Коротенко Александр Викторович

Трепанация

Александр Коротенко

Трепанация

Гематома

Гематома – ограниченное скопление крови при закрытых повреждениях, сопровождающихся разрывом сосуда и излиянием крови в окружающие ткани.

– Вы меня слышите? Вы слышите меня? Попробуйте сосредоточиться. У вас серьезная травма головы. Вы были практически без сознания. Нам придется произвести трепанацию черепа. Состояние тяжелое, но мы постараемся сделать все, что сможем. Операция будет проводиться под местным обезболиванием. Больно не будет, и вы будете находиться в сознании. Постарайтесь реагировать, если я буду к вам обращаться.

– Да, хорошо.
– Можете даже что-нибудь рассказывать. Как вас зовут, сколько вам лет, что-нибудь из жизни. Операционная готова? Везите его туда. Осторожно с шеей. Елена Александровна будет мне помогать. Все. Готовьте его.
Трепанация – операционный доступ, позволяющий произвести хирургическое вмешательство на головном мозге и его оболочках. Обычно проводится под общим наркозом. Реже под местным, если необходим контроль за рефлексами пациента. В дополнение к общему хирургическому инструментарию следует иметь ручной трепан с набором фрез различной формы и диаметра, проволочные пилы Джильи или Оливекрона с проводниками для них, резекционные щипцы Егорова, Дальгрена, щипцы Люэра, ложечки, окончатые пинцеты для удаления опухоли, нейрохирургические ножницы для рассечения мозговых оболочек, ранорасширители, кровоостанавливающие зажимы – прямые или изогнутые, клипсы, набор мозговых шпателей из гнущегося метала, канюли для пункции мозга и его желудочков.

– Вам удобно?

– Да.

– Итак, как вас зовут?

– Иван.

– Сколько вам лет?

– Тридцать…четыре, кажется.

– Чем занимаетесь, Иван?

– Уже ничем. Живу.

– Что же так пессимистично? Молодой, красивый. Вся жизнь впереди.

– Он плачет.

– Иван, вам больно? Скажите? Плакать нельзя. Ну, ну, вы же мужчина. Скажите, где болит. Не молчите, не молчите.

– Да, да, все нормально. Я не буду плакать.

– У вас семья есть? Дети? Расскажите.

– Он опять плачет.

– Что такое, в чем дело? Возьмите себя в руки. Мы еще ничего не делаем. Вам нельзя плакать. Давление прыгает.

– Я не буду, не буду. У меня слегка кружится голова.

– Это ничего. Это нормально. Итак, чем вы занимались?

– Я преподавал философию в университете. Готовился к защите докторской диссертации.

– О как! И что ваша философия говорит о смысле жизни? Вы верите в Бога?

– Раньше не верил, теперь не знаю. В школе получил грамоту за то, что доказал Его отсутствие. И все казалось так ясно и просто, а теперь вот лежу здесь. А вы что, неверующих не оперируете?
– Еще как оперируем. Нет верующих или неверующих. Все люди стараются жить, а мы помогаем, когда они ломаются. Поверните его немного и подложите подушки. Вот так.
Перед началом операции голову бреют, моют, смазывают бензином и спиртом, 5–10 % йодной настойкой. Если кожа нежная, можно ограничиться только спиртом.

Место разреза кожи и трепанации размечают чернилами или метиленовой синькой соответственно схеме Кронлейна или ее модификациям. Местная анестезия производится 0,2–0,5 % раствором новокаина с адреналином, блокируя n. occipitalis major et minor при операциях на задних отделах черепа и блокируя r. medialis et r. lateralis n. frontalis, r. zygomatico-temporalis et n. auriculo-temporalis при операциях на передних отделах черепа. Затем производится инфильтративная анестезия по линии разреза 0,5 % раствором новокаина.
Разрез кожи производится не сразу на всю длину, а отдельными участками, стараясь помнить о косметичности разреза.
– Начали.

Никогда. Никогда Иван не смотрел рекламу и не обращал внимание на промоакции, проходящие в магазинах. Он был выше этого – выше обывательских рефлексов.

Давно, еще в школе, он решил для себя, что его удел – избранность. Он должен быть умнее, сильнее, лучше всех.

– Остров. Ваня, ответь, пожалуйста, за этих недоумков. Хоть один нормальный ученик есть в классе.

И он чувствовал гордость, когда весь класс тихо слушал его спокойный и уверенный ответ.

– Спасибо, Ванюша, садись. – Влюбленными глазами смотрела на него Зоя Михайловна, преподаватель литературы, старушка, так и не ставшая женщиной.

Высокий, светловолосый и по-юношески худощавый, он обладал спокойным сосредоточенным взглядом и чуть надуманной силой воли. Впрочем, такое же впечатление создавалось и от общения с ним. Он как будто надел великоватую одежду в стиле «взрослость», но это принималось окружающими, расценивалось как серьезность и очень нравилось преподавателям.

На выпускном экзамене по алгебре Фира Петровна очень волновалась: ожидались три золотых медалиста. За двадцать три года преподавания в школе она, пожалуй, впервые забыла накрасить губы. Перед аудиторией сидели представители городского отдела образования, и она нервно ходила между рядами школьников. Наконец, не выдержав, она подошла к сидевшему за Ваней Саше Карпенко и, скрывая волнение, спросила, как у него дела с решением задач. Не слушая его грустный ответ, она осторожно положила на парту листок.

– Сверься с ответом и передай Ване.

Для Саши Карпенко, сына прокурора города, это было подобно счастью из-за угла. Это было спасение.

– Остров, – тихо позвал Саша.

Ваня с видом занятого человека обернулся.

– На шпору, Фира дала.

– А, нет, не надо. Это лишнее.

Если вы думаете, что Остров был из какой-то особенной семьи, то вы ошибаетесь. Его мама работала продавщицей в продуктовом магазине, а отец мастером на стройке. Отец когда-то учился в институте, но, встретив Нину, очень быстро женился и так же быстро произвел ребенка. Он был отличным студентом, но учебу пришлось оставить и пойти работать. Хотя надежду окончить институт и избавиться от тупых начальников он не оставлял никогда.

– Мужчина, зачем вы мусорите в автобусе? Да еще при ребенке. Какой пример вы ему подаете?

– А ты кто такая, чтобы делать мне замечания? Я начальник строительства, а ты кондукторша с двумя классами, и те на остановке получила! Тоже мне начальница.

Отец был нетрезв, и эта худая неухоженная женщина с сумкой через плечо стояла перед ним, сидящим с Ваней на заднем сиденье. Ее бледное лицо покрылось красными пятнами. Сдаваться она не собиралась.

– Я вас высажу.

– Ты меня? Да кто ты такая? Я вам устрою тут карнавал, все с работы повылетаете!

Отец уже кричал. К счастью, они уже подъехали и надо было выходить.

Ваня вышел первым.
Ему было лет десять-двенадцать, и хотя такие ситуации возникали с отцом постоянно, когда тот выпивал, все же он не мог к ним привыкнуть.
– Он, кажется, потерял сознание.

– Вы уверены? Какие показатели?

– Всё в норме. Давление низковато.

– Следите за давлением. Иван, вы меня слышите? Иван!

– Да, да.

– Ну и молодец. Все нормально?

– Да.
– Продолжаем.
В подкожной клетчатке черепа имеется обильная сосудистая сеть, образованная разветвлениями основных артериальных стволов и большим количеством анастомозов между сосудами той же и противоположной половин черепа. Соединительные перемычки, расположенные между жировыми комочками подкожной клетчатки, срастаются с адвентицией сосудов, поэтому при разрезе кожи и подкожной клетчатки просветы их зияют и кровотечение бывает значительным. Для предотвращения кровотечения хирург пальцами левой руки, а ассистент всеми остальными – производят сильное давление на кожу по обеим сторонам предполагаемой линии разреза кожи. В это время оперирующий скальпелем рассекает кожу, подкожную клетчатку и galea aponeurotica, а ассистент аспиратором отсасывает из разреза кровь и раствор новокаина. После рассечения galea aponeurotica кожа становится подвижной, края раны свободно раздвигаются и гемостаз становится осуществить очень легко. При ослаблении давления на кожу с одной стороны на белом фоне появляются капельки крови из зияющих сосудов. На них накладывают кровоостанавливающие зажимы, клипсы, которые перед наложением швов снимают, или их просто коагулируют.

– Остров, вы слишком самоуверенны, опираясь исключительно на мнения авторов монографий и не трудясь самостоятельно мыслить. В этом, как мне кажется, проявляется ваш провинциализм, а вы все же учитесь в лучшем столичном вузе на философском факультете и, следовательно, должны учиться самостоятельно мыслить. Кроме того, это важно для вашей научной карьеры. Даже если вы выберете партийную, идеологическую работу, ваше собственное мировоззрение будет играть здесь не последнюю роль.

– Итак, закончим обсуждение соотношения формы и содержания применительно к государству!

Всегда элегантно одетый доцент Гаврилов обращался не к кому-то конкретно, а ко всей группе студентов.

Эта ситуация была бы не так занятна, если не знать следующее. На одном из семинаров доцент Гаврилов высказал ряд соображений по вышеупомянутой теме, а именно: что первично – форма или содержание, и как они влияют друг на друга. Речь шла о форме и содержании государства. Однако универсальность категорий могла предполагать что угодно. Например, содержание личности определяет ее жизнь как форму бытия, или, напротив, бытие определяет содержание сознания.

Обсуждение проходило довольно вяло, как обычно, пока не встал Остров и не высказал совершенно противоположные Гаврилову мысли, ссылаясь при этом на мнения других ученых. Гаврилов, естественно, не согласился с ним. Во-первых, преподавателем был он, а не этот мальчишка. Во-вторых, за их спором наблюдала вся группа, и в конце концов… да кто он такой, этот Остров, что над ним все так трясутся, как над новым светилом!

Когда прозвенел звонок, многие поняли, что весь семинар прошел в диалоге между студентом Островым и доцентом Гавриловым. А это значило, что две-три двойки пролетели мимо цели.

Так вот, следующий семинар Гаврилов начал с уже известной речи. И опять второстепенный вопрос, мало относящийся к теме занятия, погрузил аудиторию в море слов, определений и категорий до самого звонка арбитра, который называется время.

Развязка наступила неожиданно и была сногсшибательна.

Остров вышел на крыльцо покурить, там уже стоял профессор Воробьев, седоватый лысеющий Сократ, с пронзительными серыми глазами и в вечно измятом костюме. Этому ветерану философии прощали всё, даже курение в аудитории во время лекции, потому что более авторитетного ученого на факультете философии не было. Было известно, что у него была молодая жена, бывшая его студентка, лет на двадцать моложе. Детей у них не было. По этой причине или по другой, но Воробьев относился к Острову как к своему ребенку, по-отечески мягко и снисходительно, хотя с другими был тверд и непоколебим.

– О, Ванюша, иди покурим. Что у тебя?

– Семинар был.

Следует заметить, что рядом стояли отдельным кружком сокурсники Острова и, естественно, слушали их разговор.

– Ну и как?

– Да уже второй семинар меня пытаются убедить в первичности содержания и вторичности формы применительно к государству.

В это время на крыльцо вышел Гаврилов, образовав третью группу из себя и своей гордости. Он как-то сразу понял, о чем идет речь.

– Какая ерунда. Это же понятно, что ты прав. Кто этот идиот?

– Да так, – смутился Иван.

– Ну ты ему все объяснил? Ты же умница.
Гаврилов исчез. А сокурсники Острова после этого случая подходили к нему перед сложным семинаром и просили задать преподавателю какой-нибудь интересный вопрос, чтобы на его освещение как раз ушло все время семинара.
– Иван, вы слышите меня?

– Да. Все нормально.

– Ну, я рад. Все идет по плану. Как вы себя чувствуете?

– Нормально, нормально. Пить хочется.

– Сестра, смочите ему губы. Иван, придется потерпеть. Ты за рулем давно?

– Да. В общем, да.

– А что, дорога была скользкой? Что молчишь? Не помнишь?

– Нет.

– Он опять плачет.

– Да что с тобой, Иван? Что там случилось? Хотя нет, давай о чем-то хорошем. Тебе нельзя плакать сейчас. Елена Александровна, как там показатели?

– Всё в норме.

– Иван, так где ты работал? Я не понял.

– В университете на факультете философии. Заведующий кафедрой, профессор.
– Да ну? Такой молодой, и уже профессор. Профессоров у меня еще не было. Посмотрим, что у вас в голове.
При подковообразных разрезах после рассечения кожи, подкожной клетчатки и galea aponeurotica образованный кожно-апоневротический лоскут относительно легко отделяется от подапоневротической клетчатки, а в височных областях – от фасции височной мышцы. Кожно-апоневротический лоскут отворачивают и под него подкладывают марлевый валик толщиной 2,5–3 см. Шелковой нитью прошивают край galea aponeurotica и натягивают над валиком откинутый лоскут мягких тканей. Валик до некоторой степени сжимает кровеносные сосуды основания лоскута, и кровотечение почти полностью прекращается.

– …прекрасно обобщив материалистические концепции древних философов, провел ясную параллель между философами средних веков и современной прогрессивной мыслью, систематизировал основные материально-детерминированные концепции… Безусловно, заслуживает присвоения научной степени – кандидата философских наук. – Благодарю моего научного руководителя профессора Воробьева, а также рецензентов профессора Ковалеву и профессора Островерхова.

– Ванечка, поздравляю. Поздравляю, дорогой. Так что, Бога нет? Нет Бога?

– Нет, Трофим Иванович, нет. Хотя вон моя богиня.

Он стоял с профессором Воробьевым у входа в аудиторию. К ним подошла молодая красивая девушка. Ее темные волосы были собраны в пучок на затылке, блестящие глаза светились умом и удовлетворением.

– Машенька, здравствуйте. Поздравляю и вас. Что, просидели всю защиту здесь?

– Куда же я денусь от него? – и она взяла Ивана под руку.

– Ну, так что, может, и вам рискнуть? Защититься?

– Нет. Теперь главное, чтобы Ванюша вышел на докторскую.

– А как твоя мама, все забываю спросить, Вань?

– Сейчас лучше. Вы же знаете, столько лет прожить с человеком и потерять его…

– Передавай ей привет, а мы с Мариночкой ждем вас завтра на обед.

Профессор обнял их по очереди и пошел старческой походкой по коридору.

Маша обняла Ивана.

– Как я рада за тебя! Пойдем в ресторан, отпразднуем это. Ой, мне же нельзя теперь спиртного!

– Думаю, символически пригубить можно, ничего страшного Николашке не будет.

– Откуда ты знаешь, что Николашка? Может, Катюшка.

– Николай, Николай. Увидишь.

У них у обоих было то замечательное состояние, когда все удается, а жизнь проста, ясна и определенна. В такое время и люди хорошие, и погода подходящая. К тому же была весна.

– Ванюша, твоя мама хочет, чтобы мы крестили нашего малыша.

– Какая ерунда! Как можно верить во всю эту ерунду! Мама ладно, она пожилой человек, но ты образованная современная девушка. Какая религия, какое крещение!

– Ваня, но даже президент в церковь ходит.

– Так это пиар, разве непонятно. Это просто сейчас модно. Народ обманули. Он остался без идеологических ориентиров. Но зачем же обманываться опять?

– Хуже от этого не будет. Чего ты такой упрямый?

– Лишнее это. Никто не защитит тебя, если ты сама об этом не позаботишься. Все зависит только от тебя.

– А как же сверхъестественные явления?

– Ты еще вспомни Христа! Что мы с тобой все время спорим об этом?

– Ты меня любишь?

– Да.

– Так это же вера, а не логика.

– При чем тут вера? Я просто не хочу анализировать причины, по которым я тебя люблю.

– А я и не могу.

– Что не можешь?

– Не могу знать причины.

– Тебе надо меньше увлекаться религиозными мистиками. Я понимаю, что это отвечает твоей женской природе и тяге к таинственному, но опустись, пожалуйста, на землю. Завтра на календаре будет двадцать первый век. Где Он, твой Бог, в чем Он себя проявил за это время?

– Кто знает.

– Как это, кто знает? Как это, кто знает?

– Ну ладно, Ваня, ладно. Не заводись.

– Мне предложили должность доцента на кафедре.
– Да ты что? Вот здорово! Какой ты молодец! Ты лучший. Представляешь, тебе только двадцать семь, а ты уже доцент!
– Господи, господи, как мне плохо.

– Что такое, Иван? Что плохо?

– Все плохо, все плохо.

– Где болит?

– Меня тошнит. Сейчас вырвет.

– Сестра, дайте судно, быстро.

– Нет. Все прошло.

– Уверен?

– Нет. Теперь ни в чем не уверен. А Бог есть, доктор?

– Бог? Думаю, есть. Иначе вы бы давно уничтожили себя. Ну не вы, не вы. Я вообще имею в виду людей. А вы что думаете, философ?

– Думаю, есть, но зачем – не понимаю.

– А что Его понимать? Вы либо верите, либо нет. Что же здесь понимать? И потом, на что ориентироваться человеку прикажете? На периодическую систему Менделеева или на теорию Дарвина? Эйнштейн и тот не отказался от Бога. Лично я в церковь не хожу, но когда тяжело, вспоминаю о Нем. Так и люди. Ну, как вы себя чувствуете?

– Нормально.
– Тогда продолжим.
Легкими насечками отделяют кожно-апоневротические отделы от периферии раны, что облегчает в конце операции послойное зашивание. После этого подковообразно с основанием книзу рассекают подапоневротическую клетчатку, височную мышцу (в соответствующей области), надкостницу. Распатором скелетируют кость по всей длине разреза на ширину 1 см, затем рану раздвигают крючками и накладывают фрезевые отверстия. При резекционной трепанации лоскут из надкостницы отслаивают по всей площади. Накладывают одно фрезевое отверстие и затем кусачками отверстие в кости расширяют до необходимых размеров.

– Ваня, что это? Ты и «Coca-Cola»? Что с тобой? – Маша взяла из рук Ивана большой белый надувной мяч.

– В магазине была промоакция, и меня уговорили взять для Коли этот мячик, – рассказывал он, разуваясь.

– Ты же знаешь, как я ненавижу всю эту рекламу, но ведь это всего лишь мяч… И потом, символика фирмы мелкая… Да ладно, пусть играет.

– Николаша, беги ко мне! Смотри, что я принес. Держи, – и он бросил мяч прибежавшему на его зов мальчику.

Мяч попал ребенку по голове и отскочил. Иван опять поймал мяч и, положив на пол, слегка ударил ногой. Это понравилось Коле, и большую часть вечера он футболил.

– Вы ужинали?

– Только Петя, а мы с мамой ждали тебя.

– Ну, идем. Мама! – позвал он.

Кухня, где они ужинали, была небольшой, но уютной, с газовой плитой в углу, на которой стояло большое пустое ведро.

– Воду отключили?

– Да, профилактические работы. Я же говорила, надо поставить в ванной электрический нагреватель. Колю надо купать.

Вошла мама.

– Нина Петровна, садитесь.

– Как ты, мама? Как сердце?

– Ничего, сынок, хорошо. Как у тебя дела?

– Сегодня был совет, будут рекомендовать меня на должность декана факультета.

– Отец бы гордился тобой. Он так хотел учиться. Какой ты счастливый, Ваня! И всё сам!
– Да, это правда. Все сам. Я действительно счастливый человек. Давайте есть.
– Он, кажется, бредит.

– Вытрите ему лицо влажной салфеткой. Иван, как у нас дела? Иван, вы слышите меня?

– Да, я, кажется, заснул. Я еще живой?

– Очень даже живой. Вы что-то там бормотали.

– Как вы думаете, может, мир на самом деле только иллюзия… или массовая галлюцинация?

– Ну уж нет, с этим я не согласен. Тут на прошлой неделе нам пришлось пришивать половой член одному шоферу-дальнобойщику. Его жена приревновала, и когда он, пьяный, прилег, кухонным ножом ему это и устроила. Так, думаете, для него это была иллюзия? А для нее, этой несчастной женщины? Она же его добро и принесла в носовом платке.

– И что, пришили?

– Пришили, еще как пришили. Тут где-то есть середина. Между судьбой и тем, что человек сам с собой сотворяет. Вон Алексей дежурил месяц назад, когда привезли мужчину с половиной черепа. Бедолага демонтировал трубу теплотрассы, вернее, ее кусок. Так умудрился сесть именно на ту сторону, которую отвинчивал, то есть пилил сук, на который сел. Естественно, упал головой вниз с трехметровой высоты, а под ним стояло корыто для цемента. Он и наткнулся головой на его край.

– Да вы сам философ, доктор.

– Станешь с вами философом. В прошлом году привезли восемь детишек. Все из одной группы. Тяжелейшее отравление, мышьяком, кажется. Оказалось, в группе решили потравить мышей или крыс и поставили приманку. Эти твари наелись ее и полезли в кастрюли пить, а там молоко, на утро приготовленное. На завтрак. Утром няньки пришли, видят в кастрюле крысу. Выбросили. Молоко прокипятили и детям дали. Только одного удалось спасти.

– Неужели такое бывает?

– Бывает и такое. Вот вы сидите в своем академическом мире и рассуждаете о сущности бытия, а оно, это бытие, здесь, везде. В деталях, в ситуациях. Не знаю, как вы, а я верю в Бога и знаю, что у Него есть великий замысел, который нам неведом. И это правильно.

– Да, да, вы верно говорите. Есть Он, есть. Надо только попытаться Его почувствовать.

– Давление повысилось.
– Ладно, Иван, давайте спокойнее. Расслабьтесь. Все будет хорошо. Продолжаем.
При костнопластической трепанации фрезевые отверстия наносят на расстоянии 6–7 см между ними ручным коловоротом Дуайена или с помощью специальной машины с режущим сверлом. Ложечкой со дна фрезевого отверстия удаляют свободные или относительно свободные обломки внутренней костной пластинки. Затем проводят между костью и твердой мозговой оболочкой узкий эластичный металлический проводник с проволочной пилой. Если проводник не выводится во второе отверстие, его можно приподнять с помощью узкого элеватора. Последний пропил выполняется не до конца, чтобы получилась ножка из надкостницы и мышцы. В случае необходимости можно удалить кусачками кость по нижнему краю трепанации. Элеватором приподнимают костный лоскут, отделяют возможные сращения его с твердой оболочкой, затем лоскут откидывается. Черепная коробка вскрыта.

Был вечер. Ваня задерживался на работе. Его мама смотрела в своей комнате телевизор. Маша гладила белье в гостиной. Коля играл с мячом. На кухонной плите закипала вода в ведре, пора было купать ребенка. А тот в это время ударил мяч ногой так, что он попал прямо в ведро с водой.

Коля был мальчик самостоятельный и ходил уже в подготовительную группу детского сада. Он не стал обращаться ни к кому, а взял табурет, поставил его поближе к плите и встал на него коленями. Затем он попытался дотянуться до мяча, но у него это не получилось, и он потянул за край ведра. Знаете, такое машинальное движение приблизить объект. Полное кипятка ведро полностью опрокинулось на мальчика. Все произошло так быстро, что Коля даже не успел закричать.

Это все не произвело значительного шума.

Кипящая вода в ведре. Кипящая вода на ребенке. Ребенок, почти мгновенно задохнувшийся в болевом шоке. И наконец, обваренное детское тело, соскользнувшее с водой на пол. Ужас так сильно раскрыл глаза ребенка, что они застыли навсегда. Только тело еще несколько секунд конвульсивно дергалось.

Маша, услышав шум на кухне, быстро побежала туда.

Наверное, она успела увидеть своего сына, лежащего в трусиках и маечке рядом с плитой. Его красное, обваренное тельце. А может быть, ей повезло, и она не увидела ничего этого, потому что поскользнулась на мокром полу и, виском ударившись об острый угол мойки, мгновенно скончалась.

Согласитесь, какое это счастье: не видеть, как умер твой ребенок. Или увидеть, но сразу умереть.

Нина Петровна, услышав странные звуки, забыла о том, что минуту назад намеревалась принять таблетку нитроглицерина и уменьшить боли в сердце, с трудом поднялась с дивана, запахнула на груди махровый халат и пошла на кухню.

Напряжение так быстро возросло, что, подойдя к двери, она уже интуитивно держала руку у сердца, пытаясь унять сердцебиение.

Вот она увидела все. И маленькое скрюченное тельце с искаженным лицом, и любимую Машу, лицо которой было залито кровью. Но это было последнее, что она увидела в этой жизни.

Нина Петровна тихо опустилась на пол и, прислонившись к стене, продолжая держаться за сердце, умерла.
Минут через десять домой вернулся Иван.
Для вскрытия твердой мозговой оболочки ее поверхностный слой приподнимают концом скальпеля, захватывают глазным хирургическим пинцетом, надсекают, подводят мозговой шпатель и по нему далее рассекают оболочку головного мозга. При отсутствии шпателя в отверстие вводят тупоконечные ножницы и продолжают дальнейшее рассечение с их помощью. При продвижении ножниц вперед бранши с некоторым усилием приподнимают оболочку вверх, что предотвращает повреждение коры мозга.

– Как вы, Иван, живы?

– Это я у вас должен спросить!

– Живы, живы, раз еще шутки понимаете. Аварию помните? Как вас нашли, помните?

– Нет. Почти ничего. Какие-то отрывки. Ничего связного.

– Ничего. Картина восстановится. Сознание – удивительная вещь. Из любых обрывков складывает общую картинку, и почти всегда логичную. Вы замечали?

– Да, и не раз. Как там у меня дела?

– А вот это я у вас должен спросить. Как у вас дела? Как вы себя чувствуете?

– Вроде нормально. И все-таки скажите мне, что там у меня? Что-то серьезное?

– А как вы думаете? Если мы к вам в голову залезли, серьезно это или нет?

– Конечно.

– Вы же попали как-то сюда? Значит, было плохо. Но сейчас лучше. Вы лучше стали говорить. Значит, все будет хорошо. Бог за вас.

– Я что-то не пойму, вы обо мне говорите или о Боге?

– А разве это не то же самое?

– Доктор, вас как зовут? Не Игнатий Лойола? Нам с вами надо было местами поменяться. Все хирурги такие философы, или только в провинциальных больницах?

– Какой я философ! Я обычный слесарь. Или удаляю, или пришиваю. Иногда прочищаю. Вот и вся философия. Это вы, романтики, всё приукрашиваете, а я как постою каждый день пять-шесть часов в операционной, так кроме бутылки пива перед телевизором и думать ни о чем не хочу.

– Так вы мне скажете, в конце концов, что там у меня?
– Пожалуйста. Был сильный удар. Образовалась гематома. Поскольку она создавала компрессию на участки мозга, ее необходимо было срочно удалить. Что мы и сделали. Теперь осталось все это заштопать, и вы свободны. Ну, будем заканчивать.
По окончании операции необходимо восстановить целостность черепной коробки и мягких покровов черепа и в первую очередь обеспечить герметичность субарахноидального пространства во избежание ликвореи и вторичного менингита. До закрытия твердой мозговой оболочки надо убедиться в тщательности гемостаза при исходном артериальном давлении. Если после основного этапа оперативного вмешательства возникают показания к декомпрессии, лоскуты твердой мозговой оболочки свободно укладывают на мозг без наложения швов, дефект оболочки покрывают фибриновой пленкой, костный лоскут удаляют, и герметичность субарахноидального пространства восстанавливают путем тщательного зашивания подапоневротической клетчатки, мышцы, надкостницы. Ушивают их обычно в один слой частыми узловыми или непрерывными шелковыми швами, затем швы накладывают на кожу вместе с galea aponeurotica. Если ее нельзя зашить из-за выпячивания мозга, проводят массивную дегидратацию мозга, люмбальную пункцию, выполняют пластику дефектов черепа.

Ребенок, жена, мать. Мать, жена, ребенок. В какой последовательности ни теряй, все равно больно. Может быть, это и есть вера, надежда и любовь? А если потерять сразу всех? И мать как веру, и ребенка как надежду, и жену как любовь.

Мы ведь существуем в людях. В близких людях мы существуем более чем. В них часть нашей духовности, часть нас самих. В нас часть их духовности, часть их самих.

Теряя их, мы теряем часть своего Я?

Наверное.

Но мы становимся другими. Это наверняка. Потому что из нашей системы координат, из системы нашей жизни выпадает звено, создававшее прочность всей конструкции под названием «жизнь». И это не какая-то абстрактная жизнь, не оперирование категориями «человек» и «люди», а наша личная жизнь и наши личные люди.

Примерно в таком направлении развивались мысли Ивана, когда он ехал за город.

Он ничего не тронул в квартире. Он никому не позвонил. Он даже не переоделся. А только взял ключи от дачи и вышел из дома. Его не интересовало ничего. Мысли работали спокойно и очень глубоко. Мозг не воспринимал действительность, а лишь соглашался с командами тела и наблюдал за ними.

Он осознавал, что плохо различает дорогу из-за моросящего дождя, но волновало его только одно. Доехать к загородному дому и умереть. Биологическая система, именуемая раньше Островым Иваном Ивановичем, переключилась только на одну, последнюю задачу: смерть.

Остались пространство и цель. Не было времени. Оно или остановилось, или уже умерло. Перестала существовать и материя, остались только дух, воля, сознание.
И затухающее сознание билось из последних сил.
– Эй, друг, ты что-то там притих. Как там показатели?

– Всё в порядке. Давление, пульс, дыхание в норме.

– Иван! Вы как там?

– Нормально. Нос чешется.

– Думаете, к пьянке? Шучу. Сестра, вытрите ему лицо влажной салфеткой.

– Тот, в которого вы врезались, ничего. Отделался сотрясением мозга. Вроде говорят, спал на обочине. Как вы его не увидели?

– Ребята со «скорой» говорят, у того габариты не горели. Так гаишники сказали.

– Ты всегда, Надюша, первая все знаешь. Давай тампоны и готовь перевязочный материал.

– Иван, идем на посадку. Держись. Будешь как новенький и начнешь новую жизнь.

– Он плачет.

– Да что с тобой?

– Ничего, ничего. Я хотел умереть.

– Чего, чего? Не понял? Хотел умереть?

Хирург поднял руки и обошел стол, чтобы посмотреть в лицо тому, кого оперирует.

– Ты что? Молодой красивый мужчина в расцвете сил, ученый, и такое говоришь.

Врач на секунду задумался, но тут же вернулся к своему месту.

– Нельзя, нельзя так думать. Что же это получается – авария тебя спасла? Вместо того чтобы умереть, ты воскрес. Цени это. Ох, цени. Тебе судьба подсказки дает. Ты же философ. Умнее всех нас тут, а то, что перед твоим носом, не видишь.

Он вопросительно посмотрел на операционную сестру.
Сестра заглянула Ивану в лицо и, посмотрев на хирурга, кивнула.
Пластика дефектов черепа может быть осуществлена методом аутопластики или аллопластики, где используются плексиглас, полиэтилен и другие полимерные материалы. На практике предпочтительнее использование аллопластических материалов, которые легко стерилизуются и моделируются, практически не вызывают реакции окружающих тканей, не требуют закрытия дефектов твердой мозговой оболочки.

Как? Как теперь жить? Для чего? Для кого?

Написать еще одну докторскую диссертацию и умереть в одиночестве в пустой квартире. Говорить студентам о принципах и категориях, утративших значение, или признаться в смерти философии. Признаться, что никто ничего не знает. Все, что было написано или придумано, – продуманно придумано. Выстроено, сконструировано на основе всего одной или двух идей. Часто по заказу. Иногда по самочувствию. Но всегда субъективно.

Где найти того, кого можно взять за руку, посмотреть ему в глаза и услышать нужные слова, известные только ему и настолько верные, что сознание даже не дрогнет для их анализа и примет на веру?
Вера и разум. Воля и логика. Вера. Вера. Вера. Она же и любовь, она же и надежда.

– Иван, ты футбол любишь?

– Нет. Много движений и никакой логики. Как рулетка.

– А зря. Тебе полезно. А то думаешь, думаешь целыми днями, наверное. Надо расслабляться.

– Вот и расслабился. Лежу теперь перед вами, а вы ковыряетесь во мне, расслабленном.

– Я бы вас всех, интеллигентов, в глубинку России посылал пожить немного. А то сидите там, в столице, по кабинетам и бумажные халабуды строите. И свое здоровье гробите, и людей видите в цифрах и фактах.

– Мы нужны, если мы есть.

– Так и бандиты, значит, нужны, если они есть. И болезни. И войны. Так, что ли?

– Вы верующий, вы и объясняйте, а я уже ничего не знаю.
– Быстро ты сдался. Вот так и страну бросили, как только трудно стало. Да я тебя не упрекаю. Не упрекаю. Просто мы как делали свое дело, так и делаем. Нам некогда менять идеологию и вероисповедание. Нам людей надо спасать. И только если уже есть нечего, по ларькам идем чипсы продавать. Вот вам и вся философия.
Костный дефект освежают щипцами, по возможности придают округлую форму со скосом краев. Определяют размеры трепанационного отверстия, закрывают рану салфеткой и приступают к подготовке трансплантата. Берут пластинку из органического стекла и наносят на нее контуры дефекта черепа. Периодически подогревая пластинку на спиртовой горелке, изогнутыми ножницами вырезают трансплантат необходимой величины и формы.

Стерильным напильником сглаживают края трансплантата и придают им скос с таким расчетом, чтобы пластинка точно прилегла к краям дефекта кости черепа. Подогревая трансплантат, моделируют его по форме черепа.
Дрелью просверливают 3–4 отверстия по краям костного дефекта, отверстия делают и в соответствующих местах протеза. Протез укладывают в трепанационное окно и закрепляют его толстыми шелковыми швами. После этого накладывают швы на апоневроз и кожу.
Как все-таки настроение меняет внешность человека. Или это наше восприятие так чутко реагирует на изменения мимики? Каким опасным должен был быть человек для своих же собратьев, если они научились так тонко улавливать его настроение и отсутствие агрессии по глазам, губам, лицу.

Такой простой механизм, как лицевые нервы, стал основным индикатором нашего состояния. Занятно. Очень занятно.

Иван лежал на кровати и, держа в руках небольшое зеркало, разглядывал свое лицо, вернее, то свободное пространство на нем, которое осталось незабинтованным.

– Ну что, Иван, прорвались. – В дверях стоял крупный седой мужчина в белом халате, а за ним медицинский персонал.

Иван кивнул головой.

– Как ты себя чувствуешь?

– Большая слабость.

– Это пройдет. Что еще беспокоит?

– Кажется, Земля стала быстрее вращаться. Как вас зовут, доктор? Нас как-то никто друг другу не представил.

– Ты молодец. С такой травмой и продолжаешь шутить. Николай Павлович меня зовут. Ты почти не терял сознание во время операции. Видишь, какой организм, борется за тебя, и пока успешно. Тебя посмотрят невропатолог и психиатр. Постарайся думать о хорошем и не волноваться.

– Теперь вы шутите, Николай Павлович. Я потерял все, понимаете, все.

– Нет, не понимаю. Пока ты жив, ничего не потеряно.

– Демагогия.

– Николай Павлович, в ординаторской вас ждет отец Феодосий, – сказала вошедшая в реанимационную палату сестра.

– Скажите ему, пусть идет в свою палату и лежит. Я приду к нему, – ответил хирург через плечо. Опять обернулся к Ивану. – Это с ним ты столкнулся. Его машина стояла на обочине, и ты ее не заметил. Ребята со «скорой» сказали – удар был такой сильный, что тебя выбросило из машины на дорогу через лобовое стекло. Падая, ты ударился затылком об асфальт. Прямо на проезжую часть. Тебя бы точно задавили, если бы не отец Феодосий. Он получил сильное сотрясение мозга и все-таки вытащил тебя на обочину и вызвал «скорую». Вот так. Твой идейный враг спас тебя, философ. Рвется домой. Не хочет лежать. Если у тебя все будет хорошо этой ночью, завтра переведем в палату. Может, познакомишься с ним.

Приблизив свое лицо почти вплотную к Ивану, произнес почти шепотом:

– Слушай, Иван, я знаю такой тип людей, как ты. Постоянно изводите себя и не видите ничего вокруг, но, пойми, я хирург, – произнес он по слогам, – понимаешь? Я хирург тела, а не души. Что ты киснешь и смотришь на меня, как перед казнью? Думаешь, ты один в этом мире страдаешь? Я прошу тебя, не губи мою работу. Держи себя в руках.

– Я постараюсь. Постараюсь, – тихо ответил Иван.
– Постарайся, дружок, постарайся. Тебе сделали сложную операцию, и если будешь грузиться, это сильно повредит. Ладно, я позже зайду к тебе. Держись.
– Ванюша! Ванюша, просыпайся. Просыпайся, тебя ждет Николаша.

Привычный мягкий голос Маши.

Какое счастье почувствовать: все позади. Кошмар закончился. Безумие прекратилось.

Ничего не было. Ничего не произошло. Все привычно хорошо, и ожидать можно только лучшего. Счастье – это присутствие будущего. Оно есть. Оно вернулось. А вся жуть только приснилась. Как легко. Как спокойно.

Приблизительно так мыслилось Ивану, лежавшему с закрытыми глазами.

Сначала пришло осознание того, что он проснулся. Вернулся слух. Где-то слышалось слабое гудение. Наверное, холодильник. Звуки музыки. Это на кухне. Или у мамы в комнате. Хочется есть. Надо вставать. Завтракать. Обнять Николашу. Съездить с мамой на кладбище… В голову как будто ударили гирей. Ужас выдавил глаза наружу из-под век. Во рту пересохло. Он увидел серые стены. Капельницу у своей кровати. Тело, накрытое казенным одеялом. Больница. Все правда. Этот ужас – правда. За что? За что такие муки? Что он сделал плохого? Кому? Боже, Боже, Коленька, Николаша.

– Коленька, Коленька, – Иван не мог сдерживать рыдания. Слезы текли откуда-то изнутри, и он растирал их свободной рукой по лицу. – Коленька, Машенька, мама. Боже мой, Боже мой. За что? За что?

За его головой резко запищал какой-то прибор. Ворвалась сестра.

– Спокойно, спокойно, – ее молодость не вязалась с уверенностью, с которой она проделывала разные действия.

Вошел доктор.

– Что такое, Иван? Что случилось?

– Господи, как больно. Как больно! – сдавливались рыданиями слова из Ивана.

– Два кубика реланиума. Быстро, быстро. И принесите воды.

Доктор положил свою руку на лоб Ивана. Лоб был влажным. Принесли стакан воды.

– Выпей. Тебе надо успокоиться.

Иван немного отпил из стакана. Его рука дрожала. Медсестра ввела содержимое шприца в вену через катетер на руке. На какое-то время Иван стал безучастным ко всему и лишь изредка вытирал слезы. Приступ проходил.

– Слушай, Иван, что там у тебя случилось?

– Я не знаю. Я пришел домой. Все мертвы. Коленька, Маша, мама. Все. – Рыдания усиливались. – Понимаете, все. Господи, за что?

– Спокойно, спокойно. Тебе надо успокоиться.

– Да что вы такое говорите? Как успокоиться? Мама, жена, сын. Все сразу. Вы понимаете?

– Иван, кому из твоих близких можно позвонить?

– Я же вам объясняю: ни-ко-му.
Чувствовалось, что он становится спокойнее, но это было медикаментозное спокойствие, скорее похожее на одеревенение, чем на успокоенность. Если верно, то покой – отсутствие желаний.
– Папа, просыпайся, тебя мама зовет, – четко произнес Николаша.

На мгновение мелькнула надежда, но сознание возвратило Ивана к воспоминаниям. Проснувшись, он без сил лежал с закрытыми глазами. Не было никаких желаний, но не было и покоя в душе. Душа имела вес. Она давила где-то в районе головы и груди одновременно. Рядом с кроватью он чувствовал чье-то присутствие. Это оказалась медсестра.

– Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, нормально.

– Я позову Николая Павловича.

Восемьдесят килограммов протоплазмы, сформированной в сложную биологическую систему с функциями поглощения и выделения. Кроме тяжести и бессилия, никаких других ощущений. Почти никаких мыслей. Мозг вяло сканирует какую-то ветхую материю из отрывков прошлого и диагностики действительного.

Подошел доктор, пристально посмотрел в глаза Ивану. Неприятно. Такое бесстрастное наблюдение за страданиями.

– Тут у нас лежит ваш коллега по несчастью, отец Феодосий. Выписать я его все равно не могу, хоть он и настаивает. Я рассказал ему о вас, Иван, он хочет поговорить с вами. Вообще-то этого нельзя. Стерильность и все такое, но я подумал, что в такой ситуации можно разрешить. Вы не против?

Иван вяло махнул рукой, выражая скорее безразличие, чем согласие.

– Он, кстати, на вас не в обиде за аварию.

Помолчали.

– Сейчас его оденут, и он придет.

Еще помолчали.

Доктор встал.

– Ну, я пойду. Я тут рядом буду.

Он все стоял, стесняясь своего бессилия.

Открылась дверь, и в палату вошел высокий и очень худой человек. Медицинская шапочка подчеркивала его большие темные глаза и бородку.

– Проходите, отец, проходите, – с облегчением, граничащим с надеждой, сказал доктор. – Вот знакомьтесь – это Иван Иванович.

– Здравствуйте, и храни вас Господь, – спокойно проговорил батюшка.

