что некоторые из этих книг замечательны – в том числе уже упомянутая мной «История западной философии». Но нередко это были обычные проповеди с кафедры разума, без которых мы сегодня легко обходимся, – бесчисленные брошюры и памфлеты из серии «что такое хорошо и что такое плохо». Брошюра «Почему я не христианин», опубликованная и в СССР, объясняет, что верить в Бога неразумно – Расселу не могло прийти в голову, что у людей бывают иные мотивы, кроме разума.

В 1929 году он опубликовал книгу «Брак и мораль» с изложением весьма свободных и гуманных мнений по этой проблеме, многие из которых сегодня стали общим местом. Между тем длинная история семейных мытарств самого Рассела может послужить уничтожающим трагикомическим комментарием к этой книге: бесконечные влюбленности и разочарования, браки и разводы, жены, дети, любовницы, дети любовниц и дети любовников жен. Так и хочется порекомендовать доброму доктору прежде хорошо испытать свои пилюли на себе. Одну из таких побочных дочерей, Харриет, Рассел первоначально признал, но затем, поссорившись с ее матерью, долго и хлопотливо исключал из переписи аристократических родов. Это ли торжество разума?

«Я хочу предложить благосклонному вниманию читателя, – пишет Рассел с неуклюжим остроумием, – принцип, который, я опасаюсь, может показаться чудовищно парадоксальным и подрывным. Этот принцип можно сформулировать следующим образом: не следует верить в утверждение, если нет никаких оснований полагать, что оно верно». От такой абсурдной теоремы легко отмахнуться одной фразой: вот женщина, которую я люблю, она красивее и умнее всех на свете – попробуй опровергни!

60-е годы, последнее десятилетие жизни Рассела, стали для него временем самого тяжкого испытания, можно сказать позора. В это время он подпал под влияние радикального американского студента Ральфа Шонмена, который ненавидел Америку и преклонялся перед Кубой и Вьетнамом. Рассел практически перешел на эти сумасбродные позиции, призывая вместе с Шонменом разжечь множество Вьетнамов, чтобы уничтожить ненавистного империалистического монстра. Вот как описывает эти мрачные годы Томас Нейгел, не забывая в то же время о своем споре с Рэем Манком:

...

Стали появляться заявления и письма с подписью Рассела, чей тяжеловесный стиль демонстрировал, что они написаны не им (что впоследствии признали и он, и Шонмен): «Весть, которую Куба посылает народам мира, – это абсолютная решимость в борьбе против превосходящих сил за освобождение от жестокого иностранного господства и хищнической экономической эксплуатации». Рассел даже направил телеграмму Косыгину с призывом «предоставить часть военно-воздушных сил Советского Союза в распоряжение вьетнамцев». Манк не находит оснований полагать, что Рассел не понимал и не одобрял того, что он подписывал, но эта проблема вовсе не так проста.

Что же касается самого Нейгела, то он считает очевидным, что Рассел, которому уже стукнуло девяносто, не вполне отвечал тогда за свои поступки. Такой аргумент звучал бы намного убедительнее, если бы эти поступки заметно противоречили характеру Бертрана Рассела, – мы поверили бы, что Толстой выжил из ума, если бы он стал пороть крестьян и призывать к войне с Германией. Кроме того, мемуары Рассела, написанные в эти годы, свидетельствуют о завидной ясности ума.

В конечном счете, с помощью своей жены Эдит, Рассел сумел избавиться от влияния Шонмена и вычеркнуть его из своего завещания – но не раньше, чем тот оприходовал существенные суммы на свои прогрессивные труды. Через два года Бертран Рассел умер, прожив целое столетие, преподав этому столетию массу нравоучительных уроков и ничему, в свою очередь, у него не научившись.

В своей вечной погоне за разумными объяснениями Рассел пришел к выводу, что нацизм был порождением немецкого романтизма, победой иррационального. Он фактически отождествил добро с разумом, а зло – с его противоположностью. Незачем быть одним из ярчайших умов столетия, чтобы понять, что это далеко не всегда так, и даже как правило не так. Гитлер, как это ни дико звучит по-русски, действительно был романтиком, но это вовсе не значит, что его действия не были рациональными. Легко показать, что именно романтические заблуждения мешали ему трезво оценивать ситуацию и добиться мирового господства. А если бы Рассел перевел взгляд чуть дальше на восток, он мог бы увидеть храм разума, воздвигаемый на костях миллионов. Впрочем, он его и так видел, но это не мешало ему строить логические фантомы.

Томас Нейгел пытается нас убедить, что труды Бертрана Рассела на благо общества в целом дают положительный баланс, что пользы от него, несмотря на все очевидные глупости, было больше, чем вреда. В этом он сходится с самим Расселом, который, оценивая на склоне лет собственную жизнь, не колеблясь соглашался прожить ее заново. Но на мой взгляд, вся эта лихорадочная борьба за мир и справедливость дает новым поколениям лишь пример тщеславия и опрометчивости, готовности пуститься на переделку мира, вооружившись простым силлогизмом, без тени истинной мудрости. Многие из нас сегодня убеждены, что бросаться на полицейские заслоны и ночевать в участке за разбитую из гуманистических соображений витрину универмага неизмеримо благороднее, чем кропотливо взвешивать бесконечные «за» и «против».

По традиции, уходящей корнями в тысячелетия, мы до сих пор считаем мудрость почти неотъемлемым атрибутом старости. Эта идея – пережиток родовой организации общества, кое-где еще сохранившийся в форме почитания старейшин. Родовая организация возникла и развивалась в дописьменные времена, когда все знания, какими располагало человеческое общество, размещались в головах самих людей, и чем старше были эти люди, чем больше они повидали на своем веку, тем шире была их личная «база данных». Они могли пользоваться этой базой даже в отсутствие особой остроты ума, играя роль своеобразных ходячих справочников, и, когда молодое поколение сталкивалось с неожиданной ситуацией, оно инстинктивно прибегало к помощи стариков, которые были знатоками прецедентов.

Сегодня эта модель уже не работает, потому что самая захудалая энциклопедия знает больше, чем самый дряхлый пенсионер, но мы по-прежнему верны вековому предрассудку. Мы верим, что изначально умный человек, прожив долгую жизнь, приобретает некое дополнительное драгоценное качество, в котором отказано молодежи. Трудно, однако, припомнить более долгую жизнь и более острый ум, чем у Бертрана Рассела, и его пример опровергает это заблуждение.

Определить истинную мудрость нелегко, но нет никакого сомнения, что это не математика и даже не аналитическая философия. Скорее всего, это осознание неизбежных пределов рассудка, вечной тьмы за горизонтом, которая требует смирения. Тем, кто не видит этой тьмы из-за блеска собственного интеллекта, долгая жизнь не впрок.

ВЛАСТЕЛИН СЕРДЕЦ

В 1996 году британский книжный магазин «Уотерстоун» провел опрос читателей на тему: какую книгу следует считать лучшей книгой столетия. Угадать ответ не составит труда, а тому, кто ошибется, следует подправить свое чувство реальности: подавляющее большинство, 26 тысяч человек, назвали «Властелина колец» Толкина, которому русские переводчики дали столь несусветное имя, что я впредь буду называть его только по фамилии – по-английски его, как и многих других, называют просто инициалами, «Джей-Ар-Ар».

Этот объемистый трехтомный роман по сей день представляет собой не то чтобы загадку, но камень преткновения: Литература это с большой буквы или просто непритязательное чтиво? Мнения, надо сказать, резко разделились с самого начала, с момента публикации в середине 50-х годов. Английский поэт Уистан Хью Оден, известный также как тонкий и проницательный критик, отозвался о нем исключительно высоко, поставив его рядом с «Потерянным раем» Джона Милтона. С другой стороны, американец Эдмунд Уилсон, тоже изрядный авторитет, обозвал книгу «галиматьей» и язвительно заметил, что «некоторые люди – в особенности, по-видимому, в Британии – на протяжении всей жизни не теряют вкуса к ребяческому вздору».

В журнале American Prospect опубликована статья Криса Муни, в которой он вновь ставит схоластический вопрос о том, к какому слою культуры отнести книгу Толкина. Ироническое название статьи непереводимо: его можно прочесть и как «Пинок хоббиту», и как «Расставание с вредной привычкой».

...

Язвительная рецензия Уилсона положила начало почтенной традиции поношения хоббитов, однако стойкий успех произведений Толкина по-прежнему вгоняет в недоумение его литературных хулителей. В 1961 году Филип Тойнби с оптимизмом писал в лондонском Observer, что книги Толкина «преданы милосердному забвению». Сорок лет спустя общий тираж «Властелина колец» на многих языках достиг 50 миллионов экземпляров, его влияние ощутимо во всем, от «Звездных войн» до «Лед Зеппелин», и параллельно он в одиночку породил жанр фэнтези. (Толкинский роман 1937 года «Хоббит» распродан примерно в таком же количестве.)

Поскольку мир разделен на людей, читавших Толкина и не бравших его в руки, порой даже принципиально не бравших, попробую, наконец, коротко объяснить, о чем идет речь. Речь идет о совсем ином мире, населенном несколькими расами разумных существ: помимо людей это коротышки хоббиты, домоседы и любители выпить, загадочные долгожители эльфы и еще масса других существ, добрых, злых и пытающихся быть нейтральными, но в конечном счете вынужденных делать выбор. Этим миром правит волшебство, доброе и злое. Повелитель зла Саурон выковал волшебное кольцо, способное дать ему вечную и безграничную власть над миром, и на долю хоббита Фродо и его друзей, вместе с их наставником, добрым волшебником Гандальфом, выпала задача доставить это так называемое «Одно Кольцо» в твердыню Саурона, на огнедышащую гору в Мордоре, и там, в исходной точке, уничтожить этот ключ к власти.

На взгляд со стороны – просто волшебная сказка, пусть и занимающая три тома в полтысячи страниц каждый. Но такой взгляд ничего не проясняет, скорее вводит в заблуждение. Дело в том, что мир Толкина исключительно подробен и тонко выписан – он потратил долгие годы на сочинение своей трилогии, но на сочинение мира, где происходит ее действие, у автора ушла вся жизнь. С тех пор, с большим или меньшим успехом, этот прием монументальной живописи посредством колонковой кисти стал расхожим орудием в жанре фэнтези, но Толкин был первым и самым добросовестным. Изданы уже целые тома вспомогательных и сопутствующих материалов, большей частью совершенно нечитабельных, но благоговейно раскупаемых всемирной армией фанатиков.

Что же произошло полвека назад, почему эта книга разразилась бурей на литературном небосклоне и почему буря по сей день не стихает? Объяснений можно найти немало, и немало уже найдено. В частности, мир, в котором добро и зло абсолютно разделены и противопоставлены в бескомпромиссном конфликте, может послужить аллегорией минувшего века, хотя сам Толкин, по свидетельству Криса Муни, не слишком приветствовал такие толкования.

...

Толкин утверждал, что никогда не опускался в своих произведениях до аллегории, но он не отрицал возможной «применимости». «Властелина колец» можно читать как его реакцию на современность, на мир катастрофических войн, жуткого оружия и индустриализации, которая, как это виделось Толкину, уничтожала его любимую сельскую, «эдвардианскую» Англию… И если «Одно Кольцо» Толкина представляет собой технологию, человеческую гордыню по отношению к природе, то ответ на это – уничтожить его навсегда.

Тот факт, что энтузиасты Толкина – это в подавляющем числе молодежь, поколение за поколением, может показаться вполне естественным, но поневоле задумываешься над тем фактом, что молодежи вроде бы свойственно увлекаться прогрессом, в то время как Толкин представляет совершенно противоположный лагерь. Он был католик самого традиционного пошиба, человек, чей взгляд был пристально направлен в прошлое, человек, преисполненный исторической ностальгии. Впрочем, это скорее повод по-иному взглянуть на молодежь и на ее протесты. Движение хиппи, первое поколение фанатиков-толкинистов, было по сути чистой реакцией, испугом перед будущим, побегом из безоглядно прогрессивной капиталистической цивилизации в мифологическую идиллию прошлого. Саурон и его царство зла могут послужить символом нацизма, но с тем же успехом приложимы к американскому правительству и Пентагону с их непонятной и кровавой войной во Вьетнаме. А если вспомнить, что Толкин предпочитал любое дерево любому железу, легко сообразить, каким образом левый край политического спектра смыкается с правым в сегодняшнем движении «зеленых».

Толкин был продуктом эпохи Первой мировой войны, и, по его собственному признанию, к 1918 году большинство его близких друзей пали на этой войне. «Властелин колец» и выстроенная вокруг этой эпопеи альтернативная вселенная стали своеобразным ответом писателя миру, в котором добро и зло безнадежно перемешаны, а устои обрушены, – и одновременно пожизненным побегом из этого мира в другой, лучший, где свет и тень разделены резче и где разница между верностью и предательством абсолютна. Литература такого рода существовала и раньше, хотя ничего подобного Толкину по монументальности она до него не создавала. Сюда входит жанр детектива, восходящий к Эдгару По и Конан Дойлю, а также научная фантастика, которая от лица Герберта Уэллса сделала заявку на серьезность, но очень быстро скатилась в массовый рынок. И даже фэнтези, жанр, фактически изобретенный самим Толкином, имеет своих предшественников, прежде всего именно в английской литературе, как с сарказмом подмечал Эдмунд Уилсон, – можно вспомнить Уильяма Морриса, Джорджа Макдональда и Лорда Дансени, хотя сегодня их вспомнят немногие. Эти жанры, без всякого высокомерного осуждения, можно объединить под одним ярлыком: эскапизм, литература бегства, то есть такая, которую мы обычно читаем для расслабления мозгов, без лишних идей и режиссерских находок, с головокружительным сюжетом.

Что же касается жанра авторской сказки, то тут в первую очередь вспоминаешь Ханса Кристиана Андерсена, но параллелей с Толкином – почти никаких. Дело в том, что Андерсен – поразительно современный писатель, что-то вроде разведчика XX века, заброшенного в предыдущий. Его сказки исключительно многоплановы, преисполнены иронии и тонких закулисных ходов, глубины, выдающей себя за наивность, и полутонов, прикидывающихся черным и белым. Андерсен давно и справедливо причислен к современному канону. В Толкине нет ровным счетом ничего «современного», он стоит у этого канона костью в горле, камнем на дороге, который недоумевающие критики безуспешно пытаются объехать.

В чем же дело, почему современные критики никак не могут заключить мира с Толкином и почему они, с другой стороны, не в состоянии его игнорировать? Легче ответить на последний вопрос: писателю, чья читательская аудитория исчисляется десятками миллионов, укусы критики нипочем, и в свое время Диккенс именно таким способом проложил себе дорогу в классики. Впрочем, тогдашняя аудитория была сплоченнее, а критика – менее военизирована.

Но как отнестись всерьез к писателю, чей стиль старомодно напыщен и тяжеловесен, чьи произведения испещрены, с позволения сказать, стихами, которые даже у поклонников вызывают кислую ухмылку? И опять все то же извечное проклятие жанра: массовый рынок, эскапизм. Герои Толкина, в полном соответствии с черно-белым нравственным кодексом романа, делятся на чудовищных злодеев и кристальных поборников добра, потому что выбор слишком очевиден. В довершение всего, это, как правило, одни мужчины – во всем романе нет ни единого полноценного женского образа, только идеальные эпизодические.

С другой стороны, серьезность замысла и труда не может не вызывать уважения. Толкин был профессиональным и весьма авторитетным в своей области филологом-германистом, его придуманная цивилизация выстроена из филигранных и безупречно спаянных деталей кельтского, древнеанглийского и древнескандинавского быта, его эльфы и воины говорят на придуманных языках этих этносов, а злодеи орки – на особом гнусном наречии, которое, в пику всей нынешней политической корректности, приводит на память тюркские языки.

Труднее всего простить Толкину полное выпадение из канона модернизма, и именно это выпадение делает его классификацию и оценку неудобной, а то и вовсе невозможной. Правила современной серьезной литературы, не предписанные трибуналом, а выводимые из самой этой литературы, отодвигают сюжет на второй план, порой и вовсе его ликвидируют: в «Улиссе» Джойса восемьсот страниц уходит на описание заурядного дня заурядного персонажа, а «Поиски потерянного времени» Пруста – попытка воссоздать течение этого времени на тысячах страниц без театрального реквизита фабулы. У Толкина сюжет беззастенчиво стоит на первом плане. Кроме того, модернизм требует иронии и дистанции, писатель парит в некоем внеморальном пространстве, представляя жизнь героев как коллекцию бабочек на иголках. У Толкина нет ни намека на иронию: каждая страница – это приговор, а вся книга в целом – протокол Страшного суда.

Толкина можно назвать сокрушителем канона, но и это ничего не объясняет. Со времен первых авангардистов сокрушение канона стало общим местом модернизма, чуть ли не первым приемом, который автор берет на вооружение. В литературе этот трюк давно навяз в зубах, хотя им еще балуются так называемые «изобразительные» искусства, демонстрируя зрителю то разрубленную пополам корову, то экскременты слона. Толкин ведет себя не по правилам: он прорубает окно не в фиктивное будущее, а в реальное прошлое – не историческое, а сакральное, в его книгах есть модель святости, почти религия, откуда родом все искусство. Его абсолютные нравственные нормы управляют миром, а не выведены из него, и само искусство в этом мире – религиозный ритуал.

...

И вот, на шестнадцатый день пути, погребальный кортеж короля Теодена миновал зеленые поля Рогана и прибыл в Эдорас; и там их путь завершился. Золотой Чертог был увешан прекрасными коврами, и было там дано пиршество, величайшее со дня его возведения. Ибо на третий день воины Марки приготовили погребение Теодена, и положили его в каменной палате вместе с его оружием и многими другими прекрасными вещами, которыми он владел, и возвели над ним высокий курган, покрытый зеленым дерном и белым цветом незабвения. И теперь на восточной стороне Бэрроуфилда стало восемь курганов.

И тогда всадники королевского дома на белых конях ездили вокруг кургана и пели вместе песнь о Теодене, сыне Тенгела, которую сложил его скальд Глеовин, и больше он уже не слагал песен.

Над жанровой, бульварной литературой Толкина возносит уже тот эмпирический факт, что ему посвящена масса критической литературы, и даже желчный Харолд Блум, хранитель «западного канона», выпустил в своей редактуре два сборника такой критики – выразив, впрочем, надежду, что слава Толкина не будет вечной. Ему еще придется проглотить эти слова.

Статья Криса Муна кончается фактически ничем, и если критика и придумала «Властелину колец» какое-нибудь объяснение и оправдание, он об этом умалчивает. Но в действительности такое объяснение не должно вызывать особых затруднений. Ключом к пониманию толкинской эпопеи может послужить ее судьба в стране, куда она попала с большим опозданием, – в России. Парадоксальным образом, сама книга, независимо от намерений давно усопшего автора, в свою очередь может послужить чем-то вроде ключа к современной России.

Сейчас трудно понять, почему «Властелина колец» не издавали в Советском Союзе – вернее, начали издавать только за пару лет до его развала. Вполне возможно, что бдительный Главлит тоже заподозрил аллегорию – или заподозрил, что ее заподозрят читатели. Поэтому, когда Роналд Рейган в своем знаменитом выступлении по поводу стратегической оборонной инициативы назвал Советский Союз «империей зла», в самом Советском Союзе литературного намека не поняли: вожди – потому, что по слабости здоровья и идеологической выдержанности книжек вообще не читали, а народ – потому, что читал только проверенное на официальный зуб. Впрочем, может быть, и сам Рейган не знал истоков аллюзии, но они были очень хорошо известны «спичрайтеру», писавшему текст его речи, американскому «шестидесятнику».

Но вскоре шлюзы прорвало. Человеку, далекому от замкнутого мира поклонников Толкина, трудно понять, насколько он велик, – тем более, что все это происходит в среде молодежи, и людям моего поколения просто не найти входа в эти бесконечные подземелья. Только с развитием Интернета стали вырисовываться истинные контуры эпидемии: бесчисленные клубы поклонников в самых сокровенных уголках, огромный пласт любительской литературы по мотивам шедевра, большей частью смехотворно беспомощной и трогательно искренней, библиографии, коллекции информации и тому подобное.

Люди сегодняшнего поколения России выросли в мире, где все нравственные устои ниспровергнуты, а все нормы относительны. Вспомним, что еще недавно значительный процент старшеклассниц мечтал о карьере валютной проститутки. В этом Россия похожа на весь остальной современный мир, только в десятикратном размере. Моральный выбор всегда был нелегкой задачей, а в мире, где уничтожены абсолютные нравственные основы, он многим кажется невозможным.

Но зато у счастливых обладателей трехтомника появился шанс переселиться в иной мир, где у героев нет никаких сомнений, где выбор строго разделен на плюс и минус, и хотя отовсюду грозит великая опасность, но она грозит не нам, не читателям. Те, кто сомневается в таком толковании, полагая его слишком примитивным, пусть вспомнят, что моральные проблемы являются для героев Толкина центральными и сформулированы чрезвычайно просто: зло или добро; кроме этого полярного противостояния, в романе просто ничего нет. Читатель «Властелина колец» может быть в реальной жизни жуликом, агентом ФСБ или совратителем малолетних, но в качестве читателя Толкина он обязан быть поборником абсолютного добра и святости – автор просто не оставляет нам другого выбора, потому что книгу невозможно читать с позиций сочувствия Саурону и его оркам.

Этот дудочник, английский крысолов, увел за собой не только целое поколение детей, но и всю русскую литературу. Я не имею здесь в виду, что Чеховы и Достоевские стали появляться реже, Советский Союз и до Толкина ими не баловал, но всегда жила идея, что литература чем-то связана с реальной жизнью. Теперь с этим покончено, и я подразумеваю не доморощенную российскую фэнтези, которая за считаные годы расцвела таким пышным цветом, что по изобилию и убожеству побивает все западные рекорды. Нет, я говорю о литературе, которую сила привычки все еще заставляет именовать серьезной, и именно эта литература отправилась в невозвратную сторону побега. Можно упомянуть Виктора Пелевина, замечательный пример слепоглухонемого автора, или Татьяну Толстую, берущую заезженные штампы напрокат у того же Пелевина. Антибукеровскую премию за прошлый год получил роман Бориса Акунина, гибридный образец эскапистского жанра – детектив в стиле ретро плюс фэнтези, потому что главный герой-сыщик наделен чудесной способностью всегда выходить сухим из воды. Стоит вспомнить, что в других странах эти жанры вынесены за скобки литературы и премии им присуждаются особые, «жанровые».

«Властелин колец» – это, в конечном счете, соблазн, протез реальной нравственности. Подобно тому, как сам Толкин на всю жизнь бежал от ужасов войны в свой фантастический мир, целое поколение российских писателей пытается отвести глаза от катастрофы, постигшей страну. Но реальность нельзя оставлять без присмотра, она имеет свойство мстить за невнимание. В конце романа Фродо под зловещим воздействием кольца поддается искушению власти, и лишь счастливая случайность, палец, откушенный чудовищем в схватке, навсегда низвергает кольцо в огненную пропасть. Но нет никакой гарантии, что именно так произошло в жизни, и нет гарантии, что Фродо и его спутники вообще были снаряжены в экспедицию. Империя зла еще может дождаться нового шанса.

БРАТЬЯ И СЕСТРЫ

Людям свойственно роптать на несовершенство цивилизации, на рост преступности и на нескончаемое падение нравов, которое, если верить историческим свидетельствам, давно должно было низвергнуть нас в чудовищную пропасть – многие считают, что уже низвергло. Но еще более нам свойственно гордиться – достижениями технологии, науки или искусства. Никому не придет в голову кичиться успехами этики, поскольку, с одной стороны, непонятно, как эти успехи оценивать, а с другой – в чем они вообще состоят.

Между тем этика и ее практическое применение, то есть нравственность, или мораль, представляют собой совершенно уникальные человеческие достижения: искусство жить и преуспевать в цивилизованном обществе.

В знаменитом платоновском диалоге «Государство» один из участников беседы, Тразимах, утверждает, что этика – просто массовое лицемерие и что она имеет смысл и пользу только для слабых, а человеку, располагающему силой и могуществом, мораль ни к чему. Тразимаху возражает Сократ, и я еще найду время упомянуть, до чего он договорился.

Испокон века этика была функцией обычая и религии, но сегодня эти устои поколеблены, а социальные условия резко усложнились, и поэтому возникла необходимость в специалисте. Действительно, десять заповедей могли быть вполне достаточным руководством для примитивного кочевого общества, но как вывести из них нравственные принципы налогообложения или авторского права? Философы никогда не оставляли мораль в покое: помимо уже упомянутого Платона можно вспомнить Иммануила Канта. Сегодня одним из крупнейших специалистов по этике считается австралиец Питер Сингер, профессор биоэтики Принстонского университета в США.

Обратите внимание на слово «биоэтика». Питер Сингер приобрел мировую известность своей теорией этического отношения к животным. Его перу принадлежит ряд книг и множество статей по этому вопросу, в том числе фундаментальный труд «Освобождение животных» – уже из названия видно, что речь идет не просто о хорошем отношении к четвероногим братьям, а о чем-то более радикальном. Сегодня идеи Сингера обсуждаются во всем мире и изучаются в ведущих университетах. Они даже положили начало новой юридической дисциплине – праву животных. Американский сетевой журнал Slate опубликовал под рубрикой «Диалоги» беседу Сингера посредством электронной почты с видным юристом, судьей федерального апелляционного суда Ричардом Познером, который также преподает в юридической школе Чикагского университета, и сегодня я хочу представить некоторые аргументы из этой виртуальной переписки.

Поднимая эту тему перед российской аудиторией, я предвижу неизбежное возражение: дескать, в стране, где еще далеко не все ладно с правами людей, говорить о правах животных пока рано. Такое возражение не просто ошибочно – оно, на мой взгляд, аморально. Какова бы ни была система нравственных принципов, которой мы придерживаемся, она всегда либо действует целиком, либо не действует вообще, – ее еще в меньшей степени, чем рыночную экономику, можно принимать по частям. Было бы совершенно нелепо, например, запретить в стране убийства, но до поры до времени оставлять без наказания изнасилования или воровство, ссылаясь на то, что для запрета еще не созрели социальные условия.

Систему взглядов Питера Сингера проще всего представить в его собственных словах – вот что он пишет в своем первом послании судье Познеру:

...

До возникновения современного движения в защиту животных существовали общества предотвращения жестокости по отношению к животным, но эти организации в большинстве своем придерживались правила, согласно которому благополучие «нечеловеческих» животных заслуживает защиты лишь в том случае, если не затронуты человеческие интересы. Человеческие существа рассматривались как принципиально отличные от всех форм животной жизни и бесконечно их превосходящие. Если наши интересы вступают в конфликт с их интересами, поступаться следует всегда именно их интересами. В противоположность этому подходу, взгляды, в защиту которых я хочу выступить, ставят человеческие и нечеловеческие существа как таковые на один нравственный уровень… Однако, во избежание распространенных недоразумений, мне необходимо точно пояснить, что я имею в виду. Конечно же, «нечеловеческие» животные не могут иметь равного права голоса и не должны нести ответственность за свои действия… Фундаментальная форма равенства – это равный учет интересов, и именно ее мы должны распространить за пределы нашего биологического вида. По сути это значит, что, если животное чувствует боль, эта боль имеет такое же значение, как если бы ее чувствовал человек…

Напомню, что французский философ Рене Декарт считал животных чем-то вроде простых автоматов, а их реакцию на боль или ласку – имитацией, системой рефлексов, имеющей целью ввести нас в заблуждение. Тем не менее не только наш личный опыт, но и данные современной науки убеждают нас, что животные реально чувствуют боль, испытывают эмоции и что некоторые из них способны мыслить, хотя и не в такой степени, как взрослый зрелый человек. А коли так, мы обязаны действовать по отношению к ним точно так же, как по отношению к людям в аналогичной ситуации, и придать этой практике силу закона. В противном случае наша система нравственности приобретает черты лицемерия. Конечно же, речь может идти лишь о животных, которых мы считаем «высшими», – пресмыкающихся, птицах и млекопитающих.

Чтобы придать стройность этой нравственной теории, Питер Сингер намеренно исключает из своей терминологии слово «человек» – он ведет речь только о животных, «человеческих» и «нечеловеческих». Кое-кому такая революционная этика может показаться странной и даже дикой, но большинство из нас на первый взгляд не увидит в ней ничего дурного. Совсем недавно суд в Калифорнии приговорил к трем годам лишения свободы человека, который в приступе досады бросил под колеса чужую собаку. Любители животных во всем мире собрали 140 тысяч долларов в качестве вознаграждения за поимку преступника, и через год с лишним он был найден.

Однако при ближайшем рассмотрении становится очевидно, что логика Сингера может завести слишком далеко – туда, где многие из нас совсем не ожидают оказаться. Полемизируя с Сингером, судья Познер, который, по собственному признанию, не желает животным никакого зла, приводит два теоретических примера.

Представим себе, что на наших глазах собака пытается укусить ребенка. Для того чтобы ей помешать, необходимо причинить ей боль, и в принципе эта боль может быть сильнее той, которую собака причинит ребенку. Руководствуясь этикой Питера Сингера, основанной на чистом балансе боли и интеллекта, в этом случае все-таки следует позволить собаке укусить ребенка, чтобы сумма причиненной боли была меньше.

Предположим далее, что интеллект шимпанзе равен одному проценту интеллекта взрослого человека. В этом случае цена жизни 99 шимпанзе все-таки меньше, чем цена человеческой жизни, и в ситуации, когда неизбежен выбор, этими 99 животными (Сингер добавил бы «нечеловеческими») можно пожертвовать ради спасения человека. Но уже 101 шимпанзе перевесит человека на этих нравственных весах, и спасать следует именно животных, а не человека.

Таким образом, нравственность, чьи законы мы испокон века привыкли считать абсолютными, хотя и постоянно их преступаем, сводится у Сингера к своеобразной абсурдной арифметике: добавь на весы лишнюю пару хомяков, и они перевесят любого из нас. А если кому-то эта ситуация представляется надуманной и чисто теоретической, напомню, что испытания лекарств, необходимых порой и для спасения человеческой жизни, проводятся на животных, в том числе и на высших приматах.

Как Питер Сингер, так и Ричард Познер ведут дискуссию с чисто светских, атеистических позиций. Религия догматически придает человеческой жизни абсолютную ценность, которую нельзя уравновесить никаким количеством животных, и поэтому в религиозных терминах такой диалог был бы вообще невозможен.

Тем не менее судья Познер отвергает строгую логику Сингера, его нравственную арифметику. По его словам, нравственные принципы нельзя выстраивать чисто логически, на основании умозрения.

...

Одна из причин, по которой нравственные аргументы не действенны в изменении нашего поведения, заключается в недостатке непреложности, в их радикальной неубедительности в таком нравственно разнообразном обществе, как наше, где аргументы могут исходить из несовместимых предпосылок. Но есть и нечто более глубокое. Нравственный аргумент часто может казаться убедительным, если он не слишком точно изложен и логически не завершен, но он почти всегда неубедителен, если он логичен. Нелогичный прагматик удовлетворится признанием, что боль плоха, что животные испытывают боль и что, таким образом, при прочих равных, мы должны облегчать страдания животных, если можем это сделать небольшой ценой. Вы же, исключительно логичный прагматик… не довольствуетесь подобной чепухой. Вы хотите довести тезис о том, что боль плоха, кто бы ее ни испытывал, до логического предела.

Но как же в таком случае строить этическую систему, не опираясь на замшелые традиции и религию, которая далеко не для всех обладает авторитетом? По мнению Ричарда Познера, опираться следует на интуитивную обязательность нравственных принципов в коллективном сознании общества. Иными словами, невозможно с помощью простой логики внушить большинству людей, что ходить с бритым подбородком безнравственно и, напротив, что вполне этично сжигать на костре вдову после смерти мужа, хотя существуют общества, где традиция диктует именно такое поведение.

Но можно ли доверять этой интуитивной обязательности? Питер Сингер приводит в пример тот факт, что до сравнительно недавнего времени большинство людей верило в превосходство одной расы над другими, в законодательном порядке преследовало иноверцев, гомосексуалистов и другие меньшинства. Значит ли это, что подобные действия были нравственными – по крайней мере в то время? По мнению Ричарда Познера, подобные взгляды основывались на заблуждениях, и эти заблуждения развеивались вовсе не философами, а нравственными активистами, социальными лидерами и просветителями, такими как борец за гражданские права чернокожих Мартин Лютер Кинг или феминистка 60-х годов Бетти Фридэн.

Возражая Познеру, Сингер обвиняет его в этическом нигилизме, в неверии в силу логического аргумента, и сравнивает с уже упомянутым платоновским Тразимахом из «Государства». В ответ Познер напоминает, что Тразимаху возражал философ Сократ и что он противопоставил его нигилизму модель тоталитарного общества, где господствует цензура, где разрушена семья и где правят философы.

Ричард Познер, как и Питер Сингер, не верит в то, что цена человеческой жизни бесконечно превосходит цену жизни животного. Но он не может согласиться с тем, что эту жизнь можно разбить на сотню жизней шимпанзе. Он просто отрицает существование подобной линейки и шкалы, утверждая, что есть области, где наше искусство счета теряет силу. Питер Сингер не изобрел нравственную арифметику, которую изобличает в его теориях Ричард Познер. Она восходит еще к тем временам, когда этика стала освобождаться от безраздельного господства религии и обретать философскую самостоятельность, к эпохе Просвещения. Общеизвестна старинная этическая задача: если горит дом епископа, то кого следует спасать в первую очередь – самого епископа или его служанку? Сегодня для нас ответ неочевиден, и это уже само по себе свидетельствует о многом, но тогда он был ясен: надо спасать епископа, потому что он приносит больше пользы обществу. Такой ответ грешит именно тем отсутствием внутренней непреложности, о которой упоминает Познер: далеко не всякий обязательно согласится с тем, что труды епископа приносят больше пользы, чем работа служанки, и, что еще важнее, не всех устраивает сама оценка человеческой жизни на основании приносимой пользы – слишком уж это отдает коммунистическим бараком. Кроме того, я вполне могу считать пользой то, в чем другой усмотрит несомненный вред.

Одним из крупнейших моральных философов всех времен считается Иммануил Кант. Его система этики основана именно на чувстве внутренней непреложности, но в отличие от Ричарда Познера он видит фокус этой непреложности не в господствующем мнении, а в совести конкретного человека. Нравственное поведение состоит в том, чтобы всегда поступать в соответствии с этим непреложным внутренним законом, так называемым «категорическим императивом». Эта система действует лишь в том случае, если ей подчиниться неукоснительно: к примеру, если лгать – аморально, то не следует лгать никогда. К чему это может привести на практике, слишком очевидно. Так, если вор, вломившийся в вашу квартиру, спросит, где лежат деньги и ценности, у вас нет иного выхода, кроме как сказать правду. А если вы, допустим, скрываете жертву от потенциального убийцы? Нет, уж лучше назад, к десяти заповедям – даже они куда гибче.

Неумолимая и последовательная логика Питера Сингера приводит его к таким же крайностям, к каким она приводила когда-то и Сократа, и Канта. Если человек не обладает абсолютной ценностью, то мы должны применять к нему относительные, шкалу боли и интеллекта. Многие люди, как хорошо известно, уступают в интеллекте обезьянам и собакам, и это вовсе не глупая шутка: некоторые рождаются с тяжелым дефектом мозга, другие впадают в растительное состояние на поздних стадиях болезни Альцгеймера. По логике Сингера, эти люди выпадают из нравственного пространства, и к ним без колебаний следует применять те же меры, что и к безнадежно больным животным, – усыплять.

Что же касается самих животных, которых мы на время упустили из виду, то идеи Питера Сингера взяты сегодня на вооружение некоторыми экстремистскими движениями в защиту животных и за их эмансипацию. Представители этих движений вполне усвоили нравственную арифметику – они не только собирают подписи и опрыскивают аэрозолями шубы, но используют и прямо террористические методы, устраивая взрывы на фармацевтических и косметических предприятиях, где проводятся эксперименты на животных, калечат или даже убивают людей, которые проводят эти исследования.

Надо ли напоминать, что тоталитарные идеологии минувшего века, нацизм и коммунизм, были именно такими системами нравственной арифметики, и, хотя их авторы были совсем не того интеллектуального калибра, что Кант или даже Сингер, в последовательности им не откажешь.

Значит ли это, что выхода нет и что нам следует вернуться назад, к религиозным системам этики? Но сегодня это уже не выход, и дело не столько в распространении неверия, сколько в принципиальной терпимости и плюрализме современного общества, от которых большинство из нас не желает отказываться. Каким образом можно навязать всему человечеству единые нормы, если, например, христианство вовсе не обращает внимания на животных и слово «пес» в Библии носит неизменно бранный характер, тогда как джайнизм, одна из религий Индии, запрещает причинять вред даже муравью, что в реальной жизни просто неосуществимо?

Правота, скорее всего, на стороне Ричарда Познера, которому здравый смысл юриста диктует неизбежность социально приемлемых норм, таких, которые не навязаны снаружи, а продиктованы нравственной эволюцией самого общества, даже если из них ни в какой данный момент нельзя выстроить логическую систему. Категорический императив не работает в мире, где мы чаще всего вынуждены выбирать не между черным и белым, а всего лишь между оттенками серого и о котором поэт сказал, что ворюги ему милей, чем кровопийцы.

И тем не менее, надо ли приносить Питера Сингера, экстремиста, заслужившего себе прозвище «профессор Смерть», целиком в жертву этому будничному здравому смыслу? Заслуги здравого смысла в истории невелики. За спиной любого Мартина Лютера Кинга или Бетти Фридэн всегда стояли философы, служители чистой идеи, которые не страшились своих самых парадоксальных выводов. Общество, не нуждаясь в их железной логике, обтачивало эти идеи в своем коллективном сознании, отвергая экстремизм верных учеников, и только таким образом возникала та самая интуитивная обязательность, к которой апеллирует судья Познер. Без Канта и без Платона наш мир был бы намного беднее именно тем, чем мы еще и по сей день богаче даже самых человекообразных обезьян.

Эти скромные побеги уже взошли из посевов Питера Сингера, и, если сегодня курам и телятам выделяют клетки пошире, с енотов реже сдирают кожу, а щенков не топят, в этом есть заслуга и австралийского мыслителя с его невозможными идеями. Благодаря ему мы начинаем понимать, что, обижая младших братьев и сестер, мы пятнаем собственное достоинство. А других идей у нас нет – и не будет, пока новый Моисей не сойдет с Синая с новыми скрижалями.

ШТУРМ ВЕЧНОСТИ

История, которую я хочу сегодня рассказать, странным образом выпадает из столетия, в котором она произошла. Она была бы куда уместнее в первой половине XIX века с его титаническими потугами объять необъятное или даже в эпоху Возрождения. Тем не менее она случилась в наши дни в США и описана в журнале Lingua Franca, где обычно обсуждаются вопросы, связанные с университетским образованием и гуманитарной научной деятельностью. В сущности, это – довольно необычное журналистское расследование, которому автор, Джеймс Райерсон, дал название «Загадка метафизика-миллионера». В начале, как требуют законы жанра, – интригующая завязка.

...

В июне 2000 года, едва только философ Дин Зиммерман перебрался из университета Нотр-Дейм в Сиракузский университет, с женой и тремя детьми, как у них сгорел новый дом – в тот же день, когда они в него вселились. Большая часть их имущества погибла…

Через неделю после пожара Зиммерман нашел в печенье-сюрпризе в китайском ресторане записку с предсказанием: «В течение ближайшего года вы въедете в замечательный новый дом». Зиммерман, метафизик с побочными интересами в области воскресения и одухотворенной вечности, был обнадежен этим пророчеством. А когда, спустя три месяца, он вновь посетил тот же ресторан, доставшееся ему новое предсказание было таким же многообещающим: «Выход из финансовой неприятности будет найден как по мановению волшебства».

На следующий день Зиммерман получил письмо из института А. М. Мониуса. На официального вида бланке, за подписью директора института Нетзин Стеклис, было напечатано письмо, предлагающее Зиммерману «щедрый» гонорар за рецензию на метафизический трактат в 60 страниц под названием «Путь к пониманию». Как объяснялось в письме, «практически единственная цель существования этого института – распространение „Пути к пониманию“ и содействие его критическому рецензированию и улучшению». За философские услуги Зиммермана институт предложил заплатить ему астрономическую сумму в 12 тысяч… долларов.

Философы, надо сказать, никогда не зарабатывали своим ремеслом состояний, а в сегодняшнем мире и подавно – у них нет варианта, как у каких-нибудь экономистов или компьютерщиков, хлопнуть дверью и уйти в частный сектор, потому что никому они там не нужны, и единственный способ их существования – в относительном благополучии университетской неволи. Чтобы оценить золотой дождь, хлынувший на голову Дина Зиммермана, надо иметь в виду, что стандартный вид философского заработка на стороне – это предложение от Оксфордского издательства отрецензировать книгу страниц в шестьсот за двести долларов.

В то же время, что и Зиммерман, такое же предложение получил Джонатан Дэнси из Редингского университета в Англии – и еще как минимум девять преподавателей философии из различных университетов США. Таким образом, общая сумма, которую институт в конечном счете ассигновал на оплату профессиональной экспертизы, превысила 130 тысяч долларов.

Проблема, с которой столкнулись все эти философы, в какой-то степени знакома многим журналистам, в том числе и мне. Время от времени, а с распространением электронной почты еще чаще, мы получаем объемистые трактаты с подробным описанием устройства Вселенной и инструкциями по ее переделке с просьбой прислать отзыв, обнародовать в эфире или просто опубликовать. В подавляющем большинстве, даже в тех случаях, когда авторы не выказывают признаков душевного расстройства, эти труды глубоко наивны и безнадежно невежественны. И я не могу припомнить случая, чтобы авторы трактатов сулили мне 12 тысяч долларов или вообще какие-то суммы. Просили – да, такое бывало.

Как я уже пояснил, 12 тысяч – немалые деньги для современного философа, особенно для погорельца, и соблазн был велик. Но у человека со степенью и положением есть нечто дороже денег – репутация, и автор «Пути к пониманию» старательно отобрал себе в рецензенты именно философов с репутацией. Выставить себя на возможное посмеяние ради 12 тысяч долларов – значит подвергнуть риску свою университетскую карьеру. По крайней мере один из отобранных институтом Мониуса кандидатов, Гидеон Розен из Принстонского университета, решил не рисковать, но остальные согласились – тем более, что от них требовали не обязательной похвалы, а объективной критической оценки. Были подписаны договоры, и в условленный срок философы получили инструкцию загрузить текст трактата с сайта института во Всемирной паутине.

К великому облегчению рецензентов, работа оказалась на поверку вполне серьезной. Более того, несмотря на скромные размеры, по размаху и масштабам она претендовала стать в том же ряду, что и «Критика чистого разума» Канта или «Мир как воля и представление» Шопенгауэра, хотя не обязательно соответствовала этим претензиям. Практически все рецензенты сошлись на том, что имеют дело с произведением дилетанта, хотя и весьма сведущего в философии. Многие нашли в нем ошибки, которые сами годами искореняли в работах аспирантов. При этом, однако, многие отметили и достоинства, оригинальность некоторых выводов и аргументов.

После того как работа была выполнена и оплачена, институт выставил присланные рецензии у себя на сайте, где сегодня их может прочитать каждый желающий. Тем не менее осталась загадка: кто же такой этот А. М. Мониус, таинственный философ-любитель, не жалеющий огромных денег на рекламу и распространение своего труда? Один из рецензентов, которому тайна не давала покоя, связался с уже упомянутым журналом Lingua Franca в надежде, что редакция заинтересуется, и журнал поручил расследование Джеймсу Райерсону.

На фирменном бланке института был напечатан номер телефона, позвонив по которому Райерсон попал на автоответчик, то есть в тупик. Тогда он стал работать с адресом, согласно которому институт располагался где-то на границе штатов Пенсильвания и Нью-Джерси. В обратном телефонном справочнике он обнаружил еще два номера по этому адресу, но они принадлежали компьютерному магазину, ничего общего с институтом не имеющему.

Исчерпав эту простую стратегию, Райерсон обратился к тем немногим именам, которые он имел в своем распоряжении, в первую очередь к самому А. М. Мониусу – очевидному псевдониму. Если прочесть слитно, получаем «Аммониус» – по-русски, отбросив латинское окончание, Аммоний. Под этим именем известны два античных философа-неоплатоника, одному из которых принадлежит трактат «О категориях Аристотеля». Поскольку в «Пути к пониманию» речь идет именно об этих категориях, псевдоним понятен, но никуда дальше он не ведет.

Очередь – за директором института Нетзин Стеклис. Нетзин – индейское слово, «королевская кукла» на языке майя, а Стеклис, или Штеклис – немецкая фамилия. Рецензенты, говорившие с ней по телефону, полагали, что имеют дело просто с подставным лицом, чем-то вроде секретарши. Однако Райерсону удалось установить, что Нетзин Джералд-Стеклис в реальной жизни – директор Центра научно-информационных ресурсов Международного фонда горилл имени Дайан Фосси. Поскольку и она, и ее муж-антрополог слишком заняты гориллами по долгу службы, под подозрение подпадали скорее члены совета попечителей центра – киноактриса Сигурни Уивер и компьютерный миллиардер Лэрри Эллисон. Но и они казались кандидатами не того калибра.

Оставались еще подписи под документом об учреждении института, Джозеф Хеннеси и Марк Сэндерс. Хеннеси оказался адвокатом из Филадельфии и был взят на заметку. Что же касается Марка Сэндерса, то было трудно понять, о ком идет речь, потому что и имя, и фамилия – слишком распространенные, их можно было найти практически в каждом городке в окрестностях института.

На этом этапе Джеймс Райерсон вновь поменял тактику и взялся за анализ самого текста «Пути к пониманию».

Пришло, наверное, время рассказать о том, что же представляет собой сам «Путь к пониманию» – произведение, по мнению рецензентов, совсем не тривиальное. К сожалению, я не могу это сделать, так сказать, «с натуры». Когда я обратился к сайту института А. М. Мониуса с намерением скачать текст, то обнаружил, что бесплатно этого сделать нельзя и что мне предлагают заплатить либо 18 с половиной долларов за электронный вариант, либо 65 за книгу в твердом переплете. Но, даже заплатив, текст нельзя получить немедленно, потому что способ оплаты избран не самый молниеносный: надо послать чек по приведенному адресу. Вечером деньги – утром стулья.

Сомнительно, чтобы А. М. Мониус пытался таким образом что-либо заработать или хотя бы вернуть часть денег, истраченных на рецензентов. Скорее всего, это – своеобразный блокпост, отсеивающий тех, чьи намерения недостаточно серьезны.

Таким образом, мое знакомство с самим трактатом – косвенное и сводится к описанию, приведенному в статье Райерсона, и рецензиям, которые помещены в открытом доступе. Для наших нынешних целей этого более чем достаточно – тем более что речь идет о весьма сложном философском тексте, не слишком поддающемся популярному изложению.

Но прежде я хочу сказать два слова о метафизике, потому что многолетнее господство марксизма в русском языке и сознании исказило смысл многих философских терминов. Метафизика – это, как правило, законченная и самостоятельная философская система, содержащая попытку объяснения, почему существует мир, почему он именно таков, каким нам предстает, и каково наше место и предназначение в нем. Хотя философия процветала во многих цивилизациях, в частности в Индии и Китае, метафизика как нечто отдельное от религии, продукт творческой мысли конкретного человека, родилась и развивалась на Западе.

В наше время естественные науки резко потеснили философию, слывшую когда-то царицей знаний. Но еще прежде, чем это случилось, сами философы ополчились на метафизику. Во второй половине XVIII века Иммануил Кант доказывал, что метафизика в чистом виде невозможна – иными словами, человек не в состоянии собственными силами, с помощью листа чистой бумаги или даже компьютера, объяснить смысл мироздания. Эту мысль затем неоднократно развивали другие философы, пока, наконец, в начале XX века представители школы логического позитивизма не объявили все цели метафизики, так называемые вечные вопросы, простыми языковыми ухищрениями, которым в действительности ничто не соответствует. Крайним представителем этого направления был австриец Людвиг Витгенштейн, который, в полном убеждении, что окончательно разделался с вековым заблуждением, роздал все свое наследственное состояние и ушел в школьные учителя. Правда, потом он немного передумал, но это к делу не относится.

Но надежда умирает последней, а в терминах философии надежда – это и есть метафизика. Позитивизм постепенно набивает оскомину, и некоторые современные философы, в том числе и упомянутые рецензенты А. М. Мониуса, вновь обращаются к забытым традициям. Можно сколько угодно твердить, что вопрос о смысле жизни не имеет смысла, но именно такое утверждение, а не наш вопрос, воспринимается нами как словесная погремушка. «Путь к пониманию» и институт, основанный для его пропаганды, преследуют единственную цель: возрождение метафизики в современной философии.

Проблема, которую пытается решить автор трактата, формулируется следующим образом: каким образом, наряду с необходимыми вещами, то есть всем бытием, Вселенной, существуют вещи, лишенные необходимости, обусловленные – то есть, в конечном счете, люди, – которые могли бы в принципе и не существовать? Традиция предлагает несколько решений.

Первое – это так называемый теизм, мировоззрение, лежащее в основе большинства религий. Верховный разум создал обусловленные вещи, включая людей, потому что это благо, а благо – это необходимость. Таким образом, случайные создания становятся необходимыми. Это, конечно, создает противоречие, потому что вещь не может быть одновременно и необходимой, и случайной.

Это противоречие попытался устранить голландский философ Бенедикт Спиноза, который отождествил Бога со всей Вселенной, а поскольку в Боге все необходимо, то случайностей просто не может быть. Логически это как бы выход, но интуитивно мы не перестаем чувствовать, что наше собственное существование – случайно.

Существуют еще более хитроумные метафизические системы – например, гипотеза множественных миров, выдвинутая современным физиком Дэвидом Дойчем для объяснения законов квантовой механики. Согласно Дойчу, существует бесконечное множество вселенных, в каждой из которых реализуется та или иная возможность, и любая возможность реализуется по крайней мере в одной из этих вселенных. Допустим, если вы купили лотерейный билет и ничего не выиграли, то по крайней мере в одной из параллельных вселенных вы получили главный приз. Таким образом, все, что в каждой отдельной вселенной производит впечатление случайности, в их совокупности является необходимостью.

Автор трактата «Путь к пониманию» отвергает все эти решения. Согласно его заключению, обусловленные вещи существуют затем, чтобы через их посредство бытие пришло к пониманию самого себя. Каждый из нас может быть случаен, но все вместе мы необходимы как орудие самопознания Вселенной – или, в других терминах, Бога.

Впрочем, пора покинуть заоблачные высоты философии и вернуться к детективному сюжету. В поисках ключа к личности автора в самом тексте Джеймс Райерсон обратился за помощью к знаменитому литературному сыщику Доналду Фостеру, профессору колледжа Вассар. Фостер прославился тем, что сумел определить личность автора нашумевшего несколько лет назад анонимного романа «Первичные цвета», а также доказать, что автором одного недавно обнаруженного стихотворения является Шекспир. Но в случае «Пути к пониманию» даже Фостер оказался бессилен. Впрочем, он дал Райерсону одну возможную зацепку: слово kindmates, по-русски приблизительно «родственники», употребляемое в «Пути к пониманию», отсутствует в Большом Оксфордском словаре и, насколько известно самому Фостеру, встречается только в лексике Марка Джонстона, декана философского факультета Принстонского университета.

Таким образом, круг подозреваемых сузился: следовало исключить самого Джонстона, а затем искать среди его учеников. Пройдя по этой цепочке, Райерсон вышел наконец на Марка Сэндерса, который раньше поставил его в тупик. Нашелся он недалеко – это оказался предприниматель, живущий в том же Принстоне. Райерсон позвонил ему и представился как человек, собирающий материалы об институте А. М. Мониуса. Сэндерс попросил перезвонить ему на следующий день, но уже через час, видимо решив, что разоблачен, прислал Райерсону сообщение по электронной почте, в котором признался, что именно он и есть А. М. Мониус. Он просил Райерсона не разглашать его имени, но Райерсон решил иначе – в конечном счете потому, что его задача была прямо противоположной.

Не на все вопросы нашлись ответы, но статью пора было отдавать в редакцию, и Райерсон свернул дальнейшее расследование. Впрочем, вот что он сам пишет по этому поводу.

...

Вполне возможно, что было и что-то другое, что удержало меня от продолжения расследования. Не подлежит сомнению, что моя информация о Марке Сэндерсе содержала достаточно манящих противоречий для того, чтобы продолжить ее сбор. Передо мной был человек, который хотел принять участие в ученых дебатах на правах философа, но который принял это участие столь эксцентричным образом, что оказался совершенно непохожим на всех философов, какие были до него. Это был независимый мыслитель, питавший такую неприязнь к своим коллегам-профессионалам, что он утопил их в деньгах. И он хотел войти в постпозитивистский мир современной метафизики, сохранив при этом мистические украшения и аксессуары величественных провидцев прошлого, столь эффективно высмеянные позитивистами…

Однако тайна института А. М. Мониуса стала казаться слишком человеческой после того, как загадка была разгадана. Начинаешь вновь тосковать по какому-то чувству таинственности вместо сухой действительности мирских побуждений, конфузов и гордыни.

Я заглядываю иногда на сайт теперь уже разоблаченного института и гадаю, стоит ли выкладывать восемнадцать с полтиной за трактат, который не сулит легкого чтения и из которого я уже вряд ли узнаю что-то новое. В отличие от науки, которая обычно решает частные проблемы коллективным натиском, метафизика – это всегда нечто вроде штурма вечности в одиночку, неизбежно обреченного на поражение. Но я не могу не думать, что же подвигло этого человека, столь преуспевшего в жизни, потратить, по его собственному признанию, почти тридцать лет на безуспешную попытку вырвать у Вселенной ее главную тайну. Теперь на сайте появилась рубрика «Об авторе», где Сэндерс без тени досады упоминает о том, как его разоблачил дотошный журналист, а также сообщает, что намерен переехать во Флоренцию и жить там ближайшие два года вместе с женой и двенадцатилетним сыном. Есть в этом какая-то грустная окончательность и бесповоротность, и мне мерещится, что вместе с ним удаляется на покой среди тосканских холмов вся усмиренная гордыня цивилизации.

ДНИ ГНЕВА

Теперь мы точно знаем, когда и чем началось тысячелетие.

В десять утра, то есть уже в одиннадцать по восточному времени, я сел в Миннеаполисе в прокатную машину, нажал кнопку радио и впервые все услышал. В городе уже объявили частичную эвакуацию: собственной высотной башни, одноименной нью-йоркским близнецам, федеральных учреждений и самого крупного в США розничного торгового комплекса. Прямо перед кольцевой дорогой возникла пробка и продолжалась четыре часа, без поблажек и способов побега, потому что все съезды были тоже забиты. Люди в соседних машинах сидели молча, с отвлеченными лицами радиослушателей, или выбивали пальцами чечетку на клавиатуре сотовых телефонов. Полчаса спустя пожилой человек из бежевого «доджа» прямо передо мной вышел на обочину, опустился на колени и стал молиться. К нему присоединилась супружеская пара из микроавтобуса.

