Двойник Николай

Повесть об одиноком велосипедисте

Николай Двойник

Повесть об одиноком велосипедисте

Круг – самая совершенная фигура. У меня этих круга целых два. И я качу на них, как пел мультяшный кот Леопольд, куда хочу. Свобода от расписаний и цен на билеты, свобода от предназначенных машинам шлагбаумов и бензозаправок. Свобода, покупаемая ценой многочасовых духовно-физических упражнений. Монотонное движение педалей, мантра дальних и недальних дорог. Все зависит от тебя. И ничего – от расписаний и цен. От тебя – и посылаемых тебе твоим велосипедным богом дождей и зноя, вонючих грузовиков и острых предметов. Ты сам волен распоряжаться своим временем и силами. И это время – замечательное время, чтобы подумать о многом, обо всем том, но что при обычной жизни времени всегда не хватает.

Одинокий Велосипедист

Отрывок 1 [1]

Отрывок 2

До работы был час пятнадцать. Но иногда он самопроизвольно растягивался до часа сорока. Пять минут до остановки, десять до метро, далее девять станций с двумя пересадками – пусть каждый перегон по три минуты и столько же на переход – 33 минуты, и еще две остановки или десять минут пешком. Итого: 5 + 10 + 33 + 10 = 58 минут. Но меньше часа пятнадцати – никак. Введем поправочный коэффициент 1,25. Будем умножать на него рассчитанное время и получать реальное. В дальнейшем он нам очень пригодится.

Маршрутов с моей остановки много, но ходят автобусы косяками, как колонны военных в Чечне. Замыкающие автобусы почти пусты – на них пассажиров не хватает. Первые берутся с боем. Мне кажется, наши люди очень трудолюбивы, потому что так лезут в автобус и толкаются локтями и висят на подножках! И для чего? Чтобы попасть на работу. Еще хватает у кого-то бесстыдства утверждать, что наш народ ленив.

– Что вы пихаетесь!

– Я не пихаюсь!

– Молчите!..

– Сама молчи, овца!

Автобус заводит хорошо. В метро после него уже легче. Главное – попасть в вагон. Иногда поезда приходят и бессмысленно, как рыбы, открывают и закрывают двери: никто не выходит и никто не может зайти. Если только с разбегу – и сразу ухватить кого-нибудь из стоящих там за бок или за плечо, чтобы не выпасть обратно.

В вагоне накатывает сонливость и можно досмотреть продолжение прерванного будильником сюжета. Держаться за поручни – излишне.

На переходах вспоминаются майские и ноябрьские демонстрации, куда в детстве брал меня отец. Скорее даже ноябрьские, по выражению лиц. Мы колышемся волнами из стороны в сторону, стойко держась намеченной цели. В такие моменты я чувствую, что мы едины. Чувствую гордость. Это происходит в каменной трубе в нескольких десятках метров под землей.

Все это мне вспоминается теперь со злорадством и без особой ностальгии. Как глупая детская игра, в которой, понимаешь с возрастом, выиграть нельзя, но забавно смотреть, как в нее играют другие. Был и другой вариант – в институте, при окончании, предложили работу за городом, с Курского вокзала. Один раз я туда ездил.

Отрывок 3

Но руководству и дела не было. В результате я остался один в отделе, где по штатному расписанию должно быть пять человек. Еще приходил, конечно, два раза в неделю Антон.

Я ничего не успевал. Обеденного перерыва как такового не было, я убегал на пятнадцать минут в столовую. Приходил в девять, уходил не раньше семи.

Все жаловались на плохую работу отдела, я везде, где можно, говорил, что мне необходим хотя бы еще один человек. Мне отвечали, что у меня есть Антон, и мне не хватало совести каждый раз напоминать, что он бывает только два дня в неделю. Самое поганое, у меня не получалось хорошего контакта на самом верху. Уж так заведено, что для хорошего контакта нужно постоянно мелькать перед глазами, чтобы тебя видели. Это хорошо получается, если ты начальник отдела: поручаешь работу другим – а сам идешь мелькать.

Мелькать не так просто. Нужно постоянно сидеть в приемной на диване и ждать, пока главный либо придет, либо освободится. Еще нужно быть приятным и полезным секретарю, что руководит круговоротом посетителей. Однажды с отчетом я просидел полтора часа и узнал, что он уехал.

Так что контакта не было. Зато он был у других. Догадываетесь, у кого?

А с другой стороны – кто я такой? И не начальник, и не исполняющий обязанности. Никто меня не уполномочивал никого заменять, и никто не возлагал на меня никаких дополнительных функций.

Отрывок 4

Я пришел и ждал Костину – старую домашнюю бабушку, как та, что на пакете с молоком. Она работала здесь неизвестно сколько лет и, наверно, не представляла свою жизнь без этих стен. Сидел в ее кабинете и ждал. Рассматривал грамоты за годы безупречной работы на госслужбе. В соседней комнате монотонно била по клавиатуре секретарша Аня. Мне очень нужна была Костина, и я был рад, что ее нет. Я мог с чистой совестью просто посидеть. Немного тянуло в сон.

Каждый, конечно, решал сам, сидеть ли здесь или идти куда-то еще.

Но был и разряд таких людей, которые стремились сюда попасть. Откуда они приходили, сказать сложно, вряд ли со стороны. Кто-то их приводил. Они были неплохо одеты, например, в темные костюмы с узкой светлой полоской. Их лица были серьезны, даже если их брали на невысокие должности. Зачем этим обеспеченным людям надо было приходить и устраиваться на небольшую зарплату? И почти сразу же они начинали крутиться около кабинета Т. П.

Я стоял у окна, в краешек которого попадал сквер. Кое-где из-под снега как будто стала пробиваться трава. Садилось солнце, зажигая стекла многоэтажки напротив. Я, наверно, тоже мог получить грамоту за свои почти шесть лет. Но не получу.

Окно было открыто, и оттуда шел уже не холод, а всего лишь прохлада.

– Не простудитесь? А то, давайте, мы лучше закроем окно.

Я не заметил, как вошла секретарша Аня. Грузная, лет сорока.

– Ничего, – ответил я. – Уже скоро лето.