– Ну, я пока пойду. Присаживайтесь, отец, – и доктор поставил у кровати стул.

Священник перекрестился и осторожно сел. Он осмотрел спокойным взглядом палату и так же спокойно осмотрел лежащее на кровати тело.

– Доктор сказал, страдаете вы отчего-то, – проговорил священник, глядя куда-то в пол.

Иван безразлично смотрел в потолок.

– Вы простите меня, ради всего святого, видимо, заснул я на той дороге. Бог свидетель, не желал я ничего плохого.

Он перекрестился, бормоча что-то.

– Вы не виноваты. Никто не виноват, – тихо и безразлично произнес Иван.

– Да, да, на все Божья воля, и все же вы не держите на меня зла.

– Вы тут ни при чем. Я сам хотел умереть. Не получилось.

– Господь с вами. Что вы такое говорите? Грех так думать. Грех по любым законам. Мне доктор говорил о вашей беде, сочувствую и буду молиться за вас, но нельзя впадать в уныние. Вы молоды, образованны. У вас вся жизнь впереди. Надо быть стойким к бедам, выпадающим на нашу долю. Что же поделать? Все мы в руках Божьих.

– Вы извините меня, но я неверующий.

Священник улыбнулся и посмотрел на него.

– Нет неверующих. Все верующие. Просто кто-то раньше находит путь к Богу, а кто-то позже.

– О чем вы говорите? Какой Бог?

– Тот, Который свел нас с вами.

– Оставьте меня, пожалуйста. У меня нет сил с вами говорить. Тем более на богословские темы. – И, помолчав, добавил: – Хотя и плакать тоже нет сил.

– Ну что вы, что вы? Просто расскажите, что случилось. Вам станет легче. Не держите в себе зло. Даже на себя.

– А я не знаю, что произошло. Понимаете, не знаю. – Он смотрел священнику прямо в глаза и проговорил это тихо, но с силой. – Представьте себе, вы приходите домой, а там все мертвы. Безо всяких почему и отчего вас бросают в костер и обрекают на вечные муки. А вы мне тут о Боге говорите.

В его глазах стояли слезы.

– Моему сыну было всего пять лет. Мама, которая всю жизнь трудилась, никому ничего плохого не сделала, слова плохого не сказала. Жена, одно счастье. И все, все сразу. Господи, хоть бы я умер.

Он опять уставился в потолок.

– Вы полежите, успокойтесь, а я вам прочту кое-что. Просто послушайте.
В руках священника оказалась небольшая книга. Он достал откуда-то из-под сердца очки, раскрыл ее, полистал и спокойным уверенным голосом начал читать:

...

Книга Иова

[1]

«Был человек в земле Уц, имя его Иов; и был человек этот непорочен, справедлив и богобоязнен и удалялся от зла. И родились у него семь сыновей и три дочери. Имения у него было: семь тысяч мелкого скота, три тысячи верблюдов, пятьсот пар волов и пятьсот ослиц и весьма много прислуги: и был человек этот знаменитее всех сынов Востока.

Сыновья его сходились, делая пиры каждый в своем доме в свой день, и посылали и приглашали трех сестер своих есть и пить с ними. Когда круг пиршественных дней совершался, Иов посылал за ними и освящал их и, вставая рано утром, возносил всесожжения по числу всех их и одного тельца за грех о душах их.

Ибо говорил Иов: Может быть, сыновья мои согрешили и похулили Бога в сердце своем. Так делал Иов во все такие дни.

И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришел и сатана. И сказал Господь сатане: Откуда ты пришел? И отвечал сатана Господу и сказал: Я ходил по земле и обошел ее. И сказал Господь сатане: Обратил ли ты внимание твое на раба Моего Иова? Ибо нет такого, как он, на земле: человек непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла. И отвечал сатана Господу и сказал: Разве даром богобоязнен Иов? Не ты ли кругом оградил его и дом его и все, что у него? Дело рук его Ты благословил, и стада его распространяются по земле; но простри руку Твою и коснись всего, что у него, – благословит ли он Тебя? И сказал Господь сатане: Вот, все, что у него, в руке твоей; только на него не простирай руки твоей. И отошел сатана от лица Господня.

И был день, когда сыновья его и дочери его ели и вино пили в доме первородного брата своего, и вот приходит вестник к Иову и говорит: Волы орали, и ослицы паслись подле них, как напали Савеяне и взяли их, а отроков поразили острием меча; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе. И еще он говорил, как приходит другой и сказывает: Огонь Божий упал с неба и опалил овец и отроков и пожрал их; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе. И еще он говорил, как приходит другой и сказывает: Халдеи расположились тремя отрядами и бросились на верблюдов и взяли их, а отроков поразили острием меча; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе. Еще этот говорил, приходит другой и сказывает: Сыновья твои и дочери твои ели и вино пили в доме первородного брата своего; и вот, большой ветер пришел от пустыни и охватил четыре угла дома, и дом упал на отроков, и они умерли; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе.

Тогда Иов встал и разодрал верхнюю одежду свою, остриг голову свою и пал на землю и поклонился и сказал: Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь.

Господь дал, Господь взял; как угодно было Господу, так и сделалось; да будет имя Господне благословенно!

Во всем этом не согрешил Иов и не произнес ничего неразумного о Боге.

Был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришел сатана предстать пред Господа. И сказал Господь сатане: Откуда ты пришел?

И отвечал сатана Господу и сказал: Я ходил по земле и обошел ее. И сказал Господь сатане: Обратил ли ты внимание твое на раба Моего Иова? Ибо нет такого, как он, на земле: человек непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла, и доселе тверд в своей непорочности; а ты возбуждал Меня против него, чтобы погубить его безвинно.

И отвечал сатана Господу: Кожу за кожу, а за жизнь свою отдаст человек все, что есть у него; но простри руку Твою и коснись кости его и плоти его, – благословит ли он Тебя? И сказал Господь сатане: Вот, он в руке твоей, только душу его сбереги. И отошел сатана от лица Господня и поразил Иова проказою лютою от подошвы ноги его по самое темя его.

И взял Иов себе черепицу, чтобы скоблить себя ею, и сел в пепел вне селения.

По многом времени сказала ему жена его: Доколе ты будешь терпеть? Вот, подожду еще немного в надежде спасения моего. Ибо погибли с земли память твоя, сыновья и дочери, болезни чрева моего и труды, которыми напрасно трудилась. Сам ты сидишь в смраде червей, проводя ночь без покрова, а я скитаюсь и служу, перехожу с места на место, из дома в дом, ожидая, когда зайдет солнце, чтобы успокоиться от трудов моих и болезней, которые ныне удручают меня.

Но скажи некое слово к Богу и умри.

Но он сказал ей: Ты говоришь, как одна из безумных: Неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать?

Во всем этом не согрешил Иов устами своими.

И услышали трое друзей Иова о всех этих несчастьях, постигших его, и пошли каждый из своего места: Елифаз Феманитянин, Вилдад Савхеянин и Софар Наамитянин, и сошлись, чтобы идти вместе сетовать с ним и утешать его. И подняв глаза свои издали, они не узнали его; и возвысили голос свой и зарыдали; и разодрал каждый верхнюю одежду свою, и бросали пыль над головами своими к небу. И сидели с ним на земле семь дней и семь ночей, и никто не говорил ему ни слова, ибо видели, что страдание его весьма велико».

Священник замолчал, потому что появился доктор, который подошел к кровати, посмотрел на Ивана и молча вышел из палаты.

Иван лежал с закрытыми глазами и открыл их, лишь когда хирург вышел.

Отец Феодосий перекрестился и продолжил было читать, но вошла сестра и, подойдя к священнику, наклонилась к его уху и что-то проговорила шепотом.

– Да, да, я понимаю, понимаю, – ответил батюшка, встал и направился к двери.

– Отец, отец, – позвал вдруг Иван. – Подойдите ко мне.

– Я думал, вы спите, – обернулся к нему священник, – и, признаться, немного зачитался.

– Нет, я слушал, внимательно.

Отец Феодосий приблизился к кровати.

Помолчали.

Затем он посмотрел на сестру; та, проявляя понимание, кивнула головой и вышла из палаты.

– Если даже сам Бог так иррационален, то что заставляет нас быть рациональными? Что удерживает нас в этом мире?

– Вот-вот, вы уловили суть, но рассуждаете как ученый человек. Вы не виноваты. Вас научили хорошо думать, и, к сожалению, вы перестали воспринимать мир сердцем. И теперь, когда оно болит, ваше рациональное мышление не может это объяснить, и вы страдаете еще больше. Но я отвечу на ваш вопрос. Люди живут, потому что имеют надежду, любовь и веру, конечно. И заметьте, с точки зрения вашей научной логики это абсолютно иррациональные чувства! Но они есть.

– Вы, наверное, счастливый человек, батюшка?

Отец Феодосий склонил перед ним в задумчивости голову.

– Ну что вы. Я все время в поиске, как многие обычные люди. У меня очень много вопросов. Может быть, даже слишком много. Если вы думаете, что я знаю больше вас и уже что-то нашел, то вы ошибаетесь. Знаете что? Представьте себе, что вы в горящем здании на последнем этаже, и выхода у вас нет. Или на тонущем корабле. И вы не один, а с вами десять или двадцать детей. Мальчиков и девочек. Лет девяти-десяти. И все они ужасно напуганы. Да и вам страшно, вы же живой человек. Согласитесь, что, кроме любви и надежды, у вас ничего для них нет. Из двух ваших сущностей, животной и человеческой, вы должны отдать предпочтение только одной из них. И я знаю, у вас доброе сердце, вы не оставите сирот без слов любви.

Он положил свою руку на руку Ивана, которая лежала поверх одеяла.

– Я буду молиться за вас. Будьте мужественны.

– Помолитесь и за мою семью, – тихо произнес Иван.

– Непременно, непременно. Храни вас Господь, – священник перекрестил его и пошел к двери.

– А чем закончилась та история про Иова?

– Мы поговорим еще об этом. Я здесь, – уже в дверях ответил отец.

– Отец… извините…

– Отец Феодосий.

– Отец Феодосий, спасибо вам. Мне стало лучше.

– Слава Богу, слава Богу.

И священник закрыл за собой дверь.

Дверь закрылась и в сознании Ивана. Он опять погрузился в себя, в то ужасное место, где случилась беда всей его жизни. Где любое воспоминание так или иначе было связано с этой прежней жизнью и не могло не вызывать боль.

Он был один, и боль была одна. В сущности, это было справедливое противостояние. Два достойных друг друга оппонента должны были либо отстоять себя, либо исчезнуть. И никакая сила, никакая третья воля не могли помешать или даже вмешаться в это состязание.

Иван понимал, что это не может продолжаться вечно. Он чувствовал, что нечто неведомое, совершенно ему неизвестное, – за него. Какая-то сила, могущественная и неощутимая, стоит на его стороне и с надеждой наблюдает за ним.

Он закрыл глаза, и ему представилось небо неопределенного цвета и бескрайнего в своей кажущейся пустоте, и там где-то, высоко, нечто огромное держит над ним свои ладони, и почти физически он ощущал исходящие от них силу, мудрость и покой.

– Иван Иванович, как вы себя чувствуете?

Он открыл глаза. Прислушался к своим ощущениям.

– Лучше.
– Вот и хорошо. Сейчас вы позавтракаете, а потом будем переселяться. Доктор разрешил перевести вас в обычную палату.
Коснувшись ресницы, перерождаясь,

Исчезла снежинка, в слезу превращаясь.

Холодная нежность на теплой щеке

С надеждой скользила, к земле возвращаясь.

Эти строчки возникли в его сознании непроизвольно, когда он шел по коридору, поддерживаемый сестрой.

Он встречался взглядом с проходящими мимо больными. Это были или отсутствующие взгляды, или любопытные. Люди волновались за себя и интересовались новым страдальцем. К обычному любопытству примешивалось еще и сравнение: «Он страдает так же, как я, или сильнее? Значит, мне повезло».

Тем приятнее было увидеть улыбающееся лицо отца Феодосия. Священник встал с кровати и протянул Ивану руку для приветствия.

– Не думал, что именно священник поможет мне, атеисту, в трудную минуту, – горько и насмешливо заметил Иван.

– На все воля Господа нашего. Не меня, а Его надо благодарить. И не стоит делать разницы между верой и неверием. Все мы дети. Отец один.

Устраиваясь на кровати, Иван думал о том, что такие разговоры не вызывают в нем раздражения, как это могло быть раньше. Более того, он действительно испытывал к этому странному человеку, отцу Феодосию, благодарность и уважение. Признаться, он и не думал, что священнослужители могут так ясно и грамотно выражать свои мысли и, главное, без надрыва и давления, а спокойно и ясно.

На тумбочке возле кровати священника стояли иконка и маленькая свечка. Там же лежали небольших размеров Библия и очки. На тумбочке Ивана было пусто, хотя позже сестра принесла кувшин с водой и стакан.

– Вас как зовут?

Тут только Иван увидел в углу третью кровать, на которой сидел небритый мужчина. Лоб его был забинтован так, что закрывал один глаз, а другой, мутный, покрасневший и выпученный, смотрел на него.

– Иваном меня зовут.

– А я Игнат. А с головой что? – твердым голосом продолжал мужик.

– Да так, ударился.

– Болит?

– Что? – переспросил Иван.

– Голова, говорю, болит?

– Да нет, уже все нормально.

– Так вот, батюшка, – продолжал Игнат, видимо, раньше начатый рассказ, – эта стерва…

– Не ругайтесь, пожалуйста, – попросил батюшка.

– Не буду. Но когда узнаете все, сами поймете, какая она сука.

– Не ругайтесь, пожалуйста, – терпеливо повторил отец Феодосий.

– Не буду, не буду. Короче, она стала ходить к этому старику соседу, когда Федька был в поле. И все такое. Короче, забеременела. А Федька – нормальный мужик, думает, его дитя будет. А старик, как я говорил, рыжий был. Один такой в деревне. Ну, так родила она, значит. А пацан рыжий-рыжий, аж красный весь. Ну, деревня заговорила, ясен пень, что, видать, сука эта, извиняюсь, блядь такая, от старика родила, стерва, извиняюсь. Сказал я Федьке, и он по пьяни прижал свою дуру, та и рассказала, что, мол, ходила приласкать старика, чтобы тот дом ей отписал и участок земли. Он, типа, одинокий. Да не рассчитала и залетела. И вообще, не для себя старалась, а чтобы им с Федькой все досталось. Ну, в общем, увидел я все, когда он за нею гонялся по двору с дрыном. Думаю, убьет, мать ее. Вступился. Так он мне по хребтине, а потом по башке как даст, козел безродный. Прости меня господи. Ну и что мне теперь делать, батюшка? Он же мне кум. В милицию вроде неприлично. И так оставлять тоже не хочется. Что скажете, отец?

– Что тут скажешь? – как-то обреченно проговорил священник, сидящий на кровати и все это время слушавший с опущенной головой. – Поступайте, как совесть велит, храни вас Господь.

– А вы что думаете? – обратился Игнат к Ивану. – Заявить мне в милицию?

И тут же добавил:

– А, так вы все пропустили. Я расскажу еще раз.

– Нет, нет, я все понял, – спохватился Иван. – Тут надо подумать, – отвертелся он от прямого ответа.

– Ладно, пойду покурю.

Игнат вышел из палаты.

– Вот вам и жизнь во всех ее проявлениях, – засмеялся священник. – Вы, наверное, редко сталкивались с такими людьми?

– Редко. Очень редко.

– А жаль. Это народ, и ему предстоит еще пройти юность и повзрослеть. Гордыня часто мешает увидеть естество человеческого бытия. Люди все больше живут в своих норках и коробочках, боясь выйти из них на волю и нарушить привычный ход рутинной жизни. – Он перекрестился, пробормотав что-то про себя.

– Но ведь человечество должно как-то развиваться?

– А вы полагаете, оно развивается? Оно движется в неизвестном направлении. Так уж случилось.

– Но разве не этого хотелось Богу?

Отец Феодосий посмотрел Ивану в глаза.

– Кто знает. На все Его воля. Может быть, это один большой урок, который люди должны усвоить.

– Что-то Россия медленно усваивает такие уроки.

– Это на наш, земной, взгляд медленно… У людей, у общества, как вы говорите, была внутренняя потребность перенести тяготы и испытания, что с нами случились. Вы считаете, наверное, что Ленин, Сталин или коммунистический режим были виноваты в том, что с Россией произошло. А мне думается, народ сам хотел быть истерзанным и униженным. Людское сознание должно было эти муки перенести для чего-то. Иначе оно бы сопротивлялось и не допустило тех беззаконий, что творились. Значит, общество нуждалось в крестном пути. На все воля Господа.

– Довольно безжалостно по отношению к конкретному человеку.

– Как сказано в Книге Иова, которую я вам читал, человек рождается на страдание, как искры в костре, чтобы устремляться вверх. Господь накажет, и Господь пожалеет. – И он перекрестился.

– Что же тогда Бог и что же тогда мир?

Батюшка заулыбался.

– Не думаю, что вы готовы принять истину. Поэтому не буду стараться вам объяснить… Вот вспомнил сейчас слова Борхеса, писателя Борхеса, он писал как-то, что роза цветет безо всяких «почему».

Помолчали.

– Все мы находимся в неведении относительно замыслов Творца, и в этом, я полагаю, наше счастье. Наша свобода – суть Его творения и основание нашего незнания. Не знаю, понимаете ли вы меня…

– Я понимаю, но трудно это принять.

– А вы раскройте свое сердце и освободитесь от страха…

– А вот и я. – На пороге стоял Игнат. – Там такая сестра… – и он глубокомысленно покачал головой.

Священник тоже покачал головой – и улыбнулся так, будто говорил с ребенком, хотя на вид Игнату было около пятидесяти лет.

Игнат уселся на кровати с надеждой приобщиться к разговору.

Помолчали.

– Может, в картишки сыграем? – неуверенно спросил он.

Никто не ответил.

– А, – догадался он, – вам же нельзя, – сказал он, глядя на священника. – Ну, может, тогда ты, Иван?

Тут в палату вошли доктор с сестрой.

– Игнат, – сразу начал хирург, – это ты спрятал бутылку в туалете?

– Какую бутылку? – с искренним недоумением, покраснев, воскликнул Игнат.

– А ну встань и дыхни, – потребовал доктор.

Игнат отвернулся и молчал.

– Так что?

– Ну, немного я отпил. Было дело. Это же полезно для здоровья. Быстрее все заживет. Дезинфекция там всякая. Что такого-то?

– Еще один раз, и я выпишу тебя из больницы.

– Больного-то?

– Больного, больного.

– Как вам не стыдно такое говорить человеку с пробитой головой. А еще доктор. Вы же давали клятву Родине. Лечить всех и вылечивать.

– Ладно, ложись и спи. И тихо себя веди.

Как по команде, Игнат улегся под одеяло и отвернулся к стене.

Доктор подошел к Ивану и присел на край койки. Взял его руку, заглянул в глаза, осмотрел повязку на голове и опять посмотрел в глаза.

– Как вы себя чувствуете, Иван Иванович? Что беспокоит?

– Физически все нормально. Морально лучше. Спасибо вам за отца Феодосия. Вовремя вы меня отвлекли… – Он замолчал.

– Все будет хорошо, – с чувством произнес доктор. – Давайте, как договорились, я вам помогаю, а вы мне, и вместе у нас все получится. Звонили ваши коллеги из института. Я не разрешил пока к вам приходить. Они сказали, чтобы вы не волновались, они все устроят с похоронами.

Иван отвернул голову к стене. Или это воспоминания придавили ее к подушке?

– Крепитесь, мой друг, крепитесь. Еще звонили из прокуратуры. Им надо с вами встретиться. Я пока их отговорил, но это все равно произойдет.

Помолчали.

Доктор пожал Ивану руку и пересел к священнику, лежавшему на кровати с книжкой.

– Как у вас дела, отец Феодосий?

Священник отложил книгу и снял очки.

– С Божьей помощью, все в порядке. Когда отпустите меня? А то дела ждут…

– Пару дней понаблюдаем, и, если все будет в порядке, пойдете домой.

Он посмотрел выразительно на батюшку и кивнул слегка в сторону Ивана.

Священник так же выразительно посмотрел и мягко кивнул головой в ответ.

После обеда Игнат продолжал спать в той же позе. Священник с книгой сидел на кровати. В больничном халате он выглядел немного неестественно, поскольку его сан не мог спрятаться в такой стандартной одежде.

Иван лежал на спине, а затем повернулся на бок, к священнику.

– Отец Феодосий, так чем закончилась история про Иова?

Священник отложил книгу, опустил немного очки и посмотрел поверх очков на Ивана.

– Хорошо. Я прочту вам несколько мест, но решать вам придется самому. Знайте это. У всех у нас разная судьба, от этого и слова мы понимаем по-разному, и смысл их раскрывается неоднозначно.
Он нашел нужную главу в Библии и начал читать:

...

«И отвечал Господь Иову из бури и сказал: Препояшь, как муж, чресла твои. Я буду спрашивать тебя, а ты объясняй Мне. Ты хочешь ниспровергнуть суд Мой, обвинить меня, чтобы оправдать себя? Такая ли у тебя мышца, как у Бога? И можешь ли возгреметь голосом, как Он? Укрась же себя величием и славою, облекись в блеск и великолепие; излей ярость гнева твоего, посмотри на все гордое и смири его; взгляни на всех высокомерных и унизь их, и сокруши нечестивых на местах их; зарой всех их в землю и лица их покрой тьмою.

Тогда и Я признаю, что десница твоя может спасать тебя».

Священник поглядел на Ивана.

Иван смотрел ему в глаза. Так продолжалось почти минуту. Затем отец Феодосий перелистнул страницу и продолжил:

...

«И отвечал Иов Господу и сказал: Знаю, что Ты все можешь, и что намерение Твое не может быть остановлено. Кто сей, омрачающий Провидение, ничего не разумея? – Так я говорил о том, чего не разумел, о делах чудных для меня, которых я не знал.

Выслушай, взывал я, и я буду говорить, и что буду спрашивать у Тебя, объясни мне.

Я слышал о Тебе слухом уха, теперь же мои глаза видят Тебя.

Поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле».

Отец Феодосий снова замолчал и через минуту прочитал последнее:

...

«И возвратил Господь потерю Иова, когда он помолился… и дал Господь Иову вдвое больше того, что он имел прежде.

После того Иов жил сто сорок лет и видел сыновей своих и сыновей сыновних до четвертого рода;

И умер Иов в старости, насыщенной днями».

Священник закрыл книгу и снял очки.

До вечера они не разговаривали.

Иван заснул. Ему снились забытые чувства. Он плакал и смеялся. Радовался и холодел от страха. Он шел по дороге, утопая по колено в пыли и переживая, что может испачкать белые туфли, надетые на голые ноги. Он пытался их разглядеть, но ноги были очень длинными, и он не мог увидеть туфли и понять, в каком они состоянии. А потом что-то рвануло его вниз с головокружительной высоты, и он проснулся.

Зашла сестра, оглядела палату. Подошла к Игнату и хотела разбудить его к ужину. Потрогала за плечо. Сильнее потрясла за плечо – и тут же выбежала из палаты.

Пришел доктор в распахнутом халате. Наклонился над Игнатом. Трогал его шею. Заглядывал в глаза. Затем выпрямился и сказал, что Игнат умер.

Его тело довольно быстро вынесли, и Иван остался наедине со священником.

Слова были неуместны. Священник, перекрестив несколько раз кровать, на которой лежал Игнат, пробормотал молитву, сам перекрестился и сел дальше читать свою книгу.

Несмотря на то, что Иван не мог есть и лишь выпил кефир, к вечеру ему стало легче.

Он сел на кровати и спросил священника:

– Отец Феодосий, а как вы попали на дорогу и заснули за рулем?

Священник задумчиво посмотрел на него.

– Это загадка для меня. Я не знаю, что произошло. Я не должен был быть там.

Лицо Ивана выразило удивление.

– Понимаете, несколько дней назад я поехал в деревню Селиваниха. Это по Волоколамскому шоссе, рядом со Снегирями. Прихожане сказали, там новый поселок, и есть нужда у людей в церкви. Хотят построить. Поехал я туда. За деревней лес. Повернул на проселочную дорогу, как рассказали. Заехал, видимо, далеко. Никого. И спросить не у кого. В общем, сломалась моя машинка. Старенькая была, но хорошая. Прихожане скадывались. Попробовал позвонить. Нет связи. Пошел пешком дальше. Много прошел. Наверное, не надо мне было с дороги сворачивать, но показалось мне, дома в лесу виднеются, вот я и сошел на тропинку. В глубине увидел строения. Похоже на казармы. Военная часть, наверное, была. Думаю, присяду, отдохну и пойду назад. Присел. Слышу – кто-то в кустах. Выходят. Девочка лет десяти, светлая такая, как одуванчик, и мальчик чуть постарше. Поздоровались. Спрашиваю, где тут поселок? Машина, говорю, сломалась, помощь мне нужна. А они шепчутся между собой и спорят. Наконец мальчик сказал, что отведут меня к взрослым. Здесь рядом, говорят. Ну, пошли. Все тропками. Недолго шли. И правда, вижу небольшой поселок, домов пятнадцать-двадцать, но все спроектировано аккуратно. Общий забор. Дорожки везде. А дети все время, что шли, особенно девочка все говорила мальчишке какое-то слово. Я понял, что про меня. Аник. Он аник. Я тогда не понял, о чем это они, – священник задумался. – Знаете, бывают явления настольно очевидные в своей невероятности, что они поражают наше воображение одной идеей возможности своего существования.

Аники и антианики

– Ну и где вас носило? – мужчина встал со ступенек крыльца и двинулся навстречу детям и незнакомцу. – Так вы нас радуете?

– Здравствуйте, – поздоровался священник, подойдя ближе.

Мужчина в ответ лишь кивнул и продолжал строго смотреть на детей.

– Мы больше не будем, Александр Александрович, – ответил мальчик, глядя на свои ноги, будто это они были виноваты в том, что завели его не туда.

– Не будем больше, – тихо повторила девочка.

– Анна вас искала, Вероника с Павлом. Кто вам разрешил уходить с занятий и тем более с территории? Что вы себе позволяете? Кто вас найдет в этом лесу, если вы заблудитесь? Все вам рады, а как вы радуете нас?

– Мы не будем больше, – промямлила девочка опять и тут же присела и стала с усердием завязывать на кроссовке шнурок.

– Ладно. Идите ко мне, – тем же строгим тоном приказал мужчина.

Дети подошли почти вплотную, при этом мальчик взял девочку за руку.

Александр Александрович положил им на плечи руки, а затем погладил их по голове.

– Вы наше счастье и радость, вы знаете это?

– Да.

– Да.

– И мы будем очень огорчены, если с вами что-то случится. А теперь идите к Анне.

Дети, как по команде, повернулись и побежали.

– Слушаю вас, – неприветливо обратился мужчина к священнику. – Как вы сюда попали?

– Я, собственно, заблудился, и у меня сломалась машина.

– А куда вы ехали?

– За Селиваниху. В поселок один.

Тут с неба начало капать. Начинался дождь и, судя по каплям, мог быть сильным.

– Ну и чем я могу вам помочь? – сухо спросил мужчина.

Священник задумался в растерянности. Его рубашка становилась мокрой от дождя, но никто его не приглашал укрыться, хотя в двух шагах была веранда с крыльцом.

– Так чем я могу помочь? – настойчиво спросил мужчина, выводя священника из оцепенения.

– Пройдем на крыльцо, – то ли спросил, то ли предложил священник.

Мужчина нехотя повернулся и пошел к ступенькам.

У дверей веранды мужчина разулся и посмотрел на обувь незнакомца. Тот уловил взгляд и тоже разулся. Они прошли внутрь, причем мужчина сразу уселся в кресло-качалку и стал разглядывать священника, а тот стоял перед ним, не зная, как поступить дальше.

– Присаживайтесь, – наконец произнес мужчина и рукой указал на второе такое же кресло.

Священник присел на его край, но тут же сполз глубже и откинулся. Это его смутило, и он опять попытался сесть ровно на край кресла. Кресло качалось, и ему было довольно сложно удерживать равновесие в такой позе. Но он наконец справился с этим и положил руки на колени, глядя на Александра Александровича.

– Вы меня извините, ради бога, за беспокойство, – извиняющимся тоном сказал священник.

Но мужчина, казалось, не обращал на него внимания, глядя, как дождь набирает силу.

Он был крупным, сильным, плотным. Длинные седые волосы зачесаны назад. Волевой подбородок, чувственные губы и сеть морщин у серых глаз создавали впечатление мудрого и спокойного человека. Он не был злой, он был холодный.

– Хватит извиняться. Что предлагаете?

– Я не знаю эти места. Подскажите, пожалуйста, как отсюда выбраться, Александр Александрович, – спокойно и вежливо сказал священник и тут же, не удержав шаткого равновесия, откинулся в кресле-качалке.

Собеседник улыбнулся.

– Давайте начистоту. Зачем вы сюда приехали?

– Я не ехал сюда. Я заблудился.

– Это я уже слышал. Я еще раз спрашиваю, кто вы такой и зачем явились сюда?

– Я заблудился, – повторил священник, нахмурившись и не понимая сути столь настойчивых расспросов.

Тут на порог веранды из дома вышла молодая красивая женщина и остановилась в дверях.

– Здравствуйте, – поздоровалась она с гостем спокойным голосом и улыбнулась.

– Здравствуйте, – ответил тот и опять попытался сесть в кресле ровнее.

– Саша, у нас гость, а ты мне не сказал, – с легким упреком обратилась она к Александру Александровичу.

– Я пока не уверен, что это за гость и что он тут делает.

– Извините, но я не совсем понимаю ваших вопросов. У меня нет никаких целей в вашем поселке. Я заблудился, и у меня сломалась машина. Если я чему-то помешал, извините меня. Наверное, мне лучше пойти, – и он встал с кресла.

– Саша, опять ты всех подозреваешь. Может, человек и правда заблудился? Ну зачем ты так?

Она подошла почти вплотную к священнику.

– Вас как зовут?

– Владимир, – чуть запнувшись, сказал священник.

– Володя, вы присаживайтесь и не сердитесь на него. Поверьте, у нас есть причины для беспокойства. Но, думаю, к вам это не имеет отношения. Хотите чаю?

– Да, спасибо, не отказался бы, а то сыро как-то, – проговорил он, возвращаясь в кресло.

– Хорошо, я сейчас приготовлю. Саша, ты будешь?

– Да, – ответил хозяин, все еще пристально глядя на гостя.

– Ой, извините, меня Леной зовут, а с Сашей вы уже познакомились, – сказала она, улыбнувшись, и вышла.

– Ладно, – примирительным тоном сказал Саша, – будем считать, что вы заблудились. А то шастают тут всякие, пытаются вмешиваться в нашу жизнь. А мы не любим этого. Нам это не надо. Мы ничего не скрываем, мы не секта какая-то, но и вмешиваться в нашу жизнь не позволим, – спокойно, но с внутренней агрессией сказал Саша.

Владимир покачал головой. Нахмуренный лоб говорил о том, что он не понимает происходящего и того, куда он попал. Зная, что вопросы могут быть истолкованы превратно, он решил наблюдать и ни во что не вмешиваться.

– У вас красивый поселок, насколько я успел заметить, – как можно нейтральнее сказал он.

– Да, – улыбнулся Саша, – он действительно отличный. Мы все предусмотрели, от прачечной до школы. Это наше счастье. И место замечательное. Я потому и удивился, когда вы тут появились, что так просто к нам не попадешь. Только здесь мы все спокойны и радостны. Вы-то, наверное, из города?

– Нет. Не совсем. Я в Подмосковье живу.

– А это все равно. Занимаетесь чем?

– Я священник. Православный.

– Что? Вы – священник?

Он громко засмеялся, как будто оказался в чем-то прав.

– Священник. Вы священник? Лена, ты где? Иди сюда.

Вошла Лена с подносом в руках.

– Ну чего ты шумишь, Саша? Я тут. Что такое?

– Ты послушай, кто тут у нас. Во-ло-дя, – произнес Саша.

Лена поставила поднос на маленький столик и стояла, с удивлением ожидая продолжения. Саша с улыбкой торжества, покачивая головой, смотрел то на Владимира, то на Лену.

– И что, Саша? – спросила Лена.

– Так он же священник. Ты представляешь себе? Священник. А как замаскировался – джинсы, рубашонка. Даже крест припрятал. И говорит, случайно у нас оказался. Ну ты посмотри.

Лена подвинула стул ближе к Саше, села и стала настороженно смотреть на священника.

– Что же вы сразу не признались, отец, как вас там?

– Отец Феодосий, – представился священник.

– Что же вы решили обмануть нас, отец? Владимир. Разве это не грешно? А? – все с той же издевательской улыбкой расспрашивал Саша.

– Я не собирался вас обманывать, – тихо произнес отец Феодосий, – я действительно в миру Владимир.

– Что же вы сразу не признались, что священник? – перебил его Саша.

– Я ничего не скрывал. Как-то так само получилось.

– Так зачем вы к нам пожаловали, отец? – уже спокойно и даже жестко спросил Саша.

– Да, зачем? – повторила вопрос Лена.

– Я правда заблудился, и у меня сломалась машина. А что касается моего сана, то извините меня ради Бога, я не придал значения этому в такой ситуации. Мы все просто люди. И я не совсем понимаю, в чем моя вина. Объясните мне, пожалуйста. Я не понимаю вашей агрессивности. Что тут такого, если я священник? – Он уже стоял перед ними.

Его искренность, видимо, тронула Лену, и она сказала:

– Саша, может, он действительно заблудился? Случайно.

– И ты веришь этой религиозной овце? Да он хотел втереться к нам в доверие, чтобы тайком проповедовать свою идиотскую любовь. Разве не ясно?

Тут на крыльце послышались голоса, и на веранду вбежали двое детишек, укрытых прозрачными плащами, и с ними девушка под зонтиком.

– Вот, привела разбойников, – со смехом проговорила она, но, увидев незнакомого человека, сдержанно поздоровалась.

Дети, не обращая ни на кого внимания, тут же скинули плащи и побежали к Лене.

Это были близнецы, мальчик и девочка, лет семи-восьми, различимые лишь по длине волос. Они одновременно обняли маму. Мальчик потянулся к ее уху и спросил тихо, но так, что всем было слышно, кто этот мужчина. Лена молчала, обнимая их обеими руками. За нее ответил Саша.

– А это попался один из главных Аников. Помните, вам в школе объясняли про самых опасных Аников? Их называют священники или попы. Вот один из них. Видите, вроде обычный человек, а Аник. Это у них такое свойство – внешне быть незаметными, чтобы входить в доверие, словами заходить в ваши головки, а потом порабощать и управлять вами, как куклами. Какое оружие они используют? Ну-ка, кто скажет?

– Любовь, – заученно, протяжно произнесли одновременно дети.

– Правильно, – похвалил их Саша.

Лена одобрительно улыбнулась, погладив обоих близнецов по головам и прижав к себе.

– Уходи отсюда, ты плохой, – вдруг выкрикнул мальчик.

– Мы тебя не боимся, потому что не будем тебя слушать, правда, мама? – проговорила девочка.

– Да, мои хорошие, вы молодцы.

Священник стоял в полной растерянности.

– Извините, но я не понимаю…

– Идите к себе, скоро будем ужинать, – сказала детям Лена.

Близнецы убежали.

– Вот в этом вся ваша подлая сущность. Кротостью и доверием войти в душу и там нагадить. Всю страну заразили этой своей любовью и к нам пожаловали.

– Да нет у меня никаких плохих мыслей, – оправдывался священник.

– Слышишь, Вероника, – обратился он к девушке, – как излагает. – И, улыбаясь, посмотрел на Лену.

Та понимающе покачала головой.

– Александр Александрович, я пойду? Меня Павлик ждет, – отпросилась Вероника.

– Как у вас там дела?

– Все хорошо. Мы радуем друг друга.

– Смотри, будьте осторожны.

– Ну что вы. Я же взрослая. И Павлик умный.

– Ну ладно, до свидания. Павлику привет.

Лена встала, обняла девушку и проводила к выходу.

– До свидания, – уже в дверях попрощалась со всеми Вероника.

Дождь продолжал лить уже не так сильно, но настойчиво. Лена зажгла свет. Саша качался в кресле, что-то обдумывая. Священник стоял, как первоклассник у доски, ожидая и не понимая.

– Наверное, мне придется уйти. Но я правда не понимаю, в чем моя вина. И ничего я вам не собираюсь навязывать или проповедовать. Вера – это свобода, и вы сами вольны выбирать свой путь. Никого насильно нельзя обратить в веру.

– Не говорите ерунды. Вы производите впечатление неглупого человека. Просто, как и большинство людей, больны, – оторвавшись от своих мыслей, произнес Александр. – Ладно, сядьте. Не идти же вам в дождь.

Последнюю фразу он сказал с явной досадой.

– Саша, я пойду, мне надо детей покормить, – обратилась Лена к Саше и, встав, ушла в дом.

Кивнув Лене, он опять обратился к священнику:

– Вы священник, значит, сильно верующий человек, так?

– Да, – покорно ответил отец.

– Значит, обман для вас грех.

– Да.

– Тогда скажите честно, как вы сюда попали и кто вас навел.

Священник сел на край кресла, вздохнул и, задумавшись, смотрел в пол. Затем поднял голову и посмотрел в глаза Александру.

– Я сказал вам правду, – спокойно произнес он.

– Ну хорошо, поверю вам.

Тут зашла Лена, подошла к Саше, наклонилась к его уху и что-то сказала.

– Ну хорошо, хорошо.

Она улыбнулась, погладила его по голове и вышла.

– Поймите, отец, здесь собрались люди, которых ваша любовь сильно опалила. Обожгла. Разрушила жизнь. И мы решили, что это зло мы никогда больше не пустим в свою жизнь. И детей убережем от этой болезни.

– Я что-то такое понял, кажется. А почему Аник? – спросил священник.

– Аники – это анахроники, то есть те, кто признает любовь как благо. Больные, не понимающие, что любовь – это анахронизм человечества. Причем разрушительный и один из самых ужасных. Хуже войн, таких же анахронизмов человечества.

– Но почему? Что же плохого в любви? И как это можно – жить без любви?

Александр Александрович закурил сигарету и задумался, глядя куда-то мимо священника.

А потом начал рассказывать.

– В детстве, в подростковом возрасте я переживал периоды, видимо, увлеченности. И тогда мне бы надо было задуматься над этим. Но некому было подсказать, научить, как я могу это сейчас делать для других. В общем, поддался я своей слабости и влюбился где-то в шестнадцать-семнадцать лет. Вначале было всё, как у всех. Радость, счастье, как мне тогда казалось. Долгая дорога к поцелую. Покороче – к постели. Она была самая красивая, самая лучшая, самая совершенная. Когда я занимался онанизмом, в моей голове были фантазии только о ней. Я готов был отказаться от семьи, только бы быть с ней. Она тоже была влюблена в меня. Проходило время, острота переживаний отступала, но любовь оставалась. Она была уже естественной средой моей жизни. Она была частью меня. Возникали ситуации недоверия, обиды, ревности. Но мы это как-то переживали. В какой-то момент я стал задавать себе вопрос: а является ли это моей жизнью, и как долго это будет продолжаться? Ведь я уже не представлял себя без нее. И что произойдет со мной, если ее не станет в моей жизни? Понимаете? Это уже был инстинкт самосохранения. Я начал пренебрежительно к ней относиться. Ну, делал вид. Пытался в действительности вести себя так, будто мне она безразлична. Пару раз даже сближался с другими женщинами. Но она оставалась во мне. И вот однажды, когда мы выясняли отношения из-за какой-то ерунды, я сказал ей, что не люблю ее, и все. Мы расстаемся. Она сначала тихо начала плакать, а потом разрыдалась, началась истерика. Она упала на землю. Кричала, чтоб я ее оставил, и все такое. Чуть ли не теряла сознание. Из жалости я проводил ее домой, и мы расстались. Однако уже вечером она позвонила мне и молчала в трубку. А позже позвонила и попросила о встрече. Я пришел. Она стала говорить, что не может без меня жить и готова умереть, если мы расстанемся. В общем, сдался я. Обнял ее, поцеловал, и мы провели с ней ночь. Таким образом, отношения продолжились. Но мне стало легче. Я как будто уже не был ей ничем обязан. И ее любовь стала ее личным делом, не касавшимся меня. Мы продолжали встречаться, но уже тогда, когда мне было удобно и я этого хотел. В душе я понимал, что по-прежнему люблю ее, но унижения и оскорбления облегчали мою жизнь.

Случилось так, что я уехал на неделю по каким-то делам. Вернувшись, позвонил ей, но она сказала, что занята и не может встретиться. Когда я начал настаивать, она вдруг сказала, что выходит замуж. Это был шок. Я побежал к ее дому. Она жила на первом этаже, я хотел постучать в окно ее комнаты – и тут увидел. Она сидела на коленях мужчины и целовалась с ним. От ужаса меня вырвало. Я очутился в аду, но трагедия заключалась в том, что ад был внутри меня, и я не мог от него избавиться. Понимаете, я предчувствовал, что так произойдет.

Он откинулся в кресле и закурил.