Поначалу то, что я услышал, показалось мне галлюцинацией или грубым массовым розыгрышем, вроде классической «Войны миров» Орсона Уэллса, – вопреки очевидности, потому что голоса ведущих Национального публичного радио были слишком хорошо знакомы, и ничего подобного от них ожидать не приходилось. Через пять минут стена мысленного сопротивления рухнула, и я с трудом подавил тошноту. Все было чистой правдой: четвертый самолет совершал свой предсмертный разворот над Пенсильванией.

Некоторое время ведущий шоу вел беседу с радикальным профессором из Калифорнии, который утверждал, что Америка получает по заслугам. Слушатели, звонившие в студию, задыхались от отчаяния и ненависти, и я не мог не разделить и то, и другое, но все же краем сознания понимал, что этот бессовестный болтун олицетворяет собой ту невероятную свободу, которая была главной мишенью неведомых убийц и которую нам теперь предстоит защищать. В день, когда мы больше не услышим в Америке оскорбительных и кощунственных наветов, мы поймем, что рухнуло нечто гораздо большее, чем две башни и треть Пентагона, и что столетия пролетели напрасно. Мы поймем, что поражены в самое сердце.

Вечером в мотеле в О-Клер я впервые увидел апокалипсис воочию, и увиденное ничем не отличалось от того, что я десятикратно услышал и вообразил с голоса диктора по дороге. Ведущий NBC Питер Дженнингз сидел перед экраном после 12-часовой вахты, словно наркотическая сомнамбула, дирижируя капеллой репортеров и комментаторов, без пиджака и в сбившемся набок галстуке, подхватывая в воздухе медленные ускользающие слова. Ему, как и другим журналистам, в этот день выпала самая длинная смена, профессиональный триумф, зенит всей карьеры. Журналистам выпадает повод отличиться тогда, когда всем остальным лучше бы обойтись без этого повода.

Я заснул с дистанционным пультом на одеяле, а когда наутро открыл глаза, на экране по-прежнему полыхала многотысячная смерть, и этажи растворялись в воздухе, полные истошного и никому не слышного крика: эпиграф эпохи, визитная карточка вечности.

Если оставить в стороне фотографии и плакаты, моя зрительная память не сохранила образа этих башен, хотя я прилетел в Нью-Йорк и жил там всего лишь года через два после их постройки, а затем многократно бывал там в гостях. Памяти не за что было зацепиться на этих безупречных вертикалях.

Фундамент закладывали в 1966 году, а церемония открытия с ленточкой и ножницами, с речами и шампанским состоялась в апреле 1973-го. Автор проекта – Минору Мурасаки, которому поручили втиснуть максимум коммерческой площади в минимум географической. Ньюйоркцы поначалу отнеслись к новой достопримечательности городского ландшафта скорее с насмешкой, чем с гордостью, – их прозвали «последней эрекцией Нельсона Рокфеллера», губернатора штата, известного своим небезразличием к противоположному полу и впоследствии прогремевшего пикантными подробностями скоропостижной смерти. Репутации архитектурного шедевра Международный торговый центр так и не завоевал – подобие любви, как в долгом браке, пришло скорее от привыкания, как это было у парижан с Эйфелевой башней. Эстетическим спасением для нью-йоркских башен стал тот факт, что их было две и они как бы состояли в непрестанном диалоге друг с другом, беседовали о вечности высоко над нашими головами. Вечность обернулась мгновением.

Остались некоторые детали интерьера. Лет 12 или больше назад я прибыл с приятелем на Манхэттен из Нью-Джерси на подземном экспрессе, конечная станция которого располагалась как раз под башнями, – к этому прошедшему времени еще трудно привыкнуть. Уже вечерело, в зале было полупусто, и многие из магазинов, приютившихся в основании небоскребов, постепенно закрывались. У самого выхода я нагнулся и поднял пятидолларовую купюру. Эти пять долларов я вернул пару недель назад сторицей, позвонив в Красный Крест. Я надеюсь, что потерявший был просто случайным прохожим вроде меня и что он сегодня не обидится, что возвращено не вполне по адресу.

После катастрофы Интернет запестрел проектами архитектурного «ответа бен Ладену» с матерными посвящениями: целые грозди новых башен, до самой стратосферы. Все это тщетно: любимую, но некрасивую жену не заменить такой же некрасивой, только на полметра выше. Эти новые башни никогда не станут теми прежними, где я когда-то вышел из поезда и откуда три тысячи человек не вернулись домой. Есть предложение разбить мемориальный сквер – на самом дорогом куске недвижимости на планете, потому что память дороже.

Когда люди уже бежали в панике по темным и дымным лестницам, навстречу им поднимались пожарные. В этом не было ничего исключительного, потому что у пожарных как раз такая работа, и многие из спасшихся двадцати с лишним тысяч обязаны жизнью именно им. Сами они потеряли в этот день до 400 человек, включая всю командную верхушку. Тем, кто был заперт огнем и дымом на верхних этажах, не помогла даже эта жертва героев, и свидетели с ужасом вспоминают, как люди, потеряв надежду и в безумной попытке обрести последнее достоинство, стали прыгать из окон – поодиночке и попарно, взявшись за руки.

Нью-йоркские пожарные – большей частью ирландцы и итальянцы, католики, и в одной из пожарных частей у них был собственный отец-исповедник Майкл Джадж. Он то и дело вступал в конфликт с церковью из-за своего обыкновения отпускать своим подопечным все грехи скопом: вы, дескать, ребята, делаете божье дело. 11 сентября, когда на его паству обрушились тысячи тонн бетона и металла, отец Майкл прибыл на место катастрофы для последнего причащения умирающих. Совершая таинство, он снял шлем, и в это время на него упала женщина – одна из тех, прыгнувших в вечность. Тело священника не отдали в морг, отнесли на станцию и положили там на импровизированном алтаре. Пожарные стали героями ньюйоркцев, и отец Майкл – теперь навсегда их ангел-хранитель, как бы ни распорядился Ватикан.

Профессор Самюэль Хантингтон предсказал столкновение цивилизаций, и сегодня, никоим образом не подозревая его в кровожадном злорадстве, легко себе представить, как он празднует свою прозорливость: «Я сказал первым». Но не он сказал первым, и ничего нового он не сказал. Случилось то, что случалось испокон веков и о чем мы на Западе забыли после полувека благополучия. Куда точнее слова Бернарда Льюиса, ведущего американского востоковеда:

...

Ислам – одна из великих мировых религий… Ислам принес утешение и душевный покой бесчисленным миллионам мужчин и женщин. Он придал достоинство и значение тусклой и скудной жизни. Он научил людей различных рас жить в братстве, а людей различных вероисповеданий – жить бок о бок в сравнительной веротерпимости. Он вдохновил великую цивилизацию, в которой не только мусульмане, но и другие жили творческой и полезной жизнью и которая своими достижениями обогатила весь мир. Но ислам, подобно другим религиям, имеет также фазы, когда он разжигает в некоторых из своих последователей склонность к ненависти и насилию. На нашу беду, часть мусульманского мира… находится сегодня именно в такой фазе, и эта ненависть направлена против нас.

Трудно поверить, что поначалу некоторые пытались искать виноватого ближе к дому, среди единомышленников Тимоти Маквея, борцов с «черными вертолетами» ООН. Эти пожертвуют ради идеи любым количеством любых жизней, но никогда – своей собственной.

В универмагах Wal-Mart и K-Mart раскуплены все флаги; эта отрасль индустрии – пожалуй, единственная, которой катастрофа послужила стимулом, и заказы поступают на две недели вперед. Но ее не отнесешь к высоким технологиям, и большинство американских флагов сегодня шьется в Китае.

Ветви деревьев и автомобильные антенны повязаны желтыми лентами – обычай из песни, так по традиции американцы отмечают разлуку и надежду на ее окончание. На табло бензоколонок и супермаркетов, на лужайках домов и на виадуках над шоссе – трехцветные надписи: «Боже, благослови Америку» и «Вместе мы выстоим». Конгрессмены и сенаторы на ступеньках Капитолия, повергнутые в замешательство короткой эвакуацией, неожиданным хором заводят знакомую всем со школьных лет патриотическую песню – этот вокал нельзя вспомнить без усмешки, но на месте он трогает беспрекословно. Сегодня никто не считается на демократов и республиканцев – для этого еще будет время. Выступление президента перед объединенной сессией прерывается многократными овациями. Президент говорит о войне и неукоснительном возмездии – эти стены не помнят ничего подобного после Рузвельта и Пёрл-Харбора, и лучше бы так и не помнили.

Кто-то пустил в Интернете призыв: в семь вечера всем выйти со свечами, и мы ступаем на улицы Бостона, щелкая зажигалками. В первых сумерках эта паутина трепещущих огней растворяет реальность, как ее растворили непоправимые рейсы 11 сентября, но уже без шока, а свечи неизбежно погаснут, и люди разойдутся по домам – не бродить же вот так, с огнем в руках, до скончания времен. Мы помним и надеемся помнить всегда, но мы всего лишь люди, и у нас масса дел. Парень об руку с девушкой через дорогу смотрит с недоумением, но потом догадывается и говорит: «Благослови вас Господь».

Местный аэропорт Логан по-прежнему закрыт – именно отсюда вылетели в последний рейс три из четырех самолетов-самоубийц.

Так, значит, все-таки война? Впервые за мою жизнь это слово звучит во всей своей угрожающей реальности, без телевизионного флера и кокетства. В этой войне, предупреждают нас, не будет победы раз и навсегда, и мы никогда о ней не услышим. Мобилизация навечно, переход всего образа жизни на осадное положение. Вот что писал несколько лет назад военный историк Мартин ван Кревельд, предсказавший будущее трезвее и мрачнее исторического фантаста Хантингтона:

...

Точно так же, как нет смысла спрашивать, почему люди едят или зачем они спят, война во многих отношениях представляет собой не средство, а цель. На протяжении истории на каждого, кто выражал ужас по поводу войны, найдется другой, который нашел в ней самый замечательный опыт, какой только дарован человеку, даже до такой степени, что он проводит остаток жизни, вгоняя в скуку потомков рассказами о своих подвигах.

Когда наша жизнь складывается в цепь непрерывных побед, как это было на протяжении последних десятилетий, мы забываем, что победа всегда подразумевает побежденного и далеко не каждый побежденный удовлетворится байками о подвигах, нашим прощением и светлым будущим. Само это светлое будущее становится оружием во вражеских руках: водопровод – каналом бактериологического заражения, кондиционер – носителем радиации, авиалайнер – но об авиалайнерах мы уже и так знаем. Для ван Кревельда война – это попросту образ существования цивилизации, а то, что мы сегодня называем терроризмом, – война, какой она была всегда, задолго до Клаузевица и после него, потому что воюют не государства, а люди. Мир – это когда ситуация на фронте складывается в нашу пользу, но нам больше не будет позволено свернуть этот фронт и вернуться в казармы.

Объяснить и понять случившееся – не значит его отменить или даже предотвратить. Мы можем, до первого шального астероида, льстить себя надеждой, что покорили природу, но мы не покорили и никогда не покорим человека.

В книге британского религиоведа Карен Армстронг «Битва за Бога» сущность и происхождение религиозного фундаментализма истолкованы достаточно ясно. Когда-то наше сознание определяли два полюса, mythos и logos, миф и разум. Это равновесие впервые и единожды за всю историю нарушила только одна цивилизация – западная, которая целиком перешла на сторону logos’a, с ее всепобеждающей наукой, приоритетом личности и вытеснением религии в область частной жизни. Столетиями мы просто не замечали, что далеко не все с нами согласны, да и не искали чьего-либо согласия, и нам верили и по мере сил подражали. Но культуры, в которых миф по-прежнему претендовал на права, в скором времени поняли, что никакое подражание прогрессу не спасет, если не сдать последние бастионы предрассудка. Мы сшибали эти бастионы без оглядки, мы стали сказочным человеком без тени, а всю тень оставили слаборазвитым, которых сочувственно переименовали в «развивающиеся».

...

Для некоторых современность была обретением власти, освобождением, увлечением. Другие восприняли ее и продолжают воспринимать как принуждение, вторжение и разрушение. По мере распространения западной современности по другим уголкам земли все это повторяется. Программа модернизации была просветительской и в конечном счете содействовала человеческим ценностям, но она также была агрессивной. В XX столетии некоторые из людей, испытавших современность в первую очередь как насилие, становились фундаменталистами.

Некоторые из нас замечали, что жизнь без тени неестественна, и пытались заняться ее реконструкцией на рациональный западный манер: Фрейд с его психоанализом, еще радикальнее – Юнг, прямо выступивший на защиту мифа. Но объяснить – не значит восстановить равновесие, потому что исправить цивилизацию – все равно что исправить дерево, это делается топором. Зло, против которого мы сегодня выступаем в бой, можно для краткости назвать «мусульманским фундаментализмом» или фазой ислама, вступившей в конфликт с фазой христианства, но в действительности мы воюем против собственной тени, в которую первым запустил чернильницей еще Лютер, приняв ее за черта. Цивилизация – змея, которая проползла по кругу и вступила в схватку с собственным хвостом, легендарный зверь Уроборос из рукописей средневековых алхимиков – мы должны помнить об этом в час воздаяния.

Мы сидим у костра над лесным озером в Вермонте, как сидели не раз раньше, как сидели другие до нас, и Нью-Йорк с Вашингтоном кажутся отсюда такими же призраками, как Кабул, Пешавар или даже Ксанаду хана Хубилая, представший глазам Марко Поло. Внезапно одна из нас начинает говорить неестественным голосом пророчицы, Кумской Сивиллы, преображенным накипевшими слезами. Она говорит о мире, который миновал безвозвратно, о войне, которая теперь никогда не кончится, и о страхе, который никогда не отступит. Вместе с другими я машинально киваю, потому что еще минуту назад думал то же самое. Но на смену этой приходит совсем другая мысль, которой я пока не даю права голоса: ничего не изменилось, мир остался таким же, каким был до этих обрушенных башен и пылающего Пентагона. Изменились мы, прозрев ценой этой многотысячной гибели, но прозрение станет полным лишь тогда, когда мы сами себе в этом признаемся. Мы проснулись на войне, в которой нам никогда не увидеть полной победы, но поражение слишком возможно, если ненависть, приоткрывшая нам в сентябре свое искаженное лицо, найдет приют и в наших душах. Ненависть легко поселяется на площади, где вчера жила любовь, ей не нужно особого ордера.

В эти роковые дни Всемирную паутину облетело стихотворение Уистана Хью Одена, посвященное началу Второй мировой войны, «1 сентября 1939 года», с его пронзительной завершающей строкой: «Мы должны любить друг друга или умереть» – оно странным образом под стать нынешним событиям. Поэт вскоре спохватился, что мы ведь все равно должны умереть, и исправил соответствующим образом, но получилось уже совсем глупо, и тогда он проклял свой шедевр, обозвав его «лживым». Но стихотворение выжило и говорит с нами как с современниками, поверх сомнений автора:

...

Мы должны любить друг друга или умереть.

ДИПЛОМ МАКЛИНА

Мир, в котором мы живем, мы воспринимаем через призму стереотипов – в литературе этот прием называется литературным штампом, но, поскольку мир не сводится к литературе, в жизни стереотипов гораздо больше, чем на бумаге.

Различные виды психотерапии используют стереотипность человеческого мышления в так называемых ассоциативных опросах: человеку называют слово с тем, чтобы он, не раздумывая, назвал другое: рыба – птица, свобода – рабство, гвоздь – молоток. Смысл такой проверки заключается в том, что у нормального человека многие точки в мозгу как бы соединены накоротко, раз и навсегда, благодаря чему в ряде жизненных ситуаций, в том числе и в критических, он может принимать решения без лишних раздумий. Испытуемый, который на «гвоздь» ответит «корова», а на «свобода» – «подосиновик», с нашей точки зрения мыслит ненормально. Жесткость ассоциаций заложена как принцип во многие психологические тесты, в том числе на определение умственного коэффициента.

Но у этого полезного душеустройства есть дурная изнанка – и даже не одна. Во-первых, стереотипы, когда они применяются не к вещам, а к людям, представляют собой главный компонент расизма, национализма и других видов ксенофобии, ненависти к чужому и непохожему. Во-вторых, стереотипный образ мышления – корень конформизма, отношения к существующим условиям жизни как к чему-то раз и навсегда данному и не подлежащему изменению. Общество, целиком отданное во власть стереотипов, особенно подкрепленных авторитетом власти, приходит в застой – и термин знакомый, и за примером ходить недалеко.

Существуют, однако, категории людей с ослабленным чувством стереотипа – большинство из них приносит бесспорный социальный вред, но некоторые – неоценимую пользу. Примеров можно привести много: подростки, профессиональные революционеры, социальные реформаторы, талантливые ученые, мыслители и художники. Но самую большую группу составляют, конечно же, душевнобольные, и многие из предыдущих примеров частично с этой группой совпадают. Сегодня мы поговорим о поэзии и безумии.

Начну с отрывка из любопытного письма, который я почерпнул из статьи Алекса Бима «Общество сумасшедших поэтов», опубликованной в журнале Atlantic.

...

Как вы думаете, может ли человек вроде меня, многократно двинутый, баллотироваться на выборный пост и победить?.. Я имею в виду пост сенатора штата от моего округа в Саут-Энде, Бэк-Бей в Бостоне, и от Роксбери, где ваш сын, и так далее. Сейчас его представляет ничем не примечательный республиканец. Его соперник – стандартный демократ-партиец, без шанса на победу. Я буду баллотироваться как демократ, и если смогу выйти вперед в очень трудных первичных выборах, то разгромлю республиканца. А потом передо мной откроются перспективы, когда я засяду в бостонском штатном Капитолии на моей работе за 5 тысяч в год, которая обходится в 10. Прошу вашего совета.

Автор этого письма – Роберт Лоуэлл, видный американский поэт середины XX столетия. Письмо замечательно тем, что автор написал его в стенах психиатрической лечебницы Маклин в Массачусетсе. Не менее интересен и адресат, который в это время находился в вашингтонской психиатрической больнице Сент-Элизабет, – это поэт Эзра Паунд, один из столпов американского модернизма, который был арестован за сотрудничество с итальянским фашистским режимом и провел в Сент-Элизабет четырнадцать лет. Неизвестно, что он ответил Лоуэллу, и ответил ли вообще.

Поэты, конечно же, сами по себе – одна из излюбленных мишеней стереотипа. В России такой стереотипный ярлык – это прежде всего алкоголизм, от Аполлона Григорьева до Сергея Есенина и дальше. В Великобритании и Америке поэзия ассоциируется в первую очередь с безумием, что можно подтвердить массой прецедентов – на ум приходит, конечно же, судьба выдающегося романтика и мистика Уильяма Блейка. По странному стечению обстоятельств, примерно в середине XX века настоящая эпидемия душевных заболеваний поразила в США практически целое поэтическое течение, школу так называемой «исповедальной поэзии». В том же Atlantic’e я обнаружил опубликованную в 1965 году статью Питера Дейвисона «Безумие в новой поэзии», где душевное заболевание рассматривается уже просто как компонент творчества.

Оставляя в стороне таких видных пациентов, как Джон Берриман и Теодор Ротке, я хочу, вслед за Алексом Бимом, сосредоточить внимание на бостонском очаге, то есть на самом Роберте Лоуэлле и двух его знаменитых поклонницах и ученицах, Сильвии Плат и Энн Секстон. Все они прошли через горнило Маклина – если и не самой лучшей, то уж наверняка самой элитарной психиатрической больницы США, где на протяжении многих десятилетий поправлял душевное здоровье цвет Новой Англии.

Роберт Лоуэлл как раз и был отпрыском одного из виднейших бостонских родов. Он стал провозвестником послевоенного возрождения американской поэзии, которая, после поколения Паунда, Элиота и Фроста, некоторое время пребывала в летаргии. Ранняя поэзия Лоуэлла отличается филигранной формой и обилием литературных аллюзий. Тем поразительнее был перелом в его творчестве, ознаменованный сборником «Уроки жизни»: Лоуэлл перешел на свободный размер и разговорный язык, его главным предметом стала обыденная жизнь и собственная психика – предметом тем более необычным, что Роберт Лоуэлл был психически болен, в прямом медицинском смысле.

Периодически Лоуэлл впадал в так называемые маниакальные состояния, необыкновенное возбуждение, сопровождаемое симптомами бреда. В таком состоянии он мог признаться в вечной любви бортпроводнице и в желании немедленно начать с ней новую жизнь, а однажды прочел лекцию, восхваляющую Гитлера. В такие периоды он исчезал из повседневной жизни и удалялся в стены психиатрической лечебницы.

В Маклине он не был первым представителем «исповедальной школы» – его там опередила Сильвия Плат, – но почти наверняка одним из самых знаменитых и оригинальных пациентов. Он раз и навсегда поместил это богоугодное заведение на карту американской литературы. Сохранилась его переписка – письмо к Паунду я уже цитировал, но, кроме этого, Лоуэлл был, видимо, единственным пациентом такого рода, обменявшимся письмами с Белым домом: в одном из них супруга президента Жаклин Кеннеди поздравляет его с поправкой и благодарит за присланную книгу.

Термин «исповедальность» применительно к поэзии кажется излишним, тавтологией: в конце концов, о чем же еще пишут лирики, как не о себе? Но позднее творчество Лоуэлла, его учеников и современников было резким контрастом к намеренной безликости предшествовавших модернистов: Элиот практически никогда не писал от первого лица, а если и писал, то от лица персонажа. Фроста, который писал от своего, отличает сдержанность и некая традиционная поза мудрости. Лоуэлл, Плат и Секстон, а вместе с ними Берриман и Ротке отказались от этой сдержанности, их поэзия имеет больше родства с кушеткой психоаналитика, чем с выступлением перед аудиторией. Эта поэзия беспощадна, но прежде всего не в адрес поколения, режима и мироздания, а по отношению к самому автору, и диагноз здесь действительно становится чем-то вроде литературного приема. В худших своих образцах исповедальная поэзия, на мой взгляд, чересчур истерична и переступает границы хорошего вкуса, но этот упрек я адресую не Лоуэллу.

В 80-х годах, когда Алекс Бим посещал Маклин, собирая материал для своей предстоящей книги, в кабинете сестер еще висело на стене стихотворение, написанное знаменитым пациентом, – из соображений экономии приведу только финал:

После обильного новоанглийского завтрака

В это утро я вешу добрые двести

Фунтов. Король курятника,

Я шествую в своей водолазке французского матроса

Перед металлическими зеркалами для бритья

И вижу, как слабое будущее становится знакомым

В изможденных туземных лицах

Этих чистопородных психов,

Вдвое старше меня и наполовину легче.

Все мы тут старожилы,

Каждый сжимает сложенное лезвие.

Сильвия Плат, к добру или к худу, сегодня – одна из самых знаменитых поэтесс англоязычного мира, и ее биография сыграла в этом, пожалуй, большую роль, чем ее творчество, хотя я вовсе не хочу это творчество принизить.

Плат попала в Маклин раньше Роберта Лоуэлла, чьи поэтические семинары в Бостонском университете она посещала, когда была студенткой в колледже Смит. Столкнувшись с ординарной жизненной неудачей, она решила покончить с собой, спрятавшись в потайное место дома и приняв снотворные таблетки. После лихорадочных поисков она была спасена и помещена в психиатрическую лечебницу.

Надо сказать, что Плат совершенно не соответствовала стереотипу юной поэтессы, замученной невниманием толпы. Это была красивая, талантливая и амбициозная женщина, чьи стихи уже обращали на себя внимание, печатались в ведущих журналах и получали премии. В Маклине, где лечение обходилось довольно дорого, она получала своеобразную стипендию, которую ей выплачивала состоятельная благотворительница. Болезнь была упорной, и лечение долго не давало результатов – помогла лишь серия электрошоков. Месяцы, проведенные в больнице, послужили канвой автобиографического романа «Под стеклянным колпаком», который со временем приобрел необыкновенную популярность – по мнению многих, он стал для девочек-подростков тем, чем для мальчиков уже был роман Сэлинджера «Над пропастью во ржи».

Сильвия Плат вышла замуж за английского поэта Теда Хьюза, родила ребенка, но самоубийство оставалось судьбой, и в 1963 году она предприняла очередную попытку – на сей раз бесповоротную. По ее собственному счету, это была четвертая попытка. Вокруг ее имени и творчества выросла с тех пор настоящая индустрия, ее сделали чем-то вроде символической феминистской жертвы, и Хьюзу уже было невозможно оправдаться, – ему, конечно же, отвели роль символического палача. Но стихи Плат, с их яростной образностью и лейтмотивом обреченности, свидетельствуют о том, что враг был все-таки внутри.

Энн Секстон, третья в этой плеяде, была, судя по всему, наиболее экстремальным случаем. Она начала писать стихи после попытки самоубийства в результате послеродовой депрессии и, вместе с Сильвией Плат, посещала семинары Лоуэлла. В ее отношениях с Плат доминирующим фактором была ревность – к вниманию наставника, к таланту и славе, но главное – и поразительнее всего – к роковой судьбе. Секстон была одержима идеей самоубийства. Когда она узнала о трагической кончине Плат, она посвятила ей стихи, в которых назвала покойную соперницу воровкой.

В конечном счете Секстон получила и славу, и Пулицеровскую премию. Но у нее была заветная мечта, которую ей так и не удалось осуществить, – хотя она лечилась в других психиатрических больницах, ей никак не удавалось попасть в Маклин, чьи стены были освящены пребыванием Лоуэлла и Плат. Для Секстон Маклин был чем-то вроде учебного заведения, в котором следовало пройти курс и получить диплом.

Она все-таки туда проникла, но не студенткой, а преподавателем: библиотекарша больницы пригласила уже известную поэтессу вести литературную студию с участием пациентов. Члены этой литстудии оставили о ней весьма противоречивые и даже саркастические воспоминания, но для некоторых Секстон стала кумиром, каким для нее самой был Лоуэлл.

Одиннадцать лет спустя после гибели Сильвии Плат Энн Секстон наконец с ней сквиталась, покончив с собой. Но она опоздала – вся скандальная слава перепала сопернице, которая и образом, и возрастом пришлась эпохе куда больше впору.

Эта странная плеяда поэтов-безумцев наводит на странные мысли – настолько расхожие, что их даже неудобно облекать в слова. Поэт – поневоле брат сумасшедшему, оба находят в жизни ассоциации и связи, которых большинство из нас не замечает, они разрушают уютные штампы, позволяющие нам спокойно спать. Подобно журналистам в горячих точках, поэты ведут репортаж из мест, куда всем остальным больно смотреть, о которых больно рассказывать, и некоторые подходят слишком близко к эпицентру. Поэт – это сумасшедший, наделенный исключительным даром речи.

Впрочем, пора плеснуть на голову ушат холодной воды. В эти же дни в журнале Weekly Standard вышла рецензия Томаса Диша на сборник новых стихотворных переводов Виктора Гюго. Гюго, известный большинству из нас как автор душещипательных бульварных романов, у себя на родине, во Франции, имеет репутацию величайшего национального поэта, которую не удалось поколебать ни Бодлеру, ни Рембо, ни символистам. Он прожил долгую и благополучную жизнь, достиг зенита славы, писал стихи до глубокой старости и был воплощением психической нормы. Впрочем, остряк Жан Кокто все-таки диагностировал манию величия: по его словам, Виктор Гюго был безумцем, воображавшим, что он – Виктор Гюго.

Но я все-таки вернусь в заключение к подлинным безумцам и закончу стихотворением Сильвии Плат.

Леди Лазарь

Я это сделала опять.

Год на каждые десять —

Мой распорядок.

Я подобна ходячему чуду, и кожа

Светла, как абажур нациста.

Моя левая нога —

Пресс-папье.

Мое лицо без черт, тончайший

Еврейский лён.

Откинь покров,

О, мой враг.

Привожу ли я в ужас?

Мой нос, глазницы, весь комплект зубов?

Прокисшее дыханье

Растает за день.

Скоро, скоро плоть,

Проглоченная гробовой дырой,

Ко мне вернется,

А с ней – моя улыбка.

Мне всего лишь тридцать

И, как у кошки, девять смертей.

Вот эта – Номер Три.

Какая мерзость —

Кончаться каждое десятилетье.

Какая темень нитей.

Хрустя арахисом, толпа

Прет посмотреть,

Как их разматывают, с рук до ног —

Великий стриптиз.

Господа, и дамы,

Вот мои руки,

Мои колени.

Пускай я кожа и кость,

Я, тем не менее, все та же.

Когда произошло впервые, мне было десять,

Это был несчастный случай.

Второй раз я решила

Перетерпеть и вспять не повернуть.

Я убаюкалась наглухо,

Как раковина.

Им было не дозваться,

И обирали червей, как липкий жемчуг.

Умирать —

Искусство, как и все другое.

Мне в этом мало равных.

Мне в этом привкус ада.

Мне это как взаправду.

Пожалуй, в этом – мое призванье.

Легко проделать это взаперти,

Легко проделать и пропасть.

Все дело в театральном

Рывке назад среди бела дня,

Все то же место, лицо, и грубый

Крик веселья:

«О, чудо» —

Разит меня наповал.

Положен взнос

За лицезренье моих шрамов, взнос

Услышать мое сердце —

Оно и правда тикает.

Положен взнос, очень крупный взнос

За слово или прикосновенье,

Или толику крови,

Или за клок моих волос, лоскут одежды.

So, so, Herr Doktor.

So, Herr враг.

Я – опус твой,

Твое наиценнейшее,

Дитя червонно-золотое,

Что тает в жуткий крик.

Верчусь и жгу.

Не думай, что не ценю твою заботу.

Пепел, пепел —

Ты тычешь и взметаешь.

Плоть, кость, там больше ничего…

Брикетик мыла,

Обручальное кольцо,

Золотая пломба.

Герр Бог, Герр Люцифер,

Гляди,

Я – во плоти,

Из пепла,

Пряди в рыжих звездах,

И ем мужчин, как воздух.

КАБИНЕТ ДОКТОРА АНТЕНОРИ

Август – самый медленный месяц. Население Северного полушария, где обычно происходит большинство событий, отправляется в поголовный отпуск, и журналисты садятся на скудную новостную диету. За это август удостоился многочисленных презрительных прозвищ, таких как «собачьи дни» или «огуречный сезон», а Дэвид Плотц из журнала Slate предложил принять в отношении бесконечного месяца радикальные меры – сократить его до 10 дней, раздав остальные соседям.

Население России вправе не согласиться с этим тезисом, хотя и не будет, наверное, возражать против предложенного наказания: август имеет свойство преподносить россиянам сюрпризы, без которых они бы с удовольствием обошлись. Правда, в нынешнем году самым неприятным из этих сюрпризов было пока что лишь бесконечное путешествие по стране бронепоезда с северокорейским «дорогим вождем» Ким Чен Иром, в то время как Владимир Путин в порядке гостеприимства разгонял на его пути подлых обывателей. От этого, если верить опросам общественного мнения, его рейтинг только повышается. «Дорогой вождь», надо полагать, дивился такому русскому либерализму, – у себя на родине тех, кто путается под ногами, он как минимум расстреливает.

Как бы то ни было, недавний взрыв в иерусалимской пиццерии, в результате которого погибло более полутора десятков человек и еще девяносто было ранено, стал кровавой и бесспорной сенсацией, жуткой реабилитацией межсезонья. Но даже эту трагедию, по крайней мере в американской прессе, оттеснило на второй план другое событие: в тот же день состоялось заранее запланированное выступление президента Буша по общенациональному телевидению – первое за время его пребывания в Белом доме. Подобные обращения к народу – сравнительная редкость и, как правило, связаны с крупными внешнеполитическими событиями, такими как начало военных действий. Тем удивительнее была тема на этот раз: политика федерального финансирования медицинских исследований, связанных с так называемыми «эмбриональными стволовыми клетками». Еще удивительнее, что выступления на эту тему давно и с нетерпением ожидали, а его предполагаемое содержание было предметом ожесточенных споров.

Неделей раньше произошло другое событие, имеющее прямое отношение к выступлению президента. Палата представителей США одобрила законопроект, налагающий полный запрет на все попытки клонирования человека, как в целях продолжения рода, так и для научных исследований, и устанавливающий уголовную ответственность за подобные действия: лишение свободы сроком до 10 лет или штраф до миллиона долларов.

Клонирование – это способ выращивания нового организма, генетически идентичного уже существующему. Для этого, согласно одной из технологий, берется неоплодотворенная яйцеклетка, из которой извлекается ядро, содержащее всю информацию о наследственности, и заменяется ядром клетки организма, копию которого хотят получить. Затем стимулируется развитие зародыша, и клетка помещается в утробу суррогатной матери. Таким образом были уже получены клоны некоторых высших животных, в том числе знаменитая овца Долли, и клонирование человека ничем принципиально не отличается.

Эмбриональные стволовые клетки – это внутренние клетки зародыша, развитие которого исчисляется несколькими днями. Эти клетки обладают уникальным свойством универсальности: в процессе последующего деления они способны производить любые ткани организма – сердечную мышцу, печень, соединительную ткань и так далее. Недавние открытия позволяют сохранять эту способность стволовых клеток в лабораторных условиях сколь угодно долго и направлять их деление в нужном направлении. Результатом может стать новая революция в медицине, которую сравнивают с открытием антибиотиков: лечение болезни Паркинсона, синдрома Альцгеймера и раковых заболеваний, а также безопасная пересадка органов. Эмбриональные стволовые клетки можно получать из двух основных источников: из эмбрионов, оставшихся от искусственного оплодотворения в пробирке, и из эмбрионов, полученных в результате клонирования. На этот второй метод, по мнению многих специалистов гораздо более перспективный, конгресс США наложил запрет в упомянутом законопроекте.

Выступления президента Буша с нетерпением ожидали как ученые, так и журналисты и политические деятели, причем многие из последних заранее облекли себя в мантию блюстителей национальной и глобальной нравственности. Ученые, в том числе 80 нобелевских лауреатов, убеждали президента предоставить им максимум свободы, в то время как многие из блюстителей призывали вообще прекратить финансирование изучения эмбриональных стволовых клеток. Вот, например, позиция редакции авторитетного консервативного журнала Weekly Standard, твердо вставшего на страже нравственности.

...

Дилеммы, связанные с клонированием и изучением стволовых клеток, неминуемо приведут к куда более широким дебатам о том, куда движется вся современная технология: нравственно ли пожинать потенциальные человеческие жизни в помощь уже существующим? Стоит ли совершенствовать потенциальную жизнь с помощью генной инженерии? Имеет ли вопрос о возможном использовании стволовых клеток такой же нравственный накал, как и вопрос о способах их получения?.. Обладаем ли мы достаточной мудростью и волей для сохранения различия между медицинской терапией и евгеническим совершенствованием, водораздела между улучшением человеческого мира и созданием нечеловеческого?

Члены редколлегии Weekly Standard и их единомышленники, обличая зарвавшихся, на их взгляд, ученых, прибегают к образам из антиутопического романа Олдоса Хаксли «Прекрасный новый мир», где человеческое потомство выращивалось в пробирках. Однако, как отмечает Вирджиния Пострел в журнале Reason, они здесь явно передергивают, потому что у Хаксли речь идет о тотальном государственном контроле над процессом воспроизводства в противоположность частной инициативе – то есть именно о том, за что ратуют журналисты из Weekly Standard.

Принимая свое решение, президент должен был, с одной стороны, считаться с мнением консервативного крыла республиканской партии, составляющего его главную поддержку, а с другой – с научным консенсусом. К сожалению, результатом стал компромисс, разочаровавший обе стороны и хорошо описываемый известной пословицей: «и невинность соблюсти, и капитал приобрести». Джордж Буш хочет сохранить государственное финансирование лишь за теми лабораториями, которые работают с уже существующими колониями стволовых клеток, которых его администрация насчитала во всем мире шесть десятков. Клонирование с целью получения новых колоний не допускается, о чем, впрочем, уже позаботился конгресс.

Возражения правого крыла очевидны, потому что там добивались полного запрета. Что же касается ученых, то они отмечают, что в самих Соединенных Штатах лабораторных колоний стволовых клеток можно насчитать лишь около десяти, и существуют сомнения относительно способности этих колоний обеспечить необходимое для продуктивных исследований разнообразие.

Напомню, что президент Буш говорил лишь о государственном финансировании исследований, и выдвинутые им правила не затрагивают частных проектов, существующих на частные средства. Тем не менее речь идет о многих сотнях миллионов долларов, и игнорировать такие суммы никто не может. К тому же за конгрессом остается право пересмотреть предложенные критерии и сделать их еще более строгими.

Но почему же все эти проблемы, головная боль политиков и нобелевских лауреатов, должны занимать нас, людей, так сказать, с улицы? Решения такого рода, как я постараюсь показать, чреваты непредсказуемыми последствиями. Замечательный пример можно почерпнуть на другом конце земли, пять с половиной столетий назад.

В начале XV столетия крупнейшей морской державой планеты был Китай. Его огромные суда, в сравнении с которыми португальские корабли казались карликами, бороздили воды южных архипелагов и всего Индийского океана, наводя трепет на варваров и собирая диковины для украшения императорского дворца. Содержание этого флота обходилось дорого, но сулило в недалеком будущем богатую торговлю и мировое господство.

Ситуация резко изменилась к середине столетия, с приходом к власти нового императора и реставрацией конфуцианской идеологии. Конфуцианцы руководствовались самыми высокими нравственными принципами: они считали сельское хозяйство единственным благородным источником дохода, а мореплавание и торговлю – паразитизмом. Вот как описывает последующие события американский экономический историк Дэвид Лэндис:

...

В результате было принято решение повернуться к морю спиной. В 1477 году могущественный евнух по имени Ван Жи, глава тайной полиции, попросил представить ему бортовые журналы великих путешествий с целью возобновить интерес к морским экспедициям. В ответ вице-председатель военного министерства конфисковал эти документы и то ли спрятал их, то ли сжег. Когда его попросили объяснить такое загадочное исчезновение, он выступил с обличением этих записей как «лживых преувеличений и бредней, далеко отстоящих от свидетельств человеческих глаз и ушей»… Что же касается вещей, доставленных на родину судами, – «бетеля, бамбуковых стволов, виноградного вина, гранатов, страусиных яиц и тому подобных диковин», то они, совершенно ясно, не принесли Китаю никакой пользы. Эти путешествия по Западному Океану пустили по ветру «огромное количество денег и зерна», не говоря уже об огромном количестве человеческих жизней. И на том дело кончилось.

Таким образом, Китай, волей нескольких всевластных вельмож, резко затормозил в колее прогресса. Вместо того чтобы со временем властно постучаться в ворота Европы, он дождался, пока Европа постучала в его собственные ворота, и последствия были плачевными. Сегодня эта огромная страна, пионер многих эпохальных открытий, поспешно догоняет страны, которые в XV веке еще плелись позади.

Трудно найти более яркий пример последствий неуклюжего государственного вмешательства в технологию. Такое вмешательство часто имеет трагически бесповоротный характер: после того как мореплавание было запрещено, связанная с ним технология пришла в упадок, и возобновить его не было уже никакой возможности.

Европа избежала судьбы Китая потому, что никогда не была единым государством с деспотическим правлением, и воцарение реакции где-нибудь в Испании лишь удваивало шансы Англии на успех. Но сегодня мир организован иначе. В Соединенных Штатах сосредоточены ведущие научно-технологические ресурсы, и американский сбой отразится на всем мире. Кроме того, большинство европейских стран уже ввело у себя запрет на клонирование человека и добивается его глобализации.

Уже после одобрения законопроекта в конгрессе и накануне выступления Буша в Вашингтоне прошла научная конференция, посвященная вопросам клонирования, – ее прямую трансляцию вели многие ведущие телекомпании. Главным событием стало скандальное выступление итальянского профессора Северино Антенори и двух его единомышленников, которые бросили вызов мировой общественности, объявив, что намерены приступить к клонированию человека уже в ближайшие месяцы – либо на судах в нейтральных водах, либо в непоименованной средиземноморской стране, где подобные операции пока не запрещены. И хотя в подкрепление своих доводов они ссылались на высокие научные принципы, ни у кого не осталось сомнения, что их настоящая цель – обычный бизнес. Они намерены заниматься клонированием по заказам бесплодных супружеских пар или индивидов и уже, по их собственным словам, получили около двухсот таких заказов.

Профессор Антенори владеет всеми нужными знаниями и квалификацией – у него неважно обстоят дела с нравственностью. Ну а как же конгресс во всеоружии воинствующей нравственности – хорошо ли понимают конгрессмены суть стоящей перед ними проблемы?

Многие консерваторы считают, что человеческая жизнь начинается в момент зачатия, в утробе матери. Такой взгляд, обусловленный в основном религиозными убеждениями, не имеет под собой никаких научных оснований, но именно он так накаляет дебаты в США вокруг проблемы абортов. А поскольку и клонирование, и изучение стволовых клеток связаны с человеческими эмбрионами, накал перехлестывается и сюда. Президент Буш в своем выступлении приравнивал эмбрионы к людям, а журналисты из Weekly Standard именуют их «потенциальной жизнью». Но именно достижения науки изобличают нелепость такого взгляда: любая клетка нашего тела содержит полную информацию, необходимую для создания нового организма, а технология клонирования дает для этого все возможности. Значит ли это, что мы должны считать обрезки наших ногтей и волос потенциальными человеческими существами и наделять их потенциальными гражданскими правами?

Даже в лагере консерваторов мнения разошлись. По словам влиятельного сенатора-республиканца из штата Юта Оррина Хатча, жизнь начинается в утробе матери, но не в холодильнике. Хатч имеет в виду, что большинство зародышей, служащих источником для стволовых клеток, забраковано донорами и никогда не будет имплантировано потенциальной матери.

Некоторые из конгрессменов, выступавших за более либеральные законы и правила, обвиняли своих коллег в невежестве и непонимании сути проблемы. Не секрет, что проблема клонирования человека, стараниями бульварной и не только бульварной прессы, обросла массой совершенно бредовых домыслов. Но у политических деятелей, конечно же, есть советники и консультанты, и среди них одно из центральных мест занимает профессор Чикагского университета Лион Кэсс. Именно ему президент Буш доверил надзор над выполнением своей программы финансирования исследований. Между тем вот что пишет уважаемый профессор в своей книге «По направлению к более натуральной науке», сравнивая современную цивилизацию с древнегреческой – к нашей сегодняшней невыгоде:

...

Мы же, с другой стороны, с нашим анатомированием трупов, пересадкой органов, пластической хирургией, «боди-шопами», лабораторным оплодотворением, суррогатными матками, изменением пола… [так называемым] «правом распоряжаться собственным телом», сексуальным освобождением и прочими обычаями и убеждениями, делающими упор на нашей независимости и автономии, живем все более и более полно ради сегодняшнего дня и текущего момента, подчиняя все, что можем, прихотям нашей воли, без какого-либо уважения к природе и значению телесной жизни.

Так вот, оказывается, где корень зла – в анатомировании трупов. Отсюда, как учит история, недалеко и до открытия кровообращения, прививки от оспы, и – о ужас – до вырезания аппендикса. Таковы плоды необузданного эгоизма, совсем как в советской школе: сегодня ты обманул учителя, а завтра – предал родину. То ли дело были натуральные древние греки, послушно умиравшие от любого насморка, не знавшие дезинфекции и анестезии и за все это уважавшие телесную жизнь. Профессор почему-то умалчивает о классическом античном способе контроля над рождаемостью – выбрасывании неугодных младенцев на помойку.

Пару десятков лет назад человека, исповедующего подобные взгляды, мы, не задумываясь, назвали бы троглодитом. Сегодня, наученные неудачной и обидной пословицей о татарине, мы сдержанно скажем, что он – хуже троглодита. И тем не менее именно ему поручено продвигать самую передовую область медицины.

Нет никакого сомнения в том, что клонирование и изучение эмбриональных стволовых клеток – сложнейшая область науки, затрагивающая множество нравственных проблем. В подобных сферах контроль государства неизбежен, особенно там, где существует предсказуемая опасность для человеческой жизни, хотя политики вряд ли смогут объяснить, каким образом клонирование представляет такую опасность.

Но для такого контроля незачем рубить сплеча и запирать на замок целые научные отрасли – у государства есть методы потоньше, а если нет – оно обязано их разработать, не прибегая к гноению ослушников в застенке и разорению миллионными штрафами. Ведь завтра кому-то придет в голову, что лучшее средство от воровства – запрет на ношение бумажника, а дорожные происшествия предотвратит поголовная конфискация автомобилей.

Государство, опьяненное властью, стремится быть законодателем нравственности, но большинство из нас избирает представителей в парламенты вовсе не затем, чтобы они учили нас разнице между добром и злом. Нравственность – это всегда частный выбор, которого не вправе навязывать ни правительства, ни одобренная ими религия, чьи догмы мы не принимаем добровольно.

Конфуцианские вельможи, запретившие китайцам мореплавание, тоже действовали из высших этических соображений, потому что Конфуций считал главными добродетелями почитание родителей, предков и власти, а обычаи, подсмотренные на чужбине, были этому только во вред. Профессор Кэсс и древний китайский министр хотят оградить нас от вредного вольнодумства. В лучшем случае они загоняют науку в подполье и отдают на поток и разорение флибустьерам вроде доктора Антенори; в худшем они обрекают нас на участь средневекового Китая.

ЖИЗНЬ В КАВЫЧКАХ

Энди Уорхол, к добру ли, к худу ли – один из самых знаменитых художников XX столетия. Его путь к славе начался в 1962 году в лос-анджелесской галерее, где он выставил 32 изображения банок сгущенного супа «Кэмпбелл». Затем последовали другие подобные серии, все эти «Мэрилин», «Элвисы», «Джеки» и «Мао» – есть даже Ленин, но эта серия состоит только из одного портрета. Все это – практически фотографии, раскрашенные произвольными простыми цветами, как те книжки, с которых все мы когда-то начинали восхождение к высотам культуры.

Что это – искусство или розыгрыш? Реакционер вроде меня скажет, что розыгрыш, и даже глупый, и такой ответ трудно опровергнуть, его легче обойти презрительным молчанием. Но тот, кто, по наивности и не желая показаться отсталым, ответит «искусство», окажется в глазах искушенных ценителей еще большим простофилей, чем я, потому что элемент сомнения, неуверенности и подозрения прямо встроен в произведения Уорхола и должен быть непременно учтен. Правильный ответ: «Да, вроде бы искусство, но…» Зритель просто обязан подумать, не вешают ли ему лапшу на уши. Фактически, перед нами – одна из ранних и сравнительно безобидных моделей «лохотрона».

Если спуститься на несколько лестничных пролетов в другой культурный слой, можно поговорить об одном из любимых зрелищных видов спорта американцев, так называемом «реслинге». Борцы, настоящие горы мускулов и жира, носятся по рингу без всяких видимых правил, изрыгая леденящие кровь угрозы, бросаются друг на друга с разбега или даже с канатов ограждения, топчут противника и вяжут его в узлы без всякого уважения к анатомии. Нет никакого сомнения, что перед нами – цирк, чистый розыгрыш, потому что, если бы участники были хоть наполовину серьезны, многих пришлось бы увозить в катафалках.

Тем не менее соревнования в этом виде «спорта», под эгидой так называемой «Мировой федерации реслинга», проходят в битком набитых спортивных аренах, а в большинстве американских баров, когда нет футбольных или бейсбольных матчей, телевизор намертво настроен на реслинг. Вопрос: понимает ли публика, что ее водят за нос? Судя по всему, понимает настолько, что, даже когда спортсменов уносят с ринга с настоящими травмами, это тоже воспринимается как часть спектакля. Нельзя придумать более резкого контраста Древнему Риму, где публика требовала такой бескомпромиссной честности, что, не говоря уже о боях гладиаторов, даже в театральных представлениях, когда, по ходу действия, герой погибал, его роль передавали осужденному на смерть преступнику, которого тут же и убивали, на глазах у всех. Именно это имел в виду Пастернак, когда писал о Риме, что он «не читки требует с актера, а полной гибели всерьез».

Не подлежит сомнению, что мы имеем сегодня дело с совершенно особой эстетикой, я бы даже сказал с мировоззрением, где твердые значения и прямые ответы подменяются нарочитым сомнением, розыгрышем, в котором по обоюдному согласию участвуют обе стороны. Эта эстетика – суть того, что принято называть «постмодернизмом», причем второй пример убеждает, что это мировоззрение – не достояние узких слоев элиты, оно стало поистине массовым.

Происхождение «постмодернизма» – предмет статьи Джексона Лирза «Рождение иронии», опубликованной в журнале New Republic. Статья представляет собой развернутую рецензию на книгу Джеймса Кука «Искусство обмана: игра в мошенничество в эпоху Барнема». Этой книги я не читал, да и не в ней дело – ее герой, знаменитый шоумен XIX столетия П. Т. Барнем, достаточно известен, в том числе и мне, для целей нынешнего разговора. Предмет статьи Лирза, судя по всему, гораздо шире.

...

Постмодернистская мысль, как для ее поклонников, так и для хулителей, лишена истории. Фрагментация истины, торжество видимости, текучесть личности, распад авторского повествования, триумф иронического отстранения – все эти тенденции, которые мы приблизительно именуем «постмодернизмом», представляют собой, согласно общему мнению, продукт технологии массовой информации и международного капитала, или же они родились в полном всеоружии в мозгах Фредерика Джеймисона и Жана-Франсуа Лиотара. Большинство попыток проследить происхождение постмодернистского мироощущения упираются в начало 60-х, когда реклама выбросила на массовый рынок иронию, и на целые области нашей культурной жизни снизошли кавычки. Постмодернизм, считаем мы, родился практически вчера.

Такое предположение облегчает жизнь всем заинтересованным сторонам. Оно укрепляет в умах поборников постмодернистской культуры убеждение, что они находятся на переднем крае перемен… Критиков оно утешает тем, что предмет их неприязни – лишь мимолетная мода, что надо лишь переждать какое-то время, и стандарт истины будет восстановлен на подобающем ему месте в качестве фундамента философских дебатов.

«Постмодернизм» значит «после модернизма», то есть после эпохи, простирающейся приблизительно от импрессионистов до Джойса и Пикассо. В действительности, как показывает автор статьи, типичные для «постмодернизма» расплывчатость значения и культ сомнения зародились гораздо раньше и развивались параллельно. У истоков этой эстетики стоит фигура американского культурного героя, шоумена Финеаса Тэйлора Барнема (Phineas Taylor Barnum), именуемого попросту П. Т. Барнем.

Барнем известен сегодня прежде всего своим крылатым изречением: «Каждую минуту рождается лох» – видимо, именно так по-русски, потому что любые синонимы, будь то «простофиля» или «фраер», прозвучат слишком жеманно. В действительности, однако, Барнем этих слов никогда не говорил, да и вообще они не в его стиле и представляют его в ложном свете. Эти слова принадлежат его конкуренту, которого Барнем обставил в забавном эпизоде с демонстрацией окаменевшего древнего гиганта, – надеюсь, мне еще представится повод рассказать эту историю.

Свою карьеру Барнем, родившийся в 1810 году, начал в 12-летнем возрасте продажей лотерейных билетов. Когда ему было 25, он нанял некую Джойс Хет, пожилую негритянку, которую демонстрировал по городам и весям, в Нью-Йорке и Новой Англии, как древнюю няню Джорджа Вашингтона, 161 года. Недельная выручка от этого аттракциона достигала полутора тысяч долларов – очень внушительные по тем временам деньги. Через некоторое время, когда сценарий ему наскучил, Барнем стал распускать слухи, что Джойс – просто гуттаперчевая кукла, озвученная чревовещателем, а впоследствии даже подзадоривал газеты разоблачить мошенничество.

Другим экспонатом Барнема была забальзамированная русалка, которую он купил по случаю у какого-то матроса, – комбинация обезьяньего торса и рыбьего хвоста. Непонятно, что думала по этому поводу публика, но она исправно ходила поглазеть на это диво и платила деньги. Затем Барнем приобрел слона по кличке Джамбо, чье имя скоро стало в английском языке нарицательным. Когда был построен Бруклинский мост, Барнем с большой помпой и рекламой провел по нему Джамбо, якобы для испытания прочности конструкции.

Он также нанял карлика по имени Чарлз Стрэттон, который прославился под кличкой «генерал Мальчик-с-пальчик». С этим «генералом» у него возникла крепкая дружба, а в 1844 году, когда слава Барнема уже была всемирной, оба они удостоились аудиенции у королевы Виктории.

И уж совсем удивительно встретить в этой галерее несуразностей настоящую оперную певицу, Дженни Линд, которую Барнем представлял американской публике как «шведского соловья». Она дала для него 95 концертов.

В конце концов жизнь привела П. Т. Барнема к неизбежному для такой карьеры зениту: он стал импресарио первой в Америке постоянной цирковой труппы. Цирк Барнема и Бейли гастролирует по стране и по сей день.

Попытка определить профессию П. Т. Барнема неизбежно приводит к английскому слову trickster, которое столь же неизбежно приводит к русскому слову «жулик». Но такая характеристика несправедлива. Может быть, к Барнему лучше всего подойдет бендеровский ярлык «комбинатора» – это тем более оправданно, что у Остапа Бендера есть прямой литературный предок, неутомимый мошенник Энди Такер из рассказов О. Генри, который, в свою очередь, явно построен на реальном образе П. Т. Барнема. И Бендер, и Такер – несомненные жулики; Барнем, однако, жуликом не был. Его отношения с публикой были построены на негласном договоре: публика в значительней степени понимала, что перед ней валяют дурака, и соглашалась платить за это деньги, а хозяин шоу, со своей стороны, не слишком старался рассеять всеобщее сомнение и принимал за это плату. По словам самого Барнема, «публика, судя по всему, склонна веселиться, даже если она сознает, что ее обманывают».

По мнению Джексона Лирза, Барнем и его многочисленные имитаторы типичны для американской городской атмосферы в канун Гражданской войны. Впрямую заигрывая с мошенничеством, но никогда не переступая грани, Барнем был чем-то вроде популяризатора новой философии тотального скептицизма, ее низведения до уровня улицы. Именно в эту эпоху рушились устои традиционного общества с его готовностью принимать видимость за действительность. Именно тогда и там же родилась профессия фокусника – человека, в принципе не скрывающего, что все его магическое искусство сводится к ловкости рук. Фокусники, конечно же, существовали во все времена, но раньше наивный зритель был склонен видеть в их представлении прямое волшебство, и по сей день фокусники называются по-английски волшебниками, колдунами. Именно поэтому их искусство в старину не слишком поощрялось, а то и прямо преследовалось церковью и властями. Иллюзионист нового времени уже не скрывал, что все его волшебство заключено в проворстве, – точно так же, как на более высоком уровне ученому уже не нужна была личина астролога или алхимика.

П. Т. Барнем был прямым предшественником современного ремесла рекламы с его встроенной двусмысленностью и постоянным подмигиванием. Искушенный мастер рекламы понимает, что далеко не все потенциальные покупатели клюют на беззастенчивое восхваление продукта, и свои отношения с более разборчивой публикой выстраивает именно по модели Барнема, допуская и даже приветствуя сомнение, нейтрализуя его шуткой или трюком.