– А это вы, кстати, заметили правильно, – оживилась она. – Я вот раньше с работы уходила, еще на той неделе, – уже темно было. А сейчас выходишь – и такая вот розовая полосочка вот там на западе – значит, и правда день длиннее становится и зима кончается. Теперь все уже, говорят, морозов не будет. Уже и птицы, я тут как-то слышала, на солнце поют. Скоро опять на новый – дачный – режим переходить будем. Тут ведь еще часы переводить будут. Вот как переведут, так и поедем смотреть, что там, на грядках-то. Сейчас вот, по приметам, мне Алла Васильевна сказала, – ну знаете ее, – такая погода, что нужно огурцы сажать, много вырастет. Урожайный для огурцов очень год. Да, а потом совсем светло будет, когда с работы будем уходить…

Мне кажется, она могла бы так говорить часами. Если б вдруг иссякла тема про наступающую весну, то она бы говорила про лето; что летом, например, светло даже когда домой с работы приедешь. А потом можно про осень. Но про осень она будет в августе. Про то, что уже значительно сократился день. А в октябре – и вовсе про то, что с работы приходится уходить по темноте. Вспомнит ли она тогда про весну? Нет, не вспомнит. Как не думает сейчас про осень, когда день будет становиться короче. Теперь она счастлива розовой полоской на западе. Она радуется ей каждый год, и так проходят все эти годы. Вспоминаемые по урожаям огурцов. Так радуются лету маленькие дети, им не приходит в голову, что потом все равно придет зима. Или они попросту забывают, что бывает зима.

Нужной сотрудницы я не дождался и ушел. Не испытывая никакой радости от прихода весны.

Отрывок 5

Вечерами я мог подолгу раскладывать компьютерный пасьянс или, не в силах подняться и пойти спать, смотреть телевизор.

Отрывок 6

Потом уволилась Оля.

Я как-то вернулся к нам в комнату и увидел кусок торта возле компьютера.

– Это что?

Антон оторвался от «Контры». Он был молодец, ему все равно – уволят или нет – и потому играл в «Контру». «Всего что от нас требуют, говорил он, мы все равно не сделаем, так что за разница: не сделаем мы половину или треть?»

– А? Это тут девушка приходила. Я свой уже съел. Она, по-моему, на втором этаже в конце коридора сидит.

Я поднялся на второй этаж.

– В честь чего гуляем?

Оля улыбнулась.

– Ухожу я от вас. Злые вы!

– В смысле? Увольняешься?

Кивнула: да.

– И куда?

– Пока никуда.

– Как никуда?

– Я тут больше не могу!

– Что-нибудь случилось?

– А то нет! Ты не видишь, тут каждый день что-нибудь случается!.. Набрали своих. Родственников уже всех пристроили, теперь соседей начали! Вот Левина ушла – думали кого-то из наших на ее место. Ирина восемь лет работает, можешь представить!..

– И что?

– Что! Берут какую-то Эльвиру Брониславовну! На фиг мне это надо – работать на этих копейках до старости!.. Давай чай пить, пока чашки еще не убрала.

Мы вместе ехали в метро. Она оставила свой телефон.

Примерно так же год назад ушла Маша. Очень быстро, в два дня. Я ей так ничего и не сказал. Потом, я слышал, она вышла замуж.

Отрывок 7

Я, конечно, тоже был хорош. Не понял с самого начала. А надо было, как все, – прогнуться под этого толстого придурка и послушно кивать головой, какой бы бред он ни нес. Все равно можно было тихонько все делать как надо, а не как требовал он. Он бы все равно потом не разобрался. Ничего же не смыслит… Но вообще фантастика: все крутили пальцем у виска и одновременно гнули спины, и только начальство души в нем не чаяло. Если бы я поступил тогда, как все, было бы проще.

Я не буду описывать, что было. Потому что мною двигало физическое омерзение, какого я в жизни еще ни разу не испытывал. Оно возникало при одном появлении этого придурка, и я ничего не мог с собой поделать. У меня не получалось быть подобострастным и делать вид, что то, что он говорит, – умно и справедливо… Он шел по коридору, гундосил что-то Кате из кадров и держал руку у нее на талии.

Отрывок 8

Скорый поцелуй, а потом – еще один, скрытый от глаз, между колоннами. Мы шли неизвестно куда, мимо ее бывшей школы и дальше по переулку. Вскоре накатил дождь. Мы переждали его в магазине мобильных телефонов. Он промчался, но продолжало капать с крыш и с верхушек старых тополей, давших от корня новую поросль. Мы пошли дальше, и второй раз нас прихватило на углу. Пересмотрели все книжки в книжном, а потом стояли на высоком крыльце, так как по пятницам магазин закрывался в восемь. Стояли, и я, как всегда, не помню, о чем говорили, потому что это было отличительное свойство общения с Леной – повороты разговора в памяти не задерживались.

Отрывок 9

Утром я плелся от метро через дворы, в обход, на работу. Мимо школьного стадиона, обтянутой сеткой баскетбольной площадки, стен старых домов. Привычный маршрут уже месяц вызывал тошноту. Я нашел этот путь в обход. Вчера толстый придурок придумал мне еще одно идиотское задание. На задании стояла резолюция сверху. Я ему почти открыто хамил, а он мне придумывал задания. Чтобы я их завалил, чтобы можно было влепить мне выговор. Чтобы я выглядел в глазах руководства… уж не знаю, кем он хотел меня выставить… Так меня будет проще подмять под себя. И я все это понимал, и шел, и думал, что мне делать с заданием, можно ли найти в нем зацепку, чтобы вывернуть в другую сторону, чтобы в дураках остался не я.

– Ты думаешь, так можно работать? – спросила меня Оля.

Она заехала забрать оставшиеся вещи, и мы вместе обедали.

– А ты уже устроилась? – ответил я вопросом на вопрос.

– В процессе.

– Я думаю, что нельзя. Более того, толка от такой работы никакого нет.

– Ничего смешного.

Это она сказала, потому что я улыбнулся. Но она сидела сбоку и была занята курицей и не разглядела, что улыбка была грустной.

– Смешного ничего. Еще скажи, что я зря проедаю народные деньги.

– Молодец, что сам понял.

– Можно подумать, ты ушла, чтобы народ не разорять. Твою работу, кстати, двоих посадили выполнять… Тоже мне – приступ совестливости!..

Она молча сидела с куском курицы на вилке, а потом сказала:

– Ты не ходи сегодня к Придурку.

– Почему?

– Ты какой-то нервный.

Отрывок 10

Позвоню ли я Оле? Я давно не звонил никому. Хотя уже тепло, самое время звонить, встречаться с друзьями, пить пиво в парке.

И не раз ловил себя вот на чем: звоню Лене, предлагаю встретиться, а на самом деле рад, если у нее не получается. Потому что банально хочется выспаться. Много дней и недель подряд хочется выспаться.

Отрывок 11

У меня подозрительно поднялось настроение после решения подать заявление. И странно, но даже в виду неопределенности, оно не думало падать. Я до конца понял Олю и ее порхание в преддверии увольнения.

Я уходил не в отпуск, после которого все вернется в прежнюю колею. Я уходил совсем, и было абсолютно ясно, что назад не вернусь. Наступала свобода.

Мне хотелось всеми чувствами ощутить весну. Пронзительно уловить все ее запахи и настроение. Я решил написать заявление через неделю – не потому, что того требовала работа, а потому, что надо было уладить свои личные дела, и – что тоже немаловажно – распробовать постепенный приход свободы.