– Тот ужас, что я пережил, научил меня многому. Я начал прозревать и выздоравливать. На это ушло много времени. Но я понял, что это болезнь и надо остерегаться ее. Я выжил. А многих, слышите вы, многих раздавило, и они доживают свою жизнь калеками.

– А что стало с той девушкой?

– Это неважно. Хотя… Я встретил ее как-то, уже выздоровев. Обычная женщина. Ничего выдающегося. Милая по-своему. Сказала, что я был ее единственной любовью. Я рад, что вылечился и понял суть болезни.

А Лена? Умница, вышла замуж по большой любви за порядочного человека. Такого порядочного, что, полюбив другую женщину, бросил Лену. Так, говорят, он и живет, по любви. От одной любви к другой. А? По-вашему, это правильно? Правильно. Раз полюбил человек, так он и должен жить с любимым человеком. Да здесь почти все старшее поколение прошло через эту болезнь. А вот вы и такие, как вы, взращиваете эту болезнь. Это ваша религия сначала внушала людям любовь к Богу, а потом перенесла это на людей. Это ваше «возлюби» почти погубило цивилизацию. Благодаря вам появилась ненависть.

– Что же вы такое говорите, Александр? Какая ненависть?

– Если бы не появилась любовь, не появилась бы и ненависть. Это же два полюса, два антипода. Человечество могло избежать этой беды. Любовь появилась не так давно. И, может быть, для детства человечества она была и нужна. Это уже ученым надо подумать. Но, повзрослев, человечество должно было избавиться от этого. Переболеть, как корью, краснухой или ветрянкой. Так именно благодаря таким, как вы, эта болезнь приняла хроническую форму и никак не умрет. Хотя и отмирает. Вы – я имею в виду церковь, – потерпев поражение в борьбе за власть, поменяли форму порабощения людей и перешли на психологическую обработку умов, инфицируя всех любовью. Вы, выдавливая жалость, готовите почву для слабости, а на нее насаждаете любовь. А что такое любовь, если не порабощение одним человеком другого? Скажите мне? Разве не попадает человек в зависимость от своих чувств, в зависимость от другого человека? А разве вам не этого надо? Ведь вы посредничаете в любви между Богом и человеком. Вы же и несете «божественное» людям. Обрекая их на муки, разочарования и, в конце концов, толкая на войны и истребление. И заметьте, везде явно или в тени присутствует любовь. Просто где-то вы называете это патриотизмом, то есть любовью к Родине, а где-то любовью к людям. Именно вы толкаете людей на иррациональный путь. Ведь любовь поражает волю и сознание. Логику и мышление. Это еще Толстой заметил. Помните «Анну Каренину»? Ах, да вы и там все извратили. Но все равно, человек становится животным. Вы заинтересованы в том, чтобы доминировала чувственная сфера, лишающая человека рассудка, потому что такой он лучше управляется вами. Более послушен. Что скажете, отец? Неприятно слышать трезвую правду?

– Мне жаль, что вам и вашим братьям, извините, тем, с кем вы тут живете, пришлось страдать. Но это отрицательный опыт столкновения с действительностью. Существует ведь и другой опыт. Ведь в других случаях вы бывали счастливы и производите впечатление человека счастливого. Я не знаю, почему вы так ополчились на нас, на людей?

– Вот-вот, «на нас, на людей». Что вы объединяете? Люди это люди, а вы это вы. Человек рождается чистым, а вот вы его программируете своей гадостью. Но человечество инстинктивно идет по правильному пути. По нашему пути, а не по вашему. Сколько людей вступает в брак сейчас по любви?

– Наверное, большинство.

– А вот и ошибаетесь. Все меньше и меньше. Нормой стало желание молодежи избавиться от любви.

– О чем вы говорите? – удивился священник.

– Да, именно так. Ведь если раньше любовь была главным, а иногда достаточным основанием для брака, то сейчас норма – желание людей просто вместе пожить, то есть подождать, когда любовь пройдет и мышление сможет нормально оценить перспективы жизни вдвоем.

– А разве это не желание проверить истинность чувств? Убедиться, что это любовь, а не простое плотское влечение?

– Это вы так думаете. А на самом деле люди интуитивно защищают себя от принятия неправильного решения. Хорошо, что ваша церковь терпит поражение за поражением и утрачивает влияние. Сама религия остается уже скорее как традиция, но не как религиозное мировоззрение, а то бы человечество давно погибло от любви к ближнему своему и желания сделать любимый мир еще лучше. Вдумайтесь в мои слова. Человечество живо, потому что живо рациональное мышление, а не те чувства, к которым вы его подталкиваете все время. Поймите, я не противник религии, что случилось, то случилось. Религия принесла в свое время прогрессивную мораль и этику, но осталась с ними навсегда, тогда как человечество ушло дальше в своем развитии. Ну а вы остались у разбитого корыта, понимаете? Человечество выросло из религии, как из одежды. Она слишком мала, чтобы удовлетворить нормального, а не плененного вами человека. Правда, у вас еще есть союзники, провозглашающие общегуманитарные ценности и пропагандирующие любовь.

– Но как же без любви. Ведь это то, что делает жизнь прекрасной. Ведь матери любят своих детей, как же без этого…

– Вот поэтому вы и аники для нас и для наших детей – вымирающий вид, цепляющийся за свою болезнь. Знаете, как психосоматики, которые боятся расстаться со своими болезнями, так как это удовлетворяет какие-то другие их потребности или оправдывает их бездеятельность. Да вы, наверное, не поймете, – улыбаясь, откинулся в кресле Александр.

Священник все это время сидел сгорбившись, как будто под гнетом, и лишь изредка поглядывал на собеседника.

– Вы не поймете, потому что в каждом из вас жив рабовладелец. Вы все хотите иметь рабов или хотя бы одного, который бы всецело принадлежал вам. А вы бы его любили за то, что он ваш, – спокойно и немного высокомерно говорил Александр. – Любовь – это рабовладение, а на улице двадцать первый век, батюшка, – иронично закончил он.

За окнами слышался вялый шум дождя. В доме смеялись дети. Священник молчал. Бывают ситуации, когда очевидность аргументов выглядит беспомощной и неуместной. Ведь аргумент – он один. Ну, пусть несколько. Но что, в сущности, они могут противопоставить массиву мировоззрения? Да ничего. Конечно, слабая надежда, что один из аргументов может оказаться той самой точкой опоры, которая перевернет массу всей мысли, сохраняется. Но это как в физике, скорее похоже на цирковой трюк. Не понимая внутренних механизмов, мы видим лишь их визуальное воплощение. Что важнее: наши чувства или реальность, их порождающая? Ведь это противоположности.

Пришла Лена. Она была уже не в платье, а в уютном спортивном костюме.

– О чем вы тут?

– О болезни говорили, – совершенно спокойно сказал Александр.

– Саша, это бесполезно. Ты только нервничать будешь. Человек или включается в жизнь, или живет в иллюзиях. Идемте ужинать.

Они прошли в гостиную, где стоял большой стол и вся мебель была светлых тонов. Яркий свет от большой люстры создавал ощущение радости и покоя. Это ощущение дополнялось от соприкосновения с большим желто-голубым ковром с толстым ворсом. На стенах висело несколько картин с морскими пейзажами. Ощущение гармонии и завершенности.

Саша сел на место хозяина. Слева от него посадили священника, а Лена, закончив накрывать на стол, села справа.

Священник опустил голову и, закрыв глаза, что-то пробормотал. Молился. Хозяева обратили на это внимание, но отнеслись с терпеливым пониманием.

Молча ели картошку, салат и курицу. Саша налил вино себе и Лене и сделал жестом предложение священнику, но тот, поднеся ладонь к своему стакану, вежливо покачал головой.

Со стороны казалось: симпатичные люди мило ужинают. Молча, но вполне мирно.

Священник кашлянул.

– Извините. Можно у вас спросить? – обратился он к Лене.

– Конечно, – с улыбкой ответила та.

– Что вы думаете о любви как женщина?

Мужчины смотрели, как она на секунду задумалась.

– Я, конечно, не могу так хорошо объяснять, как Саша, но я считаю, что любовь – это наркомания. Мне кажется, что пока человек не жил умом, ее не было. Чем умнее становился человек, тем рациональнее он подходил к природе, в том числе к размножению. В какой-то момент, как мне кажется, возникла опасность того, что благодаря уму количество людей может уменьшаться. Ну, я имею ввиду, что все будут думать, перед тем как заводить семью, детей и все такое. Понимаете? Ну и природа решила защищаться, создав любовь, которая лишает людей рассудка и толкает их без обдумывания на размножение. Ведь сущность любви в том, чтобы преодолеть любые преграды и отдаться любимому. Я сама прошла через этот ужас. Вот так. Я, наверно, нескладно все объяснила? Да, Саша? – и, улыбаясь, она положила свою руку на руку Александра.

– Почему же? Очень даже стройно, но по-женски.

– А вы не обманываете себя, Лена? Ведь я заметил, какие между вами отношения. И я чувствую в них любовь.

– Владимир, что за чушь вы несете? – нервно отреагировал Саша.

Лена сжала его руку.

– Саша, успокойся, я отвечу.

И, обратившись к священнику, без тени улыбки продолжила.:

– То, что вы видите, это глубокое уважение, которое мы питаем друг к другу. Я восхищаюсь Сашей как личностью. Его умом, мужественностью. Он ценит меня за то, что видит во мне. Но если мы почувствуем любовь, мы немедленно расстанемся.

– Это недостойно личности, – продолжил за нее Саша.

– Я хотела бы быть с Сашей долго. Может быть, всю жизнь, а любовь отнимет у меня такую возможность, потому что, если она придет, она рано или поздно пройдет, и будет то, что наркоманы называют ломкой. Тогда человек, которого я любила, будет мне не только безразличен, но неприятен. Я не смогу видеть его как человека. А я этого не хочу.

– Но ведь вы делите с ним постель, извините.

– А, вы о сексе? – рассмеялась Лена. Она посмотрела на Сашу, который ей улыбался. – Я, может, и ребенка рожу от него. Ну и что из этого. Да, у нас есть влечение, но оно ведь может пройти, и что? Он совершенно не против, если я буду иногда спать с кем-то еще. И не вижу трагедии, если и он так же будет поступать. У нас в школе старшеклассникам разрешают заниматься сексом, чтобы они не заболели любовью. Учителя очень следят за этим. И дети с пониманием к этому относятся. Если девочка, например, увидит, что кто-то из ребят проявляет к ней повышенное внимание, она поможет ему, обязательно.

– Каким образом? – удивился священник.

– Просто переспит с ним. И так же ребята поступят. У нас очень добрые детишки. Они иногда все вместе этим занимаются, чтобы скреплять свои отношения и не дать кому-нибудь заболеть. Что же здесь такого? В конце концов, секс – это лишь вопрос доверия.

– Но это ведь ненормально. Ведь это разврат.

Саша с Леной засмеялись.

– Это для вас ненормально с вашей убогой моралью и лживой нравственностью, – добродушно парировал Саша.

– Да, это для вас ненормально, потому что вы очень ограничены в своих представлениях, – добавила Лена.

– Володя, вы воспринимаете мир так, как вас этому научили. Вы усвоили, что такое хорошо и что такое плохо. Подчеркиваю, усвоили. Это не ваше «я». Это не ваше мышление. Вас этому научили. А вы не думали, что учителя могли ошибаться? Вы не думали, что та мораль, которой вы придерживаетесь, создана теми, кто уже в мире теней?

Давно в земле. Вы понимаете, что вами управляют мертвецы? Понимаете? – уверенно глядя в глаза, спрашивал Саша.

Священник молчал.

– Так что более нравственно: жить своим умом или по указанию мертвецов?

Священник молчал.

– А я вам вот что скажу. Общество – это большое животное, которое заинтересовано в своем благополучии и в управлении, а точнее, в манипуляции своими членами, но конкретный человек общество не интересует. Оно принимает те или иные моральные доктрины для того, чтобы управлять людьми. Оно уничтожило бы все личности, которые идут против него, но не может. Оно в них нуждается, потому что они помогают ему развиваться.

Саша откинулся на спинку стула.

– Благодаря вам оно существует, а благодаря нам оно развивается, – закончил он, улыбаясь.

Вообще это был очень обаятельный человек. Его проницательный ум и логичность рассуждений вызывали уважение. Но точка, с которой он воспринимал мир, находилась не перед объектом его суждений, а где-то чуть сбоку. Прав ли он был? Не знаю. Точка, на которой он находился, принадлежала именно ему. И никому другому.

Может быть, он был неправ, но то, что он говорил, почему-то не выглядело глупым и волновало сознание. Впрочем, он не настаивал на своей правоте. Он просто так жил.

И еще одно. В общении с Александром чувствовалось, что он в процессе развития и предмет его рассуждений – это эволюция, а не окончательный вывод. Это очень располагало. Возникала надежда, что его можно еще переубедить. Но это была лишь иллюзия в оболочке надежды.

– А что касается любви, – Саша посмотрел на Лену и снисходительно продолжил, – то она ведь была предметом роскоши. Богатые могли себе ее позволить. Им не надо было думать о хлебе насущном и о том, что в доме нужны рабочие руки. А массы, став жить лучше, перенимали эту забаву.

– Поймите, Володя, все, что имеет начало, имеет конец. Человечество существовало без любви, и она рано или поздно умрет. Просто мы одни из первых, кто это понял. Мы не хотим быть рабами этой болезни.

Откуда-то сверху раздался детский плач и крики. Лена встала и быстро пошла на второй этаж к близнецам. Саша прислушивался к происходящему.

– Я тоже пойду посмотрю, что там, – сказал он и ушел за Леной.

Священник остался один. Остался один не потому, что рядом никого не было. Он чувствовал себя одиноким. Так случалось с ним иногда. Несмотря на молодость, он был свидетелем многих трагедий и душевных страданий. Сформированное в нем ощущение мудрости основывалось на понимании своей ограниченности и терпеливой надежды на благополучный исход. Но его спокойствие пропадало, когда он поддавался слабости и разделял чужие страдания. Бессилие брало верх, и волна отчаяния захватывала его сознание. Это происходило очень болезненно. Это был последний рубеж.

Какими бы ни были чувства, а защита от страданий приходила только из сознания. Оттуда, где он был одинок. Собственно, с одиночества все начиналось. Мир сжимался до размеров комнаты. Затем приходил Бог, который всегда был в нем, возвращались спокойствие и силы. Мир снова становился огромным. Но на пути к этому страдания были неминуемы. Мудрость – это привычка страдать. И он это понимал.

– Я уйду от вас. Уйду навсегда. Буду один жить в лесу. Найду другую маму, которая меня будет любить, – это кричал, рыдая, близнец, сбегавший по лестнице вниз.

Ничего не видя, он бросился под стол, за которым сидел священник, и скрылся за скатертью, спускавшейся почти до пола. Были слышны его всхлипывания и причитания.

– Ксюха… ненавижу… всегда, они ее защищают. Уйду… тогда увидите. Еще поплачете…

Его бормотание затихало и вскоре перешло в шепот. Прошло несколько минут, и отец Феодосий почувствовал, что его трогают за ногу. Он приподнял скатерть и заглянул под стол. На него смотрели мокрые от слез глаза.

– А вам не нужен сынок? – шепотом спросил мальчик. – Я хороший. Это Ксюха виновата. Она сама первая начала забирать у меня палку. И сама ударила себя в глаз, а на меня наговаривает все время. Я им не нужен. Их Ксюха радует.

– Ну что ты, что ты? Они тебя любят. Вылезай-ка из под стола.

Он взял мальчика за руку и слегка потянул на себя. Тот секунду сопротивлялся и наконец позволил себя поднять. Священник прижал его к себе и погладил по голове.

– Не расстраивайся. Все будет хорошо. Мама, наверное, испугалась за твою сестру. Но она тебя любит, правда. Тебя как зовут?

– Глеб, а тебя?

– Владимир.

– А почему ты аник и не лечишься?

– Надеюсь, ты вырастешь и сам разберешься, что к чему в этой жизни. Но скажу тебе по секрету, что любовь – это дар Божий, и не каждому он дан…

– Глеб, а ну-ка немедленно иди в свою комнату.

На ступеньках стоял Александр.

– Не пойду. Я стану сыном Владимира и уйду от вас навсегда. И мы будем любить друг друга.

– Иди в свою комнату или я тебя накажу, ты меня понял? – тихо и оттого еще более угрожающе произнес Александр.

По испуганным глазам мальчика было видно, что это произвело на него впечатление. Он побледнел от испуга, но продолжал молча стоять, упорно глядя в пол.

Тут распахнулась входная дверь, и на пороге оказалась Вероника. Ее глаза были красными. Уголки рта подрагивали.

– Александр Александрович, Сан Саныч, – дрожащим голосом проговорила она. – Паша… Паша ушел от меня.

По ее щекам текли слезы. Видимо, ей не хватало сил, чтобы их сдерживать. На вид ей было лет девятнадцать-двадцать, но майка и джинсы чуть большего размера делали ее похожей на нежного подростка. Светлые волосы, наспех схваченные в хвостик, дополняли это впечатление. Но глаза… Глаза были взрослые. Очень взрослые. Они сжались в две черные точки.

Александру хватило нескольких секунд, чтобы оценить происходящее и взяться за управление ситуацией.

– Присядь, Вероника, и успокойся. Во всем разберемся. Глеб, пойдем со мной.

Мальчик беспрекословно подошел к Александру, который взял его за руку и повел наверх.

Вероника присела на стул у стола, на который положила локти, и укрыла лицо в ладонях.

Ее голова подрагивала в беззвучных рыданиях. Священник молча наблюдал за этим результатом трагедии, но как человек отзывчивый, что свойственно людям, частенько кого-нибудь утешающим, не мог ничего не предпринимать. В подобных ситуациях он ощущал, что от него ждут сочувствия и соучастия. И он протянул руку.

Он коснулся руки девушки. У локтя. Не смея придвинуться ближе, Вероника повернула к нему лицо, не видя его. Она не существовала в пространстве. Весь мир вмещался в ее сердце. И оно болело.

– Ну что ты, милая, – как можно мягче проговорил Владимир. – Расскажи, что случилось?

Девушка выпрямилась и повернулась к священнику. Она терпеливо несла боль, но силы ее опять были на исходе.

– Я заболела. Я влюбилась. Я не замечала, что это произошло, пока Паша не сказал, что он пойдет пожить с Таней Кузьминой. Меня как будто в сердце ножом ударили. Как же это больно! Как тяжело! Я хотела ему ребенка родить. Мы бы радовали друг друга. Почему он это сделал? – она замолчала. – Почему именно я заболела? А? Почему?

– Может, это не болезнь? Может быть, это дар?

– Что вы такое говорите? Какой дар? Дар, чтобы страдать? Дар стать рабом своих чувств и потерять свободу? – Она почти злилась и повысила голос.

– Нам в жизни послано много испытаний, но все они ведут к душевному росту. Если мы это понимаем, а не считаем это чем-то случайным и посторонним, внезапно проникшим в нашу жизнь. Любовь – это дар.

– Вы, аники, ничего не понимаете в жизни. Для вас важнее отключить сознание и погрузиться в иллюзии болезни. Паша ушел не потому, что я ему надоела. Он меня уважает. Я его радую, но он сильнее меня и почувствовал, что может тоже заболеть. Он молодец, а вот я не могу без него жить. Он для меня все. Я ничего не хочу без него, – слезы опять появились на ее лице, – не хочу страдать. Я не хочу болеть, но не могу без него жить. Что мне делать? – и она опять уткнулась руками в ладони.

Священник встал и подошел к ней сзади, положив руки на ее плечи.

– Может, тебе поговорить с Пашей? Зачем вы сопротивляетесь своим чувствам? Вы могли бы быть счастливы вместе. Зачем себя насиловать? Ведь это против природы.

– Тогда мы должны будем уйти отсюда. В мир обычных людей. И все равно рано или поздно мы будем страдать.

Священник наклонился почти к самому ее уху и что-то говорил приглушенным голосом.

– Приходи, слышишь, приходи, – закончил он.

– Я слышал ваш разговор. Ты правильно рассуждаешь, Вероника, – сказал, входя в гостиную, Александр, – тебе надо избавиться от болезни. Паша больше не вернется к тебе. Я знаю его. Он сильный и умный мальчик. А вот как ты могла допустить это, мне непонятно. Ты же выросла с нами. Знаешь, какая это мерзость – любовь, и допустила ее к себе.

– Вы считаете, что Паша больше не вернется ко мне? – дрожащим голосом спросила она Александра.

– Конечно, нет, – жестко ответил тот, – зачем ему это? Ты и его можешь заразить своей любовью. Пойди умойся, приведи себя в порядок, и поговорим, как с тобой быть дальше.

– Вы меня прогоните из поселка, да? – то ли спрашивала, то ли утверждала Вероника.

Александр промолчал.

Она встала, вытерла глаза тыльной стороной ладони и пошла умываться.

Священник сел на прежнее место. Александр тоже сел за стол.

– Видите, какие ситуации возникают из-за вашей любви. – И, помолчав, добавил: – Хотя на самом деле у нас это редко бывает. Просто случайно совпало. А вы и тут не удержались от своей пропаганды. Что вы всё суетесь в чужие жизни?

– А вам не кажется, Александр, что вы совершаете насилие над людьми? Вы разрушаете такое прекрасное и естественное чувство, как любовь. Вам не кажется, что это безнравственно? Вы ломаете молодые души, причем безнаказанно.

– Слушайте, Володя, – наклонившись вперед, проговорил Саша, – пудрите мозги своим прихожанам. Сами ни хрена не знаете, а строите из себя авторитет. Вы мошенники и живете за счет своего мошенничества. Когда вам надо, вы прибегаете к логике, а когда не надо – к вере.

– Логика нужна для земной жизни, а вера для божественного, духовного. Вы же не можете понять любовь, но она есть, и вы ее боитесь. Что вы пытаетесь отвергать? Любовь? Да это смешно. Взгляните на историю и культуру. Неужели человечество заблуждалось, воспевая это чувство на протяжении веков? Любовь сделала человека человеком, а вы своими абсурдными представлениями пытаетесь противостоять истине, – на удивление спокойно говорил священник.

Александр улыбался одним углом рта. Всем своим видом он давал понять, что оказывает снисхождение наивным рассуждениям священника.

– А вы задумывались, почему вообще любовь возникла, Володя?

– И почему же?

– Да потому, что природа сопротивлялась развитию человека, – глядя в упор, проговорил он. – Человек вышел из природы, из дикого состояния. Он начал развивать свою культуру и эстетическое восприятие. В нем появилось чувство прекрасного. Но скажите мне, много ли людей можно назвать прекрасными? Нет, не много. Красивых людей мало. А как же быть миллионам некрасивых людей? Ведь и им нравятся красивые. И вот тут-то и возникла опасность, что размножаться будут только красивые. Что делать в такой ситуации, когда возникла опасность вымирания человечества? Понятно, что необходимо было хотя бы на время лишить человека способности здраво рассуждать. Отключить его мышление и возможность эстетического восприятия. – Он замолчал и откинулся на спинку стула.

– И что?

– Что, что… Тут природа и придумала любовь. Она очень мудро поступила, сделав так, что человек теряет голову. На время. Пока не произойдет зачатие и вынашивание. Да и психологи утверждают, что любовь длится около трех лет.

– Ваша мысль интересна, но она подтверждает лишь то, что это естественное состояние для человека. Раз это было необходимо.

– Ошибаетесь, милый Володя. Человек движется прочь от природы, и его интеллект все больше и больше выделяет его из животного состояния. Человек создал уже свои законы, которые бывают сильнее законов природы. Он, я имею в виду прогрессивных представителей, перерос любовь. Разум ному человеку она не нужна.

– Но ваши разумные представители привели Европу и Россию к вымиранию. Люди не хотят заводить детей или в лучшем случае заводят одного.

– А кто сказал, что людей должно быть много?

– То есть вы согласны с тем, что целые народы могут перестать существовать?

– А почему нет? Что, мало народов исчезло? Это прогресс, он создает избранных. Тех, кто будет жить завтра. А завтра для любви нет места. Это болезнь, и человечество справится с ней. Несмотря на сильное сопротивление и всеобщую пропаганду любви.

Оба замолчали. Александр что-то сосредоточенно обдумывал и наконец сказал:

– Уже сегодня молодежь к любви относится снисходительно. Все больше и больше таких, которые рассматривают ее как развлечение. Как алкоголь или наркотики. Потому что современный мир требует интеллекта, прагматизма, трезвости и силы духа. Для них любить Машку и любить картошку одно и тоже. А вы говорите здесь о любви.

Спустилась Лена.

– Посмотри, пожалуйста, как там Вероника. Она что-то долго в ванной, – попросил ее Саша.

– А что, Вероника пришла?

– Да. У нее проблемы. С Пашей. Думаю, она заболела.

– Да что ты? – и она пошла к ванной комнате.

Лена стучала и просила Веронику открыть. Наконец она обернулась к Александру.

– Не открывает, – сказала она с надеждой на помощь.

Александр подошел к ней и стал звать Веронику. Слышался лишь шум воды. Тогда он решительно направился к шкафу, достал отвертку и, вернувшись, вставил ее в гнездо ниже ручки. Дверь открылась.

Священник увидел ноги девушки, лежавшей на полу.

– Вот черт, она таблетки выпила. Нужно срочно сделать промывание, – почти скомандовал он Лене.

– Хорошо, иди, я сама справлюсь, – волнуясь, ответила та.

– Может, я помогу? – предложил Александр.

– Я позову, если что.

– Хорошо.

Саша подошел к священнику лишь на секунду.

– Вот она, ваша любовь, – и пошел дальше к телефону.

Священник прислушивался к тому, что происходило в ванной. Слышался приглушенный голос Лены и плач Вероники. Еще он уловил, что Александр кого-то пригласил зайти. Александр вернулся к столу с пепельницей и сигаретой. Отодвинув стул так, чтобы удобно было положить ногу на ногу, закурил.

– Не обижайтесь, Володя, но я вам вот что скажу. С одной стороны, вы нам очень навредили своими убогими рассуждениями, банальными до хрипоты. С другой стороны, я понимаю, что вы не виноваты. Есть же люди, у которых нет музыкального слуха, и вся музыка для них – это какофония. Ну, может, за исключением ритма. Или есть дальтоники. Что тут поделаешь. Это в некотором смысле уродство, но незаметное окружающим сразу.

Он замолчал, то ли обдумывая, что еще сказать, то ли забыв, какую мысль хотел выразить.

– Вы существуете, и в этом, видимо, есть своя логика. Я на вас не в обиде.

Видно было, что он не закончил мысль, что-то утаив.

В дверь постучали, и она тут же открылась. На пороге стоял высокий темноволосый юноша. Его темные глаза были устало-грустными.

– Можно? – спросил он, глядя на Александра.

– Да, Паша, заходи, – пригласил тот.

Садясь за стол, парень протянул священнику руку и представился. Священник привстал и назвал свое имя.

– Священник, – пояснил Александр и, встав, пошел к ванной комнате.

Он приоткрыл дверь. О чем-то переговорил с Леной.

Дверь открылась, и Вероника с опущенной головой прошла в соседнюю с гостиной комнату. Лена все время поддерживала ее.

За это время Паша узнал, как сюда попал священник, а тот в свою очередь – что раньше понедельника (а сейчас была пятница) эвакуировать его автомобиль не получится.

Вернулся Саша. За ним Лена, которая предложила выпить чаю и собралась идти на кухню, но Александр сказал, что он сам все приготовит. Она удивилась, но промолчала.

Когда Саша ушел, она подсела к Паше и сказала, что с Вероникой все в порядке. Она будет спать, но утром надо что-то решать. Оба замолчали, разглядывая свои руки. Вернулся Саша с чаем. Налил священнику и себе. Паша поднялся и сказал, что ему надо идти. Саша пошел его провожать и долго не возвращался. Без разговоров Лена включила телевизор и, глядя в экран, о чем-то думала. Священник так же рассеянно смотрел в телевизор. К тому времени, когда вернулся Саша, священник чувствовал, что если сейчас не ляжет в постель, то упадет без сознания. Саша что-то нашептал Лене на ухо, и она, быстро убрав со стола, предложила священнику прилечь тут же в гостиной на диване, дав ему плед и небольшую подушку. Свет выключился, и все ушли.

– А как же вы попали на дорогу? – спросил Иван, пытаясь отыскать конец истории отца Феодосия.

– Не знаю, – задумчиво проговорил священник, – не знаю.

Помолчали.

– Мне кажется, грешно так думать, конечно, но только выходит, что этот Александр Александрович опоил меня чем-то снотворным, так, что я очень крепко заснул. Потом оттащили мою машину на дорогу и меня спящего усадили за руль. А потом, вы, Иван, в нее врезались, и я очнулся.

Он опять замолчал.

– Только так получается, понимаете? Они же знали, что я заблудился, правильно? Значит, если меня вывезти тайком, то я вряд ли найду их поселок снова. Оставлять меня еще на пару дней они побоялись. Вот и получается, что слово сильное оружие, – как-то уж совсем по-стариковски закончил отец Феодосий. Даже непонятно было, он серьезно говорит или так шутит, настраивая свою речь на определенный лад.

– Странная история. Даже не верится, что такие люди существуют, – задумчиво проговорил Иван.

– Существуют, еще как существуют. Многообразие столь велико, что иногда кажется совершенно непредсказуемым. Мы все живем в своих мирках, и наше сознание успевает вжиться и осознать тех немногих людей, с которыми мы общаемся, но за пределами этих мирков – необъятное море человеческих душ. Со стороны только может показаться, что они похожи, но их страдания, их жизни очень разные.

Он задумался о чем-то.

– На все воля Господа нашего, – и перекрестился. – Бедные, бедные люди. Как, Иван, жить человеку в мире, где Бог умер, прости меня Господи, – и он опять перекрестился, – а любви не существует? Ради чего жить? Что должно удерживать человека в этом мире, полном страданий?

– Я думал, вы знаете, отец, – ответил Иван, – а вы в таком же поиске, – закончил он грустно.

– Я счастливый человек. У меня есть вера. У меня есть Бог, и я Его слуга. В этом мое высшее назначение. Но я много страдал, прежде чем выйти на этот светлый путь. И пусть я несовершенен, я становлюсь с каждым разом чище и возвышеннее, служа Ему и возвращая на путь истинный заблудившихся людей. А это такая благодать, что я готов неустанно Ему молиться, – почти торжественно, со слезами на глазах говорил священник.

Через пару дней отца Феодосия выписали. На прощание он долго беседовал с Иваном, как, собственно, и все время, пока они находились вместе. Иван рассказал ему о своей жизни. Как оказалось, в детстве он был крещен. Неудивительно, что эти беседы повлекли за собой обсуждение жизни Ивана. Батюшка мало говорил и ни на чем не настаивал, но Иван как-то незаметно для себя стал пересматривать свою жизнь. Возможно, для того, чтобы понять, как жить дальше.

Стало ясно, что за малым исключением это был довольно обычный вариант существования биологического индивида в социальной среде под идеей интеллектуального превосходства. Как большинство интеллектуалов, он мечтал о том, чтобы стать личностью, и упорно стремился покорить общественно значимые вершины. Сейчас он понимал, что это, безусловно, движение, но направление его абсолютно неочевидно. Еще он понял, что личностью стать невозможно, поскольку это состояние, как и счастье, и любовь, человек лишь может переживать, но быть или находиться в нем невозможно. Иначе говоря, любой человек испытывает мгновение, когда он смело может назвать себя личностью, и это возможно тогда, когда такая личность самостоятельно ставит перед собой высокие цели и стремится к их достижению.

Он много плакал, но всегда после этого испытывал облегчение.

Кажется, заснул.

Эгологи, или О человеке, все время задававшем вопросы и в конце концов сломавшем мир

Я не знаю.

Я не знаю.

Я не знаю.

И это уже музыка. Это уже невидимые колебания, побуждающие чувствовать.

Я знаю.

Я знаю.

Я знаю.

Это тоже музыка. Но, согласитесь, слишком высокомерная, слишком правильная, слишком завершенная, чтобы быть живой.

Возьмите в руки кристалл и попробуйте его описать.

С какой стороны вы начнете? Какому лучу отдадите предпочтение в первую очередь?

Находятся люди, которые осмеливаются писать свою Библию, тогда как остальные пользуются общей Библией.

Человек, все время задававший вопросы и в конце концов сломавший мир, был.

Сложно сказать, когда это началось у него, и тем более почему.

Почему закончилось.

Почему один ребенок отрывает голову воробью, чтобы почувствовать себя живым, а другому необходимо обнимать маму и чувствовать ее руки?

К сожалению, все, что мы можем, это – наблюдать. Ничего с этим не поделаешь.

Нас будто с крутой горы на санях запускают вниз, и мы несемся до конечной остановки. Кто-то от страха цепляется за ручки саней и с напряжением ждет конца, а кто-то преодолевает страх и начинает оглядываться по сторонам.

– Здравствуйте. Проходите. Присаживайтесь, пожалуйста. Вас скоро примут.

Вошедший кивнул в ответ и присел в ближайшее кресло.

– Чай, кофе? Может быть, воды? – ассистент психолога продолжал демонстрировать свое внимание. Ответа не последовало, и он с пониманием уставился в монитор компьютера.

Это был совсем молодой человек с короткими черными волосами и непропорционально крупными кистями рук. Он был одет в полосатую рубашку, великоватую ему в плечах и вороте. В старомодных больших черных очках юноша производил впечатление «ботаника». Скорее всего, это был студент психологического факультета, подрабатывавший у профессора с надеждой на перспективу.

Чувствовалось, что в пространстве приемной, обставленной тяжеловесной мебелью начала двадцатого века, он абсолютно серьезно и даже с преувеличенным уважением относится не только к себе и своей скромной роли, но даже к любому явлению в этом прибежище мудрости и терпения.

Иногда он незаметно поглядывал на клиента, сидевшего в кресле у входной двери, ссутулившегося и скрестившего пальцы рук, опершись на локти. Взгляд человека нервно скользил по рисунку ковра на полу, что скорее напоминало перебирание четок в глубоком размышлении, чем действительное осознание действия и понимание его цели.
Это помещение нельзя было назвать местом скорби, хотя для многих приходивших сюда оно было связано с напряженным ожиданием избавления от душевных страданий.
И все же надежда, несмотря на их скептическое отношение к психологии в целом, этой игре в слова, заставляла мечтать о чуде. И оно часто происходило, но, вопреки ожиданиям, не с ними, а внутри них. Или не происходило вовсе.

Раздался слабый зуммер. Ассистент снял трубку.

– Да, Александр Борисович, сию минуту.

Он встал и подошел к клиенту.

– Проходите, пожалуйста, Александр Борисович ждет вас.

Мужчина поднял голову, возвращаясь к действительности, и посмотрел на ассистента.

– Пожалуйста, – повторил тот, указывая на дверь.

Посетитель подошел к двери и взялся за ручку, но тут же отдернул руку и постучал.

– Входите, входите. Вас ждут, – добавил ассистент, стоявший рядом с ним, с пониманием глядя на него умными глазами, увеличенными стеклами.

Клиент молча открыл дверь и вошел в кабинет.

В противоположном углу комнаты стоял массивный стол, за которым сидел седой мужчина и что-то писал. Его длинные волосы касались плеч, скрывая лицо.

Клиент закрыл за собой дверь и молча ждал, когда на него обратят внимание.

– Разрешите? – проговорил он осторожно.

Психолог посмотрел не него.

– Прошу. Присаживайтесь, где вам удобно, – и продолжил писать.

Клиент подошел к столу и сел в кресло, стоящее напротив. Спина его была прямой, руки на коленях.

Через некоторое время он осторожно уселся поудобнее, облокотившись о спинку.

Осмотрелся по сторонам. Заметил пейзаж на стене и тяжелые шторы на окнах.

Посмотрел на психолога и, осторожно встав, пересел в соседнее кресло, но почти тут же вернулся на прежнее место. Психолог находился справа от него.

Наконец Александр Борисович поднял голову, улыбнулся и вышел из-за стола. Обойдя его, он сел напротив клиента в кресло, откинулся в нем и, немного наклонив голову, стал с интересом разглядывать посетителя.

Перед ним были больные глаза. Глаза молодого человека, уставшего жить. Безразличного к тому, как он выглядит и что надевает. Джинсы, ношенные на протяжении длительного времени без стирки. Несвежая рубашка, найденная на дне шкафа, для похода в мир. Влажные ладони и нервные пальцы, конвульсивно пытающиеся в них скрыться.

Он мог быть счастливым человеком. Высокий, худощавый, с правильными чертами лица и красивыми губами. Длинные светлые волосы могли хорошо гармонировать с его лицом, если их вымыть и аккуратно постричь. Но глаза… Глаза стали бесцветными и утратили жизнь. Это были глаза щенка, которого ни за что, безо всякого смысла били палкой. Сильно били палкой. Не обращая внимания на его визг и скулеж. Загнали в угол, чтобы он не убегал от ударов, и готовятся опять бить. Его мозг от непонимания так сильно работает, что дрожит все тело. Он прижался к земле и смотрит исподлобья влажными глазами. Вот. Вот эти глаза и увидел психолог.

Сам Александр Борисович, одетый в хороший серый костюм и светлую голубую рубашку, олицетворял собой победу. Давшуюся, может быть, тяжело, но победу. Победу разума и воли. Он нашел то место на земном шаре, которое позволяло стать наблюдателем и не вовлекать свое чувствительное сознание в суетный хаос происходящего. Он нашел ту нишу, из которой мог спокойно созерцать человеческую суету и даже делать кое-какие выводы.

Впрочем, по большей части, для себя.

Сюда периодически заглядывали вот такие, как этот молодой еще человек, больные душой люди с надеждой найти свою нишу в этом туннеле скоростной электрички под названием «жизнь». И сам себе он иногда напоминал врача фронтового госпиталя, дающего передышку раненым солдатам, которые вынуждены после короткого лечения возвращаться туда же, где они были ранены, чтобы опять получить ранение или наконец погибнуть.

Но он был оптимистом и верил в то, что некоторые все же победят. И действительно, к нему приходили победители. Со светящимися глазами, со светлыми лицами они жали ему руку и благодарили за то, что он помог найти смысл в их бессмысленном существовании. Или хотя бы радость.

Но сам он прекрасно знал, что мало понимает и не имеет ответов на их вопросы. Это была большая иллюзия, которую он создавал. Он становился молчаливым слушателем их путаных рассказов и перевоплощался в их второе Я. Безмолвное и созерцательное второе Я. С ним, с этим феноменом, его клиенты вели беседы, разматывая клубки вербальных конструкций и пытаясь угадать смысл в наборе совпадений. В этом эгологе они отыскивали конец жизненной нити, для того чтобы привязать к нему события последующей жизни и тем утешиться.

Не исключено, что таким был Бог. Если Он был.

– Как вас зовут?

– Осип.

Клиент посмотрел на психолога. Спокойная уверенность Александра Борисовича, длинные седые волосы, опускающиеся на плечи, и аккуратная борода усиливали надежду и давали передышку воспаленному сознанию.

– Как вы думаете, Осип, сила желания может определять достижение цели?

– Не знаю. Сейчас я ничего не знаю, – и он уперся взглядом в свои напряженные руки, лежащие на коленях.

Психолог кивнул несколько раз, то ли понимая, то ли соглашаясь.

– Вы первый раз обращаетесь к психологу?

– Да.

– А почему сейчас решили прийти?

– Не знаю.

Психолог положил ногу на ногу и стал смотреть на Осипа, но не в глаза, а где-то в район его груди. Клиент поглядывал на него в ожидании продолжения разговора, но психолог молчал. Молчал и Осип.

Это молчание постепенно стало напоминать бессловесное общение. Психолог как будто в глубокой задумчивости. Слушает. Клиент что-то молча объясняет. Он сел ровнее. Положил руки на подлокотники, но тут же убрал на колени. Сцепил пальцы, покачался. Откинулся на спинку кресла и опустил голову. Посмотрел на психолога и опять перевел взгляд на ковер. Посмотрел на свои кроссовки. Вытянул ноги. Опять сел ровно и положил ногу на ногу. Обхватил колени руками, наклонился и покачался. Облокотился о колени, а голову положил на сжатые вместе кулаки. Опять посмотрел на психолога. Это продолжалось долго. Очень долго.

– Я уже неделю не могу спать, – выдавил из себя Осип.

Молчание.

– Ем через силу. Заставляю себя, – и он откашлялся. – В животе все время тяжесть.

Молчание.

– Ходил к врачам в поликлинику.

Молчание.

– Все вроде нормально. Нашли пониженную кислотность и грибок на ноге.

Молчание.

– Мне плохо, доктор, мне очень плохо!

Он облокотился на колени, сжал голову руками и заплакал.

– Я живу один. Совсем один. Я хочу умереть и боюсь. Мне плохо, мне очень плохо. Я боюсь. Я все время боюсь, – произносил он сквозь рыдания. – Господи, сделайте хоть что-нибудь. Мне так плохо. Я не хочу жить. Я застрял где-то и не могу оттуда выбраться. Пространства нет, времени нет. Я как в могиле, но только живой. Я чувствую себя мертвым. За что? За что?

Он продолжал рыдать, но уже тише и без слов.

Психолог протянул салфетки, тронув его за плечо. Осип взял их, не глядя, и прижал к глазам. Затем, перестав смущаться своих слез, сел в кресле ровно, положив ногу на ногу и посматривая на психолога.