Эта атмосфера легкой взаимной насмешки, допустимая в балагане или у экрана телевизора, совершенно несовместима с серьезностью ученого трактата, и именно ученые, в том числе уже упомянутые Джеймисон и Лиотар, превратили ее за последние полвека в доктрину повсеместного и принципиального цинизма – то, что мы сегодня называем «постмодернизмом». В процессе такого превращения произошла подмена понятий, которую отмечает Джексон Лирз:

...

Мы остаемся лицом к лицу с постмодернистской дилеммой. Метафизика неуверенности была спасительным разрывом с позитивистской ортодоксальностью, которая оказалась слишком хрупкой для удержания текучести реального опыта, в том числе и религиозного. На заре этой культуры неуверенности эпистемологическое сомнение было способом углубления встречи с миром, а не бегством от этого мира. Но в конечном счете, в наше время, ситуация перевернулась: по мере того как сомнение стало условием по умолчанию, реальность стала «реальностью». Метафизика неопределенности дала санкцию на прославление удобно бессмысленных символов, переливающихся в постмодернистской пустоте.

Иными словами, отрицание универсальности мнений и символов постепенно становится отрицанием самой реальности. Интересно, что при всей своей учености и нечитабельности столпы постмодернизма сохранили связь с балаганом и рекламой – они испытывают слабость к массовой культуре, которую, поскольку все, кроме собственного авторитета, в их мире относительно, сладострастно уравнивают в правах с Шекспиром и Моцартом.

Но реальность, по словам философа Уильяма Джеймса, имеет свойство «давать сдачи», а если и терпит поражения, то лишь временные. Один из самых поучительных эпизодов – это строительство так называемого «капитализма» в постперестроечной России; удобнее начать даже с забытых времен НЭПа, потому что есть уже готовый герой. Остап Бендер – это предтеча постмодернизма в стране лохов, где почти все поголовно, за исключением подпольного миллионера Корейки, упорно принимают видимость за действительность. При всей условности романов Ильфа и Петрова в них достоверно изображение пошатнувшегося, но еще вполне традиционного уклада, не готового противостоять постмодернистскому герою. Все здесь еще искренне во что-то верят: лишенцы – в старый режим, комсомольцы – в комсомол, члены профсоюза – в положенное им пиво. По логике повествования, не вмешайся цензура и суровая реальность, Бендер должен-таки был построить свои Нью-Васюки и стать королем мировой шахматной империи, предвосхитив и посрамив реального Кирсана Илюмжинова.

Через 50 лет все, казалось бы, должно было перемениться, но переменилось гораздо меньше, чем ожидали многие. За исключением тонкого слоя затронутой цинизмом элиты, большинство еще не утратило веры хотя бы во что-нибудь, и сомнение вовсе не было главным стержнем мировоззрения. Результатом стало столкновение современного мировоззрения с архаическим обществом – с одной стороны неминуемое разочарование, с другой – объяснимое желание половить рыбу в мутной воде. В конечном счете возобладало мнение, что все политики и предприниматели – жулики и воры, а для честных за этим карточным столом просто не нашлось места. Обсуждать это в тысячный раз и в двух словах бессмысленно, я лишь хочу отметить, что замешательство охватило и интеллектуальные этажи: только в такое время и в такой ситуации некто Анатолий Фоменко может выдавать себя за историка, а некто Андрей Паршев – за экономиста, под массовое одобрение читательской аудитории. Иногда мне кажется, что я различаю в их нелепых трудах подмигивание П. Т. Барнема, но это скорее всего – иллюзия. В России лохотрон перестал быть шуткой и стал средством наживы – как материальной, так и духовной, в плане репутации.

Постмодернизм – это, конечно же, в каком-то смысле идеология капитализма, но, поскольку капитализм, в отличие от несостоятельных утопий, является органическим этапом развития общества, его идеология вовсе не обязана стоять у него на службе – напротив, она прямо ему враждебна. Это отметил еще американский социолог Дэниэл Белл, по моим наблюдениям одним из первых применивший сам термин «постмодернизм» к нашей нынешней культурной ситуации. Однако в России, как ни парадоксально, именно эту агрессию цинизма сегодня принимают за истинное лицо капитализма.

Нынешняя российская ситуация конечно же печальна, а не смешна, и такой же она была во времена юмористов Ильфа и Петрова, хотя литературный жулик намного обаятельнее настоящих. И в том, и в другом случае смысл конфликта заключался в том, что играть по правилам постмодернизма умела лишь одна из сторон, а другая совершенно искренне пыталась понять, под которым из наперстков скрывается горошина, – публика еще не научилась подозревать, что горошина всегда спрятана в кулаке.

Но столкновение иллюзии с реальностью может стать тотальным, и именно в этом заключается главная мысль статьи Джексона Лирза. Реальность дала сдачи 11 сентября. Постмодернистское сознание процветает лишь в атмосфере, где его условности понятны практически всем, как в Америке, – либо отдельными очагами, как в России, где одна из сторон не понимает правил и до поры верит, что с ней играют честно. Тоталитарное сознание исламского и любого другого фундаментализма не верит в мерцание значений и относительность истин, каждая истина для него абсолютна и не подлежит компромиссу. И если допустимо вновь прибегнуть к легкомысленной метафоре, в положении лоха здесь впервые оказываются и Остап Бендер, и сам П. Т. Барнем. Как раз эту ситуацию и разыграли авторы в финале «Золотого теленка», где герой упирается в несдвигаемую скалу советской власти.

Когда мы говорим, что 11 сентября мир резко и навсегда изменился, в нашем утверждении спрятана неявная условная конструкция, суждение по модели «если – то». Мир изменится в том случае, если общество, на которое совершено нападение, найдет в себе ресурсы, еще не разъеденные универсальным цинизмом, который ему прививали на протяжении полутора веков. Сделать это будет невообразимо трудно, потому что традиция и обычай подобны фарфоровой чашке, разбив которую ее уже не соберешь из кусков и не склеишь как новую, а новую в домашних условиях изготовить трудно.

Первый ответ на атаку был практически рефлекторным: Америка вывесила флаги. Но это был и последний ответ, потому что другого в запасе пока нет. Постмодернизм – это изнанка плюрализма, а сражаться до последней капли крови за плюрализм, за право соседа иметь мнение не только отличное от моего, но и прямо ему противоположное, нелегко – мы этого еще практически никогда не пробовали. До сих пор мы всегда сражались за вечное и непоколебимое, подточенное сегодня и Джеймисоном с Лиотаром, и Барнемом с Бендером. Трудно похвалить постмодернизм, но, если мир действительно изменился и мы вновь обретем утраченные и обязательные для всех устои, террористы вправе праздновать победу. Мир должен остаться таким, как есть, с обезьяньей русалкой в балагане и слоном на Бруклинском мосту. Миру важно остаться несерьезным. Каждый, кому вздумается убрать кавычки, пусть делает это для себя и по собственной воле.

КРАСНЫЙ КНЯЗЬ

Два с лишним десятка лет назад, когда я постигал в американской аспирантуре российскую филологию, программа во многом совпадала с советской, за естественным исключением идеологических дисциплин, всех этих вариантов научного утопизма и обскурантизма. Но кроме этих сомнительных минусов были и несомненные плюсы, замечательная научно-критическая литература русской эмиграции, в ту пору закрытая для бывших соотечественников, запертая в бункерах спецхрана, а то еще и в чужом языке. Это были работы Константина Мочульского, Петра Бицилли и многих других, но жемчужиной всей этой коллекции была, несомненно, «История русской литературы» Дмитрия Мирского, написанная в середине 20-х годов и, в отличие от десятков произведений подобного рода, не утратившая ценности и уникальной свежести по сей день. Думаю, что даже сегодня эта книга известна в России гораздо меньше, чем того заслуживает.

Впрочем, фигура автора в данном случае еще интереснее его трудов. Дмитрий Мирский был одним из самых ярких представителей послереволюционной русской диаспоры – не узником эмигрантского гетто, как большинство других, а деятельным и полноправным участником британского культурного процесса того времени. Его странная судьба была в центре общего внимания: необъяснимый дрейф от белогвардейской идеологии в сторону марксизма, а затем неожиданное и роковое возвращение в Советскую Россию, навстречу неизбежной гибели.

Известный британский писатель и журналист Мэлком Маггеридж, встречавшийся с Мирским уже после его возвращения в СССР, сделал его прототипом героя одного из своих романов и уделил ему немало внимания в мемуарах под названием «Хроника времени, растраченного попусту».

...

Его всегда приглашали на московские приемы показать присутствующим иностранцам, что князь может остаться целым и невредимым при диктатуре пролетариата… Мирский всегда приходил, думаю, что из-за бесплатного шампанского. Он был большой любитель выпить, а денег имел немного. В любом случае, он зарабатывал только рубли – писанием статей для «Литературной газеты», в которых рвал на части современных английских писателей, таких как Д. X. Лоуренс, Т. С. Элиот и Олдос Хаксли, которых в разговоре именовал «бедный Лоуренс», «бедный Том», «бедный Олдос». Мне это показалось симпатичным. В Гражданской войне он сражался на стороне белых, потом жил в эмиграции в Париже и слыл человеком самых реакционных взглядов. Затем он прибыл в Лондон, где неизбежно стал профессором и получил заказ написать книгу о Ленине. В ходе работы над ней он стал видеть в нем просвещенного спасителя, а не злобного вырожденца, как раньше. В итоге он перестал быть князем и стал товарищем… Когда я обрисовал его карьеру корреспонденту Temps Лучани, тот кисло заметил, что Мирскому удался необыкновенный трюк, быть паразитом при трех режимах: князем при царизме, профессором при капитализме и человеком пера при коммунизме. Это было справедливо, но Мирский мне все равно нравился.

Филология не принадлежит сегодня к ведущим расходным статьям российского бюджета, но Мирскому вторично повезло на его второй родине, которую он так трагически покинул. В издательстве Оксфордского университета вышла книга профессора того же Оксфорда Джералда Смита, одного из ведущих западных славистов, под названием «Д. С. Мирский: русско-английская жизнь». У меня нет сведений об откликах в России, но в Америке, в журнале New Criterion, помещена развернутая рецензия на эту книгу, написанная ветераном художественной и литературной критики Хилтоном Кремером. Поскольку сама книга, как это типично для сегодняшних академических изданий, стоит несусветные 110 долларов, я, наверное, не скоро смогу ознакомиться с ней в полном объеме, но из отрывков, найденных в Интернете, и из текста рецензии можно составить некоторое впечатление.

Начнем с этих странных инициалов: Д. С. Полное имя нашего героя – Дмитрий Петрович Святополк-Мирский, и в самом имени уже заложен элемент жизненной трагедии. Этот княжеский род, так называемый «сиятельный», принадлежит к числу немногих, восходящих к самому Рюрику. Отец Дмитрия, Петр Данилович, был до известных пор одним из столпов царского режима, губернатором, генерал-губернатором, а затем министром внутренних дел в начальной фазе первой русской революции, инициатором так называемой «эпохи доверия», когда была проведена амнистия, ослаблена цензура и разрешены земские съезды. После Кровавого воскресенья нужда в таком доверии отпала, и Святополк-Мирский получил отставку. Его сын, родившийся в 1890 году, был до революции типичным представителем интеллигенции Серебряного века, писал стихи, изучал восточные языки.

История идеологического дрейфа Дмитрия Мирского в эмиграции вкратце обрисована в уже приведенном отрывке из мемуаров Маггериджа. В числе его лондонских знакомых были поэт Томас Элиот, писатели Олдос Хаксли и Вирджиния Вулф, философ Бертран Рассел и многие другие светила. Он преподавал в Лондонском университете, его «История русской литературы», опубликованная в двух томах, а затем сокращенная до одного, была принята весьма благожелательно и до сих пор регулярно публикуется в англоязычном мире, издание за изданием. Владимир Набоков, известный своей исключительной скупостью на похвалы, считал эту книгу «лучшей историей русской литературы на любом языке, включая русский». Сейчас, многие десятки лет спустя, я могу твердо присоединиться к этому мнению.

Что же в таком случае привело Мирского к марксизму, а в конечном счете в ледяные узы ГУЛАГа? Я незнаком с полным текстом книги Джералда Смита и могу лишь гадать о том, какие именно детали биографии тирана-основоположника могли изменить мнение о нем и об основанной им кровавой утопии в положительную сторону. Можно, конечно, вспомнить, что в те годы мировоззрение западной интеллигенции, в особенности британской, было пронизано симпатиями к Советскому Союзу, что явствует из книг путешественников в страну пролетарского счастья и из многочисленных западных газетных корреспонденций. Этой инфекции были подвержены даже, казалось бы, самые светлые умы – многие высказывания Бернарда Шоу сегодня читать просто позорно. Но Мирский, в отличие от всех этих симпатизирующих, знал о России гораздо больше и понимал ее гораздо глубже – в противном случае он не мог бы написать того, что написал, по крайней мере, во времена своего лондонского проживания. Его эволюция в советскую сторону не имела ничего общего с припадочным патриотизмом некоторых кругов эмиграции или с идеями евразийцев, которые к тому же предпочитали симпатизировать советской империи, оставаясь на благополучном Западе. Сам Мирский в период своего интеллектуального пика производит впечатление человека настолько западного, что отбытия на ПМЖ в Москву ожидаешь скорее от Шоу, чем от него.

Так или иначе, произошло то, что произошло. В 1931 году Дмитрий Мирский вступил в коммунистическую партию Великобритании, а в 1932-м, при посредничестве Горького, он получил разрешение на возвращение в СССР. До ареста оставалось еще пять лет. Накануне отъезда его видела Вирджиния Вулф, с которой Мирский познакомился еще в Париже. Она отмечает печать отчаяния и страдания на его лице. «Я думала, – пишет она в дневнике, – глядя, как его глаза то разгораются, то меркнут: скоро будет тебе пуля в голову».

Мирский был арестован в 1937 году. Смиту удалось ознакомиться в архивах с его делом, он приводит в своей книге отрывки из протоколов допросов. На Колыме, куда потомка варяжских князей отправили исправляться, он был определен на лесоповал, и его работа и поведение в лагере охарактеризованы в деле как «неудовлетворительные». Он скончался в лагерном медпункте 6 июня 1939 года.

По мнению Хилтона Кремера, советская часть биографии Мирского удивительна не своим закономерным концом, а тем, что она продолжалась так долго – сравнительно долго. Возможно, что Маггеридж все-таки прав и Мирский имел для Сталина некую демонстрационную ценность, как слон в зоопарке: показать гостям с Запада, приехавшим подивиться на советское чудо, что даже сиятельный князь может жить и приносить посильную пользу в пролетарском государстве.

Впрочем, Кремер – не специалист по советской истории, и действиям советского режима есть свое объяснение. Выставленная на классового врага сеть была до поры до времени избирательной, с большими прорехами. Более того, до 37-го года известны случаи, когда люди, угодившие в ГУЛАГ, возвращались оттуда целы-невредимы и принимались жить заново – лишь затем, чтобы вновь подвергнуться аресту, на этот раз уже практически безвозвратно. Настоящее поголовное искоренение началось именно в 37-м, и от него уже мало кому удалось уйти. Время Мирского пришло вместе со временем Мандельштама, Бабеля и многих тысяч других. Мы не можем проникнуть в кровавые умыслы деспота, но нам сегодня хорошо известна их история.

Случай Мирского, впрочем, все же исключителен потому, что он был в числе самых естественных и неизбежных жертв режима, и никак не мог этого не понимать: потомок одного из старейших аристократических родов России, сын царского министра, пусть и скомпрометированного либерализмом, но тем сильнее виноватого в глазах советской власти, ненавидевшей либералов еще лютее, чем реакционеров победоносцевского толка. Его собственная политическая активность в первый период эмиграции вовсе не украшала биографии с советской точки зрения, и поэтому на ее отбеливание уходили немалые усилия, в конечном счете обреченные на тщетность.

Все эти пять лет на свободе, если слово «свобода» здесь вообще уместно, Дмитрий Мирский занимался тем, чем вынужден был заниматься каждый из возвращенцев просто для того, чтобы сохранить надежду на завтрашний день: чернить собственное прошлое и всех, кто был с ним связан, предавать все, что подлежало предательству, и возводить поклепы на всех, чье имя мог вспомнить. Тут как раз приходят на ум все эти «бедные» Томасы и Олдосы. В 1935 году Мирский опубликовал книгу «Интеллигенция Великобритании», в которой свел подневольные счеты с бывшими друзьями. Здесь все эти Олдосы и Лоуренсы были зачислены в эстетствующую мелкую буржуазию. Но и в этой книге, сквозь горькие строки наемника, временами прорывается истинное знание предмета и неподдельное восхищение: Вирджинию Вулф, пророчицу его гибели, Мирский называет «бесспорно крупным художником», а ее творческий метод – «эстетизацией метода, использованного Чеховым в „Трех сестрах“». Это было последнее положительное упоминание о Вулф на многие десятилетия вперед. В скором времени имена всех этих Олдосов и Томасов были полностью зачеркнуты, а британская интеллигенция – отменена. Неудобство существования Мирского при таком порядке вещей заключалось в том, что он слишком много знал, и это знание надлежало ликвидировать. С точки зрения Сталина Мирского следовало устранить, даже если бы 37-го года не было.

Самой позорной дистанцией на этом пути к плахе было участие в работе над известным коллективным литературным творением, прославляющим строительство Беломорско-Балтийского канала – вместе с Горьким и Александром Родченко, автором художественного оформления, чьими фотографиями на эту тему недавно восторгался просвещенный Нью-Йорк. Поведение Дмитрия Мирского видится куда более простительным, если вспомнить восторженный отзыв соратницы Бернарда Шоу Беатрис Уэбб о «великом инженерном подвиге ГПУ» и о «триумфе человеческого возрождения».

Последняя работа Мирского, «Антология современной английской поэзии», вышла в свет уже после его ареста – и без его имени.

Естественно, казалось бы, сравнить судьбу Дмитрия Мирского с судьбой другого возвращенца, «красного графа» Алексея Николаевича Толстого. Но это сравнение рассыпается под руками: аристократизм Толстого был дутым и не выдерживал никакого сравнения с родословной Рюриковича, а его бесспорный литературный дар, на фоне достаточно гибкой совести, был с успехом поставлен на службу режиму. Козырем Мирского была блестящая эрудиция и острый ум, столь печально изменивший ему в 32-м году: он прибыл в Советскую Россию с набором тончайших и никому не нужных инструментов, как какой-нибудь ювелир на строительство того же Беломорканала.

Куда благодарнее сравнить его с Владимиром Набоковым, не возвратившимся и не думавшим возвращаться, человеком, встроившим ностальгию в свое творчество, творцом очарованной России собственного детства, которой никогда не было на свете. Набоков, подобно Мирскому, был отпрыском сановного либерала, но его высокомерие выдает некий дефицит истинного аристократизма, необходимость постоянной позы, в которой князь Святополк-Мирский не видел нужды. У Мирского не было в багаже России Набокова, и ему пришлось в конечном счете вернуться в единственную, которая существовала на самом деле.

Осталась книга, чьи читатели живут преимущественно на Западе и которая по сей день не может преподать России заключенного в ней урока. Природный аристократизм автора позволяет ему подняться над предрассудками современников и потомков и воздать каждому по заслугам, не источая сахарной слюны подобострастия, которой Россия, еще с советских времен и по сей день, поливает свои реальные и мнимые ценности, будь то юбилейный Пушкин Юрия Лужкова или сталинский летописец Эйзенштейн.

...

К его чести, в отличие от столь многих других интеллектуалов, он никогда не строил из себя человека из народа и не приписывал ему никакой чудодейственной мудрости. Праведная многострадальность и терпеливость, упоминаемые с тошнотворной регулярностью в качестве верховных добродетелей русского народа, как его собственными напуганными властителями, так и завороженными иностранцами, были для Мирского достойны презрения. Он называл Платона Каратаева, крестьянского «гуру» из «Войны и мира», «невыносимым»: «Это – абстракция, миф, существо иных измерений и законов, чем все прочие в романе». Единственным человеком бесспорно скромного социального происхождения, с которым Мирский имел дело иначе, чем со слугой или солдатом, был, прежде чем он встал в ряды пролетарской интеллигенции СССР лет пятнадцать спустя после революции, Максим Горький… Один из немногих представителей интеллигенции, действительно знавших, о чем тут идет речь, Горький от души презирал подобных людей, вместе со всей «темной» массой российского крестьянства.

Русская литература предстает на страницах Мирского без розового флера, со всеми зазубринами и случайными огрехами, и величия ей от этого не убавляется, оно лишь прирастает подлинностью. Как знать, в какую сторону повернулась бы сегодня наша мысль, если бы эти слова о Платоне Каратаеве прививались нам с детства. Может быть, в сегодняшнем патриотизме было бы куда меньше инстинктивного холопства, чем тому способствуют дурно переваренные толстовство и достоевщина.

Мирский, в отличие от Алексея Толстого и Набокова, не был беллетристом, автором выдуманных миров, и, может быть, именно это закрыло для него оба пути к бегству, изобретенные каждым из них в соответствии с собственными наклонностями. Ностальгия была неизвестна дореволюционной России – скорее напротив, Пушкин, которому так и не выдали паспорта, страдал ее прямой противоположностью. Ностальгия приняла эпидемические масштабы в средних кругах первой русской эмиграции – средних в любом измерении, пораженных исторической бестолковостью и растерянностью и явивших геологические пласты профессиональной бесполезности. Эмиграция с ее ностальгией стала задним числом одним из лучших доказательств если не справедливости, то, по крайней мере, неизбежности большевизма. Каким образом этот микроб поразил один из самых ясных умов диаспоры, для меня навсегда останется загадкой. Мы стараемся жить каждый по-своему, но оступаемся и гибнем одинаково.

«Вот каким образом товарищ князь Мирский, аристократ среди критиков, обрел вечный покой, – пишет в заключение своего труда Джералд Смит. – Когда-нибудь в будущем, быть может, в его собственной стране найдут способ почтить его память достойным образом. До тех пор пусть эта книга послужит временным надгробным камнем».

Этот временный камень будет прочнее и долговечнее, если книгу Смита озаботятся перевести на русский язык, но надежд на это, при нынешнем культурно-финансовом раскладе, не так уж много, по крайней мере в ближайшей перспективе. А до тех пор не только в биографии Дмитрия Святополк-Мирского, но и в истории страны останется наспех заколоченная досками дыра, перекрытая тропа, выбрав которую мы могли бы оказаться в совершенно ином пространстве. Мирский показал нам, что свобода – это личное свойство человека, а когда он выбирает кандалы, его судьба становится судьбой страны. Страна не становится богаче, но человек – неизбежно беднее. Россия отвергла талант сына точно так же, как за тридцать лет до этого отвергла талант отца.

Наших мертвецов по-прежнему хоронят чужие, мы все еще не хозяева собственному кладбищу, и мавзолей ему не замена. Эту назойливую доброту иностранцев можно до поры обезвредить привычным поношением и поиском корыстных мотивов – если не слишком присматриваться к собственным.

ЧЕЛОВЕК С МОЛОТКОМ

В годы холодной войны история была предсказуемой: капитаны государственных кораблей имели подробные лоции, то есть доктрины поведения в мире, разделенном на два лагеря. О советской доктрине рассказывать незачем, а что касается Запада, то ему проложила курс статья американского дипломата Джорджа Кеннана, опубликованная в 1947 году и определившая правильное поведение в отношении коммунистического лагеря как «сдерживание».

На исходе 80-х годов XX века противостоянию пришел конец, а вместе с ним исчезла и царившая до тех пор ясность. Речь пошла о некоем «новом миропорядке», в самом приятном смысле, а политолог Фрэнсис Фукуяма даже опубликовал статью об окончательной и бесповоротной победе либерализма в мировом масштабе. События очень скоро показали всю смехотворность такого прогноза, но Фукуяма все-таки переиздал свою статью, раздув ее до размеров книги – денежные идеи на дороге не валяются.

В 1993 году у Фукуямы появился, наконец, внушительный оппонент: профессор Гарвардского университета Самюэль Хантингтон опубликовал статью под названием «Столкновение цивилизаций» – в том же журнале Foreign Affairs, где за 46 лет до этого вышла основополагающая статья Кеннана. Тезис Хантингтона был куда менее наивным и гораздо более мрачным, чем предсказания Фукуямы, его было не зазорно принимать всерьез, и о нем заговорили во всем мире как о возможной карте дальнейшего исторического путешествия.

В 1997 году Хантингтон расширил и дополнил свой тезис – теперь он тоже вышел в объеме книги под названием «Столкновение цивилизаций и перестройка миропорядка». С тех пор эта книга остается в поле зрения всех международных политических дискуссий, а после сентябрьских террористических актов в США интерес к ней резко возрос. Между тем в России Хантингтона если и обсуждают, то лишь первоначальную короткую статью, как правило на полном заряде патриотической ненависти и без разбора концепции – то есть не читая, в традиции литературной дискуссии вокруг «Доктора Живаго» и «Архипелага ГУЛАГ». В связи с этим мне кажется, что пришло время всерьез поговорить об этой книге.

В эпоху холодной войны государства группировались вокруг двух основных принципов – доктрины коммунизма и понятия так называемого «свободного мира». При этом совершенно не важно, в какой степени они действительно разделяли идеи коммунизма или либерализма, – речь идет о политике, а не об идеологии. С тех пор как эти два лагеря прекратили свое существование, государства, по мнению Самюэля Хантингтона, в поисках центра политического тяготения все теснее смыкаются вокруг идеи цивилизации, которая существовала всегда и которую не отменила временная идеологическая поляризация. Что имеет в виду Самюэль Хантингтон, говоря о цивилизации – вернее, о цивилизациях? Вот как он сам определяет это понятие:

...

Цивилизация – это самая широкая культурная сущность. Деревни, области, этнические группы, национальности, религиозные группы – все они имеют свои различные культуры на разных уровнях культурной разнородности. Культура деревни в южной Италии может отличаться от деревни в северной Италии, но обе обладают общностью итальянской культуры, которая отличает их от немецких деревень. Европейские общины, в свою очередь, будут иметь общие культурные черты, которые отличают их от индийских или китайских общин. Однако китайцы, индусы и жители стран Запада не являются частями какой-либо более широкой культурной сущности. Они представляют собой цивилизации. Таким образом, цивилизация – это высшая культурная группировка людей и самый широкий уровень культурной идентичности людей, за исключением того, что отделяет человека от других биологических видов. Она определяется как общими объективными элементами, такими как язык, история, религия, обычаи и институты, так и субъективной самоидентификацией людей.

Понятие цивилизации как самого крупного политического сообщества введено в обиход не Хантингтоном – его автором, скорее всего, можно считать итальянского мыслителя XVIII века Джамбаттисту Вико, о котором Хантингтон не упоминает, но зато он приводит имена таких видных социологов и историков, как Макс Вебер, Освальд Шпенглер, Арнольд Тойнби и других, а из современных – Уильяма Макнила и Фелипе Фернандеса-Арместо. Многие из идей, выдвинутых этими достойными предшественниками, сегодня не то чтобы отвергнуты, но, как правило, игнорируются: историки предпочитают не иметь дела со столь громоздкими концепциями, которые в тесных рамках их дисциплины невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть. Но Самюэля Хантингтона это не обескураживает: идея цивилизации нужна ему не для выяснения смысла истории, а для более сиюминутных целей политического толкования и прогнозирования. Высокая теория здесь, как говорится, может отдохнуть.

В первоначальной статье Хантингтон насчитал восемь цивилизаций: западная, исламская, конфуцианская, японская, славянско-православная, латиноамериканская, индуистская и африканская. В книге конфуцианская цивилизация переименована в китайскую и к списку добавлена девятая цивилизация – буддистская. О поводе к такому добавлению я еще скажу несколько слов.

Концепцию Хантингтона и ее применение к объяснению мировых событий проще всего проиллюстрировать на конкретном примере, а пример взять, что называется, поближе к дому. Россия до недавнего времени была центральным оплотом коммунистического лагеря, в который входили страны самых разных традиций, объединенные временной общностью идеологии – не только восточно– и западнославянские, но и мусульманские, а также Китай, Вьетнам, Куба и так далее. С распадом этого сообщества Россия, по мнению Хантингтона, несмотря на все ее заигрывание с Западом и ухаживания со стороны последнего, постепенно вновь обретает свою традиционную историческую роль сердцевинного государства так называемой славянско-православной цивилизации.

О такой цивилизации писал еще Тойнби, колеблясь по поводу объединения России в один культурный массив с Западом и вспоминая ее византийское культурное происхождение. У Хантингтона для таких промежуточных цивилизаций припасен особый термин: «мятущиеся». Особое развитие России было прервано Петром Великим, который силой вытолкнул ее на европейскую орбиту. В XVI веке, когда впервые зашел разговор о восточной границе Европы, она, по общему мнению, проходила по Дону – именно Петр отодвинул ее к Уралу, что было канонизировано в конце XVIII века шведским картографом.

С отпадением от СССР западных республик центр тяжести страны вновь отброшен в азиатском направлении, и ее европейская самотождественность поставлена под сомнение, что бы ни утверждали школьные учебники. Современные историки меньше верят руслам рек и горным хребтам, и некоторые предлагают считать восточной границей Европы предел распространения готической архитектуры. Это, конечно же, совпадает с территорией распространения западного христианства. Хантингтон, как и многие до него и помимо него, отмечает, что государства западных христианских традиций, такие как балтийские республики, Польша, Чехия со Словакией, Словения и Хорватия, настойчиво добиваются членства в Североатлантическом и Европейском союзах, а граничащие с ними страны православной культуры, такие как Белоруссия, Румыния, Болгария и Сербия, испытывают особые трудности с переходом на западные либеральные позиции. Украину эта линия рассекает примерно пополам, между униатством и православием. Иными словами, новое равновесие устанавливается по черте цивилизации, и Россия обретает в этом культурном содружестве свое прежнее лидерство.

Таким образом, модель, предлагаемая Хантингтоном, имеет доводы в свою пользу. Беда, однако, в том, что, подобно большинству универсальных социальных теоретиков, он пытается причесать под эту гребенку весь мир, искажая множество фактов и игнорируя еще большее множество.

В этой связи нельзя не вспомнить замечательную американскую пословицу: человеку с молотком везде мерещатся гвозди.

Я намеренно привел в качестве иллюстрации теории Хантингтона его анализ культурной эволюции постсоветской России и родственных ей по традициям стран, потому что это – наименее спорный пункт всей этой политологии, равно как и наименее оригинальный. Россия и ее ближайшие соседи были больше всех дезориентированы падением коммунизма и в поисках новых ориентиров набрели на старые, впали в глубокую архаику.

Но это – скорее заметки на полях книги, которая посвящена в первую очередь анализу нынешних и будущих отношений западной цивилизации с исламской и китайской. Именно здесь ограниченность и искусственность теоретических претензий Хантингтона предстает с особой очевидностью.

Одним из первых и наиболее показательных этапов развертывающегося конфликта цивилизаций Хантингтон считает Югославию периода распада:

...

Впечатляющий скачок цивилизационного самоотождествления имел место в Боснии, в особенности в мусульманской общине. Исторически, общинная лояльность не была в Боснии сильной: сербы, хорваты и мусульмане мирно жили бок о бок друг с другом, межобщинные браки были весьма частыми, религиозное отождествление – слабым. Мусульманами, по присловью, были боснийцы, не ходившие в мечеть, хорватами – не ходившие в католическую церковь, а сербами – не ходившие в православную. Но как только широкое югославское самоотождествление обрушилось, эти несерьезные религиозные отождествления приобрели новую актуальность, а с началом боев они усилились. Многообщинность исчезла, и каждая из групп стала все больше отождествлять себя со своим более широким культурным сообществом и определять в религиозных терминах.

Самюэль Хантингтон видит в Югославии точку контакта трех разных цивилизаций. В таких точках, согласно его теории, разгораются контактные конфликты, которые могут переходить в контактные войны. Предельной ситуацией может быть втягивание в контактную войну двух или более «сердцевинных» стран различных цивилизаций – война в таком случае становится мировой. Впрочем, не все цивилизации имеют сердцевинные страны – ее нет, например, у сегодняшней исламской цивилизации.

По мнению Хантингтона, события в Югославии развивались строго по сценарию контактного конфликта. Когда католическая Хорватия провозгласила свою независимость, ее сразу же поддержала католическая Бавария, а под ее давлением – вся Германия и Европейский союз, предоставившие ей дипломатическое признание. Россия, в свою очередь, не могла не отреагировать и встала на сторону православной Сербии. Единственной стороной, которая не обрела себе поддержки в Европе, были, по очевидным для Хантингтона причинам, боснийцы-мусульмане, но им стали оказывать помощь мусульманские страны – Турция, Иран и Саудовская Аравия. В ходе последующего конфликта все три стороны, несмотря на эмбарго ООН, получали оружие и стратегические товары от собратьев по цивилизации: хорваты – от Германии, сербы – от России и Украины, а мусульмане – от Турции и Ирана.

Правда, Хантингтон все-таки вскользь признает, что Соединенные Штаты, сердцевинная держава западной цивилизации, почему-то оказали поддержку мусульманам, но он пытается всячески преуменьшить масштабы этой помощи.

Все это, конечно, насилие над правдой – думаю, что с моим аргументом согласятся многие, включая сербских и русских патриотов православного образца. Сочувствие боснийским мусульманам в Европе и США было весьма широким и распространенным. Тот факт, что европейские правительства медлили с прямым применением военной силы и в конечном счете спрятались за спину США, легко объясняется сиюминутными политическими соображениями, без привлечения глобальных аргументов.

Выкладки Хантингтона ложны и пристрастны изначально, потому что теория для него важнее, чем грубые факты. Англичанин или немец вряд ли нашел бы в быте боснийской деревни много общих черт со своим собственным, но он не смог бы отличить его от быта соседней хорватской деревни, а русские – от сербской. Именно эта общность жизненного уклада, в котором религия играла самую второстепенную роль, привела к такому этническому смешению в Боснии, обернувшемуся во время войны всеобщей трагедией. Тот факт, что религия стала гораздо более определяющим и мобилизующим фактором в годы войны, тоже легко объясним: в конце концов, даже Хантингтону не приходит в голову объяснить затяжной и кровавый конфликт католиков с протестантами в Ольстере столкновением цивилизаций.

Подобного рода натяжками книга Хантингтона изобилует даже при условии, что мы не будем заглядывать за пределы 1997 года, когда она была опубликована. Но эта дальнейшая история совершенно беспощадна к выкладкам теоретика. Хантингтону еще не было известно развитие конфликта в Косове, где Запад практически безоговорочно встал на сторону албанцев-мусульман, и объяснять это гипотетической ненавистью к православным, как пытаются некоторые, просто нелепо: христиане в любом случае ближе по культуре Западу, чем мусульмане, – для того, чтобы это понять, не надо воспарять в теоретические сферы, достаточно бытовых наблюдений.

Еще более абсурдными предстают те страницы книги, которые посвящены отношениям Запада с японской цивилизацией, которую Хантингтон вполне справедливо не отождествляет с китайской. Теперь уже совершенно очевидно, что особенности японского капитализма, приведшие в свое время к обострению отношений Японии с Америкой и Европой, вовсе не были некоей внутренней аксиомой цивилизации, не поддающейся имитации. Экономика Японии переживает многолетний спад, который в пору работы Хантингтона над книгой еще окончательно не оформился, и нам с сегодняшней позиции вполне понятно, что вчерашний конфликт был преимущественно экономическим, хотя в быту порой приобретал этнические и культурные признаки. Сейчас практически невозможно читать вышедшие чуть ли не вчера книги о грядущей японской опасности, они производят впечатление, близкое к комическому, и этот эффект не щадит и книги Хантингтона. Точно так же он не мог разглядеть из своего недалекого прошлого предстоящий азиатский экономический кризис.

Историки и политологи – не пророки. Но коль скоро книга пишется с явным намерением предначертать курс истории на ближайшие годы, нельзя не отметить эти просчеты и не усомниться в пользе такой книги.

Впрочем, есть в ней и прямое передергивание, для изобличения которого не надо забегать на четыре года в будущее. Я уже упоминал о том, что в книге к восьми цивилизациям исходной статьи почему-то добавлена девятая – буддийская, хотя страны с преобладанием буддизма имеют очень мало сходства друг с другом, а многие уже розданы самим Хантингтоном другим цивилизациям – та же Япония или Южная Корея и Таиланд, которые отнесены к китайской. В чем причина такой поправки? Мне она совершенно понятна: один из самых продолжительных и ожесточенных конфликтов в Южной Азии, в Шри-Ланке, Хантингтону трудно поместить внутрь единой цивилизации, и поэтому он проводит там контактную черту: тамилы – индуисты, сингалезцы – буддисты.

Но всех концов все равно не подоткнешь. Геноцид в Руанде был совершен одним африканским племенем по отношению к другому, их не разделяет ни религия, ни язык, и они столетиями жили бок о бок и вперемешку. Россия помогала мусульманской Абхазии в ее войне против православной Грузии. Армению, которая исторически тяготеет к России, Хантингтон упрямо называет православной, а это уже просто невежество. В Южной Корее и на Тайване все шире распространяется христианство, никак не укладывающееся в китайскую цивилизацию, а заодно и демократия – считать ли это нарушением культурной дисциплины?

В яростных российских отзывах на статью Хантингтона, попавшихся мне под руку, он клеймится как идеолог западного империализма и мондиализма, но с либеральной западной точки зрения его книгу трудно читать без возмущения и даже гадливости, поскольку из нее совершенно исключен нравственный элемент. Такое моральное уравнивание цивилизаций, в духе так называемой политологии «реализма» образца Киссинджера или Бжезинского, производит тем более странное впечатление, что Хантингтон попутно сетует на упадок западной цивилизации и призывает ее к мобилизации вокруг своих традиционных ценностей. Каких? Если либерализм изначально исключен из круга этих ценностей, то остается лишь самая совершенная в человеческой истории военная машина и идеология геноцида. Русские критики в запале борьбы с Западом не разглядели в Хантингтоне родства собственному «человеку с молотком» – Льву Гумилеву с его освобожденной от химеры совести «пассионарностью».

Думаю, что таких историков, как Тойнби или Шпенглер, будут читать и в будущем – несмотря на обветшалость их тезисов, в их книгах есть немало истинных прозрений, и, кроме того, они остаются нашими единомышленниками, приверженцами либеральных ценностей. Что же касается книги Самюэля Хантингтона, то она представляет собой наспех сколоченное, неряшливое и безнравственное пособие для вооруженных циников. Чем скорее мы о ней забудем, тем лучше для нас всех, для всех цивилизаций.

НА ДОЛГОМ ПЕРЕКРЕСТКЕ

Коровы не летают, а книги о философии не попадают в списки бестселлеров – это примеры суждений, справедливость которых кажется очевидной. Впрочем, некоторые из числа тех, о ком я хочу рассказать, настаивали на том, что безупречных и непогрешимых истин не бывает. Из чего уже вполне понятно, что речь пойдет не о коровах, а о философии, точнее – о философах.

Накануне Гражданской войны интеллектуальная ось Соединенных Штатов проходила через Новую Англию, Бостон и его окрестности, в первую очередь – через Кембридж с его Гарвардским университетом. Некоторые из тамошних жителей всерьез считали Бостон мировым законодателем мнений – ошибка, с нашей точки зрения, комическая, но вполне простительная и свойственная любой стране в период формирования культурного национализма. Некоторые из светил этой предвоенной культуры действительно получили широкую известность за пределами США, в первую очередь представители школы так называемого «трансцендентализма» – Ралф Уолдо Эмерсон и Генри Дэвид Торо. Но, как правило, человек первой половины XIX века, ищущий знакомства с новейшими достижениями философской мысли, считал своим долгом обратиться к трудам немецких, английских или шотландских мыслителей, а о Соединенных Штатах думал в последнюю очередь.

Духовная атмосфера этой новоанглийской культуры еще в значительной степени определялась религией. На смену суровому кальвинизму массачусетских пуритан уже пришло куда более либеральное унитарианство, но в целом религия по-прежнему оставалась организующим стержнем любого мировоззрения, цементом, гарантирующим единство мира и отражающего этот мир знания. Именно религия в конечном счете привела новоанглийскую интеллигенцию к аболиционизму, идее нравственной недопустимости рабства и необходимости активной борьбы с ним. Эта борьба вылилась в самую кровопролитную войну столетия и разрушила не только рабовладельческий уклад Юга, но и духовный уклад Севера, на обломках которого плеяда замечательных мыслителей создала новое американское мировоззрение. Вот как характеризует этот период Луис Менанд, автор вышедшей в прошлом году книги «Метафизический клуб»:

...

Гражданская война смела рабовладельческую цивилизацию Юга, но она смела вместе с ней и почти всю интеллектуальную культуру Севера. Соединенным Штатам понадобилось почти полвека, чтобы создать новую культуру взамен прошлой, найти комплекс идей и образ мышления, который помогал бы людям жить в условиях современной жизни. Эта борьба – предмет настоящей книги.

Сквозь эту историю пролегает немало троп. Та, которая выбрана здесь, пролегает через жизни четверых людей: Оливера Уэнделла Хоумса, Уильяма Джеймса, Чарлза Пирса и Джона Дьюи. Эти люди были весьма яркими личностями, и они не всегда друг с другом соглашались, но, взятые вместе, они куда больше ответственны за продвижение американской мысли в современный мир, чем любая другая группа.

Луис Менанд – профессор английского факультета Городского университета Нью-Йорка, но его известность выходит далеко за рамки академической. Уже много лет он выступает как ведущий литературный и культурный критик на страницах журналов New Yorker и New York Review of Books. Книга «Метафизический клуб», над которой он работал десять лет и которую критики и читатели встретили с энтузиазмом, уникальна по своему жанру – это история возникновения первой по-настоящему оригинальной американской философской школы, прагматизма, и такой материал, казалось бы, упирается в неизбежное о граничение доступности и читательского интереса. Это ограничение автор с триумфом преодолел, выстроив сюжет как настоящее приключение: похождения философов в кильватере исторического катаклизма и, что главное, приключение самой философской мысли. Кроме того, материал изложен таким образом, что интеллектуальная история вековой давности приобретает неожиданно актуальное для сегодняшнего дня звучание. Но начнем по порядку – представим главных героев.

Из всей перечисленной выше четверки Оливер Уэнделл Хоумс менее всего известен за пределами США и, в частности, в России – о причинах я еще скажу пару слов. Он родился в одной из самых уважаемых бостонских семей – его отец, которого тоже звали Оливер Уэнделл Хоумс, впоследствии декан медицинской школы Гарвардского университета, был вдобавок средней руки прозаиком и поэтом, знакомым и приятелем практически всех светил новоанглийской элиты и, судя по отзывам, непревзойденным застольным говоруном. Доктор Хоумс придерживался конформистских убеждений, полагая рабство злом, но раскол государства – еще большим злом, и поэтому предпочитавший не расшатывать устоев. Его сын рос уже гораздо большим радикалом и с юных лет связал свою судьбу с движением за отмену рабства. Когда в 1861 году разразилась война, для юного Оливера Уэнделла Хоумса, в ту пору студента Гарварда, не было иного нравственного выбора, кроме как записаться в армию юнионистов добровольцем.

Он ненавидел войну, и она предстала ему в самом страшном обличье. В первом же сражении он стал свидетелем гибели бостонских друзей и сам получил ранение, которое было объявлено смертельным. Он выжил, но был ранен еще дважды и прошел войну до конца. Когда она закончилась, он поступил в юридическую школу Гарвардского университета, стал известным юристом и философом права, а впоследствии – членом Верховного суда США. Он прожил целую историческую эпоху и умер в 1934 году. Он растерял остатки веры и на всю жизнь сохранил ненависть к абстрактным идеям, требующим гибели на своем алтаре. Хоумс был естественным кандидатом в ряды будущих прагматистов.

Происхождение Уильяма Джеймса не было столь знатным – хотя бы потому, что он родился в ирландской семье. Его отец, Генри Джеймс-старший, сын разбогатевшего иммигранта, провел бурную молодость, затем обратился в веру последователей шведского мистика Сведенборга, отвоевал в суде миллионное отцовское наследство и посвятил свою дальнейшую жизнь образованию детей. Для детей эта миллионерская прихоть, постоянные смены школ и переезды из Америки в Европу и обратно, обернулась немалой головной болью, но она принесла плоды. Уильям Джеймс стал в конечном счете одним из пионеров экспериментальной психологии в США, а затем – крупнейшим американским философом, а его брат Генри – замечательным американским прозаиком.

Отцом Чарлза Пирса был Бенджамен Пирс, многолетний профессор математики в Гарвардском университете и первый американский математик с мировой известностью. Сын, с самого начала пошедший по стопам отца, долгие годы пользовался его покровительством и, наверное, отчасти благодаря этому не сумел сделать особой научной карьеры. Пирс-старший, помимо академической деятельности, занимал высокий пост в береговой геодезической службе США и пристроил туда сына. Кроме того, Чарлз, судя по сохранившимся фотографиям, был мужчина весьма яркой наружности и в отношении слабого пола был всегда готов воспользоваться его слабостью. Оба этих фактора привели в конечном счете к тому, что и семейная, и научная жизнь сложились для него крайне неудачно. К тому же, при всем исключительном математическом и философском таланте, он был органически неспособен к организованной работе, за всю жизнь не написал ни одной книги, а все его идеи дошли до нас в коротких эссе, черновиках и пересказах современников. В результате именно Джеймс, который, по собственному признанию, многие идеи Пирса понимал лишь с большим трудом, стал лидером и ведущим представителем прагматизма.

Последний из числа персонажей первого плана – Джон Дьюи, человек уже нового поколения, родившийся в канун Гражданской войны. Наибольшую известность ему принесла его побочная деятельность, в первую очередь школьная реформа, которая стала ответвлением его философских интересов. Кроме того, Дьюи известен своими прогрессивными взглядами и неутомимой общественной деятельностью – он участвовал в создании таких организаций, как Американский союз гражданских свобод, Национальная ассоциация содействия цветному населению, Нью-йоркский профсоюз учителей, и многих других. Именно Дьюи, проживший девяносто три года, был олицетворением идей прагматизма до конца Второй мировой войны, когда их затмила новая реальность – идеологическое противостояние холодной войны.

Победа Севера в Гражданской войне стала не только триумфом свободы над рабством, но и датой рождения современного капиталистического общества. Разница с предшествующим этапом заключалась в том, что до войны еще сохранялись остатки прежней идеологии, уже упомянутого пуританства с его культом честности, бережливости и трудолюбия. В новой фазе одним из главных стимулов развития стал культ потребления, ни с каким пуританством не совместимый. Парадокс и уникальность капитализма среди других систем общественной организации заключаются в том, что, хотя он нуждается в определенной идеологической среде для своего зарождения, развитой капитализм лишен собственной идеологии и не порождает ее. Капитализм индивидуалистичен по определению, его девиз – это плюрализм, полная свобода убеждений.

Противники капитализма, которых всегда было и остается немало, привычно обличают капиталистическую идеологию, навязывая обществу, лишенному духовного надзора, собственные принципы. Но такой подход возможен лишь ценой полной слепоты: единственная идеология, которую капитализм устойчиво порождает, – это именно идеология его противников, его обличителей. В любом современном развитом постиндустриальном обществе интеллектуальная элита в подавляющей массе враждебна существующему строю, а в самом мягком случае относится к нему с большой настороженностью. Это, конечно же, прямая противоположность идеологии, цель которой всегда состоит в приведении взглядов граждан к общему знаменателю и воспитании в них лояльности режиму.

В этом наблюдении, разумеется, нет ничего нового – его можно было бы назвать тривиальным, если бы оно с таким упорством не игнорировалось. Вот что писал об этом известный социолог Дэниэл Белл в своем замечательном труде «Культурные противоречия капитализма», вышедшем четверть столетия назад и по сей день ничуть не устаревшем:

...

Что поразительно, так это то, что буржуазное общество воцарило в экономике радикальный индивидуализм и готовность в этом процессе разорвать в клочья все традиционные социальные отношения, однако буржуазный класс боялся радикального экспериментального индивидуализма модернистской культуры. Напротив, радикальные экспериментаторы в культуре, от Бодлера до Рембо и Альфреда Жарри, были готовы к исследованию всех измерений опыта, но люто ненавидели буржуазную жизнь. Историю этой социологической загадки, происхождения этого антагонизма, еще предстоит написать.

Уильяму Джеймсу и его бостонским друзьям и соратникам не приходило в голову строить новую идеологию на месте поверженной старой, да и интересы у большинства из них были ближе к естественно-научной сфере: у Пирса – к космологии и математической логике, у самого Джеймса, по крайней мере до известного периода, – к физиологии и психологии, а одним из главных стимулов их общей работы стала публикация дарвиновского «Происхождения видов». Свою совместную задачу они, скорее, видели в построении такого способа понимания мира, при котором сосуществование и опровержимость мнений будут не исключением, а правилом социального и научного диалога, в разработке плюралистического метода.

Узловым моментом этой деятельности стало создание в Кембридже в начале 70-х годов XIX века так называемого «Метафизического клуба» – частного философского общества, члены которого собирались, чтобы ознакомить друг друга с плодами своей мысли. Душой этого общества был Чонси Райт, своеобразный гений без портфеля, страдавший патологической стеснительностью и алкоголизмом и скончавшийся в сорок пять лет от инсульта. Его собственные взгляды были, может быть, слишком радикальными для большинства будущих прагматистов и отдавали некоторым нигилизмом, но каждый брал у него столько, сколько мог и хотел унести.

Науку прежнего времени лучше всего олицетворял французский математик и астроном Пьер-Симон Лаплас, считавший Вселенную чем-то вроде огромной машины, отдельные колесики которой, причины и следствия, в строгом взаимодействии определяли ход событий на все времена вперед. Во Вселенной Лапласа нет места ни для какой свободной воли, без которой и капитализм, и демократия становятся чистым абсурдом. С точки зрения прагматистов абсурдом была именно Вселенная Лапласа, в которой любые мнения – те же колесики, и разницы между истинным и неверным не может быть, потому что и то и другое предопределено с начала времен.

Отражением небесной механики Лапласа в философии был восходящий к Канту классический немецкий идеализм, считавший категории истины объективными и существующими вечно, а человеческий разум – просто способом открытия этих категорий. Восстание прагматистов заключалось в том, что они раз и навсегда отвергли идею истины как предвечной категории. Истина – это средство для дальнейшей жизни, орудие, которое создает сам человек для своей будущей деятельности, и именно будущее – единственный критерий истинности. Инструмент, который оправдывает себя в работе, принимается на вооружение, а непригодный отбрасывается, каковы бы ни были умственные конструкции в его оправдание. Сам термин «прагматизм» принадлежит, по-видимому, Пирсу, который позаимствовал его у Канта, но больше у Канта не взяли ничего. Идея истины как инструмента отразилась в названии, которое дал своему учению самый молодой из этих философов, Джон Дьюи, – он окрестил его инструментализмом.

В конечном счете, это были очень разные люди, но это лишь гарантировало универсальность их метода. Интересы Оливера Уэнделла Хоумса лежали в области права, но англосаксонское обычное право – совсем не то, что европейские кодексы, построенные все на тех же идеях универсализма. Всю свою жизнь Хоумс боролся с предвзятыми теориями права, возвращаясь к прецеденту и конкретным обстоятельствам юридического акта. Именно к нему восходит блистательная школа американской юридической теории, вершиной которой стала «Теория справедливости» современного философа Джона Ролза.

Уильям Джеймс, друг безбожника Хоумса, заработал от него немало упреков за попытки протащить в философию проблему религиозной веры. Но эта проблема всегда была для Джеймза центральной по самому складу его личности, именно ради нее он оставил психологию и ушел в профессиональные философы. По мнению Джеймса, критерий веры – не догма, а все та же проверка будущим, пари, заключенное на это будущее. Человек, верующий в воскресение Христа, делает ставку на воскресение как на гарантию своего спасения, и правильность этой ставки проверяется только им самим, в урочный час, а не сопоставлением с церковной догмой. Именно эта идея прагматизма получила самую широкую популярность в мире, и именно из-за нее сам термин «прагматизм» в первую очередь связывается с именем Джеймса.

Но реальное значение прагматизма – гораздо шире и актуальней, и лучше я вновь предоставлю слово Луису Менанду:

...

Хоумс, Джеймс, Пирс и Дьюи хотели низвести идеи, принципы и убеждения до человеческого уровня, потому что они стремились избежать насилия, скрытого в абстракциях. Таков был один из уроков, преподанный им Гражданской войной. Политической системой, поддержке которой должна была служить их философия, была демократия. А суть демократии, как они ее понимали, не только в том, чтобы дать высказаться правильным людям, – она также в том, чтобы дать высказаться неправильным людям. Суть в том, чтобы предоставить место взглядам меньшинств и диссидентов с тем, чтобы в конечном счете интересы большинства восторжествовали. Демократия означает, что все на равных допущены к игре, но она также означает, что никто не может выйти за пределы игры. Современная американская мысль, мысль, ассоциируемая с Хоумсом, Джеймсом, Пирсом и Дьюи, представляет собой интеллектуальный триумф юнионизма.

Иными словами, именно эти люди, выпускники кембриджского «Метафизического клуба», стали окончательными победителями в борьбе с рабовладельческим Югом.

Последним столпом прагматизма, настоящим американским социальным институтом, долгое время оставался Джон Дьюи. С началом холодной войны общество, над совершенствованием которого он десятилетиями работал, оказалось в идеологическом противостоянии и само отчасти приобрело идеологические черты. Значит ли это, что прагматизм устарел? Хоумс и Джеймс были, по словам Менанда, вполне современными людьми, они не создавали, подобно немецким идеалистам, систему на века, и такой оборот дела вряд ли поверг бы их в уныние. Но актуальность книги Менанда не исчерпывается просто занимательной исторической экскурсией. Сегодня, как и в середине XIX века, идеологическое устройство мира, казавшееся незыблемым, рухнуло, и перед нами вновь стоят те же проблемы, которые стояли перед тогдашними «метафизиками». Эти люди уже убедили нас однажды, что свобода возможна всегда и что она невозможна без риска. Для тех же, кто болен ностальгией по временам идеологической несокрушимости, собственная свобода – обуза, и тем сильнее они ненавидят нашу с вами.

КТО НАЗЫВАЕТ ЗВЕЗДЫ

Когда смотришь в эту матовую пустоту, кажется, что вот-вот подступит тошнота или что голова пойдет кругом, как от высотобоязни, от потери пола под ногами, словно он мгновенно стал стеклянным. На самом деле эта пустота уходит вверх, и старожилы ущелья к ней привыкли, она сбивает с толку лишь нечастых гостей – мы, конечно, все были телевизионными свидетелями, но у тела есть особая вестибулярная память, и его мутит, когда взгляд не находит привычной преграды.