В конце этой первой недели я ушел на час раньше – кто бы что мне сказал? Мы встречались в метро с Леной, был май, и всю дорогу до станции я рассматривал пропускавшие сквозь себя лучи солнца свежие и яркие липовые и тополиные листья. Я чувствовал, что за последние несколько дней, которые благодаря работе я был выключен из жизни, все стало иным. Иными были улицы, по-иному ощущалось время – словно оно начиналось только сейчас, сию минуту и длилось бы вечно. Я даже думал по-иному, хотелось красивых пространных фраз, приходящих в изнеможение от своей изящности. Как писали раньше про туманные рассветы, разбуженных насекомых и застилающий дорожки сада белый цвет яблонь.

Лена, как всегда, опаздывала (а впрочем, я не знаю никого, кто бы не опаздывал, а уж в мастерстве этого у Лены могли поучиться многие). Эти ожидания всегда что-то портили в наших отношениях. Я стал ходить по станции, всячески желая, чтобы она приехала и сперва меня не заметила.

Это дало результат.

– Я подумала, что ты уехал, – сказала она потом, – и решила, что так мне и надо за мои опоздания.

Отрывок 12

Но заявление лежало неподписанным. По секрету мне сообщила от этом Саша из приемной. Антон к тому времени тоже написал заявление, и, видимо, теперь руководство прониклось ситуацией и стало судорожно искать нам замену. Спустя еще несколько дней в моем кабинете появился мужчина лет тридцати пяти, походивший на доцента-математика, что оказалось, кстати, недалеко от истины. Его нашел Т. П. – кто бы сомневался, что он не упустит шанс привести своего человека. При упоминании про Т. П. доцент каждый раз поправлял очки и становился на градус строже. Я внутренне улыбался. А под конец – и внешне тоже. Почему? Да наверно, потому, что хотелось сказать: шли бы вы отсюда подобру-поздорову, пока еще не поздно. Ему льстило, что он будет начальником в солидном учреждении, будет солидным чиновником, что его пригласил сюда важный человек, что он будет получать много денег. Но если бы я ему рассказал, как все будет на самом деле, что солидное учреждение набито не поймешь кем и занимается не ясно чем, что здесь свои взаимоотношения и своя субординация, в зависимости не от должности, а от того, у кого где какие связи и родственники, что важный человек прогнет его под себя и будет им командовать, что деньги не оправдают труда, что со своей идеальной математикой он вряд ли сдвинется выше с этого места, что вряд ли поймет, как здесь прокручивают свои дела… Так вот, если бы я ему все это рассказал, он бы ушел, а я бы остался. А мне уже нечеловечески хотелось наоборот – чтобы остался он, а я наконец свалил бы отсюда и скорее забыл обо всем.

Отрывок 13

Но все сложилось немного иначе. Понедельник я почти не вставал, весьма смутно осознавая радость от нахождения дома. Во вторник температура стала спадать, но появился насморк. В среду и четверг он стал просто невыносим, никакие капли не помогали, и я лежал на диване, обложенный носовыми платками, и щелкал пультом от телевизора.

– Это нервы, – сказала Лена. – Организм расслабляется, почувствовав свободу.

Вот я и свободен, думал я, это все же очень замечательно! Чем заниматься дальше, я пока не знал. И, если честно, не хотел знать – денег, что у меня были, должно было хватить до конца лета, а при известной экономии – до ноября. В конце концов, я решил отдохнуть, последний раз я был в полноценном отпуске три года назад. В конце концов, я это заслужил. В августе начну искать работу, хотя летом искать работу глупо – все в отпусках, надо искать в сентябре.

Отрывок 14

В пятницу я открыл стенной шкаф, тянувшийся вдоль коридора, и под грудой картонных коробок, старых башмаков и прочего хлама различил холодноватый матовый отблеск металла. Я забыл, зачем сюда полез, и, убрав все ненужное и завалив им и без того тесный коридор, я увидел свой велосипед, висевший – чтобы не повредить от долгого стояния резину – на двух вделанных в стену кронштейнах.

Я долго его разглядывал и ловил тянувшийся еще с детства запах, исходивший из внутренностей шкафа каждый раз, когда из него что-то доставали или клали обратно. Вспомнил, как катался на даче, длинными лесными дорогами, носился по шоссе вдоль пшеничных полей, нырял, пренебрегая тормозами, на закате в затянутую туманом ложбину с мелкой извилистой речкой внизу, как вовсю крутил педали, чтобы докатиться по инерции как можно дальше… И тут я понял, чего был лишен все последние годы – упругости ветра, свиста в ушах, приятной тяжести в мышцах и… свободы. Я коснулся рукой холодного изогнутого руля, и после этого в руке осталось ощущение его формы и толщины.

Потом я снял велосипед и, путаясь ногами в коробках, перенес в комнату, протер от пыли, вспомнил, как приделывается руль, поправил седло. Перевернул велосипед вверх ногами и с непривычки долго возился, приворачивая педали. Опасаясь за целость камер и даже вспотев, накачал оба колеса. Смазал маслом цепь и колесные втулки. Проверил тормоза.

Возился долго и затем, сев рядом на пол, тронул педаль, цепь вздрогнула и повернула колесо. Комнату наполнил тихий механический звенящий шелест – это текла по кругу цепь и резали воздух спицы. Я крутил педаль, колесо на большой скорости восьмерило немного, вслушивался в звук и пытался вспомнить дальше…

Отрывок 15

Я поехал на другом автобусе, который шел немного в сторону. Через три остановки я вышел и, повернув за палатку, попал на тропинку, карабкающуюся вверх по склону железнодорожной насыпи. Внутренне удивился, как легко дался подъем, хотя тут можно было упасть и днем на трезвую голову. Длинная дуга путей пустовала, и непонятно кому светили семафоры. И то, что никого не было, а они светили – настораживало. Слева и справа внизу были гаражи, склады, автобазы, предприятия, выпускающие неизвестную продукцию, редкие фонари. Дорога самая неприятная, но самая короткая. То ли дело на велосипеде… Душераздирающе скрежетали камешки, и я старался ступать на шпалы, но шпалы лежали очень неудобно – или шаги должны были быть очень короткими, либо слишком длинными, я все время путался и сбивался и из-за создаваемого шума периодически оглядывался назад, чтобы вовремя заметить подкравшийся поезд.

Один раз чуть не упал, наткнувшись на металлический прут, торчавший между рельсами, от него к металлической коробке возле путей шел какой-то провод. Пробовал идти по рельсе, но это уже было не для меня. Потом слева и справа начались деревья и виднее стали звезды.

Так я дошел до еще одного моста, от которого уже было близко и где можно было спуститься с насыпи. Самое неприятное началось дома. Сперва стало жарко, меня пошатывало, во рту доминировал маслянистый сладковатый привкус. Я открыл балкон, долго умывался, полоскал рот, потом без сил упал на кровать, но не тут-то было… Я даже не смог осознать всю гамму ощущений, когда лег и выключил свет. Ничего более адского не пришлось испытать за всю жизнь. Мне кажется, на том свете так доканывают тех, кому нипочем котлы со смолой. В три секунды я вспотел и дрожащей рукой нащупал выключатель, чтобы вернуть свет обратно.