Тот взглянул куда-то поверх клиента. Осип машинально обернулся и увидел на стене часы.

– Вы можете мне помочь?

– Я могу это сделать только вместе с вами.

– Я хочу, я очень устал, – проговорил Осип, вытирая нос.

– Расскажите, что вас беспокоит.

– У меня очень часто, всегда подавленное настроение. Такая, знаете, тоска непонятная. Иногда тревога. Где-то в животе. Тяжесть и давит в груди. Я заставляю себя есть. Последнее время стали руки дрожать. Не могу заснуть, а если засыпаю, то быстро просыпаюсь от непонятного страха, и так все ночи.

Психолог внимательно слушал клиента, иногда кивая. Это напоминало скорее ответ ученика перед учителем, который слушает то, чего ожидает, без удивления, но с одобрением.

– На первый взгляд это напоминает депрессивные состояния, но точнее мы с вами определимся в ходе наших последующих сеансов. Вы готовы регулярно посещать меня?

– А как часто?

– Ну, скажем, два-три раза в неделю.

– Да, я постараюсь.

– Хорошо. Тогда встретимся послезавтра. Отметьте у ассистента время, удобное для вас.

Психолог встал. Встал и Осип.

– Я еще хотел сказать, что очень часто вижу сны. Они мне раньше нравились, а сейчас я не могу из-за них спать. Может, это вам поможет.

– Хорошо. Расскажете на следующей встрече.

– Я их записываю.

Психолог сделал удивленное лицо.

– Я даже принес с собой блокнот.

Психолог поощрительно кивнул.

– Может, посмотрите. Может, поможет, – как-то робко произнес Осип и из заднего кармана джинсов вынул небольшого формата, но толстый блокнот.

Психолог вынужден был взять протянутую ему недвусмысленно рукопись.

– Хорошо, хорошо.

Он легко похлопал Осипа по плечу, давая понять, что встреча окончена, и показывая выход из этого пространства. Так они дошли до двери.

– До свидания, – проговорил Осип и вышел в приемную.

Психолог закрыл за ним дверь.

Осипа встретил умник в больших очках.

– Доктор сказал, что я могу записаться на послезавтра.

– Сейчас я посмотрю, – и ассистент пригнулся над столом. – Есть время в одиннадцать и в шестнадцать. Какое время вас устроит?

– Наверное, в четыре.

– Хорошо. Напомните вашу фамилию, пожалуйста.

– Москвин, Осип Москвин.

– Замечательно. И еще. Как вам удобно будет оплатить визиты: по одному или сразу за десять сеансов?

– По одному, если можно.

– Разумеется. Вот счет.

Осип достал из кармана комок денег и отсчитал причитавшееся за визит.

– До свидания, – проговорил он, не глядя на парня.

– Всего хорошего. Мы вас ждем в четверг.

Последнее Осип почти не расслышал, выходя на улицу с непонятным чувством облегчения.
Была весна, и он вдруг это почувствовал, как почувствовал и голод, и желание поспать, и желание жить.

Книга приема

Клиент: Осип Москвин. 30 лет.

1-й визит. Стандартное время. Объективно: бледен, под глазами темные круги (возможно, от недосыпания), гипертонус, вязкая, смазанная речь, незначительная разорванность мышления, потливость на фоне сухости ротовой полости, незначительный тремор рук. Спонтанное перевозбуждение.

О себе говорить не хочет. Волнует исключительно дискомфортное душевное состояние. Этимология непонятна. Наличие депрессивной симптоматики.

Общее состояние – 3 балла.

Продолжить наблюдение.

Дневник сновидений

Сумасшедшее белое пространство. Ослепительное пространство. Настолько ослепительное, что, кажется, через пару метров упрешься в стену. Протягиваю руку, пытаясь дотянуться до его конца. Пальцы утопают в чем-то вязком и эластичном.

Подо мной белая масса, похожая на манную кашу. Присел. Трогаю руками. Что-то зернистое и теплое на ощупь. Ложусь на живот и чувствую, что подо мной песок. Мелкий и очень белый. Загребаю его руками. Во рту пересохло. Ужасно хочется пить. Поднимаю голову. Вокруг барханы с рябью волн.

Поднимаюсь и смотрю на горизонт. Там, очень далеко, бирюзовая полоса с характерной белой окантовкой. Океан. Свежесть. Легкое дуновение бриза.

Пытаюсь идти. Ноги увязают в мягком месиве чего-то липкого и противного.

Приходится лечь на живот и ползти.

Я на вершине холма. Скольжение вниз становится все сильнее. Я боюсь увеличивающейся скорости и того, что могу удариться о камни и разбиться.

Развожу руки, чтобы остановиться. Мышцы сводит от боли. Падение неминуемо. Я напряженно жду удара и боли. Падение.

Я проснулся. Включил лампу. Нестерпимо хотелось пить, но я первым делом записал то, что увидел.

Я на берегу океана. Сижу на песке у самой воды. Волны густо-синего цвета, и мои ноги, касаясь их, тоже становятся синими. На горизонте солнце. Оно становится ярче. Я смотрю на океан. Он совсем прозрачный. Я вижу темные пятна подводных скал и тени огромных рыб. Жарко.

Захожу в воду, но не чувствую ее температуры. Вожу руками вокруг себя. Волны мягкие и тягучие, как кисель. Плыву. Такое ощущение, будто медленно лечу. Одежда сухая. Тело сухое. Подо мной проплывают тени. Ныряю. Покой, и легко дышится.

Я понимаю, что это океан знания и вокруг меня плавают вопросы. Вода все время меняет цвет. То она прозрачно-зеленая, то бирюзовая. Она фосфоресцирует. Меня окружают вопросы. Некоторые очень мелкие, но собираются в стайки. Некоторые гигантские. Волны от их движений я ощущаю своим телом как вибрацию. Я пытаюсь их касаться. С содроганием прикасаюсь к ним, но пальцы ничего не чувствуют, и сильная паника охватывает меня.
Судорожными движениями я стараюсь всплыть на поверхность, но не помню, в какой она стороне. Страх накрывает меня, заползает внутрь. Мне тяжело дышать. Я задыхаюсь. Это смерть.
Я проснулся и лежал, пытаясь вернуться к реальности. Страх не проходил. Я дрожал. Боялся встать с кровати и опять очутиться во сне. Наконец я включил свет и понял, что уже не сплю.

– Здравствуйте, Осип. Александр Борисович сейчас вас примет. Присаживайтесь.

Умник в очках сидел за столом перед большой книгой. Его палец остался лежать на странице, которую он читал в это время.

Открылась дверь кабинета, и в приемную вошел Александр Борисович.

– Здравствуйте, Осип, здравствуйте. Как ваши дела? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Проходите, проходите, – доверительным тоном.

Он подошел к очкарику, который встал при его приближении, и шепотом ему что-то сказал. Тот утвердительно кивнул.

Осип стоял у дверей, когда Александр Борисович вернулся к нему.

– Пойдемте. Проходите, – сказал он, пропуская Осипа вперед.

Осип прошел по комнате и сел в привычное кресло. Психолог – напротив него.

Бегло осмотрев его и заметив, что внешность не изменилась, а под рубашкой появилась майка черного цвета, он пристально посмотрел ему в глаза и спросил:

– Как сон?

– Почти так же.

– Принимали снотворное?

– Пробовал донормил. Не помогает.

Психолог занял привычную позицию. Само внимание и очень трезвый взгляд.

– Как только ложусь в постель, накатывает тревога. Начинаю перебирать разные события. Пытаюсь отыскать опасность. Когда ловлю себя на мысли, что не сплю, пытаюсь отвлечься, но все равно возвращаюсь. И так до утра. Утром вроде засыпаю, но просыпаюсь усталым и разбитым. Заставляю себя есть. Заставляю себя работать.

– Чем вы занимаетесь?

– Я придумываю кроссворды для разных издательств. Вопросные викторины и передачи для телевидения. В общем, вопросы. Работа несложная. Я уже почти не пользуюсь словарями. Времени отнимает немного, и платят неплохо.

– Если я вас правильно понял, когда вы ложитесь спать, вы перебираете в памяти то, что с вами раньше происходило. Правильно?

– Да.

– Думается, будет интересно поговорить об этом. Какого рода эти события, и как, по-вашему, они повлияли на вас? На вашу жизнь. Почему вы их все время вспоминаете?

Психолог замолчал, приготовившись слушать.

Осип задумался на некоторое время и начал говорить.

– Чаще я вспоминаю детство. Моя мать работала переводчиком, а отец был врачом. Они развелись, когда мне было около трех лет. Я остался с мамой, но она много работала, и я часто оставался один.

– Вы тосковали?

– Нет. Точнее, я не помню. Может быть. Хотя к нам иногда приезжала бабушка, мама моей матери. Она до самой смерти работала в школе. Так вот, она меня научила очень рано читать.

– Рано читать, – повторил психолог.

– Да, уже к четырем годам я свободно читал сказки. Так вот, мне покупали много книжек, и я все время читал, пока оставался один. Потом мне купили «Что такое? Кто такой?». Помните, наверное, – такие разноцветные детские энциклопедии в картинках.

Психолог кивнул утвердительно.

– Позже я стал читать разные словари. Это мои любимые книги. Их было очень много в доме. Родители были учеными. Я говорил уже. Ну, вот так.

Он помолчал.

– Во двор мне мать не разрешала ходить. Боялась за меня. Потом я пошел в детский садик. Сначала там я все время плакал и хотел домой, а потом стал болеть и опять оставался дома один. Не помню, чтобы мне было тоскливо или одиноко. Конечно, как любому ребенку, мне хотелось быть с мамой, но она же должна была работать. К школе я почти в совершенстве знал английский язык. Это была мамина специальность, и с ее помощью я быстро научился читать по-английски. По крайней мере, на вступительных экзаменах в спецшколу я читал Байрона. Меня зачислили сразу во второй класс. Через два года я учился в шестом классе и к четырнадцати годам с разрешения министерства окончил школу.

– У вас были друзья в школе?

– Нет. Мне с ними было неинтересно. И кроме того, я носил очки, был маленький и очень худой. Надо мной все время смеялись. Но я это перетерпел. Защитить меня все равно было некому. Преподаватели особой любви ко мне не испытывали, потому что я задавал много вопросов, которые их ставили в тупик. Хотя, как ни странно, меня выдвинули президентом общества вундеркиндов. При Академии наук.

– Почему же странно, если вы демонстрировали такие способности?

– Ну не знаю. Так.

Психолог кивнул головой, давая разрешение продолжать.

– Мне нравилась одна девочка, и я ей предложил списывать у меня домашнее задание. Но когда я пригласил ее в кино, она рассказала об этом в классе, и все надо мной смеялись. Не знаю, почему я вспомнил это.

Ну вот. В пятнадцать лет мне разрешили поступить в мединститут. Там я проучился два года, но было неинтересно, а переводиться на старшие курсы ректор не позволил, и я ушел.

Приблизительно в это время я полюбил разгадывать всякие кроссворды и головоломки. Я отправлял их в редакции и получал призы. Однажды меня пригласили в одну газету и предложили, чтобы я для них придумывал кроссворды. Я согласился. Платили немного, но я постепенно стал работать в нескольких редакциях, а потом для телевидения и радио. Вот так вот до сих пор. Я уже говорил об этом. Пытался еще учиться. Сначала на филологическом факультете МГУ, а потом перевелся на философский. Если бы не мать, я бы и его бросил, но она хотела, чтобы у меня был диплом. Потом предлагали в аспирантуру поступить, но к тому времени мать заболела. Ей дали инвалидность. Кстати, из-за этого меня в армию не взяли. А потом мать умерла.

Он замолчал и о чем-то задумался. Молчал и психолог.

– Мать умерла, – сказал психолог.

– Да, – подтвердил Осип и опять замолчал.

– Вы видитесь с отцом?

– Что? С отцом? Нет. Он уехал по еврейской квоте в Штаты вместе со своими родителями. Мы не общаемся. Знаете, иногда кажется, что это происходило не со мной. Особенно, когда со стороны себя слушаешь. Как будто это все какой-то другой человек, а не я. Такое ощущение, что мне это снится и я вот-вот проснусь и вернусь в другую жизнь.

Он замолчал, подавшись всем телом вперед.

– В другую жизнь, – повторил психолог.

– Да, да. Вы понимаете?

Психолог покачал понимающе головой.

– Понимаю.

– Как из этого выбраться? – Осип посмотрел в глаза Александру Борисовичу.

– Думается, это где-то в вас. Какая-то часть вашего Я хотела бы чего-то другого, как мне представляется. Подумайте об этом. Чего бы вам самому хотелось? Что в этой жизни могло бы вас порадовать?

– Не знаю.

– Это непросто. Но вы умный человек и, как мне кажется, в состоянии отыскать суть своего Я. Более того, представляется, что вы знаете причину дискомфорта, но не можете ее выразить. Подумайте об этом.

Психолог еще долго о чем-то говорил, что почти не касалось сознания Осипа. Он машинально отвечал на вопросы и что-то объяснял, но оставался безучастным к происходящему, прислушиваясь больше к внутренним ощущениям.

– Вы слушаете меня, Осип?

– Да, да, – рассеянно ответил Осип психологу.

Тот выпрямился в кресле.

– Ну хорошо. На сегодня мы закончим. Как обычно, выберите себе удобное время для следующей встречи.
Осип встал, и Александр Борисович проводил его до двери кабинета, где они расстались.

Книга приема

Клиент: Осип Москвин. 30 лет.

2-й визит. Стандартное время. Объективно: речь более связная, спокоен, но несколько флегматичен, рассеян, в речи повторения, хорошая память, аналитический ум. Был более разговорчив. Неохотно говорит о матери, называя ее не мама, а мать. Возможен невыраженный конфликт. Лабилен. Моторика удовлетворительная. Отец (возможна скрытая обида). Лейтмотив – одиночество и выживание в этих условиях. Закрыт по отношению к внешнему миру. Возможно, шизоидный тип личности. Почитать сновидения.

Общее состояние 4–. Дальнейшее наблюдение.

Дневник сновидений

Стеклянная поверхность, и я на ней. Она тянется до горизонта. Идеальная поверхность. Очень скользкая. Зеркальная. Я всматриваюсь в нее и сначала вижу свое отражение. Бледное вытянутое лицо. Похоже на черно-белое изображение. Я замечаю тени, скользящие под самой поверхностью. Наклоняюсь, чтобы их разглядеть, и понимаю, что стекло очень тонкое и в любую минуту может треснуть. И тут же это происходит. Я падаю в прорубь из острых осколков и попадаю в воду. Первая мысль – я порежусь и умру. Тогда я ныряю и задерживаю дыхание, чтобы осмотреться. Воды не существует. Я в невесомости, парю в сером пространстве без начала и конца. Хочется дышать. Я не выдерживаю и делаю вдох. Дышится свободно и легко. Я думаю, может быть, стекло уже растворилось в воде, ведь оно такое тонкое, и смотрю вверх. Прямо надо мной проплывает огромная тень. Всматриваюсь и вижу плотную белую массу, всю в царапинах и морщинах. Я вижу, что это не морщины, а буквы. Начинаю различать слова. Вспоминаю то, что читаю. Я вспоминаю, что это море знания, и в нем вопросы. Пытаюсь понять смысл читаемого, но не могу. Читаю уже вслух, громче и громче, чтобы слышать свой голос и, таким образом, понять то, что я читаю. Но смысл ускользает. Мне известны слова, которые я произношу, но я не помню их значения. И вдруг я думаю: ведь если есть вопросы, то должны быть и ответы. Изо всех сил пытаюсь выплыть на поверхность и испытываю облегчение, когда мне это удается. Я уже почти по пояс в воде и смотрю в сторону горизонта. Да. Так и есть. Я вижу большие плавники, скользящие над водой. Их много. Очень много. Я понимаю – это ответы. Я плыву навстречу им, боясь не доплыть. И вот оно. Это чудо. Я оказываюсь в стае ответов. Они кружат вокруг меня, касаясь ног, рук, живота. Они резвятся, выскакивая из воды. Они похожи на дельфинов, но только без плавников. Без хвоста. Без головы. Они все время ускользают от моих прикосновений, а мои руки скользят по их телам, не в силах ухватиться. Океан переливается всеми цветами. Скорее оттенками. Это напоминает северное сияние и свечение моря одновременно. Я ловлю себя на мысли, что могу устать и утонуть. Руки отяжелели, тело тянет вниз. Я начинаю паниковать. Захлебываюсь. Страх. Страх.

Я проснулся. Майка мокрая. Сходил на кухню попить воды. Сделал эту запись и опять лег. Я держу в руках свою голову. Она лежит у меня на коленях. Я смотрю на нее сверху и глажу себя по волосам. Они жесткие. Я чувствую одновременно и их – руками, и прикосновения к ним – головой. Поворачиваю ее лицом к себе. На лице щетина. Я думаю, может, стоит ее сбрить, но, мне кажется, голова тяжелая и нести ее в ванную для бритья не хочется. Я глажу лицо правой рукой и замечаю, что она вся в морщинах, как у столетнего старика. Я оттягиваю кожу на руке. Она поднимается домиком и рвется. Под ней пустота. Нет даже костей. Я понимаю, что меня нет. И голова, которую я держу на руках, не моя. Ужас запирает мое дыхание, и я просыпаюсь.

– Здравствуйте, – поздоровался Осип, войдя.

– Здравствуйте, Осип. Можете называть меня Вениамином. Александр Борисович будет с минуты на минуту. А пока могу вам предложить чай или кофе.

– Спасибо, я просто посижу.

– Как вам будет угодно, – и очки погрузились в чтение.

Осип сел в кресло и какое-то время разглядывал свои руки. Затем осмотрелся. Сел удобнее, расслабился.

– У Александра Борисовича есть семья?

– Извините, – Вениамин посмотрел на него.

– Семья у Александра Борисовича есть?

На лице ассистента отразилось удивление.

– Вообще-то у нас не принято об этом говорить с клиентами. Извините.

– А почему?

– Это личная информация, и вы можете об этом спросить Александра Борисовича.

– Это секрет, что ли?

– Нет, не секрет, но с клиентами не принято говорить на личные темы.

– А вы давно здесь работаете?

– Почти два года.

– Учитесь?

– Да. На вечернем.

– Тоже станете психологом?

– Надеюсь.

– Наверное, интересно?

– Мне нравится. Но нужно много практики, а в России люди пока не приучены обращаться к психологам. Нет культуры психического здоровья. Платят мало и неохотно.

Осип скривил рот и наклонил голову, пытаясь это скрыть.

– Я понимаю, но таких, как Александр Борисович, в Москве единицы, и вам повезло, что вы попали к нему.

– Вам, видимо, тоже.

– Да, и мне тоже. Я его сын.

– А, понятно. И каково иметь такого отца?

– Непросто.

– Он, наверное, все понимает?

– Когда речь идет о посторонних людях.

Открылась дверь, и вошел Александр Борисович. Мягкая улыбка. Одет элегантно – само благополучие. Тут же подошел к Осипу и протянул руку.

– Здравствуйте, молодой человек. Как дела? Как настроение?

Осип встал и пожал его руку.

– Спасибо, вроде нормально.

Психолог посмотрел на ассистента и кивнул ему головой.

– Здравствуйте, Александр Борисович, – ответил Вениамин тихо и уже стоя за столом.

– Бабушка пришла к доктору. Жалуется на недомогание. Тот ставит ей градусник и просит, чтобы она посидела в коридоре. Проходит час, два. Он забывает про нее. Наконец открывается дверь, и бабушка с порога говорит ему: «Возьми, голубчик, свое лекарство, так помогло, так помогло», – закончил анекдот Александр Борисович и рассмеялся. – И так бывает. Правда, Вениамин?

Тот согласно заулыбался.

Осип для приличия тоже улыбнулся.

– Ну хорошо. Проходите, Осип, пожалуйста, – и он открыл дверь кабинета.

Они сели, как обычно, друг против друга, и Александр Борисович посмотрел ему в глаза.

– Что нового? Как вы себя чувствуете?

– Я почитал кое-что. Очень похоже на депрессивную симптоматику. Может, мне попринимать антидепрессанты?

– Видите ли, Осип. Я психолог, а не психотерапевт, и не могу назначать такие препараты. Собственно, у меня немного другие задачи. В вашем случае, как мне представляется, мы могли бы обойтись без медикаментозного лечения. Пока. Пока я не вижу в этом необходимости. Мне кажется, вы в состоянии справиться со своими состояниями самостоятельно. Мы вместе должны отыскать нечто рациональное, что в силу непонятных пока причин было вами утрачено. Я постепенно читаю ваши записи. Я наблюдаю за вами. Думается, это очень интересный случай. Вы – молодой, очень образованный человек, с большим багажом знаний, – и утратили рациональный смысл их обретения. Понимаете? Я ясно выражаюсь?

– Да. Я вас понимаю.

– Я бы не торопился относить ваши состояния к депрессии. И, собственно, отчего депрессия? У вас были серьезные травмы или стрессы длительного свойства? Вы переживали внутренние кризисы? Как вы считаете?

– Когда мне было года два, я попал с отцом в аварию. Может быть, это?

Психолог утвердительно кивнул.

– Расскажите подробнее.

– Я сидел у отца на руках на переднем сиденье автомобиля. Его друг за рулем. Не знаю, что тогда произошло, но я вдруг сильно ударился головой о приборную доску. Я запомнил только то, что остался один. Совсем один. Какие-то люди кругом кричали. Сильно пахло табачным дымом. Это было ночью. Очень хотелось спать, но голова болела так сильно, что я не мог закрыть глаза. Потом я сидел на коленях у какого-то мужчины в форме, и он дал мне конфету «гусиные лапки». Я их любил. Она была вкусной, но я не мог жевать. Мне было очень больно.

– Вы плакали?

– Я не помню. Помню только, что рядом не было отца.

Он замолчал.

– Да, я плакал, потому что рядом не было отца. Я его искал глазами, но не находил, и мне было страшно. Потом меня привезли домой, и я лежал в постели и не мог заснуть, потому что мать с отцом громко ругались. На следующий день я увидел, что у отца правая рука перебинтована. Когда произошло столкновение, дверь с нашей стороны распахнулась, и отец выставил вперед правую руку, а затем дверь захлопнулась и прищемила ему пальцы. Наверное, он не мог поступить по-другому, потому что держал левой рукой меня. Как вы думаете?

Психолог покачал головой из стороны в сторону и обратил внимание, что глаза у Осипа стали влажными, а веки покраснели.

Они помолчали.

– А еще однажды в подъезде нашего дома меня обидели соседские ребята. Я заплакал и сказал, что расскажу папе, и он их всех побьет. Побежал к папе, но он сказал, что очень занят и чтобы я сидел дома. После этого я боялся выходить из квартиры. Мне было стыдно почему-то. Вы понимаете?

– Конечно. Любой ребенок ожидает защиты от своих родителей.

– Позже я мечтал о том, что, когда вырасту, спрошу его, почему он не заступился за меня, но я его больше не видел.

– Что вы чувствуете, когда вспоминаете отца?

– Сейчас почти ничего.

– Почти ничего, – повторил психолог.

– Иногда я с ним разговариваю. Как бы сам с собой. Понимаете? Мне его, наверное, не хватало. Но он же не виноват, что все так получилось, правда?

Психолог кивнул.

– Мама не хотела о нем говорить. Я как-то нашел его адрес в Америке и написал ему письмо, но ответа не было. Может, адрес неправильный.

– Если бы он вам позвонил, что бы вы ему сказали?

Осип задумался.

– Почему он меня оставил? Почему не звонил, не писал? Ни разу не поздравил меня с днем рождения. Зачем меня надо было рожать тогда?

– А ваша мама?

– А что мама, – он начал нервничать, – она всегда была на работе. Я так завидовал другим ребятам, когда у них был день рождения. А мой ни разу не отмечали. Наверное, я любил свою мать. Хотя она была очень нервной. Часто кричала на меня и просила не мешать ей. Все, что я помню, это мой страх помешать ей. Сейчас я понимаю ее. Она была очень красивой, но у нее в жизни что-то не получилось, и, видимо, ей было нелегко. Да ей и со своей матерью было нелегко. Они постоянно ругались. Бабушка считала, что мама не может устроить личную жизнь, и упрекала ее за это, ну и начиналось.

– Что вы чувствуете, когда вспоминаете маму?

– Мне неприятно об этом говорить.

– Хорошо.

Они помолчали. Осип успокоился.

– Осип, сейчас вы взрослый самостоятельный человек. У вас собственная жизнь. Однако, как видите, в вас сидит какая-то незавершенность. Может быть, детские обиды. Подумайте над этим. Всё, о чем вы говорите, уже прошло. Всё произошло. Как вы понимаете, ничего уже нельзя вернуть. Правильно?

– Да, я понимаю.

– Может, вам следует простить своих родителей? Они жили, как могли. Подумайте.

– Я понимаю, но мне их не хватало. Неужели нельзя было дать мне хоть немного любви. Я же был ребенком.

– Думается, это круговая порука. А если они так же нуждались в любви и не получали ее? А если они ждали любви от того, кого вы не знали, но кто для них был дорог? А если они, в свою очередь, также недополучили любви? А если их не научили любить или, по крайней мере, выражать свою любовь? Ведь они заботились о вас по-своему?

– Наверное, но разве этого достаточно?

– Хочется всегда большего. Попробуйте принять все так, как это было, а не так, как вы ожидали.

– Это какая-то христианская мораль, Александр Борисович.

– Может быть и так, что же в этом плохого?

– У меня напряженные отношения с религией.

Психолог посмотрел на него удивленно.

– Ну, я не то чтобы атеист, я скорее агностик.

Осип посмотрел на Александра Борисовича. Тот ждал продолжения.

– Я не отрицаю существования Бога, но не знаю, есть Он или нет.

– Понятно, но сейчас речь не об этом…

– А мне кажется это важным.

– Почему?

– Я все время веду с кем-то внутренний диалог. Как бы разговариваю сам с собой. Понимаете? И я не знаю, кто это. Кто тот другой, что сидит во мне?

– Возможно, это ваше эго. Для многих людей это характерно.

– Но такие эгологи у меня постоянны.

– Представляется, что это может быть незавершенность ваших отношений, например, с отцом. Как вы думаете?

– Не знаю.

Психолог спокойно, размеренно объяснял Осипу удивительные механизмы психики. Непредсказуемость ее реакций и направлений дальнейшего развития. Он занимался просветительством, обращаясь к разуму и сильно развитому интеллекту клиента, который нуждался скорее в консультанте, чем во враче.

Осип понимал, что причина в индивидуальной чувствительности личности к внутренним переживаниям, но не мог принять того, что он, обладая хорошими знаниями, не может с этим справиться самостоятельно. Он опять ушел в себя, в свои размышления, слыша психолога только краем сознания. Но на душе у него становилось спокойнее.

– Хорошо, – психолог встал, давая понять, что встреча окончена.

Осип тоже встал, но его лицо выражало недоумение, как будто ему не дали закончить важный рассказ.
Уже на улице он поймал себя на мысли, что продолжает разговор с психологом, но это скоро прошло, и он вернулся к привычным размышлениям, которые, может быть, и надоели, но были такими родными.

Книга приема

Клиент: Осип Москвин. 30 лет.

3-й визит. Стандартное время. Объективно: аккуратно одет. Более спокоен внешне. Внутреннее напряжение сохраняется. Плаксив. Разговорчив. Обида на отца. Нежелание говорить о матери. Образ отца, возможно, конфигурировал эго (как рассудочного собеседника). Неясен внутренний жизненный проект. Потеря смысловой составляющей. Обратить внимание на религиозный компонент. Клиент хочет развивать эту линию.

Общее состояние 4–. Дальнейшее наблюдение. Обратить внимание на сновидения.

Дневник сновидений

Я сразу вспомнил этот океан. Я плыл вперед к горизонту, догадываясь, что мне нужно именно туда, но не видя ничего, кроме радужных волн, сливающихся с небом впереди. Я стал размышлять, для чего я здесь, для чего я это делаю и куда плыву? Мои мысли зацепились за представление о неком острове, на котором я смогу отдохнуть. И действительно, я увидел его. Как-то сразу он возник передо мной из воды в виде полусферы со светлой полоской песка и зарослями тропического леса. Я вышел на берег и пошел по тропинке, ведущей вглубь.

Я точно знал, куда мне идти. И я пришел.

Передо мной простиралась площадь из блестящего гладкого камня. Я понимал, что это один гигантский квадратный пласт, а не сложение плиток.

Посередине стояло строение в виде пирамиды. Абсолютно гладкое гигантское сооружение. Я подошел к нему и посмотрел вверх, но не увидел, где оно оканчивается. Я коснулся его. Оно было холодное, как изо льда, и обжигало пальцы. Я оказался внутри этой пирамиды, но ощущение было такое, будто я стою посреди площади. Пирамида была прозрачной. Стен не было, но я знал, что нахожусь в ее центре.

Затем я почувствовал, что кто-то меня видит и наблюдает за мной. Я осмотрелся. Никого и ничего. И тут это произошло.

Это Нечто интересовалось, почему я не удивлен тем, что увидел.

Я подумал, что моим сознанием, видимо, управляют, поэтому оно готово ко всему. А где же тогда мое Я? Видимо, сознание, как камера, в которой заперто несколько разных Я, и одно из них – мое. Наверное, оно очень маленькое и забилось куда-то в угол. Но кому это надо было и зачем, я не понимаю.

Нечто мыслило во мне.

– Твоя беда в том, что ты пытаешься все понять, но твое сознание только один из инструментов, и, полагаясь на него, ты пренебрегаешь другими, не менее важными. От этого мир ты видишь плоским, как стена событий. Как доску с объявлениями, которые ты можешь читать только последовательно, а мир объемен, и в нем все существует одновременно, а не по очереди, как ты это воспринимаешь при помощи только сознания.

– А Ты Бог? – спросил я как можно более наивно.

– Да, – отозвалось у меня в сознании.

– И Ты был всегда?

– Да.

– А почему дети считают, что они тоже были всегда?

– Они не знакомы со смертью. Они слишком мало прожили, чтобы это узнать.

– Значит, и Ты молод?

– Я был всегда.

– А для чего Ты создал мир?

– Это Моя естественная функция.

– У Тебя есть сознание?

– Я, как вода, просто существую.

– Да. Вот оно. Ты – вода. Поэтому все живое вышло из Тебя. Поэтому Ты в каждом человеке. Поэтому вода освещается и освещает. Неужели все так просто?

– Слишком просто твое сознание и воображение. Ты не в состоянии вместить суть во всем ее объеме.

– А почему Ты со мной разговариваешь?

– А ты уверен, что Я с тобой разговариваю?

– А с кем я сейчас общаюсь?

– Возможно, сам с собой.

– Тогда кто меня сюда привел?

– Ты сам хотел сюда попасть.

У меня вдруг закружилась голова. В затылке я почувствовал тупую ноющую боль. Голова стала тяжелой и клонилась вперед. Я взглянул на свои ноги, и сердце мое остановилось. Вся нижняя часть моего тела была из мрамора. Я стал статуей. Я прислушался к своему телу, но не почувствовал его. Двигались только глаза.

– Что со мной? – спросил я мысленно себя или того, кто мог ответить на этот вопрос.

– Ты стал божественным, и тебе поклоняются, как тому, кто говорил со Мной.

Глаза мои начали слезиться, и я почувствовал жар.

Солнце. Яркое солнце светило мне в лицо. Вокруг меня на коленях стояли люди. Их было очень много. Их было так много, что все пространство передо мной было заполнено их склоненными головами.

– Вот оно, это чудо. Вы видите, камень кровоточит. Это знамение. Боги дают нам знак. И мертвый камень оплакивает кровавыми слезами вас и ваши грехи. Покайтесь. Покайтесь всем сердцем, всей душой вашей.

Я не видел того, кто произносил эти слова, но чувствовал себя очень значительным. Я смотрел на лежащую передо мной толпу сверху вниз и ощущал свое божественное превосходство. Но тут пошел сильный дождь. Волны хлестали мое тело, и паника охватила меня. Ведь вода может размыть камень, и тогда все увидят мое голое тело.

Так и произошло. Я стоял на каменном постаменте, сжавшись и ладонями закрывая гениталии. Вода ручьями стекала по моему голому телу, обмывая то, что вначале мне казалось мрамором, но я думал только об одном: «Только бы они не поднимали голову и не видели, кому поклонялись».

Стыд и ужас были настолько сильными, что я проснулся.

Осип вошел в приемную психолога, но никого там не обнаружил. Он в нерешительности постоял у входной двери и хотел было войти в кабинет Александра Борисовича, но, услышав оттуда звуки, сел в кресло.

Через некоторое время дверь приоткрылась. Кто-то продолжал держать ее за ручку, но, продолжая разговор, не выходил.

– Ты можешь прочесть миллионы книг, но не стать никем. Ты просто будешь эрудированным или, если хочешь, начитанным человеком, но мыслящим ты не станешь. Информация, – я надеюсь, ты понимаешь, – позволит тебе существовать в этом мире. Может быть, даже комфортно, но развиваться ты будешь только на основе собственного мышления, – властно говорил Александр Борисович.

– Но, папа…

– Не перебивай. Слушай. Ты еще получишь время для выводов. Не торопись их делать. Они сами придут.

– Ты сам себе противоречишь.

– В чем же, на твой взгляд?

– То ты говоришь, что необходимо переосмысливать все социальные установки, нормы морали и нравственности, а то говоришь: не торопись, выводы сами придут.

– И в чем здесь противоречие?

– Я только что сказал.

– Господи, когда же ты поумнеешь?

– Вот ты всегда так. Всегда только и можешь, что оскорблять. Не буду я у тебя работать. Лучше на автомойку пойду, – почти крича, ответил Вениамин и вышел.

Он не заметил Осипа и прошел сразу на свое место. Глаза у него были красные от слез и обиды.

Распахнулась дверь.

– А ну вернись. Мы не закончили разговор.

– Я не хочу так разговаривать. Я – не ты. Не надо меня переделывать под свои представления.

Тут Александр Борисович увидел Осипа и как будто нажал на тормоза.

– Здрасьте, – сказал он, пытаясь успокоиться.

– Здравствуйте, Александр Борисович, – ответил Осип, вставая.

– Ну что же, проходите, проходите. Ладно, Вениамин, закончим позже.

Его сын ничего не ответил.

Психолог закрыл за собой дверь и сел напротив Осипа, который уже сидел на привычном месте. Глубоко вздохнул. Даже с каким-то сожалением. И начал говорить.

– Осип, я прочел ваши записи. Должен сказать, что это весьма интересно. Но, как бы это правильнее сказать, в них присутствует, я бы сказал, какая-то художественная формальность, что ли. Думается, вы могли, записывая все это, несколько интерпретировать, как бы приукрашивать то, что, как вам показалось, вы видели во сне. Понимаете?

– Я ничего…

– Я закончу, с вашего позволения, – отреагировал он властно, будто продолжая разговаривать с сыном.

Он на секунду задумался и продолжил.

– Да, так вот. В ваших записях много художественности. Я допускаю, что так все и происходило. То есть вы видели вещи такими, какими описываете, но, как мне кажется, существует компонент домысливания. Ваше воображение дорисовывает увиденное. Понимаете меня?

– Нет. Я ничего не домысливал, – виновато оправдывался Осип.

Сомнение отразилось на лице психолога.

– Ну хорошо. Подумаем еще.

Он откинулся в кресле и положил ногу на ногу, внимательно глядя на Осипа.

– Как у нас сегодня дела? Как вы себя чувствуете? – голос его звучал мягче, спокойнее.

– Я думал об отце. Решил ему написать письмо. Вот. Я, кажется, знаю, у кого можно взять его адрес.

– Вот как? Хорошо. Что бы вы ему написали? – с нескрываемой заинтересованностью спросил психолог.

– Я еще не решил, но хочу спросить его, почему он меня оставил. Для чего он меня родил? Зачем ему это надо было? Почему его не было рядом, когда он был нужен? Я его ненавижу. И хочу с ним поговорить. Не знаю, как это объяснить. У меня было столько вопросов, а он не дал мне ни одного ответа.

Он задумался.

– Я понимаю. У него не получилось с моей матерью, но я-то тут при чем. Ведь он же хотел ребенка. Вот чего я не понимаю.

– Вам не кажется, что это очень по-христиански?

– Я неверующий.

– Помню, помню. И все же. Ваша тоска похожа на тоску людей по Богу-Отцу, который создал их и не дал ответов. Я к тому, что это свойственно многим людям. Если хотите, думающим людям. Это свойство сознания, пытаться отыскать свою философскую доктрину. Ведь вы образованный человек и должны понимать, что философия – это не догма, а способ жизни, форма мышления. Понимаете? Философия – это форма психотерапии. Думается, вы в таком поиске.

– Да. Но почему я страдаю?

– Вот это мы с вами и пытаемся понять. А как у вас сейчас со сном, с аппетитом?

– Вроде лучше, но я боюсь, это временно. Так уже было. Начинается с того, что в животе появляется тяжесть. Я не могу есть. Когда пытаюсь заснуть, не могу. Тревога.

– Да, да, я помню. Вы вспоминаете свое детство.

– Да. Часто.

– Какие события?

– Я не знаю, имеет ли это отношение к делу?

– Расскажите.

– У нас была кошка. Я подобрал ее в подъезде. Мать не хотела, чтобы она оставалась, но согласилась оставить ее на неделю. Так вот, эта кошка родила котят. Я их увидел утром и очень обрадовался. Их было трое. Они были слепые и очень беззащитные. А потом мать взяла коробку, в которой они были, и пошла в туалет. Что-то там делала. Я слышал только шум воды. Подкрался к двери и заглянул туда. Мать стояла рядом с унитазом, бросила туда последнего котенка и спустила воду. Меня вырвало. Она ругала меня за то, что я подглядывал, и сказала, что если я буду таким же непослушным и дальше, то отправлюсь за этими выродками. Ночью кошка все время мяукала, и мать выкинула ее в коридор на лестничную площадку. Больше я ее не видел. Потом я заболел, и она все время кричала на меня, что я не даю ей нормально жить.

Он замолчал. Глубоко и тоскливо вздохнул.

– Позже я узнал, что у матери была аллергия на кошачью шерсть.

– Вы любили ее?

– Да. Она меня сильно любила, хотя никогда не показывала этого.

– Как проявлялась ее любовь?

– Не знаю. Я просто это чувствовал. Она гордилась мной. Ну, что я был умнее всех своих сверстников. Потом помогал ей с переводами текстов, когда она не успевала. Готовил для нее ужин. Даже цветы ей покупал.

– Я спросил, как она проявляла любовь по отношению к вам, а не вы?

– Она заботилась обо мне, – удивленно сказал Осип, – разве не ясно?

Психолог в сомнении покачал головой.

Помолчали.

– Вы говорили, что у вас не было друзей.

– Ну, у меня был один друг, Артур. Он жил в соседнем подъезде. У него что-то было с ногами. Они были такие кривые, и он не мог нормально ходить. Но у него было очень красивое лицо. С ним никто не хотел дружить, кроме меня. Но это было недолго, он переехал с родителями. А потом был еще один мальчик, Олег. Тот был старше меня, но ходил все время с бабушкой, потому что у него что-то было с головой. Он был как ребенок по развитию. Но с ним мне запретила общаться мать. А в школе – нет. Не было друзей.

– Вам хотелось быть с ними?

– Вначале да, а потом я уже привык. Я же рассказывал раньше.

– Ну хорошо. Время наше подошло к концу. Мне бы хотелось, чтобы вы написали письмо отцу, и мы вместе с вами его в следующий раз почитаем. Договорились?

– Хорошо, – с удивлением ответил Осип.

– Представляется, что контакт с вашим отцом мог бы быть конструктивным. Возможность декларирования ваших внутренних претензий, возможность выразить ваше отношение и ваши ощущения может быть очень позитивной для вас.

– А если он не ответит на мое письмо или не ответит на мои вопросы?

– Понимаете, Осип, это не столь важно. Гораздо значимее то, что вы сможете высказаться. Сможете выжать из себя ту обиду, которая накопилась в вас.

Он еще долго рассказывал Осипу о скрытых механизмах взаимоотношений между сыном и отцом и как это может трансформироваться в последующей психической жизни личности, но Осип уже проговаривал в своем сознании то, что он скажет или напишет отцу.

Когда он вышел в приемную, Вениамина не было. Осип сказал об этом Александру Борисовичу. Тот без слов нашел график приема клиентов и хотел самостоятельно записать его на следующий прием, но вместо этого задумался и, вспомнив нечто важное, проговорил:

– Меня не будет около месяца. Я уезжаю читать лекции.
Они согласовали следующее время встречи, и, попрощавшись, Осип ушел.

Книга приема

Клиент: Осип Москвин. 30 лет.

3 визит. Стандартное время. Объективно: спокоен, уравновешен. Немного отстраненно рассуждает о себе. Рассеян. Ищет диалога с отцом. Рассказал, возможно, травматичную историю про кошку и мать. Отношение к происшедшему не определил. Возможно, испытал сильнейший стресс, отчего «заболел». Роль матери неясна. Говорить о ней не хочет.

В целом динамика положительная. Клиент пытается отыскать причины душевного беспокойства. Конструктивен. Общее состояние 4–.