Как будто, сидя за обедом в гостях, вдруг отведешь глаза от супа и с ужасом видишь, что наружная стена исчезла, в комнату без помех влетают птицы и сочится туман, а неосторожный шаг швырнет идущего в далекое месиво машин и пешеходов, с мельничным верчением рук и ног, с оборванным воплем вдогонку. Но хозяевам притерпелось, они живут так уже давно, никогда не оступаются и не смотрят в ту сторону.

Полгода назад там стояли две башни в сто с лишним этажей, и за свои четверть века они срослись с лицом города, стали частью этого лица, как глаза или нос, а теперь – просто гладкое место. Придворные художники прошлого изображали своих кривых деспотов в профиль, маскируя увечье, но у Нью-Йорка нет профиля, он отовсюду – анфас, и от памяти некуда деться. Художнику уже не подобрать щадящего ракурса.

Впрочем, все эти ракурсы и раньше исчерпывались четырьмя одинаковыми плоскостями, но по ночам, как и весь город, они состояли из света. Есть на земле города и побольше, но по количеству свечей или люменов, излучаемых в бесконечность, Нью-Йорку, наверное, нет равных. Полгода назад он потускнел, хотя и сохранил свое первенство, и наши шансы быть замеченными из космоса стали меньше, хотя не совсем понятно, плохо это или хорошо, – поди знай, как поступят с городом эти пришельцы, когда тут и свои не пощадили.

Но в эту световую паузу хлынул другой свет, о котором мы, городские жители, практически забыли, разве что недоуменно читаем о нем в романах и стихах – свет звезд, все тех же, что горели здесь до покупки Манхэттена голландцами у индейцев и до самих индейцев. Теперь некоторые из этих доисторических огненных точек снова различимы, и мы с запинкой подсказываем друг другу забытые имена: Арктур, Бетельгейзе, Ригель, Фомальгаут. Свет виден только благодаря тьме, как добро – по контрасту со злом, и в этом смысле контрасты «нулевой зоны» сегодня резче многих других. В нашу эпоху повальной электрификации звездный свет – почти всегда свидетель несчастья, он ярче всего – над лагерями беженцев с их скудным керосином, над землетрясениями и наводнениями, над афганскими пещерами, где грохочет операция «Анаконда». Попробуй, вспомни сегодня, что имена большинства звезд – арабские, что в пору, когда их называли, наши собственные предки еще не имели ни ума, ни авторитета, ни дерзости, чтобы расписаться на этом вечном куполе.

Остров Манхэттен расположен в устье Гудзона, между двух рукавов, из которых только левый сохранил исходное наименование до самого океана, а правый называется Ист-Ривер – Восточная река. Маяковский, который написал о безработных, бросавшихся в Гудзон головой с Бруклинского моста, плохо разобрался в этой географии: Бруклинский мост идет через Ист-Ривер. Кроме того, чтобы развернуться в полете вниз головой, нужна изрядная тренировка, какую у отчаявшихся безработных заподозрить трудно.

Нью-Йорк, в ту пору Новый Амстердам, начинался именно с этой южной оконечности, где сегодня бьется финансовое сердце мира и где до недавнего времени на востоке стояли обреченные башни. Север острова представлял собой каменный лесной массив, куда жители выбирались на охоту и на рыбалку. По сохранившимся воспоминаниям, река в ту пору просто кишела осетрами, в период нереста прямо вскипала, хоть переходи ее по рыбьим спинам вброд. Осетры были предметом промысла, их били не глядя острогой из лодки и в конечном счете практически истребили, а икру непривычные потомки западных европейцев обычно на месте швыряли обратно в реку. Те, что победнее, ели и икру, но смешивали с кашей или мукой, чтобы забить вкус, – архивы американской кулинарии хранят немало таких курьезных рецептов.

Памятников собственно колониальной архитектуры сохранилось не так уж много – квадратный метр, вернее, фут здесь дорог как нигде, и Манхэттен, освоив всю наличную площадь, продолжал расти вверх, подминая доисторические избушки. Один из таких реликтов – часовня Святого Павла с георгианской колоннадой, чья ограда сегодня сверху донизу и из конца в конец увешана трофеями катастрофы: соболезнованиями и молитвами, бумажными цветами и кустарными панно, стихами на скорую руку и щемящими сердце фотографиями пропавших без вести. Все это снесено и прислано сюда из координационного спасательного центра неподалеку, с Юнион-сквер, где полгода назад был создан стихийный мемориальный центр, из таких же центров в других городах США и по всему миру. Надписи по-английски, по-испански, на иврите и на всех других мыслимых языках и алфавитах. Тут же – огарки тысяч свечей и сложенные вдоль ограды игрушки, которые уже порядком истрепала непогода, – плюшевые медведи, куклы Барби, последние подарки детям, у которых уже никогда не будет ни дня рождения, ни Рождества.

От часовни идет дорожка на импровизированную смотровую площадку, к месту, которое теперь уже привычно называют «нулевой зоной». Там по-прежнему день и ночь идут работы, и только что извлекли тела двоих полицейских. Один как раз накануне 11 сентября подал в отставку, поступил на юридический факультет, другой, ветеран спасательных работ, помогал жертвам и в Оклахома-Сити, и после первого взрыва во Всемирном торговом центре в 1993 году. Здесь был его последний подвиг.

На смотровую площадку пропускают строго по билетам – нет, это не способ наживы на общем горе, билеты выдаются бесплатно. Но для того чтобы их получить, надо пройти на другую сторону острова, к пирсу морского музея, где выдача начинается только с полудня, по 250 билетов на каждые полчаса, чтобы не собирались толпы.

Поначалу, глядя на увешанных цифровыми камерами и преувеличенно разговорчивых попутчиков, я впадаю в обличительный пафос и мысленно обзываю их праздными зеваками, но потом спохватываюсь, соображая, что и сам здесь оказался не вполне по делу. В конце концов, быть праздным зевакой в свободное от работы время – это нормальное состояние человека, суть его досуга и залог душевного равновесия. Невозможно постоянно пребывать в эмоциональном и нравственном напряжении, даже на руинах непостижимой уму трагедии, человеческий механизм не рассчитан на такие нагрузки. Вдовы когда-нибудь выходят замуж, сироты обретают новых близких взамен ушедшим. Это как раз те, кто их овдовил и осиротил, навек срослись со своим мрачным пафосом, заменившим им будничное людское обличье. Цифровая камера, авоська с сувенирами, даже пирсинг в губе под оранжевыми вихрами – все это сегодня признак нормы, сигнал отсутствия тревоги. Жители земли отдыхают на свои кровные вокруг безвременной братской усыпальницы.

Сразу к северу – Чайнатаун, компактное поселение китайцев. Вывески ресторанов, всех этих «Восточных садов» и «Изумрудных драконов», тротуарная торговля мишурой: наручные часы с аршинной надписью «Женева», на изнанке – «Сделано в Китае», по восемь девяносто девять с развала, а если потрудитесь зайти в магазин – стремительно падает до двух девяноста девяти. И везде – фотографии башен-близнецов, со статуей Свободы на переднем плане, в ночном сиянии тысяч окон, с врезающимся самолетом. На прилавках – скульптурные копии тех же башен, с орлами и звездно-полосатыми флагами. Приподнимешь и видишь надпись на подставке: «Сделано в Китае».

На перекрестке стоит незнакомый памятник: человек в просторном халате, в шапке с острыми краями. Это – Конфуций, китайский мудрец и религиозный основоположник, поставлен по подписке местного населения. Конфуций учил почитать власти, семью и дорогих покойников. Здесь он оказался как нигде на месте, в двух шагах от алтаря трех тысяч мертвых.

От погибших башен остался адрес, и, хотя он теперь лишился прямого смысла, он до сих пор не отменен окончательно, как покойник, не вычеркнутый из списков почтовой доставки. Кое-где в этом чувствуется мемориальное намерение, но большей частью это происходит из-за непосильных затрат нервов и энергии – скорбь исцеляется медленно и трудно. Я нахожу этот адрес на плане острова на перегородке такси, где башни видны как бы с крыши, в поисках театральных касс, которые были расположены в мезонине одной из башен, книжного магазина «Бордерз» в телефонном справочнике: Всемирный торговый центр, башня номер один. Когда умирает близкий человек, мало у кого хватает присутствия духа в одночасье опустошить все гардеробы и ящики, изгладить воспоминания – нестираные рубашки, которые уже не надо больше нести в прачечную, запонка, потерявшая пару, записная книжка с невразумительными и уже не подлежащими расшифровке каракулями.

Для тех, кому он по карману, Манхэттен – круглый год Рождество, сверкающая елка с подарками. Это, пожалуй, единственное место на земле, где заходишь в магазин, чтобы купить что хочешь, а не что дают. А если не знаешь, чего хочешь, все равно уже придумали – именно то, чего бессознательно ищешь.

Вот обычная нью-йоркская сценка: человек стоит на опрокинутом пластмассовом ведре перед фасадом банка, размахивает руками по ходу обличительной речи, адресуясь к этому фасаду. Его, видимо, выгнали с работы, на его взгляд несправедливо, и он публично излагает свое мнение о ненавистном начальстве. Такая демонстрация на одну персону давно примелькалась ньюйоркцам, но у демонстранта есть непобиваемый козырь, реквизит протеста: рядом с ним на тротуаре стоит на задних лапах огромная надувная крыса, в два человеческих роста, грязно-серая, с отвратительной ухмылкой на морде. Я, надо сказать, подивился выдумке и усердию уличного Цицерона, но уже на следующий день наткнулся в другом районе на точно такую же крысу, только почему-то в красной бейсбольной кепке, которая служила иллюстрацией претензий другому возмущенному.

Похоже, что выдумка действительно имела место, но принадлежит она неведомому предпринимателю, решившему извлечь капиталистическую прибыль из протестов против капитализма. Где-то, надо полагать, есть ателье проката, в котором можно взять такую чудо-крысу по суточной таксе и излить все накипевшее без остатка, начальнику, соседу, легкомысленной подруге – да, наконец, той же теще. Так люди делают деньги, идя навстречу нашим самым сокровенным и не очень членораздельным желаниям.

Ближе к середине острова размах чистогана шире, швейцарские часы из Китая и трехметровые надувные крысы остаются позади. Вся 47-я улица отведена под розничную ювелирную торговлю, витрины завалены золотом, платиной и изумрудами и наверняка посрамят сказочную пещеру Аладдина. Уставившись в одну из таких пещер, я вижу сквозь стекло, как хозяин приглашает меня внутрь поторговаться.

По традиции большинство этих золотых и бриллиантовых лавок принадлежит евреям-хасидам, они тут мечутся из двери в дверь, на бегу заключают сделки, устами русских иммигрантов призывают население сдавать золото и прочие драгметаллы. Но хозяина магазина, в котором я очутился, зовут Амир, он – перс. Об этом я узнаю от него немедленно, таков негласный нью-йоркский обычай, и в обмен сообщаю собственные анкетные данные – теперь мы твердо знаем, где стоим.

Мы торгуемся как бы вскользь, нехотя, за пределами главного разговора. Бизнес пошел из рук вон, жалуется Амир, да и вообще этот город ни к черту не годится. Я озираюсь по сторонам на приказчиков, снующих по длинному магазину с подносами золота и жемчуга, и деликатно спрашиваю, не имеет ли он в виду 11 сентября. Да, именно это, и вся страна ни к черту не годится, только убивать умеют, а вот помочь – никому.

Я мог бы сказать Амиру многое, и кое-что действительно говорю, насколько допускает мимолетность и двусмысленность беседы. Я говорю о том, что помогать мы можем только из собственных денег, из его же, Амира, денег, потому что других у государства не бывает – сколько он согласится отдать? Египет получает от Соединенных Штатов два миллиарда долларов в год, американцы никого там не убивают, и при этом его газеты и телепрограммы преисполнены самой жгучей ненависти к Америке, а светские беседы в салонах Каира и Александрии пронизаны этой ненавистью – во сколько же раз нам увеличить подать, чтобы охладить эту ненависть по крайней мере до тихой неприязни? Саудовской Аравии не нужно никаких податей, она богато живет на вырученные у Запада деньги, но многие из числа сентябрьских террористов, не говоря уже о самом Усаме, были саудовские граждане. Но ведь тамошнее правительство – коррумпированные деспоты, вставляет Амир. Вот именно, не хватает еще, чтобы США поменяли правительство в Саудовской Аравии. Разговор завершается ничем, и мы, сойдясь друг с другом во всех пунктах, остаемся при своих непримиримых мнениях.

Амир прожил в Америке сорок лет, но говорит по-английски с сильным акцентом и считает себя не американцем, а персом. Только Нью-Йорк, сплошь состоящий из национальных анклавов, таких вот «чайнатаунов», дает человеку возможность эмигрировать, оставаясь на родине, но за это надо заплатить кругозором. Я мог бы сказать Амиру, что из всех цивилизаций, чье сияние затмил Запад, только одна наотрез отказалась перенять у Запада его же методы и побить в его же игре, как это сделали Япония и Сингапур, как это делают Китай и Таиланд. Вышедшая из-под контроля ненависть оттесняет на задний план собственную пользу, и, если у соседа две коровы против твоей одной, проще убить лишнюю соседскую, чем заработать себе на вторую. Я мог бы сослаться на британского востоковеда Бернарда Льюиса, отметившего, что, каковы бы ни были претензии мира к Западу, в любом его уголке слушают Баха и Бетховена, читают Достоевского и Оруэлла, и только среди руин ислама не звучит эта музыка и это слово, только там ненависть абсолютна. Я промолчал.

В нью-йоркском метро, сабвее, как и в любом другом, людям свойственно читать, чтобы скоротать время, – по крайней мере тогда, когда есть место расправить локти. Читают, как правило, вечерние бульварные газеты, но не только: напротив меня японского вида девушка вполне закономерно прикипела к японской книжке – или корейская к корейской, поручиться не могу. В углу чернокожий парень с войлочной прической дыбом достал карманный компьютер «палм-пайлот» и что-то быстро в нем пишет специальными закорючками, вдохновение накатило или что-то в этом роде. Слева сидит полный лысеющий человек в очках, с портфелем на коленях, типичный, казалось бы, конторский сурок, но вот он извлекает из портфеля разрозненные листы с дырками от скоросшивателя – это ноты, и он принимается их читать, как книгу или газету, покачивая головой, забегая в конец и усмехаясь какому-нибудь особенно остроумному такту.

Мне читать нечего, и я рассеянно поднимаю взгляд поверх вагонного окна, где вывешено небольшое стихотворение. Такая практика не уникальна – я встречался с этим жанром подземного творчества в Лондоне и в Праге, где сейчас живу, его качество колеблется, и часто в выигрыше остается совсем не пассажир. Но сейчас передо мной – короткое стихотворение, отрывок, два четверостишия Уистана Хью Одена, одного из лучших английских поэтов прошлого века, о безразличии звезд к нашему существованию, о том, что это все-таки лучше, чем безответная страсть со стороны звезд, и о том, что уж если одна из сторон обречена на такое чувство, то пусть это будем мы.

Звезды, посетившие город полгода назад, теперь вновь с ним расстаются, на этот раз только на месяц. Новый мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг решил отметить полугодовщину катастрофы возведением на ее месте двух световых башен, прожекторных пучков четырехгранного профиля, в милю высотой. Теперь те, кто еще не заметил нас из космоса, получат небывалый шанс. Сегодня пришла наша очередь давать имена звездам, на которых обитают эти пришельцы, и для этого нам нет необходимости смотреть на небо, где за прожекторами все равно ничего не видно. У нас есть для этого орбитальный телескоп Хаббла, которому только что задали капитальный ремонт, и его взоры простираются сегодня до края Вселенной. Наше звездное богатство столь велико, что уже не хватает имен, мы помечаем эти точки буквами, числами, дробями.

Но где-то в каменной пустыне, в паузе между бомбежками и обстрелом, изможденный и яростный человек в тюрбане поднимает глаза к совершенно иному небу, которое завещали ему собственные предки-астрономы, чья слава навсегда миновала. Рядом с ним – нацеленная в небо труба, но это не телескоп, а миномет – вещь посерьезнее надувной крысы. У его предков не было ни Манхэттена, ни Хаббла, они видели только доступное голому глазу и учинили этому небу перекличку, раздав его населению арабские имена. Человек в тюрбане может сегодня повторять эти имена как заклинание, как молитву, как опись имущества, составленную праотцами, которое и есть для него все содержимое Вселенной и за пределами которого, за чертой видимого голому глазу мира, нет ничего, чем стоило бы владеть: Альдебаран, Альтаир, Беид, Гиртаб, Джубба, Садахбия, Заурак…

ПАРАДОКС ФЕРМИ

Многие наши современники уже решили для себя вопрос о жизни на других планетах. По подсчетам психологов, только в Соединенных Штатах за 90-е годы XX века около 900 тысяч человек выступили с заявлениями о том, что они были похищены инопланетянами. Инопланетяне, хочу напомнить, стали нам являться в массовом порядке лишь с тех пор, как к ним появился массовый интерес, и только в тех странах, где этот интерес имеет место. До сравнительно недавнего времени впечатлительным наблюдателям являлась преимущественно Пресвятая Дева и другие святые, и они тоже никогда не ошибались местом, выбирая главным образом католические страны, – нет сообщений, чтобы их видели, допустим, в Кувейте, а инопланетяне, в свою очередь, редко попадаются в Судане или Новой Гвинее.

Именно поэтому ученые склонны отметать подобные свидетельства, оставляя их на откуп психологам и психиатрам. Тем не менее многие ученые по сей день не теряют убеждения, что наш случай во Вселенной не уникален и что разумная жизнь должна быть закономерной и типичной фазой ее эволюции. Учеными в данном случае движет не просто энтузиазм современной массовой культуры, а фундаментальный научный принцип, получивший название «принципа Коперника».

Но в последнее время стало набирать силу и прямо противоположное воззрение: разумная жизнь во Вселенной в лучшем случае – исключительная редкость, и вполне возможно, что мы с вами – вообще единственные разумные, в меру наших возможностей, существа во всем огромном космосе. Связано это в первую очередь с так называемым silentio universum, или молчанием Вселенной, которое еще не так давно называли иначе: молчание Бога.

«Одни во Вселенной» – так называется статья Фреда Хирена, журналиста, пишущего о проблемах науки, опубликованная в американском журнале First Things – название, которое буквально переводится как «Первоосновы» или, более вольно, «Вечные вопросы». Этот журнал, который я представляю впервые, имеет совершенно определенный профиль – католический, хотя он ориентирован на широкую и не обязательно католическую аудиторию. Впрочем, автор упомянутой статьи не затрагивает непосредственно проблем религии, но ее публикация именно в таком журнале не лишена смысла, как мы увидим в дальнейшем.

Но вернемся к «принципу Коперника», который лежит в основе убежденности многих современных ученых в широком распространении разумной жизни во Вселенной. Вот как он выглядит в изложении Фреда Хирена:

...

Ничто так не окрыляет веру во внеземное сознание, как «принцип Коперника», идея о том, что мы не занимаем привилегированного положения во Вселенной. Многие считают его необходимой аксиомой дальнейшего успеха научной деятельности. Наука, говорят нам, начинается с предположения, что мы – типичны, а не исключительны. В конце концов, мы не можем научно изучать нечто, существующее в единственном экземпляре. К тому же, как дает понять история, Коперник положил начало неумолимой последовательности: величайшие мыслители мира предположили, а затем доказали, что Земля не является центром Вселенной, что Солнце тоже не является центром, что наша Галактика тоже не является центром и, наконец, что никакого центра нет.

Коперник дал нам теорию, необходимую для первого шага, а Галилео доказал ее истинность. Эйнштейн дал нам теорию, необходимую для последних шагов, а Эдвин Хаббл, наблюдая дальние галактики, убедил весь мир.

Эдвин Хаббл, о котором здесь идет речь, – выдающийся американский астроном, который доказал, что наша звездная система, Галактика – одна из многих и что Вселенная расширяется из всех точек равномерно и не имеет центра. Тем самым Хаббл как бы завершил революцию, начатую Коперником. Коперник, как мы помним, подверг сомнению вековую идею о том, что наша планета является центром мироздания. У Коперника, а вслед за ним и у Хаббла, речь шла, конечно же, о геометрическом центре, и сторонникам религиозных взглядов ничто не мешало оставаться при мнении, что за нами сохраняется роль духовного центра. Но для науки это неприемлемо: жизнь – естественный этап эволюции Вселенной, и поэтому она не может быть уникальной.

В этом плане типичны взгляды Роберта Джастроу, ведущего американского астронома, который считает, что именно сегодня мы, возможно, находимся на пороге Контакта. Дело в том, что примерно тридцать лет назад на земле начался лавинообразный рост электронных коммуникаций, в первую очередь телевидения и радио. Тридцать лет – достаточный срок для того, чтобы эти сигналы были замечены развитыми цивилизациями в наших ближайших звездных окрестностях и чтобы до нас дошел их возможный ответ.

Впрочем, все эти тридцать лет астрономы тоже не сидели сложа руки. Поисками разумной жизни во Вселенной вот уже 17 лет занимается институт SETI в калифорнийском городке Маунтин-Вью. Аббревиатура SETI означает «Поиски внеземного разума». С помощью системы радиотелескопов во всем мире институт ведет постоянное прослушивание самых подходящих звездных кандидатур в радиусе двухсот световых лет. В обработке результатов этого прослушивания калифорнийским ученым сегодня помогают миллионы добровольцев во всем мире, уделяя для этого часть рабочего времени своих персональных компьютеров. На деньги, пожертвованные одним из основателей компании Microsoft Полом Алленом и одним из ее руководителей Нейтеном Мирволдом, институт создает так называемую «телескопную систему Аллена», которая позволит сделать поиск еще более чувствительным и подробным.

Результаты этого многолетнего труда на сегодняшний день можно охарактеризовать коротким и печальным словом: нулевые.

А если вернуться к надеждам Роберта Джастроу и многих его коллег, то не совсем ясно, почему наши разумные соседи по Галактике должны были ждать выхода в эфир таких шедевров, как, скажем, «Поле чудес» или «За стеклом», чтобы признать нас равными себе и дать знать о своем присутствии. Судя по всему, Джастроу имеет в виду космические цивилизации, достигшие несколько более высокого уровня развития, чем мы: они в состоянии уловить наши сигналы общего пользования, но мы пока можем получать от них только такие, которые предназначены специально для нас.

До недавнего времени в научных кругах господствовал неуместный на нынешний взгляд энтузиазм по поводу предполагаемой многочисленности братьев по разуму: в одной нашей Галактике число планет с разумной жизнью оценивалось в миллионы. За последние годы ряд астрономических открытий вынудил отнестись к этой цифре с резким скептицизмом. Авторы книги «Редкая Земля» Питер Уорд и Доналд Браунли приходят к выводу, что для возникновения жизни, не говоря уже о разуме, планета и ее солнечная система должны выполнить ряд жестких условий, сочетание которых представляется практически уникальным. В их числе – расположение планеты в поясе, где вода остается в жидком состоянии, и внутри пояса газовых гигантов, чтобы они не сбивали ее с орбиты, наличие у нее крупного и не известного нигде за пределами Земли спутника вроде Луны для стабилизации оси вращения, правильное расположение в галактике для наличия всех нужных строительных материалов, особый состав земной коры, правильный температурный цикл звезды и еще ряд других.

Но даже и эти жесткие условия, резко сокращающие число возможных цивилизаций в космосе, не решают проблемы «молчания Вселенной».

Этой проблеме, существовавшей вечно, впервые придал научную форму известный итальянский физик-ядерщик Энрико Ферми. В 1950 году, сидя в столовой лаборатории Лос-Аламос, он набросал на салфетке простые вычисления, согласно которым цивилизация, достигшая уровня межзвездных путешествий, обследует всю Галактику за десятки миллионов лет – срок, который может показаться огромным, но по сравнению с возрастом самой Галактики – почти мгновенный. «А если это так, – заметил Ферми по поводу пришельцев, – то где же тогда они все?»

В 70-х годах сразу четыре астрофизика, независимо друг от друга, опубликовали работы, в которых придали парадоксу Ферми еще более строгую форму. В частности, один из них, Фрэнк Типлер, утверждает, что для освоения Вселенной даже незачем прибегать к пилотируемым полетам. Достаточно снарядить несколько экспедиций с так называемыми «автоматами фон Ноймана» – простыми роботами, одна из главных функций которых заключается в самовоспроизводстве. По прибытии в пункт назначения они могут из подручных материалов снарядить оттуда еще несколько экспедиций, и в результате темпы освоения космоса с каждым этапом ускоряются, а сроки этого освоения резко сжимаются даже по сравнению с предположениями Ферми.

Сформулированный таким образом, парадокс Ферми представляет собой неумолимый факт, увернуться от которого практически невозможно. Это признает даже сотрудник института SETI Сет Шостак. Предположим, говорит он, что подавляющее большинство цивилизаций постигла катастрофа в ходе технологического развития. Но даже если уцелели лишь считаные, они уже давно должны стучаться к нам в дверь, а этого почему-то не происходит.

В попытке обойти парадокс был выдвинут новый ряд гипотез. Первая и самая мрачная, «гипотеза Судного Дня», заключается в том, что любая цивилизация, ступившая на путь технологического прогресса, неминуемо обречена на гибель от собственной руки. Можно также предположить – «гипотеза зоопарка», – что мы, в силу каких-то неизвестных причуд нашего развития, объявлены чем-то вроде всегалактического заповедника – о нашем существовании известно, но в контакты с нами не вступают, потому что на клетке написано «Кормление зверей запрещено». В последнее время появились также расчеты, согласно которым межзвездные путешествия попросту неосуществимы по ряду причин экономического, энергетического или физиологического характера.

Первая из этих гипотез, к несчастью, легко доказывается математически, но ее почему-то не хочется принимать во внимание, вторую просто невозможно проверить, а что касается третьей, то вспоминаются авторитные заявления ученых XIX века о невозможности летательных аппаратов тяжелее воздуха. Вселенная содержит достаточное количество энергии для любых путешествий, надо ее только освоить, а все физиологические препятствия можно обойти с помощью все тех же «автоматов фон Ноймана», не говоря уже о дальней направленной сигнализации.

Где же в таком случае выход из этого тупика? Он, конечно же, просто напрашивается, но он настолько не вяжется с духом науки, а в особенности с революцией Коперника, что большинство ученых продолжает настаивать на продолжении поисков и верит, что сегодняшняя их безуспешность будет со временем объяснена. Потому что альтернатива – это наша уникальность и единственность как разумной формы жизни во всей Вселенной.

Размеры Вселенной сегодня оцениваются в 40 миллиардов световых лет, а ее возраст – в 15 миллиардов лет. От предположения, что именно мы составляем все мыслящее население этой громадины, захватывает дух.

Тем не менее более подробный взгляд на вещи несколько отрезвляет. Размеры Вселенной, возникшей в результате так называемого «большого взрыва» и постоянно расширяющейся, прямо зависят от ее возраста. Что же касается возраста, то, каким бы гигантским он ни казался, судя по всему, 15 миллиардов лет – это минимальное время, необходимое для возникновения жизни, время создания и накопления в недрах звезд необходимых тяжелых элементов, их последующего выброса в космос, а затем возникновения из этой пыли нового поколения звезд, подобных нашему Солнцу. Иными словами, все это неисчислимое время и пространство представляет собой необходимое условие возникновения жизни хотя бы на единственной планете.

Но если все-таки на единственной, то революцию Коперника можно считать потерпевшей поражение, и не от религии, а именно от самой науки. В книге астрофизиков Джона Бэрроу и Фрэнка Типлера «Антропический космологический принцип», на сегодняшний день уже классической, сформулирован принцип нашей центральности во Вселенной. Во-первых, Вселенная такова, как она есть, со всеми ее пространственно-временными параметрами и константами, именно потому, что в ней есть мы и что мы ведем за ней наблюдение. Это положение, которое авторы назвали «слабым антропическим принципом», приемлемо для большинства ученых, хотя многим очень не нравится, поскольку представляет собой «антикоперниковскую» ересь. Его справедливость легко проверить простым умственным экспериментом: если бы хоть один из многих известных сегодня параметров Вселенной имел чуть иное значение, жизнь в ней была бы просто невозможна, в ней не было бы наблюдателей, и ни у кого не возникло бы вопросов. Не исключено, что наша с вами Вселенная – всего лишь одна из многих, но мы с нашими проблемами возможны только в собственной.

Что же касается так называемого «сильного антропического принципа», то он предполагает, что Вселенная, в том виде, в каком она существует сегодня, возникла специально для нашего в ней присутствия. В такой формулировке этот принцип явно выходит за пределы науки и вторгается в область религии. Как гипотеза он ничему не противоречит, но науке с ним делать просто нечего.

Впрочем, даже «слабый» антропический принцип слишком отдает религией на вкус многих. Мы выросли в научной традиции, которая раз и навсегда удалила человека из центра мироздания, и его неожиданное возвращение в этот центр кажется чем-то вроде предательства заветов Коперника, хотя сам Коперник был, конечно же, человеком верующим. Фред Хирен интервьюировал по этому поводу ведущих современных специалистов в области естественных наук:

...

Многим ученым не нравится направление, которое указывает им «антропический принцип», не просто потому, что он предполагает Бога в качестве легкого ответа, но потому, что он опять оборачивается ересью против Коперниковой догмы. «Мне кажется чем-то вроде гордыни считать, что Бог создал Вселенную исключительно для нас, – сказал космолог Джордж Смут. – Я бы, мне кажется, создал Вселенную, полную жизни».

Физики-теоретики вроде Стивена Хокинга истратили немало энергии на поиски более подобающего объяснения многочисленных антропических «совпадений», видя красную тряпку в каждом нарушении «принципа Коперника». Но должны быть, конечно же, более глубокие причины предпочтения одного принципа другому. Надеясь их узнать, я спросил самого Стивена Хокинга, что ему больше всего не по вкусу в «антропическом принципе»? «Человеческий род слишком незначителен, – сказал он мне. – Мне трудно поверить, что вся Вселенная является необходимым условием для нашего существования».

Может быть, в этом-то все и дело – в фундаментальном отсутствии у него веры в наше значение. Это неверие типично для большинства специалистов по естественным наукам. С чего это мы так важны? Зачем тратить на нас все это пространство?

Фред Хирен – автор книги под названием «Покажите мне Бога», и с этого, может быть, следовало бы начать, хотя это повредило бы известной детективности сюжета. Книга представляет собой сборник интервью с ведущими учеными по поводу их отношения к религии, и рассмотренная статья вполне уместна в религиозном журнале, хотя она нигде прямо не наталкивает нас на мысль о неизбежности и необходимости религии – скорее косвенно.

Идея религии, а точнее – абсолютного разума, лежащего у истоков Вселенной и спроектировавшего ее до мельчайших подробностей ради возникновения в ней разумной жизни, вызывает у большинства ученых неприязнь. Наука предпочитает иметь дело с гипотезами, поддающимися проверке и опровержению, а гипотеза Бога таковой не является. С точки зрения ученого, она заводит нас в порочный круг: если Бог создал Вселенную, то кто создал самого Бога? А если Бог существовал вечно, то почему не предположить, что сама Вселенная существует вечно, от одного «большого взрыва» к другому, или параллельно с другими, или одна внутри другой, как пузыри?

Именно поэтому многие ученые сторонятся гипотез, наводящих на мысль о религии, даже при их научной безупречности. Один из ведущих астрофизиков современности, недавно почивший Фред Хойл, всю жизнь не любил теорию «большого взрыва» из-за содержащегося в ней намека на библейское сотворение мира, хотя сам термин «большой взрыв» придумал именно он. Хойл предпочитал собственную теорию «устойчивого состояния» вечной Вселенной, у которой сегодня практически не осталось приверженцев.

По словам Хирена, автор рецензии на книгу «Редкая Земля» в газете Chicago Tribune завершил ее призывом тем сильнее заботиться друг о друге и о планете, что мы, судя по всему, уникальны во Вселенной, а то и единственны. Но подобная мораль никак не выводима из научной книги. Человеку, который вдруг в силу каких-то фантастических обстоятельств окажется один в совершенно обезлюдевшем универмаге, вряд ли придет в голову неусыпно о нем заботиться в силу его уникальности и неповторимости. Скорее всего, он пустится во все тяжкие.

Авторы наподобие Фреда Хирена в конечном счете пытаются хитростью заманить нас на другой берег, куда из науки по определению нет моста. Молчание Вселенной и молчание Бога – это все-таки разные вещи: молчат они, может быть, и одинаково, но для совершенно разных аудиторий.

ДРУГАЯ СТРАНА

«У нас… в русской земле, нет дураков; это известно; тем-то мы и отличаемся от прочих немецких земель».

Это изречение – миниатюрный и почти исчерпывающий трактат о национальном характере. Богатство вложенных в него смыслов настолько велико, что включает даже буквальный, хотя иронические, конечно, преобладают. Эта фраза была произнесена, вернее, написана почти сто сорок лет назад. Ее автор – Федор Михайлович Достоевский, вернее, один из его самых знаменитых персонажей, безымянный «человек из подполья», но это не меняет сути дела, потому что у Достоевского дистанция между автором и персонажем, любым персонажем, минимальна.

Сегодня написать такую фразу практически невозможно – даже если бы нашелся человек, которому она пришла бы в голову, на бумаге и, что главное, в читательском восприятии, она была бы лишена всей своей спектральности и многомерности, она вышла бы плоской, будь то со знаком плюс или со знаком минус. Изменился контекст, причем изменился совершенно радикально, и именно об этом я хотел бы сегодня поговорить.

Впрочем, для разговора есть другой, более формальный повод. В Соединенных Штатах вышел в свет пятый, заключительный том монументальной биографии Достоевского. Автор этого труда, профессор Стэнфордского университета Джозеф Фрэнк, посвятил своему проекту практически всю жизнь (первый том вышел в 1976 году), и результатом стал, может быть, лучший памятник, который когда-либо был или будет воздвигнут великому писателю. Первый вопрос, который приходит на ум: почему не у него на родине?

На этот вопрос есть целая обойма ответов, и я приведу только два – на мой взгляд, главных. Во-первых, подходя с чисто формальной стороны, такое огромное предприятие требует уймы времени и денег, его не поднять жертвой уединенного досуга, в скромном кабинете над стопкой бумаги. Богатый Стэнфорд, конечно же, предоставляет ученому несравненно большие возможности, чем любой российский университет, особенно в нынешние нищие времена.

Во-вторых – и это, как мне кажется, гораздо более точное объяснение, – серьезная научная биография требует бесконечной бережности по отношению к факту, а в России на протяжении десятилетий внушали презрение к факту, и это презрение привилось. Сегодня многие предпочитают фактам собственные мысли или то, что им кажется мыслями, – а у кого же в России нет глубоких соображений по поводу Достоевского? В результате жанр биографии захирел, он пережил долгую ссылку в бульварную серию «Жизнь замечательных людей», в беллетристику, и подхватил там чахотку. Иными словами, у Достоевского просто не было иного выхода, кроме как искать себе биографа в Америке.

Труд Джозефа Фрэнка – это, прежде всего и почти исключительно, – факты. Он представил нам не только историю жизни и творчества Достоевского, причем в мельчайших и скрупулезных деталях, но нарисовал обширную панораму всей русской литературной жизни XIX века. Но поскольку формат передачи не позволяет мне втиснуть и тысячную долю этого фактического материала, придется ограничиться мыслями.

Рецензируя книгу Фрэнка, литературный обозреватель журнала New Republic Джеймс Вуд пытается понять систему рычагов, которая движет героями Достоевского, их мыслями и поступками. В том, что такая система существует, сомнения быть не может, потому что эти герои радикально отличаются от всех своих литературных предтеч и потомков и в то же время странно похожи друг на друга, независимо от своих моральных качеств. Вуд видит этот движущий механизм в полярном противопоставлении двух доминирующих страстей, гордыни и смирения, которые часто уживаются в одном и том же персонаже.

...

Достоевский показывает нам, что гордыня и смирение – это, в сущности, одно и то же. Если вы горды, вы почти наверняка чувствуете себя смиреннее, чем кто-то другой в этом мире, поскольку гордыня – это тревога, а не утешение. А если вы смиренны, вы почти наверняка чувствуете себя лучше, чем кто-то другой в этом мире, потому что смирение – это достижение, а не свобода. Можно сказать, что гордыня – это грех смиренных людей, а смирение – наказание гордых, и всякое впадение в противоположность – это своего рода самонаказание. Так, Федор Карамазов входит в трапезную готовым унизиться, потому что он всеми пренебрегает. Такого рода логику трудно отыскать… у романистов, предшествовавших Достоевскому. Для этого надо обратиться к религиозным плакальщикам и скрежетателям – к Игнатию Лойоле или к Киркегору.

В свое время писатель Владимир Набоков резко критиковал Достоевского именно за подмеченное Вудом качество, за этот стереотип истерики и скандала. Набоков, как известно, был поборником чистого, почти дистиллированного искусства, и нравственно-религиозные поиски Достоевского его практически не занимали, а вот литературных достоинств он в нем не видел. И действительно, с чисто стилистической точки зрения развитие действия у Достоевского отдает чуть ли не бульварщиной, так называемым «фельетонным приемом», когда кусок романа, который печатался с продолжением, намеренно завершается скандалом, чтобы читатель непременно купил следующий номер. От такой синусоиды сюжета терпит ущерб психологический рисунок героев, которые склонны все время впадать в крайности, без нюансов. Здесь очевидно влияние не только любимых писателем Диккенса или Гюго, но и уже какого-нибудь совсем желтого Эжена Сю.

Но Достоевский, конечно же, умел писать иначе – тот же Набоков почти с восхищением отзывается о таких ранних вещах, как «Двойник» или «Хозяйка», чья стилистика и психологическая ткань чуть ли не на полвека предвосхитили поэтику модернизма. Почему же тогда, отбыв каторжный срок и пережив духовный переворот, писатель столь радикальным образом поменял и свой стиль?

Ни «Двойник», ни «Хозяйка» не вызвали в свое время восторга у публики – скорее наоборот, и Достоевский имел все основания умерить свой юношеский авангардизм. Упреки в фельетонном стиле тоже не беспочвенны – литература была для Достоевского орудием заработка, ему приходилось много и торопливо работать, содержать собственную семью и отдавать долги скоропостижно умершего брата. Но главная причина была все-таки не в этом. В годы каторги и ссылки Достоевский пережил нравственный кризис и духовный переворот, средоточие его интересов переместилось в область религии, и литература в узком понимании, беллетристика, с этих пор играет во многом служебную роль. С точки зрения Набокова это – измена собственному таланту, которой нет прощения. С точки зрения Достоевского – единственный отныне возможный способ творческого поведения.

Естественно, первое, что страдает от такого подхода, – это психологическая точность. И это вовсе не значит, что Достоевский утратил свой дар душевной проницательности, но внутренняя достоверность его героев теперь обусловлена не столько их психологическим складом, сколько их мировоззрением.

Такая парадоксальная структура очевиднее всего в завершающем шедевре творчества Достоевского, романе «Братья Карамазовы». По замыслу это как бы детектив: произошло убийство, суд, а вместе с ним и читатель пытаются понять, кто виноват. В традиционном детективе мы пытаемся доискаться мотивов, но в «Братьях Карамазовых» такой подход только сбивает с толку, потому что дело не в мотивах, а в столкновении мировоззрений. И Джеймс Вуд отмечает это с безукоризненной точностью:

...

Достоевский был убежден, что без веры в Бога и веры в бессмертие ничто не сдерживает мирское поведение человека. Без Бога все дозволено. Это, конечно же, порочное заключение: простой взгляд на мировую историю показывает, что и с Богом все уже дозволено… Но Достоевский уже написал роман, «Преступление и наказание», где показано, что может стать с человеком без Евангелия, и он вновь взялся за это в «Братьях Карамазовых». Ибо, хотя Дмитрий и Алеша воображали смерть Федора и в каком-то смысле «виновны», в действительности старика убил атеист Смердяков под влиянием идеи атеиста Ивана, что без Бога все дозволено… Убийца – это идея. Это атеизм.

В конце прошлого года, в самый канун Рождества, мне представилась возможность побывать на московском конгрессе, посвященном юбилею Достоевского. Конгресс удалось организовать лишь в самый последний момент, и на поголовную явку перед праздниками рассчитывать не приходилось. Тем не менее форум вышел вполне международный и представительный.

Как обычно на такого рода сборищах, заседания проводились по тематическим секциям, и самая популярная была посвящена религии в творчестве Достоевского – под нее отвели актовый зал. Само по себе это вполне естественно, учитывая, какое центральное место отводил писатель вере, но разговор, за редкими исключениями, шел, что называется, «мимо кассы». Выступающие с присущим подобострастием говорили о Христовых мистериях и о восторгах православия, о пророчестве и провидении, перемежая речь многозначительными вздохами и возведением очей горе. Когда речь заходила собственно о вере, они переходили на тот елейно-сюсюкающий недорусский язык, каким православный новообращенец, доцент в мозолях марксизма, излагает новые беспрекословные догмы, ниспосланные вместо вчерашних. Короче говоря, речь шла о чем угодно, но не о Достоевском.

Как тут не вспомнить, что у Достоевского даже самые возвышенные персонажи говорят о религии и о Боге чистым русским языком – своим собственным, а не почерпнутым из казенного корыта. И все они, опять же вплоть до самых возвышенных, позволяют себе сомневаться абсолютно во всем. Что же касается вышеупомянутых доцентов, то их лучше всего высмеял Федор Карамазов, рассказавший о мученике, которому отрубили голову, а он нес ее в руках и «любезно ее лобызаше».

Я вполне отдаю себе отчет, что Достоевский был православный христианин. Кроме того, он был русским националистом, даже шовинистом, отъявленным антисемитом, ненавидел поляков, немцев и еще много кое-кого. В этом он вполне сходен со своими нынешними приверженцами и последователями, а разницу, великий и общемировой талант, они предпочитают выносить за скобки.

Может быть, стоит начать отповедь с того, что Достоевский, плоть от плоти русской литературы, одна из ее коронных жемчужин, всегда был в ней в каком-то смысле посторонним. Достоевскому приписывают известное изречение о том, что, дескать, все мы вышли из «Шинели» Гоголя. Вот уж никак не все – вышел, наверное, только один Достоевский и тут же отдал эту «Шинель» на посмеяние.

В «Записках из подполья», с которых я начал сегодняшний разговор, герой терпит обиду от некоего офицера в кабаке – тот, проходя, просто убирает его с дороги, словно муху. Герой решает расквитаться и два года ходит по Невскому проспекту, пытаясь, как он выражается, «состукнуться» с обидчиком, то есть не посторониться, но все время в последний момент робеет. Наконец он решается окончательно, но прежде надо справить себе приличную одежду. Выбраны перчатки, запасена сорочка, но загвоздка – в шинели с ее енотовым воротником, слишком лакейским. И вот тут начинается охота на Гоголя – походы в Гостиный двор, присматривание специального «немецкого бобрика», сбор недостающих денег и т. д. В результате его победа еще нелепее поражения Башмачкина, но сам он уже не может претендовать ни на какую жалость.

Достоевский же подхватил гоголевскую тему «маленького человека», но и ее вскоре превратил в злую пародию. В тех же «Записках из подполья» герой – это сплав двух главных штампов предшествовавшей литературы, «маленького человека» и «лишнего человека», и одновременно беспощадная насмешка над обоими. «Человек из подполья» сознается в периодических приступах зависти к тем, кого он презирает и именует «нормальными людьми». Вот как он представляет себе свою жизнь, доведись ему стать одним из «них»:

...

… Я бы себе тогда выбрал карьеру: я был бы лентяй и обжора, но не простой, а, например, сочувствующий всему прекрасному и высокому. Как вам это нравится? мне это давно мерещилось. Это «прекрасное и высокое» сильно-таки надавило мне затылок в мои сорок лет; но это в мои сорок лет, а тогда – о, тогда было бы иначе! Я бы тотчас отыскал себе и соответствующую деятельность, – а именно: пить за здоровье всего прекрасного и высокого. Я бы придирался ко всякому случаю, чтобы сначала пролить в свой бокал слезу, а потом выпить его за все прекрасное и высокое. Я бы все на свете обратил тогда в прекрасное и высокое; в гадчайшей, бесспорной дряни отыскал бы прекрасное и высокое. Я сделался бы слезлив, как мокрая губка. Художник, например, написал картину Ге. Тотчас же пью за здоровье художника, написавшего картину Ге, потому что люблю все прекрасное и высокое.

Отметим, что здесь – по ходу, так сказать, предмета – размазан по стене популярный в ту пору художник Николай Ге, автор поныне висящих в музеях исторических полотен. Спору нет, талант Ге довольно скромен, но тут он как бы вскользь назван «гадчайшей и бесспорной дрянью», да еще прижизненно. Персонаж здесь практически ни при чем – это говорит автор через его голову. Впрочем, и Ге здесь практически ни при чем – злая ирония адресована выше, Пушкину и Гоголю. Над Гоголем Достоевский поглумился уже совсем свирепо в повести «Село Степанчиково и его обитатели».

Эта поза постороннего, циничного ирониста сохраняется у Достоевского и в отношении русской истории, чего уж совсем не ожидаешь от патриотического публициста «Дневника писателя» или «Пушкинской речи». И «Село Степанчиково», и «Дядюшкин сон» – беспощадная сатира на русскую жизнь, рядом с которой кипящая злость Щедрина просто наивна. Я уже приводил слова «человека из подполья» об отсутствии в России дураков – стоит добавить его мнение о русской честности:

...

Да-с, только между нами самый отъявленный подлец может быть совершенно и даже возвышенно честен в душе, в то же время нисколько не переставая быть подлецом.

Все эти странности Достоевского, свидетельство его неприкаянности, пришлого статуса, в сегодняшней России забыты, их перестали понимать. Но гораздо важнее, что утрачен ключ к его нравственно-религиозному поиску, который в свете современного постмарксистского православия кажется уже сущим марсианством. Достоевский, конечно же, всегда был верующим – по словам Белинского, при любом упоминании имени Христа у него менялось лицо, словно он собирался заплакать. Но вера, которая нам предстает в романах Достоевского, лишена каких-либо признаков сюсюкающего догматизма, это постоянная борьба с сомнением, это протестантизм явочным порядком, в котором Джеймс Вуд совершенно верно разглядел общность со «страхом и трепетом» Киркегора. И слишком часто голос сомнения звучит гораздо убедительнее.

Если судить по частоте цитат, может сложиться впечатление, что «золотой канон» Достоевского состоит в первую очередь из «Дневника писателя» и «Пушкинской речи». Но мир за пределами России знает и любит совершенно другого писателя, почти антипода нынешнему русскому, автора все тех же «Записок из подполья» и «Братьев Карамазовых». Когда Джеймс Вуд пишет о беседе Ивана и Алеши в трактире, о «Легенде о Великом Инквизиторе», то, не в силах сдержать восхищения, он называет эти страницы «осененной прозой». При этом он отмечает, что атеистические аргументы Ивана практически неопровержимы, и даже праведник Алеша перед ними пасует.

Разговоры о пророческом даре Достоевского вообще унизительны, они низводят его, искателя абсолюта, на уровень какого-нибудь Глобы или Кашпировского. Но за этими рассуждениями просмотрели главное: Россия-то как раз и поддалась искушению Великого Инквизитора, это она променяла свободу на хлеб и десятилетиями жила в унизительном, но в меру сытом рабстве, а когда цепи проржавели и упали, она возненавидела и свободу, и тех, кто ее проповедовал. Сегодня она вычеркнула из памяти неприятные страницы Достоевского, как человек, перенесший тяжелый недуг, не перечитывает историю своей болезни.

Было время, когда вся Россия с трепетом ожидала очередного продолжения «Братьев Карамазовых», понимая, что она – свидетель чуда и что это чудо – больше, чем литература. Может быть, и не вся Россия, но некое меньшинство, которое, тем не менее, можно было по праву назвать «вся Россия». Сегодня такого меньшинства просто нет. Но Достоевского читает весь мир, закрывая глаза, вопреки политической корректности, и на шовинизм, и на ксенофобию – все то, за что его тем выше ценят дома.

Сегодня, в пресловутую эпоху постмодернизма, мы махнули рукой на «вечные вопросы», и богоборческий подвиг писателя навсегда остался неприступной снежной вершиной. То, что мы утратили способность писать как Достоевский, – это еще, может быть, полбеды, тем более что утратили в результате всемирного процесса, и отвечаем за это не в одиночку, а вместе со всеми другими, вместе с прочими «немцами», как сказал бы «человек из подполья». Но мы, помимо этого и в отличие от «немцев», утратили также способность читать Достоевского, понимать, что он хотел нам сказать, и являем собой несуразное зрелище, вроде румынского нищего, который похвалялся бы Вергилием и своим происхождением от римлян.

Постмодернизм – это наша месть Богу за его свободу, за его равнодушие. А Достоевскому отомстили особо, на свой русский манер, и явись он сегодня, его бы приняли за немца – худшей обиды не придумать.

КАРЛ ПОППЕР И ЕГО ВРАГИ

Когда заходит речь об «открытом обществе», на ум приходит имя философа Карла Поппера, который посвятил этой теме фундаментальный двухтомный труд «Открытое общество и его враги». Вполне естественно приписать ему и авторство самого термина. На самом деле выражение «открытое общество» и противоположное ему, «закрытое общество», принадлежат его старшему современнику, французскому философу Анри Бергсону, который впервые употребил их в своей книге «Два источника морали и религии». Под открытым обществом оба философа понимали примерно одно и то же, но Бергсон был в какой-то мере элитарный мистик, тогда как Поппер, скептик и рационалист, излагал свои взгляды подробнее и понятнее.

Карл Поппер родился в Вене, в молодости увлекался марксизмом и принадлежал к так называемому «венскому кружку» философов, но впоследствии порвал и с тем, и с другим. Мировую известность ему принес труд «Логика научного открытия» – многие считают Поппера самым значительным философом науки со времен Фрэнсиса Бэкона. Когда над Европой нависла опасность нацизма, Поппер эмигрировал в Новую Зеландию, где преподавал в университете Кентербери, а после войны – в Англии, в Лондонской школе экономики и в Лондонском университете.

Историю пробуждения у Поппера интереса к социальным наукам описывает Нил Макиннес в статье «Возвращение Поппера», опубликованной в американском журнале National Interest. К работе над книгой «Открытое общество и его враги» он приступил в Новой Зеландии, в разгар Второй мировой войны, и главной мишенью его аргументов был, конечно же, нацизм. В этой первой версии книги, принимая во внимание военный союз с СССР, Поппер довольно деликатно обошелся и со Сталиным, и с Марксом, но в последующем издании, под влиянием своего единомышленника Фридриха Хайека, убрал все поблажки коммунизму. Поппер и Хайек приобрели статус ведущих обличителей тоталитаризма и социального утопизма, хотя в некоторых существенных вопросах их взгляды резко расходились.

Сам Поппер не дал определения открытому обществу – он вообще не жаловал определения, считая их схоластическим трюком. Объяснить, что он имел в виду, удобнее всего «от противного», приведя его описание закрытого общества.

...

При таком образе жизни проблемы возникают редко, и уж вовсе не возникает ничего подобного нравственным проблемам. Я не имею в виду, что члену племени не требуется подчас изрядный героизм и стойкость, чтобы поступать в соответствии с табу. Я имею в виду, что ему редко приходится задумываться над тем, как следует поступить. Правильный образ действия всегда предопределен, хотя, следуя ему, необходимо преодолевать трудности. Он предопределен табу, магическими племенными уложениями, которые никогда не могут стать предметом критического рассмотрения…

Закрытое общество подобно стаду или племени, будучи полуорганическим единством, членов которого держат вместе полуорганические связи – родство, совместная жизнь, совместные усилия, общие опасности, общие радости и общее горе.

Таким образом, согласно Карлу Попперу, закрытое общество – это архаическая модель, в которой доминирует магическое мировоззрение, табу, авторитет и традиция. Его «закрытость» состоит прежде всего в том, что трудно изменить в нем свое социальное и имущественное положение и практически нельзя осуществлять собственную волю. Может быть, для определения такого общества лучше всего воспользоваться краткой формулой уже упомянутого Анри Бергсона: «авторитет, иерархия, неподвижность». В таком обществе все наперед расписано, каждый знает свое место, и никаких существенных перемен, то есть «прогресса», не предусмотрено.

Речь, конечно же, идет не только о далекой древности. Самые яркие примеры закрытых обществ – это современные Попперу нацизм и коммунизм. Каждое из них управляется в соответствии с неколебимым сводом правил и табу, преступить которые можно лишь с великим риском для собственного благополучия и даже жизни. Каждое состоит из сравнительно закрытых сословий, имеющих предписанную функцию: партийная элита, трудящиеся массы, интеллигенция. Советское общество, конечно же, постулировало идею прогресса, пути к коммунизму, но фиктивным был как сам путь, так и прогресс – термин «застой» говорит сам за себя.

Открытое общество – это прямая противоположность вышеописанному. В нем отсутствуют предустановленная иерархия и авторитет, они подвижны и заменимы, потому что в принципе каждый может занять любую социальную позицию. В нем невозможны архаичные кланы и сообщества, монополизирующие целые отрасли управления и профессиональной деятельности. В нем отсутствует система табу и до мелочей прописанный кодекс поведения.

Противопоставляя открытое общество закрытому, Карл Поппер отмечает, что последнее во многом построено на личных отношениях людей, потому что социальная функция там, как правило, неотделима от конкретного человека, начиная с монарха или диктатора, которого никто не выбирал. Открытое общество устроено, по выражению Поппера, абстрактно, то есть более безлично. При советской власти, когда торжествовала иерархия и встроенный в нее архаический институт «блата», человек покупал мясо не у абстрактного мясника, а у конкретного Ивана Ивановича, а, скажем, автомобильные права получал тоже у конкретного Петра Сидоровича.

Именно распад таких личных отношений и раз и навсегда определенной иерархии делает переход от закрытого к открытому обществу весьма болезненным для всего социума, а не только для правящего и привилегированного слоя. Людям приходится принимать решения, которые раньше были раз и навсегда приняты за них, и выходить за пределы узкого сословного круга в общество, где все одинаково свободны и лишены твердого руководства, где перемены случаются не раз навсегда, а происходят постоянно. В результате переход к открытому обществу всегда сопровождается ростом социальной напряженности и попытками отката в прошлое. Вот как характеризует этот период Нил Макиннес, автор статьи в журнале National Interest.

...

Может случиться, считает Поппер, что представители привилегированного, образованного сословия старого порядка (а не простой народ, который лишь испытывает неудобство от новшеств) могут попытаться приостановить открытие общества, которым они ранее правили. Они прибегнут к насилию, установят деспотизм, развяжут террор по отношению к сторонникам нового. Они будут искать поддержки, включая вооруженное вмешательство, у любого другого закрытого общества, которому удалось пресечь тенденции к модернизации. Они будут нападать на яркие символы открытого общества, где бы они их ни нашли.

Описанная здесь реакция привилегированных слоев уже получила свое название задолго до Карла Поппера: контрреволюция. Но это, конечно же, не любая контрреволюция: вспомним, что в России контрреволюция потерпела в свое время полное поражение, но общество, которое пришло на смену старому, оказалось еще более закрытым, чем прежнее.