Дела были плохи. Лечь было нельзя, так как сразу подкатывало из желудка; закрыть глаза или потушить свет – тоже нельзя, поскольку начинался неимоверный вертолет.

Тяжело дыша, полуглядя в расплывающиеся книжные страницы и боясь закрыть глаза, проклиная коньяк и турков, с тазиком у кровати я провел остаток ночи. Часов в семь я очнулся, и вот теперь понадобился тазик…

Так мы отметили Димкин день рожденья. Очень душевно, перебрав всех знакомых и пересказав последние романы в интимных подробностях (я, правда, больше слушал). Ели пиццу, очень вкусную. Мне сейчас кажется, что она во всем виновата, но не факт. А потом, когда все показное слетело и мы вновь стали детьми, пиво закончилось и Димка вспомнил, что в машине есть подаренная коллегами бутылка коньяка и какие-то турецкие сладости. Мы спустились во двор, машина стояла в тени деревьев, коньяк был очень хороший, мы слушали музыку и говорили, что на самом деле всё – ерунда, и что я поступил правильно, и что он, Димка, тоже бы уволился и пожил в свое удовольствие, если бы не жена и не кредит за квартиру и если бы не боялся потом опять начинать с нуля. Почему с нуля? – возмутился я. И мы договорились, что не с нуля, но и совсем не с той позиции, на которой он сейчас. Тогда я спросил, чем бы он занялся, и он ответил, что научился бы играть на пианино или каком-нибудь синтезаторе. И если бы хорошо получалось, пошел подработать в ресторанчик, играл бы там по вечерам.

Воскресенье прошло в полубреду, и только к вечеру, осторожно неся на негнущейся шее чугунную голову, я добрался на кухню и смог без особого отвращения посмотреть на печенье и сухари.

Велосипед в коридоре укорял меня своим спортивным видом. Стоял молча, но я же видел, что укорял.
– Ничего-ничего, – сказал я ему, взявшись за изогнутый руль, – я тебе обещаю, мы еще…

Отрывок 16

Почему я не катался все эти годы? То есть катался, но редко, на даче, и чаще – на совсем старом мамином велосипеде. А здесь, в темном шкафу, стоял мой. И наверно, уже не надеялся, что его когда-нибудь вынут. Последний раз я ездил на нем года два назад.

Что меня теперь удивило, когда я снова стал ездить на велосипеде?

Во-первых, изменилась геометрия города. То, что казалось далеко, куда надо было добираться на двух автобусах и трамвае, оказалось рядом. А то, что было рядом, в четырех станциях метро, – становилось труднодоступным.

Во-вторых, чем дальше от центра города, тем быстрее удавалось передвигаться.

В-третьих, в центре города скорость падала до нуля и его можно было считать недоступным вовсе.

В-четвертых, четче проявился рельеф. Раньше я с ним не считался и мои транспортно-пешие маршруты от него не зависели.

В-пятых, велосипедисты на улицах (если не брать в расчет дворовую шпану) почти не встречались.

Отрывок 17

Дождило. Мы зашли в маленькое простенькое кафе.

Принесли пиццу. Внутри нехорошо шевельнулось. «Всё-всё-всё! – уговорил я себя. – Всё прошло. Уже неделя».

У вермута был густой привкус зубной пасты.

– Это же не «Мартини», – сказала Лена не совсем уверенно.

– Не «Мартини», – подтвердил я.

– Обманывают.

– Было ясно с самого начала.

Я посмотрел на него на свет – он желтел в стакане, а потом потемнел, когда сквозь него проехал троллейбус. Желтел, как вода в дачном колодце.

Маленькими кусочками она ела пиццу. Несколько минут мы молчали. Я смотрел в окно. Может быть, она вспоминала наши прошлогодние походы по кафе. Но только не думаю, что это так.

И все-таки удивительно, откуда такая зубная паста.

Когда-то я запоминал наши разговоры очень хорошо, почти слово в слово, а теперь я их не помнил, только некоторые фразы, и иногда путал, что мне говорила она, а что – кто-то другой. На самом деле это очень неудобно – не помнить, кто тебе что сказал.

– Чем ты теперь занимаешься?

– Ничем, – я пожал плечами, – отдыхаю.

– Три недели ничем не занимаешься?

Три недели, подумал я. Да, три недели. Удивительно быстро прошли. И я ничем не занимаюсь. Три недели.

За окном шли люди, некоторые спешили, и я почувствовал себя очень счастливым, что прошло три недели, первые три недели за много-много лет, когда мне не надо было никуда спешить. Я откинулся на спинку и потянулся.

– Ни-чем!

Лена посмотрела на меня и не смогла ничего возразить на мою блаженную улыбку.

– Ты думаешь, это так просто ничего не делать? Ничего подобного, это очень сложная задача! Я в первые дни буквально извелся – не мог сидеть без дела, отвык ничего не делать. Последний раз я отдыхал после первого курса, а потом пошло – работа, подработка, учеба, дела… брал только отпуска на неделю, на две… Может, поэтому стал кататься на велосипеде – так не чувствуется безделье.

Отрывок 18

В-шестых, с непривычки больше тридцати километров проехать было сложно. Однажды без карты я заехал в парк на берегу реки, где – вот так странно – я не был никогда раньше. К нему примыкали старые дачи, и это было тоже странно – город, дачи… Рядом большой жилой район, а тут – как старый пригород. «Пахнет как у нас в туалете», – говорит маленькая девочка, прижавшись носиком к вылезшему из-за дачного забора цветку жасмина. Затем я лежал на изгибе реки, в соснах, и думал, что эти годы офисной жизни не только отняли у меня время, но и отняли друзей, почти все потерялись, обзавелись заботами, делами, другими знакомыми. И мне даже не с кем покататься на велосипеде. Нет, мне не скучно. Просто рассуждения о жизни.

После парка я ехал домой по самой жаре. Устал ужасно. 37 км.

Отрывок 19

Еще на дисках я нашел электронную карту города. Ее прелесть заключалась в том, что на ней были изображены все строения, включая гаражи, бойлерные, безымянные будки газовых, водных и прочих служб, сараи, заборы, железнодорожные ветки (даже такие, которыми, по моим собственным наблюдениям, не пользовались лет двадцать). О большинстве зданий были известны номера и даже сведения о том, что в них расположено.

А кроме того, за что я карту особенно полюбил, – она позволяла проложить произвольный маршрут любой сложности из одного пункта в другой и подсчитать его протяженность. Компьютер мог самостоятельно проложить маршрут, нарисовав его желтым зигзагом, только эти зигзаги оказывались на самом деле не самыми короткими и не учитывали забитый центр и постоянные пробки на основных магистралях.