Сновидения кажутся сильно нафантазированными, поскольку выглядят слишком детальными, чтобы быть действительными. Не просматривается связь с реальными переживаниями. Непонятна возможность их использования в сессиях с клиентом.

Почитать записи сновидений. Поговорить о матери.

Дневник сновидений

Я лежал на чем-то очень твердом и неровном. Тело болело в отдельных местах, соприкасаясь с ним. Я открыл глаза и стал рассматривать то, что было перед ними. Камень, изрытый морщинами и оспинами. Отполированный человеческой кожей и временем. Теплый по ощущениям, но чужой и отстраненный от меня.

Я приподнял голову, пытаясь осмотреться. Рядом с моей головой двигались ноги. Старые, молодые, но все грязные. Босые или обутые в сандалии, но двигающиеся целенаправленно.

Затылком я почувствовал чье-то прикосновение. Теплое и влажное. Я повернул голову. Собака. Лохматая, неухоженная. Один глаз коричневый, другой небесно-голубой. Она обнюхала меня и побежала по своим делам.

Я сел и окунулся в шум человечества. Оглядевшись, я увидел людей, прижимающихся к стенам домов. Они кричали и показывали руками в одну сторону. Я поднял голову и увидел перед собой метрах в десяти сгорбленного человека, волокущего на плечах большое бревно с перекладиной. Он двигался в окружении толпы людей прямо на меня, сидящего посередине узкой улочки на дороге, мощенной булыжниками.

Его глаза бессмысленно смотрели в землю. Грязные длинные волосы спутаны. Рваная одежда открывала его грязное тело.

Осознание, что это Он, пришло до того, как я увидел болтающуюся на Его груди дощечку, на которой чья-то корявая рука написала углем: «Царь Иудейский». Люди вокруг весело смеялись, плевали в Него или бросали корками апельсинов. Он приближался ко мне, но я не мог встать и уступить Ему дорогу. Он навис надо мной и застыл, тяжело дыша. Правый глаз заплыл от кровоподтека, левый слабо приоткрыт. Темный и мутный, он смотрел на меня.

Небольшая борода и усы. Над левой бровью кровь. Нос перебит и свернут немного направо. Левая щека над скулой опухла от плотного синяка. Губы Его были разбиты в кровь, и она вместе со слюной капала на меня. Лицо Его вызывало отвращение, настолько оно было безобразным от соприкосновения с людьми. Оно было одним лицом всего человечества. Человечества, выразившего себя в этом лице.

– Тебе тяжело? – спросил я. – Тебе так же тяжело, как простому человеку, или Ты пытаешься представить себе тяжесть своей ноши?

Вокруг Его головы летали мухи. Они садились на Его лицо и ползали по губам, забираясь почти в рот.

– Ведь Ты Бог, зачем Тебе эти мучения? Брось этот груз, вымойся и живи своей жизнью.

Но Он молчал, тупо уставившись на меня и, похоже, не понимая ни меня, ни происходящего. Вдруг Его тело дернулось, и Он двинулся на меня и через меня. Я сжался внутренне в предчувствии удара бревна, но в последний момент, закрывшись руками, откатился в сторону.

Последнее, что я увидел, это толстый конец бревна, который волочился по мостовой, оставляя за собой светлую полосу. Впрочем, многочисленные ноги ее почти тут же затирали.

Я сел на камень у стены рядом с каким-то человеком. Он был стар и в белых одеждах. Белых и слишком чистых. Его лицо скрывала борода и длинные седые волосы.

– Я созерцатель, а тебе зачем это надо? – вдруг спросил он меня.

– Я не знаю, зачем мне это надо. Мне это не надо. Все происходит само по себе. Я не могу этому помешать. Наверное, я слаб, чтобы что-то менять. А зачем Ему это надо? – с надеждой спросил я.

– Он тоже не знает. Он должен.

– Кому Он должен?

– Себе. Кому же еще.

– Я слышал, Он хотел спасти человечество?

– Разве? – удивленно посмотрел на меня старик. – А оно в этом нуждается? Человечество.

Он замолчал. Он не задумался. Он просто замолчал.

Я заглянул в его глаза в ожидании продолжения. Они были серыми, почти бесцветными и бездушными, как камень. Они ничего не выражали. Они просто были.

– Человечество – этот молодой зверек – хочет только одного. Ему необходим только опыт. Любой опыт и любой ценой.

– Но это же бессмысленно, – почти шепотом проговорил я.

– А какой смысл в удовольствии? Смысла нет, есть цель. Больное сознание ищет только новое. Новизна, впечатления, познание.

– Опыт ради опыта. Знание ради знания. Кому это надо?

Он провел рукой по бороде у самого рта.

– Вначале это была форма жизни. Но сознание вышло из-под контроля и начало жить своей жизнью. Так уж получилось. Прости.

– И сейчас это сознание пытается понять смысл в этой бессмыслице?

– К сожалению, да.

– Значит, я болен? Вот откуда эти бесконечные вопросы.

– Да.

– Но это же мучительно?

– Болезнь всегда мучительна. Любое развитие мучительно.

– А спасение есть? Есть спасение? Как можно спастись? Скажи. Как тебя зовут?

Я схватил его руку своими руками и почувствовал, что под одеждой ничего нет. Я посмотрел ему в лицо. Оно стало прозрачным. Или мне это показалось из-за прямых лучей солнца.

– Тебе лучше не знать мое имя.

Он встал. В его руке оказалась толстая суковатая палка, которую он использовал как посох. Длинные белые одежды скрывали его тело до самых пят. Он посмотрел на меня сверху вниз.

– Спасение есть. Оно в тебе.

– А Тот, который понес Свой крест, Он знает?

– А как ты думаешь?

– Я не знаю.

– Так спроси у Него. Еще не поздно.

И он растворился в толпе прохожих.

Тут надежда заполнила меня, и я решил догнать Его и расспросить еще раз.

Я встал и пошел по светлой полоске, иногда переходящей в пунктир.

Вскоре строения окончились, и я оказался перед пустырем, на котором стояло много вкопанных столбов. На них висели люди. Кто-то висел молча, кто-то кричал, но все они образовывали порядок.

Я стал подходить от одного столба к другому, пытаясь найти Его. Я боялся не узнать его. Я заглядывал в лица распятых на столбах, пытаясь припомнить, кто из них Он.

Наконец, в конце строя я увидел знакомое лицо или, точнее, образ. Я приблизился почти вплотную и, пытаясь заглянуть в глаза, спросил Его:

– Это Ты?

Но Он молчал.

Преодолевая брезгливость, я потрогал Его за ногу, а затем подергал Его ступню, пытаясь обратить на себя внимание.

Его глаз открылся, и Он посмотрел на меня.

– Скажи, Тебе больно? Тебе так же больно, как и обычному человеку? Или нет? Зачем Тебе это надо? Скажи, зачем Тебе этот ужас? Что Ты хочешь этим сказать?

Но Он молчал.

– Прошу Тебя, скажи, в чем спасение?

Я понял, что ответов не будет, повернулся и пошел от Него, как вдруг услышал, что Он что-то говорит. Я обернулся и расслышал лишь:

– Зачем Ты меня оставил?..

Когда я вернулся к Нему, Его глаз был закрыт, и сам Он был неподвижен.

Повинуясь инерции, я подошел и потряс Его ступню. Никакой реакции. Я повторил попытку обратить на себя внимание еще раз, и сильнее. Мне показалось, Его голова приподнялась. Вот тогда я и подумал: что, если освободить Его? Снять с этого столба.

Не отдавая отчета в возможности конечного результата, я изо всех сил дернул Его ногу на себя… и она отломилась. Осознание того, что в моих руках Его конечность, вызвало во мне не только шок, но и рвотный рефлекс. В испуге я бросил ее на землю. И только после этого я увидел, что она раскололась на несколько кусков. Я поднял один из них. Это был гипс. И как только я успокоился, точнее, как только мое сознание пришло к выводу, что это не живая плоть, тут же подступил другой, не менее мощный страх. Ведь меня могут увидеть. Ведь могут увидеть, что я наделал. От ужаса я проснулся.

Покой похож на счастье. Как и счастье, он лишь состояние. Но измученное сознание, попадая в такое состояние, отдыхает. Оно дремлет, вяло и добродушно, замечая действительность только на своих границах. Это боец, вернувшийся в казарму, но не покинувший войну. Хотя какая разница нам до того, что есть, что и почему, если нам хорошо?

В таком состоянии находился Осип, стоя перед окном с чашкой кофе и глядя на деревья. Он был спокоен, и мелодия его размышлений была очень тихой и нежной. Такой тихой, что ее невозможно было расслышать, и лишь мягкие волны приятной вибрацией ощущались его душой.

Чашка была в ярких красных цветах, большая и старая, с потертой позолотой. Эта чашка была времен его детства. Мама наливала в нее чай или компот для него. Чашка терпеливо ждала его на столе к завтраку или ужину, пока он оканчивал свои дела.

Когда мамы не стало, ему пришлось самому мыть чашку или доставать из шкафа, и это сблизило их. Этот стандартный холодный фаянс стал частью его жизни, а значит, им самим. Она не стала живой, но стала одухотворенной.

Он взял ее в обе ладони и, ощущая тепло, подумал, что жизнь его, в сущности, всегда остается статичной. Ничего страшного в ней не происходит. Сменяются предметы. Реже люди. Он взаимодействует с внешним миром, но как будто только внешней оболочкой, руками, словами, но никак не своим миром, своей сущностью. Его мир остается неприкасаемым. Несоприкасаемым. Это счастье, беда или неизбежность?

Вот жил он со своей мамой. Много лет. И что? Знал ли он этого человека? Нет. Не знал. Он мог лишь сказать, как она к нему относилась. Не более того.

Или отец, которого он не помнил, но мог бы рассказать, что это был умный, сильный человек. Мудрый и очень заботливый. То, что он не общался с сыном, видимо, было связано с серьезными обстоятельствами. Но если бы они встретились, отец бы наверняка все объяснил и извинился перед ним за это. Ведь он был мужественным человеком. Ученый не может не быть мужественным.

Правда, Осипа смущало то, что прошел почти месяц, как он написал ему письмо, в котором указал и свой адрес, и номер телефона.

Впрочем, он помнил, что ему нелегко далось это письмо, и полагал, что отец тоже должен все обдумать.

А вдруг он приедет неожиданно, чтобы сделать ему сюрприз, и готовится к этому. Чтобы не писать, не звонить, а вот так взять и приехать и лично с ним поговорить.

Осип многократно возвращался к тому, что написал, прочитывая мысленно письмо от начала до конца или останавливаясь на отдельных местах. Оно было нервным, неровным. Начав с традиционного приветствия и перечисления основных событий своей жизни, он все же перешел на упреки и обвинения в адрес отца. Вспоминая мелкие эпизоды, он придавал им драматизм отчаяния ребенка, оставшегося без отца, и выдавливал из себя горечь и разочарование, а иногда и страх оставшегося в одиночестве сына.

В конце концов, обида иссякла, а боль остыла, и он рассказал о своих достижениях и мечтах, о том, как они встретятся и опять станут отцом и сыном. Какое же это счастье – иметь отца.

Осип посмотрел на часы. До встречи с психологом оставался час.

Он довольно быстро собрался, потому что заранее знал, что наденет.

Выйдя из квартиры и спустившись по лестнице, он вышел на улицу. Перед подъездом сидели две старушки. Они удивленно с ним поздоровались, отвечая на его приветствие. Раньше он этого не делал, потому что не замечал их.

Он ощущал, что мир стал объемным. Очень объемным. Дома, люди, машины, деревья. Всего стало много, и он был в центре. Он шел к метро, и центр перемещался, сохраняя вокруг себя большое пространство.

В метро было, как всегда, много людей, но если раньше он ощущал их как однородную плотную массу, то сейчас с интересом их разглядывал и удивлялся их разнообразию. И все равно не мог представить себе, что они мыслят и чувствуют так же, как он.

Ощущение покоя сохранялось в нем и тогда, когда он шел по коридору к кабинету психолога.

Войдя в приемную и никого не обнаружив, он посмотрел на настенные часы и понял, что пришел на шестнадцать минут раньше.

Первой мыслью было сесть в кресло и подождать, но он подошел к двери кабинета Александра Борисовича и, постучав, сразу открыл дверь. Никого.

Предстоящая встреча с психологом радовала Осипа. Ему хотелось рассказать, как непросто, но все же ему удалось написать письмо и выразить свои чувства.

Он прошел к столу, чтобы сесть в привычное кресло, но взгляд, скользнув по разложенным бумагам, зацепился за нечто знакомое.

На столе лежало письмо, отправленное им отцу.

Он машинально взял его в руки. Оно было вскрыто.

Сев в кресло и замерев, он пытался найти этому объяснение, но мысли не хватало какого-то звена.

Возможно, Александр Борисович…

Послышались шаги. Кто-то вошел в кабинет. Осип обернулся. Александр Борисович.

– Здравствуй, Осип.

Психолог входил в кабинет. За ним показался Вениамин.

– Оставь нас, пожалуйста, Веня, – сказал он сыну.

Тот послушно закрыл за собой дверь.

От неожиданности Осип привстал с кресла с письмом в руке.

Психолог подошел к нему, положив руку на его плечо, чтобы тот сел.

Сам он сел напротив, положив локти на колени, и, упершись подбородком в руки, смотрел куда-то вниз.

Осип ждал ответов, психолог их обдумывал.

– Твое письмо мне переслали из Штатов. Я там жил. В общем, я твой отец, Осип.

Он пристально посмотрел в глаза сыну и выпрямился, как человек, готовый принять неизбежный удар.

– Но ведь ваша фамилия Гордон?

– Сейчас да. Я поменял ее, когда переехал.

– И моего отца звали Аарон. Аарон Розенберг.

– Да, теперь я Гордон Александр Борисович.

Осип уставился в письмо.

– Я тоже не знал, что ты мой сын. У нас принято записывать клиентов по именам. Я не знал твоей фамилии и отчества. Хотя, конечно, мог догадаться. Осип и мать-переводчик. Отец уехал в Америку.

Он помолчал.

– Все правильно. Я мог догадаться. Понимаешь, на некоторые детали не обращаешь внимания. Они кажутся несущественными.

– Я не знаю, что сказать, – тихо сказал Осип.

– Ну что тут скажешь. Лично я рад, что так все получилось.

– Почему же ты… Вы раньше меня не нашли? – угрюмо проговорил Осип.

– Понимаешь, твоя мать разорвала все отношения со мной, когда я решил уехать. Она была своеобразным человеком. И потом, я думал, что вы переехали в Ленинград. Там ей предложили работу в университете. Она собиралась, по крайней мере, переезжать. Из-за этого, собственно, и возник конфликт. Из-за этого она не захотела ехать со мной. Так мы и развелись. Еще до моего отъезда.

Он задумался.

– Я не мог ее заставить. Ты же знаешь ее характер.

– Ты прочел мое письмо? – спросил Осип.

– Да, конечно, и не один раз.

– Если бы я знал, что ты мой отец, я бы не писал.

– Почему? – он положил руку на его плечо, но, почувствовав напряжение в теле сына, убрал ее.

– Извини меня. Извини, что так получилось. Но я очень радовался твоим успехам, читая письмо, – попытался весело сказать отец.

– И что вы скажете об этом?

– Как твой психолог я рад, что ты это сделал. Очень важно, что ты выразил свои чувства. Ты на правильном пути. Мы договаривались, что ты его напишешь и мы обсудим его вместе, но ты пошел дальше, и это хорошо. Понимаешь, рано или поздно у любого думающего человека возникает ощущение бессмысленности жизни. Когда мы живем, чтобы потреблять и, таким образом, обеспечивать существование нашего организма, это вроде понятно. Но когда речь заходит о сознании, оно хочет понимать, ради чего копятся знания. В какой-то момент мы понимаем их ограниченность, и это создает сильный дискомфорт. Ты понимаешь?

– Да.

– Основная проблема, как я понимаю, в том, что отсутствует реализация. Но и достигнув реализации, многие не успокаиваются. Причем я говорю лишь о функциональной стороне, а ведь этиология нам не понятна. Я лишь пытаюсь помочь. Я не знаю ответов. Я пытаюсь сориентировать движения твоей души в том направлении, которое она сама для себя избирает. Не более того. Образно говоря, я пытаюсь помочь тебе разобрать завал или обойти его на твоем пути.

– Но ты ведь мой отец, или это ошибка?

– Нет, никакой ошибки нет. Ты мой сын. Как отцу мне больно было читать отдельные места твоего письма. Но я сказал себе: ведь мы вдвоем сделали движение вперед. Какой смысл вспоминать и упрекать кого-то в том, что давно произошло и к чему не может быть возврата? Ведь, в конце концов, ты стал умным, красивым и сильным мальчиком. Конечно, жаль, что меня не было рядом с тобой тогда, когда ты во мне нуждался. Но взгляни по-другому. Сложись все иначе, чем вышло, ты бы стал другим, возможно. Твоя судьба – совокупность неповторимых обстоятельств, и это надо принять как данность.

Он замолчал, глядя на сына и пытаясь угадать его ощущения.

– Кто-то жалуется на избыток солнечного света… – не закончил мысль психолог.

Осип продолжал слушать, но сидел слегка пришибленный. Новые обстоятельства, свалившиеся на него, настолько дезориентировали его сознание, что оно не могло определиться с эмоциональной реакцией: радоваться тому, чего он так долго ждал, или злиться на того, кто оставил его без внимания.

Александр Борисович был хорошим психологом. Он сознавал, что новость и ее неожиданность ввели Осипа в эмоциональный ступор и ему нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли и осознать ее. Поэтому он понимал, что сыну необходима привычная среда. Ему нужно вернуться в свой мир. Туда, где ему комфортно наедине с собой.

Александр Борисович был хорошим психологом. Беда лишь в том, что психологом он был всегда. А Осипу нужен был отец, так он думал. По крайней мере, в этот момент ему нужно было не понимание, а сочувствие.

Ребенку нужно, чтобы кто-то разделил с ним остроту его чувств, остроту его боли, а не объяснения. Даже самые умные.
Кажется, это так банально, так очевидно, но очень трудно достижимо.

Видимо, как профессионал Александр Борисович боялся быть вовлеченным в чужие страдания. Боялся эмоциональной инфекции, эмоционального заражения.

– Хочешь воды, Осип? – от нехватки слов спросил Александр Борисович.

– Нет, спасибо. Я, наверное, пойду, – скорее предположил, чем намеревался это сделать Осип.

Он продолжал смотреть в пол. Его состояние внешне было обманчивым. Он ничего не обдумывал, как могло показаться со стороны. Его мозг, наверное, обрабатывал новую информацию, но сознания это не касалось.

Его сознание, приученное анализировать, прокручивало грустную мелодию со словами «и зачем я ему нужен».

Действительно, успешный, состоявшийся человек. Такой органичный в своей завершенности. Настолько сильный, что способен помогать другим. Самодостаточный.

И тут вдруг этот вопрос, эта заноза. Сын. Что с этим делать? Куда это девать? Как с этим жить дальше?

А никак. Как жил, так и буду жить дальше. Ну, есть человек, биологический родственник, и что? Никаких связей. Ничего общего.

Приблизительно так текла мысль Осипа, когда он представлял, что так думает его отец.

Отец сидел в своей привычной позе мудрого наблюдателя и, видя замешательство сына, полагал, что вспыхнувшие надежды в одинокой душе этого молодого человека будут мощным стимулом для его жизни. Потребуется время для того, чтобы они привыкли к новому состоянию родственной близости, но, в конце концов, они станут близки. Время все расставит по местам.

Так, надеялся Александр Борисович, думает его сын.

– Я пойду, – сказал Осип, привстав.

– Да, пожалуй, – поддержал его отец.

Осип встал и нерешительно направился к двери.

Александр Борисович поднялся вслед за ним.

– Когда мы увидимся?

Осип растерянно повернулся, обдумывая то ли предложение, то ли ответ.

– Мы можем просто так встречаться. Когда ты захочешь.

– Да, да, – покивал Осип, не совсем понимая, насколько это возможно теперь.

– Просто общаться, понимаешь? – скорее как предположение высказал отец.

Осип покивал головой и открыл дверь.

У стола в приемной стоял Вениамин.

Осип почувствовал себя неловко, так, будто он был в чем-то виноват. Ему даже неудобно было смотреть на своего брата.

Рука отца легла на его плечо, но он обратился к Вениамину:

– Веня, это Осип, твой брат. Я говорил тебе вчера об этом.

– Да, – спокойно ответил Вениамин, – я помню.

И видя его нерешительность, Александр Борисович добавил:

– Ну, подойди же к нам.

Вениамин подошел и подал Осипу руку. Это было формальное рукопожатие. Оба чувствовали, что так надо, и сделали это.

Помолчали.

– Ну вот, Веня, теперь у тебя есть брат, – с чуть наигранным воодушевлением сказал отец. – И у тебя, Осип, теперь есть брат. И теперь все будет хорошо, – непонятно кого приободряя, заметил Александр Борисович.

– Хорошо. Я пойду, – тихо пролепетал Осип.

– Ладно. Только знай, теперь мы тебя ждем. Всегда. Правда, Веня?

– Да, конечно, – подтвердил спокойно Веня.

Уже у двери Александр Борисович протянул Осипу руку. Тот пожал ее, не ощутив даже тепла, и вышел.

Психолог ошибся.

Бывает так, что одна и та же дорога может привести к совершенно разным пунктам назначения.

Например, вы идете домой, а когда приходите, на его месте одни руины. Но ведь шли вы не к руинам, а к своему дому.

Правильно, во всем виновато ожидание и предположение.

Так и Осип. Узнав о том, что Александр Борисович его отец, он, видимо, ожидал услышать какие-то слова, но не услышал их.

И Александр Борисович ошибся. Он сказал не те слова. Или, точнее, он не сказал нужных слов.

Собственно, его сложно винить. Психология – это ведь в первую очередь лингвистика, наука о языке. А в языке так много слов и еще больше их сочетаний, что неудивительно ошибиться в их правильной расстановке.

А может, дело не в словах. Ведь можно и выразительно промолчать.

Но, так или иначе, а, оставшись прежней, дорога к психологу отныне вела Осипа к другому пункту назначения, и тут возникает вопрос: нужен ли ему этот новый пункт назначения?

Беда в том, что, обретя отца, Осип потерял психолога, с которым связывал большие надежды. Что для него сейчас было важнее, он не мог сказать. Однако понимал, что психолог для него исчез. Ничего физического не произошло, но психолог исчез. Испарился.

Испарина. Наверное, она возникает вот в такие моменты невидимых превращений. Руки были влажными от пота. На лбу он ощущал приятный холодок от испарины.

И все же он чувствовал облегчение, выйдя из кабинета психолога на улицу. Чувство одиночества, изолированности от окружающего мира успокаивало его. Чувство опасности, которое он начал было испытывать, проходило. Он чуть не попал в капкан обязательств, и ощущение угрозы, навалившееся на его плечи, оставляло его.

И еще. Чуть-чуть, но усилился осадок душевной тревоги.

Он не хотел думать об отце. О тех странных обстоятельствах, которые свели их так неожиданно. Конечно, они лейтмотивом прокручивались на краю его сознания, как невнятные пейзажи за окнами поезда, но всматриваться в них он не хотел.

А впереди была ночь.

Дневник сновидений

Я узнал его сразу. Это был тот самый океан вопросов и ответов, в котором я уже плавал не раз. Вода была розовой и слегка фосфоресцировала. Я зашел по пояс и смотрел, как почти у самого дна проплывают вопросы и вопросики.

Они стайками кружили у моих ног.

Я вошел в воду глубже и поплыл к горизонту. Я знал, куда плыть. Вода не ощущалась телом, но руки чувствовали ее сопротивление. Дышалось легко и свободно. Я замечал огромные темные тени, медленно скользившие подо мной, но не обращал на них внимания. Вперед и только вперед. Я не мог осознать, для чего мне это надо, но точно знал, что там, ближе к горизонту, найду то, что мне надо. На какое-то время меня отвлекла стая ответов, выпрыгивающих, подобно дельфинам, из воды. Они будто приглашали присоединиться к ним и поиграть.

Но я двигался вперед и наконец увидел его. Остров. Я был здесь впервые, но с таким чувством, будто он мне давно знаком. Выйдя из воды, я пошел по тропинке, двигаясь с уверенностью знающего аборигена.

Тропинка петляла до тех пор, пока я не вышел на лужайку. Там на пригорке стоял аккуратный деревянный домик. Казалось, если заглянуть внутрь, он будет пуст, но я знал, что там меня ждут. Я вошел.

Он стоял у окна и с улыбкой смотрел на меня. Я не мог видеть Его лица из-за света, который, вливаясь в окно, создавал ореол вокруг всего его тела и головы. Я различал лишь рваный силуэт. Но отчего-то ощущение улыбки на его лице оставалось со мной.

– Я пришел узнать, – сказал я.

– В этом твоя проблема, – ответил Он, наклонив голову, и я зажмурился от яркого света, ударившего мне в глаза.

– Все равно я хочу узнать, – настаивал я, прикрывая глаза ладонью.

– Вопросы и ответы – это лишь полюса мира, создающие его баланс. Избыток одного или другого нарушит его, и мир будет разрушен. Мир состоит не из них, а из души.

Он отошел в сторону от окна, и меня захлестнула волна белого пламени. Оно было яркое до изнеможения и холодное до безразличия.

Я закрыл лицо руками.

– Своими вопросами ты разрушил мир. Ты был как ребенок, которому в руки попал огонь. Ты можешь исследовать все тело человека, но найдешь ли ты там душу?

– Где мне найти счастье? – прокричал я, захлебываясь в собственных слезах.

– Ты разрушил мир. Теперь тебе предстоит создать его заново. Сделай его счастливым и живи столько, сколько сможешь.

Я набрался мужества и решил взглянуть на Него, чего бы это мне ни стоило.

Пусть я ослепну, но хотя бы на миг я увижу Его.

Я с огромным трудом опустил руки.

За окном яркий красный диск садился за горизонт. Я стоял на поляне, усеянной белыми цветами, и с замиранием сердца смотрел на красоту заходящего солнца.

Я плыл домой. Спешить было некуда, и я лежал на волнах, наслаждаясь покоем и глядя в небо. Облаков не было, и я мог свободно разглядывать замысловатые линии и кратеры на Луне. Впервые я ощутил интерес к красоте того, на что смотрел, и мне совершенно не хотелось задаваться вопросами. Я просто смотрел и от одного этого акта получал удовольствие.

Осип стоял в дверях и молча смотрел на гостя.

– Тебя отец прислал?

– Нет.

– А как ты меня нашел?

– Ты же адрес оставлял и телефон при регистрации.

– А чего не позвонил?

– Не знаю. Решил просто зайти.

– Ну заходи. Только ты меня разбудил. Я поздно заснул.

Вениамин вошел в квартиру, закрыл за собой дверь и стоял в прихожей в нерешительности.

– Проходи сюда, – раздался из комнаты голос Осипа.

Он уже был в рубашке и джинсах, убирал постель и складывал диван, на котором спал.

– Садись, – то ли устало, то ли безразлично проговорил он, а сам по привычке сел в кресло у стола с компьютером. – Слушаю.

– Я пришел, потому что мне показалось, что ты нуждаешься в поддержке. Все-таки мы братья, – осторожно сказал Вениамин.

– Да уж, братья, – скептически качая головой, заметил Осип.

– Я понимаю, ты, наверное, злишься на отца, но это зря. Он тоже переживает, хоть и не подает вида. Думаю, он не хотел, чтобы все так было. Он хороший, – пытаясь передать свои чувства, говорил Вениамин.

– Поэтому он забыл меня? Чтобы оставаться хорошим? И почему он сразу не сказал мне все? Чего тянул? Размышлял, достоин ли я его?

– Да что ты? Он не знал. Правда, не знал. Для него это тоже было неожиданностью.

– Не знаю. Не верю. Знал он все, знал. Только молчал.

– А зачем ему это надо было? Он правда узнал, когда письмо твое пришло.

– А если бы письмо не пришло? Потерялось где-нибудь. Тогда что?

– Я не знаю, – грустно проговорил Вениамин. – Наверное, как-то по другому мы нашлись бы.

– Ага, нашлись бы, – сказал Осип скептически. – Мне умыться надо, посидишь?

– Конечно, конечно.

– Хочешь чай? Кофе у меня закончился.

– Можно, если тебя не затруднит.

Осип усмехнулся такой деликатности и пошел на кухню.

Вениамин огляделся. Комната была скупо обставлена, но дорогой компьютер и различные детали говорили о том, что человек, здесь живущий, не беден, но к вещам относится по принципу необходимости, а не значимости.

– Иди сюда, – позвал Осип Вениамина.

Когда тот зашел на кухню, Осип уже наливал кипяток в большую кружку на столе.

– Садись. У меня есть печенье, хочешь?

– Да нет, пожалуй.

– Ладно. Если что понадобится, поищи в шкафу, а я скоро.

Почему Вениамин пришел к Осипу?

Сам он считал, что это была его собственная инициатива, и двигал им целый комплекс чувств и ожиданий. Это был сложно переплетенный клубок, но четко выделялось следующее.

Во-первых, он всегда мечтал о старшем брате или младшей сестре, что довольно распространено в семьях с одним ребенком.

Во-вторых, он хотел попробовать себя в роли психолога.

В-третьих, он бы не признался, но, в случае успеха, рассчитывал на похвалу отца.

В-четвертых, пятых, шестых и так далее – это было просто интересно, хоть и немного цинично.

Следует иметь в виду, что вечером отец поговорил с ним немного о происшедшем. Скупо объяснил, что к чему и как, обронив при этом:

– Надо бы успокоить и поддержать Осипа. Хороший парень.

И все. Казалось бы, и все. Но, возможно, эта последняя ключевая фраза и стала толчком к дальнейшим действиям Вениамина. Хотя он так, наверное, и не считал.

Вернулся Осип. Тоже стал пить чай. Через некоторое время они обнаружили, что проговорили два часа. Причем по большей части говорил Веня. Осип оказался на удивление хорошим слушателем и внимательным собеседником.

Он многое узнал о своем отце, а точнее, о том, как тяжело жить с богом, который знает все, но еще больше не знает и все время пробует и пробует. И как хочется понимания и теплоты, а не рациональных знаний, и так далее и так далее.

Разговор плавно перетекал из одной темы в другую, пока Вениамин не признался, что давно влюблен в девушку с другого факультета, не может оторвать взгляд от нее, когда у них общие лекции. Старается в аудитории поближе к ней сесть, но она, к сожалению, его не замечает, а как с ней познакомиться, он не знает. В общем, детский сад.

– А почему просто не подойдешь и не познакомишься? – прямолинейно спросил Осип.

– Она никого не замечает. Раньше вокруг нее всегда были какие-то типы, а последнее время она все время одна.

– Ну вот и хорошо. Ты и подойди к ней.

– Да нет. Это нереально. Ты не видел ее. Она меня просто отошьет.

– Так ты же психолог. Заинтересуй ее. Предложи что-нибудь там. Я не знаю. Конспект попроси, что ли. Ну придумай.

Вениамин молчал, поджав губы.

– А тебе ведь лучше, – вдруг сказал он Осипу, как будто в озарении.

– В каком смысле? Ты о чем?

– Ну тебе ведь лучше. У тебя настроение изменилось, и вообще ты лучше выглядишь.

– Да? Может быть. Думаешь, отец помог?

– Да, и отец тоже. Мне надо идти, – Вениамин встал.

Расставаясь, они пожали друг другу руки и обменялись номерами телефонов.

Постепенно, шаг за шагом, их общение стало регулярным. Веня тянулся к старшему брату. Ему необходим был кто-то, кто мог бы разделить с ним его мысли и тревоги молодости. Отец, к сожалению, был слишком высоко, а Осип своей молчаливой улыбкой так вдохновлял его на откровенность, что стал для него необходимостью.
Да и Осипу было приятно появление в жизни родственной души, которой он хоть чем-то полезен. А это бывает так важно – кому-то помочь.

Свободные радикалы [2]

Господи, дай мне воображение, остальное я найду сам.

Альберт Эйнштейн.

Из ненаписанного Морису Соловину в письме от 1 января 1951 года [3]

Вместо вступления

Итак, что случилось, в конце концов, с людьми, о которых было написано в первых двух главах.

Иван Остров . Перенеся успешно сложнейшую операцию, по рекомендации врачей поехал в санаторий. Не сразу, но он успокоился и вернулся к своей работе. Коллектив отнесся к нему с должным состраданием. Особенную заботу проявляла молодая лаборантка. Через полгода они начали встречаться. Через год – жить вместе. Сначала у нее, а после того, как он и она продали квартиры, приобрели совместное жилье в новом доме. У них родилось двое детей, и, когда те немного подросли, каждый год они уезжали все вместе на отдых в Турцию.

Иван встречался иногда с отцом Феодосием, но, поскольку кризис миновал, то это были скорее встречи из уважения. Он стал чаще задумываться о Боге, но скорее как о неком абсолюте. Верующим он не стал.

Отец Феодосий . Продолжал служить в своем приходе еще три года, пока его не перевели в другой. Он расспрашивал людей о поселке, в который попал случайно, но никто ничего об этом не знал. Какое-то время он надеялся, что Вероника придет к нему, но она не пришла.

Вероника . Она вернулась к родителям в Москву. Через пару недель ее нашел там Павел. Они не вернулись в поселок. Через год у них родился ребенок, и они поженились.

Александр Александрович . До конца своих дней верил в правильность своих идей. Его сторонников становилось меньше. Лена от него ушла. Он какое-то время жил с молодой девушкой, влюбленной в его неординарность, но в конце концов остался один.

Осип Москвин . У него наладились отношения с отцом. Они встречались и общались, как старший с младшим. Александр Борисович способствовал его трудоустройству в институт, где Осип с удовольствием преподавал.

Вениамин . Закончил институт. Около года стажировался у отца, а затем приобрел собственную практику. Женился на однокурснице. Его отец очень радовался, что стал дедушкой, но к внуку относился немного отстраненно и осторожно, как ученый.

Если вы, уважаемый читатель, готовы принять такое развитие событий, пожалуйста, закройте эту книгу. Вам не стоит читать ее дальше. Она написана не для вас, как сказал бы Борхес. Оставайтесь в привычном мире морали и нравственности. Знание – не путь к счастью. И в этом смысле прав был Жан-Жак Руссо.

Скажу по-другому. Одни пользуются общей Библией, другие пишут ее сами.

Еще раз, другими словами. Новое знание не сделает вашу жизнь счастливее. Может быть, интереснее, но не счастливее. Но за интерес вам придется расплачиваться возникновением дополнительных внутренних противоречий. Нужны они вам? Вам не хватает своих собственных?

Раз вы все-таки читаете, продолжу – специально для вас.

Человек – все же удивительное существо. Он может приспособиться к любым обстоятельствам, мало-мальски пригодным для жизни вообще. Тяжело тем, кто склонен обращать внимание на среду своего обитания, и тем более имеющим в предыдущей жизни нечто лучшее. Легче тем, кто занят другим, то есть идейным. Этим все равно, где спать и что есть. Таким был и отец Феодосий.

Жил он в небольшой пристройке к дому, рядом с сельской церковью. В доме жила его бывшая жена Клавдия, продолжавшая присматривать за ним, готовить ему ужин и иногда убирать в его комнате. Хотя ему это было безразлично.

Кровати, письменного стола и трех стульев было достаточно для обслуживания его скромных потребностей. Главным его утешением был угол, в котором висели иконы с лампадками, а под ними стояла старая этажерка со святыми и богословскими книгами.

Большую часть жизни отец Феодосий проводил либо на службе в церкви, либо в беседах с прихожанами. Собственного времени у него оставалось только немного перед сном. В эти редкие часы он обычно сидел на стуле у стола с книгой в руках. Как правило, это была Библия. Он погружался в чтение отдельных мест и размышления.

Воображение, от природы богатое, уносило его в дальние времена и в далекие места. Он перевоплощался. Он освобождался от всего земного. Он переносился в мир идей, чистых и прозрачных, существующих в космосе скорее как эфир, а не отголосок чего-то сущего, земного. Иногда он так и засыпал ненадолго. Но со стороны это было незаметно, так как он сидел вполоборота к двери и лицом к иконам. Так что входивший видел только его спину.

Кстати, дверь у него никогда не запиралась, и достаточно было постучать, чтобы войти в его жилище.

Сегодня он первый раз поел только вечером и сидел у стола с Библией на коленях. Голова склонилась чуть влево, глаза прикрылись. Свет лампадки у икон и лампы на столе создавали атмосферу покоя и уюта.

Взрыв вспорол благодать. Дверь от удара распахнулась и сильно ударилась о стену. В комнату вошел Иван Остров. Он был бледен. Бешеные глаза и взъерошенные волосы. Сжатые кулаки и руки, согнутые в локтях. Животное, спящее в каждом из нас, пробудилось и было готово к драке. Священник даже не вздрогнул. Казалось, он ожидал прихода гостя.

– А-а, священный козел продолжает совершенствовать свой словарный запас! Ты, гнида лицемерная! Мразь коварная, слышишь меня? – он стоял и кричал это в спину священника, скрючившись от злости.

– Ты, лицемерная сволочь, что, боишься на меня смотреть? – и он толкнул отца Феодосия рукой в плечо.

Но тот только слегка качнулся, смиренно продолжая молчать.

– Обманул, всех обманул, подонок. Не зря тебя выгнали! Что молчишь? Сукин ты сын! Что молчишь? – и он опять толкнул его в плечо.

Священник не реагировал.

Иван отбежал к двери и схватил здоровую палку. Ее священник обычно прислонял к закрытой двери, когда уходил, чтобы люди видели, что его нет дома. Ее размеры определялись необходимостью быть замеченной и не служили угрозой применения, но в этот раз она стала оружием.

– Получи! – выкрикнул Иван и с размахом ударил священника.

Тот покачнулся и, не успев упасть со стула, получил второй удар по голове, но уже сбоку, почти в висок. Вначале он привалился к столу, а затем упал правым боком на пол.

Глаза его были закрыты. Он не издал ни звука.

Иван бросил палку в то место, где она до этого стояла, и вышел, громко хлопнув дверью.

В комнате опять стало тихо. Огонь лампадки, дрожавший все время, пока Иван находился рядом, теперь успокоился и светил, как и прежде, спокойно и приветливо.

Священник будто спал, устроившись на полу после тяжелого дня. Под черной рясой сложно было определить точное положение его рук и ног, но голова его неудобно лежала, неестественно откинувшись назад. Всего одна деталь, и мы понимаем, что перед нами мертвец.

Первой его обнаружила Клава, живущая за стенкой. Утром, как обычно, она собралась в церковь и, проходя мимо двери священника, увидела, что палки нет на месте. Утренняя служба уже должна была начаться, и ее удивило, что отец Феодосий до сих пор дома.

Постучав в дверь и войдя, она увидела, что священник мертвым лежит на полу. Это она поняла сразу. Может, потому что лампадка не горела, может, потому что предчувствовала это. Она было заголосила тихонько, вполголоса, но затем спохватилась и побежала в церковь сообщить народу.

Назад она вернулась с несколькими прихожанами, успев заскочить домой и поменять платок с белого на черный. Позвонили участковому. Тот велел ничего не трогать и не входить в дом.

Пока прихожане стояли у дверей и вспоминали, как они провели прошлый день и что делал священник, приехал следователь с экспертом. Они вошли в комнату, чтобы составить протокол осмотра места происшествия. Участковому поручили составить список лиц, постоянно общавшихся со священником, но это на всякий случай.

Клава постояла еще немного в толпе, а потом побежала позвонить Ивану Острову и другим прихожанам, общавшимся с отцом Феодосием последнее время особенно часто.

Приехала труповозка, и санитары ждали, когда следователь закончит свои дела, чтобы забрать тело.

Первым подъехал глава сельсовета Пригожин. Он сразу прошел в дом, представился следователю и, о чем-то вполголоса с ним поговорив, вышел к прихожанам.

Подошли еще какие-то люди.

Больше всех Клаву удивил Иван Остров. Он приехал бледный, с красными глазами. Обычно спокойный и невозмутимый, он был напряженным, дрожащими руками достал сигарету и нервно затянулся. К нему подошел участковый и спросил, когда тот видел священника в последний раз. Иван вначале сказал: «Не знаю, не помню», – а через секунду добавил: «Кажется, вчера».

– Да, вчера я заходил поговорить с ним. Вечером, после службы. Но я быстро ушел. Торопился я. Дела у меня были, в общем. Вы лучше у Клавы спросите. Она лучше все знает, – закончил Иван, докуривая сигарету.

Участковый, совсем молодой человек с румянцем во всю щеку, делал какие-то пометки в своем блокноте и продолжал размышлять, уже вслух:

– Да Клава говорит, смотрела телевизор и не знает, кто к нему приходил. Вроде разок слышала крик, но не разобрала, в телевизоре это или в жизни.

Когда увезли тело и уехал следователь, приехали Осип и Вероника. Они не знали, что к этому времени некурящий Иван выкурил пачку сигарет. Ему невыносимо было оставаться рядом с этим местом и этими людьми, но он не мог найти в себе силы, чтобы уйти. Содеянное, дошедшее до его сознания, придавило его к земле. В животе была невыносимая тяжесть, к горлу подступала тошнота, с которой он пытался справиться при помощи сигарет.