Другая известная нам попытка контрреволюции, августовский путч 1991 года, имела гораздо больше общих черт с ситуацией, которую описывает Поппер: высшие представители прежней иерархии попытались оказать сопротивление перемене, которую на тогдашний момент обе противостоящие стороны понимали именно как переход к более открытой структуре общества. Было бы глупо отрицать, даже принимая во внимание все последующие осложнения, что сегодня российское общество куда более открыто, менее иерархично и табуировано, чем в предсмертной фазе коммунизма, которая получила название «застоя». Но говорить о победе открытого общества в России крайне преждевременно: широкие слои населения по-прежнему ошеломлены и как никогда полны сомнений, а действия верхушки порой мало напоминают управление открытым обществом. Здесь, по крайней мере сегодня, абстрактного весьма мало, зато много личного, начиная с того, что страной правит не свободно избранный и легко заменимый президент, а конкретный Владимир Владимирович, фактически назначенный на этот пост конкретным Борисом Николаевичем.

Карл Поппер принадлежит к числу наиболее популярных философов XX столетия, в обоих смыслах слова «популярный»: его труды доступны для широкого круга читателей, а его взгляды, по крайней мере на Западе, хорошо известны и завоевали себе немало приверженцев. Статья Нила Макиннеса, о которой я упоминал выше, – не попытка повторить общеизвестное, а анализ применимости воззрений Поппера к новой ситуации, сложившейся после его кончины в 1994 году.

Карл Поппер был не только теоретиком открытого общества, он известен также своей теорией исторического процесса, хотя само слово «теория» здесь не слишком уместно. Дело в том, что Поппер начисто отрицал если не само существование, то, по крайней мере, принципиальную познаваемость внутренних законов истории. С его точки зрения, история – это простая сумма всех событий в мире к настоящему моменту, без всякой внутренней стройности и, что главное, без магистральной линии. Полемика Поппера была направлена против философов, заявлявших, что они постигли смысл истории и доказали неизбежность прогресса, – в первую очередь против Гегеля и Маркса.

Взгляды Поппера на историю прямо обусловлены его пониманием структуры научного исследования. В науке невозможно перечислить все случаи выполнения того или иного закона, но, согласно Попперу, наука позволяет экспериментальную проверку своих законов и проведение такого эксперимента, который может этот закон опровергнуть. Это выведенное Поппером правило именуется «принципом фальсифицируемости» и представляет, на его взгляд, неотъемлемую характеристику любой истинной науки. Каждый из нас имеет возможность опровергнуть, скажем, закон тяготения: для этого достаточно уронить яблоко и посмотреть, не полетит ли оно вверх или вбок и не зависнет ли просто в воздухе. Тот факт, что такого до сих пор не произошло, до сих пор убеждает нас в истинности закона.

История – совершенно иное дело, она в принципе не допускает фальсификации, потому что никто из нас не может создать экспериментальное человечество и проследить за его развитием. Это не значит, что эксперименты вообще никогда не ставятся, но те, которые были проведены в прошлом столетии коммунистами и нацистами, ровным счетом ничего не доказали, хотя обошлись в десятки миллионов человеческих жизней.

Доказывая принципиальную ненаучность истории, Поппер полемизирует прежде всего против мыслителей, претендовавших на такую научность, Маркса и Гегеля. Последнего он жесточайшим образом высмеял и опозорил, переведя на повседневный язык некоторые из его заумных пассажей, оказавшихся на поверку невежественной чепухой.

Но Гегель, как отмечает и Макиннес, и другие в целом доброжелательные критики, сумел-таки отомстить своему обидчику, прокравшись в его рассуждения с заднего хода. Рассуждая о приходе открытого общества на смену закрытому, Поппер, конечно же, нигде не настаивает, что такая смена обязательна и предсказуема. Но поскольку описанное им закрытое общество больше соответствует психологическому складу архаичного, как выразились бы раньше – «примитивного» человека, а открытое – современному сознанию, складывается впечатление, что с прошествием столетий первое становится менее, а второе – более вероятным. Выходит, прогресс все-таки неизбежен?

По мнению Нила Макиннеса, сегодня эта шаткая неизбежность как никогда поставлена под сомнение, потому что у открытого общества появились новые враги, и совсем не обязательно в лагере заведомых сторонников тоталитаризма, таких как бойцы «Аль-Каиды». Сам Макиннес приводит только один пример – так называемых «мультикультуралистов». Это движение, сторонники которого живут почти исключительно на Западе, представляет собой продукт исторического покаяния западной цивилизации. В то время как наши недавние предки не имели сомнения в превосходстве западной культуры над всеми остальными, и прежде всего потому, что она ведет к открытому обществу, мультикультуралисты считают, что все культуры в принципе равноценны и что моральные и социальные устои каждой из них заслуживают одинакового уважения.

Подобные взгляды чреваты, мягко сказать, парадоксом. Иллюстраций можно привести десятки, но Нил Макиннес ограничивается одной – впрочем, весьма яркой. Практически все человеческие культуры прошли через стадию каннибализма, но поскольку развивались они разными темпами, некоторые преодолели ее раньше других. Чаще всего каннибализм носил культовый характер, но у некоторых народов, например у полинезийцев, он был просто частью традиционной диеты. Таковы были, к примеру, маори, коренные жители Новой Зеландии, и лишь к середине XIX столетия этот обычай был полностью искоренен усилиями британских колонизаторов. Должны ли мы считать наше инстинктивное отвращение к людоедству просто нашим культурным предрассудком, а его искоренение в Новой Зеландии – одним из колониальных преступлений Запада?

Примеры таких любопытных обычаев и ценностей можно приводить без конца: институт рабства в Африке, женское обрезание, фактическое нанесение пожизненных увечий девушкам, практикуемое в ряде стран Африки и Ближнего Востока, мусульманские браки, не допускающие свободы выбора участников, и еще много другого. Мультикультуралисты, как правило, игнорируют эти проблемы с помощью риторических уловок. В целом, однако, направление их усилий очевидно. Все эти альтернативные культурные ценности, в защиту которых они выступают, представляют собой атрибуты общества, основными принципами которого являются иерархия, авторитет и неподвижность, то есть закрытого общества. У Карла Поппера появилась совершенно новая категория противников, пришедших оттуда, откуда он их никогда не ожидал, – из самого сердца открытого общества. Искать мультикультурализм за пределами Запада бессмысленно – закрытое общество его просто не допускает.

Другая категория врагов открытого общества, о которой Макиннес не упоминает и которая во многом сродни мультикультуралистам, – это так называемые «антиглобалисты», чей летучий штурмовой отряд сегодня кочует из страны в страну, от саммита к саммиту, превращая мирные города в сцены побоищ. Глобализм, доктрина распространения либеральных свобод не только на отдельные страны, но и на все мировое сообщество, почти синонимичен попперовскому идеалу открытого общества, с одним существенным различием: Поппер, даже отделавшись от юношеского марксизма, никогда на стал поклонником капитализма и до конца жизни сохранил социал-демократические симпатии. Тем не менее не подлежит сомнению, что стирание национальных границ и предоставление жителям, к примеру, Бангладеш свобод, идентичных британским и американским, изначально заложено в идеях Карла Поппера. Антиглобалисты фактически выступают на стороне все той же иерархии и неподвижности, хотя у себя дома ведут с ними яростную борьбу.

Я допускаю, что изложил все эти тезисы довольно схематично, оставив за скобками некоторые тонкости, не обязательно играющие мне на руку. Но детали не меняют общей картины: стан активных врагов открытого общества сегодня гораздо пестрее, чем он виделся Попперу в период работы над его книгой, когда мир представлялся более простым, почти черно-белым.

Странным образом, отпетый скептик Карл Поппер был во многом идеалистом, представлявшим себе мир несколько розовее, чем он был и остается на самом деле. Так ему исподволь мстил Гегель.

...

…Моделью поистине открытого общества Попперу представлялось сообщество ученых (или то, как он воображал себе сообщество ученых и каким оно, вероятно, не было): политические стратегии должны были бы выдвигаться, как ученые выдвигают гипотезы, а политические программы выполнялись бы в духе экспериментальной науки, по методу проб и ошибок. Для того чтобы что-либо подобное произошло, из реальной политики следовало бы устранить все страсти и все интересы.

Значит ли это, что нам следует проститься с великой иллюзией, надеждой на то, что победа прогресса если и не предопределена математически, то по крайней мере очень вероятна? Наверное, нет – по крайней мере, совсем не обязательно. Сам Карл Поппер, когда он не впадал в гегелевский соблазн, настаивал, что автоматический прогресс – это миф. Но из этого вовсе не следует, что прогресс невозможен. Реальный прогресс, вопреки Марксу, Гегелю и уличным бойцам антиглобализма, – это не цепь революционных скачков через барьеры, но и не прямое восхождение, как надеялся Фридрих Хайек, друг и во многом единомышленник Поппера, но, в отличие от него, безоглядный энтузиаст капитализма.

Движение от закрытого общества к открытому – это не более чем сумма отдельных, конечных и целенаправленных действий людей, сознающих себя полноправными членами этого общества и всегда открытых для разумных возражений, для проверки, для фальсификации. В конечном счете, согласно Карлу Попперу, у истории нет иного закона, кроме нас самих. Не она диктует нам свои непреложные правила, как полагал Маркс, а мы ей, пусть порой сбивчиво и невнятно.

ДВОЕ ИЗ СПИСКА

Если бы литературных премий не существовало, их не стоило бы придумывать. Вольтер, автор оригинала этой мысли, простит мое злоупотребление. У него нет другого выхода – он уже два с лишним столетия как классик, а я еще жив.

Гениев, в том числе самого Вольтера, точнее всего награждает история, и Нобелевский комитет не в силах изменить этот окончательный суд ни на йоту – ни в положительную сторону, ни в отрицательную. Рене Сюлли-Прюдом, Хосе Эчергай или Рудольф Ойкен, удостоенные нобелевских почестей при жизни Льва Толстого, давно отодвинуты историей на подобающее им место. Не исключаю, что сами они охотно променяли бы и чек, и жетон на долю толстовского таланта и славы.

Дефект Нобелевской и других подобных премий рангом пониже заключается в том, что они присуждаются комитетами, а любой комитет имеет свойство отвергать смелые решения в пользу общеприемлемых, компромиссных. Мне, к примеру, нравится тот же Толстой, а вам – Достоевский, но в итоге мы сходимся на Писемском – просто потому, что он ни у кого не вызывает неприязни, сильной реакции.

Согласно известной поговорке, верблюд – это лошадь, спроектированная комитетом. Легко убедиться, что список нобелевских литературных лауреатов, сегодня уже вековой, сплошь и рядом состоит из таких верблюдов, чьи имена давно и заслуженно изгладились из нашей памяти. У меня нет сомнения, что точно так же изгладятся имена большинства сегодняшних подставных лиц, которых я даже не потружусь называть, чтобы не спугнуть положенной им безвестности.

Но иногда механизм дает сбой, и подлинные таланты вроде Уильяма Фолкнера, Уильяма Йейтса или Альбера Камю попадают в несвойственную им компанию кумиров на час. Может быть, у стокгольмского комитета срабатывает некий предохранительный клапан, не дающий ему окончательно превратиться во всеобщее посмешище.

Один из самых характерных инцидентов такого рода произошел в 2001 году, когда выбор Стокгольма пал на В. С. Найпола, уроженца Тринидада, гражданина Великобритании, индуса по происхождению. В этом сомнительном качестве ему вообще бы не полагалось ничего, потому что страны и континенты учитываются прежде таланта, хотя многие уже давно, с 60-х годов XX века, считают Найпола лучшим современным англоязычным писателем. Более того, он считался практически дисквалифицированным ввиду отсутствия ярко выраженной любви ко всему прогрессивному, без чего путевки в Стокгольм уже практически не выдают.

Причина, по которой этот бесперспективный кандидат был извлечен из черного списка, однозначна, причем именно та, которую Нобелевский комитет старательно отрицал: 11 сентября 2001 года. Эта дата показала, что именно Найпол, стоящий в стороне от модных прогрессивных идей, изображал реальный мир, в котором мы живем. От него уже просто некуда было спрятаться.

Эскиз творческой и человеческой эволюции Найпола дает Брус Боуэр в статье «Цивилизация и В. С. Найпол», опубликованной в журнале Hudson Review. Уроженец заштатного Тринидада, Найпол стал как бы по определению символом и жертвой колониализма, который так полюбили обличать его нобелевские коллеги. Но взгляд изнутри – совсем не то, что позиция постороннего. Коренные жители метрополии самим фактом своего рождения наделены привилегиями, за которые выходцу из бывшей колонии пришлось долгие годы бороться. Найпол появился на свет в индусской семье – его предки были вывезены на карибский остров англичанами по кабальным контрактам, и такими индийскими колониями сегодня пестрит кругосветная карта бывшей империи. Нельзя сказать, чтобы опыт Тринидада был для будущего писателя бесполезным бременем – он лег в основу его лучших романов, а этническая и религиозная пестрота острова стала залогом проникновения в сердце других культур. Но главным воспоминанием и клеймом колониализма осталось невыносимое культурное удушье окраины мира, места, где никогда ничего не происходит.

В романе «Дом для мистера Бисваса», который многие считают непревзойденным шедевром Найпола, главный герой не может прийти в себя от мысли, что его шурин побывал в Лондоне и видел воочию великих людей, о которых здесь лишь читают в газетах. Сама мысль, что он спит под одной крышей с таким человеком, опьяняет его.

Найпол покинул Тринидад при первой возможности, сразу по окончании школы, получив конкурсную стипендию в Оксфорде, и больше туда не возвращался, разве только в личине именитого гостя. С тех пор он живет в Англии, которую считает домом и от имени которой он и принял свою нобелевскую награду. Но главным героем его произведений, по крайней мере после «Дома для мистера Бисваса», стал человек, утративший родину и поселившийся в огромном мире, без корней и опоры, без ориентира и культурной среды. В английском языке есть для этого емкое слово, exile, соединяющее в себе значение эмиграции, изгнания, утраты чувства дома. Такова судьба миллионов людей в XX веке, в том числе и тех, кто никогда не покидал родины.

Герой рассказа «Один из многих» – индус, слуга дипломата, который у себя на родине считался, или считал себя, значительным человеком, хотя жил, по собственному признанию, на клочке тротуара под галереей господского дома – туда к нему заглядывали другие важные в округе люди потолковать о том о сем. Все опрокинулось, когда он отправился вместе с хозяином в Вашингтон, где стало очевидно, что его реальное состояние – просто рабство. В конце концов ему удается сбросить эти оковы, жениться на чернокожей американке, к которой он питает неизгладимое кастовое презрение, и стать совладельцем индийского ресторана, гражданином США. Эта сказочная судьба, о которой миллионы его бывших соотечественников не смеют даже мечтать, обернулась для него полным замешательством, фактическим выпадением из жизни, к которой он привык. Вот какие мысли приходят ему при взгляде на собственный дом в американской столице:

...

Его запахи странны, все в нем странно. Но моя сила в этом доме – в том, что я посторонний. Я запер свой ум и сердце для английского языка, для газет, и радио, и телевидения: я больше не хочу ничего понимать и не хочу ничего узнавать.

Я – простой человек, который принял решение поступать и видеть от своего имени, и вышло так, словно у меня несколько жизней. Я больше не хочу к ним добавлять: я был когда-то частью потока, никогда не думая о себе как об отдельном присутствии. Потом я взглянул в зеркало и решил быть свободным. Все, что дала мне эта свобода, было знание, что у меня есть лицо и что у меня есть тело, что я должен кормить это тело и одевать это тело на протяжении ряда лет. Затем все кончится.

Одно из неповторимых достоинств художественного творчества Найпола, крепко роднящее его с другим литературным изгнанником, Джозефом Конрадом, заключается в способности проникновения в чужую культурную среду, полного перевоплощения. Действие повести «В свободном состоянии» и романа «Излучина реки» происходит в Африке периода ломки колониальных традиций и порождает в читателе ощущение, словно они написаны человеком, всю жизнь прожившим в Африке. Невольно вспоминаешь «Ностромо» Конрада с его подробным латиноамериканским колоритом. Африка Найпола – это последняя черта цивилизации, периметр ее краха, не альтернатива колониализму, а приговор его бессилию. Подобная мысль, конечно же, никогда не посещала политически корректные мозги Надин Гордимер или Гюнтера Грасса, нобелевских лауреатов из правильного, традиционного списка.

На каком-то этапе своего творчества В. С. Найпол, судя по всему, разочаровался в беллетристике как орудии познания мира, и его лучшие книги с тех пор принадлежат к жанру документальных путешествий. Но чуткость и любопытство остались прежними – автор предпочитает оставаться в тени, выводя на первый план своих собеседников с их сплавом культурного обаяния и диких предрассудков. Вот как характеризует этот дар Брус Боуэр:

...

В любом случае, из чтения этих книг явно предстает один факт: Найпол посещает чужие страны не потому, что желает осудить, а потому, что желает понять – понять индивидуальные культуры, вид homo sapiens в целом и, в самом сокровенном смысле, понять себя. В конце концов, это ведь человек, который в своей нобелевской речи охарактеризовал себя как сумму своих книг – имея в виду, как он объяснил, что его книги, как художественные, так и нехудожественные, выросли из необходимости понять собственное происхождение, прощупать и промерить «области окружающей тьмы», этот загадочный контекст, сформировавший его личность.

Некоторые из этих книг отличаются весьма резким по тем временам взглядом на цивилизацию ислама, и эта резкость, наряду с африканскими романами, казалось бы окончательно закрепила Найпола в «черном списке» Нобелевского комитета – откуда его так неожиданно вышибли самолеты террористов 11 сентября.

Когда заходит речь о Найполе, неизбежно всплывает имя, которое хочется поставить рядом. Нет, речь не о Джозефе Конраде, предтече и хроникере начальной фазы распада кругосветной колониальной империи. Был еще один человек, чье имя неизбежно англизируется в Джозефа, тоже по-своему поэт империи и наблюдатель вчуже – нобелевский лауреат Иосиф Бродский.

Для меня в этой неотвратимой параллели есть даже какая-то личная черта. В Советском Союзе моей юности взгляд на западную литературу был резко избирательным, и я не помню, чтобы Найпол вообще упоминался. Столкнувшись в Америке с неохватным книжным изобилием, я ощутил себя мореплавателем, уронившим в Гольфстрим компас или там секстант. О том, что есть такой замечательный писатель, индус карибского происхождения с кругосветной судьбой, я впервые услыхал именно из уст Бродского.

Параллели такого рода обычно слишком соблазнительны и грозят завести неоправданно далеко, поэтому я хочу сразу заявить, что контраст, на мой взгляд, гораздо сильнее параллели. И тем не менее напомним очевидное.

Оба этих писателя – лауреаты Нобелевской премии, резко выпадающие из схемы обычного для Стокгольма набора талантов второй свежести. Правда, награждение Бродского не имело такой сенсационной окраски, как в случае Найпола, по крайней мере за пределами русской аудитории, и он, несмотря на свою эмигрантскую ситуацию, получил премию как бы в традиционную русскую очередь. Но эти детали несущественны, как несущественно и то, каким образом поэт оказался на чужбине. С Найполом его роднит состояние вынесенности за пределы, внеположенности, которое обозначается английским словом exile и которого не охватывают русские термины «эмигрант» или «изгнанник».

Я пишу из Империи, чьи края

опускаются под воду. Снявши пробу с

двух океанов и континентов, я

чувствую то же, почти, что глобус.

То есть дальше некуда. Дальше – ряд

звезд. И они горят.

Эти две судьбы в какой-то степени эмблематичны для состояния сегодняшнего мира, но Бродский во многом эмблематичен также для России и ее положения в этом мире. До сих пор, как мне кажется, он не нашел себе мерки в российской культурной жизни, поэтому я попробую набросать хотя бы некоторые штрихи – так сказать, эскиз портрета на фоне глобуса или, если уж совсем по Бродскому, в обличье глобуса.

Сравнивать Россию с крошечным Тринидадом кажется бессмысленным – ко времени расцвета дарования Бродского это была, как ее ни суди, великая держава со стажем по крайней мере в полтора столетия, независимо от режима. И тем не менее сравнение закономерно. Огромная русская провинция с ее вековой духовной духотой, этот Тринидад в квадрате, документирована еще Чеховым, и с тех пор практически ничего не изменилось. Стремление Найпола и его героев в далекую Англию, где существует настоящая жизнь, вполне сродни вою чеховских сестер по Москве, и рецензенты ранней книги рассказов Найпола «Мигель-стрит» подмечали эти русские корни.

Бродский, однако, вырос и сложился не на Тринидаде, а в столице поистине имперского размаха, пусть давно разжалованной и опальной. Но поскольку от бремени провинции в России нигде не спрячешься, это всегда был как бы сплав Тринидада с Англией – в случае Бродского Англия была вполне буквальной, если вспомнить его увлечение английской метафизической поэзией XVII века, а затем ее прямым потомком в XX, Уистаном Хью Оденом. Таким образом, в эту судьбу попытка к бегству тоже была заложена изначально.

И тем не менее, когда наступила пора изгнания, поэт отправился туда вовсе не так, как Найпол. У Тринидада, этой колониальной мелочи в имперском кармане, не было не только авторитета, но и собственной культуры, магнит Оксфорда и Лондона был для пришельца абсолютным. Он отлично сознавал, что прибыл в это духовное средоточие никем, и если сегодня он – как минимум ровня любому, кто пишет на английском языке, то лишь потому, что сам намагнитился этим зарядом метрополии до предела.

Иосиф Бродский прибыл из страны, где XIX век был пусть и короткой, но ослепительной в мировом масштабе вспышкой оригинальной культуры, и поэтому поза смирения и ученичества была для него почти немыслимой. У его поэтической колыбели стояла Ахматова, которой, по праву или нет, но во всяком случае по умолчанию, досталась должность хранительницы культурного огня. Ко времени отъезда у него уже была даже какая-то мировая известность. В такой ситуации было совершенно бессмысленно строить из себя вчерашнего карибского школьника – поза завтрашнего русского классика казалась более естественной, и ошибки, как мы видим отсюда, в этом не было.

Иосиф Бродский, если проследить образный строй его лучших поэтических книг, покинул одну империю и поселился в другой, чтобы судить обе наравне, хотя и не обязательно беспристрастно. Таков один из лейтмотивов цикла «Колыбельная Трескового мыса», из которой уже приводился отрывок, такова смысловая нагрузка типичных для его стихотворного творчества отсылок к римской истории и реалиям. Жизнь поэта для него – крупнее жизни любой из этих империй, и так уж вышло, что этот поэт – он сам. Никто до него не посмел занять эту позицию, а после него было уже бессмысленно.

Таким образом, В. С. Найпол за пределами своей первоначальной родины стал зрением и слухом, а Иосиф Бродский – голосом.

В мои намерения вовсе не входит судить Бродского и ставить Найпола ему в пример или наоборот, но некоторые выводы просто неотвратимы. Подобно Найполу, Бродский очень много путешествовал и жил в разных странах, хотя больше тяготел к Европе. Но его взгляд, нередко поражающий остротой, как правило не проницает поверхности, он не только не обладает способностью перевоплощения и всепонимания, как Найпол, но даже отметает с некоторой брезгливостью саму их возможность. И это при том, что, хотя снобизм в равной мере присущ обоим, именно Бродский умел в обиходной жизни снисходить порой до простоты и обходительности. За Найполом такой особенности никто не замечал, и его личная репутация среди собратьев по перу незавидна.

Эдуард Лимонов в свое время заклеймил это художественное свойство, обозвав Бродского «поэт-бухгалтер». С ним трудно согласиться хотя бы потому, что он явно перепутал высокомерие с сухостью, потому что не хотел, наверное, допустить возможности высокомерия в отношении лично себя. В действительности это – свойство намеренной дистанции, желание в любой ситуации сохранить неповрежденным собственное «я», каким оно было вывезено из всероссийского Тринидада.

Бессмысленно говорить, что такая позиция вредит стихам. Стихам вредит отсутствие позиции, еще сильнее отсутствие вкуса – ни в том, ни в другом Бродского упрекать не приходится. В заключительной строке одного из его лучших стихотворений, «Осенний крик ястреба», дети, радуясь идущему снегу, «кричат по-английски: зима, зима!». Лингвистически и культурно это совершенно неверно: дети вышли не новоанглийские, а скорее русские. Но замечательные стихи убеждают тверже тривиальной реальности.

Проза, однако, не прощает многого из того, что в стихах допустимо, и эссе Бродского, в особенности те, где он берется со своей нобелевской высоты судить человеческую историю, производят на меня удручающее впечатление. Именно здесь поза заезжего непоколебимого авторитета становится архаичной и назойливой, а эрудиция, долженствующая подкрепить авторитет, зияет провалами и общими местами.

В. С. Найпол прибыл в цивилизацию с окраины, он усвоил все ее уроки и преподал ей собственные, но никакой гонор не помешал ему восхититься великим подвигом человечества. Суть и смысл этой цивилизации, которую ее недруги именуют западной и которую сам он считает единственной и универсальной, он видит в замечательной фразе американской Декларации независимости – о праве любого человека на стремление к счастью.

...

Знакомые слова, которые слишком легко принять за очевидность, слишком легко истолковать ложно. Идея стремления к счастью – одна из главных причин привлекательности цивилизации для столь многих вне ее или на ее периферии. Я нахожу прекрасной мысль о том, до какой степени, два столетия спустя, и после жуткой истории первой половины этого столетия, эта идея стала приносить некие плоды. Это гибкая идея, она по мерке всем людям. Она подразумевает определенный род общества, особый род пробужденного духа. Не думаю, чтобы родители моего отца были в состоянии понять эту идею. В ней заключено столь многое: идея индивидуума, ответственности, выбора, жизни разума, идея призвания, совершенствования и достижения. Это – огромная человеческая идея. Ее нельзя свести к жесткой системе. Она не в состоянии порождать фанатизм. Но о ней известно, что она существует, и благодаря этому другие, более жесткие системы в конечном счете развеиваются.

У меня нет ни капли сомнения в том, что Иосиф Бродский не просто знал, но и любил Америку – при всей его программной сдержанности эта любовь то и дело проскальзывает в стихах, в той же «Колыбельной Трескового мыса» или «Осеннем крике», и весь панцирь его поэтической иронии пронизан светящимися жилками этой любви. Нобелевская премия, которой его удостоила универсальная цивилизация Найпола, была для него лестной и высокой оценкой, хотя ее теневые стороны он, наверное, видел не хуже меня.

Но он, в отличие от Найпола, прибыл в сердце этой цивилизации не учеником, а миссионером, и куда чаще эта миссия заставляла его не смотреть, а показывать. Иными словами, Бродский навсегда остался русским, хотя в Россию так до смерти и не вернулся. Все попытки угадать, почему так произошло, бьют мимо цели, потому что нелепо, в конце концов, опять угодить на Тринидад и поражать туземцев звучными именами знакомых из метрополии.

Иосиф Бродский имел шанс стать мостом через Атлантику для российской культуры в тот момент, когда она, может быть, острее всего в этом нуждалась. Но он, закономерно и для себя, и для России, стал всего лишь дерзкой попыткой десанта, экспедицией капитана Кука. И его Нобелевская премия, ничего не вычитая из этой миссии, ничего к ней и не добавляет.

СЛЕДСТВИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Сегодня мы в состоянии с исчерпывающей точностью указать время и место зарождения коммерческой отрасли с оборотом в миллиарды долларов. В 1841 году в американском журнале Graham’s был напечатан рассказ Эдгара Аллана По «Убийство на улице Морг», первый в истории литературы детективный рассказ. Два года спустя он вернулся к этому жанру в рассказе «Золотой жук».

Детективные сюжеты в широком смысле существовали в литературе всегда. Заслуга По состоит в том, что он впервые выстроил историю преступления как некую головоломку со встроенными ключами к разгадке, которая приводится в конце. Эта конструкция с некоторыми неизбежными вариациями остается рабочей по сей день и для многих стала настоящей золотой жилой. К сожалению, не для самого Эдгара По, который в 1849 году умер практически нищим, от последствий чрезмерной любви к алкоголю.

Первым, кто сделал на детективе серьезные деньги, был, конечно же, Артур Конан Дойль, создатель бессмертного Шерлока Холмса. В каком-то смысле эта литературная пара, По и Конан Дойль, напоминает мне историю Александра Попова и Гульельмо Маркони. Первый изобрел радио в 1885 году, но в силу особенности русского уклада, отмеченной много позднее Виктором Черномырдиным, не смог ни внедрить свое изобретение, ни извлечь из него материальную пользу. Маркони, который изобрел радио совершенно независимо через год после Попова, но жил на Западе, получил и патент, и богатство, и славу, а в конечном счете и Нобелевскую премию.

Детективный жанр изначально был отраслью так называемой «бульварной», или «желтой», литературы и в значительной степени остается в этих рамках и сегодня. И дело здесь не обязательно в презрении так называемой «высокой литературы» к занимательному сюжету – скорее в ограничениях, присущих детективу от природы, в его исходных условиях. Напомню: задача автора заключается в том, чтобы читатель не угадал преступника почти до последней страницы, но когда его разоблачит сам автор, читатель должен ударить себя в лоб: дескать, какой же я простофиля, да ведь все было ясно с самого начала!

Некоторые из ограничений очевидны с первого взгляда: так, например, никому не нужен детектив, где персонаж, совершивший преступление, выведен лишь в последней главе. Другие не столь очевидны, но именно они закрывают доступ в «большую» литературу: поскольку задача автора заключается в том, чтобы пустить читателя по ложному следу, он лишен возможности снабдить героев убедительными психологическими портретами, потому что это дало бы нам возможность «заглянуть им в голову». А поскольку роман – жанр по преимуществу психологический, получается нечто вроде стометровки с мешком кирпичей: добежать-то можно, но на призовое место рассчитывать трудно.

Впрочем, в конце дистанции многие авторы детективов меняют свой мешок кирпичей не на латунный кубок, а на мешок денег, поэтому жалеть их особенно не стоит. Показательно, что Агата Кристи, чей успех в этом жанре не имеет себе равных, с точки зрения литературы – полный ноль, ее персонажи – картонные куклы, а их приключения описаны нарочито картонным языком. У ее героя Эркюля Пуаро вместо психологии – усы, часы, пародийный французский акцент и набор дежурных реплик. Но зато ей было мало равных в искусстве выстроить сюжетный лабиринт и занавесить читательские уши лапшой.

Это, конечно, не писательский дар, а искусство составления кроссвордов и ребусов, и наследники Кристи потратили немало усилий на то, чтобы вырваться из «желтого гетто», не сводя при этом, однако, глаз с упомянутого денежного мешка. Первоначально фигура сыщика обладала качествами, близкими к сверхчеловеческим: проницательным интеллектом, внушительной физической силой и твердым авторитетом. Но читатель требовал правдоподобия и игры на равных. Так появились Пуаро и мисс Марпл с их комическими ужимками, а позднее – детективы с личными проблемами и трагедиями, с человеческими недостатками. Феминизм тоже не остался без трофея – все чаще в качестве сыщиков выступают женщины.

Собственно говоря, тема, которую я поднял, не требует обращения к специфике современного русского детектива, но пару слов я все-таки себе позволю. Самые известные из сегодняшних российских сыщиков – это Анастасия Каменская Марининой и Эраст Фандорин Акунина. Оба персонажа, конечно, подражательные, позаимствованные из англо-американского канона: Каменская – из уже упомянутой женской обоймы, а Фандорин принадлежит к давно популярному жанру исторического детектива. Тем не менее оба производят впечатление пришельцев из седой старины, поскольку абсолютно не отвечают современным требованиям правдоподобия. Сегодняшние российские органы внутренних дел, где якобы служит Каменская, имеют репутацию коррумпированиости, жестокости и чудовищной некомпетентности – нужно обладать совершенно необузданным воображением, чтобы представить себе в этой среде женщину, склонную к интеллигентности и регулярно разоблачающую преступников. Что же касается Фандорина, то это вообще не детектив, а герой комикса, наделенный сверхъестественными способностями и борющийся с демоническими злодеями. Иными словами, все это скорее фантазия, совсем другой жанр.

Если возвратиться к магистральному направлению, можно сказать, что сегодня среди авторов детективов нет признанного лидера вроде Конан Дойля или Кристи, хотя есть небольшая команда претендентов, идущих, что называется, нос в нос. Большинство из них, как уже издавна повелось, – женщины, хотя читатели таких романов – в подавляющем большинстве мужчины. Заработки этих людей иногда исчисляются в семизначных цифрах. Тем не менее можно понять желание вырваться вперед и вместо командного первенства получить единоличное.

Такую попытку недавно совершила американка Патриция Корнуэл. Героиня ее романов, пользующихся бешеной популярностью, – Кей Скарпетта, главный медицинский эксперт штата Виргиния, в связи с чем атмосфера этих романов, прямо скажем, специфическая, не для слабонервных. При этом, несмотря на то что сама Корнуэл имеет профессиональный опыт работы в этой области, ее романы, согласно обычной для детективного жанра практике, предваряются списком экспертов с изъявлением благодарности – постоянные консультации с экспертами способствуют впечатлению правдоподобия, неотразимому для читателей. Казалось бы, что еще можно придумать для расширения личной доли рынка?

Патриция Корнуэл придумала. Она решила самостоятельно раскрыть самое нашумевшее преступление в новейшей истории: определить личность Джека-потрошителя.

Вот сообщение из английской газеты Eastern Post за 11 августа 1888 года:

...

Примерно без десяти пять утра во вторник Джон Ривз, проживающий в доме 37 квартала Джордж-Ярд в Уайтчейпеле, спускался с лестницы, идя на работу, и обнаружил тело женщины в луже крови на площадке первого этажа. Ривз тотчас же позвал констебля Баррета… который нес дежурство в окрестностях Джордж-Ярда, затем послали за доктором Килингом с Брик-Лейн, сразу же прибывшим. Он осмотрел женщину и объявил, что она уже испустила дух, высказав мнение, что она была убита, поскольку имела на груди и на животе ножевые раны. Тело, принадлежавшее женщине на взгляд от 35 до 40 лет, примерно пяти футов и трех дюймов, смуглой и темноволосой, было одето в темно-зеленую юбку, коричневую нижнюю юбку, длинный черный жакет и черную шляпку. Эта женщина не известна никому из живущих на лестничной площадке, где покойную нашли, и никакого шума ночью никто не слышал. Обстоятельства, таким образом, сочтены загадочными, и тело отправлено в уайтчейпельский морг, а инспектор полицейского участка на Коммершэл-стрит Эллистон поручил расследование инспектору Риду из отдела уголовных дознаний.

Личность убитой была вскоре установлена – ею оказалась лондонская проститутка Марта Тэбрам. На протяжении последующих трех месяцев в лондонском Ист-Энде было найдено еще пять трупов проституток, столь же зверски убитых и изуродованных. Скотленд-Ярд и полиция лондонского Сити, проводившие расследование, пришли к выводу, что все эти убийства или большинство из них – дело рук одного человека. Несмотря на все усилия, личность этого человека установить так и не удалось – она навсегда осталась загадкой.

Похождения Джека-потрошителя были первым в истории случаем серийных убийств, широко освещавшимся в прессе и поэтому приковавшим к себе внимание всего мира. Попыткам поставить окончательную точку в этом деле потерян счет, и оно по сей день не дает покоя любителям детективных сюжетов.

Итак, что может быть лучшей рекламой для автора популярных детективных романов, чем раскрытие реального преступления, и не какого-нибудь рядового, а самого сенсационного за всю историю? Существует ли лучший шанс укрепить свою профессиональную репутацию?

Чтобы понять, насколько дерзким был проект, предпринятый Корнуэл, надо учесть, что она, по ее собственным словам, никогда прежде не слыхала о Джеке-потрошителе и не имела понятия о культовом статусе этого персонажа в среде любителей жанра так называемых «реальных преступлений». Скорее всего, эту идею ей подбросил кто-нибудь из издателей или консультантов.

Методы следствия, которые имела в своем распоряжении лондонская полиция XIX века, были по необходимости ограничены, они сводились по сути лишь к тщательному осмотру места преступления и дотошному опросу свидетелей и подозреваемых. Эти процедуры никто сегодня повторить не в состоянии. Но зато можно попытаться прибегнуть к новейшим методам судебной экспертизы, о которых современники преступления не имели никакого понятия. Именно этим путем и пошла Патриция Корнуэл.

Так называемых «канонических» жертв Джека-потрошителя насчитывают пять, по другим версиям – от трех до девяти. В качестве подозреваемых по этому делу назывались имена многих – от сына королевы Виктории принца Альберта-Виктора до агента царской охранки Александра Педаченко, который был якобы заслан, чтобы скомпрометировать лондонскую полицию, а в реальности, скорее всего, никогда не существовал. В идеале следствие собирает как можно больше фактов и по их совокупности определяет виновного. На практике чаще всего из числа подозреваемых отбирается самый подозрительный, а факты в лучшем случае к нему примеряются, а в худшем – подгоняются. Корнуэл никак не могла получить доступа к полному набору документов и доказательств и по необходимости избрала второй путь. Ее выбор пал на художника Уолтера Сикерта.

Сикерт принадлежит к известной плеяде постимпрессионистов, хотя сам особой известности не добился. Он был учеником таких знаменитостей, как перебравшийся на жительство в Великобританию американец Джеймс Уистлер и француз Эдгар Дега. Его собственные произведения сегодня известны преимущественно искусствоведам, которые занимаются этим периодом.

В список подозреваемых по делу Потрошителя Сикерт угодил сравнительно поздно, уже во второй половине XX века. На Патрицию Корнуэл, как и на других, произвели впечатление сюжеты многих его картин, изображающих сцены преступлений и содержащих возможные намеки на методы знаменитого убийцы.

Корнуэл решила взяться за дело во всеоружии современных методов, а для этого, конечно же, надо нанимать экспертов. По неподтвержденным сообщениям, она истратила на расследование 6 миллионов долларов из своих личных средств, и результатом стала вышедшая недавно с кругосветной рекламной помпой книга «Портрет убийцы: Джек-потрошитель – дело закрыто». Поскольку я такими средствами не располагаю, я взял в бесплатные консультанты сайт в Интернете (www.casebook.org), своеобразное досье, где собрана богатейшая коллекция материалов по делу Джека-потрошителя, и мои дальнейшие аргументы основаны на почерпнутой оттуда информации.

Главным орудием предпринятого расследования была попытка анализа ДНК, которая широко используется в современных методах раскрытия преступлений. Для того чтобы к нему прибегнуть, в принципе необходимы две вещи: проба ДНК самого подозреваемого или его близких родственников и другая проба, взятая на месте преступления. В данном случае невозможно ни первое, ни второе. Уолтер Сикерт скончался в 1940 году и был, согласно завещанию, кремирован, а о его прямых потомках нет никаких сведений. Что касается проб на месте преступления, то в XIX веке их, конечно, не брали.

Патрицию Корнуэл это не остановило, и она подвергла анализу переписку Сикерта и его картины, некоторые из них были ею приобретены и, к ужасу искусствоведов, в процессе анализа уничтожены – Уолтер Сикерт был, наверное, не гений, но в целом довольно неплохой художник. Извлеченные пробы можно было сравнить с большим количеством писем, полученных лодонской полицией и редакциями газет якобы от самого Джека-потрошителя.

Эти письма, общим числом около шестисот, поступали на протяжении десятков лет. Большинство из них – явный розыгрыш. Более того, многие авторитетные эксперты считают, что истинного нет ни одного.

Кроме того, Патрицию Корнуэл с самого начала постигла досадная неудача. Оказалось, что ни на письмах самого Сикерта, ни на его картинах не сохранилось органических следов, которые содержали бы ДНК из клеточного ядра, то есть такую, которая уникальна для каждого человека и позволяет определить его почти со стопроцентной достоверностью. Удалось обнаружить лишь так называемую «митохондриальную» ДНК, которая, по оценкам экспертов-оптимистов, сужает круг подозреваемых до 1 процента населения, хотя другие считают, что всего лишь до 10.

Впрочем, была и удача, и даже немалая. Пробу, совпадающую с найденной у Сикерта, удалось затем обнаружить на одном из предполагаемых писем преступника, притом на таком, которое, даже по допущению заклятых скептиков, вполне может оказаться подлинным. Это так называемое письмо «Из преисподней», которое, в отличие от большинства других, не подписано Джеком-потрошителем и в которое был вложен кусок человеческой почки. Автор письма утверждал, что отрезал этот ломоть от почки Кэтрин Эддоуз, убитой 30 сентября, а остальную почку зажарил и съел. По тем временам никто, конечно, не мог в точности определить принадлежность этой почки, но в присланном куске были обнаружены следы заболевания, которым страдала Эддоуз.

Более проблематичны аналогичные следы, найденные на «письме Опеншо», названном так по фамилии врача, который анализировал присланную почку и которому оно было адресовано. Согласно утверждению Стивена Райдера, одного из составителей уже упомянутого документального сайта, «письмо Опеншо» никогда и никем не считалось подлинным.

Аргумент с ДНК представляет собой, так сказать, центральную и ударную часть обвинительного заключения Патриции Корнуэл, все остальное – путаные домыслы, которые легко опровергнуть и отмести. А поскольку терпение не бесконечно, сосредоточим внимание на ДНК.

Пробы, собранные командой экспертов Корнуэл, представляют, по их предположению, органические следы, оставшиеся на клапане конверта и изнанке марки. Но в Викторианскую эпоху люди с социальным положением Сикерта практически никогда не смачивали их языком, как мы с вами, – для этого у них были слуги. Кроме того, в обществе царил повальный страх перед недавно открытыми микробами, и поэтому даже слуги обычно прибегали к специальной губке, смоченной водой.

Принимая во внимание сложную и более чем вековую историю всех этих документов, вполне возможно, что органические следы были нанесены много лет спустя, кем-нибудь другим, кто держал их в руках. А что касается пресловутого совпадения, то и его легко отмести. Как уже упоминалось, митохондриальная ДНК сужает круг подозреваемых до 1 процента населения. В викторианской Великобритании это каких-нибудь 400 тысяч человек – пусть и не каждый встречный, но объявлять такой результат успехом следствия, а само дело закрытым – преждевременно. Даже если закрыть глаза на тот неудобный факт, что у Уолтера Сикерта было алиби: в разгар деятельности Потрошителя он находился во Франции, и, по крайней мере на период сентября, сохранились письменные свидетельства этого пребывания.

Подводя итоги этому дорогостоящему и разрекламированному следствию, Стивен Райдер пишет:

...

С чем же мы в итоге остаемся? Мне кажется, в лучшем случае мы можем сказать, что Корнуэл обнаружила кое-какие интересные связи между Сикертом и некоторыми из писем в деле «Потрошителя», и это, конечно же, стоит исследовать дальше. За это она, разумеется, заслуживает аплодисментов. Исследователи дела Потрошителя годами гадали, существует ли возможность извлечь из сохранившихся документов годную к употреблению ДНК и, благодаря исследованиям Патриции Корнуэлл, мы знаем, что это, судя по всему, возможно. Обнаруженная ею вероятная связь между Сикертом и письмом к Опеншо – важное открытие, и, если оно подтвердится, к нашему списку авторов розыгрышей в деле Потрошителя будет добавлен третий.

Тем не менее по-прежнему нет никаких конкретных доказательств связи Сикерта с «письмами Потрошителя», а если бы она и была, отсюда еще очень далеко до права указать на Сикерта как на самого Потрошителя. Собранные Корнуэл факты вовсе нельзя считать достаточным свидетельством того, что дело решено «на все сто». Никакое жюри присяжных, ни сегодня, ни в 1888 году, не вынесло бы Сикерту приговора на основании этих фактов.

На мой взгляд, автор этих строк чрезмерно корректен. Считать, что Уолтера Сикерта нельзя исключить из списка подозреваемых, будь их даже 400 тысяч, можно лишь в том случае, если допустить, что пробы ДНК, снятые с его писем, принадлежат именно ему, а снятые с письма «Из преисподней» – самому Джеку-потрошителю. Ни того, ни другого мы сегодня наверняка утверждать не можем.

А коли так, весь проект можно считать провалившимся, хотя вряд ли мы услышим об этом из уст самой Патриции Корнуэл. И в этом не было бы особой беды, если бы не досадная рекламная шумиха и не категоричность выводов.

Что же все-таки произошло? Как мне кажется, знаменитая писательница впала в грех гордыни и перепутала жанры и профессии. Правдоподобие, необходимое для успеха детективного романа на сегодняшнем рынке, не имеет ничего общего с правдой, это всего лишь литературный прием, а труп, предъявляемый нам, как правило, на первых страницах, – не более чем театральный реквизит, муляж. В реальности, куда мы возвращаемся, закрывая книгу, разница между жизнью и смертью гораздо острее, а следователи ошибаются много чаще.

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЖИВОТНОЕ

Смерть философа – не из тех событий, которые привлекают к себе мировое внимание, ни сегодня, ни в прошлом. Для этого надо быть как минимум актером или политическим деятелем, на худой конец известным спортсменом. Недавно скончавшийся Джон Ролз, которому я хочу уделить внимание, вполне мог попасть в одну из этих категорий: в юности он был исключительно талантливым спортсменом, зачисленным в принстонскую университетскую футбольную команду, откуда затем открывался путь в профессионалы, к славе и завидным заработкам. Правда, американский футбол, равно как и бейсбол, в котором Ролз тоже отличился, не слишком популярен за пределами США, и резонанс, скорее всего, был бы строго национальным.

Но Джон Ролз выбрал для себя путь философа, и о его кончине в возрасте 82 лет объявили все ведущие газеты мира, некоторые даже на первой полосе. С подобающей скидкой на заведомо необъективный жанр некролога можно процитировать мнения, согласно которым мир потерял ведущего мыслителя XX века, фигуру, сравнимую с Иммануилом Кантом или Джоном Стюартом Миллем. Даже во Франции, упрямо считающей себя культурным центром мира, а Америку – интеллектуальной пустыней, где рыщут дикие ковбои, газета Monde отозвалась о покойном как об «одном из крупнейших мыслителей нашего времени» и назвала его «блюстителем справедливости». В России, однако, эта смерть осталась незамеченной, и поэтому объяснять надо с самого начала.

Джон Ролз родился в штате Мэриленд в семье видного юриста, который находился в плену типичных для своего времени и южного происхождения расовых предрассудков. Эти взгляды оставили в сердце сына неизгладимую печать боли и стыда. Мать Ролза была активисткой борьбы за права женщин, которые только что получили в США избирательное право. Таким образом, судьба меньшинств в либеральном обществе с юных лет оказалась в центре внимания будущего философа.

Одно время Ролз намеревался стать пастором, но в конечном счете все-таки остановился на философии. По окончании Принстонского университета он пошел в армию рядовым пехоты и воевал на тихоокеанских фронтах Второй мировой войны. Вся его последующая жизнь протекала в стенах университетов – Принстонского, Массачусетского технологического института, а с начала 60-х и уже до конца – Гарвардского.

Проблемы, которыми занимается большинство современных философов, бесконечно далеки от будничных интересов большинства из нас, а язык, которым они пишут, – совершенно непроницаем. Так было не всегда. В Древней Греции и Риме философия была сугубо практической дисциплиной, учительницей жизни. В центре ее внимания были проблемы мудрой и правильной жизни и справедливого государственного устройства. Именно эти проблемы, от которых современная философия в досаде отмахнулась, оказались в центре внимания Джона Ролза.

Еще в XVIII веке знаменитый шотландский мыслитель-скептик Дэвид Юм задал вопрос: «Каким образом могут существовать универсальные нравственные правила, не искаженные нашими страстями и интересами?» В числе тех, кто попытался на этот вопрос ответить, был один из величайших философов человеческой истории Иммануил Кант.

В предельно простой форме ответ Канта можно сформулировать так: поступайте так, как если бы принцип, которым вы руководствуетесь, имел силу универсального закона. В результате, даже если человек имеет склонность к воровству, ему вряд ли понравится всеобщее разрешение воровать. С другой стороны, щедрый или вежливый человек ничего не будет иметь против, если окружающие будут вести себя с ним точно так же.

При всей своей мудрости Кант был сыном своего времени, эпохи Просвещения со всеми ее наивными, с нашей точки зрения, предрассудками. Он полагал, что диктат разума имеет для всех обязательную силу и что стоит человеку однажды понять, как поступать разумно, и он уже не захочет поступать иначе.

Джон Ролз родился и жил в совершенно другую эпоху, он был свободен от многих розовых иллюзий Канта. Опыт построения американского государства на основе лучших заветов Просвещения научил его, что благие намерения не всегда приводят к оптимальным результатам. Опыт войны, которую он прошел, свидетельствовал, что люди по-прежнему руководствуются принципами, которые никому не придет в голову возводить в универсальные.

Тем не менее именно Кант всю жизнь оставался одним из главных кумиров Ролза, и его жизнь во многом до странности напоминает жизнь немецкого философа. Большую часть этой жизни оба провели в университетских стенах, и оба были моралистами не только на словах, оставив по себе теплые воспоминания среди коллег и студентов. Первая книга, прославившая Канта, «Критика чистого разума», вышла в свет, когда автору было уже 57 лет, и он работал над ней 10 лет. Первая и главная книга Джона Ролза, «Теория справедливости», вышла в 1971 году, после 20 лет кропотливого труда. Обе книги в скором времени приобрели международную репутацию, и обе вывели своих авторов на передний край своей дисциплины.

Джон Ролз посвятил свою научную карьеру философии нравственности, общества и государства, и эти три категории для него неразрывно связаны. Нравственность имеет смысл только в обществе, а развитое общество неминуемо приобретает черты государства. Человек, как отметил еще Аристотель, – политическое животное. Давно стало общим местом, что нравственность и право – это разные вещи, а политика сплошь и рядом выходит и за рамки права. Но право может быть справедливым лишь в том случае, если оно твердо основано на нормах морали, а государство – только если оно правовое.

Книга Джона Ролза, подобно «Критике» Канта, – довольно изнурительное чтение, она представляет собой сотни страниц скрупулезных доказательств и обоснований. Но ее суть легко изложить в самой доступной форме. Размышляя о том, каким должен быть идеал справедливого государства, Ролз возвращается к модели так называемого «социального договора», условного описания происхождения государствам которому прибегали английские классики Томас Гоббс и Джон Локк, а также Жан-Жак Руссо. Суть этой модели заключается в том, что люди, жившие прежде в некотором «естественном состоянии» или, по термину Ролза, «первоначальной позиции», собираются вместе, чтобы договориться о принципах разумной организации общества. Итогом такого воображаемого совещания должно стать справедливое государство, которое защищает каждого из своих граждан, но при этом минимально ущемляет их личную свободу.

Вот как излагает учение Ролза Питер Берковиц, профессор университета Джорджа Мэйсона:

...

Ключевой прием, используемый Ролзом, получил у него название «первоначальной позиции». Ее надо рассматривать как современный вариант «естественного состояния» ранних либеральных мыслителей. Это – чисто гипотетическое состояние или ситуация, придуманная Ролзом для того, чтобы определить, какие исходные принципы выберут безупречно разумные люди, если предложить им спроектировать общество с самого начала. Для того чтобы гарантировать их разумность, Ролз размещает своих гипотетических субъектов за «занавесом незнания». Этот «занавес незнания» устраняет из их поля зрения качества, которые отличают их от других людей. Он лишает их информации о том, что конкретно дало им общество и чем конкретно одарили их природа и судьба. Для того чтобы на их выбор справедливых принципов общественного сотрудничества не повлияли факторы, не имеющие отношения к нравственности, они лишены знаний о своей семье и друзьях, росте, весе и поле, о социальном классе и политических мнениях, о национальной принадлежности и религиозных верованиях, о своем здоровье, богатстве или мудрости. Тем не менее они знают, что в обществе, которое они создадут, у них будут четыре свойства, общие со всеми остальными: желания, удовлетворение которых требует сотрудничества других; разум, позволяющий делать выбор между различными целями; чувство справедливости, а также способность формулировать идеи о смысле добра. Вот это и есть «первоначальная позиция».

По мнению Джона Ролза, люди, поставленные в такое положение, неизбежно сойдутся на двух основных принципах.

Во-первых, справедливое государство должно обеспечить своим гражданам максимальную свободу действий, и оно не должно ограничивать эту свободу во имя каких-то высших интересов.

Во-вторых, неравенство в таком государстве допустимо лишь при условии, что оно благотворно для самых обездоленных граждан, а позиции, связанные с таким неравенством, изначально открыты для каждого.

Публикация «Теории справедливости» в 1971 году произвела поистине революционный эффект, хотя революции в философии по умолчанию не производят такого шума, как революции, скажем, в моде или в рок-музыке. Что же такого неожиданного в двух принципах, выработанных воображаемыми участниками созванного Ролзом учредительного собрания?

Первый пункт согласия, о необходимости самой широкой индивидуальной свободы, не является принципиально новым. Понятие личной свободы подробно разработано в трудах классика теории либерализма англичанина Джона Стюарта Милля. Границы этой свободы в либеральном государстве Милль раздвигает предельно широко: человек имеет право на любые действия, не причиняющие непосредственного вреда другим. С точки зрения Милля, такие виды поведения, как проституция, или наркомания, или любые другие, наносящие возможный вред лишь тому, кто добровольно в них участвует, лежат за пределами сферы деятельности государства, в области частной жизни.

Но Ролза, скорее всего, занимает не проституция и наркомания, а судьба любого рода меньшинств в либеральном государстве, и именно поэтому он лишает участников своего учредительного собрания любых индивидуальных признаков, чтобы они не повлияли на их окончательное решение. Проблема личной свободы обретает всю полноту значения лишь в сочетании со вторым принципом Ролза, и именно этот принцип можно считать революционным. Ролз согласен допустить существование неравенства в государстве только в том случае, если оно полезно не для общества в целом, а лишь для самых незащищенных его членов. Если прибегнуть к языку притчи, комфортабельные отдыхи президента Путина в Завидове и его кавалькады с вертушками, сиренами и мотоциклистами по вымершим московским улицам оправданны и позволены лишь в том случае, если от них есть прямая польза московским бомжам. Должен сознаться, что эта польза для меня неочевидна.

Почему же участники воображаемого собрания приходят к столь неожиданному выводу? Дело в том, что, в отсутствие любой информации о своих возможных талантах, состояниях, физической красоте и других благоприятствующих качествах, эти люди допускают, что в созданном ими обществе любой из них имеет шанс оказаться на самом дне. А коли так, в государство следует встроить механизм защиты этих обитателей дна, и если для этой цели – и только ради нее – необходимо допустить даже социальное неравенство, то так тому и быть.

Вот как характеризует взгляды Джона Ролза известный философ и публицист Марта Нусбом:

...

Интуитивная идея, лежащая в основе теории Ролза, проста и глубока: «Каждый человек обладает неприкосновенностью, основанной на справедливости, выше которой нельзя поставить даже благо всего общества в целом». Иными словами, погоня за умножением общественного блага не должна вынуждать нас портить жизнь отдельных людей, урезая их фундаментальные права. В частности, Ролза тревожит то, как часто свойства, не имеющие морального веса, такие как раса, класс или пол, искажают людям жизненную перспективу. Даже если можно доказать, утверждает он, что расизм или сексизм увеличивают социальную пользу, они, тем не менее, попирают наше фундаментальное чувство справедливости.