Так что в результате я прокладывал сам свой предполагаемый путь по улицам и переулкам, через дворы и парки, обходя нехорошие места. К тому же кое-что изменилось – тут построили дом, здесь поставили забор, там расширили развязку и проложили новую улицу…

Маршруты оказывались, когда я увеличивал масштаб, чтобы просмотреть все целиком, очень извилистыми, и я лишний раз убеждался, что дороги в городе проложены довольно бестолково. А когда я, руководствуясь полученной ломаной линией, выезжал в город, то протяженность этой линии на счетчике неизменно оказывалась примерно на десять процентов больше, чем насчитал компьютер.

Так появился второй поправочный коэффициент – 1,1.

«Русский авось» – это вариативный поправочный коэффициент, значение которого выбирается с учетом существующей необходимости. Так говорил наш профессор статистики.

Отрывок 20

Я раньше очень мало ездил по городу. Если только ехал на дачу, к себе или к кому из знакомых. Отец тоже не любил ездить по городу. Не видел в этом никакого удовольствия. И сколько себя помню, мы постоянно катались на дачах. Сперва на съемных, потом на своей. Маршруты были разные, ему нравились новые места, новые дороги. И сколько я посмотрел этих дорог за свое детство и школьные годы – шоссейных, изогнутых, прямых, ровных, с разбитым покрытием, лесных, с лужами, заваленных сосновыми иглами, прыгающих по корням, вечерних, утренних, жарких дневных, утопающих в пыли, разбитых грузовыми машинами, никуда не ведущих, скользких от дождя, нагретых оранжевым солнцем, уходящих в туман, разгоняющих тебя на склонах, обдувающих ветром, подбрасывающих на неровностях твою вцепившуюся в руль тень. Я не знаю, сколько я проезжал. У меня не было на велосипеде счетчика. Был только у отца. Но лет с десяти я часто уезжал один. Так что не знаю.

Очень приблизительными были карты. Сейчас карты тоже довольно приблизительные, но тогда они были еще более приблизительными. Так что мы часто ездили с ними на авось. Рассчитывая проехать сорок кэмэ, а проезжая в результате шестьдесят. «Русский авось». И нельзя было угадать заранее дорогу. В городе не так. А там никогда не знаешь, что за покрытие тебе попадется. Даже если по карте – это асфальт. Иногда бывал такой асфальт, что лучше уж было бы ехать лесными просеками. А еще бывали бетонки – дороги из уложенных бетонных плит, прямоугольных или шестиугольных, с не всегда ровными стыками. Много чего бывало.

Отрывок 21

В такие дни не хотелось на шумные трассы, не хотелось скорости, дерганого ритма городских улиц, а хотелось неспешности и тишины.

Тогда я собирался и спускался во двор. Темный и холодный. Как правило, никто не просматривался на тротуаре ни влево, ни вправо. Громко за спиной хлопала металлическая дверь подъезда. Переключался на самую большую звездочку и выезжал со двора. Дворами, не встречая машин, я выезжал на самую дальнюю, шедшую в тени домов улицу, за которой в деревьях лежала железная дорога. Вслушивался и не слышал ничего, смазанный велосипед двигался бесшумно.

Я не знал точно, куда я еду, знал лишь примерно направление. В этой боязни шума, резких движений и людных мест, неспешности и – по контрасту – осознании силы и длинного-предлинного неизведанного пути впереди – я казался себе крадущимся хищником, продвигающимся одному мне известными тропами.

Отрывок 22

Несмотря на вылизанные центральные улицы с мощеными камнем тротуарами, вереницы витрин европейских магазинов и украшенные цветами террасы ресторанов, несмотря на дорогую отделку офисов, банков и всякой другой всячины, несмотря на зеркальные холлы гостиниц, клубов и модных кинотеатров, несмотря на идеальные клумбы и ровно стриженные газоны, несмотря на строгие потоки роскошных авто, пускающих во всех направлениях солнечных зайчиков полированными бортами и тонированными стеклами, несмотря на толпы ухоженных женщин, со скучающим видом гуляющих из бутика в бутик, несмотря ни на что в городе оставались глухие дворы с покосившимися деревянными домами и каменные дома с разбитыми окнами, закрытыми фанерой, оставались непроезжие из-за колдобин улицы, скверы, где собиралась очень странная публика, и душные, полные мух магазины с давно немытыми стенами и остановившимися тридцать лет назад в своем развитии продавцами, оставались бесхозные пустыри, пересекающие парки и жилые кварталы полузаброшенные железные дороги, неясного назначения неиспользуемые (или даже никогда не использовавшиеся) постройки и прочие места, оказавшись в которых, не верилось, что совсем рядом налаженно кипит красиво оформленная жизнь.

И что-то подсказывало, что таких мест вообще по стране – большинство, а сам город, в этих масштабах, – точка на карте.

Похоже на фантастический роман, в котором группа исследователей прилетала на чужую планету, жила в крохотном изолированном аппарате, а кругом шла своя жизнь, и ей было мало дела до прилетевших маленьких человечков. Возможно, я был одним из немногих исследователей, изучавших эту загадочную внешнюю жизнь, потому что могли ли сюда проникнуть шикарные «Ламборджини» с низкой посадкой или дамочки на шпильках?

Отрывок 23

Добравшись до улицы, шедшей вдоль железной дороги, я ехал по ней. Слева – неновые дома типовых серий, закрывающие солнце и создающие тень. Справа – гаражи, детские площадки, пристанционные постройки. Улицей назвать сложно. Так, проулок… Две машины с трудом разъедутся. Наверно, поэтому их тут и нет.

Еду медленно, смотрю по сторонам, спешить некуда. По-хорошему, надо выезжать часа через два, когда уже нежарко. Но я еду сейчас. Потому что за два часа даже по таким проулкам не спеша можно уехать далеко, а значит, проехать больше, чем если бы я уехал позже.

Светофор. Останавливаюсь, ставлю ногу на бордюр и полминуты жду. Дальше идет абсолютно прямая улица, на которой тоже нет машин. Загадка почему. Их не бывает тут, даже когда кругом стоят пробки. Ездить по таким улицам как раз и есть отдых. Тихие кирпичные пятиэтажки, уснувшая до осени школа, оживающий к вечеру магазин.

Потом я снова еду вдоль ж/д. Две полосы – по одной в каждую сторону – гордо называются шоссе. Видимо, когда-то оно вело из одной деревни в другую или с окраины города в деревню. Теперь никаких деревень нет, а окраина передвинулась километров на пятнадцать.

Впереди большой перекресток, но я хитрю и сворачиваю вправо под мост, объезжаю его и снова еду дворами, вдоль гаражей, задних ворот вещевого или строительного рынка. Вот так без больших дорог я проезжаю шесть километров почти по прямой.