– Иван, что случилось? Ты видел его? – спросила с волнением Вероника.

Осип стоял рядом, держа ее под локоть и также глядя Ивану в глаза.

– Нет. Я его не видел. Мне Клава позвонила и сказала, что нашла его мертвым. Туда не пускали. Его увезли уже, – отвечал он, глядя куда-то в сторону.

– Может, инфаркт? – высказал предположение Осип.

Иван вдруг внимательно посмотрел ему в глаза.
– Не знаю, – почти шепотом ответил он.

Следствие

Все государственные официальные учреждения обладают общей чертой – запахом. Везде он неистребимо одинаковый. То ли дезинфектанты те же, то ли у людей, приходящих сюда, общие вкусы на парфюмерию, то ли моются они с одинаковой периодичностью (редко), но запах этот можно отличить от других с закрытыми глазами.

Об этом думал Иван, сидя в коридоре следственного отдела, в ожидании, когда его пригласит следователь.

Недавно сделанный ремонт создавал впечатление аккуратной официальности помещения – безликости. Хотя люди, ходившие взад и вперед, пытались смягчить это впечатление. Их одежда, состоявшая в основном из джинсов и разноцветных маек или рубашек, преимущественно темного цвета, призвана была успокоить посетителей, как бы говоря, что ничего страшного не происходит, здесь обитают такие же люди, и они не страшнее других. Ну, может быть, только своими обязанностями, но обязанности существуют сами по себе, а люди – сами по себе, и лишь иногда они должны им, обязанностям, подчиняться, и ничего с этим не поделаешь. Главным в этом было то, что все, тут находящиеся, – люди, и значит, есть надежда на понимание.

В соседнем кабинете раздался громкий смех, и открывшаяся дверь выпустила двух молодых людей.

– Идем покурим, – сказал тот, что вышел первым, высокий блондин в черной ветровке.

– Пошли на лестницу, пока шефа нет, – ответил коренастый темноволосый приятель.

Они прошли мимо Ивана, даже не взглянув на него. Он на всякий случай улыбнулся: вдруг посмотрят на него. Но нет. Он продолжал ощущать себя одиноким в том состоянии или, вернее, в той ситуации, в которой оказался.

Дверь кабинета следователя Дворянкова распахнулась, и Иван увидел знакомое лицо.

– Вы Остров? – спросил тот.

– Да, – ответил, вставая со стула, Иван.

– Чего же вы не зашли? Я ждал вас.

– Так я думал, вы меня позовете.

– Я же передал охране пропуск и сказал, чтобы вам объяснили, как ко мне пройти.

– Ну, я не знал… и вот ждал. Думал, меня позовут.

– Теперь мне надо отойти к руководству. А что у вас? Почему вы хотели со мной встретиться?

– Понимаете, я хотел кое-что объяснить, – неуверенно начал было Иван.

– Это по делу священника Феодосия?

– Да.

– Так там еще экспертизы не закончены. У вас что-то важное? – нетерпеливо спросил следователь.

– В общем, да. Думаю, это очень важно, – и Иван опустил голову.

– Давайте так сделаем. Напишите заявление, а я приобщу его к материалам расследования. Можете оставить его в канцелярии.

– Было бы лучше, если бы вам лично, – тихо проговорил Иван.

– Ладно. Мне надо идти. Я вернусь через полчаса.

– А где можно взять бумагу и ручку?

С видимым раздражением следователь вернулся в свой кабинет и вынес пару листов бумаги и шариковую ручку.

– Вот, – передал он это Ивану. – Садитесь вон там, – и он указал на стол, стоявший чуть дальше по коридору. – Я скоро вернусь.

Оставшись один, Иван сел к столу и задумался.

Следователь Дворянков был очень симпатичным мужчиной лет сорока. Лицо его сохранило какие-то ангельские черты детства, и лишь взгляд и изгиб линии губ говорили о том, что это уже взрослый и ответственный мужчина. В нем почти не угадывалась воля, но это компенсировал интеллект, который ощущался, будучи растворенным в общем образе. Ему можно было доверять. Хотя предопределить победу человеческого разума над государственным мышлением было невозможно. А может быть, причина была всего лишь в прическе. Она напоминала своей аккуратностью комсомольские стрижки семидесятых годов.

Сам следователь на Ивана почти не обратил внимания. Волновало его то, что сроки расследования по делу об убийстве Шевчука подходили к концу. Надо было продлевать сроки содержания под стражей его сожительницы и главной подозреваемой Никольской. Никаких свидетелей той бытовой ссоры не было. Экспертиза не могла дать однозначного заключения, и так далее, и так далее.

Шеф его вызывал для объяснений о сроках направления дела в суд и наверняка для того, чтобы подбросить еще пару дел, хотя у него в производстве и так уже одиннадцать, и пять материалов, ждущих принятия решений. Это угнетало. Вернее, угнетало не то, что много работы, а то, что нескончаемый поток ее превращает жизнь в однообразную рутину, в которой нет просвета и надежды на настоящую жизнь.

Его ожидания оправдались, и, когда он возвращался в свой кабинет, в его мыслях уже не было ни разговора с шефом, ни заявителя, которого он увидел стоящим у двери.

– Вот, написал, – сказал Иван, протягивая листок бумаги.

Следователь задумчиво взял листок и, вдруг вспомнив, о чем идет речь, предложил войти в кабинет. Тут же сев за стол, он начал читать и буквально через пару секунд вопросительно посмотрел на Ивана, который стоял перед ним.

– Не понял. Какая палка? Кто кого ударил? Вы о чем? – спросил он удивленно.

– Я убил священника, – на удивление спокойно проговорил заявитель.

– То есть это явка с повинной, что ли? – скорее разговаривая сам с собой, произнес следователь, опять глядя в бумагу.

– Да.

– Я правильно понимаю, вы утверждаете, что… – и он углубился в чтение заявления. – Вы убили отца Феодосия? Правильно?

– Да. Я убил отца Феодосия.

Следователь откинулся в кресле, внимательно посмотрев на Ивана.

– Присаживайтесь, – как-то между прочим выговорил он.

Иван кивнул и присел за приставной столик.

«Я, Остров Иван Иванович… ударил палкой по голове священника Феодосия и убил его. За это готов понести заслуженное наказание», – прочел вслух следователь.

– А за что вы его ударили, Иван Иванович? – вкрадчиво спросил следователь.

– Это неважно. Между нами были идейные расхождения, – глядя в сторону, ответил Иван. И добавил совсем тихо: – Да вы, наверное, и не поймете.

– Что, что вы говорите? – переспросил следователь.

Иван задумчиво посмотрел на него, опять отвел взгляд куда-то в сторону и, уже глядя ему в глаза, уверенно произнес:

– Ну убил я его, что же тут не понять. Судите меня, и все. Что здесь еще разбираться. Какая вам разница, за что? – И, помолчав секунду, добавил: – Было, наверное, за что. Да и не помню я деталей. Что, вам мало моего признания?

– Мало. Представьте себе, мало. Свидетели есть?

– Нет никаких свидетелей. Зачем они? Какая вам разница, я не понимаю! – заметно нервничая, повысил голос Иван.

– А затем, что я ваши признания к делу не пришью, – откидываясь в кресле, ответил следователь.

Он почувствовал подступающее раздражение. Возможно, это было результатом того, что посетитель разговаривал с ним с легким пренебрежением. Высокомерно, что ли. А возможно, Остров заразил его этой манерой общения.

В любом случае, надо было принимать решение немедленно, а какое – следователь еще не знал. Он был опытным сотрудником, но такая ситуация в его работе была впервые. Обычно явка с повинной, да и просто признательные показания давали люди, обработанные длительными уговорами или угрозами, тем психологическим давлением, которое ни в каких учебниках не описывалось и приобреталось следователями самостоятельно, поскольку было заложено в них природой – подчинять более слабых или зависимых существ. Это роднило их с бандитами, которые готовы применить насилие и нарушить закон. Грань очень тонкая. Но в данной ситуации посетитель не только не боялся своей участи – он, бравируя, шел ей навстречу. Одно из двух: либо это сумасшедший, либо очень смелый человек, что, в сущности, одно и тоже.

Зазвонил внутренний телефон. Следователь поднял трубку.

– Можно позже? У меня явка с повинной, – и, послушав собеседника, добавил: – По священнику, помните, я выезжал на труп. Нет, экспертиза еще не готова. Доложу.

Он посмотрел на Острова.

– Иван Иванович, я должен вас допросить в качестве свидетеля и подозреваемого. Вы не возражаете?

– Нет. Давайте быстрее покончим с этими формальностями. Вы меня сегодня отвезете в тюрьму?

– Всему свое время, – с легкой усмешкой ответил следователь. – У вас есть паспорт?

– Да, – сказал Иван, протягивая темно-красную книжечку.

– Я позже заполню ваши данные, а сейчас давайте суть. Итак, «Я, Остров Иван Иванович, по существу заданных мне вопросов поясняю следующее», – напечатал следователь и посмотрел на Ивана в ожидании продолжения.

– 22 апреля сего года около 23 часов я пришел к отцу Феодосию и, зайдя к нему в дом, взял палку и ударил его несколько раз, после чего он упал со стула, на котором сидел. После этого я вышел из дома и поехал к себе. Утром мне позвонила Клава и сказала, что его нашли мертвым. Я приехал и убедился в том, что он мертв. В чем раскаиваюсь.

– В каких отношения вы были со священником?

– В нормальных.

Зазвонил телефон.

– Да. Я их не вызывал. По какому делу? Священника? Ну пропустите. У них есть паспорта? Ладно. Уточните, что значит нормальные, – продолжил разговор с Иваном следователь.

– Мы познакомились в больнице, и потом я приходил к нему, и мы говорили на разные темы.

– По какой причине вы его ударили?

– У нас возникли глубокие идеологические разногласия, и я был сильно взволнован.

– Иван Иванович, меня интересует, какой был мотив. Из-за чего вы это сделали, понимаете? Он вас обидел чем-то или еще что-то?

– Нет, он меня не обижал. Я же сказал, идейные расхождения. Конечно, это неправильно с моей стороны, но, как я и говорил, я сильно был взбешен. Как-то накопилось.

Следователь оторвался от компьютера и посмотрел на Острова.

– Иван Иванович, вы, как я вижу, образованный человек и наверняка понимаете, что у человека должна возникнуть причина, чтобы он ударил другого человека. Вот я, положим, верующий, а вы неверующий человек…

– Я верующий, в том-то и дело.

– Неважно, я так, для примера. Так вот, это же не дает основания нам драться.

– А как же быть с религиозными войнами?

Следователь растерянно замолчал.

– Ну хорошо…

В это время в дверь постучали, и она сразу открылась. На пороге стоял молодой человек.

– Здравствуйте, вы следователь Дворянков? А, ты здесь! – переключился он с ходу на Ивана.

Тот посмотрел на него и тут же отвернулся.

– Вы его не слушайте, – продолжил посетитель, – он болен на голову. У него травма головы была. Иван, пойдем домой.

– А вы кто? – удивленно спросил следователь.

– Осип Москвин, – пояснил Иван.

– Подождите в коридоре, – велел следователь.

– Да вы зря время теряете, – продолжал Осип, – ему к врачу надо, а не к вам.

– Иди отсюда! – прикрикнул Иван. – Не вмешивайся!

– Ладно, заходите. Чего вам надо? – спросил Дворянков.

Осип сделал пару шагов в кабинет, а на пороге появился другой молодой человек в очках.

– А это там еще кто?

– Это Веня. Он со мной. Понимаете, гражданин следователь, у Ивана была серьезная травма головы, и он на себя наговаривает. Мы пришли, чтобы это объяснить.

– Вы просто зря теряете время, – из-за спины Осипа добавил Вениамин, причем было ощущение, что за его спиной стоит еще кто-то.

– Это правда? – спросил следователь Ивана.

– Да, у меня была травма головы, но все мои показания правдивы, а эти люди ничего не знают. Они не свидетели.

– Иван, пойдем домой. Вероника тебе что-нибудь приготовит, пойдем, – продолжал уговаривать Ивана Осип, беря его почти нежно под руку.

Зазвонил внутренний телефон. Следователь взял трубку.

– Я же на прошлой неделе дежурил. Почему я? У нас что, мало следователей – на трупы выезжать? У меня работы невпроворот. Везде сроки истекают, Петр Алексеевич. Ладно, я сейчас зайду. – И, сразу обращаясь к посетителям, сказал: – Вот что, уважаемые, у меня времени нет. Давайте по существу.

Вперед вышел Вениамин.

– Николай Сергеевич, мы не сильны в юриспруденции, но мы знаем этого человека. Он болен, ему надо к врачу.

– Я это уже слышал. По существу смерти священника вы можете что-то пояснить?

Вперед вышел Осип.

– Мы не были вечером со священником, но, насколько я понимаю, после осмотра места происшествия вы должны были назначить судебно-медицинскую экспертизу. Так?

– Не надо мне объяснять, что я должен, – огрызнулся следователь.

– Отлично. Вот и давайте дождемся ее результатов. Иными словами, как процессуальная фигура вы действуйте в рамках своей компетенции и скажите Острову, чтобы он покинул кабинет.

– Вы что, юрист? – спросил следователь Осипа.

– Да нет. Он просто у нас умный, – ответил за того Вениамин.

– Ладно, умники. У меня нет времени, шеф ждет. Если кому есть что сообщить, напишите на бумаге и оставьте в канцелярии. Мне надо идти, – закончил, вставая, следователь.

– Но вы должны меня арестовать, – также встал Иван.

– У меня нет оснований для вашего ареста.

– А если я сбегу?

– Так, ладно, – тяжело вздохнув, следователь опять сел и достал из стола бумагу.

– Вот бланк подписки о невыезде. Я его позже заполню, а вы, Остров, подпишите здесь, здесь и здесь. – Он поставил галочки на полях и протянул Ивану.

Иван наклонился над столом, взяв протянутую ручку, быстро расписался и вернул листок следователю. Тот, мельком глянув, посмотрел на него и почти официально произнес:

– С этого момента вы не имеете права покидать пределы Москвы без моего специального разрешения. В случае, если это произойдет, я имею права изменить меру пресечения на заключение под стражу.

– Ладно, ладно, мы ему все это объясним. И право на обжалование и защиту, – закончил за следователя Осип.

– Так паспорт мой отдадите? – спросил Иван.

– Паспорт пока останется у меня.

– А вот это уже нарушение прав, – укорил следователя Осип.

– Так, всё. Все на выход. Приходите на следующей неделе, предварительно позвонив. Вот вам моя карточка, – закончил разговор Николай Сергеевич, протянув Ивану три свои визитки уже в дверях, и быстро удалился.

В коридоре действительно был еще один член этого коллектива. Миловидная девушка молчаливо наблюдала за происходящим и лишь в последний момент подошла к Ивану и взяла его под руку.

– Пойдем, Иван, домой, – мягко сказала она, и вся группа прошла к выходу.

Откровения Вероники

Девушка, взявшая Ивана под руку, была Вероника. Та самая Вероника, которую выгнали из поселка из-за того, что она влюбилась в Павла. В Павла, который привел ее в поселок и познакомил с Александром Александровичем. С тем Александром Александровичем, с которым познакомился священник Феодосий – тот, что умер по не выясненным пока обстоятельствам.

Так вот, Вероника родилась беспокойным ребенком. Возможно, потому, что ее мать, Вера Леонтьевна Гладышева, так и не смогла заставить Леонида Михайловича Волкова жениться на ней. Всю свою беременность Вера Леонтьевна нервничала из-за этого. Ей было уже за сорок, и, по существу, это был ее последний шанс создать семью. Она была красивой и пользовалась большим успехом у мужчин, но то ли заигралась, то ли проглядела того единственного, и к сорока годам жила одна, а армия поклонников погибла на поле сражения с ее характером. Остался единственный Леня, но тот был таксистом, и автомобиль для него был как лошадь для гусара – единственной стоящей вещью в этом мире. Половой акт он рассматривал как необходимость, и то после того, как его сильно попросят об этом. Так Вера Леонтьевна и забеременела от него.

В младенчестве Вероника не хотела брать грудь, потому что лактоза в ее желудке усваивалась с трудом, и этот труд давался ей с постоянными коликами. Она плакала. Плакала много и долго, пока не уставала и не засыпала.

С таким же трудом ее удалось отвести в детский сад, но там она не могла сидеть на месте, и только постоянное движение и драки с другими детьми успокаивали ее.

Не изменился ее характер и в школе. Постоянные жалобы учителей на ее поведение привели к тому, что мать перестала на них реагировать и вообще приходить в школу.

И все же ей как-то удавалось учиться без двоек, хотя в шестом классе ей на месяц запретили приходить в школу. Ее это так обрадовало, что она накрасилась маминой косметикой, пошла в кино с десятиклассником и в тот же вечер лишилась девственности под кустами одной из аллей парка. Этот эпизод не сохранился в ее сознании, потому что через месяц она встречалась уже с другом своего дефлоратора.

Конечно, такое поведение не могло не возбуждать учителей. Ее классный руководитель Кость (так его именовали в силу возраста и комплекции), окончивший почему-то авиастроительный институт и преподававший математику в школе сразу после этого, задержал ее в классе в конце уроков, чтобы поговорить серьезно по настоянию директора школы.

Ей было шестнадцать лет, она уже все знала в этой жизни и думала, как достать деньги на новые туфли, сидя на краю парты, жуя резинку и глядя в окно.

Он, образцовый преподаватель, неизменно одетый в костюм и светлую рубашку с галстуком, даже в это непростое время, всегда корректный и официальный с учениками, смотрел на ее лицо, будто с полотен Боттичелли, с вьющимися светлыми волосами и яркими красивыми губами, и подбирался к внутреннему состоянию строгости, с которого должен был начаться разговор.

Став перед ней, он покровительственно посмотрел на нее.

– Вероника, ты уже взрослая девушка, и я должен поговорить с тобой серьезно.

Никакой реакции. Она продолжает болтать ногами, глядя на деревья за окном.

– Видишь ли, у тебя впереди взрослая жизнь, и тебе стоит задуматься о своем поведении. В конце концов, ты же девушка, и твое поведение должно быть… ну, более скромным, что ли.

Она безразлично посмотрела на него выразительными серыми глазами.

– Во-первых, твоя одежда. Ведь тебе уже делали замечание, что нельзя в таких коротких юбках приходить в школу. Ты слышишь меня? Здесь мальчики, что они подумают о тебе?

– Им нравится, – ответила Вероника с усмешкой.

– Что значит им нравится? Здесь школа, а не притон. Ты приходишь сюда, чтобы учиться, а не флиртовать.

– Одно другого не исключает. – И тут же: – А что, вам не нравятся мои ноги? – И она вытянула их, оценивающе разглядывая.

– Я твой классный руководитель. Тебе не стыдно так себя вести? На прошлой неделе тебя вызывал директор за то, что ты с Михайловым целовалась в коридоре.

– А мы любим друг друга.

– Это ваше личное дело, хотя и рано об этом думать. Но это неприлично, ты понимаешь?

– А почему неприлично? Потому что и другим хочется? Так это их проблема.

– В конце концов, ты дождешься, что тебя исключат за аморальное поведение, и ты так и не закончишь школу. Ты этого добиваешься?

– У меня нет двоек и всего три тройки за прошлую четверть. А вы вмешиваетесь в мою личную жизнь! – Она раскраснелась вдруг и рассердилась на него.

– Я думал, у нас получится нормальный разговор, но ты меня не понимаешь, – вымолвил Константин Сергеевич, качая головой и глядя в пол.

– Да ладно, Константин Сергеевич, я давно не девочка, и все понимаю. Даже то, что вам нравлюсь, но вы боитесь меня пригласить в ресторан и переспать со мной, – она забавлялась, наблюдая, как он покраснел и отошел к своему столу. – Думаете, я не вижу, как вы на меня смотрите? Что я, дурочка, что ли?

– Да, ты мне симпатична, но исключительно как человек, – повысив голос, вещал он, уже укрывшись за своим столом. – В общем, я тебя предупреждаю, чтобы не было больше коротких юбок. Никаких романов в школьных стенах. В смысле, ну… ты меня понимаешь, – выговорил он очень строго. – Все, ты свободна.

Она встала и, проходя мимо, посмотрела на него сбоку, так, что он почувствовал это, и спокойно проговорила, скорее утверждая:

– Вы ревнуете меня, что ли, Константин Сергеевич? – И, заулыбавшись, добавила: – Так я всю жизнь буду любить только вас.

Неожиданность – это нарушение последовательности, и Вероника была ее дочерью.

Она подошла к преподавателю, погладила его по голове и поцеловала волосы. Из того как будто вышел воздух. Он съежился и хрипло проговорил, пытаясь управлять ситуацией:

– Гладышева, вы свободны.

Один из сотни эпизодов, которые бисером окружают нашу память.

Нам неизвестно, являемся мы в этой жизни курьерами, чтобы кому-то что-то передавать, или зреем для результата и становимся конечной точкой бытия, пока не умрем.

Вероника даже не думала, что может когда-то умереть. Смутные представления о том, как может сложиться ее жизнь, возникали в ее голове, но они были настолько смутными, что выбрать определенное направление судьбы она не могла.

Она окончила школу и поступила в институт на экономический факультет, но не потому, что он ей нравился, а потому, что хуже не будет, а может, в жизни и пригодится.

Жизнь, в сущности, приятная штука, если не зацикливаться на мелочах.

Она это умела. Она мастерски убегала от проблем и мелочей. Пока не встретила Пашу.

И Паша стал для нее всем. Неважно, как и где они познакомились. Важно, что этот атлетически сложенный, с волевым подбородком и почти черными глазами юноша понравился ей сразу, что было обычным делом, и она не угадала, какая на этот раз таится опасность. Он притягивал, он завораживал, его хотелось слушать и слушать, гладить по руке или ощущать силу в его ладонях. Они не говорили ни о чем существенном, и поэтому это было весело и приятно.

Паша жил за городом, работал дизайнером и в Москву приезжал нечасто. Он интересовался древними культурами и увлеченно рассказывал о греках, индусах и схожести некоторых порядков и традиций в африканских племенах. По всему чувствовалось, что этот парень знает, чего хочет от жизни и как этого добиться. Его суждения были четкими и ясными. Оценки вызывали уважение своей зрелостью. Он возбуждал желание если не поклоняться себе, то, по крайней мере, глубоко уважать.

Сколько раз человек в своей жизни говорит другому, что любит его? Правильно, не однажды. Вероника это делала раз сто. Ну, может быть, чуть меньше. Она не считала, так как ей приходилось это делать в ответ на признания. «Я люблю тебя. А ты любишь меня?» – «Конечно, любимый». Так или примерно так это происходило обычно. Но в случае с Пашей этого не происходило.

Она изменилась. Она превратилась в послушную серьезную девочку, или казалась таковой рядом с Пашей. Она стала скромнее одеваться и почти не пользовалась косметикой. Она впервые заплакала в кино, глядя на окоченевшее тело Ди Каприо в «Титанике», и, давясь слезами, пыталась их скрыть. Она сделала уборку в своей комнате и сорвала со стен постеры с актерами и музыкантами. Она, она, она… Она этого не замечала, как не можем мы отличить сразу чистый воздух от грязного.

Все было хорошо, но Паша, в отличие от других молодых людей, не признавался Веронике в любви. Это не то чтобы беспокоило ее, а скорее нарушало привычное для нее развитие отношений. Хотя куда развиваться отношениям, когда признания в любви сказаны, тоже непонятно.

Так вот, не дождавшись признания, Вероника решила сама задать Паше этот простой вопрос. «Ты меня любишь?» – спросила она его, глядя в глаза. Он не отвел глаз, не воскликнул: «Да!», он взял ее за плечи и спокойно, но внушительно сказал ей, чтобы она больше никогда не произносила этого слова, если хочет, чтобы их отношения продолжались.

– Я уважаю тебя и не могу унизить тем, что, как аник, примитивно влюблюсь. Это унизит нас обоих, понимаешь?

– Нет.

– Любовь – это примитив, анахронизм общества. Любить – значит становиться рабом или подчинять себе кого-то. Ты же хочешь оставаться свободной?

– Да, – растерянно проговорила Вероника.

То, как интересно говорил Паша, создавало впечатление правильности его суждений. Хотя и казалось иногда, что не все слова принадлежат ему. В любом случае, благодаря его убеждению, она согласилась с достоинствами дружбы в противовес любви. А сохранение равноправия между мужчиной и женщиной казалось ей абсолютно справедливым.

Впрочем, к этому вопросу они возвращались еще не раз, причем Вероника стала его горячим сторонником.

Через пару месяцев Паша привез Веронику в поселок и познакомил с родителями и соседями. Но наибольшее впечатление на нее произвел Александр Александрович. Это был лев. Уже немолодой, но все еще сильный лев, возглавляющий свой прайд. Мудрый, спокойный, с постоянной мягкой улыбкой, он был всемогущим. Он знал всех людей, он знал все. У него была внутренняя точка опоры, и на него можно было положиться. За короткое время Вероника подружилась с его Леной и близнецами Ксюшей и Глебом, а вскоре и со всем поселком.

Поселились они в небольшом аккуратном домике рядом с родителями Паши. Собственно, поселились – это не совсем верно, поскольку Веронике приходилось жить в Москве, и лишь на выходные или на каникулы она могла побыть здесь.

В один из таких приездов она, оставшись одна, так как Паша уехал по срочным делам в Москву, зашла к Лене, которая тоже оказалась одна – Александр Александрович с близнецами пошли гулять.

Они сидели в креслах на террасе, когда Вероника спросила Лену, как та относится к любви. Лена заулыбалась и ответила:

– Как и Саша. Это анахронизм. Хотя разве дело в словах. Каждый приходит к этому по-своему. Саша, например, не хотел больше страдать от потери любимого человека, так вначале и создал такую стену. А потом это переросло у него в философию, что он временный жилец в этом мире и чем меньше привязанностей, тем легче будет уходить из него. Мне так кажется. А ты что думаешь?

– Ты правильно сказала, что дело не в словах. Можно ничего не говорить, а любить.

– Я тебя прошу, не заморачивайся, – и Лена погладила Веронику по голове.

– Я просто так спросила. Ты же знаешь мужчин: они носятся со своими идеями, а нам рано или поздно от них рожать, – шутя отозвалась та.

– Это не просто идея, это образ мышления и образ жизни. Пока я свободна, я в любой момент могу уйти от Саши, хотя бы к твоему Паше, – она засмеялась. – Шучу, шучу, он слишком молод для меня. Близнецы есть, но это другой вопрос. Саша очень ответственный отец и не оставит их без помощи. Но если я сочту другого более подходящим или привлекательным… – и она многозначительно закатила глаза.

– Мне кажется, это не так просто, – возразила Вероника.

– Что не так просто, что не так просто? – и Лена опять погладила Веронику по голове. – Не усложняй, может, завтра Саша будет с тобой жить, что же здесь плохого?

– Ну вот еще, – рассмеялась Вероника.

– А что, Саша мужчина что надо. Ты еще мало понимаешь. Молодые ребята – это хорошо, но поверь, мужчина – это другое дело. Ничего, узнаешь.

– Ты меня соблазняешь, что ли? Я так не могу. Из одной постели в другую.

– Дело не в сексе. Мы что, свингеры какие-то дегенеративные? Нет, тут дело в отношении к жизни. Ты должна понимать, что любая привязанность – рабство. А любовь – тем более рабство. Мы не отвечаем за себя и свои поступки. Делаем глупости, о которых потом сожалеем. Если что, лучше перетерпеть, но избавиться от этого. Ты будь внимательна. Если влюбишься в Пашу, потеряешь его. Да и в поселке тебе не жить.

– Это все глупости. Какая любовь, – стараясь быть веселой, ответила Вероника, но незаметно глубоко вздохнула.

Этот разговор вспомнился через пару недель, когда Паша сказал, что хочет несколько дней пожить с Аней из соседнего дома. Эта привлекательная брюнетка лет двадцати пяти не стоила особого внимания, хотя была очень сексуальна.

Вероника перестала ощущать свое тело, а потом ее начало лихорадить и в конце концов вырвало. Она выбежала из дома и побежала к Александру Александровичу.

Дальнейшее, я надеюсь, вы помните.

Да, она хотела покончить с собой, выпив упаковку таблеток, которые нашла в ванной у Александра Александровича, но благодаря усилиям Лены все обошлось.

Обошлось так, что на следующий день она уехала в Москву и больше в поселок не возвращалась. Она вспомнила священника, который умудрился оставить ей свой номер телефона. Позже она рассказывала, что ею двигало не желание быть выслушанной или приобщиться к вере. Нет, она надеялась, что священник поговорит с Александром Александровичем и убедит его в том, что они с Пашей должны быть вместе. Что это настоящая любовь, что они созданы друг для друга, а Александр Александрович все поймет и поговорит с Пашей, и они опять будут вместе, поженятся, у них будут дети и они будут счастливы всю жизнь, и так далее, и так далее.

Священник выслушал ее внимательно и, казалось, был рад помочь ей, но вдруг сказал такое, что совершенно лишило ее всякой надежды.

У каждого человека есть потребность обрести свой жизненный опыт. Каков он должен быть, никто не знает, ибо пути Господни неисповедимы. Но цель одна – обрести истину или веру. Лучше не вмешиваться в естественный ход вещей. Надо верить, и все образуется. Если она действительно любит Пашу, он к ней вернется. Терпение и страдания делают человека чище и мудрее. У всего в этом мире есть смысл, но далеко не всегда мы его понимаем, и только наша душа знает путь к свету, но путь этот тернист. В общем, такая ерунда. То есть не совсем ерунда, может, это все и правильно, только надо было этой бедной девочке сейчас совсем другого. Ее бы пожалеть, обнять, утешить. Успокоить хоть на чуть-чуть ее сердце. Разделить ее отчаяние. Поддержать ее в этой слабости.

– Короче, вы мне поможете или нет? – спросила она категорично, глядя на священника мокрыми глазами.

– Милая моя Вера…

– Вероника.

– Да, милая моя Вероника. Я бы мог сделать то, что вы просите, но это ни к чему не приведет, поверьте. Я видел таких людей, которые настолько боятся правды, что ни за что не откажутся от своих заблуждений. Боженька так иной раз может погладить по голове, что слезы выступят. Не каждый может это выдержать. Не каждый. Ваш Александр Александрович сам нуждается в помощи и человеческом сочувствии, но близкие этого не понимают, а сам он слишком гордый, чтобы в этом признаться. Вот и несет он свой крест. Без любви тяжко жить. Это как женщина, не ставшая матерью. Как дерево, засыхающее в пустыне.

– Я так на вас надеялась, а вы мне мозги пудрите, – с детскими интонациями проговорила она и уткнулась в ладони, как будто хотела спрятаться.

Они сидели вдвоем на лавке у его дома. Мимо проходили редкие прихожане, здороваясь с ним, но не приближаясь. Священник хотел погладить девушку, но опасался реакции. Вместо этого он откинулся на спинку и сорвал листок с дерева, ветви которого нависали над ними. Сложил несколько раз, как лист бумаги, поднес к лицу и понюхал.

Вероника тяжело вздохнула и выпрямилась.

– А может, вы и правы. Пусть будет все так, как есть.

Священник молча смотрел на церковь и, казалось, уже не думал о девушке.

– Я так надеялась, так надеялась… Все было так хорошо. Я думала, все как-то разрешится, а все оказалось так непросто. Я думала, что Паша просто так говорит о любви. Ну, как просто об идее, что ли, понимаете? А он правда верит, что любовь – это зло. Он правда в это верит, понимаете? – и она посмотрела на священника.

– В том-то и беда, что идеи правят миром. И самые страшные – те люди, которые верят, что их идеи единственно правильные.

– Но вы ведь тоже верите.

– У меня это по-другому. Я верю в Бога и Спасителя нашего, Иисуса Христа. Они дали миру надежду. И я доверил им свою жизнь.

Они помолчали, обдумывая каждый свое.

– Я ведь обычный человек. И ничего в этом мире, кроме веры, у меня нет. Этим я могу поделиться, но ничем другим. Я понимаю тебя. Сам переживал что-то подобное…

– Вы ведь священник!

Священник улыбнулся, глядя ей в глаза.

– Милая моя, я ведь не был священником всю жизнь. Я был обычным человеком, бродящим в потемках, пока не пришел к Богу. Я понимаю, насколько мирская суета отнимает силы. Сколько страданий причиняет. А все от бессмысленности. От отсутствия веры. Ну как без нее?

– А как же вы пришли к ней?

– О, это длинная история, и у каждого она своя.

Он встал.

– Ты извини, но мне надо идти по делам. А ты, если хочешь, посиди тут, посиди.

Она хотела встать, но он положил ладонь ей на плечо.

– Храни тебя Господь, – сказал он, перекрестив ее. – Ты крещеная?

– Я не знаю. Надо у мамы спросить. Наверное да, ведь всех крестят.

– Узнай, узнай. Ну, я пойду.

Он повернулся и, пройдя через калитку, поднялся по ступенькам в свой дом.

Странное это дело – предложение. Ведь не приказал он ей «посиди», а просто предложил «посиди, тут посиди», – а отказаться неудобно. Будто приказал. Она, признаться, ушла бы сразу, потому что хотела подумать, но могла остаться сама с собой, только когда делала обычные для окружающих вещи. Например, гуляла или ходила по магазинам. Но не тогда, когда оставалась одна в комнате. Ей казалось, что люди, зная, что она одна, уже тем самым подозревают ее в уединении, и понимание этого нарушало уединенность. Вы можете остаться наедине с собой в туалете. А представьте, что под дверью кто-то стоит и ждет, когда вы выйдете. Неприятное ощущение, правда?

Она посидела немного, как бы для приличия, а затем встала и, не оборачиваясь, пошла к автобусной остановке.

Уже сидя в маршрутке и глядя в окно, она думала о том, каким счастливым должен быть человек, у которого отсутствуют обычные проблемы, который посвятил себя служению Богу и все время думает только о людях и помогает им жить. Но тут же она представила себе людей с их однообразными проблемами, ищущих совета у священника, и как ему, должно быть, надоело все это, и какая это скучная жизнь. Одно и то же, одно и то же каждый день. Бывает ли Богу скучно?

Она стала, как ни странно, приходить к священнику и терпеливо ждала окончания службы, разглядывая лики святых. Она находила в этом успокоение. Казалось, лики эти наполнены мудростью. Казалось, за ними стоят сложные судьбы и истории. Смирение. Смирение перед судьбой и обстоятельствами. Принятие того, что неминуемо. Вот то, что понимала Вероника. Она даже пыталась украдкой перекреститься несколько раз, но почувствовала только неловкость от этого.

Когда она поделилась этим со священником, он, к ее удивлению, рассмеялся.

– Все дело в твоей голове. Ты пытаешься ходить, как ребенок, но ведь ребенок не видит себя со стороны и не понимает, как он смешон и забавен, а ты смотришь на себя со стороны, тогда как надо в душу себе смотреть. Понимаешь?

– Но я ведь женщина, и мне всегда хочется выглядеть красиво, как мне не смотреть на себя со стороны?

Они сидели на той же скамейке под деревом у его дома. Он наклонился, отряхнул подол своей рясы и выпрямился, задумавшись. Затем погладил бороду и, скорее размышляя вслух, чем обращаясь к ней, заговорил.

– Когда-то человек стал мыслящим и был таковым долгое время. Однако жить в мире не захотел, и тогда мужчины стали править миром. И что получилось? Получилось то, что мир стал мужским. Агрессивным, жестким, циничным. А мужчины, как известно, любят глазами, а не сердцем, как женщины, вот и получился наш мир смотрящим. Поэтому-то все и обращают внимание на внешнюю оболочку, а что под ней – пойди пойми.

Он посмотрел на нее, слегка улыбнувшись.

– Не станешь ты жить в доме из бетона, даже если он красивый. Все в нем из бетона – столы, стулья, кровати. Ведь не станешь?

– Можно ведь его украсить, – с улыбкой возразила она.

– Правильно. Только украсить – это значит душу свою вложить в него. Понимаешь?

– Ну, опять-таки, чтобы красиво было.

– Красиво или уютно?

– И красиво, и уютно.

– От лукавого это все. Красиво – это для того, чтобы завлекать мужчину, а вот живут там, где уют и тепло. Правильно?

– Правильно, – тихо ответила Вероника.

– Ты же не захотела оставаться с Павлом, помнишь? Потому что это против тебя, против твоей души. Это Богу противно. Ты же не мусульманка. Ты хотела душу свою ему отдать, а он польстился на красоту. А красота эта обманчива и не вечна. О душе надо думать. В ней только ты и Бог. И вечность. С любовью человек создан, и с ней он должен жить.

Так, или почти так, они беседовали часто. На самые разные темы. Хотя какие там разные. О чем бы человек ни говорил, он всегда говорит о себе, а вернее, о душе.

Вероника становилась спокойнее. Это заметил и священник, который понимал, что у некоторых людей путь к Богу очень долог.

Однажды, когда священник собрался идти готовиться к вечерней службе, к ним подошел высокий светловолосый мужчина. Кепка закрывала глаза, а он, кроме того, наклонился.

– Священник Феодосий? – спросил он.

– Да, – ответил тот, вставая.

– Здравствуйте, – и незнакомец протянул ему руку для пожатия.

– Храни вас Господь, – ответил священник, машинально пожимая руку. – Извините, ради Бога, что-то не припомню вас, хотя лицо кажется знакомым.

Незнакомец снял кепку.

– Иван я. Иван Остров, помните?

– Ах, ну конечно, конечно, Иван, как я могу вас забыть.

– Вот решил зайти к вам поблагодарить за ваше участие и поддержку в трудную минуту… – И, заметив Веронику, кивнул ей. – Извините, что отрываю вас от разговора.

– Да что вы, что вы. Это Вероника. У нас, собственно, никакого особенного разговора не было. Присаживайтесь к нам.

Вероника подвинулась, и Иван сел рядом. Не успел присесть священник, как Вероника поднялась.

– Я, наверное, пойду, батюшка? – неуверенно произнесла она.

– Ступай, как знаешь. Хотя, Иван, я тоже должен идти, но если у вас есть время подождать, можете у меня чаю пока попить. Поговорите, а там и я вернусь. Как вы, Иван?

– Да неудобно как-то, – смущаясь, произнес Иван.

– Ну тогда, может, побудете с Вероникой на службе?

– А можно?

– Отчего же нельзя. Вероника, вы с Иваном идите в церковь, а я подойду. А после попьем чаю, поговорим.

В церкви они просто стояли рядом позади прихожан, ближе к двери. Она украдкой посмотрела на Ивана снизу вверх. Открытое лицо и отстраненный взгляд. Он вслушивался в то, что говорил отец Феодосий, и от падающего сбоку света его глаза казались прозрачными. Такой взгляд, наверное, у человека, который один стоит на высокой скале, перед тем как прыгнуть в океан.

Возможно, близость была рождена отцом Феодосием, который буквально перед службой разговаривал с ней. Именно с ней. А теперь говорит со всеми. Такое ощущение, должно быть, испытывает ученик, с которым доверительно разговаривает учитель. И в этой доверительности возникает чувство индивидуальной принадлежности. После этого учитель, выступающий перед классом, связан с конкретным учеником особыми отношениями. Он для одного ученика уже нечто большее, чем для всех остальных. Они связаны передачей друг другу кое-чего сокровенного, что укрыто от других.

Может быть, «предать» происходит от «передать», то есть передать то, что тебе не принадлежит, другим?

Иван пошатнулся, прижал руку ко рту и выбежал из церкви. Вероника последовала за ним скорее по инерции этого неожиданного действия, чем под влиянием суждения.

Его вырвало. Один раз. Еще раз. Затем череда приступов перешла в стон. Он стоял сразу за углом церкви и опустился на колени, когда она подошла к нему сзади. Он напоминал животное в такой же ситуации, но его организм ничего не выделял.

Из деликатности она отвернулась, но посматривала на него через плечо. Наконец он успокоился. Сел на камень. Она протянула ему бумажные салфетки. Он взял их и вытер рот.

– Вам лучше? – задала она банальный вопрос.

Он кивнул.

– Может, вы отравились чем-то?

Он помотал головой, сморщившись и сжав губы.

Только тогда она заметила, что глаза его мокрые и красные. Нет, не заметила она этого. Она почувствовала, что он плачет, но слезы втекают внутрь его глаз.

Присев рядом, она положила руку на его плечо.

– Чем я могу вам помочь, Иван?

Он отрицательно помотал головой. Она устроилась на углу камня, на котором сидел Иван, и молча сочувствовала ему. Бумажные салфетки кончились, и ничего больше она ему предложить не могла.

– У вас проблемы, да?

Он молчал, но она почувствовала, что на правильном пути.

– У меня тоже.

Помолчали.

– Меня бросил любимый. Или я от него ушла. Все равно, мне тоже так плохо. Но что поделаешь? Отец Феодосий говорит, что надо быть сильными, и все будет хорошо.

– Что хорошо? – спросил Иван, повернувшись к ней. Глаза его были напряжены и сконцентрированы в черные блестящие точки. – Что хорошо? Что вы говорите? – переспросил он с интонацией безумца. – Вы дура, конченая дура. Понимаете?