Идея о том, что справедливость, преследующая благо конкретного человека, выше абстрактных интересов государства, имеет полемическую направленность. До выхода книги Ролза теория нравственности и государства была фактически оставлена на откуп господствующему учению утилитаризма. По мнению его приверженцев, задача нравственности и справедливого государства заключается в том, чтобы по возможности умножать сумму всеобщего блага. В самой примитивной форме эта доктрина может оправдать угнетенное и униженное положение меньшинства, если это ведет к повышению «индекса счастья» большинства, о чем и пишет Марта Нусбом.

Проблему положения и прав меньшинства в государстве в свое время пытались решить составители американской конституции, но они имели в виду почти исключительно свободу слова и религии. Между тем реальная трудность гораздо шире: многие из нас, рожденных в самых благоустроенных государствах мира, сталкиваются с проблемами в силу своего имущественного статуса, расовой принадлежности и так далее. Эти проблемы лежат за пределами морали и никоим образом не должны быть для нас препятствием. Долг справедливого государства – компенсация таких «невыгодно рожденных», даже ценой сохранения социального неравенства. Джон Ролз был первым, кто поставил этот вопрос в такой резкой форме.

Если взглянуть на государство, которое будет результатом собранного Ролзом воображаемого конклава, то ничего принципиально нового нашим глазам не предстанет. Речь в принципе идет о так называемом «государстве всеобщего благосостояния» – не слишком внятный перевод английского термина welfare state. Такие государства, с широкой системой социального обеспечения, помощью безработным и другими видами заботы о наименее привилегированных, уже давно существуют – это большинство западных государств, и не обязательно только западных. Внутри этой системы возможны варианты – от Швеции или Германии, где до последнего времени помощь неимущим была беспрецедентно щедрой, до США, где она относительно невелика, или Японии, где она минимальна. Впрочем, Ролз и не ставил себе задачи воздвигнуть утопию по марксистскому образцу, он просто хотел дать философское обоснование справедливому обществу, несовершенные образцы которого уже возникли опытным путем.

Тот факт, что Джон Ролз безоговорочно выступает за перераспределение ресурсов в обществе, то есть требует от богатых и привилегированных поступиться в пользу тех, кому повезло меньше, определяет его позицию в современном политическом спектре. Эта позиция лежит, несомненно, на левом его фланге, хотя сам Ролз подвергался острой критике и слева – в частности, за то, что допускает существование социального неравенства.

Интереснее, однако, критика справа, на которой я позволю себе коротко остановиться. Влияние взглядов Ролза сегодня огромно, его книга стала обязательным пособием при подготовке социологов, экономистов и правоведов. Сторонники консервативных взглядов протестуют против такой монополии, и в этом хоре протеста громче всех прозвучал голос другого американского философа, Роберта Ноузика, который скончался за несколько месяцев до самого Ролза. Его теория происхождения государства тоже восходит к классическому либерализму, но исходит из понятия естественных прав человека, которые предшествуют всем политическим свободам и являются их необходимым условием. Самое фундаментальное из этих прав – право на собственность, при условии, что она приобретена законно и не в ущерб большинству других претендентов. Государство, берущее на себя право отнимать собственность у одних и передавать его другим, в лучшем случае, по мнению Ноузика, занимается грабежом, а в худшем – эксплуатацией рабского труда.

У меня нет времени выяснять, кто прав в этом споре, и мне это, наверное, не под силу. В любом случае он не ставит под сомнение эпохальное значение трудов Джона Ролза. Он первым выдвинул с такой остротой и убедительностью проблему морального долга государства перед слабейшими из своих граждан. Его взгляды, подобно взглядам Иммануила Канта, уязвимы для критики, но само это подобие свидетельствует о том, в какой ряд он сегодня зачислен.

Сам Ролз, безусловно, понимал, что его модель справедливого государства представляет собой нечто вроде «реалистической утопии», осуществимость которой многим представляется как минимум спорной. Но лучше предоставить ему самому слово в собственную защиту:

...

Я верю, что сама возможность такого общественного устройства в состоянии примирить нас с социальным миром. Эта возможность – не просто логическая, но такая, которая имеет связь с глубинными тенденциями и устремлениями социального мира. Ибо пока мы имеем серьезные основания верить, что устойчивый и достаточно справедливый политический порядок возможен, как внутри государства, так и за рубежом, мы можем питать разумную надежду, что мы или другие когда-нибудь, где-нибудь его достигнем.

Джон Ролз, как мне кажется, доказал как минимум то, что нравственность и политика неразрывно связаны и о них нельзя говорить отдельно, изолированно. А коли так, мой собственный взгляд невольно обращается в сторону России, где с недавних пор распространилось уродливое слово «неполитизированность», которое люди, в том числе и представители так называемой культурной элиты, все чаще употребляют применительно к самим себе, причем с ясно различимым оттенком гордости.

Россия, конечно же, далека от идеала Ролза. Недавняя трагедия мюзикла «Норд-Ост» убедительно продемонстрировала, что сегодняшнее российское государство, как и вчерашнее, ради своего воображаемого престижа легко попирает не только свободы своих граждан, но и саму их жизнь. И если «Норд-Ост» обошелся в полторы сотни таких жизней, то где-нибудь в Чечне этот счет возрастает в тысячу раз, и предела цены престижа не видно. Все это можно было бы списать на «болезнь роста», государственного развития, если бы не это подлое слово, «неполитизированность», отдающее мораль на откуп неподконтрольному государству.

Поскольку человек – неизбежно политическое животное, бессмысленно говорить о его нравственности за пределами общества, то есть именно того, что сегодня в России именуют словом «политика», относя к этой сфере практически все, что выходит за пределы частной жизни. На практике это означает, что нельзя быть одновременно нравственным человеком и законопослушным гражданином несправедливого государства. И даже еще шире – нельзя быть нравственным человеком и одновременно аполитичным, из числа уже упомянутых интеллигентов, воздающих себе сомнительные похвалы. Человек не имеет права считать себя нравственным, если беда ближнего представляется ему чем-то посторонним, не требующим от него немедленной и острой реакции, если он именует эту беду «политикой» и презрительно от нее отмахивается.

И в этом смысле Джон Ролз – не просто кабинетный мыслитель и университетский профессор, он, пожалуй, куда более яркий нравственный пример, чем многие фальшивые филантропы и святоши сегодняшней поп-культуры. Для всех нас, чьи интересы еще не сузились до зарплаты и семьи, Джон Ролз – инспектор совести, «блюститель справедливости», как, вопреки собственным инстинктам, счастливо выразилась французская Monde.

ГОВОРЯЩИЙ ПРАВДУ

Многие из моих ровесников помнят, наверное, литературные викторины, которыми нас когда-то пытались отвлечь от более свойственных подросткам занятий: назовите писателя, автора трех романов на букву «О». Начну по канонам традиции: назовите самого популярного серьезного писателя XX века. Не получается? Тогда попытайтесь с трех намеков.

Первый: нет, это не тот, о ком вы сразу подумали, но о нем мы сегодня тоже вспомним.

Второй: в силу известных исторических обстоятельств, популярность этого писателя в России далеко уступает той, какой он пользуется на Западе.

Третий, и уже фактически подсказка: его самые известные книги написаны, по крайней мере формально, в жанре фантастики.

Речь, конечно же, идет о Джордже Оруэлле – в этом году исполняется 100 лет со дня его рождения. Его книги переведены на 70 языков. Четверть века спустя после его смерти они продавались, учитывая только англоязычные оригиналы, невероятным темпом в 1340 экземпляров в день. Многие из выражений Оруэлла стали частью повседневного языка, и в этом ему, пожалуй, нет равных среди современников – приходится вспомнить Шекспира. Столетие, в котором он жил, навсегда обогатило историю фиктивной датой 1984, которую, наверное, будут помнить даже тогда, когда большинство реальных изгладится в среднестатистической человеческой памяти.

Его настоящее имя – Эрик Блэр. Он родился в Индии, в семье британского государственного служащего, и в годовалом возрасте был увезен в Англию. Благодаря своим способностям он сумел поступить в самую привилегированную школу страны, колледж Итон. Но здесь начинается духовная эволюция, окрасившая всю его дальнейшую недолгую жизнь. Он стал намеренно учиться спустя рукава, чтобы не угодить в первые ученики, а затем, вместо того чтобы поступить в университет, отправился в Бирму, где пять лет прослужил полицейским. В 1927 году, находясь в отпуске в Англии и не имея никаких перспектив трудоустройства, он бросил работу.

Последующие четыре года он провел практически в добровольной нищете, бродяжничал, нанимался разнорабочим. Воспоминания об этом периоде его жизни под названием «На дне в Париже и Лондоне» были опубликованы в 1933 году – впервые под псевдонимом Джордж Оруэлл.

Следующим этапом стала гражданская война в Испании, куда Оруэлл отправился добровольцем воевать в рядах республиканцев и где он был ранен. Здесь он впервые познакомился со сталинизмом в полевых условиях, и об этом он написал книгу «Памяти Каталонии». С этих пор и до конца жизни за ним закрепилась репутация ведущего критика сталинизма в британском левом движении.

Когда началась Вторая мировая война, Оруэлл, к этому времени писатель со сложившейся репутацией, впервые за многие годы вновь поступил на службу – в так называемый Восточный отдел радиостанции ВВС, где, вместе с другими известными литераторами, такими как Томас Элиот и Луис Макнис, он готовил передачи для Индии, чтобы укреплять там боевой дух. Но нелюбовь к регулярной службе, а в особенности к пропаганде, подавить не удалось, и в 1943 году Оруэлл положил конец своей карьере на радио. В его последнем романе «1984» знаменитая комната пыток выведена под тем же номером, 101, что и кабинет в ВВС, где проходили летучки Восточного отдела.

А в следующем году он закончил работу над книгой «Скотный двор», яростной сатирой на советский строй и историю СССР. Прямота этой книги сослужила ему плохую службу – дело в том, что эта повесть о животных, сбросивших бремя человеческого гнета и подпавших под еще более жестокий гнет собственных вождей, привязана к советской истории в самых мельчайших эпизодах, в ней можно найти и Кронштадтское восстание, и пятилетки, и московские показательные процессы, и пакт Молотова-Риббентропа, и даже, по горячим следам, Тегеранскую конференцию. Публиковать такую книгу в разгар военной дружбы союзников было неполитично, и Оруэлл нашел себе издателя только через год. Книга сразу же принесла ему мировую славу и материальное благосостояние.

К этому времени писатель был уже тяжело болен туберкулезом, неизлечимым в отсутствие еще не изобретенных лекарств. Зная, что его дни сочтены, он вместо того, чтобы, по обыкновению других литераторов, отправиться куда-нибудь на Капри, поселился на уединенном и холодном острове Джура на севере Шотландии. Здесь, когда болезнь ненадолго отпускала, он работал над своей самой знаменитой и последней книгой. В 1950 году он скончался в возрасте 46 лет.

Даже из этого стенографического очерка жизни видно, что Джордж Оруэлл был не вполне обычным человеком. Другая подобная биография навела бы на мысль, что мы имеем дело с патологической неприспособленностью, но к Оруэллу следует подходить с иной меркой: он был одержим. Из всех исторических бед человечества самой тяжкой ему представлялось социальное неравенство, и борьбе с ним он посвятил себя целиком. Вся линия его поведения, начиная со школы, была подчинена единой цели – он сознательно старался деклассировать себя, вывести за пределы того среднебуржуазного слоя, который, по его понятиям, пользовался незаслуженными привилегиями на фоне страданий обездоленных.

Отсюда его беспощадный аскетизм. В статье, опубликованной в журнале New Yorker, критик Луис Менанд описывает эти личные странности подробно: Оруэлл истреблял в своей жизни любые признаки комфорта, он выходил зимой без пальто и шляпы, пил, в подражание пролетариату, чай из блюдечка, ходил всегда в одном и том же пиджаке и, даже разбогатев, жил в условиях, близких к трущобным, а во дворе держал козу. Иными словами, он жил как верил, то есть, выражаясь словами другого писателя, «жил не по лжи», даже если это шокировало его друзей и почитателей.

Столетний юбилей можно рассматривать как повод для переоценки, и личные странности Оруэлла не вызывают у Менанда симпатии. Что же касается его мировоззрения, то и тут у критика есть сомнения. Оруэлл, конечно же, ненавидел сталинизм и прочие разновидности коммунизма, но он до конца жизни оставался социалистом, и его отношение к капиталистическим странам было далеким от положительного.

...

В мире существуют Большие Братья и полиция мысли, точно так же, как существуют лжецы и сумасшедшие. Возможно, в намерение «1984» входило обличение истинной природы советского коммунизма – однако, поскольку там описан мир, в котором нет нравственных различий между тремя вымышленными империями, доминирующими на земном шаре, роман в конечном счете побудил людей видеть тоталитарные «тенденции» повсюду. Был тоталитаризм наглядный, в России и Восточной Европе, но был также и неочевидный тоталитаризм в так называемом «свободном мире». Когда говорят о Большом Брате, обычно имеют в виду систему тайного надзора и манипуляции, гнета под личиной демократии. «1984» научил людей верить в заговор правительства против свободы. Именно поэтому «Общество Джона Бёрча» использовало 1984 в телефонном номере своего вашингтонского офиса.

Луис Менанд отмечает свойства Оруэлла, вернее, свойства его прозы, которые так располагают к нему читателя. Прежде всего, это – нарочитая простота, отказ от выпячивания фигуры автора. Оруэлл всегда говорит с читателем прямо, и говорит ему только то, что хочет сказать. Его стиль неизменно прост и оставляет впечатление предельной искренности, не искаженной вниманием автора к собственной репутации.

Но одной писательской репутации Менанду недостаточно, и он пытается представить нам Оруэлла как человека, раздираемого противоречиями. Хотя он был, может быть, самым беспощадным и проницательным критиком коммунизма, он до конца дней оставался, по крайней мере в собственных глазах, левым, приверженцем социализма, хотя мнение о своих соратниках по движению всегда имел крайне невысокое – обо всем этом «безотрадном племени носителей сандалий и бородатых любителей фруктовых соков, которые слетаются на запах „прогресса“, как навозные мухи на дохлую кошку». Оруэлл ровным счетом ничего не понимал в экономике и представлял себе возможную будущую гармонию в виде полной национализации, он вовсе не отрицал необходимости насильственных социальных переворотов. И хотя большинство из числа его немногих единомышленников на левом фланге были американцы, он ничего не знал об Америке и считал ее социальный строй обреченным. Оруэлл, по мнению Менанда, был честным и порядочным человеком – но он был неправ.

Развенчание Луисом Менандом одного из кумиров века не могло не вызвать резкой отповеди, и она не заставила себя ждать. На страницах журнала New Republic член его редколлегии Лион Уизелтир резко выступил против ревизионизма в отношении Оруэлла. Этот ревизионизм имеет долгую историю, он зародился еще при жизни писателя. Правда, в то время как Менанд критикует его с позиций политического центра, пеняя на недооценку капитализма и вообще «свободного мира», как правило критика в адрес Оруэлла, притом самая яростная, раздавалась с левого фланга, из уст его предполагаемых единомышленников. В этом лагере Оруэлла изначально провозгласили предателем – не потому, что он критиковал сталинизм, в котором многие, и во многом благодаря ему, тоже вскоре разочаровались, а потому, что он делал это с такой беспощадной прямотой и беспристрастностью, что выдавал, так сказать, профессиональные секреты, выносил сор из избы. Оруэлл, независимо от его менявшихся и непоследовательных взглядов, изобличил сущность коммунистического гнета с такой силой, что у противников просто не осталось аргументов – для этого надо было по меньшей мере написать художественный эквивалент «Скотного двора» или «1984». Оруэлл на протяжении всей жизни был закоренелым одиночкой, а аргументы одиночки толпе опровергать не по силам.

По словам Лиона Уизелтира, Джордж Оруэлл принадлежит к числу тех немногих людей, которых в наш циничный постмодернистский век еще можно и должно брать себе в жизненные образцы. Его статус в глазах его ценителей – нечто близкое к святости, хотя совершенно светской. И совсем не важно, что возведение на подобный пьедестал наверняка вызвало бы у самого Оруэлла приступ иронического смеха. Он был поборником равенства во что бы то ни стало и любой ценой, и эту кость никак не проглотить кроткому центристу вроде Луиса Менанда.

Может быть, интереснее всего оценка, которую дает писателю некогда британский, а ныне американский журналист Кристофер Хитченс. Подобно Оруэллу, Хитченс всю свою жизнь провел на левом фланге политического спектра, обличая изъяны американского общества на страницах журнала Nation. С другой стороны, опять же подобно Оруэллу, с которым многие его сегодня сравнивают, Хитченс пронес через всю жизнь нравственные принципы, несовместимые с левым правоверием. Нравственные принципы вообще имеют свойство взрывать любую идеологию. Главным занятием Хитченса всегда было развенчание фальшивых авторитетов, невзирая на их убеждения, и в числе его жертв – репутации Уинстона Черчилля, матери Терезы, а в последние годы – ветерана американской дипломатии Генри Киссинджера, которого Хитченс провозгласил одним из главных военных преступников второй половины XX века.

Недавно у Кристофера Хитченса вышла книга «В чем значение Оруэлла», где он пытается дать обстоятельную оценку личности и творчеству знаменитого писателя. Одна из главных черт Оруэлла, которую он выделяет, – его невысокое мнение о самом себе, великое смирение, которое почти никогда не ассоциируется с литературным талантом в лучах славы. Вот как говорит об этом сам Кристофер Хитченс в интервью корреспонденту журнала Atlantic:

...

Мне кажется, он считал, что существует нравственная ценность, присущая приверженцу проигрывающей стороны. Он, видимо, полагал, что есть нечто утверждающее в том, что ты всегда на стороне побежденных, а это придавало вероятности доказательству его правоты – искушение, которому подвержены многие. У моего друга Ричарда Риса есть хорошая книга о нем, которая называется «Беглец из лагеря победы». Имеется в виду замечание Симоны Вайль о том, что справедливость – всегда беженец из лагеря победителей. Так что возможно, что было легкое чувство превосходства в связи с тем, что он был всегда вместе с оборванной кучкой неудачников, и возможно, что он находил в этом некое основание для торжества. Я нахожу это простительным, поскольку побежденные стороны, на которые он становился, были достойны уважения.

Судя по всему, Оруэлл был пессимистом, всерьез полагавшим, что мрачные пророчества «1984» в конечном счете станут явью. Но при этом он не считал неизбежность победы зла достаточным аргументом в пользу того, чтобы отступиться от защиты добра. Он полагал, что умереть на стороне обиженных – достойнее, чем искать компромисса с обидчиками. И если он видел последних не только в лице свиней, то есть коммунистов, но и в лице людей, которые в «Скотном дворе» олицетворяют капиталистический гнет, в этом нет большой беды. Он не был всезнайкой, обладателем истины в последней инстанции, он, скорее всего, даже не был по-настоящему великим писателем, но он был неколебимо честен – невиданная добродетель в рядах идеологов, упразднивших само понятие честности. Еще раз – слово Кристоферу Хитченсу:

...

По-моему, Ханна Арендт сказала, что одно из величайших достижений сталинизма – это подмена всех дискуссий с применением аргументов и доказательств проблемой мотива. Если кто-то, к примеру, говорил, что многим в Советском Союзе не хватает еды, имело бы смысл ему ответить: «Это не наша вина, это погода, плохой урожай или еще что-то». Вместо этого всегда было: «А почему этот человек об этом говорит, и почему на страницах такого-то журнала? Это, наверное, часть какого-то плана». В какой-то степени эта ментальность, конечно же, видна в том, как старые приверженцы левого движения пишут об Оруэлле. Они никогда не теряют этой идейной привычки.

Между прочим, в мягкой форме это – политическая корректность. То есть люди, говорящие о политической корректности как о своего рода полиции мысли, не имеют понятия о том, что такое полиция мысли. Но политическая корректность – это та же ментальность. Это значит, что любой интеллектуальный аргумент обречен. Объективная истина попросту становится объектом насмешек, потому что очевидно, что никакой объективности не существует.

Эта странная черта, искать в словах собеседника не правды, а мотива, до сих пор сохранилась в характере постсоветского человека, вдолбленная десятилетиями пропаганды. Кто из нас не ловил себя на чувстве, что нас не очень занимает, что нам говорит собеседник, – мы пытаемся понять, что он нам хочет этим сказать. Оруэлл был не единственным, но одним из первых и немногих, кто не оставлял у читателя сомнений в том, что говорит именно то, что хочет сказать, без тайных мотивов.

И здесь наступает момент, когда уже нельзя больше увернуться от проблемы, возникшей в самом начале сегодняшней беседы. Жанр сравнительных жизнеописаний, изобретенный Плутархом, требует поставить Джорджа Оруэлла рядом с другой крупной фигурой минувшего столетия и хотя бы бегло пройтись по параллельному списку заслуг и недостатков.

Такое сравнение более чем оправданно: в каком-то смысле Оруэлл был Солженицыным, опередившим свое время. Когда «Архипелаг ГУЛАГ» впервые вышел на Западе, он, бесспорно, произвел сенсацию, но она была вызвана скорее обилием жутких подробностей, чем самой идеей коммунизма как воплощения зла. К этому времени убежденных сталинистов на Западе уже практически не было именно потому, что «Скотный двор» и «1984» сделали их существование невозможным. Мне кажется, что сегодня «Архипелаг» постепенно становится достоянием истории – он навсегда останется свидетельством нетерпимости и жестокости человека по отношению к человеку, но свидетельством, привязанным к конкретному времени и месту. Что же касается «1984», то, хотя реальный год под таким номером давно миновал, роман по-прежнему сохраняет ауру жуткого пророчества на все времена, пусть это и не по сердцу Луису Менанду. И такой контраст тем более удивителен, что Солженицын всю жизнь облекал себя именно в мантию пророка и выдвигал собственную личность на первый план, в то время как Оруэлл был полностью свободен от подобных претензий и тщательно прятался за кулисами собственных произведений. Солженицын всегда хотел стать победителем и всегда чувствовал себя победителем, он не читал Симоны Вайль.

Для того чтобы выйти за узкие пределы писательского призвания и стать почти небывалым в наше время эталоном образа жизни, вовсе не нужно умение удержаться на первом плане и наводить на себя верные ракурсы, а ракурсы, в которые попадал Солженицын, далеко не всегда были верными. За рамками чистой литературы трудно всерьез сравнивать человека, покровительственно озирающего страну с подножки персонального поезда, и чахоточного аскета с его козой на заднем дворе. Солженицын в своих произведениях учил нас жить не по лжи, подкрепляя свои доводы заботливо лелеемым личным авторитетом. Оруэлл ничему не учил, он просто жил не по лжи, заплатив за свои убеждения жизнью, полной лишений, и безвременной смертью. Его-то невозможно себе представить во френче деспотического индпошива, который конструировал себе в вермонтском изгнании претендент в пророки.

Герой Оруэлла, Уинстон Смит, не выдержал испытания комнатой номер 101 и полюбил Большого Брата. Оруэлл в своем пожизненном смирении прекрасно понимал, что сумма общего зла в состоянии сломить любого человека и что сила такого человека – не в героическом моментальном противостоянии, а в тихом ежедневном сопротивлении, где даже естественные жесты, даже половой акт, как это и случилось в жизни Смита, обретает черты бунта. Герои Солженицына, в первую очередь те, кому он подарил эпизоды собственной биографии, – это не столько примеры, сколько проповедники с претензией на лидерство, это претенденты на френч Большого Брата просто потому, что, как им кажется, он сидел бы на них лучше, они бы исполнили эту роль справедливее.

Может быть, несправедлив тут как раз я сам, и имело бы смысл дожить до столетия самого Солженицына, чтобы по достоинству и с подобающей дистанции сравнить эти две центральные фигуры века – и я называю их центральными вполне сознательно, потому что Сталин или Гитлер – просто убийцы, какие существовали всегда, а люди, способные открывать нам глаза на мир, случаются гораздо реже, чем убийцы. Но Солженицыну уже и так за восемьдесят, круглая дата не за горами – сегодня почти в два раза старше Оруэлла, и от итога этого по-своему великого пути уже не отвернуться. Царский поезд, с триумфом прокатившийся вдоль трети земной параллели, уже больше не под парами – независимо от миссии, взятой на себя машинистом, он навсегда затерялся где-то в дачной местности Подмосковья.

И в этом для нас нет никакого нового урока: венец святости обретает не тот, кто учит говорить правду, а тот, кто эту правду говорит.

ПАСТУХИ НА ЛУГУ

Слово «индейка», turkey, имеет в английском языке еще одно распространенное значение: «дурак». Эта птица по традиции считается исключительно глупой: бытует легенда, согласно которой, если дождь застигнет индейку с открытым клювом, она не догадывается его закрыть и, захлебнувшись, погибает.

Не могу судить, насколько это верно, но существуют виды животных, которые в глупости вполне могут с индейкой посоперничать, – в том числе такой, который полагает себя самым умным на свете. Вот, к примеру, эпизод из истории острова Пасхи – небольшого клочка вулканической суши посреди Тихого океана, почти в четырех тысячах километров к западу от Чили. Когда на нем появились предки коренного населения, остров был покрыт густым лесом, причем здесь произрастал уникальный вид самой крупной в мире пальмы. Новоявленные островитяне стали интенсивно эксплуатировать это богатство – они рубили лес на постройку лодок, на топливо, на предохранение почвы от эрозии и, не в последнюю очередь, для сооружения подъемных механизмов, с помощью которых здесь устанавливались знаменитые культовые статуи многометровой высоты. В конечном счете лес был полностью вырублен, и общество попросту обрушилось – в результате жестокой гражданской войны, эпидемий и массового людоедства население острова сократилось на 90 процентов. Возникает интересный вопрос: что думал человек, рубивший последнюю пальму, и что думали все остальные, глядя, как он это делает?

Этот пример я почерпнул из лекции, прочитанной американским экологом и географом Джаредом Даймондом по случаю присуждения ему очередной премии. Лекция называется «Почему некоторые общества принимают катастрофические решения?», и ее текст опубликован на сайте Edge, который регулярно знакомит читателей с идеями ведущих ученых современности.

Пример исторической глупости жителей острова Пасхи может показаться исключительным в своем экстремизме, но в действительности это – лишь рядовой случай в истории человечества, летописи бедствий и катастроф. Джаред Даймонд приводит целый ряд примеров, к которым можно добавить еще множество. Цветущая цивилизация индейцев майя на полуострове Юкатан, средневековая культура кхмеров в Камбодже, оставившая по себе знаменитый храмовый комплекс Ангкор-Ват, ныне заросший джунглями, индейские сообщества в Северной Америке или поселения в долине реки Инд – все это некогда было и исчезло. А если добавить сюда менее эффектные и более замедленные катастрофы, то мы получим известную проблему краха цивилизаций, которая занимала видных историков, таких как Освальд Шпенглер и Арнольд Тойнби.

Почему человеческие сообщества принимают катастрофические решения, в конечном счете приводящие к их гибели? Есть ли в этом какая-то твердая закономерность, или же бедствия предотвратимы? На этот вопрос пытается ответить американский ученый, и, хотя в рамках короткой лекции проблемы не исчерпать, Джаред Даймонд выделяет важные пункты такой исторической близорукости. Этих пунктов он насчитывает четыре.

Во-первых, сообщество может просто не предвидеть проблемы в своем развитии. Примеров можно привести множество – Даймонд, в частности, говорит здесь о низинной цивилизации майя, которую погубила в начале IX века нашей эры сильнейшая засуха. Подобные засухи случаются в этом регионе регулярно, каждые 208 лет, но майя не сохраняли об этом памяти, которая помогла бы им принять необходимые меры предосторожности, по одной фундаментальной причине: они не имели письменности, которая сохранила бы для них сведения о далеком прошлом. Вернее сказать, письменность у них была, но она имела строго ограниченную область применения – религиозно-династическую, и таким мелочам, как катастрофическая засуха, письменные документы внимания не уделяли.

Второй пункт на этом пути к бедствию – неспособность увидеть проблему даже тогда, когда она уже возникла. Такая ситуация создается в случаях, когда ведущие к катастрофе перемены происходят медленно – например, изменения климата. Если температура повышается на доли градуса в год, а в отдельные годы даже падает, людям трудно постоянно держать этот график в голове, и они могут осознать необратимость перемен лишь тогда, когда уже поздно. Так, по крайней мере, было на протяжении всей истории до разработки современных методов наблюдения и статистики, но и они не решили вопроса окончательно: в частности, Даймонд упоминает, что президент США Джордж Буш до сих пор не верит в категорическую реальность нынешнего всемирного потепления.

Третий шаг на пути к катастрофе – по мнению автора, самый распространенный – это неспособность общества справиться с проблемой даже после того, как она становится очевидной. Происходит это оттого, что человеческое общество никогда не монолитно, оно состоит из групп, представляющих различные интересы, не обязательно совпадающие с интересами общества в целом, а часто и конфликтующие с ними. До 1971 года горнодобывающие компании в штате Монтана сбрасывали свои отходы где хотели, а когда штат принял закон, запрещающий такую практику, компании оставались на плаву ровно столько, чтобы иметь время извлечь руду, а затем объявляли себя банкротами и уже не могли быть привлечены к ответственности за причиненные загрязнения. Таким образом, проблема была понята и решение принято, но оно оказалось недейственным.

Иногда мы уклоняемся от решения очевидной проблемы из-за действия механизма психологического подавления. Этот вид заблуждения знаком каждому, кто в день зарплаты приобретает велосипед, гоня прочь мысли о конце месяца. Впрочем, Джаред Даймонд приводит куда более интересный пример из социологической практики:

...

Возьмем, к примеру, глубокую узкую речную долину ниже высокой плотины – такую, что, если плотину прорвет, в результате наводнения погибнут люди на большом расстоянии вниз по течению. Когда социологи опрашивают людей, живущих в нижнем течении, нет ничего удивительного в том, что страх перед прорывом плотины слабее всего в отдалении и возрастает по мере того, как место жительства приближается к плотине. Удивительно, однако, что если приблизиться к плотине на считаные километры, где опасность от прорыва самая высокая, то по мере дальнейшего к ней приближения тревога падает до нуля! Иными словами, люди, живущие сразу под плотиной, которые наверняка утонут, если ее прорвет, не выражают беспокойства. Причина этому – психологическое подавление. Единственный способ не потерять рассудка, живя в непосредственной близости к высокой плотине, – это отрицать реальную возможность ее прорыва.

В конечном счете очевидная проблема может остаться без решения и просто потому, что мы его не в состоянии придумать. Помимо тривиальных случаев, вроде крупных природных катастроф, сюда можно зачислить и более сложные. Так, например, завоз в Австралию кроликов и лис нанес непоправимый ущерб ее экологии, и, хотя правительство прилагает все усилия по ликвидации ущерба, до сих пор решения найти не удалось.

Прежде чем рассмотреть, какой представляется Джареду Даймонду картина развития человеческих сообществ в целом и верит ли он в возможность нашей победы над собственной глупостью, я хочу отметить, что многие из пунктов описанного им пути к катастрофе взаимопересекаются, их трудно отделить один от другого. Кроме того, они явно имеют разный вес, и самой частой причиной катастроф, как отмечает и сам автор, является ситуация, аналогичная поведению горнодобывающих компаний в Монтане, – столкновение конфликтующих интересов, каждый из которых по-своему разумен, но при этом общий результат плачевен. Такая ситуация и связанные с ней проблемы настолько типичны, что в теории игр, особой математической дисциплине для изучения конфликтных ситуаций, ей присвоено особое название: трагедия общего достояния.

Термин «трагедия общего достояния» не имеет устоявшегося перевода на русский язык. Его можно перевести также как «трагедия угодий» – точнее, хотя несколько старомодно, и через минуту станет ясно, почему.

Само это выражение принадлежит американскому биологу-генетику Гарретту Хардину – так называлась его ныне знаменитая статья, опубликованная в журнале Science в 1968 году. Что это такое – проще всего изложить в форме притчи.

Представим себе крестьянина, который выгоняет своих коров пастись на общий луг, то есть на общинное угодье, – точно так же, как это делают все его односельчане. Ресурсы любого луга ограниченны, и поэтому он может обеспечить кормом лишь определенное количество коров. Крестьянин, о котором идет речь, может себе позволить завести еще одну корову, то есть записать в свой положительный баланс единицу. А как быть с отрицательным? Нагрузка на ресурсы луга тоже увеличится на единицу, но эта единица распределена равномерно на всех пользователей, и если их, скажем, человек 20, то собственный отрицательный баланс нашего героя составит всего 0,05, и в итоге он окажется в выигрыше на 0,95. Таким образом, рассуждая разумно, он, конечно же, обзаведется дополнительной коровой.

Беда в том, что, если все остальные крестьяне рассуждают так же разумно, луг в самое короткое время превратится в вытоптанный пустырь, и все коровы передохнут.

Подобные ситуации разыгрываются в любом человеческом сообществе, постоянно и в тысячах вариантов. Достаточно взглянуть на то, как эксплуатируются сегодня ресурсы морей и океанов. Океан никому не принадлежит и в этом смысле представляет собой мировое общинное угодье. Уже сегодня очевидно, что самые популярные промысловые породы рыб, в первую очередь треска, находятся на грани полного истребления, и международные органы время от времени пытаются ввести квоты. Но поскольку договариваются государства, да и то без охоты, а рыбу ловят конкретные люди, особых результатов пока нет. Представим себе нищего рыбака с какого-нибудь тропического атолла, где зачастую орудием промысла является динамит или цианистый калий. Даже если он глубоко совестлив и беспокоится о будущем планеты, его ежедневный улов для него и его семьи является той гранью, за которой начинается голод. Совершенно очевидно, что, ведя себя разумно, он будет продолжать глушить и травить рыбу, потому что у него нет возможности заботиться о завтрашнем дне – он всегда думает о сегодняшнем.

Теоретическая возможность предотвращения трагедии общего достояния существует – это некий идеальный капитализм, при котором все и вся находится в частной собственности. В этом случае о ней будет заботиться хозяин и побеспокоится о ее сохранении. Но на практике это невозможно, потому что большая часть природных ресурсов не поддается разделению на частные доли – в первую очередь воздух и вода.

Возвратимся на общинный луг и подумаем, какие меры могут принять крестьяне для его сохранения. Во-первых, они могут апеллировать к совести односельчан. Этот метод категорически обречен, потому что он на руку самым бессовестным, которые совестливых и разденут, и обуют. Во-вторых, они могут просто запретить любому держать больше определенного количества коров, но при этом они поставят крест на дальнейшем экономическом росте. Кстати, именно такое решение трагедии общего достояния подсказывает сама теория игр: нулевой рост. И есть еще третий способ, сравнительно практичный, – введение административных мер принуждения, зависящих от степени нарушения и превышения квоты. Вот что писал об этом сам Гарретт Хардин:

...

Принуждение – гнусное слово для большинства сегодняшних либералов, но это совсем не значит, что оно навсегда таким останется. Как и в случае непристойных слов, его можно очистить от гнусности, подержав на свету, повторив многократно, не извиняясь и не смущаясь. Для многих слово «принуждение» означает произвольные решения отдаленных и безответственных бюрократов, но это – не обязательная составная часть его значения. Единственный вид принуждения, который я рекомендую, – это взаимное принуждение, взаимно согласованное большинством затронутых людей.

Сказать, что мы дали взаимное согласие на принуждение, – вовсе не значит, что мы должны получать от этого удовольствие или даже притворяться, что получаем. Получаем ли мы удовольствие от налогов? Мы все их поносим. Но мы согласились на принудительные налоги, потому что добровольные налоги будут на руку бессовестным. Мы вводим и, понося их, поддерживаем налоги и другие принудительные механизмы во избежание ужасов общего достояния.

Административные меры могут сработать там, где непрактичны простые запретительные законы, но у них, в сравнении с законами, есть один серьезный недостаток – они открывают дорогу коррупции. Именно поэтому один из основателей американского государства Джеймс Мэдисон считал, что оно должно быть властью законов, а не людей. Если наши крестьяне решат учредить комитет, который будет в каждом конкретном случае решать допустимость новой коровы, членов этого органа станут пытаться подкупить и, скорее всего, подкупят.

В принципе существует два вида административного принуждения: непрямой рыночный и непосредственный. Первый – самый эффективный. На практике он означает, что за каждую новую корову должна взиматься прогрессивная плата, и поэтому нагрузка на ресурсы луга будет компенсироваться сбором средств на его восстановление. Но малоимущие слои населения могут возмутиться таким положением дел, считая, что оно слишком расширяет власть денег. При прямом способе вышеупомянутый комитет рассматривает конкретные обстоятельства каждого случая, с возможными льготами ветеранам и участникам художественной самодеятельности. Здесь для коррупции – небывалый разгул.

Сам Гарретт Хардин выдвинул свою концепцию с целью анализа необузданного роста населения нашей планеты, и в качестве решения проблемы общего достояния он в первую очередь упоминает ее простое математическое решение – нулевой рост при достижении уровня, не доходящего до максимального. Если подумать, что это означает на практике, волосы встают дыбом. Это означает, что ни один житель планеты не вправе заработать сегодня на доллар больше, чем вчера, завести сверхлимитную курицу или даже родить не включенного заранее в смету ребенка. Он не вправе что-либо изобрести, поскольку это может привести к повышению производительности труда, то есть к экономическому росту и дополнительной нагрузке на ресурсы. В конечном счете ему нельзя даже позволить читать лишнее, так как это может навести на крамольные мысли о лишнем долларе или ребенке. Между тем идеи нулевого роста, одно время весьма популярные, по сей день обсуждаются в среде радикальных защитников окружающей среды.

Даже если вообразить, что какое-то общество реализовало внутри себя мрачную утопию нулевого роста, оно вынуждено жить среди других обществ, которые рано или поздно его обгонят, увеличат собственную долю ресурсов и обрекут утопию на гибель. Нас обгоняют, даже когда мы бежим, а уж когда стоим на месте, то и подавно. Единственный способ полностью снять с себя проклятие трагедии общего достояния – это установить мировую диктатуру, полный контроль над каждым жителем земли и его мыслями и желаниями. Может быть, кому-то это и покажется выходом, но это совершенно невообразимо. Но альтернатива тоже представляется неизбежно трагичной – луг в конечном счете будет вытоптан, и коровы передохнут.

А что же думает по этому поводу Джаред Даймонд, чья эрудиция, конечно же, намного шире моей и который уделил этой проблеме куда больше времени?

...

Таким образом, человеческие общества и более мелкие группы принимают катастрофические решения по целому ряду причин: неспособность предвидеть проблему, неспособность понять ее, когда она уже возникла, неспособность попытаться решить ее после того, как она понята, и неспособность к успешному ее решению. Все это может прозвучать пессимистически, как если бы неудача была закономерностью в принятии людьми решений. На самом деле… дело обстоит вовсе не так. Многие человеческие сообщества предвидели, понимали, пытались решить и успешно решали проблемы окружающей среды. Так например, империя инков, жители горных районов Новой Гвинеи, Япония XVIII века, Германия XIX века и высший совет вождей архипелага Тонга осознали риск, который представляет собой обезлесивание, и все они приняли успешные программы лесонасаждений и охраны лесов.

Должен сказать, что радость по поводу успешного решения инками проблемы обезлесивания несколько омрачается тем фактом, что сама империя инков давно канула в забвение. Все эти решения, вызывающие у Даймонда одобрение и надежду, носят строго временный и локальный характер, тогда как трагедия общинных угодий разыгрывается на планетарной сцене, с которой нет возможности сойти в партер, а затем в гардероб за пальто. Советский Союз был типичным случаем такой трагедии, где власть над лугом захватил комитет, который, как объяснили крестьянам, воплотил в себе их волю, и луг оказался вытоптанным еще скорее, чем если бы этим занимались отдельные крестьяне со своими частными буренками.

А вот более глобальный пример – сегодняшнее наступление исламофашизма на либерально-демократическую цивилизацию. При всей идеологии этого движения – а она, надо сказать, довольно невнятна, – его фундаментальные мотивы вполне просты. В период своего расцвета исламская цивилизация контролировала значительную часть мировых ресурсов, а сегодня одни лишь Соединенные Штаты, чье население составляет менее двадцатой доли мирового, потребляют более четверти общего достояния. И если завтра этот баланс изменится, то вряд ли в пользу всех и каждого.

Проблема гибели цивилизаций – это лишь более общий случай проблемы человеческих сообществ, которые, как показала история, всегда конечны во времени. И трагедия общего достояния показывает, что такой исход закономерен, потому что ресурсы нашего мира конечны – проигравшие в этой игре после нескольких попыток уже не получают нового шанса, будь то инки, кхмеры Ангкор-Вата или древние римляне. Невольно вспоминается, что сразу после 11 сентября 2001 года известный британский физик Стивен Хокинг, человек глубокого и, в иных обстоятельствах, вполне практичного ума, заявил, что единственная наша надежда – это эмиграция в космос. В противном случае, очевидно полагал он, наши шансы равны нулю – мы неизбежно вытопчем свой общинный луг. Куда реалистичнее было бы апеллировать к нашей личной совести, которая, в отличие от космических пришельцев, все-таки время от времени подает голос. Но совесть пасует перед более универсальным законом, принципом эволюции, согласно которому бессовестный всегда в преимуществе, как кукушка перед сойкой.

ВСЕ, ЧТО ИМЕЕТ МЕСТО

25 октября 1946 года в одной из аудиторий Кинг-колледжа в Кембриджском университете состоялось очередное заседание так называемого «Клуба нравственных наук» – еженедельного собрания, где профессора и студенты слушали и обсуждали доклады и философские идеи своих коллег. В отличие от множества других это заседание стало легендой, которая жива и по сей день.

Дело в том, что в этот осенний день в потрепанном недавней войной полуголодном университетском городе в первый и единственный раз сошлись под одной крышей самые яркие интеллекты столетия, и их встреча завершилась памятным скандалом. С одной стороны, это был председатель клуба, кембриджский профессор Людвиг Витгенштейн. Ему противостоял гость-докладчик, Карл Поппер, только что прибывший из Новой Зеландии, где он провел годы войны, преподавая философию. Из числа прочих следует назвать также Бертрана Рассела, к тому времени уже патриарха философии, которому и Поппер, и Витгенштейн были во многом обязаны своими взглядами и который, по мнению некоторых, сыграл на этом заседании роль провокатора.

Вот что произошло в этот вечер, по крайней мере по воспоминаниям одного из участников. Доклад Поппера, тема которого была выбрана, возможно, по совету Рассела, был посвящен существованию реальных философских проблем, в то время как Витгенштейн считал, что никаких философских проблем не существует. В пылу разгоревшегося спора Витгенштейн взял в руки стоявшую у камина кочергу и принялся нервно жестикулировать ею в такт аргументам. Когда он предложил Попперу привести пример нравственного суждения, тот не полез в карман за словом и заявил, что не следует, дескать, угрожать кочергой приглашенному докладчику. Витгенштейн покинул аудиторию, хлопнув дверью.

Этот скандал с кочергой приобрел такой резонанс потому, что его главные герои – мыслители исторического калибра. И Витгенштейна, и Рассела, и Поппера многие, хотя не обязательно одни и те же люди, ставят в один ряд с такими классиками, как Платон и Аристотель, Дэвид Юм и Иммануил Кант, и истоки их конфликта – вовсе не в личной неприязни, хотя она тоже имела место, а в столкновении мировоззрений. Британские журналисты Дэвид Эдмондс и Джон Айдиноу построили вокруг этого эпизода документальную повесть под названием «Кочерга Витгенштейна», и она, к несомненному удивлению авторов и издателей, стала бестселлером.

Приведенный эпизод в Кембридже изложен так, как его вспоминает сам Карл Поппер в своих мемуарах «Неоконченный поход», и некоторые из ныне здравствующих очевидцев считают, что он несколько приукрасил его к собственной выгоде и возвеличению. В своем соперничестве с Витгенштейном он выступал с заведомо невыгодных позиций, против философа, чье имя стало уже при его жизни почти нарицательным: о человеке скромных умственных способностей говорят, что он «не Витгенштейн». Вот как характеризуют его уникальное обаяние Эдмондс и Айдиноу:

...

Отчасти эти его чары дошли до нас в блеске глаз и оживлении духа его бывших студентов, когда они вспоминают его и ту власть, которую он до сих пор имеет над ними. Отчасти они видны в его загадочных высказываниях, которые можно подвергать бесконечному процессу толкования и перетолкования. Отчасти это – сложность его личности, дошедшая до нас в воспоминаниях и комментариях… В одном романе он выведен как «пустынный мистик, живущий хлебом, дождевой водой и молчанием».

Но остановить описание в этой точке – значит впасть в серьезное заблуждение. Прежде всего, Витгенштейн дошел до нас как динамичная и властная фигура. Те, кто его знал, как друзья, так и враги, описывают его в выражениях, лишенных сдержанности. А упоминания о Витгенштейне в целом потоке литературных и художественных работ… – разительное подтверждение того обаяния, которое он сохраняет много времени спустя после смерти… Американский критик Марджори Перлофф перечисляет восемь романов и пьес, двенадцать стихотворных сборников и шесть перформансов и произведений экспериментального искусства, посвященных Витгенштейну или написанных под его влиянием.

Людвиг Витгенштейн родился в одной из самых богатых и влиятельных семей Австро-Венгрии. Его отец, Карл Витгенштейн, был крупнейшим сталелитейным магнатом, а их дом в Вене – средоточием роскоши и культуры. Другом семьи был композитор Иоганнес Брамс, а брат Людвига, Пауль, стал впоследствии известным концертным пианистом и тоже в своем роде легендарной фигурой. Во время Первой мировой войны он лишился правой руки, но не поставил крест на музыке – именно для Пауля Витгенштейна написан Равелем «Фортепианный концерт для левой руки».

Людвиг собирался стать инженером и учился в Манчестерском университете, но в ходе обучения заинтересовался математикой, а затем и философией. По совету математика и философа Готтлоба Фреге он написал Бертрану Расселу и стал его учеником в Кембридже.

Когда началась Первая мировая война, Витгенштейн использовал связи и влияние отца не затем, чтобы освободиться от военной службы, что было возможно по состоянию здоровья, а, напротив, чтобы на нее попасть. Он был удостоен нескольких наград за мужество, но империя, за которую он воевал, прекратила существование, а сам он попал в лагерь для военнопленных. Как на фронте, так и в лагере он упорно работал над философским трудом, который был издан в 1922 году при участии и с предисловием Рассела под названием «Логико-философский трактат».

Эта удивительная книга, цель которой – подвести итоги всей философии и поставить в ней точку, не похожа ни на одну другую в истории письменности и книгопечатания. В ней – всего около 70 страниц, но на каждой – в большинстве случаев один короткий абзац, а иногда просто одна фраза. Некоторые из этих фраз поражают своей афористичностью и в то же время очевидностью, даже тавтологией – как, например, знаменитая вводная: «Мир – это все, что имеет место». В сущности, это просто организованный в древовидной схеме конспект во много раз большего философского труда, и толкованию этого конспекта многие посвятили с тех пор немало времени и энергии – тем более, что сам автор просто отказывался его обсуждать. Даже такой гигант мысли, как Бертран Рассел, если верить раздраженному отзыву самого Витгенштейна, ничего в нем не понял, а современный американский философ Сол Крипке, посвятивший трактату фундаментальный труд, приобрел в профессиональных кругах прозвище Крипкенштейн.

Витгенштейн, судя по всему, был действительно убежден, что подвел под философией окончательную черту. После смерти отца, одержимый идеей личного аскетизма, он отказался от огромного наследства, о чем любят упоминать биографы, часто забывая добавить, что все-таки он не отдал его прохожим на улице, а отписал брату и сестрам. Затем он несколько лет работал учителем начальной школы в австрийских альпийских деревушках, помощником садовника в монастыре и архитектором на постройке дома сестры, пока ему не пришло в голову, что философия все-таки заслуживает внимания. Возвратившись в Кембридж, он представил свой «Трактат» в качестве диссертации на соискание докторской степени, и, хотя книга не соответствовала никаким формальным требованиям, члены комиссии под председательством Рассела приняли ее, понимая, что имеют дело с гением.

Хотя семья Витгенштейн была католической, она была еврейского происхождения, и с приходом к власти нацистов у сестер философа возникли большие проблемы. В конечном счете, как и в других подобных случаях, нацисты довольствовались выкупом, но в случае Витгенштейнов этот выкуп был огромным, эквивалентом примерно одной и семи десятых тонн золота.

После упомянутого столкновения с Поппером Витгенштейн проработал в Кембридже еще около года, а затем ушел в отставку. Хотя он постоянно писал, «Трактат» так и остался единственной прижизненно опубликованной книгой. Когда врачи диагностировали рак, Витгенштейн отреагировал спокойно и продолжал работу, живя у друзей и знакомых. В 1951 году он умер. Это была, по всем параметрам, невероятно богатая биография, внутренне и внешне, словно позаимствованная из какого-нибудь героического романа. Витгенштейн, судя по всему, понимал это не хуже других и умер, как подобало по сюжету. Его последние слова были: «Передайте им, что я прожил замечательную жизнь».

Карл Поппер, подобно своему коллеге и сопернику, родился и вырос в Вене, хотя в Кембридже встретился с ним первый и последний раз. Он принадлежал к совершенно другому кругу. Его отца, до войны обеспеченного венского адвоката и благотворителя, полностью разорила послевоенная инфляция, в результате чего сыну было нелегко получить хорошее образование. Подобно Витгенштейну, он некоторое время был школьным учителем и параллельно работал над своим главным трудом, «Логика научного исследования». Его еврейское происхождение было куда большим препятствием академической карьере, чем в случае Витгенштейна, – он был сыном выкрестов и, в соответствии с пресловутыми Нюрнбергскими законами, считался евреем на все сто процентов, со всеми вытекающими последствиями. А поскольку Поппер считал приход нацистов к власти неизбежным, эмиграция представлялась единственным выходом.

О Кембридже он мог только мечтать, не обладая, подобно своему сопернику, ни мировой славой, ни богатством, и поэтому, когда представилась возможность получить работу на кафедре философии Кентерберийского университета в Новой Зеландии, он не замедлил ею воспользоваться. К моменту встречи с Витгенштейном он перебрался в Великобританию, где ему был предложен пост в Лондонской школе экономики, и там он оставался до конца своей карьеры.

Что же произошло в тот знаменитый осенний вечер в Кембридже и кто победил в философском противостоянии, если такая постановка вопроса вообще возможна? Ибо не подлежит сомнению, что по крайней мере один из участников конфликта, Карл Поппер, искал его сознательно и до конца жизни сохранил убеждение, что одержал верх.

Возвратимся ненадолго в Вену. В 20-х и 30-х годах здесь действовал так называемый Венский кружок, неформальная группа философов под руководством Морица Шлика, которая находилась под сильным влиянием Витгенштейна и в работе которой участвовали такие крупные мыслители, как философ Рудольф Карнап, математик Курт Гёдель и временами сам Людвиг Витгенштейн. Одной из главных проблем, занимавших их внимание, были виды философских суждений, и именно здесь влияние Витгенштейна было наиболее сильным. Эти суждения бывают двух типов. К первому относятся суждения типа «дважды два – четыре», то есть тавтологические, очевидные, вся информация которых содержится внутри изначально. Сюда можно отнести любые суждения логики и математики, все истины которой неявно вытекают из набора ее аксиом.

Другая группа суждений содержит привнесенную информацию, требующую проверки. По мнению членов венского кружка, а если сказать проще, по мнению Витгенштейна, из числа этих суждений имеют смысл только такие, истинность которых можно проверить и подтвердить или опровергнуть опытным путем. Так, например, если мы утверждаем, что «все грачи – черные», этот тезис легко проверяется наблюдением, и если мы вдруг наткнемся на зеленого грача, то это послужит опровержением. В любом случае такое суждение является осмысленным.

Но существует еще третий класс суждений, которые не являются самоочевидными и не поддаются опытной проверке, например «Бог един в трех лицах» или «материя есть объективная реальность, существующая независимо от нашего сознания и данная нам в ощущениях». Такие суждения Витгенштейн объявил бессмыслицами, лингвистическими ловушками, и именно к этому классу принадлежит большинство философских проблем. А коли так, то реально эти проблемы не существуют, они возникают просто от неряшливости в употреблении языка.

Это, конечно, очень упрощенная картина, почти карикатура, но она, по крайней мере, проясняет суть вопроса. Каковы же были возражения Карла Поппера?

Поппер, никогда не принадлежавший к Венскому кружку, обратил внимание на тот факт, что на практике никакое суждение нельзя подтвердить опытным путем. Так, мы можем утверждать, что все грачи, каких мы видели в жизни, – черные, но у нас нет никакой гарантии, что мы никогда не наткнемся на зеленого. В своей работе «Логика научного исследования» он утверждал, что единственным реальным способом проверки истинности суждения может быть только содержащаяся в нем возможность его опровержения – он назвал этот метод «фальсификацией». Так, если нам хотя бы раз удастся увидеть зеленого грача, то проблема решена и суждение опровергнуто навсегда. Приведенные выше суждения из класса витгенштейновских нелепостей, о Троице или материи, не содержат в себе возможности опровержения и так и остаются нелепостями – трудно представить себе эксперимент, в результате которого будет точно установлено, что Бог един в двух или, скажем, четырех лицах. Но реальные философские проблемы, в первую очередь проблема истинности и неистинности суждений, сохраняют право на существование.

Таким образом, Карл Поппер прямо противопоставил свои взгляды воззрениям как Венского кружка, так и самого Витгенштейна. А поскольку его собственная известность в ту пору резко уступала славе Витгенштейна, его ставка в личном столкновении с законодателем умов была весьма высокой.

В новозеландской эмиграции Карл Поппер работал над другой книгой, «Открытое общество и его враги», которая и принесла ему впоследствии мировую славу. В ней он изобличил доселе неколебимые авторитеты, Платона и Гегеля, как духовных предшественников тоталитаризма. Кроме того, книга содержала острую полемику против Витгенштейна, хотя и вынесенную в примечания.

...

Витгенштейн учит в своем «Трактате», что философия не может выдвигать суждений и что все философские суждения – в действительности бессмысленные псевдосуждения. С этим тесно связано его учение о том, что истинная задача философии – не выдвигать суждения, а прояснять их: «Цель философии – логическое прояснение мыслей. – Философия – не теория, а род деятельности. Философский труд состоит в основном из объяснений».

Возникает вопрос, согласуется ли такой взгляд с фундаментальной целью Витгенштейна, уничтожением метафизики путем разоблачения ее как бессмысленной чепухи?… Я пытался показать, что метод Витгенштейна – это решение лишь на словах, и что он, несмотря на свою кажущуюся радикальность, приводит не к уничтожению… или хотя бы четкому отграничению метафизики, а к ее вторжению в область науки и к тому, что ее путают с наукой.