Дальше – этот проезд я искал долго, но все-таки нашел – я выбираю среди домов, школ и каких-то контор едва заметную улочку, ведущую к старому мосту, похожему на ворота старого замка, заросшего плющом, кустами и неблагородными породами деревьев. Наверху иногда стучат колесами поезда. С той стороны – парк. Я мог бы сюда попасть и без старого моста, с другой стороны, но смысл еще и в том, чтобы доехать сюда из дома, не слезая с седла.

Но в другом конце парка с зеленоватыми неподвижными прудами мне приходится все-таки слезть и перейти под широким мостом железнодорожные пути. По-другому тут никак. В парке в это время безлюдно. Несколько мамаш с колясками и пожилых женщин с книжками. Неподвижное сонное царство.

За мостом – переулки, сквер, пешеходный переход, дворы, и я выезжаю, в объезд шумной площади и метро, на большой мост. Внизу – лента реки. Впереди и справа – новые района. Слева – одно из самых замечательных в городе мест – заводи, бухта с пляжами, островки деревьев и синеющий вдали лес, на фоне которого видна маленькая белая церковь, – там уже полная свобода, никаких перекрестков, пробок, гудящих машин. И если ехать дальше, то можно уехать очень-очень далеко, я еще пока даже не знаю точно куда. Я ищу такие места и ищу к ним тайные тропы. Наверно, это самое увлекательное развлечение в многомиллионном мегаполисе, с утра до ночи стоящем в пробках. И тропы находятся. Их нет только в забитом до отказа людьми и машинами центре. Дворами, старыми дорогами, парками, вытоптанными дорожками вдоль заборов, через прорехи в изгородях, не попадая на большие трассы, незаметно, неспешно можно попасть с одного края города на другой. Я хотел составить карту этих маршрутов, но потом подумал: зачем? – я все равно все их помню.

Отрывок 24

Через пару недель мы встретились еще, но до этого произошло одно забавное приключение. Постараюсь не забыть о нем рассказать. (Если кратко, то было так: был выходной вечер, я ехал по мосту, по тротуару, обгоняя, если удавалось, полуголых людей, тащившихся от пляжей к метро. Ехать по проезжей части было нельзя – там плотно и медленно, как расплавленный металл, тек, прижимаясь к бордюру, поток машин. Под огромным плакатом «ЗАЙМИСЬ СПОРТОМ! Госкомспорт. Департамент здравоохранения города» с рисунком припавшего к рулю велосипедиста одного из шедших впереди качнуло, он задел велосипед, упал и закричал, что меня вместе с велосипедом надо выкинуть с моста, и его оттащили такие же пьяные мужички.) А от встречи остались смутные ощущения. Было жарко в метро, от которого я уже отвык; было жарко на улицах, на которых я уже отвык чувствовать себя пешеходом; был ничего не значащий разговор – все как-то по поверхности и ничего внутри – не знаю, как объяснить, – и было оттого чувство бесполезности встречи.

Я проводил ее до поляны в Сокольниках, где теперь проходят их тренировки. Моя пропаганда велоспорта пока не дала результатов. Здесь под липами появилась прохлада и вместе с ней что-то стало нащупываться в разговоре. Но ей уже было пора.

Отрывок 25

Город рос кольцами. Как дерево. Сперва центр, ограниченный широкой кольцевой дорогой. За ней начинались старые промышленные районы, выросшие еще когда весь город был в границах нынешнего центра. За промышленным кольцом шли более новые районы, начавшие осваиваться, в основном, лет пятьдесят-семьдесят назад. Потом было еще одно промышленное кольцо, более размытое, чем предыдущее, но все равно четко ощущаемое. Дальше шли еще более новые районы, застраивавшиеся массово, гектарами и километрами лет двадцать-тридцать назад, а где-то и позже. К последней кольцевой дороге были придвинуты дальние промышленные зоны. А с той стороны, из-за кольцевой дороги, наступали пригороды, иногда прираставшие к городу и мало чем от него отличавшиеся.

Отрывок 26

Северные районы не нравились мне совсем. Бесконечные вереницы «хрущевок» чередовались с панельными высотками. И те, и другие – одинаково обшарпаны и скучны. Из окон слышатся голоса, звуки разговоров и тоже бесконечных сериалов, в которых все герои говорили одним и тем же голосом: «Дон Альберто сказал вчера Марии-Сесиль, чтобы поставить ее в известность, что уезжает завтра вместе с кузиной к двоюродному дедушке в Сан-Бусконе и обязательно передаст ему привет от Санчо с ранчо…» Я ехал от дома к дому, и, куда бы ни поворачивал, за мной следовал все тот же голос, на все лады рассказывающий и спорящий сам с собой, отчего казалось, что это бредит Мировой Разум.

Из крошечных кухонь, с непременным окошком в туалет (на случай, если отключат свет?), доносилось шипение, фырканье воды под краном, металл закрываемой крышкой кастрюли и иногда валил жар вперемешку с запахом подгоревшего масла. Во дворах, заросших пыльными деревьями, вытоптанными и заставленными машинами, отсутствует трава. Вокруг стволов – бурая, застывшая плитой земля, по которой бегают дети и ветер гоняет брошенный мусор.

Улицы были узкими, рассчитанными на интенсивность движения тридцатилетней давности. Вдобавок все они шли вкривь и вкось, упираясь то в гаражи, то в промасленные заводские дворы. К тому же и ехать там было некуда – на окраине города, за жиденьким леском, начинались барханы свалки и примыкавшее к ней с другой стороны кладбище.

Однажды я поехал туда, по дрянной дороге, потерявшей всякую разметку, обгоняемый вонючими громыхающими самосвалами и мусороуборочными машинами. Видимо, там собирались строить новый микрорайон, а пока заталкивали в землю, сколько можно, отходов. Потом попадались погребальные автобусы, и вновь тянулась с правой стороны свалка. Возвращаться тем же путем не хотелось. Я доехал до большого шоссе, и вот именно с ним была связана одна неприятная история. Было уже жарко, солнце пекло вовсю, и я, уже не думая ни о чем другом, старался побыстрее добраться домой. За железнодорожным мостом начинался строительный рынок, а вдоль него по шоссе стояли грузовые машины и фуры. Место неприятное, тротуар был забит людьми, и я думал проскочить вдоль фур на скорости с моста. И я почти уже миновал рынок, когда выскочившая откуда-то слева маршрутка чуть не прижала меня к фурам. Я мотнул рулем вправо, представляя, как сейчас меня размажет вдоль борта грузовой машины, но, к счастью, лишь слегка задел его плечом, и на рубашке остались черные полосы. Однако после этого эпизода я избегал ездить этим шоссе и особенно невзлюбил северные районы.