Вероника от неожиданности даже раскрыла рот. Глаза ее расширились от ужаса. Она вдохнула глубоко и не могла выдохнуть.

– Я потерял мать, сына и жену. Понимаете? – глаза его были сухие и жестокие. – А вы мне тут свою чушь талдычите. Дура, вы еще не знаете, что значит терять. Терять всех, без остатка.

– Как это всех? Что вы такое говорите? Как это всех? – наконец выдохнула она.

– Вот так, – совершенно спокойно ответил он. – Раз – и нет никого. А уж как – это вопрос риторики. – И он укрыл лицо ладонями.

– Извините меня, пожалуйста, – пролепетала она, и слезы струйками полились по ее щекам. – Как же это может быть? Извините меня, пожалуйста, – она шмыгала носом и не могла справиться со слезами.

Наконец, обхватив его плечи руками, она уткнулась в него и зарыдала.

Вот так мы и помогаем друг другу. Наверное, так женщины оплакивают своих неродившихся детей, которые могли бы вырасти в мужчин и испытать настоящее горе. Может, горе своих детей они и оплакивают? Возможно, возможно.

– Извините меня, – сказал Иван, – церковь у меня всегда вызывала ощущение смерти. Вот меня и прихватило. Накатили воспоминания, что ли. Как будто попал на похороны. Извините.

Вероника успокаивалась. Она села ровно и лишь продолжала изредка вытирать глаза рукой.

– Я же не знала, – совсем по-детски пролепетала она.

– Ладно, ладно. Вас как зовут, Анжелика?

– Вероника.

– Ах, да. Извините.

– Ничего, ничего. Я понимаю.

– Пойдемте прогуляемся. Мне что-то не хочется в церковь.

– Пойдемте.

И они пошли. Не было ни людей, ни машин, никого и ничего. Даже деревья застыли, как в искусственной декорации. Небо стало нарисованным. И только воздух поддерживал их существование.

Под таким впечатлением Вероника находилась после этого еще некоторое время. Она ловила себя на мысли, что вот она смогла поддержать в трудную минуту неизвестного человека, и от этой мысли становилась сильнее, как ни странно.

Глядя в окно на перемене между лекциями, она вспоминала и вспоминала детали встречи с Иваном, вела с ним разговор, и от этого его образ обретал черты живого человека, возможно, далекого от реальности, но ощутимого для нее.

– Привет!

Или:

– Здравствуй, Вероника!

Или:

– Девушка, вы из этой аудитории?

Или, или, или. А важно ли это?

Она, собственно, и не помнила, как подошел и что сказал Осип. Она помнила взгляд Вениамина, детский и растерянный. Ей не хотелось общения, но желание продолжить жизнь было сильнее, и после лекций они сидели в кафе.

Осип рассказывал интересно и забавно. Постепенно и Вениамин расслабился. Стали вспоминать общих знакомых по университету. Обсуждать преподавателей. Вероника призналась, что не замечала Вениамина, но она вообще бывает рассеянной и невнимательной. Вениамин смешно рассказывал анекдоты про психологов и их клиентов.

В конце концов он осмелел и признался, что постоянно за ней наблюдает и ждет ее появления в аудитории. У Вероники на щеках появился румянец. Она отшучивалась, почувствовав себя раскованно и свободно в компании этих обаятельных ребят.

Встретились они через неделю в боулинге, но ощущение постоянного общения сохранилось благодаря «аське» и скайпу, которыми они активно пользовались все это время.

Конечно, Вероника чувствовала отношение Вени к себе, но что она могла поделать, если он ей представлялся еще совсем юным. Его шутки, знаки внимания и поведение были какими-то наивными. Радостными, да, но лишенными глубины и осмысленности. Он иногда напоминал резвящегося щенка.

Другое дело Осип. Его красивые глаза всегда были грустными. Даже когда он шутил, казалось, он непрестанно продолжает что-то обдумывать и отвлекается на секунду только ради вас, возвращаясь в свой мир. Он был сильный, но и груз его внутренних проблем был не слабым. И от этого его хотелось утешить, как ребенка, которому, кроме слов, нечем помочь.

И все же к обоим она относилась ровно, как к друзьям. По крайней мере, старалась это делать. Хотя женщины не в состоянии скрывать свое истинное отношение.

Как это часто происходит, рано или поздно Вероника узнала и историю Осипа, и его отношения с Вениамином и роль Александра Борисовича Гордона в этой истории.

В свою очередь, она поделилась с братьями своей историей любви.

Все это было воспринято молча, но с большим пониманием.

Хотя нет. Вениамина возмутило поведение Паши, и он что-то высказывал, но это было не существенно, а лишь эмоционально.

Рассказала Вероника им и о священнике, которого она посещала хотя бы раз в неделю. Она не была уверена в том, что стала верующей, но личность Феодосия, его простые и ясные суждения успокаивали Веронику, и она стала испытывать в них потребность.

Людям свойственно делиться хорошим, хоть и не материальным. Неудивительно поэтому, что Вероника привела Осипа и Вениамина к отцу Феодосию, чего, может быть, и не следовало делать. Хотя что случилось, то случилось.
Следует признать, что Осипу было все равно, так как он продолжал считать, что помогает брату.

Откровения Вениамина

Мать Вени, Роза Леонтьевна Короткая, была полностью поглощена мощью и силой своего мужа. В нем она растворилась и существовала в виде красивой женщины, сознание которой все воспринимает сквозь призму мировоззрения мужа.

Ребенок появился как-то незаметно. Так же незаметно он и существовал для нее. Она его любила как мать, но, в отличие от других, Веня существовал всегда рядом, но никогда – в ней. Свое отношение к нему она всегда сравнивала с отношением отца и при совпадении следовала за мужем, как за путеводной звездой.

Веня с детства был застенчивым, как многие дети, но его сутулость, проявившаяся в юношеские годы, скорее была следствием авторитаризма и харизматической целостности натуры отца. Эта глыба воли и рассудочности, лишенная эмоций, придавливала его всю жизнь и напрочь лишала права на свое мнение или самостоятельность поступков. И все же в нем теплилась жизнь и надежда на выживание собственного Я под этим прессом абсолютизма.

Первые признаки одиночества проявились, как ни странно, примерно в пять-шесть лет.

Случилось это так. Как-то в выходной день с утра Веня стал испытывать непонятное беспокойство. Ему хотелось трогать свое тело и тереться голыми местами. Хотелось раздеться догола. У него возникла сильнейшая эрекция, и он боялся, что кто-то войдет к нему в комнату и все увидит.

Преодолевая страх, с сильно бьющимся сердцем он опустил штанишки до колен и сжал свой членик. Затем присел и потерся попкой о стену. Это было восхитительно, но тут дверь распахнулась, и вошел отец.

– Что ты тут делаешь?

Веня лихорадочно встал и натягивал штанишки.

Отец молча смотрел на него.

– Я ударился, – только и смог произнести Вениамин.

Чувство вины бросило кровь к его лицу.

– Дай посмотрю, – сказал отец и, наклонившись над сыном, слегка оттянул штанишки у пояса.

– Ничего там нет. Пойдем завтракать.

Много раз после этого на Веню накатывали кошмарные ощущения внезапности и отчаянной вины, которые он испытал. И одиночество. Возможно, впервые он почувствовал, что есть его собственный мир и он принадлежит только ему, со всеми кошмарами и потрясениями, и никто не сможет войти в него для того, чтобы ему помочь. А отец? Отец оказался первым в списке тех, кому недоступны переживания сына, несмотря на то, что он был талантливым, а может даже выдающимся психологом.

Возможно, сложившаяся замкнутость и интенсивная внутренняя жизнь подтолкнули Веню к изучению психологии и выбору ее как специальности впоследствии.

Однако в отличие от отца, который, как ему казалось, видел и чувствовал происходящее в душе пациентов, Веня считал, что это иллюзия и самообман. Не способен человек в принципе чувствовать или понимать происходящее в сознании другого.

Возможности психологии он представлял только в совместной работе психолога и пациента, но ни в коем случае не самостоятельного психолога. Последний всегда без зрения. Он никогда не может ничего увидеть. Можно представить самолет, который потерял пилота, как в некоторых голливудских фильмах. Находится пассажир, который первый раз садится за штурвал и по связи с диспетчерской службой на земле сажает самолет. Или не сажает. Так вот, психолог – это и есть диспетчер, который пытается вместе с пассажиром посадить самолет.

Отец был недоволен позицией сына, называя ее трусостью и нежеланием брать ответственность на себя. Он считал, что психолог должен принимать решения и объяснять пациенту то, что тому непонятно. Брать его за руку и вести к выходу. Да, бывают и ошибки, а где они не бывают. Но и психолог имеет право на ошибку, как любой другой человек, и не стоит этого бояться. Надо смело менять жизнь пациента, если это ведет к выздоровлению или улучшению состояния.

Особенно бурной была реакция отца на робкие возражения Вени против его рекомендаций в случае с клиентом С.

Молодая пара одного возраста поженилась. До этого они встречались, и у них были нормальные отношения в период ухаживания. Несколько раз происходили незначительные ссоры. Молодой человек настаивал на собственной свободе, а девушка считала, что он связан обязательствами их отношений, основанных на любви.

В конце концов они решили пожениться, но это противоречие привело к тому, что на время они расстались, хоть и страдали от этого.

Спустя некоторое время они помирились, и девушка сообщила, что беременна.

Они сыграли свадьбу.

Поведение обоих не изменилось. Каждый отстаивал свою позицию. В результате происходили частые ссоры. Они расставались, но вновь мирились и воссоединялись.

С каждым разом отношения становились напряженнее, а атмосфера невыносимой для обоих. Кроме того, девушка постоянно делала замечания своему избраннику, что тоже приводило к конфликтам.

Александр Борисович высказался конкретно и безапелляционно. Надо развестись, и все.

Это было грубое вмешательство в жизнь пациента, что, по мнению Вени, недопустимо. Он считал, что надо совместными усилиями корректировать поведенческие установки, то есть, в сущности, адаптировать их друг к другу.

Отец разразился тирадой о личных качествах Вени. От слабоволия до некомпетентности. Таким образом, разговор получился приятный. Да, да, приятный для Александра Борисовича – он чувствовал внутреннее удовлетворение от беседы с сыном. Впрочем, сын его не радовал.

В тот момент Веня хотел окончить психфак и начать самостоятельную жизнь. Он понимал, что это будет непросто. Непросто будет освободиться от отца, который продолжал изо дня в день методично и последовательно, как он сам выражался, «формировать мышление» сына.

Можно себе представить, какая радостная тревога охватила Веню, когда он узнал о том, что у него есть брат.

Сознание было захвачено Осипом. Его разбитость и пассивность не могли скрыть твердый характер и ясное мышление. Он был симпатичен, приятен, хоть и внутренне напряжен. Но в общении с ним приходило понимание того, что напряжение не связано с собеседником. Оно – суть его натуры, и это добавляло, как ни странно, обаяния.

Веня очень волновался, когда впервые шел в гости к брату, и когда все оказалось проще и свободнее, а напряжение ушло, но чувство симпатии к Осипу только усилилось.

Эта симпатия переросла в нечто большее, когда Осип так легко познакомил Вениамина с Вероникой, девушкой его мечты, чего он даже не мог себе представить.

Неизвестно, догадывался ли Осип, что значил для Вени этот поступок. Никто, так он считал в тот момент, не сделал для него в жизни больше, чем Осип.

Конечно, они говорили и об отце. Позиция Вени удивила. Он считал, что Осип абсолютно прав в своем отношении к отцу, который его, по сути, забыл и оставил на произвол судьбы. Более того, он считал, что, вопреки ожиданиям отца, Осип имеет право сказать ему в лицо все, что думает о нем и его отношении к своему ребенку. Как он имеет право учить жизни других, если сам поступает так низко!

Разговоры личностей отличаются от разговоров обычных людей тем, что рано или поздно они приводят к действию.

Так и произошло.

Осип пришел к отцу.

Не закрывая двери кабинета, с порога и не здороваясь:

– Я все обдумал и пришел поговорить.

– А, Осип! Здравствуй, здравствуй. Проходи. Веня, сделай нам чаю.

– Я не могу называть вас отцом, биологическая сущность для человека вторична, как вы понимаете.

Александр Борисович посмотрел на него внимательно, вышел из-за стола, прошел к своему креслу и сел в него, скрестив руки.

Осип подошел ближе.

– Вы, наверное, чувствуете себя богом, управляя людьми и манипулируя их психикой? Ждали, что я приду и кинусь обнимать вас? Ждали слез и признания в любви? Светило снизошло к нам лично, – театрально разведя руки, продолжал Осип. – У вас нет сердца. У вас остался только мозг, наполненный битами информации. А человек – не машина, которую можно настроить и перенастроить, как вам вздумается.

– Ты считаешь? – с иронией заметил Александр Борисович.

– Вы не имеете права быть отцом. Я сочувствую своему брату Вене. В какой кошмар он попал! Вы просто функционер, не несущий никакой ответственности за свои поступки.

Александр Борисович медленно кивнул.

– Какие аргументы могут быть оправданными, когда отец бросает своего ребенка?

Он замолчал в ожидании ответа.

– Никакие, – ответил он за Александра Борисовича. – Молчите? Нет слов?

Тут Александр Борисович посмотрел на Вениамина, стоящего с подносом в дверях.

– А ты как считаешь, Вениамин?

Веня раздумывал, хватит ли у него сил отразить атаку после своих слов.

– Если все так, как говорит Осип, наверное, я с ним согласен, – тихо проговорил он.

– С чем конкретно? – тихо, но внушительно спросил отец.

– Я думаю, бросать ребенка – это безнравственно.

– А если я не мог поступить иначе? Ты не думал об этом?

– Все равно всегда есть возможности проявить свою заботу, – чуть смелее ответил Веня. – У тебя и на меня никогда особенно не было времени, – и он посмотрел куда-то в сторону.

– Вот видите, Александр Борисович, я такой не один, – добавил Осип.

Александр Борисович покачал головой.

– Хорошо. Что еще?

Все молчали.

– Какие еще претензии к богу?

– С вами бесполезно говорить. Для людей вы мертвы. Вы как сантехник, которому все равно, что остается после него, главное – чтобы в трубе вода текла. Если я не ошибаюсь, это называется профессиональной деформацией. У врачей и милиционеров часто бывает, когда они уже не чувствуют чужой боли.

– Это все? Или еще что-то? – спокойно спросил Александр Борисович.

– С вами бессмысленно говорить, но я рад, что сказал это, и надеюсь, что больше не увижу вас в своей жизни.

– Ну хорошо, теперь я скажу, с вашего позволения, – сказал Александр Борисович, кладя ногу на ногу. – Мораль и нравственность – это вы сами придумали и сами с ней разбирайтесь. В крайнем случае можете Ницше почитать. Думаю, читать вы еще не разучились? Бог я или не бог – не вам судить. Я сам за себя в ответе. Надо мной тоже не держали зонтик всю жизнь и пищу не разжевывали перед тем, как положить в рот. А мне это приходится часто делать. Не так ли, Вениамин? – и он посмотрел на Веню. – Но начнем сначала, если уж такая песня получилась. Осип, я не твой отец, – и он выразительно посмотрел на Осипа. – Я не твой отец, Осип.

Тишина. И лишь за окном шум проезжающих машин.

– Как это? – спросил в недоумении Осип. Он нахмурился, пытаясь понять происходящее.

– Да, я жил с твоей матерью, это так, но когда мы познакомились, тебе было уже около года. Кто твой отец – я не знаю. Я хотел жениться на твоей матери и усыновить тебя, но по известным тебе обстоятельствам мы не смогли быть вместе. Когда мне переслали из Америки твое письмо, я понял, что ты считаешь меня своим отцом. Точнее сказать, тогда я понял это. Моя ошибка была, наверное, в том, что я решил использовать это в психологических, так сказать, целях. Ты нуждался в объекте своей обиды, чтобы высказаться. Чтобы снизить то внутреннее напряжение, которое в тебе копилось долгие годы. Вот я и решил стать таким объектом для тебя и в твоих же интересах. Но я не твой отец.

Молчание.

– Присядь, успокойся.

Осип машинально сел в кресло напротив психолога.

– Пока не ясно, но мне кажется, что мы добьемся нужного эффекта.

Осип посмотрел на него с желанием что-то сказать, но слов не было, и психолог ему помог.

– Помолчи. Не торопись. Понимание придет само. Мне тоже это далось нелегко. Но ведь я никого не обманывал. Я старался лишь быть как можно ближе к действительности. От этого казалось, что я бездушен и бессердечен, но, поверь мне, действительность куда более бездушна и бессердечна, чем я. Так как мне быть? Быть мягкотелым и сочувственным? Быть благодушным и сердечным? А дальше что? Чем я смогу помочь в таком случае людям? Они ждут уверенности и помощи. Так ведь?

Осип кивнул.

– Вот ты капитан, и твой корабль полон детей, а ты сбился с курса и не знаешь, куда плыть. Что ты сделаешь? Вместе с ними начнешь плакать и сокрушаться, что все пропало, и ждать гибели? Или все же будешь рисковать, хоть и с вероятностью ошибиться?

Молчание.

– Все мы живем в первый раз, – усмехнулся Александр Борисович. – Веня, ну что, мы выпьем чаю, или ты так и будешь там стоять?

Веня как будто вышел из оцепенения.

– Чай уже остыл, наверное.

– Сделай новый, а то я устал с вами что-то.

Веня вышел. Осип сидел молча, склонив голову.

– Что скажешь? Видишь, как бывает в жизни. Сейчас черное, а через минуту белое. Нельзя цепляться за постулаты, они могут быть ошибочными. Критерий оценки только внутри должен быть. Это как с музыкой. Есть классическая музыка, основанная на проверенных канонах, и есть джаз, в основе которого импровизация. Что выберешь, то и сыграешь.

И вдруг без перехода:

– А маму я твою любил. Она потрясающая женщина, но с ней невозможно было сосуществовать, настолько она самодостаточна. Я это понял и, несмотря на любовь, с ней расстался. Ты очень похож на нее. Ты такой же красивый, как и она. Бойся определенности, после нее может наступить хаос. Уж лучше, по мне, привыкать к хаосу. Но это я так считаю. Ты найдешь свой путь. А Веня очень хороший мальчик. Дружи с ним.

– Я пойду, Александр Борисович, – исподлобья глядя на психолога, сказал Осип.

– Ладно, но ты все равно заходи. Мы все же не посторонние люди.

В дверях Осип остановился перед Веней.

– Ты все равно для меня как брат, – с чувством сказал Веня.

– Заходи в гости, – вместо прощания сказал Осип.

Как ни странно, после этого их отношения не прекратились, хоть Осип и испытывал некоторое неудобство. Но это быстро прошло, и они продолжали навещать священника Феодосия.

Откровения отца Феодосия

Отец Феодосий, в миру Владимир Алексеевич Гундяев, говорили, был родственником некоего церковного иерарха. Так это или нет, неизвестно, но некоторые события его жизни наводят на размышления.

Родился он в Ленинградской области в семье сельского священника, лишенного сана за пьянство и вольнодумство и проработавшего до самой смерти библиотекарем.

Можно сказать, родился случайно, так как его отец действительно почти всегда был нетрезв и мало интересовался живущей рядом с ним женой, которая молчаливо несла свой крест. Крест предыдущих или будущих грехов.

Когда отцу сообщили, что родился мальчик, он очень удивился, поскольку не заметил беременности жены. Да и нетрезв он уже был, выпивая с друзьями на заднем дворе и разбирая очередную крайне важную проблему земного мироздания.

Хотя, когда друзья спросили, как назовет, он на минуту задумался, встал, нахмурил лоб и почти торжественно произнес:

– Пусть будет Володей. Как Ленин.

Чокнулись, выпили, но Алексей не сел, а продолжил:

– Я хоть и не Ильич, а тоже много добра сделал простым людям. Так ведь?

Все закивали и забормотали.

– Я, можно сказать, с ним идейно и не согласен, но он по-своему, по-ленински, тоже верующий человек и, значит, нам брат. Так что пусть будет Володей. Пусть поправляет старшего брата.

– Хорошее имя. Правильное. Да и князя Владимира напоминает тоже, – поддержал друга Леонтий, сосед Алексея.

Так же отец не заметил, как Володя подрос и стал набожным подростком. Он был тихим, спокойным, но на редкость упрямым. Это упрямство было бы продуктивным, если бы было рациональным, что ли. Основанным на целесообразности. Этого не было, и окружающим приходилось портить себе нервы.

Чего стоила только одна кампания, развернутая комсомольской организацией школы ради его спасения.

Все началось довольно обычно. Один из уроков истории был посвящен верованиям древних народов и возникновению религии.

Все единодушно были согласны с историком Егором Кузьмичом, что Бога нет. И что жаль древних людей, которые не могли объяснить явления природы и придумали религию.

И тут учитель спросил Володю, что тот думает об этом.

А Володя думал так. Бог есть, иначе не было бы человека и Духа Святого, и не верить в Бога – значит попасть в ад. И лично для него понятно, что Бог наказывает людей за грехи войнами и болезнями.

Что тут началось! Сначала дети смеялись и бросали в него бумажными шариками, а Леха даже плюнул в него из трубочки. Очень больно. Хотя за это потом и получил.

Но Егор Кузьмич был не только историком, он был еще секретарем партийной организации колхоза и, быстро сообразив, что перед ним идейный враг, хоть и ребенок, придумал необходимую стратегию.

Он успокоил детей, поставил Володю у доски и предложил ребятам по очереди, организованно выступать с критикой религиозных взглядов товарища.

Все так увлеклись, было так интересно, что дети пропустили перемену.

Но религиозный фанатик стоял на своем.

В конце концов Егор Кузьмич не выдержал и спросил неизвестно кого:

– Как такого человека могли принять в пионеры?

Тут же было принято решение: после уроков устроить пионерское собрание и рассмотреть дело пионера Гундяева.

К сожалению, пионерское собрание оказалось безрезультатным. Гундяев не сдавался.

Решили подойти комплексно.

На следующий же день перед входом в школу появилась стенная газета, в которой с крестом в руке и на шее был изображен некий человек с подписью «религиозный фанатик Гундяев». Кто-то незаметно подрисовал ему бороду и усы, и получилось очень смешно.

За самим фанатиком решили закрепить двух отличников, которые должны были каждодневно проводить с ним атеистические беседы.

Не остались в стороне и комсомольцы. Комсорг лично вызвался в составе группы наиболее сознательных комсомольцев посетить отца Гундяева (что само по себе было смешно) и вызволить товарища из религиозного плена.

Интересно, что все эти активисты встретились в библиотеке, где слегка пьяный Гундяев-старший подбирал для них атеистическую литературу и довольно охотно соглашался с тем, что Бога нет, хотя непонятно, откуда тогда взялся человек. Что Дарвин прав, так это понятно, но откуда взялась Земля и все живое и неживое… В общем, с ним было говорить бесполезно. Хотя с сыном он обещал побеседовать сегодня же.

Сегодня же не получилось, так как отмечали годовщину смерти зоотехника. На следующий день был выходной с баней и водкой, и так далее.

Короче, как это бывает у русских, кампания закончилась. Мальчика оставили в покое, но кличка «фанатик» осталась за ним до окончания школы.

В это же время от инфаркта умер отец. Мать, похоронив его, поехала к родственникам в другую деревню да так там и осталась.

Володя сначала работал на ферме, а потом его отправили учиться в техникум, затем забрали в армию куда-то на Украину. Вернулся он с женой Клавой, крепкой немногословной женщиной на несколько лет старше него.

Все происходящее с ним в жизни до сих пор было настолько инерционно, настолько независимо от его воли и сознания, что порой казалось: лежи он на диване с раннего детства и ничего не делай, все равно он бы оказался в этом месте в это время в таком состоянии, к которому пришел, перемещаясь в пространстве.

И он это понимал.

Он был думающий человек. Более того, он был просвещенный человек, поскольку всю жизнь читал и размышлял.

Определенным образом на него повлиял и отец. Тот хоть и был пьяницей, но обладал одним удивительным качеством – неистребимой тягой к знаниям.

Любимым развлечением отца было вычитать что-то новое в библиотеке и расспрашивать собутыльников, знают ли они что-то об этом. Конечно, никто ничего не знал. И тогда, выдержав паузу и добившись внимания, он начинал излагать. Это были минуты блаженства и величия, в которых он нуждался, как нуждался в алкоголе и слушателях.

Такими слушателями часто оказывались его жена и сын.

Возможно, некоторые свойства характера являются заразными, но так или иначе, а мальчик унаследовал эту тягу к знаниям и был прекрасно эрудирован.

При всем при этом удивительным было то, что его совершенно не тянуло поступать в высшее учебное заведение или определять свою жизнь в рамках какой-то специальности, которая позволяла бы эти знания использовать.

Его, казалось, вполне устраивает работа инженера на ферме и те простые люди, с которыми ему приходилось общаться. Иными словами, интеллектуальная неустроенность его совершенно не волновала.

Интересную роль сыграла его жена.

В отличие от других людей, ей приходилось выслушивать его заумные рассуждения по многим вопросам и, поскольку она была женщина простая и приземленная, ее это немного настораживало. Но Клава, как и следовало ожидать, оказалась неробкого десятка. Ее сопротивляемость жизни была крайне высокой. Настолько высокой, что она и калеку выхаживала бы. И верила, что выходит. Сильная женщина.

Так вот, слушая рассуждения мужа о жизни, людях и прочих умностях, она волновалась, понимая, что ее муж немного ненормальный и, возможно, это признаки умственной болезни, с которой придется бороться.

С такими вот ожиданиями она встретила мужа поздно вечером после работы пьяным.

Отмечали чей-то день рождения, и Владимир отметился. Первый раз он попробовал водку, налитую отцом, лет в шестнадцать, с напутствием: «Пусть лучше дома в семье пьет, чем под забором неизвестно с кем». Но тогда напиток не закрепился в его организме, и его довольно обильно вырвало под усмешки отца и соседа. Это отвратило его от употребления спиртного вплоть до самой армии.

Там привыкание к выпивке прошло как-то более гладко, но особой радости не доставило. Просто надо было, так как пили все старослужащие, и он не мог отставать.

Теперь же это не столько было надо, сколько захотелось слиться с товарищами по коллективу. Он пришел домой пьяный и возбужденный. Много говорил, шутил и был очень вдохновлен тем вниманием, с которым его слушали.

Тогда Клава отнеслась к этому с простым пониманием. А вот когда, через неделю примерно, он опять пришел домой пьяный, она обрадовалась.

Да, да, обрадовалась. Ее муж становился нормальным человеком. Курил, пил, иногда ругался матом. Ну как тут не радоваться. Жизнь налаживалась. И у них становилось не хуже, чем у людей.

Со временем это стало привычным, и постепенно Володя стал приходить пьяным каждый день. Изменилось и его поведение. Он стал резким, грубоватым, хмурым, пока не выпьет, и несговорчивым. За пьянки его лишали премий, обсуждали на собраниях, но безрезультатно. В итоге его выгнали с работы, и они жили на деньги Клавы, работавшей продавщицей в сельской лавке.

Жили – это громко сказано. Утро начиналось тогда, когда Владимир отсыпался после очередной попойки, первым делом шел к магазину – месту сборища алкашей и, обсуждая текущую ситуацию, соображал с остальными, где взять деньги на водку. Клава всегда рассматривалась, как первый вариант, но у нее, как правило, деньги быстро заканчивались, и в дело вступала фантазия. Этот уникальный инструмент работал и в таких безнадежных ситуациях.

Так прошла пара лет. Клаве только сообщали, где ее муж лежит, и она, откладывая дела, шла за ним. Ее терпению не было конца.

Следует признать, что она не была безучастным наблюдателем. Она водила его к бабкам, чтобы вылечить от алкоголизма. Она просила председателя колхоза взять его на работу. Она плакала. Она молилась. В общем, делала все, что требуется.

Беда случилась в понедельник. Клава была на работе, когда в магазин забежала соседка и крикнула, что дом горит. Прибежали. Все пылает. Володя там. Тушить бесполезно. Обмотала платком голову и кинулась спасать мужа. Чуть не задохнулась, но мужа на улицу выволокла.

Приехала машина «скорой помощи» и увезла его в больницу.

Отчего сгорел дом, так и не выяснили. Скорее всего, Володя проснулся и закурил в постели, а потом опять уснул. Так или иначе, а супруги поселились в больнице в соседних палатах. Причем Клава пострадала больше мужа. К ожогу на голове добавились проблемы с легкими. Да и руки сильно обгорели. У мужа ноги пострадали и спина, но, слава богу, он остался жив.

Так Володя вернулся к церкви.

За забором больницы находилась церковь, в которой служил священником отец Тимофей, знавший еще отца Володи. Выздоравливая, супруги часто сидели во дворе больницы, как раз у этого забора. Его и забором-то назвать было трудно. Низкая такая изгородь из камней, скорее для вида, чем для охраны.

Так вот, однажды поздоровался с ними отец Тимофей, который обрезал ветки на деревьях. Видя трудности священника, который один пытался выполнить несложную, но трудоемкую работу, Володя вдруг предложил помочь. Рост, как вы помните, у него был высокий. Он перешагнул через забор и влез на лестницу, которую придерживал священник. Когда окончили, присели передохнуть-покурить и, конечно, поговорить. Клава благорассудочно не вмешивалась. Разговор получился примерно такой:

– Пьянствуешь, Володя, слышал.

– Было такое, допился. Чуть жив остался.

– Отец твой грешил этим. По его стопам хочешь пойти?

– У каждого своя дорога, хоть все они и похожи.

– А было время, отец твой маяком среди людей был. Отчего лучшее не возьмешь от него?

– Мозги заплыли. Ничего не знаю. Ничего не понимаю.

– Не ты один такой. Все ищут покоя души. Много слабых людей, а ты, я вижу, не из таких. Тебе надо за ум браться. Так жизнь потеряешь. Не дело это – жить сорняком.

– Да все я понимаю. Только занесло меня куда-то не туда.

– Смотри, это тебе было предупреждение. Мог умереть, но Бог решил иначе, задумайся. Следующего раза может и не быть. Когда последний раз в церкви был?

– Не помню.

– Не помню. Так и отца, и мать своих забыть недолго. Мать, когда маленьким был, часто приводила тебя, а как вырос, забыл дорогу к церкви. Вот и сбился с пути праведного.

– Да, отец, надо подумать. Могу я еще что-нибудь сделать для вас?

– Работы много. Церковь надо побелить, обновить. Полы по углам перестелить, покрасить. Всего не перечесть. Приходи. Всегда рады.

Володя встал вслед за священником, который его перекрестил и дал поцеловать руку.

Уже переступив изгородь, Володя обернулся на голос священника:

– Ты на службу вечером приходи.

– Куда я в таком виде, – и он распахнул больничный халат, показывая пижаму.

– Приходи, приходи. Ничего. В любом виде. Это не страшно.

И Володя пришел. Пришел он и на следующий день. Работал много. Врачи ругались, но понимали, что так надо.

Выйдя из больницы, он с помощью соседей и односельчан довольно быстро отстроил дом, но на работу не устроился, все свободное время продолжая проводить в церкви.

За все время он не притронулся к стакану, и теперь Клава этому радовалась.

Ночи он часто просиживал за Библией или молился на икону Спаса, подаренную отцом Тимофеем.

А где-то через год его избрали главой прихода, и он стал авторитетным и уважаемым в селе человеком.

Но, несмотря на это, он удивил отца Тимофея, когда пришел просить благословения и рекомендации для поступления в духовную семинарию.

Они долго беседовали. Отец Тимофей все пытался понять: не забыл ли Володя, каким был? Не забыл ли он, как пришел к вере? Истинно ли он верит, ведь путь священника труден…

В итоге Володя стал семинаристом и получил диплом с отличием.

И Клава за это время изменилась. Она оставила магазин и пошла в пекарню. Появился неизменный платок темных тонов и соблюдение всех христианских праздников и постов. Она терпеливо ждала возвращения мужа и со смиренной радостью, как и подобает христианской жене, встречала его, приезжающего на каникулы.

Он вернулся. Сначала помогал отцу Тимофею. Через непродолжительное время, став священником Феодосием и получив благословение, он отправился на приход в Подмосковье.

Приход – это громко сказано. Несмотря на близость к Москве, а может, как раз и поэтому, деревня, в которой поселились супруги, представляла жалкое зрелище.

Церковь прилагала большие усилия для своего восстановления. Восстановления своего влияния. Собственно, преимущество христианской морали и этики всегда было в большей близости к человеческим ценностям, а не к законам государства, которые вынуждены руководствоваться различными интересами.

Отец Феодосий это понимал. Ох как хорошо понимал. Перед ним стояла задача восстановления разрушенного храма и создание прихода.

Как ни странно, деньги нашлись очень быстро.

Поздно вечером, когда он, уже помолившись, собирался ложиться спать, в дверь постучали. На пороге стояли два молодых человека, бритые наголо, в спортивных штанах и кожаных куртках.

– Ты поп? – обратился к нему тот, что пониже ростом.

– Да, я священник.

– Поехали, у нас брата замочили, надо по-христиански похоронить.

– Сейчас поздно. Может, утром лучше.

– Мотор сказал – сейчас.

– Кто такой Мотор?

– Это наш старший. Мы ждем.

Однозначность предложения была столь очевидна, что священник быстро переоделся и, взяв все необходимое, вышел на улицу.

Его усадили в большой внедорожник и повезли в темноту.

Подъехали к покосившемуся домику с кривеньким забором. Ему помогли выбраться из машины. Его обступили такие же гладкостриженные люди. Подошел коренастый парень с волевым подбородком и стеклянными глазами.

– Священник?

– Да.

– Сделай все, как надо. Отблагодарим хорошо. Понял?

– Ладно, – ответил священник, подумав про себя, что и они рабы Божьи.

Обратно его привезли те же люди, на прощание сунув в руку целлофановый мешок, полный денег. За труды и на церковь.

Через пару недель, когда священник разговаривал с прорабом о деталях восстановления храма, к церкви подъехали три больших автомобиля с затемненными стеклами. Заехали прямо во двор, к самому крыльцу. Вышли крепкие ребята, а впереди Мотор. Подошел, поздоровался. Остальные сзади, полукругом.

– Ты отдохни, строитель, – предложил он прорабу.

Тот без звука испарился.

– Отец, мы тут денег привезли. Лохан, дай сюда, – приказал он через плечо.

Ему дали пакет с рекламой «Макдоналдса».

– Вот, держи, – он передал пакет священнику. – Если будут проблемы или что-то понадобится, звони.

Мотор прошел в храм и, осмотрев все, вышел.

– Там еще иконы пацаны привезли. Посмотришь?

Священника подвели к раскрытому багажнику автомобиля. Там в каких-то старых тряпках лежали три довольно большие иконы.

Он по очереди рассмотрел их, удивившись прекрасному состоянию.

– Что скажешь? Хорошие?

– Да, прекрасные. Спас Нерукотворный, Георгий Победоносец и Матерь Божья. Судя по письму, восемнадцатый или начало девятнадцатого века. Можно узнать, откуда они?

– Да кто его знает. Они давно у нас были. Вот решили в храм передать.

Он взял священника под руку и, наклонившись, сказал:

– Слушай, у меня к тебе просьба. Если что, пусть меня похоронят рядом с церковью.

Священник растерянно посмотрел на него.

– Думаю, власти не разрешат.

– Какие власти! – повысил голос Мотор. – Какие, б…, власти. Слышишь, Хмурый, власти тут есть! – и он засмеялся.

Стоявший неподалеку детина ухмыльнулся.

– Ты сделай, что прошу. Остальное – не твои проблемы, понял?

– Хорошо.

Они еще не раз приезжали, привозя деньги и разной ценности иконы. Однажды даже привезли двухметровое распятие и настаивали, чтобы внизу была надпись «От местной братвы», но в конце концов согласились на то, что крест будет установлен рядом со входом в храм.

Собственно, выполнять обещание, данное Мотору, не пришлось. Через год он исчез бесследно, и его место занял Хмурый.

В общем, жизнь постепенно налаживалась. Храм отстроили, и начались регулярные службы. У священника Феодосия появились помощники, и в епархии стали поговаривать о его скором переводе в Москву.

Тем неожиданнее и безобразнее выглядело то, что в это время произошло.

Его пригласил епископ.

Закончив к обеду все дела, священник Феодосий надел новую рясу и отправился на встречу.

К вечеру он не появился. Не было его и к вечерней службе.

На звонки он не отвечал, а затем и вовсе выключил телефон.

Домой он пришел около двух часов ночи, пьяный и с бутылкой водки в руке. Сел за стол, потребовал закуски и молча пил, о чем-то напряженно размышляя. На робкий вопрос Клавы, что произошло, он зло усмехнулся и с выражением произнес:

– Все кругом пидарасы, а я главный среди них.

Клава перекрестилась и ушла в свою половину дома.

Утром пришел Иван Остров, а чуть позже Веня с Осипом и Вероника.

Неустойчивый элемент

Принято считать, что на историю влияют некие значительные люди. Они же в той или иной мере меняют судьбы людей. Вроде правильно. Однако мы совершенно забываем о таксисте, поругавшемся с женой и из-за этого по рассеянности (высшая форма сосредоточенности) ошибочно повернувшем не на ту дорогу. В результате мы опоздали… Неважно куда, но реальность для нас стала уже другой. Мы забываем и о том, что Каплан могла промахнуться, стреляя в Ленина… Кто ее знал до этого? Можно перечислять бесконечно мелкие эпизоды, изменившие траекторию движения стрелы.

Откровения Клавы

Есть речка Яланка. Она такая маленькая, что о ней знают только жители деревни Яланец. Яланец этот находится недалеко от Томашполя, а тот – от Винницы, довольно известного города на Украине. Сейчас Яланка ручей, но когда-то она была метров десять-пятнадцать в ширину и занимала достойное место в лексиконе жителей Яланца. В самом широком месте она образовывала извор, где вся деревня стирала белье и культурно проводила время за обменом информацией и эмоциями.

В то время там жила семья Чабан, обычная семья, состоящая из пяти человек. Что-то там сеяли, жали и жили. Старшим сыном был Зиновий, которого называли Зеня. Он женился на Параске, симпатичной крепкой девушке из их деревни, и работал в колхозе, пока его не забрали на фронт. Поскольку было начало войны, советские войска отступали, многие попадали в плен. Попал в плен и Зеня. Около трех лет он был в плену.

Вернувшись в деревню, он узнал, что жена его Параска во время его отсутствия жила с Иваном, который почти всю войну пробыл в деревне. Иван был женат на Мане, но когда решил жить с Параской, Маню выгнал.

Ну так вот, пошел Зеня к Ивану и забрал Параску назад. Ивану ничего не оставалось, как позвать к себе Маню.

Но, видимо, что-то не давало покоя Зене, и через год он решил добиться справедливости.

Как-то к нему в гости зашли дядя Захарий с Петром. Петр был неразговорчивым малоприятным субъектом. Ехидный и злобный, он работал в колхозе счетоводом. Его не любили, но дядя Захарий, старый учитель местной школы, находил в нем то ли слушателя, то ли собеседника, а поскольку дядя Захарий был авторитетным человеком, спокойным и рассудительным, компанию Петра приходилось всем терпеть.

Выпили, закусили, поговорили. Еще выпили, покурили, поговорили. Пригласили бабу Татьяну, которая собирала на стол, посидеть, но та отказалась. Разговоры кружились вокруг воспоминаний. Как и кто жил раньше. Что сделал и почему.

Выпили, закусили. Тут Петр вспомнил Ивана, который отсиделся всю войну в деревне, да еще и с чужими женами. Несправедливо? Несправедливо. И вообще, этот Иван – тот еще тип. Правда, морду бить ему никто почему-то не хотел. Он здоровый был как бык, но это к слову.

В общем, договорились до того, что надо, чтобы Зеня восстановил справедливость.

А как это сделать? Как, как – так же, как тот ему, так же и Зеня должен ему ответить.

Было уже поздно, но компанию это не смутило, и все пошли к Ивану. Подняли с постели. Отказались от еды, которую предложила Маня. Решили ограничиться бутылкой самогонки и четырьмя маленькими гранеными стаканами, именуемыми рюмками.

Зеня попытался изложить цель визита, но у него плохо получалось. Инициативу перехватил Петр. Получалось так. Раз Иван жил с Параской, то теперь Зеня должен жить с Маней. Раз Иван жил с Параской три года, то и Зеня должен жить с Маней три года. Таким образом, путем различных аргументов и апелляций к общественной морали и нравственности, пришли наконец к соглашению. Третью бутылку решили не открывать, наверное, постеснявшись солнца, которое уже всходило.

Соглашение действовало условленное время. Пока как-то Параска не встретила Зеню и не спросила, когда он может забрать ее назад. На это Зеня сообщил ей, что Маня плохо себя чувствует и пусть еще поживет у него. Возражений не было, и они расстались. Позже еще пару раз возвращались к этой теме, но под разными предлогами все оставалось на своих местах. Так они прожили до старости.

Описанная история выглядела так в рассказах односельчан. Я порасспрашивал очевидцев, и она дополнилась некоторыми деталями.

Во-первых, Иван был кумом Зени, который крестил его детей Витю и Лиду.