Витгенштейн к концу жизни стал склоняться к мысли, что философия не вовсе бессмысленна, что за ней сохраняются некие терапевтические функции – она должна служить выводу озадаченных из словесных ловушек. В пору написания «Трактата» он рассуждал о языке как о некоем идеальном орудии самовыражения, но впоследствии осознал, что реальные языки переменчивы и несовершенны. Иными словами, роль, которую Витгенштейн отводил философии, – это разубеждать студентов, желающих ею заниматься.

Когда встал вопрос о публикации книги, Поппер столкнулся с серьезными трудностями, и некоторые осведомленные лица дали ему понять, что трудности связаны именно с атаками на авторитеты, то есть на покойного и живого классиков, Платона и Витгенштейна. Тому, кто хоть немного знаком с личностью и творчеством Карла Поппера, не надо объяснять, что почтение к авторитетам было для него чем-то вроде красной тряпки. Главным предметом философских исследований Поппера была наука, а в науке авторитетов нет – правильная гипотеза, высказанная первокурсником, всегда вернее, чем неправильная, выдвинутая троекратным нобелевским лауреатом. Таким образом, у Карла Поппера была еще одна веская причина атаковать Витгенштейна в кембриджской аудитории.

Кто же победил в этом легендарном споре и в какой мере здесь вообще можно говорить о победителях – таким вопросом задаются в своей книге Эдмондс и Айдиноу. Не подлежит сомнению, что Карл Поппер до конца жизни сохранил уверенность в том, что победа осталась за ним, а Витгенштейн остался при своей кочерге. Нельзя сказать, чтобы его учение о достижении истины в науке осталось неприступной крепостью. Его подвергали атакам многие, начиная с его собственного ученика Имре Лакатоса и включая таких известных американских философов, как Пауль Файерабенд и Томас Кун. Его блистательная критика тоталитаризма с падением тоталитарных империй утратила значительную часть своей привлекательности для читателей, которых трудно соблазнить абстрактными философскими идеями. Тем не менее он остается одной из самых авторитетных фигур в том кругу, чья оценка всегда имела для него главное значение, – в кругу ученых, интересующихся философским обоснованием своего труда. Но он навсегда проиграл Витгенштейну в плане личного обаяния, в ауре легендарности – у него есть множество ценителей, но нет и не было восторженных обожателей.

Что касается самого Витгенштейна, то он, судя по всему, не слишком испугался атаки – в его переписке есть упоминание вскользь о некоем «осле, докторе Поппере», который нес сущую чепуху. Витгенштейну вообще не было свойственно страстно защищать свои идеи – он изрекал их как окончательные истины и больше к ним не возвращался. Здесь, наверное, чувствуется разница в социальном происхождении и жизненном опыте.

Тем не менее трудно не заметить, что принятые им меры по ликвидации философии не возымели особого действия. Философия существует по-прежнему, и лишь часть ее посвящена толкованию гениального наследия. Многие, набив оскомину на скептицизме, вновь обращаются к метафизике, то есть к размышлению о вечном, в неприязни к которой Поппер был с Витгенштейном совершенно заодно. «Логико-философский трактат» сегодня цитируют далеко не только философы, он приобрел статус, близкий к священной книге, но в целом можно говорить, что легенда одержала верх над мыслью.

Некоторые полагают, что философия Витгенштейна продолжена в сегодняшних идеях постмодернизма, в трудах Жака Деррида. Такое наследие Витгенштейна, скорее всего, шокировало бы – он был совершенно чужд цинизма, одержим проблемами личной нравственности и, хотя ни во что определенно не верил, по темпераменту был скорее мистиком, чем скептиком. Нельзя даже сказать, чтобы Витгенштейн начисто отрицал существование «вечных вопросов». Он посвятил им последнюю, седьмую главу своего «Трактата». Эта глава побивает все рекорды лаконизма и состоит из одной-единственной фразы: «О чем нельзя говорить, о том надлежит молчать».

ГОРОДСКОЙ РОМАНС

Книги имеют свою судьбу, habent sua fata libelli, гласит латинская поговорка. Впрочем, не совсем поговорка: эти слова принадлежат Теренциану Мавру, римскому грамматику III века нашей эры, и тот факт, что большинство из нас ровным счетом ничего не знает ни о нем, ни о его собственных книгах, служит его словам ироническим подтверждением.

Именно такова судьба большинства книг – они превращаются в пыль. И нельзя сказать, даже отвлекаясь от качества этих книг, чтобы это было так уж плохо, потому что забвение, может быть, еще более ценное качество, чем память. Забвение – это способ отбора информации, которая без отбора вообще немыслима, это организация нашего исторического опыта.

Но есть и такие, которые остаются. Счастье не только в том, что у нас есть простор для выбора, но и в том, что есть критерии. И сегодня у меня появился повод поговорить об одной из таких редких книг, потому что в этом году исполняется 50 лет со времени публикации одного из лучших романов минувшего столетия – «Приключений Оджи Марча» Сола Беллоу. Видимо, эта книга осталась навсегда – в том смысле, в каком мы вообще вправе употреблять это слово.

Беллоу, конечно же, нельзя назвать неизвестной в России величиной, хотя бы потому, что его имя проставлено в нобелевском списке, но этот список – сомнительный советчик. Человек, выстроивший свой круг чтения из нобелевских лауреатов, рискует стать посмешищем. Можно, конечно, вспомнить, что несколько лет назад специальный комитет из писателей и критиков включил «Приключения Оджи Марча» в число 100 лучших романов столетия. Но и этот список был встречен сарказмом, а сотня – слишком астрономическое число даже для такой обширной литературы, как англоязычная. У «Оджи Марча» нет в ней сотни соперников.

В любом случае такт требует представить писателя. Сол Беллоу родился в 1915 году в Монреале, в семье еврейских иммигрантов из России, но девяти лет от роду перебрался с родителями в Чикаго. С тех пор его судьба и творчество в значительной мере связаны именно с этим городом. «Приключения Оджи Марча» – третий роман Беллоу, но именно он принес ему настоящую славу, а также Национальную книжную премию. После этого были еще «Планета мистера Сэммлера», «Герцог», «Дар Гумбольдта» и «Декабрь декана», множество литературных наград, включая Нобелевскую премию за 1976 год. Сегодня Солу Беллоу – 88 лет, но всего лишь несколько лет назад он опубликовал очередную книгу, «Рэйвелстайн» – полумемуары-полуроман, посвященный памяти друга. Примерно в то же время у него родилась дочь от очередного брака – счет этим бракам утрачен.

Канада, с ее извечной ревностью к южному левиафану, до сих пор предпринимает судорожные попытки поставить талант Беллоу себе в заслугу, но без особого успеха – эти претензии отвергает даже не столько сам писатель, сколько его самый известный герой, а поскольку первые строки «Приключений Оджи Марча» стали почти нарицательными, достаточно просто их привести.

...

Я – американец, уроженец Чикаго – Чикаго, этого хмурого города, и подхожу к делу, как сам себя научил, в вольном стиле, и оставлю по себе след на собственный лад: первый постучишься – первого впустят; иногда стук невинный, иногда не очень. Но характер человека – это его судьба, говорит Гераклит, и в конечном счете нет никакой возможности замаскировать природу стука акустической обработкой двери или прикрыв костяшки перчаткой.

Всякий знает, что в сокрытии нет никакой тонкости или точности: придавишь одно место, за ним западет соседнее.

Сегодня такой стилистический гамбит вряд ли возможен – слово «американец» слишком отягощено сомнениями. В любом случае Оджи Марч, герой и рассказчик, вкладывает в это слово радикально иной смысл, чем оно имело прежде. Большинство ведущих литературных героев до Беллоу были представители другой Америки, полуутопии Томаса Джефферсона, который представлял себе будущее страны как некую коммуну джентльменов-фермеров, днем ведущих сельскохозяйственные работы, по вечерам философствующих и музицирующих. Жизнь, конечно же, распорядилась иначе, и город победил. Но до Беллоу город и городские жители представали американскому читателю в основном на страницах романов социально-критического направления – у Теодора Драйзера или Эптона Синклера. Беллоу или его герой первыми заговорили от лица американских горожан совершенно иного склада, жителей многомиллионных и многоязыких грохочущих миров, прибывших из-за океана покорять эти миры. «Я – американец», – говорит Оджи Марч, но мы слышим настоящий смысл этой фразы: «Это я-то как раз и есть американец».

Книга вышла в 1953-м, на закате модернизма и в момент зарождения нынешнего натужно-иронического метода, и тем не менее она беззастенчиво, даже вызывающе реалистична. Более того, она сознательно перебрасывает мост в прошлое самой своей жанровой структурой – может быть, правильнее перевести ее название как «Похождения Оджи Марча». Она представляет собой сплав двух традиционных жанров, коренящихся еще в XVIII веке и даже раньше: воспитательного романа и авантюрного романа. На Западе последним здесь побывал Томас Манн, писатель еще ощутимо классической традиции, с его «Волшебной горой» и «Признаниями авантюриста Феликса Круля». В русской традиции авантюрный жанр с блеском представили Ильф и Петров, а что касается воспитательного, то для чтения «Детства Темы» Гарина-Михайловского и, тем более, горьковского «Клима Самгина» сегодня нужен изрядный навык мазохизма.

Кто же такой Оджи Марч и почему именно он – американец? Он – еврейского происхождения, из нищей чикагской семьи, сын матери-одиночки, с двумя братьями и чьей-то чужой бабкой, приживалкой, захватившей в семье диктаторскую власть. Совершеннолетие Оджи приходится на эпоху Великой депрессии, и вполне понятно, что положил бы на этот фон все тот же Драйзер. Но Солом Беллоу движет не пафос обличителя, хотя он вовсе не закрывает глаза на теневые углы жизни, и роман представляет собой настоящий праздник, фейерверк впечатлений.

Вопреки канону воспитательного жанра, Оджи Марч никем не становится в итоге своей головокружительной биографии. Он бросает университет, потому что реальная жизнь стократ интересней, и она не дает ему благополучно выпасть в осадок. Он пробует множество занятий, работает продавцом газетного ларька, курьером при разорившемся предпринимателе, подручным в собачьей парикмахерской, профсоюзным агитатором и чуть ли не телохранителем Троцкого. Вопреки канону романа авантюрного, он вовсе не жулик по складу характера, хотя жизнь на социальном дне временами сталкивает на кривой путь. Впрочем, его поднимает с этого дна в самые высокие социальные сферы, но он там не задерживается, потому что не видит в этом своей цели. Его настоящая цель: понять смысл феерической реальности, в которой он оказался волей судьбы, попросту говоря смысл жизни. И соображения карьеры и благополучия всегда остаются при этом на втором плане – вовсе не таким представляли и представляют себе реального американца пастухи мелких идей во всем мире. Оджи Марч – человек, занятый своим нравственным воспитанием.

К счастью для Оджи, этим миром правит невероятный талант – я имею в виду, конечно же, самого автора, Сола Беллоу, человека пронзительного зрения, схватывающего на лету не только внешность, но и внутреннюю суть людей и предметов. Это поистине хищное владение деталью можно почерпнуть лишь из чтения самого романа, а здесь приходится довольствоваться примером, цитатой.

...

Помню, как-то я был на рыбном рынке в Неаполе (а неаполитанцы – народ, нелегко предающий взаимное родство) – на этом рынке, где мидии выложены в букеты с цветной бечевкой и ломтиками лимона, кальмары с выгнивающей от впалой вялости рябью, кровоточащая рыба стального отлива и другая, с чешуей в монету – и я увидел нищего, который сидел, закрыв глаза, среди раковин и который написал у себя на груди зеленкой: «Извлеките выгоду из моей скорой смерти, пошлите привет вашим близким в чистилище: 50 лир».

Этот старик-остряк, умирал он или нет, поддел всех по поводу уз любви, под чьей защитой мы состоим. Его тощая грудь вздымалась и опадала, вдыхая глубоководную вонь горячего берега и его запах взрывов и огня. Война не так давно отодвинулась на север. Неаполитанские прохожие, читая этот хитрый вызов, ухмылялись и вздрагивали от иронии и печали.

Ты прилагаешь все усилия, чтобы очеловечить и обжить мир, и внезапно он становится еще диковиннее, чем когда бы то ни было. Живые уже не те, что были, мертвые умирают снова и снова и, наконец, навсегда.

Секрет этого мастерства известен, хотя сегодня многие от него презрительно отвернулись: это художественный реализм.

Может быть, сильнее всего вкус к реализму сегодня отбит в России, и на то есть свои причины. Каноны так называемого «социалистического реализма», то есть изображения идеальных героев в идеальных обстоятельствах, проецировались идеологией в прошлое и, в сознании многих, компрометировали это прошлое. В персонажах Толстого нет, конечно же, ни тени идеального или типичного, все это глубоко индивидуальные люди – кроме редких у него заведомых марионеток, таких как Платон Каратаев. Но от поклепа уже полностью не отмоешься.

Второе заблуждение, куда более универсальное, заключается в том, что реализм – это точное изображение жизни. Не совсем понятно, что здесь имеется в виду под жизнью, – я не помню художественного произведения, где персонажи, например, регулярно посещали бы туалеты. Известное изречение Шекспира о том, что литература представляет собой зеркало жизни, – чушь; эти слова принадлежат не автору, который вообще всегда помалкивал, а персонажу.

Литература не в состоянии быть ни копией, ни тем более отражением жизни, потому что жизнь – не кипа сшитых бумажных листов. Подобно любому ремеслу, даже самому низкому, она представляет собой умение создавать определенные объекты, а для этого нужны два качества: мастерство и точность. И больше у реализма нет никаких секретов.

Точность Сола Беллоу попросту легендарна, его персонажи объемны и естественны, и, хотя «Приключения Оджи Марча» населены целым народом таких персонажей, среди них нет ни одного, от которого бы автор отделался коронной фразой графомана: «В комнату вошел сутулый человек в очках». Эти люди на протяжении пятисот с лишним страниц уходят и возвращаются, предстают перед нами снова и снова, и каждый раз автор очерчивает их все резче. Точность писателя – это не логика или предсказуемость, а умение видеть глубже и описывать короче.

Трепка, заданная реализму в неуклюжих лапах критиков, привела к трагическим последствиям, и особенно, на мой взгляд, в России, где искусство точного письма сегодня почти исчезло. Его подменили либо бульварные жанры, либо так называемый «магический реализм» с чужого плеча, в котором, конечно же, нет ни магии, ни реализма.

Пересказ – не лучшая дань великой книге, но я все же попробую пересказать один из центральных эпизодов романа, чтобы показать, каким образом реализм достигает магического эффекта исключительно с помощью точности. В начале жизненного пути Оджи Марч проводит время на фешенебельном курорте, сопровождая хозяйку магазина снаряжения для поло и гольфа, в котором он работает. Там он встречает двух девушек, наследниц миллионера, и до обморока влюбляется в младшую, которая его отвергает, тогда как старшая, Тиа, сама добивается его любви, но безуспешно, и обещает ему когда-нибудь объявиться снова. Так оно и происходит – однажды она стучится к нему в дверь, и они падают друг другу в объятия.

Оджи, выступающий в этом эпизоде в пассивной роли, тем не менее далеко не глуп. Он уже хорошо понимает, что его цель – пробиться к смыслу реальности сквозь навязанные посторонними варианты. Тиа, продукт совершенно иного воспитания, эту реальность отвергает, одна из ее идей заключается как раз в том, что «должно быть нечто лучше того, что люди именуют реальностью». Она конструирует эту лучшую реальность как мир мифической охотницы, в который пытается вписать и своего возлюбленного, – охотницы на игуан с помощью ручного орла, не какого-нибудь изящного сокола, а громадного американского лысого орла, известного по изображению на гербе США. Описание его приручения принадлежит к числу самых замечательных страниц романа.

...

Теперь Тиа хотела научить его летать за приманкой. Это была подкова с привязанными к ней куриными и индюшачьими крыльями и головами. Ее запускали на веревке из сыромятной кожи, и когда ее бросали, он совершал большой подготовительный рывок и взмывал ей вслед. Некоторые из его проблем напоминали проблемы пилота авиалиний, оценка расстояний и воздушных потоков. Для него это была не простая механика, как для всякой мелкой птички, которая взлетает и садится по наитию, а серьезная задача по управлению. Когда он был достаточно высоко, он мог казаться легким, как пчела, и впоследствии я видел его на таких высотах, где он как будто нырял и крутил петли, как какой-нибудь голубь, – надо полагать, он играл с различными воздушными объемами, теплыми и холодными. Право, это было замечательно, когда он забирался ввысь и словно сидел там, воистину как бы поверх атмосферного огня, словно он повелевал оттуда. Хотя его мотивом было хищничество и все относящееся к акту убийства, в нем была также природа, которая ощущала триумф восхождения на самый верх воздуха, куда только могла добраться плоть и кровь. И при этом усилием воли, а не так, как другие формы жизни на этой высоте, всякие споры и семена зонтичных, которые были там вестниками вида, а не индивидами.

Точность этого эпизода и многих подобных – поразительна, его можно проверять по зоологическому справочнику. Тем не менее мы очень скоро понимаем, что перед нами – не просто набор тонко подмеченных деталей. Орел – это символ любви Тиа и Оджи, для нее составляющий почти смысл жизни, а для него – объект опасения. И когда в самый трудный момент тренировки орел оказывается совершенным трусом и в панике бросает укусившую его игуану, читатель понимает, что любовь подходит к концу, и так оно и происходит, без видимого житейского повода, но совершенно неукоснительно. Более того, сам Оджи, видимо, начинает постигать символическую связь между собой и незадачливой птицей, понимая, что он, как и орел, – средство в руках властной женщины в ее стремлении к построению альтернативной реальности. В этом эпизоде есть большая психологическая точность, но сама по себе она не уникальна – вспомним эпизод из «Необыкновенной легкости бытия» Милана Кундеры, где семья распадается после того, как умирает собака.

Но над мастерами средней руки Беллоу поднимает необыкновенное умение строить миф из тонко подмеченного бытового и чуть ли не научного материала, из подробностей, до которых нам надо докапываться. О лысом орле можно прочитать, что он, несмотря на свои размеры и грозный вид, совершенно никудышный охотник, он предпочитает питаться дохлой рыбой или воровать ее у хищников послабее.

Одно из заблуждений постмодернизма заключается в том, что писательское искусство почти целиком сводится к проблеме стиля и что оригинальный способ письма – весь секрет таланта. «Приключения Оджи Марча» написаны в нарочито свободном ключе, по течению жизни заглавного персонажа, из которой, тем не менее, автору удается извлечь захватывающую притчу. Тут, правда, есть прием, даже трюк: Беллоу наделил своего героя недюжинным обаянием, которое побуждает окружающих немедленно обращать на него внимание и пытаться вписать его в собственный жизненный план. Но этот магнетизм странным образом становится для него орудием извлечения урока, он развивает в нем способность противиться чужим планам и искать собственный. Неправда, что Оджи Марч так никем и не становится к концу романа, – он становится самим собой, в отличие от брата, тоже по-своему человека обаятельного, который, однако, капитулирует перед социальными условностями, обзаводясь некрасивой и богатой женой и соглашаясь на жестокую мораль предпринимательства. Такую же судьбу он готовит и Оджи, как бы ища сообщника, но в критический момент Оджи поступается невестой и богатством, чтобы помочь другу. Именно это он и имеет в виду, с первой строки объявляя себя американцем, – готовность к постоянному выбору и риску, свободу от пут обычая. Это не культурный штамп, не хищный американец Синклера или Драйзера, а американец Сола Беллоу, свободный уроженец многоязыкого и хмурого города Чикаго.

Сол Беллоу, несмотря на всю верность подмеченной зоологии, всю жизнь наблюдал, конечно же, не орлов, а людей, и его уникальная способность мгновенного фотографирования окружающих изнутри, сослужившая ему такую службу в литературе, в жизни обернулась странной проблемой. Хорошо известно, что Толстой, работая над «Войной и миром», в особенности над женскими персонажами, подробно расспрашивал жену и ее родных о причудах женского поведения. Беллоу никогда никого не расспрашивал, он просто пристально наблюдал, а затем публиковал результаты в образах персонажей, чем заработал себе репутацию литературного каннибала, неприязнь многих друзей, коллег и бывших жен. И если я упомянул о его многочисленных браках, то совсем не в порядке праздной сплетни – некоторые из них сокрушила именно литература, а одна из бывших жен, усмотрев свой нелестный портрет в одной из героинь, предложила лауреату в 24 часа убраться из дому. Возможно, что именно такова цена, которую взимает дар реализма, способность видеть мир пронзительнее и обнажать в нем смыслы, скрытые от вялого взгляда.

Но я все же хочу вернуться к нашему герою, Оджи Марчу. Вместе с ним и за ним на страницы американской прозы пришло новое, иное поколение американцев и стоящий за ними великий город на Великих Озерах. Власть этого поколения оказалась не очень долговечной, и последующие романы Беллоу уже лишены атмосферы неудержимой радости, перед которой пасует угрюмая городская жизнь. Возобладала настороженность, порой с привкусом обреченности. Так оно произошло и в жизни, где на смену утопии 50-х и 60-х годов пришла трезвость 70-х, цинизм 90-х, а теперь, возможно, и просто страх перед неведомым тысячелетием. Но урок, преподанный «Приключениями Оджи Марча», остался навсегда: литература – это не калька с повседневности и не бесполезная мозговая эмиссия. Литература, да и вообще искусство – это попытка сотворения жизни заново, ее перевоссоздание из запоротого Богом проекта, а жизнь – это, несмотря ни на что, попытка счастья.

ИГРА СЛОВ

Премьер-министр Италии Сильвио Берлускони – по происхождению не политик, а бизнесмен и известен своим обыкновением спотыкаться о собственный язык. Если прибегнуть к компьютерному жаргону, it’s a feature, not a bug – то есть это не дефект, а часть замысла. Итальянским избирателям навязли в зубах политические махинаторы, и они намеренно поставили во главе правительства человека, говорящего то, что он думает. Тем не менее эта привычка не раз ставила Берлускони в щекотливое положение. Один из самых памятных случаев имел место вскоре после террористических актов 11 сентября 2001 года. Реагируя на чрезмерное, на его взгляд, заискивание США и Европы перед исламом, итальянский премьер заявил, что у Запада нет никаких оснований оправдываться, потому что именно он дал миру идеи свободы и демократии.

Поднялся предсказуемый шум, и Берлускони, как уже не раз, пришлось принести публичные извинения и не слишком убедительно пояснить, что он имел в виду не то, что сказал, – или наоборот. Но это было признание в политической, а не в фактической ошибке. Нет, конечно, никакой гарантии, что Берлускони был изначально прав, но аргументы в его пользу всем известны. Если свобода и демократия не являются исключительным продуктом культурно-политической эволюции Западной Европы, то где же тогда другие претенденты и их адвокаты?

Один из этих адвокатов, пусть и с некоторым опозданием, теперь взял слово. В американском журнале New Republic опубликована статья под названием «Демократия и ее глобальные корни» с подзаголовком «Почему демократия – не то же самое, что вестернизация». Автор статьи, Амартия Сен, – не какой-нибудь модный вашингтонский журналист, а человек с мировым именем – оксфордский профессор, лауреат Нобелевской премии по экономике. Здесь он, однако, выступает не совсем по профилю, и поэтому я рискну разойтись с ним во мнениях – в конце концов, даже кошке позволено смотреть на короля.

Амартия Сен упоминает широко распространенные сегодня сомнения относительно возможности реализации демократии в странах с низким уровнем жизни населения и с отсутствующими историческими предпосылками к такому общественному устройству.

...

Во-первых, имеются сомнения относительно того, чего может добиться демократия в бедных странах. Разве демократия не является барьером, препятствующим процессу развития и отвлекающим внимание от приоритетов экономических и социальных перемен, таких как обеспечение продовольствием, увеличение дохода на душу населения и осуществление структурных реформ? Утверждают также, что демократическое правление может быть совершенно нелиберальным и способно причинять страдания тем, кто не принадлежит к правящему большинству… Разве не полезнее для уязвимых групп защита, которую может им обеспечить авторитарное правление?

Второе направление атаки сосредоточивается на исторических и культурных сомнениях относительно навязывания демократии людям, котором она якобы «неведома». Рекомендация демократии как всеобщего правила для всех народов… нередко осуждается на том основании, что это подразумевает навязывание западных ценностей и западной практики незападным народам… [Этот аргумент подразумевает], что демократия – идея, которая коренится исключительно в типично западном ходе мысли и которая довольно долго процветала в Европе и нигде более.

Сам автор статьи этих сомнений, по-видимому, не разделяет, но из совсем других соображений, чем большинство сторонников демократии на Западе. Он не видит в демократии ничего типично западного и находит ее примеры в истории многих народов. Для этого, однако, ему приходится произвести некоторые риторические операции с определением терминов. В частности, он возражает против слишком узкого определения демократии, ее фактического сведения к процедуре выборов и противопоставляет ему термин «применение общественного разума», принадлежащий американскому философу Джону Ролзу. Мне этот аргумент не совсем понятен. Ролз занимался не столько определением наилучшего вида демократии, сколько социальными возможностями для ее возникновения и существования. Ему совершенно не приходило в голову противопоставлять абстрактный «общественный разум» реальной демократической процедуре.

Помимо этого, тому, кто внимательно следит за дебатами о сущности демократии, идущими на протяжении ряда лет в западной прессе, трудно понять, кому Амартия Сен вменяет в вину неоправданно узкую концепцию демократии, ее сведение к выборам. Насколько мне известно, большинство авторов как раз настаивает на том, чтобы понимать демократию как можно шире. Известный американский политический обозреватель Фарид Закария написал нашумевшую статью о пороке демократии, оторванной от политической доктрины либерализма, и она вызвала широкие дебаты как в США, так и за рубежом. Амартия Сен, судя по всему, опоздал на этот спор.

Впрочем, я подозреваю его кое в чем похуже, чем простая ошибка. Рассуждая о том, почему выборы сами по себе не являются залогом демократии, он приводит в пример рекордные результаты советских выборов при Сталине и иракских – при Саддаме Хусейне. Здесь он попросту прибегает к логической уловке, потому что демократические выборы всегда должны быть свободными и справедливыми, тогда как советские и иракские были чистыми инсценировками. Такой способ аргументации не может не вызывать тревоги. Куда более веским доводом могла бы стать ссылка на выборы в Веймарской Германии, приведшие к власти Гитлера.

Если оставить выборы в стороне, то что же конкретно понимает Амартия Сен под демократией? По его словам, идея о том, что демократия родилась на Западе, связана с греческим происхождением самого слова и с периодом истории античных Афин в V веке до нашей эры. Хотя афинская демократия наделяла правом голоса лишь граждан мужского пола, то есть меньшинство населения города, прецедент заслуживает внимания и уважения. Тем не менее это, на взгляд автора, никак не оставляет за греками или европейцами вообще исключительной прерогативы на свободу, плюрализм и публичную дискуссию – а именно так понимает демократию сам Амартия Сен. Он сразу же с укором замечает, что чрезмерное внимание, уделяемое Афинам, игнорирует интеллектуальные корни Греции в Египте, Иране и Индии.

Надо сказать, что греки эпохи Перикла знали об Индии исключительно мало, а Иран, то бишь Персия, был для них врагом. Их интеллектуальное развитие действительно очень многим обязано египтянам, и они сами это признавали. Сюда входили математика, астрономия, география – что угодно, но только не демократия. Напомню, что Древний Египет был деспотическим государством – может быть, самым деспотическим за всю историю человечества, без каких бы то ни было проблесков «свободы, плюрализма и публичной дискуссии».

В целом большая часть аргументов Амартии Сена сводится к поискам проблесков свободы и плюрализма в истории стран, лежащих за пределами античной цивилизации и Западной Европы, в основном на Востоке, и к вере в то, что перечисление подобных случаев в конечном счете сложится в доказательство. А поскольку стран много и история обширна, кое-какие случаи найти всегда можно. Тут и отрывок из мемуаров Нельсона Манделы о свободном выражении мнений на собраниях коренного населения в его родной Южной Африке, и лекция о свободе слова, которую прочитали индийские брамины Александру Македонскому, и похвала индийским императорам, буддисту Ашоке и мусульманину Акбару, за их беспрецедентную терпимость. У рядового читателя, плохо осведомленного об истории этих стран, нет возможности эти факты проверить, а сам автор сообщает их крайне скупо, и приходится верить на слово в расчете, что нобелевский лауреат все-таки не соврет. Но когда возможность проверки все-таки возникает, доводы Амартии Сена предстают вопиюще неубедительными.

Я уже упоминал о риторических приемах Амартии Сена, которые в корректной дискуссии недопустимы. Пришло время проверить кое-что из приводимых им фактов. У меня нет оснований подвергать сомнению правдивость Нельсона Манделы в его мемуарах, но они ровным счетом ничего не доказывают. Я могу согласиться с тем, что Ашока и Акбар были действительно либеральными правителями, но на протяжении истории таким на смену всегда приходили тираны, и поэтому тут тоже восхищаться нечем. Лучше я еще раз предоставлю слово автору:

...

Как терпимость, так и свобода публичной дискуссии часто рассматриваются как специфические – и, возможно, уникальные – особенности западной традиции. Насколько правильно такое понимание? Несомненно, терпимость в общем и целом является важной характеристикой современной западной политики (оставляя в стороне такие крайние отклонения, как нацистская Германия или нетерпимые администрации Британской, Французской и Португальской империй в Азии и Африке). Тем не менее здесь нет никакого исторического водораздела, который отмежевал бы западную терпимость от незападного деспотизма. Когда еврейский философ Маймонид был принужден эмигрировать из нетерпимой Европы в XII веке, он нашел вполне терпимое убежище в арабском мире и получил почетную и влиятельную позицию при дворе императора Саладина в Каире – того самого Саладина, который так ожесточенно воевал против врагов ислама в период крестовых походов.

Здесь передо мной стоит выбор: обвинить Амартию Сена в невежестве или во лжи. И то и другое достаточно позорно и окончательно обесценивает его аргументацию. Я отмечу лишь походя, что Британская империя, в которой никого не казнили за особое мнение и которую победил безоружный городской сумасшедший с козой на поводке, поставлена в один ряд с нацистским режимом. Но вот о еврейском философе Моисее Маймониде стоит поговорить подробнее. Спору нет, Европа его времени сильно уступала цивилизации ислама и в терпимости, и в просвещенности, и даже в личной гигиене. Но эта Европа не имеет к Маймониду никакого отношения, потому что он родился в Кордове, в арабском эмирате на территории Иберийского полуострова. Вот это как раз было тогда одно из самых просвещенных и терпимых мест, но оно доживало последние дни. Когда Маймонид был еще ребенком, мусульманскую Испанию захватила пришедшая из Африки берберо-арабская династия Альмохадов, которые под страхом смерти потребовали от иноверцев обращения в ислам. В конечном счете философ бежал в Каир, где и окончил свои дни – но не в почетной должности при дворе Саладина, который к тому же никаким императором не был, а в качестве личного врача его визиря.

Взвесив все факторы, я не нахожу возможным обвинить Амартию Сена в невежестве. Дело ведь не столько в фактических неточностях, которыми изобилует его статья, сколько в намеренно сбивающих с толку риторических приемах, в крапленых картах и лишних тузах, то и дело выпадающих из рукава. А коли так, остается обвинение если не во лжи, то в таком издевательстве над истиной, которое от прямой лжи почти неотличимо. Ведь если бы Амартия Сен действительно хотел убедить нас в глобальных корнях демократии, его тезис уложился бы в пару строк – ему достаточно было бы упомянуть хотя бы одну демократическую страну, чье общественное устройство не восходило бы к западным либеральным и парламентским традициям. Но он этого не сделал по вполне понятной причине, предпочтя навести риторический туман.

В действительности искать корни демократии в Афинах (и я теперь веду речь именно о западной демократии) – дело бесполезное. Афины по нынешним понятиям были не демократией, а деспотической властью толпы, и этот режим просуществовал всего лишь несколько десятков лет. Что касается более позднего романо-германского населения средневековой Европы, то оно имело об античной Греции весьма расплывчатое представление – наследие греческой культуры стало осваиваться лишь в период Возрождения, когда общество уже сделало ощутимые шаги в направлении собственной концепции демократии.

Эта эволюция началась уже в то время, когда Моисей Маймонид бежал из повергнутой во мрак исламской тирании Кордовы. Одним из залогов позднейшей европейской демократии стала уникальная общественная организация, сложившаяся в Западной Европе, – феодализм, но не в смысле марксистских производственных отношений, а как ленно-вассальная система. Эта система основывалась на письменных договорах, в которых оговаривались права и обязанности вассала и суверена по отношению друг к другу. Так зарождалось контрактное право, ставшее неотъемлемой частью западной разновидности демократии и оставленное совершенно без внимания Амартией Сеном. Впервые в истории отношения между правителем и подданными строились не на основе произвола или традиции, а в соответствии с пунктами юридического документа.

Все дальнейшее развитие демократии совершенно неотделимо от ее письменной юридической основы. Все свободы и права, подсмотренные Амартией Сеном в мировой истории, в действительности ничего не стоили, поскольку не были подкреплены имеющим реальную силу юридическим документом, обязательным к исполнению обеими сторонами. Чтобы понять эту важнейшую черту демократии, полезно проследить за освоением страны, на территории которой возникло первое в мире реальное демократическое государство – Соединенные Штаты Америки.

Откуда возникла идея конституции? Она явно пришла не из Афин, и даже не из Англии, откуда прибыли пилигримы и где письменной конституции нет и по сей день. Хотя слово «конституция» в древности существовало, оно обозначало исторически сложившееся общественное устройство, а вовсе не письменный документ, положенный в его основу.

Прообраз американской конституции, первой в мире, хорошо известен – это так называемое «Мэйфлауэрское соглашение», документ в полстраницы, составленный пилигримами на борту судна «Мэйфлауэр» и подписанный всеми членами экспедиции, первыми эмигрантами в Новый Свет. В нем участники подтверждают верховный суверенитет английского короля Иакова и оставляют за собой право принимать по мере надобности собственные законы. Этот документ – прямой потомок грамот, регулировавших отношения между королями, баронами и рыцарями.

Эта способность американцев к спонтанному законотворчеству не была утрачена и после того, как в Филадельфии была принята федеральная конституция. Освоение огромной территории на протяжении большей части XIX века производилось группами людей, часто совершенно неизвестных друг другу, которые надолго покидали пределы цивилизации и сферу действия законов. Для того чтобы в пути не возникла кровавая анархия или деспотическая узурпация, путешественники загодя на общих собраниях принимали собственные индивидуальные конституции, в которых старались предусмотреть все возможные повороты судьбы и выработать законные методы действия. Вот преамбула одной из таких многочисленных конституций, которую я почерпнул из книги историка культуры Даниэла Бурстина «Американцы: национальный опыт».

...

…Мы, нижеподписавшиеся, члены компании эмигрантов в Калифорнию «Грин и Джерси», ныне собравшиеся в Сент-Джозефе, ввиду предстоящего нам долгого и трудного путешествия полагаем, что наши собственные интересы, во имя безопасности, удобства, доброго настроения и, что наиболее важно, предотвращения ненужных задержек, требуют принятия строгих правил и предписаний, которыми бы мы руководствовались в ходе нашего путешествия; и мы, ставя подписи под этой резолюцией, берем друг перед другом взаимное обязательство, что мы будем соблюдать правила и предписания, каковые могут быть приняты голосами большинства компании, для соблюдения в ней порядка в ходе путешествия.

Далее следовали законы, обязательные для всех участников экспедиции на срок путешествия. Как правило, за воровство предусматривалось изгнание, за убийство – смертная казнь, но лишь по приговору суда присяжных из числа участников. Если у кого-то ломался фургон или погибали волы, попутчики обязывались оказать ему помощь в доставке семьи и имущества по месту назначения.

Эти люди, конечно же, слыхом не слыхали ни об африканских собраниях, ни об императоре Ашоке с его широкими взглядами. Возможно, что некоторые из них помнили о такой вехе английской истории, как подписание Великой хартии вольностей, хотя вряд ли она была у них на уме в момент работы над их временной конституцией с ее неумелой имитацией юридического слога. Но они были наследниками многовековой правовой традиции, в соответствии с которой красивые обещания ничего не стоили, если не имели под собой документального основания, а законы подлежали неукоснительному соблюдению.

Демократию нельзя свести просто к процедуре выборов, даже самых свободных и справедливых, – ив этом Амартия Сен прав. Но ее тем более нельзя сводить, как он пытается это сделать, к плюрализму и свободе дискуссии, поскольку любая дискуссия подразумевает завершение и переход к действию, а все значимые действия в обществе совершаются на законном основании. Суть западной демократии, в отличие от афинской и любой другой, какая может прийти на ум нобелевскому лауреату, – это свободное законотворчество масс и отношение к принятым законам как к обязательным для всеобщего исполнения.

А теперь можно перейти к главному тезису статьи Амартии Сена: не является ли любая попытка демократизации незападного общества одновременно попыткой его вестернизации, навязывания ему чуждых ценностей? Хотя такой аргумент давно известен, он мне не совсем понятен, поскольку западные ценности трудноотделимы от общечеловеческих. Совершенно очевидно, что любое демократическое общество должно быть правовым и не может основываться на произволе императора, даже самого великодушного. И это требование, насколько я попытался показать, практически влечет за собой все остальные атрибуты демократии, хотя в Европе на это ушли столетия. Если кому-то не по нраву процедура свободных и справедливых выборов, люди всегда вольны прибегнуть к другому методу всенародного волеизъявления. Беда в том, что другого метода мы по сей день не знаем. Все стабильные демократические государства, возникшие вне исторических пределов западной цивилизации, имеют примерно одинаковую базовую структуру западного образца – будь то в Японии, где демократию вводил американский генерал, или в Южной Корее, где она возникла как продукт эволюции авторитарного устройства.

В конечном счете большинству из тех, кто пеняет на западный характер демократии, не по душе не только Запад, но и сама демократия, и в этом вся проблема. Что же касается демократии, то она, единожды появившись, стала всеобщим достоянием человечества. Порох, компас и бумагу изобрели в Китае – хороши были бы европейцы, если бы, отвергнув эти достижения, принялись изобретать все заново. С другой стороны, велосипед изобретен в Европе, но на нем ездит весь Китай, и никому не приходит в голову изобретать собственный, верный национальным традициям.

КТО БОИТСЯ БАРБИ?

В 1533 году флорентийская принцесса Екатерина Медичи отправилась в Париж выходить замуж за герцога Орлеанского, которому предстояло унаследовать французский престол. Хотя брак был для нее большой династической удачей, перспектива жизни во французской столице требовала известной стойкости – для изощренной уроженки Флоренции это был еще во многом варварский город. Ради видного европейского престола Екатерина была согласна пожертвовать многим, но кухня не входила в число этих жертв, и часть ее обширной свиты составляла бригада лучших итальянских поваров. Эти виртуозы сковороды в кратчайшие сроки не только цивилизовали весьма скромную дотоле французскую кулинарию, но и вывели ее на первое место в Европе, которое она удерживала на протяжении столетий.

Эту вполне правдивую историю я много лет назад рассказал одной образованной француженке и поверг ее в шок – она никак не могла поверить, что какие-то «макаронники» могли преподать урок ее соотечественникам в этой священной дисциплине. В живописи, в музыке – пожалуйста, но только не в кулинарии. Надо сказать, что с тех пор звезда французской кухни несколько подзакатилась, а итальянской – напротив, засияла ярче. Но дело не в этих деталях, а в сути: кулинария, одна из жемчужин французской короны, была плодом культурной глобализации. А мораль заключается в том, что, случись это сегодня, итальянских поваров, скорее всего, развернули бы на границе, чтобы они не подрывали национальную свинину с кислой капустой. Я, конечно, выражаюсь фигурально.

А вот несколько иная история, уже из наших дней. Передо мной – плакат, изданный саудовским «комитетом по утверждению добродетели и искоренению порока». На нем изображена кукла Барби и некоторые из ее аксессуаров. Надпись гласит: «Еврейские куклы Барби с их обнажающей одеждой, похотливыми позами и различными стилями и аксессуарами – символы западного упадка и извращения. Взглянем в глаза опасности и будем бдительны».

Если отвлечься от идиотского антисемитского выпада, контекст у этих двух историй общий. Речь идет о культурных аспектах глобализации и о мнимом или реальном вреде, который она наносит. Как ни странно на первый взгляд, стратегии Франции и Саудовской Аравии в отношении культурного импорта имеют много общего. Обе страны воспринимают его как хорошо скоординированную агрессию против уникальной национальной культуры. Цель этой агрессии – искоренение национальных особенностей и сведение культурного творчества к наименьшему общему знаменателю, под которым во Франции понимают американскую поп-культуру, а в Судовской Аравии – еврейскую идеологическую диверсию, хотя, как видно из приведенного примера с Барби, имеется в виду приблизительно одно и то же.

Но есть и разница. В Саудовской Аравии инакомыслие недопустимо, чего о Франции не скажешь. В последнее время здесь опубликован целый ряд книг с резкой критикой национальной культурной и политической позиции. Сегодня я хочу поговорить о книге известного французского философа и публициста Жана-Франсуа Ревеля «Антиамериканская одержимость» – вернее, о ее сокращенном варианте, опубликованном на страницах американского журнала New Criterion. Слово автору.

...

Когда, в декабре 2001 года, [глава компании Vivendi] Жан-Мари Месье сказал, что «французская культурная исключительность мертва», это вызвало перепуганные протесты, но он вовсе не пошел достаточно далеко. Он мог бы добавить: в действительности французская культурная исключительность, слава Богу, никогда не существовала. А если бы это было не так, то умерла бы сама французская культура. Представим себе, что французские короли XVI века, вместо того чтобы пригласить к своему двору итальянских художников, сказали бы себе: «Это господство итальянской живописи невыносимо. Мы не допустим в страну этих художников и их картины». Результатом подобного кастрирующего демарша было бы предотвращение обновления французского искусства. И еще: с 1880 по 1914 год в американских музеях и домах частных коллекционеров было больше работ импрессионистов, чем во Франции, и, несмотря на это – или благодаря этому, – американское искусство впоследствии сумело отыскать собственные истоки и, в свою очередь, повлиять на французское.

Надо сказать, что ссылка на Жана-Мари Месье в свете позднейших событий приобрела несколько комический характер. Встав во главе компании, ведавшей преимущественно водными ресурсами, Месье принялся скупать предприятия американского шоу-бизнеса и привел фирму на грань банкротства. С тех пор акционеры компании выставили его вон, а большинство культурных приобретений распродано. Тем не менее тезис о крахе французской культурной исключительности остается в силе.

К примеру с живописью, приведенному Ревелем, можно добавить и музыку. Одно время в музыкальной жизни Франции тоже доминировала Италия, культурная сверхдержава того времени. Замечательно, что один из главных символов этого итальянского засилья, Жан-Батист Люлли, был в Париже одновременно и придворным композитором, и придворным поваром. Но это не помешало, а скорее помогло местным талантам Марку-Антуану Шарпантье, Марену Марэ и Франсуа Куперену создать прекрасную национальную школу музыки.

Сегодняшняя официальная Франция, мишень критики Ревеля и многих других писателей, превратилась в бастион сопротивления заморским культурным веяниям. В первую очередь это видно на примере киноиндустрии, самой денежной культурной отрасли. Франция гораздо ревностнее стоит на страже своего национального кинематографа, чем другие европейские страны, хотя и они тоже не держат семафор открытым. Значительную долю бюджета французского кино составляют государственные субсидии, а это, в свою очередь, освобождает режиссеров от необходимости уделять чрезмерное внимание рыночной конъюнктуре. Естественно спросить, откуда берутся деньги? Прокат зарубежных фильмов, среди которых преобладают американские, облагается особым налогом в пользу отечественной культуры. В результате получаем порочный круг, а вернее, спираль: чем упорнее французские киномастера игнорируют вкусы зрителя, тем чаще он посещает американские фильмы – в результате субсидии возрастают, и возможности пренебрегать вкусами толпы становятся шире. Интересно, что французский фильм, завоевавший-таки мировую популярность в последние годы, – это не какое-нибудь изощренное создание «арт-хауса», а милая и безобидная комедия – «Амели с Монмартра».

В литературе, надо сказать, дело обстоит несколько лучше. Правда, за исключением Мишеля Уэльбека трудно назвать серьезного французского писателя, который пользовался бы сегодня мировой известностью. С другой стороны, недавно мне попался на глаза репортаж агентства France-Presse о том, что серьезная литература не только не умерла, как давно пророчили в той же Франции, а вполне жива – беда в том, что она живее всего в англоязычных странах, в первую очередь в Соединенных Штатах Америки. По счастью, книжный рынок не обложен тарифной блокадой, и поэтому французские читатели Дона Делилло, Филипа Рота и Сола Беллоу сделали это открытие задолго до France-Presse.

Во Франции, быть может, ярче, чем в других европейских странах, виден парадокс современной идеологии – странное совпадение интересов бюрократической верхушки, истеблишмента, и тех слоев, откуда традиционно исходила контркультура. Жак Бове, всемирно известный сокрушитель «Макдоналдса», любит в целях маскировки выдавать себя за французского фермера, но на самом деле он – профессиональный активист и лидер движения антиглобалистов. Подобно правительству своей страны, он видит в глобализации почти безоговорочное зло. В его понимании, как и в понимании его правительства, глобализация означает прежде всего стрижку под американскую гребенку и ликвидацию всех замечательных национальных особенностей.

Популярность движения антиглобализма в среде молодежи, в основном молодежи зажиточных стран, не очень удивительна именно в силу его антиамериканской направленности – антиамериканизм сегодня практически заменил всю рассыпавшуюся левую идеологию. Но от лидеров страны, весьма развитой в культурном и экономическом отношении, хочется ожидать большей ясности ума или хотя бы ясности зрения. Все эти рассуждения о подавлении великих национальных культур рассыпаются в прах при столкновении с обыденным опытом каждого из нас. Приведу еще одну цитату из статьи Жана-Франсуа Ревеля:

...

Смешение культур, где преимущество принадлежит сначала одной, а затем другой, – всегда, и в античности, и в Средневековье, и в современном мире – приводило не к единообразию, а к многообразию. Именно это происходит и сегодня, как отмечает шведский эссеист Юхан Норберг: «Многие опасаются, что миру грозит „макдоналдизация“ и гомогенизация – мы будем в конечном счете носить одну и ту же одежду, смотреть одни и те же фильмы. Но это – неверное описание процесса глобализации. Пройдитесь по Стокгольму и поглядите вокруг. Конечно же, вы найдете гамбургеры и кока-колу, но вы можете также найти и выбрать шашлык, суси, тексмекс, пекинскую утку, французские сыры, таиландский суп». И автор напоминает то, о чем часто забывают: американская культура – это не только песни Мадонны и боевики со Шварценеггером, сюда входят 1700 симфонических оркестров, опера, которую ежегодно посещают 7,5 миллиона зрителей, и музеи с полумиллиардом посетителей в год. Почти все американские музеи, вход в которые довольно часто бесплатный, обязаны своим существованием и финансированием частным спонсорам.

Этот аргумент можно сделать еще более острым и убедительным, если на место Стокгольма подставить другой город, самый глобализованный в мире, – Нью-Йорк. Смехотворно было бы утверждать, что тамошние жители поголовно носят джинсы, смотрят вестерны и закусывают в «Макдоналдсах». Здесь можно попробовать любую кухню мира, нередко в лучших ее образцах. Здесь можно посетить одну из крупнейших в мире библиотек, с книгами на всех языках – бесплатную и с открытым доступом. Здесь расположен лучший в мире оперный театр, ведущие музеи и концертные залы. Здесь можно ознакомиться с лучшими достижениями самых разных культур мира – на фестивалях, концертах и выставках, ежедневный выбор которых огромен. И наконец, здесь продолжают жить сами эти культуры, в этнических кварталах, где люди селятся и воссоздают знакомый жизненный уклад добровольно, а не потому, что их понуждают к этому Жак Ширак или Жак Бове.

Впрочем, лицемерность их позиции в любом случае не вызывает сомнений, в подтверждение чего можно привести множество фактов. Так, например, на венецианских бьеннале большинство главных премий с 1948 по 1962 год получали французы, и ни у кого это не вызывало возмущения. Но когда в 1964 году лауреатом стал американский художник Роберт Раушенберг, с французской стороны немедленно понеслись обвинения в сговоре и культурном империализме.

По мнению Ревеля, культурная глобализация не только не является злом, как утверждают Ширак, Бове и их разномастные единомышленники, но она представляет собой фундаментальное и незаменимое благо. Страна, которая это благо отвергнет, неминуемо обречена на упадок.

Здесь пришло время отвлечься от Франции и обратить внимание на Россию – она его, надо сказать, заслуживает в первую очередь. На мой взгляд, выигрышу России от культурной глобализации вообще трудно подыскать параллель в мировой истории.

Но есть и другие разительные параллели, по крайней мере для нас, живущих в начале XXI века. Подобно саудовским блюстителям нравственности, российские законодатели наложили табу на злосчастную куклу Барби, хотя и не в столь резких выражениях. Подобно французским культурным бюрократам, они повели крестовый поход за чистоту языка – при том, что, в отличие от своих французских коллег, выпускников элитарных высших школ, сами они с трудом изъясняются на этом языке, то и дело прибегая к помощи площадной лексики и просто пальцев. В любом случае, борьба французских шовинистов с английским лингвистическим вторжением представляет собой один из самых комичных и глупых эпизодов в истории культурного протекционизма, а что уж тогда говорить об имитаторах?

Если попытаться подбить долги России перед мировой культурой, можно было бы тоже начать с кулинарии, где даже таким базовым отраслям, как хлебопечение и сыроварение, положили начало немцы. Но лучше обратиться к сфере, где Россия, по крайней мере в прошлом, бесспорно брала призовые места – к литературе.

Когда Пушкин предпринимал первые поэтические опыты, он фактически открыл русскую литературу с чистого листа, хотя отдавал дань и Державину, и Батюшкову. На самом деле это был путь эпигонства – образцами поначалу были второстепенные французы, вроде Парни или Шенье, которых и во Франции сегодня мало кто помнит. Позже он открыл для себя Байрона и стал писать под Байрона. Казалось бы, типичный случай подавления национальной самобытности западным импортом – никому не пришло в голову вовремя ввести защитный налог.

Но в процессе подражания произошла удивительная трансформация. Байрон по-прежнему остается выдающимся персонажем мировой культуры, но его стихи сегодня не читаются, а уж романы в стихах – тем более. А вот «Евгений Онегин», созданный по образцу «Чайльд Гарольда» и «Дон Жуана», остался, и остался Пушкин, отбросивший в конечном счете все импортное и ставший первым великим национальным поэтом России. Совершенно очевидно, что стал он им не вопреки, а благодаря и Парни, и Шенье, и Байрону.

Интересно, что в процессе этого небывалого рождения он совершил великое насилие над языком, в котором ему было слишком тесно. Окажись рядом Ширак или Путин, они бы приняли превентивные меры, но, по счастью, адмирал Шишков не располагал их полномочиями.

Эволюция Гоголя, первого великого русского прозаика, во многом подобна пушкинской. Для него образцом были немецкие романтики, и ранние его повести, в том числе «Вечера на хуторе», – еще совершенно немецкие, несмотря на малороссийский couleur locale. Но затем появились «Мертвые души» – произведение уникальной оригинальности, несмотря на его традиционные европейские жанровые корни.

Все это прервалось почти на 80 лет, на протяжении которых правительство взяло культуру целиком на себя. В лучшем случае ее плоды известны сегодня за рубежом узкому кругу специалистов.

Сегодняшняя Россия пока стоит на некотором распутье: направо пойдешь – кукла Барби, налево – Хохлома да Мстёра. Интереснее взглянуть на страну с таким же великим прошлым, которая однажды бесповоротно упустила свой шанс.

К моменту появления на Востоке европейцев Китай уже отказался от идеи дальнего мореплавания и сопутствующего ему культурного обмена. Поэтому многие диковины, привезенные пришельцами, были для китайцев огромным сюрпризом. Особенно их поразили механические часы, которые вскоре стали для европейцев обязательным компонентом их контактов с Китаем. При этом, несмотря на все попытки и все национальное искусство, китайцы не могли научиться ни делать сносные часы сами, ни ремонтировать импортные. Когда в XVII веке в Китай прибыл во главе иезуитской миссии итальянец Маттео Риччи, многие святые отцы в составе этой миссии прошли специальный курс обучения часовому делу. Вот как описывает реакцию китайцев американский историк Дэвид Лэндис в своей книге «Революция во времени»:

...

В часах… было воплощено нечто большее, чем аргумент в пользу христианства. Они были выпадом против самоуважения Китая.

Классический ответ на подобный вызов – либо отрицать, либо поносить его. Китайцы делали и то и другое…

Самой распространенной реакцией было принижать значение часов как замечательной, но совершенно бесполезной диковины – то есть смотреть на них как на игрушку. Такая реакция была отчасти предопределена отношением китайцев к времени и его измерению: если часы и минуты ничего не значили, какой цели могли служить самозвонные колокольчики, кроме как увеселению? Но этим дело не ограничивалось… Часы были лишь одним из целого набора европейских механизмов и устройств, отнесенных таким образом к числу диковин и пустяков.

Надо сказать, что сказка Андерсена о заводном соловье императора предстает после этого в совершенно ином свете. Что же касается попытки китайцев пощадить свое самоуважение и разжаловать часы в ранг куклы Барби на службе христианства, то тут они жесточайшим образом просчитались. Трудно оценить, какую роль сыграли механические часы в прогрессе западной цивилизации, но одно можно утверждать наверняка: они дали возможность точно определять географическую долготу, и в результате европейцы завоевали весь мир. Так что к иной игрушке полезно присмотреться повнимательнее. А Китай был отброшен на столетия назад и теперь наверстывает упущенное, поставив жирный крест на своей культурной эксклюзивности.

Настало, однако, время возвратиться во Францию. Я, конечно, не в состоянии высмеять ее политику культурной исключительности эффектнее, чем это делают сегодня видные представители французской интеллигенции, и официальному отряду идеологических жандармов сегодня все труднее держать оборону. Но я хочу вспомнить эпизод начала 90-х годов, к которому уже никакой сатиры не добавишь. Тогда американская компания Disney собиралась открыть во Франции тематический увеселительный парк по типу тех, которые уже давно существуют в Калифорнии и Флориде и приносят немалые барыши. Тут, надо сказать, началась настоящая национальная истерика – это предприятие обозвали «культурным Чернобылем» и предрекали гибель великой культуры под натиском всех этих мультипликационных мышей, уток и слонов. Излишне объяснять, что ничего подобного не случилось. Компания Eurodisney после первоначальных скромных успехов стала постепенно приходить в упадок и уже пару лет балансирует на грани банкротства. У нее, правда, есть богатый заокеанский спонсор, но он не будет поддерживать ее до бесконечности – Disney занимается не пропагандой, а бизнесом. Но почему-то никому не пришло тогда в голову подумать, что ни опера «Метрополитен», ни Карнеги-холл, ни вашингтонская Национальная галерея или те же Дон Делилло с Филипом Ротом никогда не требовали ликвидации Disney у себя дома или запрещения выступлений Мадонны. Они не опасались конкуренции с этой стороны. А культура, полагающая себя великой, но панически боящаяся Микки-Мауса, вряд ли заслуживает чего-то лучшего, чем пасть от его руки.