Отрывок 27

Я возвращался вечером из очередного своего турне, как всегда заведшего вовсе не туда, куда планировалось. Наверно было часов девять-десять, поток машин немного ослабел; на обратном пути, если только это был не самый час пик, я иногда ездил крупными магистралями, чтобы доехать быстрее, к тому времени мышцы уже были здорово разогреты, и я шел на хорошей скорости, которую не получилось бы поддержать, петляя по дворам. Я уже не казался себе крадущимся хищником, а скорее хищником, преследующим добычу или удирающим от погони.

Несмотря на усталость, темп захватывал, и чем дальше спадала жара, тем быстрее я крутил педали, тем приятнее было чувствовать свою власть над мышцами, телом, дорогой и ветром, и мне становилось жалко, что дом уже близко.

Во дворах я сбросил скорость и ехал, дыша прохладой, отдавая вечеру тепло, и услышал, как меня окликнули. Это Андрей. Я запомнил его еще в школе – высокий интеллектуал с тонким носом на три класса старше меня. Со старшими мы не дружили, и я не знал его имени, но потом мы столкнулись на работе – год или два он работал у нас и прошлой осенью ушел. И по совпадению (школа была не очень близко) оказалось, что мы живем в соседних домах.

– Привет! Спортом занимаешься? – к его ногам жмется (или плохо стоит на своих?) огромный щенок-овчарка. – Катя, Катя, – обращается он с укоризной к щенку, – не позорь меня, чего ты испугалась?

– Катя? – спрашиваю я.

– Катя, – он с нежностью с высоты роста смотрит на нее. – Хорошее имя… Ну подойди, подойди к дяде, он не кусается.

Катя тяжело машет хвостом и делает ко мне шаг.

– Как дела?

Я рассказываю, что уволился.

Он кивает: оттуда давно было пора уходить.

– Я слышал про ваше новое руководство…

– Я из-за него и ушел.

Катя начинает тереться о мою ногу, и я чуть не падаю.

– Хватит, хватит… – Андрей оттаскивает ее от меня. – Ты просто так ездишь?

– Да, просто.

– Ты хорошо знаешь город?

– Наши районы неплохо, а до юга еще не доезжал. А ты чем занимаешься?

– Работаю в одной конторе по специальности… Но это сейчас для меня не главное. А ты, кстати, в ближайшие два дня чем занимаешься?

Пожимаю плечами. Вроде ничем.

Катя приваливается к ноге Андрея, и он сам с трудом сохраняет равновесие.

– Катя!.. Ты не мог бы мне помочь?

– Чем?

– Мне нужно завтра-послезавтра развести авторефераты…

– Ты диссертацию пишешь?!

Он довольно улыбается. В уголках глаз и рта собираются морщинки.

– Уже написал.

– Каких наук будешь кандидатом?

– Юридических! Каких же еще? Я больше ничего не знаю.

– Поздравляю!

– Пока еще рано… Я тут закрутился по работе и совсем забыл про рефераты. С почтой они еще неделю будут идти, а у меня срока два дня осталось. Может, ты меня выручишь? Как раз шел с Катей, и мы головы ломали, что придумать. У тебя и велосипед есть, можно на нем. В долгу не останусь.

Я соглашаюсь. В половине восьмого на следующий день я подхожу к его подъезду. Андрей выходит почти сразу.

– Ты без велосипеда?

Рукопожатие.

– Пока без.

– А что так? Я думал, ты на нем.

– Сначала посмотрю на адреса, прикину маршрут.

– И верно, – соглашается Андрей. – Тогда держи! – и протягивает мне пакет, в котором толстая пачка конвертов с отпечатанными на принтере адресами – в основном, квартиры и несколько адресов офисов.
Дома я разложил конверты в соответствии с адресами – как мне удобнее ехать. Посмотрел по карте маршрут. Адреса были примерно равномерно рассеяны по городу. Я подумал и разделил город на две части – граница по вертикали. Я живу на этой границе. Левая часть и правая. Левой займусь сегодня, правой – завтра.
Я ездил два дня, устал, но было и удовольствие – от новых мест и, признаться, после недель безделья, от сознания того, что занимаюсь делом. Только один конверт остался – дома с таким номером корпуса не нашлось. Я увидел это еще на карте, но все равно поехал – мало ли что, вдруг построили или перенумеровали. Полчаса ушло на тщетное кружение по массиву однотипных девятиэтажек.

После этого я получаю приличные деньги. Но, с другой стороны, Андрей, наверно, потратил бы больше, если бы сам развозил всё на такси.

Отрывок 28

Постепенно старое промышленное кольцо умирало и обезлюдевалось. Реже хлопали двери проходных, пустовали переулки, не дышали трубы и не содрогались от работы станков заводские корпуса. Зарастали травой подъездные железнодорожные ветки. Грязные производства, говорили, закрывало руководство города, а для запуска новых производств, видимо, требовался дорогой ремонт старых помещений и переоборудование. Проще строить новое за городом, где был простор, да и платить можно было меньше. Большие фуры не могли развернуться в узких улицах, а потому использовать эти места под склады тоже не получалось. Много раз крашенные стены, старая кирпичная кладка, бетон с выщерблинами на местах выпавших плиток, деревянный забор. Тонкие липки и кряжистые старые тополя. Неведомо кем выметенные тротуары. Звук проехавшей за спиной поперечной улицей машины. Даже вечером рабочего дня можно было кататься здесь полчаса, не встречая людей. Иногда, прижимаясь к стене, трусила, опустив хвост, пыльная собака. Потом вдруг выходила на середину улицы, оборачивалась и стояла так, наблюдая за твоим приближением. И так же вдруг – снова пригибала голову и продолжала свой бег вдоль противоположного забора.

Глядя на нее, ты начинаешь различать уже давно вливающийся в тишину гул нагнетающих воздух вентиляционных лопастей. Гул равномерно висит над всем районом, и там, где, ты думаешь, он зарождается, оказывается глухая высокая стена, от которой он просто отражается, придя с противоположной стороны.

Неожиданно в заборах и стенах оказывается провал, в котором (гул забыт) стоит пятиэтажный жилой дом с узорными занавесками и растениями в горшках. У подъездов под деревьями в разных ракурсах припарковано несколько автомобилей. Где-то горит свет, и, возникнув у дальнего подъезда, проходит женщина с магазинным пакетом и сумкой на плече, щелкая каблуками. Джинсовые бриджи и белая майка, светлые волосы, похоже, крашеные. Пикающий сигнал открываемой подъездной двери, рванувшая перед самым колесом, низко прижавшись к земле, пегая кошка.

Я сажусь на край скамейки и сразу начинаю замечать слишком много всего. Я бы и не хотел замечать, но глаз все это видит: как выскользнувшая из-под колеса кошка устроилась в раме отдушины и лижет лапу, как лежит на синем капоте машины выгнутый волной лист, как в перспективе улицы мигает желтым светофор, как начинает темнеть, как приварена перекладина на детской лесенке (труба к трубе – извилистая замкнутая граница, закрашенная желтой краской).