Во-вторых, на фронте Иван был. И попал в плен в районе Белой церкви, а потом вернулся в деревню. Может, из-за ранения. Зеня тоже попал в плен и был отправлен на работы в Германию. Там уже ближе к окончанию войны его освободили англичане. После этого он еще год провел в лагерях на проверке и лишь потом вернулся в деревню. Уже после войны.

Деревня попала в зону, оккупированную немцами. Когда те пришли в деревню и установили свою власть, первым делом они упразднили колхоз, а жителям предложили разобрать инвентарь по домам. Ивану досталась лошадь, и Параске досталась лошадь.

Как кум Иван предложил Параске объединить лошадей для обработки своих участков. Так они вдвоем и обрабатывали оба участка, пока не стали жить вместе.

Кроме того, Зеня какое-то время считался без вести пропавшим, но важно другое. Когда тот отыскался и дал о себе знать весточкой, Параска начала писать ему письма, полные любви, хотя жила уже давно с Иваном.

И вот Зеня возвращается в деревню и узнает о том, как жена его ждала. Со злости он отдает Ивану письма Параски. Раскрыв ее сущность, Иван прогоняет Параску и возвращает Маню, которая все это время жила где придется и на случайные заработки.

Так вот, спустя год Зеня решил забрать к себе Маню и прожить с ней три года в отместку за понесенные обиды. Такими деталями дополнилась эта история.

Они прожили до конца своих дней вместе. Маня была тихой, незаметной. За стол садилась редко. Когда она ела, никто не видел. А Параска осталась одна. Она жила в избе рядом с Зеней всю оставшуюся жизнь. Дочь Зени и Параски Клаву вырастила мать Зени баба Татьяна, дом которой был сразу за Зениным, чуть ниже, ближе к Яланке.

Зеня всю жизнь пил. Иногда буянил. То Маню отлупит, то из ружья постреляет. Баба Татьяна ухаживала за ним, как за больным ребенком, всю жизнь, пытаясь сгладить страдания, которые он перенес в плену. Он так и не работал после войны, предоставив заботы о себе этим двум женщинам.

Дочь его Клава окончила местную восьмилетнюю школу и уехала учиться в культпросветучилище в город Сороки в Молдавии, усвоив религиозность бабы Татьяны, которая для нее была окном в мир. Еще она усвоила, что мужчины существуют для тяжелой работы и войны, поэтому они пьянствуют и заслуживают заботы. И с этим ничего не поделаешь. Это как день и ночь, как весна, лето, осень, зима.

Шансов выйти замуж у нее в деревне не было. Не то чтобы она была уродиной, нет. Она была миловидной, невысокого роста, чуть полноватой или скорее крепенькой такой. Черты ее лица были правильными, но детали на нем: нос, рот, глаза – чуть больше или чуть меньше нормы – не дотягивали до той черты, за которой ее можно было отнести к племени красивых. Главной проблемой, которую Клава осознала к пятнадцати годам, был сильный дефект правого глаза. Если левый, выразительный, смотрел всегда на собеседника, то правый – всегда в сторону, то есть косил, и косил очень сильно. Возможно, причиной послужило то, что в детстве рядом с ней взорвалась мина и повредила правую сторону лица. Шрамов не осталось, а вот косоглазие было заметным. Впрочем, ее это волновало постольку, поскольку необходимо было выйти замуж. Подчеркиваю – необходимо, так как в деревне для девушки это было главным предназначением. А мужчины сами по себе ее не волновали. Они были для нее просто большими животными.

Судьба удивительным образом рисует человеческие образы, выбирая любого, кто может выглядеть оригинальнее. Кто-то видит в этом случайности, кто-то находит закономерности, но это ведь объяснения после случившегося. Предсказать мы ничего не можем. Это к тому, что у меня в школе была учительница английского языка. Не помню уже ее имени. Так вот, она отличалась красотой и стройностью. Всегда элегантно одетая, она так же элегантно себя вела в любой ситуации. Проблема была в том, что левая часть ее лица была обезображена застывшей гримасой и парализована. У нее было красивое лицо, если смотреть в профиль справа. Красивые серо-голубые глаза и светлые волосы. Но когда вы смотрели прямо в ее лицо, впечатление создавалось жуткое. Мне всегда хотелось отвести глаза. То ли от стыда, что я вижу ее недостаток, то ли просто было неприятно. Она жила одна, как старая дева. Рассказывали, что в молодости она была очень жестока с мужчинами, которые за ней ухаживали. Вела себя надменно, осознавая свою эстетическую и сексуальную притягательность. И все выбирала. И вот однажды, поехав куда-то, села у окна, и ее продуло. Что это значит, я до конца не понимаю, но именно после этого лицевые нервы левой части лица сыграли с ней такую шутку. Так мне рассказывали.

Но я не могу понять, за что судьба сотворила это с Клавой. Хотя действительность предупреждает нас о том, что мы не должны выходить за известные рамки, и предупреждает больно. Может даже убить, если мы все же осмеливаемся за них выйти.

Итак, мужчины как объекты любви Клаву не интересовали. Точнее, она и не предполагала, что они могут быть объектами любви. Бог-Отец – да, мог. И она его любила. А Иисус – нет. Его ей было жалко. Еще с детства, когда она смотрела на Его страдальческий образ. Да, и Он мужчина и, как и Отца, Его нужно жалеть. А как можно любить того, кого жалеешь? Хотя женщины думают иногда иначе.

Перед самым ее отъездом на учебу случилась свадьба у Жолтовых. В деревне это всегда грандиозное событие, обставляемое множеством ритуалов. Новобрачные ходят из дома в дом, от одних родителей к другим. Гордые, нарядные и в окружении пестрой толпы. Вечером все собираются во дворе родителей жениха, где из брезента делаются квадратные шатры человек на сто пятьдесят – двести.

Вначале все чинно и благородно. Произносят тосты, новобрачные садятся и встают, садятся и встают, целуются, принимают подарки и выпивают. Оркестр из нескольких инструментов, в основном духовых, разогревается и набирает обороты. За длинными столами сменяются люди. Кто поел и выпил, уступают место другим, но не уходят, а кучкуются у места для танцев. Бабки, приглашенные для готовки и уборки, суетятся, меняя тарелки и стаканы. В какой-то момент все это рассыпается и превращается в сплошной круговорот. Основой становится выпивка. Все пьют со всеми и поодиночке. Вначале молодежь, а за ними и остальные начинают плясать. Не танцевать, а именно плясать. Кто что делает, понять невозможно. Существует одна дышащая и шевелящаяся масса.

Клаве нравились такие гулянки. Никто на нее не обращал внимания. Все были приветливыми и доброжелательными. Пьяные парни без разбора хватали девиц, танцуя и что-то пытаясь выразить или выдавить из себя.

Схватили и Клаву. Крепкий, сутулый Василий Москалев. В расстегнутой на груди рубашке, мокрой от пота. Взял ее за руку чуть выше кисти и потащил в толпу танцующих. Обхватил ее руками и прижал крепко к себе. Карие глаза его из-под черных кудрей тупо смотрели в никуда. Он крутил ее и поворачивал в разные стороны, пытаясь изобразить танец. Хватал ее за грудь, за талию и ниже. С улыбкой дебила, не иначе. Она воспринимала происходящее как обычное явление и не заметила, как он затащил ее за шатер и повалил на траву. Его руки стащили ее трусы до колен, а рот полировал лицо и шею. На секунду, нет, на долю секунды в ней мелькнуло чувство опасности, но понимание того, что мужчин надо жалеть, как неразумных животных, отвлекала ее до того, как она почувствовала боль внизу живота. Она дернулась, но, прижатая тяжелым телом, решила перетерпеть. Боль отошла, хотя неприятное ощущение чего-то двигающегося в ней сохранилось. Мужчина больно прикусил ее грудь, выступающую над лифчиком, и отвалился в сторону. Она села, поправила платье, а затем встала и натянула трусы. Василий лежал на спине, накрыв лицо рукой, и как будто спал.

Она не отнеслась к происшедшему как к изнасилованию, хотя понимание этого имела. Про насильников слышала и знала, что это осуждается. О сношениях между мужчинами и женщинами знала с детства, но узнала, как и все деревенские дети. Сначала видя, что делают животные, а потом из разговорчиков детей. Боль и необходимость ее терпеть дополнили ее представления об этом. Возможно, детское любопытство Клавы позволило Василию довести начатое до конца.

Как бы там ни было, но сознание Клавы этот эпизод не затронул никак. Она вышла к людям, расстроившись только из-за помятого платья, и пошла к умывальнику, смыть с лица и шеи липкость от слюней Василия.

Она не вспоминала об этом никогда, считая себя и дальше девственницей или почти девственницей, что по тем временам в деревне было важно. А встречая Василия, который, видимо, не помнил вообще ничего, она не обращала на него никакого внимания.

Жизнь для нее была вполне определенной и ясной. Она знала, что у нее сложится все, как у всех, и этой полунадеждой жила. И та ее не обманула.

В клубе ее пригласил танцевать симпатичный солдат, назвавшийся Володей. Потом было всё как у всех, и в конце концов после увольнения со службы он увез ее к себе.

Женой она стала сразу. Опыта у нее не было, но тесная жизнь в деревне с соседними семьями сформировала у нее четкое представление, как это должно быть, и это было так.

Володя стал смыслом ее жизни, и дело было вовсе не в любви. Дело было в глубокой необходимости. В некой функции, которую она, сама того не осознавая, должна была выполнить. Хотя, возможно, сыграло роль то, что она не могла иметь детей. А может, это муж не мог иметь потомство.

Наверное, вы помните, что она прошла с ним различные этапы: от его пьянства до служения Богу. Так вот – думаете, это было терпение? Нет, это было ее существование. Она в своем принятии действительности напоминала чем-то животное. Корову, что ли. Всегда ко всему готовая. С опущенной головой. Неприметная.

Хотя не стоит думать, что она была вообще бездушным камнем, нет. Скорее она напоминала воду, которая для нас вполне естественна, а в природе – самый сильный растворитель.

Во всей истории Клавы нет. Потому что она ничто. Слабо образованная женщина с деревенским менталитетом и отсутствием понятий о современном мире. Мох. Плесень. Ил. Осадок. Так почему мы тратим на нее время? Увидите дальше.

Неустойчивые соединения

Так вот, когда пришли Иван Остров, Осип с Вениамином и Вероника, священник спал тяжелым, пьяным сном, наполовину свалившись с кровати. От него воняло перегаром, и он храпел.

Никто из них ничего особо не понимал в происшедшем. Ясно было одно: отец Феодосий слетел с катушек, и, видимо, на это были причины.

Осип с Веней пошли к Клаве, которой, правда, не оказалось дома. Иван посидел немного и пошел к церкви прогуляться. Вероника осталась одна.

Она легла рядом со священником, обняла его, а затем начала гладить по волосам, приговаривая:

– Вот ты всех жалеешь, а тебя некому пожалеть, мой хороший. Что там у тебя в голове? Что случилось с моим рыцарем? Кто обидел моего хорошего?

Священник что-то бормотал во сне и, не просыпаясь, повернулся к ней.

Продолжая гладить его по голове, она приподнялась на локте и, наклонившись, стала целовать его лицо, все еще приговаривая что-то совсем неясное.

Вошли Осип с Вениамином и в растерянности уставились на Веронику. Та быстро встала и, не глядя на них, подошла к окну. Возникла неловкая тишина. Но это длилось секунды, так как Феодосий вдруг резко сел на кровати и пристально посмотрел на собравшихся. Затем опустил глаза и уставился в пол, как будто вспоминая или обдумывая нечто важное.

– Дайте попить, – прервал он молчание, не выходя из своего состояния.

Вероника сделала шаг от окна, но Веня опередил ее, взяв графин и налив в стакан воды. Он подошел к священнику. Тот сидел неподвижно, но затем, вспомнив про свою просьбу, поднял голову и взял стакан. Пока он пил, пришел Осип. Он включил свет и спросил у священника, что случилось. Тот допил воду, вытер рот рукавом рясы и поставил стакан на пол у своих ног.

– Мне запретили служить с этого дня, а позже лишат сана, – произнес он хрипловатым голосом и замолчал, обдумывая сказанное.

Остальные так же молча ждали продолжения.

– От прихожан поступили жалобы на меня. Обвиняют в содомии, прелюбодеяниях и других грехах. В богохульстве, – он покачал головой, сочувствуя сам себе.

– Но это же неправда! – с возмущением воскликнул Веня. – Это ведь неправда, – то ли спрашивая, то ли утверждая, повторил он опять.

Священник посмотрел на него, прищурив правый глаз.

– А кого это интересует теперь? У нас церковного суда нет, жаловаться некому, а они напуганы скандалами с католиками. Вот и порешили по-быстрому. Как говорится, от греха подальше.

– Но ведь можно обратиться к вышестоящим иерархам, – предположил Осип.

– Бесполезно. Все бесполезно. Я даже на образ перекрестился там у них, что ничего этого не было. Так они меня на месте еще и во лжи уличили, – усмехнувшись, сказал священник.

– Ну а если к Патриарху напрямую обратиться? – не отставал Осип.

– Ага, еще Священный синод вспомни… Куда там. Да и не примет меня никто. Это слишком высоко от нас, простых священников.

– И все же к Патриарху можно было бы обратиться. Тут Осип прав. Напрямую обратиться, и пусть разберется. Комиссию создаст, что ли. Или как там у вас? – поддержал остальных Иван.

– Да нет. Тем более, он сейчас занят службами.

– Так, может, прямо на службе или после к нему обратиться? Почему нет? Что же, он не найдет пять минут, чтобы выслушать? Ведь нельзя же вот так обвинить человека, да еще такого честного, – не унимался Веня.

– Интересно, кто донес? Ведь никому зла не делал. Всем старался помочь. Да, не без греха человек. Но ведь на пути я. Все для прихода, – и он скривил губы в непонимании.

– Надо не рассуждать, а действовать. Вы можете узнать, где сейчас Патриарх? – спросил Иван.

– А что же там знать, в храме Христа Спасителя он. Служит, ведь праздник.

– Вот и отлично. Поехали прямо сейчас туда, – категоричность Ивана очень была похожа на нетерпеливость Вени, хотя и с существенной разницей в возрасте.

Эта спонтанная дискуссия породила надежду и дала импульс действию.

Хотя стоит заметить одну особенность. Вероника. Вероника не проронила ни слова. Да и священник ее как будто не замечал. Она оставалась на границе происходящего. Понимая происходящее, но не вовлекаясь в него. Это было довольно странно, но друзья не заметили этого, так как все были заражены идеей. Да, идеей.

Идея – это великая загадка, доступная только человеку. Лишенная физического смысла и материальной основы и не существующая в природе конструкция, она обладает сильнейшей энергетикой и в конечном счете способна только к разрушению.

Храм Христа Спасителя. Этот монументальный образец современной рекламы был полон людей. Подходы к нему были оцеплены милицией и металлическими ограждениями. Служил Патриарх.

Вдоль дороги растянулась длинная цепочка людей. Этот ручеек, натолкнувшись на препятствие из милиционеров, образовывал у прохода толпу желающих попасть внутрь.

Сложно сказать, почему именно здесь они собирались в таком количестве. Возможно, хотели воочию увидеть Патриарха, которого видели только по телевизору. А может… Хотя какая разница?

В любом случае, наши друзья стали в конец очереди за духовностью в надежде попасть в храм. Правда, Веня оторвался от остальных и, подойдя к проходу из ограждений, обратился к милиционеру с просьбой пропустить их без очереди, на что тот вполне резонно, хоть и мрачновато ответил: «А чо это, без очереди? Стойте, как все. Все туда хотят. Не вы одни». Веня попытался ему объяснить, что с ними человек, которого необоснованно обвинили в гомосексуализме. На что милиционер так же резонно заметил, что, мол, пидарасам сюда вообще нельзя. Пусть ищут другие места. Причем Веня сразу почувствовал, что милиционер сам по себе, то есть он сам знает, что правильно, и решает любой вопрос на месте, хоть на погонах у него полосочки, а не звездочки, как у других. Но это было уже неважно. Веня собирался уже отступить, как вдруг вспомнил, что с ними же священник, да еще и в рясе. Он тут же сообщил об этом милиционеру. На что тот, мотнув головой, сообщил, что, наверное, пропустит, раз священник. Веня привел друзей к проходу, но милиционер с полосочками куда-то исчез. Веня обратился к другому со звездочками. Мол, вот с ними священник, и его коллега обещал пропустить. Но лейтенант посмотрел куда-то в сторону, кажется, вправо, и сплюнул: «Нельзя». Как же нельзя, не унимался Веня, ведь священнику можно и без очереди. Он начал кричать, что так неправильно. На удивление, и Осип с Иваном потеряли спокойствие и тоже что-то стали кричать. В конце концов они предъявили человека в рясе. Лейтенант окинул его взглядом и что-то проговорил в рацию. Непонятно что, так как он закрыл ею лицо, когда поднес ко рту. Священник попросил позвать начальника. Тот опять что-то наговорил в свой передатчик. Подошли его начальники. Полковник спросил у священника, в чем тут дело, и, получив информацию, спокойно сказал, что никого не пустит, пока другие не покинут храм. Он все решает, так как отвечает за безопасность.

Казалось бы, все происходит более-менее спокойно. По крайней мере, внешне. Но было и еще что-то, что едва уловимо создавало напряжение, возраставшее по мере продолжения общения людей с представителями власти.

То ли Феодосий был еще не совсем трезв, то ли похмелье сказалось, а может, накопилась обида, а может, всё вместе, но он вдруг ломанулся в проход, налетев на полковника. Толкнул его в грудь и наотмашь ударил по щеке так, что фуражка слетела. Подчиненные полковника, конечно, сразу схватили дебошира и скрутили ему руки за спиной. Друзья поспешили на помощь. А дальше… Дальше было чистое хулиганство с потасовкой, криками, руганью, наручниками и, наконец, отделением милиции.

Капитан милиции Голованов, полноватый седеющий мужчина, привычно принял дежурство, включил чайник и открыл журнал задержаных. Его единственной мечтой было выйти на пенсию, до которой оставалось полтора года, жить на даче и разводить кроликов. Ему не нужны были неприятности, поэтому он с присущей ему мудростью принимал решения, руководствуясь исключительно одним критерием: как избежать проблем.

Обнаружив в «обезьяннике» интеллигентных людей, да еще и священника, он вначале растерялся. И было от чего. С одной стороны, был протокол об административном правонарушении, из которого следовало, что священник ударил полковника милиции; а с другой – был прокурор, который мог признать задержание незаконным. Но острее всего он переживал то, что это может стать известно журналистам и ему придется отвечать на вопросы, а там до ошибки всего один шаг. Ну, нужно ему это?!

– Почему я, верующий человек, да еще имеющий сан, не могу войти в храм тогда, когда хочу, когда мне это надо? Ведь для меня церковь – это мать, и кто имеет право лишать меня моего права? – объяснял священник.

– Там было много высокопоставленных лиц. Говорят, и президент там был. Безопасность и все такое, – пытался объяснить Голованов.

– Но перед Богом все равны, и в церкви все равны, потому что это храм Божий, а меня не пускают из-за высокопоставленных лиц. Они, может, в светской жизни высоко поставлены, но не в храме же?

– Президент – он и в церкви президент.

– Значит, и перед Богом он тоже президент? – уже с издевкой проговорил священник.

– Наверное, – задумчиво глядя в протокол, проговорил Голованов.

– А вы, извините, верующий, товарищ капитан?

– Конечно, верующий.

– И что же вы думаете об этом?

– А мне думать не надо. Передо мной протокол и постановление о вашем задержании до принятия решения.

– То есть, что это значит, – что меня арестовали, что ли? – повышая голос, возмущенно проговорил священник.

– Ну да. Вам что, не объяснили?

– А что мне должны были объяснить? Что я хотел войти в храм, а меня не пустили? Да еще и арестовали! – И тут же, спохватившись: – А как же мои спутники? Их что, тоже арестовали?

– Тоже, тоже. Всех. За хулиганку.

– Послушайте, вы ведь верующий человек, ведь вы понимаете, что это несправедливо. Так нельзя. Тем более если в епархии узнают, что меня арестовали… Отпустите нас, мы больше не будем, – и он заплакал, как провинившийся и осознавший это ребенок. – Пожалуйста, прошу вас, – продолжая плакать, раскачивался священник.

И тут вдруг он взял руку милиционера в свои руки и медленно, медленно, продолжая плакать и раскачиваться, поднес ее к своим губам и поцеловал.

Милиционер с ужасом отдернул руку.

– Я не могу. Мне по шапке дадут, – угрюмо заметил Голованов, хотя всего секунду назад мысли его кружились вокруг двух крольчат, которые заболели.

Он их, конечно, изолировал, но неясно было, вдруг они успели других заразить. Тогда всё. Все помрут. Они же мрут как мухи. Перспектива была очень тревожной.

За этой сценой наблюдал Иван из-за решетки «обезьянника». Он яростно сжимал прутья, так, что руки его побелели, а глаза застыли от ужаса. Он не верил в происходящее.

Есть одна удивительно противоречивая мудрость. Если ничего не предпринимать, то проблема сама собой найдет решение. Это противоречит физическим законам, но, несмотря на это, часто работает.

И вот пример.

Раздался звонок. Голованов ответил, представившись, как положено на дежурстве. Звонил начальник отделения милиции. «Да. Нет. Так точно. Слушаюсь». И вся компания оказалась на свободе. Голованов выпил чаю с печеньем. Достал тонкую пачку протоколов и, порвав ее на несколько частей, кинул в мусорную корзину.

Наверное, вот так вмешательство высших сил управляет нашими жалкими судьбами. Хотя мы слышали лишь последний звонок. А сколько их было на самом деле, и какова их протяженность? И откуда был первый звонок? Чистая метафизика, друзья.

Закончилось это тем, что, растерянно попрощавшись, объединение разошлось. Хотя, слегка замявшись, Веня все же отважился проводить Веронику домой. Да и поздновато уже было.

Компания распалась, разбежалась по своим клеткам, и неважно, кто и чем пошел заниматься и о чем думал после происшедшего. Важно другое. Ситуация не разрешилась. Возникла скорее пауза, чем новый виток событий. Масса неопределенности давила на каждого. Каждый хотел ясности и знания, а не веры. Да, Веня скорее в силу молодости верил в то, что священник невиновен. Но, в сущности, что мы знаем о нем? Ведь мы судим о человеке по тому, что видим, а сколько мы не видим? Значительно большего мы не видим и совершенно не знаем его мыслей.

Приблизительно так размышлял Иван, сидя у себя перед телевизором и машинально переключая каналы. Прошло много времени с тех пор, как он познакомился со священником. Много времени они провели в беседах, но никогда они не говорили об отце Феодосии. Собственно, об этом и разговора как-то не заходило. Всегда выдержанный, спокойный… да какой, к черту, спокойный, если в секунду потерял самообладание и голову, как только его коснулась обычная жизнь. Что, в сущности, произошло? Оклеветали. Бывает. И что, надо все кидать и творить черт-те что? А как он унизил себя? Абсолютно слабый и малодушный человечишка.

Иван признался самому себе, что ужасно разочаровался в священнике, видя его в действительности. Он чувствовал себя обманутым. Создавалось впечатление, как, например, от актера, играющего правильных героев, и тут ты встречаешь его где-нибудь в троллейбусе, и он, как последний ханыга, устраивает склоку, и при этом ты понимаешь, что на экране перед тобой был совсем другой человек, а в сущности это простой мелкий обыватель со своими ежедневными заботами и комплексами. Правильно делают актеры, что дистанцируются от простых людей. Зачем раскрывать, какой ты на самом деле. Это и карьере мешает, в принципе.

Мысли прервал Осип. Его звонок удивил. Было очень поздно. Позвонил Веня, весь в слезах, попрощаться, потому что решил покончить жизнь самоубийством. Просил его простить, и все такое. Наплел бог знает что, но ясно одно: что признался Веронике в любви и та его отвергла, но хуже всего – она заявила, что беременна, и якобы от отца Феодосия.

Конечно, это кошмар. Ведь мальчик совсем молодой. И как священник посмел воспользоваться слабостью Вероники и переспать с ней, зная, как Веня ее любит. В общем, все это не укладывается в голове. Какое-то предательство, одним словом, и вероломство, что ли…

В общем, Осип едет к Вене, пока тот не натворил чего, а Иван, может, позвонит Веронике и узнает подробнее, что там у них случилось. «Ладно, сделаю, конечно». Да, Веня не должен знать об этом звонке, а то еще больше переживать будет.

– Вероника, это Иван Остров. Ты меня слышишь?

– Да, Иван, слушаю.

– Как дела?

– Я вообще-то сплю, а что случилось?

– Да так, тут с Вениамином проблемы. Вы расстались нормально?

– Да.

– Осип говорит, он расстроился после того, как проводил тебя.

– Бывает.

– Может, расскажешь, что у вас произошло?

– Нет. Я спать хочу. Пока.

– Пока.

Осипу он не стал звонить, а лишь отправил эсэмэску с вопросительным знаком. Пока ждал, выпил чаю. Пришла ответная эсэмэска – «ок». Но спать он уже не мог.

В голове сплошное месиво из неопределенности, противоречий, догадок и объяснений. Обвинения, обвинения, обвинения. Голова кружилась, то ли от недосыпания, то ли от ошеломляющих противоречий. Как в одном человеке могут уживаться такие противоположности? Как человек может нести другим добро, а сам при этом остается подлецом? Значит, все придумано? Все искусственно? Везде обман и подлость за любым углом… Сломить Веню, обмануть Веронику, да что там Веронику, всех обмануть. И правда, было за что его отлучить. Какой подонок, какой подонок.

Отчаяние, которое испытал Иван, обнаружив свою семью мертвой, вернулось, но тогда он ничего не мог поделать. Все было бессмысленно и невозможно. И вот теперь это же состояние.

Он ничего не может исправить, но зато он может наказать ЗЛО.

Он может наказать зло и сделает это во что бы то ни стало.
Его даже начало подташнивать, но он оделся и, полный решимости, поехал к священнику.

Следствие

Мы не задумываемся над тем, что значит для других ожидание, спровоцированное нами. Представьте себе повара, который бы задумывался о том, что будут обсуждать посетители его ресторана, съедая приготовленное им блюдо. Или более того: задумывается ли следователь, выписывая ворох повесток, над тем, какое впечатление они произведут на тех, кто их получит? Нет, конечно. Им не до этого.

А разве должно быть по-другому?

Когда Иван получил повестку к следователю, он разволновался. Несколько раз перечитывая стандартный текст, он пытался угадать, о чем пойдет речь. Облегчением было лишь то, что явиться надо было завтра, а не через неделю, например.

По глазам было видно, что следователь его узнал, предлагая сесть.

Все остальное было кратко, лаконично и без лишних эмоций.

Результаты судебно-медицинской экспертизы показали, что смерть Гундяева Владимира Алексеевича, известного как священник Феодосий, наступила в результате обширного инфаркта примерно в 22 часа, и так далее, и тому подобное.

– Поэтому, что бы там между вами ни происходило, к тому времени священник уже был мертв. Вы говорили, под утро к нему приехали, а он еще прошлым вечером скончался. Так что, может, вы его и били палкой по голове или еще что делали, а он уже был мертв. У нас есть такое понятие, как покушение на негодный объект, и если вы в процессе этого не совершили какого-либо иного преступления, оснований для привлечения вас к уголовной ответственности нет. Так что получите свой паспорт обратно, и до свидания.

– До свидания. Спасибо.

Лишь выйдя на улицу и остановившись под деревом, Иван стал понимать слова следователя. Он медленно и вдумчиво прокручивал сказанное, как будто выдавливая из себя нечто тягучее, темное и тяжелое и вместе с тем ощущая проявляющуюся свободу.

Какое счастье, что он никого не убил, – и вместе с тем какой ужас, что он поднял руку на труп. Священника не надо было убивать, он и так был мертв. От одной этой мысли его замутило.

Когда нет камертона

Как настроиться оркестру, когда нет камертона?

К примеру, струнным инструментам. Ведь человеческие нервы часто сравнивают со струнами. Или одно-единственное пианино? Кто-то должен взять на себя ответственность за ноту «ля». Всего одна нота, но она должна быть верной. Ведь от нее будет строиться весь инструмент. Он не просто должен принять ответственность, ему еще должны поверить.

А если такого нет? Если нет Библии или пророка? Если нет Бога? Кто даст ноту «ля»?

Причем, заметьте, веру легко разрушить, как ни странно, знанием. Вера и знание – это как плюс и минус. Казалось бы, они не могут существовать вместе, а, как ни парадоксально, они всегда укрепляют друг друга. И все же остается вопрос с нотой «ля».

Кто же творит чудеса?

Совсем рядом с нами, с нашими городами, с нашей жизнью есть жуткие места.

В одном месте на небольшом пространстве закопано много кусков мяса, кусков протоплазмы, которая со зловоньем разлагается, превращаясь в нечто бесформенно-уродливое и кишащее червями и прочим, что питается падалью. Но все не просто так. Каждый кусок этой материи считается чьим-то. Поэтому все они отмечены метками. Ну, чтобы каждый знал, где чей кусок лежит. Люди называют это место кладбищем и приходят проверить, на месте ли всё.

В моей жизни был такой случай. Было время, когда не было собственности на земельные участки под захоронения. Все было государственным. Так вот, представьте себе. Была молодая пара, муж и жена. Случилось так, что муж умер, а за ним и жена. Их, естественно, похоронили рядом и окружили могилы одной оградой. Спустя какое-то время семьи умерших, что-то там выясняя, поссорились, и началась война. Линией фронта выступило захоронение. Одна семья отгораживает могилы, другая тут же их опять объединяет. Одна разъединяет, другая объединяет. И все бы ничего, да дело дошло до столкновений и кровопролития. Мне предстояло разрешить этот конфликт, но проблема заключалась в том, что законодательство эти вопросы не регулировало. Ведь земля ничья, и трупы тоже ничьи, по закону. А эти бедолаги так не считали и бились за своих. Намучился я с ними. Правда. Все так и было. Здоровьем клянусь.

Была глухая осень. Почти без звуков и красок. Небо грязно-белого цвета лежало на кончиках деревьев. Вроде и дождя не было, а ужасно сыро. Особенно это чувствуется, когда сидишь на скамейке у могилы со скромным крестом и табличкой – «Гундяев Владимир Алексеевич». Пожилые люди, кажется, проще к этому относятся и как будто не замечают такой мрачной погоды.

Клава приходила сюда нечасто и сидела до тех пор, пока не понимала, что можно идти домой. Она была в черном плаще и темном вязаном платке, который собиралась поправить, когда почувствовала, что сзади кто-то подошел.

Вероника поздоровалась, положила маленький букетик цветов рядом с крестом, но на скамейку не села, а осталась стоять, опустив голову. Пожалуй, единственным ярким пятном в этом сумрачном месте была ее желтая куртка с маленьким красным шарфиком.

Наверное, она бы сразу ушла, поскольку рассчитывала побыть одна, но Клава ее задержала.

– Ты-то чего тут делаешь, бесстыжая? – почти прошипела та.

Молчание.

– Из-за вас он тут лежит, прости меня Господи.

Молчание.

– Ведь чувствовала, чувствовала, бедой все закончится. Ко мне он должен был прийти, а не к вам, греховодникам. Безбожникам бесстыжим! – заводилась все больше Клава. – Молчишь, молчишь. Неужто совесть проснулась, а? Выродки вы все, выродки и есть, прости меня грешную, – и она перекрестилась. – Все, чему научилась – по чужим кроватям прыгать, да? Ничего, воздастся всем вам! Погубили моего Володичку, – и она вытерла углом платка глаза, наверное, от слез. – Ну ладно, иди, сядь рядом. Давай по совести, как на духу, ведь у могилки же, поговорим, – примирительным тоном сказала Клава, показывая рукой, куда надо сесть.

Вероника села ближе к краю и посмотрела на женщину спокойным, чуть сожалеющим взглядом.

– Скажи, зачем вам это надо было? – вкрадчиво спросила Клавдия девушку.

– Что вы имеете в виду? Я вас не понимаю.

– Зачем моего Володичку в грех втянули? – и она с напряжением ждала ответа.

– Я не понимаю, о каком грехе вы говорите?

– Лицемерка, какая лицемерка! Не знает! – и она покачала головой. И тут же настойчиво-доверительно: – Ты думаешь, я не видела, что ты оставалась у него на ночь? Ты думаешь, я не видела, что тот малый и тот, другой, оставались ночевать у Володи? Ты что думаешь, я дура? Я, что ли, не понимаю, что вы там вытворяли?

– Так это вы написали донос на отца Феодосия? – вдруг блеснула догадка у Вероники.

Клава растерялась, отчего ее глаза расширились и морщинки на лбу куда-то исчезли, но тут же подоспело вдохновение.

– Я написала, я, а кто же? Кто же остановит этот разврат? Раньше надо было. Сразу надо было. Только думала я, что он ко мне опять придет. Ведь я его вырастила, я его вынянчила. Он же мой родимый, как я теперь без него? – и она опять стала вытирать платком глаза.

– Так вы же его погубили, – почти безразлично сказала Вероника.

– Не я, не я, а вы. Вы всё натворили. Я спасти его хотела. Ведь теряла я его, теряла. Что вы к нему приклеились? Что вам надо от него было? Он тоже слаб. Ему тоже поддержка нужна. А ты ведь спала с ним! Спала, да? Ну скажи. Только не ври у могилки-то. Грех на душу возмешь.

– Не спала я с ним. Не спала, – очень сухо проговорила девушка.

– Врешь, ох врешь, – почти пропела Клава, раскачиваясь из стороны в сторону.

Но Вероника уже встала.

– Прощайте, Клава.

– Как это прощайте? Как это прощайте? Ты так и не ответила! – почти кричала Клава.

– Я ответила. Прощайте.

Из Клавы как будто воздух вышел. Она осела и успокоилась мгновенно.

– Ну ладно, иди. Бог тебе судья. Может, еще увидимся.

– Не увидимся. Уезжаю я отсюда.

И после паузы:

– От этих людей.

И ушла.

Чудеса, как грибы, растут сами по себе и рождают галлюцинации

– И что она сказала?

– Сказала, что жалеет, что так вышло с тобой, но она считает тебя замечательным парнем и уверена, все у тебя будет хорошо. Ты встретишь хорошую девушку и будешь счастлив. И что дело не в тебе, а в ней. Она хочет быть свободной и устала от людей. От их нестабильности и переменчивости.

– Но она сказала, что беременна.

– Да, я спросил. Она засмеялась и сказала, что это она образно выразилась, что священник оплодотворил ее пониманием того, что надо быть независимой и принимать жизнь такой, какая она есть. Ну, в смысле не отчаиваться, если что-то не так. Ты ее неправильно понял.

– Значит, у нее ничего не было со священником?

– Не знаю. Наверное, нет.

– Не понимаю, что же тогда вообще было?

– А ничего и не было. Жизнь.

– И что же теперь Вероника?

– Она уезжает на два года за границу по студенческому обмену. Сказала, что, может быть, и не вернется. Сказала, что надеется, что где-то есть люди более предсказуемые, с которыми можно что-то построить в перспективе.

– Она не сказала, как с ней можно связаться?

– Нет. Она не хочет. Оставь ее. Забудь.

– Но я ведь люблю ее, как брату тебе говорю.

– Понимаю. Но мы и жизнь по-своему любим, но остаться с ней не можем.

– При чем тут это? Это философия, а это жизнь. Моя жизнь. Может, она еще вернется.

– Ну, в таком случае это и от тебя зависит тоже.

– Я узнаю в деканате, куда она поехала, и поеду за ней.

– Попробуй. Только доводи все до конца, если начинаешь.

– А как думаешь, я ей нравлюсь хотя бы?

– Я же говорил, она считает тебя хорошим парнем. Ну это так и есть. Только повзрослеть тебе надо.

– Думаешь, это поможет?

– Не знаю. Я могу ответить на твои вопросы, только кто ответит мне на мои вопросы?

– Может быть, отец?

– У меня нет отца.

– Я имею в виду, мой отец. Может, тебе общаться с ним?

– Нет. Я сам должен во всем разобраться. Я смогу. Меня пригласили в компанию в Питере. Я, наверное, соглашусь. Квартира останется, если хочешь, можешь в ней жить.

– Правда? Я так хочу пожить сам.

– Во-во, тебе это пойдет на пользу. А что с учебой?

– Я поступил в аспирантуру. Руководитель когда-то был приятелем отца, потом они поругались и теперь враги. Но отец пока не знает об этом. Не знаю, как я ему скажу.

– А ты не говори, просто делай.

Правильно поставленный вопрос – половина ответа

– Ты мне приснился.

– Да? И что же было?

– Мы вдвоем искали какой-то ответ. Большой дом, и мы бродили по разным комнатам. Я надеялся, что если не найду его, то ты найдешь.

– И чем закончилось?

– Не помню. Я перестал записывать. Перестал просыпаться по ночам. Мне уже не снятся кошмары.

– Я рад за тебя. А что с Веней?

– С ним все будет хорошо. Он поживет у меня. Тоскует по Веронике.

– Это, наверное, пройдет.

– Да, пройдет. Хотя скорее другое несчастье это просто заменит.

– Ты что-то пессимистичен чересчур.

– Да ты сам такой. Ты меня удивил, когда позвонил и сказал, что это ты убил отца Феодосия. Мы правда думали, что это ты, от болезненного состояния.

– Я тоже так думал, а оказалось, он был мертв.

– Может, они все мертвы, просто мы этого не знаем, пока нет заключения экспертизы.

– Осип, ты думаешь, дело в экспертизе?

– Нет, конечно, Иван, дело не в ней, а скорее в нас.

Вторая форма бытия

Все же бывают блаженные минуты, когда после сна ты открываешь глаза, в комнату проникает солнечный свет, яркий и оптимистичный. И ты чувствуешь, что все будет хорошо. В такое время голова свободна, мысли легко порхают в ней, не задевая сознания, а лишь щекоча его. Ты не можешь сосредоточиться на них, и это еще приятнее. Ты не можешь понять, о чем они, но знаешь, что о хорошем. Тебе удалось воспользоваться передышкой, данной тебе судьбой для отдыха. Ты улыбаешься, хотя лицевые мышцы остаются без движения. Ты улыбаешься, хотя губы остаются сомкнутыми и расслабленными.

Иван проснулся, осознавая действительность, но сознание не перегрузилось и оставалось заполненным только актуальной информацией. Ничего не было, и ничего не будет. Есть только сейчас и здесь. Наверное, так ощущается блаженство. Здесь и сейчас. Без до и после.

Он слегка приподнял подушку, лег на спину и посмотрел на свое тело, укрытое белым одеялом, на свои руки, лежащие расслабленно на нем. Он был. Он есть и он будет.

– Как дела у нас, Иван Иванович? – перед ним стоял доктор и улыбался.

Он улыбнулся в ответ и кивнул головой.

– Хорошо, хорошо, хо-ро-шо. Мы, признаться, вчера волновались, когда вы потеряли сознание, но все стабилизировалось. Спали вы почти спокойно. Ну, – он покачал головой, – иногда беспокойно, но в целом спокойно. Я думаю, вы были обессилены и еще долго разговаривали со священником. Переутомились. Наша вина. Недосмотрели.

– С каким священником? – спросил Иван, пытаясь вспомнить.

– С Феодосием. С отцом Феодосием. Не помните?

Молчание.

– С которым у вас авария произошла. Помните? Он с вами вчера долго разговаривал. Вы врезались в его автомобиль. Вспомнили? Не пугайте меня.

– Да, да, я помню, – торопливо ответил Иван Иванович, продолжая напряженно размышлять о своем. – А потом что было?

– Потом вас привезли к нам. Священник вас спас и вызвал «скорую».

– Да, я помню. Нет. Потом что было?

– Потом операция, реанимация, и вчера вы попросили поговорить со священником.

– А он где?

– Здесь, наверное, если не ушел. Я его выписал. Хотите, я его позову? Хотите, чтобы он вам помог?

– Нет, я сам справлюсь. Теперь я знаю, что справлюсь сам.

Примечания

1

Здесь и далее цитируется Книга Иова. Ветхий Завет. Библия. Синодальный перевод. – Примеч. автора.

2

Свободные радикалы – вид молекулы или атома, способный к независимому существованию (то есть обладающий относительной стабильностью) и имеющий один или два неспаренных электрона. (Материал из Википедии – свободной энциклопедии.)

3

Альберт Эйнштейн . Собрание научных трудов. М.: Наука, 1967.

Content

Коротенко Александр Викторович Трепанация

Александр Коротенко Трепанация

Гематома

Аники и антианики

Эгологи, или О человеке, все время задававшем вопросы и в конце концов сломавшем мир

Книга приема

Дневник сновидений

Книга приема

Дневник сновидений

Книга приема

Дневник сновидений

Книга приема

Дневник сновидений

Дневник сновидений

Свободные радикалы

Вместо вступления

Следствие

Откровения Вероники

Откровения Вениамина

Откровения отца Феодосия

Неустойчивый элемент

Откровения Клавы

Неустойчивые соединения

Следствие

Когда нет камертона

Кто же творит чудеса?

Чудеса, как грибы, растут сами по себе и рождают галлюцинации

Правильно поставленный вопрос – половина ответа

Вторая форма бытия