АДВОКАТ ДЬЯВОЛА

В свое время советский диктатор пренебрежительно отозвался о Ватикане, задав риторический вопрос, сколько у него дивизий. Он забыл, что еще не так давно у него самого не было ни одной, равно как и у Ленина с Троцким, но что это не помешало им заставить мировую историю совершить резкий вираж. Совершенно очевидно, что влияние института с двухтысячелетней историей и миллиардом последователей огромно уже в силу этих двух факторов. Диктаторы и революции приходят и уходят, а церковь остается.

Более того, сегодня влияние церкви быть может больше, чем когда бы то ни было за последние десятилетия, и отчасти поэтому празднование четвертьвекового юбилея Иоанна Павла II было окрашено особым триумфом, потому что заслуга в значительной мере принадлежит ему. Он уже пробыл на римском престоле дольше, чем большинство его предшественников, и стал, в частности по мнению Михаила Горбачева, одним из главных сокрушителей коммунизма. Он исколесил весь земной шар. Он роздал больше кардинальских шапок, чем какой бы то ни было из римских первосвященников. Но самый бесспорный рекорд он поставил в области канонизации: он причислил к лику святых больше кандидатов, чем все другие папы римские, вместе взятые, начиная с XVI столетия. Венцом этой работы по радикальному расширению католических святцев стала беатификация матери Терезы, ее причисление к лику блаженных – предварительная ступень на пути к полноформатной святости. Недаром празднование папского юбилея органически переросло в ликование по поводу именно этого события.

Иоанна Павла не назовешь реформистом – напротив, он категорический консерватор. Но в области канонизации он коренным образом изменил стандартную процедуру в сторону ее облегчения. По традиции причисление к лику блаженных не могло произойти ранее чем через пять лет после кончины кандидата, чтобы нейтрализовать вспышки местного энтузиазма по поводу сомнительных чудотворцев. Всей процедурой ведает так называемый «постулатор», собирающий данные в пользу кандидата. Но ему противостоит назначаемый церковью оппонент, так называемый «адвокат дьявола», в обязанности которого входит выдвигать аргументы против канонизации. Эту должность Иоанн Павел попросту упразднил.

В случае матери Терезы были приняты беспрецедентные меры в нарушение традиции. Предложение о беатификации было выдвинуто уже через год после ее смерти, в 1997 году. Более того, согласно сообщению итальянской газеты Eco di Bergamo, не опровергнутому Ватиканом, в июне этого года ведущим кардиналам было разослано письмо, в котором от имени папы римского был задан вопрос: согласны ли они на немедленную полную канонизацию матери Терезы? По словам канадского священника Брайана Колодейчика, исполняющего в этом деле функции «постулатора», ответ был отрицательным, и это помешало процедуре стать уже совершенно молниеносной.

Кроме того, канонизация, в соответствии с традицией, требует, чтобы к ее моменту именем нового святого были совершены как минимум два чуда, удостоверенные церковными экспертами. И здесь матери Терезе была сделана поблажка – второе чудо ей зачли авансом, полагая, что оно не заставит себя ждать. Что касается первого, то о нем есть смысл рассказать в некоторых подробностях. Бенгальская женщина по имени Моника Бесра заявила, что после того, как она помолилась матери Терезе об исцелении раковой опухоли, из портрета последней изошел луч света, и опухоль прошла. При этом почему-то не спросили мнения лечащего врача Ранджана Мустафи, по словам которого никакой раковой опухоли у Моники Бесры не было, а была туберкулезная киста, вылеченная стандартными лекарствами.

Зачем, собственно, я перечисляю все эти мелкие подробности? Разве не очевидно, что лучше матери Терезы кандидата в святые все равно не найти? Она уже давно стала героиней нашего времени, воплощением святости, доброты и сострадания. Ее слава облетела весь земной шар, проникла далеко за пределы католического мира, а ее имя вошло в поговорку даже по-русски: «Что я тебе, мать Тереза?» – отмахиваемся мы от назойливого нищего. Но если спросить любого наугад, чем она, собственно, знаменита, многие затруднятся ответить.

Эта женщина, албанка по происхождению, родилась в 1910 году в македонском городе Скопье – ее мирское имя Агнес Гонджа Бояджу. Вступив в ирландский монашеский орден сестер Лорето, она некоторое время преподавала в средней школе в Калькутте, а в 1950 году получила от римского престола разрешение основать собственный Орден миссионеров милосердия. Миссия этого ордена формулировалась как уход за бедными и больными, у которых нет близких, а на практике она выразилась в том, что в Калькутте был основан так называемый «хоспис» – дом призрения для умирающих, подобранных на улицах города. Отсюда и пошла вся дальнейшая репутация матери Терезы. Когда на папский престол взошел Иоанн Павел II, он подпал под влияние этой репутации – не последнюю роль сыграл и тот факт, что и папа, и монахиня долгое время жили под игом коммунизма.

Таковы факты. А вот что касается репутации, то она – абсолютная фикция, от начала до конца. Так, по крайней мере, утверждает известный американский журналист Кристофер Хитченс, и не голословно, а на основании кропотливо собранных фактов, которые пока никто не потрудился опровергнуть. Вот что он пишет в британской газете Mirror:

...

«Создайте человеку репутацию ранней пташки, – сказал Марк Твен, – и этот человек может спать до полудня». Создайте женщине репутацию святости и сострадания, и, судя по всему, что бы она ни делала, она уже не может ее утратить.

Албанка по происхождению и ревностная националистка, она посетила Албанию еще в пору жесточайшей диктатуры и «первого в мире атеистического государства», чтобы воздать хвалу ее зловещему лидеру-сталинисту.

Она лебезила перед своей практичной покровительницей Индирой Ганди в пору, когда индийское правительство проводило насильственную стерилизацию. И самое главное, она призывала бедных считать свои страдания даром Господним.

И она выступала против единственной вещи, оправдавшей себя как средство борьбы с нищетой, – против расширения прав женщин в бедных странах путем предоставления им права голоса в области собственной репродукции.

Свой поход против матери Терезы, вернее, против ее непомерной репутации Хитченс начал годы назад, когда она еще была жива. В 1996 году по телевидению ВВС была показана программа Хитченса о матери Терезе под названием «Ангел ада», а некоторое время спустя он выпустил о ней книгу под названием «Миссионерская позиция», которое многие осудили как непристойное. Самому же Хитченсу непристойным представляется как раз поведение матери Терезы. Вот некоторые штрихи ее биографии, которые он приводит и которые почему-то постоянно ускользают от внимания ее поклонников.

Легенда о великой доброте монахини родилась в Калькутте, где ее орден основал уже упомянутый хоспис. Для тяжело больных, свезенных туда с улиц огромного города, это действительно какое-то убежище, но, если у вас были при этом другие намерения, кроме кроткой кончины, вам приходилось туго. Медицинская помощь, если о ней вообще имеет смысл говорить, была и остается крайне примитивной – больным предлагают почти исключительно молитву и утешение. Члены ордена дают обет бедности, и на эту бедность можно бы сослаться, но, по приблизительным подсчетам Хитченса, пожертвования миссионерам милосердия исчисляются многими десятками миллионов долларов, и на эти деньги в той же Калькутте можно было бы построить ультрасовременную больницу.

Впрочем, речи о бедности и о молитве прекращались, как только занемогала сама великая благодетельница. Немедленно снаряжались специальные авиарейсы и мать Тереза отправлялась в Соединенные Штаты, где в лучших больницах лучшие врачи мира вступали в единоборство с ее насморком или подагрой. В результате символ милосердия спасали, чтобы она могла и впредь одарять этим милосердием своих калькуттских подопечных.

Мать Тереза, конечно же, не всегда была знаменита, и истоки ее славы можно проследить – они столь же нелепы, как и сама эта слава. В 1969 году на ее хоспис в Калькутте набрел Мэлком Маггеридж, известный британский писатель и телеведущий – известный, в частности, тем, что он многократно балансировал на краю нервного и религиозного кризиса, хотя это случилось еще до его нашумевшего обращения в католицизм. С ним был фотограф, который жаловался на плохие условия съемки – в богадельне экономили не только на аспирине, но и на электричестве. Но по возвращении в Лондон он обнаружил, что фотографии вышли на редкость хорошие, и уже собирался было отписать благодарность фирме «Кодак», но тут Маггеридж понял истинную причину такой удачи – оказывается, от матери Терезы исходил божественный свет. С тех пор от поклонников и жертвователей уже не было отбоя, а в конце жизни подоспела и Нобелевская премия мира.

По мнению Кристофера Хитченса, легенда о том, что мать Тереза якобы любила бедных, диаметрально противоположна истине. Если она кого-то и любила, то это были сильные мира сего. В дни празднеств ее беатификации по телевидению многократно крутили сцену ее встречи с папой, перед которым она умильно извивается. Это, конечно, глава ее церкви, наместник Бога на земле, но что сказать о ее уже упомянутом пресмыкательстве перед Энвером Ходжей? И он был не единственным в ее списке обожаемых деспотов – она возносила пышные хвалы гаитянскому тирану Бэби-Доку Дювалье, который щедро ее одарил из того, что награбил у своего населения. Она приняла крупное подношение и от американца Чарлза Китинга, главы банка, укравшего миллиарды у вкладчиков, – несмотря на то, что ей объяснили, с кем она имеет дело.

Мать Тереза придерживалась самых консервативных доктринальных взглядов, и в этом, возможно, заключена одна из причин ее близости с нынешним папой римским. Но она всегда умела найти оправдание и поблажку для сильных мира сего. Так, во время референдума о разводе в Ирландии она яростно выступала против реформ, но когда развелась с мужем принцесса Диана, которую она подобострастно числила в своих подругах, мать Тереза заявила, что так, дескать, для нее лучше, что она достаточно настрадалась. Для принцесс и богатеев у нее был облегченный моральный кодекс.

По словам Кристофера Хитченса, мать Тереза не любила бедных – она любила бедность. У нее хватало бестактности говорить своим калькуттским подопечным, что их страдания украшают мир. А чтобы страданий было больше, этим несчастным отказывали даже в обезболивающих средствах. Когда в присутствии иностранных гостей один из умирающих слишком уж сильно жаловался на боли, у нее хватило такта сказать ему, что это Христос его целует. Больной ответил, что хотел бы прекратить эти поцелуи, и она перевела этот ответ, не сообразив, что ставит себя в дурацкое положение. Вряд ли она была по-настоящему умна – скорее, по мнению Хитченса, хитра и непомерно тщеславна.

А вот еще эпизод из этой славной биографии. Когда матери Терезе вручали Нобелевскую премию, она заявила со стокгольмской трибуны, что аборт – величайшая угроза миру на земле. Это в двадцатом-то веке? Нобелевский комитет этот аргумент проглотил, а логика понятна: чем меньше абортов, тем больше нищих и больных, которые умножают страдания и тем делают наш мир краше.

Многочисленные жертвователи отдавали миллионы миссионерам милосердия, пребывая под туманным впечатлением, что на эти деньги строятся больницы. На самом деле на эти деньги расширялся лишь контингент сестер милосердия – в 125 странах было открыто около 500 монастырей, согласно хвастливому заявлению самого воплощенного милосердия. А что касается денег, лившихся на нее золотым дождем, то об их реальном количестве мы можем лишь гадать: мать Тереза всегда избегала держать их в Индии, предпочитая уголки мира, где не задают лишних вопросов, а ее орден никогда не давал согласия на независимую аудиторскую проверку.

Перечень этих милосердных подвигов можно продолжать, но вот заключительный штрих. Свою фабрику смерти в Калькутте мать Тереза использовала не для облегчения страданий, о чем мы уже знаем, а для своей доктринальной пользы. Большинство калькуттских нищих – это, конечно же, не христиане, а индуисты или мусульмане, и именно эта универсальность ее милосердия ставится матери Терезе в заслугу. Но по свидетельству многих очевидцев, она и ее сестры по ордену использовали отчаянное положение умирающих для того, чтобы на смертном одре обращать их в католицизм. Такая практика запрещена правилами церкви, но у нас нет никаких сведений о том, чтобы Иоанн Павел вменил ее в вину своей любимице. Судя по всему, она – из числа тех, кому ничто не вменяется в вину.
Надо сказать, что, несмотря на упразднение должности «адвоката дьявола», Кристофер Хитченс был все-таки опрошен представителем Ватикана в преддверии беатификации, для создания видимости объективности, и все это, видимо, подшили в какую-нибудь священную папку. Между тем собранная им информация всегда лежала на поверхности, но никто не обращал на нее внимания. Вот как реагировал сам Хитченс на страницах журнала Slate на уже завершившиеся церковные торжества:

...

Были забыты элементарные правила логики, согласно которым чрезвычайные претензии требуют чрезвычайных доказательств, и то, что бездоказательно утверждается, может быть и бездоказательно отвергнуто. Более того, мы стали свидетелями триумфа и освящения предельного догматизма, слепой веры и культа человеческой посредственности. Множество людей остается бедными и больными благодаря жизни матери Терезы – и таких будет еще больше, если ее примеру будут следовать. Она была фанатичкой, фундаменталисткой и мошенницей, и церковь, официально поддерживающая тех, кто попирает невинных, дала нам еще один ясный знак того, каковы ее реальные позиции в области нравственности и вопросов этики.

Не секрет, что Кристофер Хитченс давно создал себе репутацию воинствующего атеиста, и поэтому к его заключениям стоит относиться с известной осторожностью. Но дело ведь не в заключениях, а в голых фактах, которых трудно истолковать в совершенно противоположном смысле, а я привел здесь далеко не все. И книга Хитченса, и его недавние выступления в прессе вызвали массу довольно злобных отповедей, но я не нашел ни одной, где опровергались бы сами факты.

Дело здесь не в католицизме и вообще не в религии, потому что непомерно раздутая репутация матери Терезы простирается далеко за пределы этих сфер – она стала, при минимальных заслугах, чуть ли не человеком столетия. Дело в механизме массового сознания и стадном инстинкте, о которых можно рассуждать бесконечно, но которые никаким фактам не одолеть. Вместо того чтобы расщеплять социологические тонкости, я предпочитаю обратиться к анализу, который дал полвека назад действительно замечательный и лишенный всякой фальши человек – британский писатель Джордж Оруэлл. В своем эссе, посвященном политической карьере Мохандаса Ганди, который, надо сказать, был Оруэллу не слишком симпатичен, он признает его политическую последовательность и честность, но отвергает все претензии на святость – которые, к чести Ганди, исходили не от него, а от фанатичных поклонников:

...

Сущность человеческой жизни состоит в том, что человек не стремится к совершенству, что он порой готов совершать грехи во имя верности, что он не доводит аскетизм до предела, делающего невозможным дружеское общение, и что он готов в конечном счете потерпеть поражение и быть поверженным жизнью, потому что такова неизбежная цена выбора в качестве предметов своей любви других человеческих существ. Нет сомнения, что алкоголь, табак и тому подобное – это вещи, которых святой должен избегать, но святость – это тоже вещь, которой люди должны избегать. На это есть очевидное возражение… что нормальный человек – это неудавшийся святой. Сомневаюсь, чтобы это было правдой. Многие люди искренне не желают быть святыми, и вполне вероятно, что некоторые из тех, кто добивается святости или стремится к ней, никогда не чувствовали особого искушения быть людьми.

На мой взгляд, это – самое красноречивое разоблачение традиционной идеи святости, какое я где-либо читал. Многие из католических средневековых святых, чьи подвиги заключались в целовании язв и питье гноя, не вызывают у нас сегодня никакого чувства, кроме гадливости, – они достигли святости прямиком, минуя человеческую стадию. И не только в католицизме дело – можно припомнить и какого-нибудь преподобного Иосифа Волоцкого, усеявшего Россию кострами еретиков. Простая человеческая жизнь требует куда большего и куда более осмысленного милосердия и жертвенности, чем карьеры этих умалишенных и садистов. Сегодня к их числу добавили, судя по всему, автора крупнейшего розыгрыша минувшего столетия.

Все мы когда-то имели любимых героев – а кто не имел, тому навязывали. Многие из них были фиктивными или переделанными в фикцию, вроде Павлика Морозова или Георгия Победоносца, которого не было хотя бы потому, что никогда не было драконов. В силу того, что их не было, они были вольны не подчиняться нашим обыденным человеческим правилам. Сегодня в их небесный президиум кооптирован новый персонаж – такого там, наверное, еще не видели.

По мнению Хитченса, который, в конечном счете, все-таки человек левых взглядов, объяснение всей этой трагикомедии с канонизацией состоит в том, что у богатого западного мира – больная совесть, и именно поэтому он забрасывал мать Терезу непомерными деньгами и наделял несуществующими добродетелями – она была его искупительницей перед бедными. Печально, что на эту роль волей случая была избрана тщеславная и недалекая старушонка.

Это не значит, что среди нас нет настоящих героев, если только не искать их в числе невозможных идеалов или жуликов, которых мы сами облачаем в ризы идеала. Оскар Шиндлер был нормальным немецким предпринимателем, жившим в ненормальное время. Он не целовал язв, не пил гноя и не пресмыкался перед авторитетами сильнее, чем того требовали обстоятельства. Но у него достало простой порядочности, чтобы пойти на личный риск и пожертвовать всем состоянием ради спасения нескольких сот реальных людей. Честно говоря, я не могу понять, чем этот локальный, но реальный подвиг уступает мифическим похождениям матери Терезы. Неужели тем, что он не ставил условием спасения обращение в католическую веру? Оскар Шиндлер, надо сказать, тоже ведь был католик. Впрочем, ему уже воздали славу те, кого он спас, не поднимая при этом кругосветную истерику. Их священная книга – вернее, комментарий к этой книге – гласит, что спасший одну человеческую жизнь спасает весь мир. А такой чести достаточно любому.

Но Шиндлеру недоставало бьющей через край праведности, он курил, пил и наставлял жене рога. И он не сумел продать свою историю с барышом на всемирной толкучке пропаганды, ее уже посмертно раскопал, к вящей собственной славе, австралийский писатель. Поэтому Шиндлер так и не стал святым – он остался человеком.

НЕПРИЯТНЫЙ ОСАДОК

В 1948 году швейцарский химик Пауль Мюллер был удостоен Нобелевской премии за синтез химиката, который в то время многие считали одним из величайших даров науки и прогресса, – дихлор-дифенил-трихлорэтана, шире известного под сокращенным названием ДЦТ. Это дешевое и эффективное средство очень помогло поддержанию гигиены в послевоенной Европе, предотвращению эпидемии тифа и других сопутствующих разрухе бед. Но главным его достоинством была реальная перспектива победы над самой смертоносной болезнью в истории человечества – малярией.

Согласно сегодняшней статистике, ежегодно малярией заболевает от 300 до 500 миллионов человек во всем мире. От одного до трех миллионов каждый год умирает от этой болезни – от двух до четырех каждую минуту, преимущественно дети. От малярии в первую очередь страдают страны Африки из-за особенностей своего климата и экономики. До недавнего времени она была также довольно широко распространена в США и на юге Европы, но после Второй мировой войны ее здесь полностью искоренили – благодаря опрыскиванию ДДТ водоемов, где размножается малярийный комар.

Но в 1962 году произошло событие, о котором сегодня помнят многие, хотя и по-разному. В Соединенных Штатах вышла книга Рэйчел Карсон «Безмолвная весна», нечто вроде евангелия нарождающегося движения в защиту окружающей среды. Одно из главных обвинений этой книги было выдвинуто против ДДТ и заключалось в том, что этот химикат приводит к истреблению популяции певчих птиц (отсюда и название книги). Карсон не была специалистом в этой области и неверно истолковала результаты научной работы, на которую она ссылается, – ДДТ не наносит никакого ощутимого вреда ни людям, ни птицам. Тем не менее, как в известном анекдоте, неприятный осадок остался. В 1972 году ДДТ был запрещен в Соединенных Штатах, а затем и в других развитых странах. Вопрос о его глобальном запрещении поставлен в ООН.

Такие страны, как Индия или Китай, могли себе позволить игнорировать этот запрет и добиться значительных успехов в борьбе с малярией. Для стран Африки присоединение к нему было бы почти равносильно самоубийству – и тем не менее некоторые его ввели под давлением Запада, который ставил такую меру условием оказания помощи. В Мозамбике и Южно-Африканской Республике эти запреты привели к немедленной резкой вспышке малярии. Но даже там, где запрета не вводили, положение ухудшилось, потому что при всей дешевизне ДДТ купить его у тех же Индии и Китая было не на что, а развитые страны никаких средств на это не ассигновали. Такая жестокая и лицемерная политика вскоре подняла волну протеста, в том числе и на Западе – вот что писала пару лет назад в редакционной статье газета New York Times:

...

Мир проигрывает войну против малярии. Малярия, которую когда-то считали близкой к искоренению, сегодня в одной только Африке убивает более миллиона людей в год. Одна из причин этого заключается в том, что богатые страны ограничили использование одного из лучших видов оружия против нее, пестицида, некогда спасшего сотни миллионов жизней…

…Богатые страны, запретившие ДДТ у себя дома, не хотят оплачивать его использование в других местах. Но бедные страны находятся в зависимости от таких пожертвований. Америка использовала ДДТ для искоренения малярии, то же самое – Южная Европа и Индия.

Развитые страны проявляют бессовестную скупость в финансировании борьбы с малярией и поисков альтернативы ДДТ. До тех пор, пока она не будет найдена, богатые страны должны помогать бедным всеми доступными средствами, включая ДДТ.

Газета явно не права в одном пункте – дело здесь вовсе не в скупости, а в глупости и слепоте. Как бы то ни было, никаких радикальных перемен с тех пор не произошло – разве что больше никто не выворачивает руки африканским правительствам, принуждая их к запрещению ДДТ на своей территории.

Эта история поучительна и, я бы сказал, эмблематична для многих ситуаций, связанных сегодня с охраной окружающей среды, но она – всего лишь эпиграф и мораль. Главный сюжет мне подсказало одно недавнее событие: как сообщили газеты, правительство Дании сняло с экономиста Бьорна Ломборга обвинение в научной недобросовестности и принесло ему извинения. Что же касается самого обвинения, то оно было вынесено примерно год назад другим официальным датским органом, так называемыми «Комитетами по научной недобросовестности».

Бьорн Ломборг – человек с мировой известностью, хотя она ограничена довольно узкими кругами. Примерно два года назад он опубликовал книгу под названием «Скептический эколог», в которой, на основании анализа общедоступной статистики, пришел к выводу, что состояние нашей планеты – вовсе не канун катастрофы, предрекаемой большинством защитников окружающей среды, и что поколение, рожденное сегодня, будет жить в мире, где вода и воздух чище, а пища – изобильнее, чем когда бы то ни было. Ломборг не отрицал, что существует множество проблем, подлежащих неотложному решению, но это, как правило, были не те проблемы, которыми в первую очередь интересовались экологи.

Парадоксально, что Ломборг, по образованию экономист, в ту пору университетский профессор статистики, начинал как сторонник обычных экологических поверий и даже член одной из ведущих экологических организаций, Greenpeace. На своем семинаре он дал студентам задание: проанализировать известное пари между биологом Полом Эрлихом и экономистом Джулианом Саймоном. Эрлих, один из ведущих сторонников теории экологического кризиса, утверждал, что наступает эпоха универсального дефицита, подорожания сырья и краха планетарной экономики. Саймон, утверждавший совершенно обратное, предложил Эрлиху выбрать наугад пять металлов в количестве, которое в 1980 году оценивалось в 1000 долларов, и убедиться, что через 10 лет эта цена упадет, а не возрастет, как считал Эрлих. Саймон выиграл пари – цена выбранного пакета в 1990 году составляла всего лишь 423 доллара 93 цента, и в соответствии с условиями пари проигравший, то есть Эрлих, был вынужден уплатить Саймону разницу в 576 долларов 7 центов.

Первоначально цель Ломборга состояла как раз в том, чтобы найти ошибку в результатах этого знаменитого пари, однако в процессе анализа он не только убедился в правоте Саймона, но и фактически перешел на его позиции. При этом, будучи экономистом, а не специалистом в науках, прямо относящихся к экологии, он не стал подвергать сомнению факты, приводимые защитниками окружающей среды, а обвинил их и популярную прессу в предвзятом и невежественном обращении со статистикой.

Я еще вернусь к некоторым из выводов, сделанных Ломборгом в ходе этого анализа, но сейчас меня занимает реакция на публикацию его книги. «Скептический эколог» стал своеобразным международным бестселлером, в той степени, в какой этот термин вообще применим к книге в 500 страниц, битком набитой цифрами и графиками. В некоторых кругах, в основном с консервативной стороны, книга приобрела немедленную популярность, но большинство ведущих экологов повело массированное контрнаступление. В авангарде этой атаки встал известный американский журнал Scientific American, поручивший дать отповедь зарвавшемуся датчанину сразу четырем известным ученым, область деятельности которых была затронута в книге Ломборга. Эта отповедь отличается не столько тщательностью анализа и количеством обнаруженных ошибок – таких в книге очень мало, – сколько неприкрытой яростью. Ломборг составил подробный ответ своим критикам, но журнал, в нарушение всех этических правил, месяцами отказывал ему в праве на публикацию, запрещая при этом публикацию на его собственном сайте и грозя судебным преследованием за нарушение копирайта.

Что же касается приговора упомянутого комитета, то он был вынесен на основании нескольких доносов и базировался исключительно на рецензиях в Scientific American. Не было проведено никакого специального расследования, не были перечислены конкретные примеры недобросовестности, а самому обвиняемому слова не предоставили. Все равно как если бы человека приговорили к лишению свободы лишь на основании сообщения в газете, что он – вор. На днях правительство Дании восстановило справедливость.

Прежде чем рассмотреть некоторые из выводов, сделанных в книге Ломборга, и претензии, предъявляемые к нему экологами, я хотел бы вкратце представить один из универсальных инструментов экономики – так называемый анализ издержек и прибыли. Предположим, вам приходит в голову мысль, что выходить на улицу опасно – можно попасть под машину, или кирпич упадет на голову. Во избежание этого вы решаете вовсе не покидать дома, не ходите на работу, в магазин, в гости и так далее. Очень скоро вы понимаете, что такой образ жизни немыслим. Издержки, то есть потеря работы, друзей и здоровья, явно несоизмеримы с прибылями, то есть с уклонением от падающего кирпича. Как показывает опыт и трезвый расчет, нормальная стратегия в этом случае – полностью игнорировать хотя и реальную, но исключительно маловероятную опасность.

Этот предельный случай слишком очевиден и может показаться нелепой иллюстрацией, но немногим менее нелепые можно взять из самой реальной жизни. Достаточно вернуться к той, с которой мы начали сегодняшнюю передачу, – к случаю ДДТ. Мы по сей день не располагаем доказательствами о реальной опасности этого химиката, но, поскольку он имеет свойство накапливаться в природе и поскольку некоторые фермеры слишком им злоупотребляли, мы предпочитаем перегибать в сторону осторожности, наложив на него запрет во избежание возможного будущего вреда. Но пока этот будущий вред остается воображаемым, его избежание оплачивается чудовищной ценой – сотнями тысяч жизней, уносимых ежегодно малярией.

Именно против этой стратегии чудовищных преувеличений, полной неспособности осуществить грамотный анализ издержек и прибыли, выступает в своей книге Бьорн Ломборг. Трезвый анализ защитники окружающей среды сплошь и рядом подменяют истерикой, паникой и апокалипсисом. Вот пример – из книги уже упомянутого Пола Эрлиха «Конец благосостояния», опубликованной в 1974 году:

...

Судя по всему, определенная нехватка энергии будет сопутствовать нам до конца столетия, а еще до наступления 1985 года человечество вступит в настоящую эпоху дефицита, когда не будет хватать множества других вещей помимо энергии… Такие разные предметы потребления, как продовольствие, пресная вода, медь или бумага, станут все менее доступной редкостью и резко возрастут в цене. Голод среди людей будет сопровождаться голодом промышленности, лишенной необходимого сырья.

Сегодня, в начале XXI века, мы знаем цену подобным прогнозам. Но если об Эрлихе можно еще сказать, что он заблуждался вполне искренне, иначе не заключал бы заведомо проигрышного пари, многие из его коллег попросту не имеют намерения говорить правду. Стивен Шнайдер, один из представителей карательной группы, собранной журналом Scientific American для расправы над Ломборгом, в интервью, данном в конце 80-х годов, настаивал, что долг эколога – как можно больше сгущать краски и избегать намека на сомнение. Журнал Economist по этому поводу заметил: «Наука не нуждается в том, чтобы ее защищали от господина Ломборга, но вполне возможно, что ее нужно защитить от господина Шнайдера».

Еще раз напомню: Бьорн Ломборг не подвергает сомнению результаты исследований экологов, он попросту пытается грамотно их анализировать. Так, например, он принимает на веру, что мир вступил в фазу потепления и что оно в значительной степени вызвано цивилизованной деятельностью человека. Но его анализ ситуации совершенно расходится с тем, который был сделан на известном форуме в Киото. По приблизительным подсчетам, ущерб, который нанесет такое потепление в его умеренном варианте, составит около 5 триллионов долларов. В то же время меры, предусмотренные в протоколах Киото, обойдутся, по разным подсчетам, от 5 до 33 триллионов долларов – совершенная нелепость с точки зрения анализа издержек и прибыли. Более того, даже полное выполнение программы Киото приведет всего лишь к отсрочке пика потепления на 6 лет, ценой огромных жертв и затрат. А поскольку Киото для сегодняшних защитников окружающей среды – священный город и священное писание, вполне понятно, почему они питают к Ломборгу более напряженные чувства, чем тихая неприязнь. По словам Ломборга, деньги, в которые может обойтись запланированное Киото сокращение выброса в атмосферу углекислого газа, можно израсходовать с куда большей пользой: всего лишь один год этого бюджета дал бы возможность решить одну из величайших социальных проблем современности – обеспечить каждого жителя Земли свежей водой. Но эта проблема не стоит в центре внимания экологов – их интересуют не жители, а планета.

С нашей обычной, бытовой точки зрения кажется неоспоримым фактом, что активность защитников окружающей среды ведет к повышению уровня общественного сознания и решению общих проблем. Но для Ломборга и это уравнение не имеет никакой обязательной силы:

...

Нередко приходится слышать, что тревога экологов – важная причина того, что окружающая среда становится чище… Часто, однако, это не совсем так или совсем не так. Загрязненность воздуха в Лондоне падала с конца XIX века, но на протяжении большей части XX это происходило ввиду изменений в инфраструктуре или потреблении топлива и лишь в малой степени, если вообще, было связано с экологическими тревогами, выразившимися в конкретных изменениях в политике.

В целом нам следует внимательно присмотреться к нашему мифу о том, что экономика враждебна окружающей среде… Удивительным образом, экологическое развитие часто становится результатом экономического развития – лишь когда мы становимся достаточно богатыми, мы можем позволить себе роскошь заботиться об окружающей среде.

Согласно собранной Ломборгом статистике – общедоступной и той же самой, какой пользуется при необходимости любой из нас, воздух в современном Лондоне не только чище, чем, скажем, десять лет назад, – он чище, чем когда бы то ни было за последние 400 лет.

А вот еще одно статистическое откровение. Мы привыкли слышать о прогрессирующем сокращении лесного массива планеты – все эти жуткие истории об уничтожении джунглей в бассейне Амазонки или на острове Борнео. Но легко вычислить, что в действительности площадь, занимаемая лесами, сегодня не только не сокращается, но даже расширяется – об этом свидетельствуют цифры, представленные на сайте Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН.

Союзник экологов в поддержании состояния перманентной паники – популярная пресса. Как отмечает Ломборг, если прогнозы всемирного потепления колеблются от 1,9 до 5,7 градуса Цельсия за ближайшее столетие, можно не сомневаться, что журнал вроде Time назовет только верхнюю цифру. Иногда, впрочем, само происхождение таких цифр непонятно. Так, Ломборг отмечает, что не раз встречал в датской прессе утверждения о предстоящем исчезновении с лица земли половины всех существующих биологических видов на протяжении одного поколения. Между тем реальная цифра составляет по оценкам от 0,7 до 5 процентов на протяжении 50 лет. Ломборгу пришлось многократно указывать на это датскому отделению Greenpeace, пока оно не отказалось от лживой статистики.

Кое-кому может, наверное, показаться, что даже реальная цифра недопустимо высока и что мы не имеем права терять кого бы то ни было из наших сегодняшних соседей по планете. Но такой подход нереалистичен – гибель биологических видов была постоянным спутником и условием эволюции на всем ее протяжении. Не подлежит сомнению, что распространение такого могущественного и доминантного вида, как homo sapiens, создало условия, в которых эти темпы заметно ускорились, но компенсировать этот эффект мы могли бы, лишь сделав вид, что нас вообще нет на свете. Здесь, наверное, и спрятан секрет наиболее экстремистского и мощного крыла международного экологического движения: его идеал – это планета в стерильном состоянии, где человека нет вообще.

Инстинкт охраны окружающей среды присущ, на мой взгляд, любому человеку, уважающему нравственные нормы и не обремененному заботой о существовании настолько, что на эту роскошь просто не хватает времени и внимания. Мне, к примеру, горько сознавать, что наши правнуки уже не застанут такого замечательного жителя этой планеты, как тигр, будь то уссурийский или бенгальский, – в лучшем случае он еще поживет некоторое время на пенсии в зоопарке. Но если предположить, что его сохранение возможно лишь ценой страдания или даже гибели людей, мы вправе усомниться в целесообразности такой операции – тем более, что в экологических расчетах речь идет даже не о живом существе, не о тигре как конкретном животном, а о виде.

По мнению Бьорна Ломборга, реальный источник бед человечества – это нищета и болезни, борьба с которыми требует совсем иных методов, чем всемирный аврал, запланированный в Киото. Но экологи рассуждают иначе – для них предполагаемое несчастье, приключившееся с планетой, имеет приоритет над человеческим, хотя говорить об этом вслух не принято. Путь, ведущий в эту точку парадокса, от проблемы зараженного источника питьевой воды или свалки вблизи жилого квартала кажется бесконечно далеким, даже фантастическим: возможна ли идеология настолько тоталитарная, чтобы совершенно вынести человека за скобки? Но она не только возможна – она очевидна из истории с ДДТ, где речь идет реально о множестве человеческих жизней, которые можно было бы спасти, если бы не чудовищный предрассудок и не ошибка экзальтированной пророчицы, лежащая у его истоков. Пока читается это эссе, во всем мире от малярии умерло не менее 40 человек – и это не просто неумолимая статистика, а беда, которую мы не поправляем сознательно.

«Природа – не храм, а мастерская, и человек в ней – работник», – сказал когда-то герой Тургенева. Сегодня нам пытаются внушить, что все-таки не мастерская, а храм и что человека сюда никто не звал, что он не имеет даже равных прав со своими собратьями по зоологии. Книга Бьорна Ломборга, реабилитированная датским правительством, – это не просто инструкция к правильному использованию статистики, это еще и протест против бесчеловечного культа, которому мы слишком долго позволяли держать себя в потемках.

ДВА ПОЛУШАРИЯ

Может быть, сейчас это прозвучит как откровение выходца из Средневековья или даже размороженного мамонта из тундры, но я берусь утверждать, что все представители моего поколения, из которых впоследствии вышло что-либо достойное упоминания, прошли через горнило общего искушения – все они в то или иное время были «стилягами». Я употребляю слово «поколение» в растянутом понимании, включая и шестидесятников, и даже их предшественников – всех тех, кто складывался как личность в эпоху медленного отступления советского режима, а затем его обвала. Первые, кто получил эту кличку, были порождением московского молодежного фестиваля, они поклонялись джазу и узким брюкам, но движение очень скоро стало расслаиваться, и здесь я говорю о нем в самом широком смысле, какой придавал ему, в частности, журнал «Крокодил», неустанно боровшийся с этой напастью. Речь идет о так называемом «низкопоклонстве перед Западом».

В начале 60-х на смену штанам пришла пещерная борода Хемингуэя, затем подростковое нытье Сэлинджера, музыка Beatles и Rolling Stones. Но для тех, кто воображал себя вершиной этой пирамиды, паролем стало непроизносимое словечко «экзистенциализм». А поскольку немецкое крыло этого философского движения лежало за семью печатями, наши взгляды обращались в сторону Франции. Франция была центром нашего духовного паломничества, хотя полвека спустя это звучит немного странно. Но это не был обман нашего затуманенного цензурой зрения, а лишь несколько запоздалое, через призму толщиной в световые годы, отражение реальности: послевоенная Франция действительно была интеллектуальным фокусом мира – может быть, последний раз в своей истории. И главными героями этой интеллектуальной драмы, своего рода «Гибели богов», были светила литературы и левого политического фланга Жан-Поль Сартр и Альбер Камю, чья тесная дружба переросла в не менее знаменитую вражду.

С тех пор слово «экзистенциализм» стало историческим курьезом, а фигуры Сартра и Камю несколько померкли, причем в случае Сартра – еще при его жизни. Теперь они нам в каком-то смысле возвращены: в издательстве Чикагского университета вышла книга Роналда Аронсона, профессора университета Wayne State в Детройте, под названием «Камю и Сартр: история дружбы и ссоры, положившей ей конец».

Это были, казалось бы, люди, категорически не похожие друг на друга. Жан-Поль Сартр, в чьем облике даже близкие друзья всю жизнь подмечали нечто земноводное, был аристократом если не крови, то духа, отпрыск цвета эльзасской интеллигенции, выпускник элитарной Ecole Normale Supérieure. Он стал блестящим драматургом, прозаиком и одним из крупнейших философов своего времени, но в первую очередь – духовным знаменосцем левого движения и одно время даже марксистом, хотя никогда не был членом коммунистической партии. По складу характера это был типичный кабинетный ученый, и все его революционные подвиги были совершены в парижском кафе, в кругу точно таких же головоногих персонажей, в присутствии вечной спутницы и соратницы Симон де Бовуар.

Корни Альбера Камю были, выражаясь по-советски, чисто пролетарскими. Кроме того, он родился не во Франции, а в Алжире и всегда считал именно эту страну своей родиной, храня ей верность в самые трагические для нее времена. Он был одним из миллионов алжирских французов, племени, которое получило прозвище pieds-noirs, «черноногих» – провинциалов по определению. Внешне контраст с Сартром не мог быть более разительным: в Камю всегда было что-то от киногероя, вплоть до внешнего сходства с голливудским актером Хамфри Богартом. Эта разница распространялась и на тип поведения – Сартр был мобилизован в начале войны, попал в немецкий плен, но, возвратившись, обосновался в своем кафе и занимался там философским и художественным творчеством, достаточно отвлеченным от сиюминутной мрачной реальности. Камю в 30-х годах вступил в алжирскую коммунистическую партию, но очень скоро ее покинул. В годы войны он эвакуировался из Алжира в Париж и стал видным деятелем французского Сопротивления, редактором его газеты Combat.

Они познакомились в Париже в июне 1943 года, когда Францией правил пронацистский режим Виши, на премьере пьесы Сартра «Мухи». К этому времени они уже хорошо знали друг друга заочно – Сартр высоко отозвался о романе Камю «Посторонний», а сам Камю, на своей алжирской периферии, был исключительно хорошо осведомлен о литературной жизни метрополии и писал рецензии на произведения Сартра. Так было положено начало дружбе века, которая, вместе с завершившей ее ссорой, стала эмблемой целой эпохи. Вот что пишет о ней Роналд Аронсон:

...

Это захватывающая история. Почему же никто не поведал ее во всей полноте раньше?.. Одна из причин заключается в том, что это стало возможно только сейчас. Сейчас доступны материалы – биографии, научные издания текстов, внимательные прочтения различных произведений… – которые позволяют нам понять, что же между ними произошло. В ретроспективе сейчас есть возможность обратиться к этому вопросу, проблеме их отношений, и заглянуть под защитный покров, куда ее поместила большая часть их биографов…

Но этот рассказ ожидал не только накопления материалов. Была более существенная причина, мешавшая нам увидеть то, что между ними произошло, – сама холодная война. Предъявляемое ею к каждому требование встать на одну из сторон в схватке добра со злом превратила их конфликт в «миракль», средневековую пьесу с моралью. Если один из них был прав, то другой по необходимости был неправ, и история в результате становится не очень интересной. Нет ничего удивительного в том, что никто не имел побуждения рассказать об этом правду.

Мне еще предстоит сказать, почему я не могу согласиться с такой трактовкой этого эпизода, но я, вместе с автором, не сомневаюсь, что время разобраться в этих отношениях наступило.

Имена Сартра и Камю, как я уже упоминал, объединяются под общим ярлыком экзистенциализма, философского направления, хотя в академическом смысле философом из этих двух был только Сартр. Здесь незачем углубляться в тонкости, но надо отметить, что оба были атеистами и считали, что у человека нет ничего, кроме короткого осознанного существования, Г existence, со всех сторон окруженного небытием, и что только на этом отрезке человек может совершать свой жизненный выбор. Сартр посвятил анализу этой ситуации толстый и малодоступный том под названием «Бытие и ничто», а Камю излагал свои взгляды в форме пространных эссе. У того и у другого эта тематика была центральной и в художественных произведениях: проблеме нравственного выбора в условиях тоталитарного гнета и отсутствия загробного воздаяния посвящен главный роман Камю «Чума», действие которого происходит, конечно же, в Алжире.

И у Сартра, и у Камю эта философия обретает отчетливо героические черты, но, как мы в скором времени увидим, это были совершенно разные формы героизма, даже полярно противоположные.

Так или иначе, дружба этих двоих незаурядных людей, столь близких по взглядам и темпераментам, поначалу производила впечатление предначертанной на небесах, хотя в небеса они, конечно, не верили. Для Сартра Камю как художник был ровней Кафке и Хемингуэю, перед которыми он преклонялся, а Камю восхищался философской глубиной своего блистательного друга. Вспомним также, что оба были тесно связаны с левым движением, преобладавшим в интеллектуальной жизни Франции, и в то же время критически относились к коммунистической реальности Советского Союза и его сателлитов. Правда, у Сартра порой проскальзывала мягкая издевка в адрес своего философски неотесанного друга, а Камю это задевало, и он платил сторицей. Но это были мелочи, не нарушавшие радикально общей картины. Ссора, когда она действительно разразилась, стала тотальной и непоправимой, и в ее основе лежали самые центральные принципы человеческого поведения.

В 1951 году Камю опубликовал одно из своих длинных эссе, книгу под названием «Бунтующий человек». Ее центральный тезис может показаться сегодня, через полстолетия ожесточенных споров, довольно тривиальным. Камю утверждал, что истинный бунтовщик – это не тот, кто слепо принимает догматы идеологии, пусть даже самой революционной, а тот, кто находит в себе силы сказать «нет» несправедивости. Отсюда прямой путь – к борьбе с конкретной несправедливостью, а не с вселенской, ибо это и есть путь идеологии. «Ответственность перед историей освобождает от ответственности перед людьми», – иронизирует Камю, явно имея перед глазами духовную эволюцию многих из своего левого окружения, в первую очередь Сартра.

Я не буду вдаваться в описание ссоры, которая берет свое начало именно отсюда, но, чтобы понять ее смысл, надо обратиться к параллельному духовному пути Жан-Поля Сартра. Подобно Камю, Сартр бился в это время над проблемой нравственности и революции, которую вкратце можно сформулировать так: допустимы ли преступления против нравственности во имя ее высшего идеала, то есть всеобщей и окончательной справедливости, достижимой лишь посредством революции? Эта проблема стояла в центре внимания Сартра уже давно, и он посвятил ей пьесу под красноречивым названием «Грязные руки». К тому времени, когда Камю принял свое решение в пользу конкретных актов индивидуальной нравственности, Сартр принял свое, в пользу великой справедливости, на пути к которой преступления не только простительны, но часто и неизбежны.

Ссора между двумя властителями умов Франции, да и не только Франции, разыгрывалась на страницах малотиражных интеллектуальных журналов, но приковала к себе столь пристальное внимание, что эти тиражи на короткое время удвоились. Всех ее аспектов здесь не отразить, но одним из центральных пунктов стало отношение к колониализму. Сартр к этому времени видел в колониальном иге одно из величайших зол современной цивилизации, и это происходило на фоне жесточайшей национально-освободительной борьбы в Алжире. Камю был алжирцем, и его взгляд на эту проблему в любом случае не мог не отличаться от теорий кабинетного освободителя прогрессивного человечества.

Многие из статей Сартра этого времени пронизаны духом возмущения и призывами к революционной жестокости – вплоть до того, что их не принимали некоторые журналы, а правительство подвергало цензурным запретам. Для Камю эта война не была абстрактной идеей, потому что речь шла о его родине. Долгое время он хранил молчание, но затем возвысил голос. Будущее Алжира он предсказать не пытался, но он хорошо понимал смысл несправедливости.

Вот один из эпизодов, приведенных в книге Роналда Аронсона. На следующий день после вручения ему Нобелевской премии по литературе Альбер Камю встретился со студентами Стокгольмского университета, где разговор неизбежно зашел об Алжире. Один из студентов, алжирец, был настроен весьма враждебно и поминутно перебивал писателя.

...

Разгневанный, Камю потребовал, чтобы ему позволили закончить мысль, и настаивал на том, что он всегда прилагал усилия ради «справедливого Алжира, где два народа должны жить в мире и равенстве». Он намекнул на тот факт, что у студента, который его поучает, наверняка есть друзья, которые живы сегодня благодаря его вмешательству. А затем он поверг аудиторию в шок: «Я всегда осуждал террор. Я должен также осудить терроризм, чьи акты осуществляются вслепую, например на улицах Алжира, и жертвой которого может однажды стать моя мать или моя семья. Я верю в справедливость, но прежде всякой справедливости я буду защищать свою мать».

Честность Камю немедленно всколыхнула всю Францию, и он повторил эти слова в письме в газету Monde.

Мы видим, что у Камю не было никаких глобальных идей по поводу судьбы Алжира, а те, которые он высказывал, производили впечатление почти наивных. Мы знаем, что победа, пусть на время, осталась за идеалами Сартра. Но сегодня эти идеалы антиколониализма практически повержены в пыль, потому что Алжир стал ареной многолетней кровавой трагедии, и сейчас совершенно неясно, сколько еще предстоит проливать кровь ради идеалов, в которые уже практически никто не верит.

Сегодня мало кто рискнет всерьез проповедовать кровожадные взгляды позднего Сартра, который к концу жизни впал в интеллектуальный паралич и превратился в идеологического петрушку. А вот предостережения Камю, при всей их мнимой тривиальности, звучат почти пророчеством. Их легко, к примеру, представить себе на фоне политического пейзажа современного Израиля, где идет, может быть, последняя война, имеющая отношение к колониализму, и где совершенно очевидно, что алжирская стратегия Сартра может привести лишь в кровавый тупик – и уже привела. А Камю не дает нам никаких решений, кроме нелюбви к несправедливости – это куда труднее практиковать за столиком кафе, чем мировую революцию.

Камю, надо сказать, никогда формально не порывал с левым движением, он не видел ничего хорошего в капитализме и к Соединенным Штатам всегда относился подозрительно – напомню, что Мартин Хайдеггер, этот столп экзистенциализма и духовный предтеча Сартра, именовал США не иначе как «местом катастрофы». Но фактически «измена» Камю была воспринята Сартром и людьми его круга именно как его переход на сторону США, принятие «буржуазной» шкалы ценностей – тех, которые последний генсек КПСС наивно именовал общечеловеческими. Жестокий рецепт всеобщего благоденствия в глазах благодетелей несоизмерим по значению с любовью к матери.

История этой дружбы и вражды настолько символична и важна для всего минувшего столетия, что почти не замечаешь, как факты перетекают в выводы и нравственный суд. Надо сказать, что у самого автора книги она такого рефлекса не пробуждает. Вот как величественно завершает свою книгу Роналд Аронсон:

...

Оба этих человека давно мертвы, так же как и большая часть проблем, которые вначале свели их вместе, а потом развели порознь. Но их особое и совместное ощущение жизни до сих пор с нами, в том числе и их оппозиция друг другу, – до сих пор с нами, как завещание, как важное письменное наследие, как контрастные модели, как два глубинно связанных силовых поля, определивших их время и их выбор. Завершилось столетие, которое на какое-то мгновение казалось принадлежавшим им совместно, а затем стало предметом ожесточенной схватки между этими братьями-врагами. Неудивительно, что тень от отношений Камю с Сартром легла поперек самых худших и самых лучших воспоминаний этого столетия. И теперь, когда оно завершилось и, прежде всего, завершилась холодная война, мы, может быть, в состоянии воздать должное им обоим и отвергнуть «или-или», посеявшее между ними рознь.

В этом абзаце абсурдным образом перемешана толика нетрудной мудрости с совершенно неприемлемым цинизмом. Неприемлемым, по крайней мере, для меня, не оставляющим возможности не дать на него ответа. Тут ведь не просто позиция пресловутого кота Леопольда, призывающего ребят жить дружно – хотя в данном случае «ребята» уже мертвы. Нас пытаются уверить в том, что холодная война была просто досадной ошибкой, что коммунизм, если взглянуть с достаточной дистанции, не хуже и не лучше гуманизма. Нам пытаются внушить, что хорошая дружба важнее любых нравственных принципов, особенно если речь идет о таких талантливых и замечательных людях. Разве не сказал сам Сартр незадолго до смерти, что Камю был его последним и лучшим другом? А коли так, почему не завершить пьесу этим красивым аккордом?

Сам Камю ничего подобного не говорил – он задолго до этого погиб в автокатастрофе. В любом случае, как это ни парадоксально звучит, во всей поведанной истории ссора куда важнее, чем дружба, и именно ее не стоит терять из виду. Можно сослаться на великую литературу и вспомнить, что ссора – один из самых важных психологических архетипов человеческого поведения, может быть высшая форма твердо принятого решения. Легко себе представить, что, посети шатер Ахиллеса кто-нибудь еще красноречивее мудреца Нестора, ему было бы вполне под силу помирить героя с Агамемноном, и тогда все пошло бы гладко, вот только никто не написал бы «Илиаду». Потому что все дело здесь именно в ссоре, хотя Сартр и Камю поссорились не из-за девицы.

У английского поэта Томаса Гарди, который в России известен почти исключительно как прозаик, есть замечательное стихотворение, ставшее одним из самых популярных в английской литературе. В нем речь идет о «Титанике» и айсберге, которые плывут по мировому океану, не подозревая об уготованной им совместной участи, пока наконец Бог, именуемый здесь «прядильщиком лет», не произносит «Пора!». И они сталкиваются, как два полушария, самой своей формой приговоренные сойтись воедино. Из этих немногих лаконичных строк предстает огромная и трагическая картина предстоящего века, даже если оставить в стороне поразительное предвосхищение ядерной реакции. Тут и скорая братоубийственная бойня, и разочарование человека в своих силах, и его пробуждение от чарующего либерального сна, возвращение в кровавую реальность.

В Камю и Сартре есть что-то от этих роковых полушарий Гарди, и эхо от их столкновения прокатилось на десятилетия вперед. Вопреки благостным уверениям биографа, их недолгая дружба представляет интерес только для этого биографа – для нас, остальных, их ссора куда важнее, потому что она проходит своеобразной нравственной трещиной через все столетие, а мы, несмотря на календарь, пока никуда из этого столетия не убежали.

И Сартр, и Камю не верили ни во что, кроме человека и его короткой жизни. Первый, сидя в своем парижском кафе, пришел к выводу, что наилучшим оправданием такой жизни будет ее принесение в жертву, но он всегда имел в виду чужую жизнь, а не свою, миллионы чужих жизней ради мифа о всеобщем счастье.

К мировоззрению Камю термин «экзистенциалист» подходит плохо – в конце концов, он не был философом срочной службы. Его взгляды принято именовать «стоическим гуманизмом». Отсутствие Бога и воздаяния привело его к идее абсурдности существования, но он, в отличие от своего друга, не поддался искушению всесилия в отсутствие высшего надзора. Он полагал, что человек побеждает изначальную абсурдность своей жизни, ежеминутно совершая нравственный выбор, ведя себя так, словно в отсутствие Бога он сам стоит на страже нравственного закона. Ссора Сартра и Камю не только не тривиальна – она, конечно же, затмевает все страсти Ахиллеса и Агамемнона, потому что речь идет не о бабе, а о самом стержне существования. Сартр полагал, что ради великой цели можно и должно совершать безнравственные поступки, потому что цель оправдывает средства. Но если верить Камю, у нас нет альтернативы нравственности, даже если поставленная перед ней цель лишена малейшего шанса. И было бы позорно злоупотребить его смертью, чтобы помирить его с Сартром.

Content

Цветков Алексей Атлантический дневник (сборник)

Алексей Петрович Цветков Атлантический дневник

ОТ АВТОРА

ДОМА

ИСТОРИЯ И ПРАВДА

ПОСЛЕ КАМЮ

ДАР ВТОРОЙ РЕЧИ

ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА

ГОНЧИЕ ПСЫ ФЛОРИДЫ

ЛЮБИТЬ ДАЛЬНЕГО

СЛУЧАЙ В СТОКГОЛЬМЕ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ВЕЧНЫЙ ГОРОД

СОБЕСЕДНИК АНГЕЛОВ

ПРАВО НАСЛЕДИЯ

ЦИРКОВОЙ МАНЕЖ ИСТОРИИ

СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЕ КОРОЛЕВСТВО

ПОВОДЫРИ СЛЕПЫХ

РОДНАЯ РЕЧЬ

НЕВОСТРЕБОВАННОЕ НАСЛЕДСТВО

ОБЩЕСТВО МЕРТВЫХ ПОЭТОВ

МЫСЛЯЩЕЕ ИМУЩЕСТВО

АННА

ДУША ИНЖЕНЕРА

СЛИШКОМ ДОЛГАЯ ЖИЗНЬ

ВЛАСТЕЛИН СЕРДЕЦ

БРАТЬЯ И СЕСТРЫ

ШТУРМ ВЕЧНОСТИ

ДНИ ГНЕВА

ДИПЛОМ МАКЛИНА

КАБИНЕТ ДОКТОРА АНТЕНОРИ

ЖИЗНЬ В КАВЫЧКАХ

КРАСНЫЙ КНЯЗЬ

ЧЕЛОВЕК С МОЛОТКОМ

НА ДОЛГОМ ПЕРЕКРЕСТКЕ

КТО НАЗЫВАЕТ ЗВЕЗДЫ

ПАРАДОКС ФЕРМИ

ДРУГАЯ СТРАНА

КАРЛ ПОППЕР И ЕГО ВРАГИ

ДВОЕ ИЗ СПИСКА

СЛЕДСТВИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЖИВОТНОЕ

ГОВОРЯЩИЙ ПРАВДУ

ПАСТУХИ НА ЛУГУ

ВСЕ, ЧТО ИМЕЕТ МЕСТО

ГОРОДСКОЙ РОМАНС

ИГРА СЛОВ

КТО БОИТСЯ БАРБИ?

АДВОКАТ ДЬЯВОЛА

НЕПРИЯТНЫЙ ОСАДОК

ДВА ПОЛУШАРИЯ