Почти умерев, потом в отдельных точках старое промышленное кольцо начинает возрождаться в ином качестве и в ином обличье. В неровной желтой стене, украшенной трещинами, следом от сорванного объявления, остатками старой вывески и крюками, к которым приделаны провода, обнаруживается новенькая черная металлическая дверь, окруженная пятнами бетона и штукатурки или рельефными вздутиями строительной пены. Иногда это все что есть. Иногда на двери еще есть лаконичная табличка с кодовым словом – названием того, что поместилось внутри.

И тогда в вечерней тишине можно встретить одинокого запуганного этой тишиной прохожего, который радуется встрече с тобой и начинает что-то еще издали кричать. Когда возле него останавливаешься, он показывает на бумажке адрес и пытается узнать, где ему его искать. Адрес выглядит примерно так: 1-й Силикатный, 23, стр. 4, корп. 5, подъезд 6, офис 7. Я не знаю, где это. Но мне очень хочется ему помочь, и я вспоминаю про новенькую черную дверь тремя переулками позади и объясняю, как попасть туда.
Я кружу еще полчаса, до слабого начала сумерек, и неожиданно попадаю на широкую трассу. На противоположной стороне – остановка, к ней спешит мой давешний прохожий с белым свертком подмышкой.

Отрывок 29

Через две недели после авторефератных путешествий мне позвонил Андрей (я медленно пил пиво перед телевизором), спросил, не нашел ли я себе работу, и предложил поработать курьером в его фирме. Примерно все то же самое, что я уже для него сделал: конверты в разные адреса, срок доставки – день-два, ну иногда бывает что-то срочное. Так что, при желании, я могу организовать работу так, что день буду возить, а день отдыхать. Зарплата? Тебя устроили деньги, которые ты получил от меня? Ну вот примерно так.

Отрывок 30

Иногда я вспоминал время, когда работал, и, не желая того, взвешивал: лучше или хуже?

Если честно, то я терял тогда смысл жизни.

Однажды, во времена работы, я стоял в ванной, чистил зубы и, посмотрев на часы, подумал: сейчас семь, через час я должен уйти, через два приступить к работе, и только через тринадцать часов, если удастся свести отчет, мы встретимся с Леной, и домой я попаду через шестнадцать часов, и в лучшем случае через восемнадцать лягу спать, а через двадцать шесть часов мне снова приступать к работе… а еще – через пятьдесят часов и семьдесят четыре часа.

Мое время оказалось расписанным по часам, и не ясно было, где же свобода? А возможен ли смысл жизни без свободы?

Отрывок 31

Я думаю над предложением Андрея. Конечно, работа сейчас не входит в мои планы. Но, с другой стороны, это не очень ущемит мою свободу. И я буду заниматься тем, чем и занимаюсь сейчас.

– Будет считаться официально, что ты работаешь у нас. Принесешь трудовую книжку, – говорит Андрей.

Работа кажется мне бессмысленной. Не проще ли почтой или обычным курьером?

– Свежий йогурт от счастливой коровы! «Эрмигут Э-э-р-ма-а-н» – вкус соверше-е-нства-а! – поет телевизор.

Впрочем, что за разница? Главное, что я буду жить, как живу, и еще получать за это деньги.

Отрывок 32

Пропала Лена. Не отвечал мобильный, а дома по вечерам ее родители односложно сказали оба раза, что ее нет и трудно точно сказать, когда будет. Мне не хотелось им докучать, тем более что и смысла не было. Отношения наши давно уже никуда не шли и никак не развивались. Но иногда ее очень хотелось увидеть, особенно по вечерам. И однажды я поехал в Сокольники – ведь был еще июнь, и я мог застать ее в парке. Темнело поздно, в десять только садилось солнце. Она говорила, что летом они занимаются с семи и иногда задерживаются, играют, пока светло.

На проспекте Мира зажигались витрины и вывески, а высокие старые дома по правой стороне стояли будто облицованные розовым камнем.

Я съехал вниз к железной дороге, перешел ее, и когда снова сел на велосипед и поплыли с двух сторон клены и дубы, – охватил вечерний холод – липкий и чужой. Поднял голову: снизу вверх наплывали двумя рядами по сторонам бесцветного неба темные, с запутанным узором листьев, ветви.

Парк почти был пуст, только ходили с собаками в окрестностях собачьей площадки. И пронеслось навстречу несколько велосипедистов.

Обычно я отдыхал на первой лавочке с правой стороны, но сегодня я ехал дальше. По ощущениям, было как раз уже десять, они могли уже уходить, и всю пустынную просеку я крутил педали и крутил рулем, выбирая место поровнее. Стало жарко и холодно одновременно. На развилке я сообразил, что лучше ехать через центр парка, и, ориентируясь больше на интуицию и стараясь не наехать на расслабляющихся гуляк, которых на кольце возле кафешек было много, я отыскал молчаливую танцплощадку. Она была круглой, я слез с велосипеда, пошел вокруг нее, вслушиваясь и всматриваясь в ожидаемую вот-вот из-за поворота поляну.

Поляна появляется, но как-то я не могу ее узнать: словно ее подменили, раньше она казалась больше, просторнее, а теперь сжалась и опустела. Почему-то тиха танцплощадка, я не сразу подхожу к поляне, хотя никто не появляется и никого не слышно.

Прислонив велосипед к дереву и выйдя на середину, я понимаю, в чем дело – она заросла травой и ближе сомкнулась над ней листва, еще не успевшая набрать силу тогда, в мае. Я наклоняюсь к траве, провожу рукой, чувствую холод, но не могу понять, примята ли она, либо гнется под тяжестью росы. Но, похоже, тут никого не было. Да и все это место сейчас, в полусумерках, очень плохо сопрягается с Леной.

Постепенно сгущается синева, кажется, я даже вижу, как это происходит. Потом я уезжаю, и как каждый раз, когда мы не встречаемся, чувствую собственную легкость и пустоту.

Отрывок 33

Сижу в Д. Приехал по жаре. От нечего делать беру лежащую в прихожей газету – оказывается рекламной двухмесячной давности – такси, грызуны, красотки…

Здесь квартира, куда я привожу и откуда беру часть корреспонденции. У меня есть от нее ключи. Когда я приезжаю, меня ждет аккуратная стопка пакетов, а привезенная мной в прошлый раз – исчезает.

Похоже, что здесь только совсем недавно жили. Небольшая уютная квартира. Не похожа на те, что обычно сдают с разномастной несвежей мебелью и требующей ремонта ванной.

Отрывок 34

Я стал похож на охотника: внимательно выслушивал сводки погоды, глядел вечером в небо, а на следующее утро проверял показания градусника, снова глядел в небо, наблюдал, есть ли ветер, слушал сводки и разве что не повесил над кроватью барометр.

Больше всего меня беспокоили ветер и облака. Облака сулили прохладу – но и дождь; ветер – что будет нежарко и что погода может смениться.

Глядя на себя со стороны, я больше всего удивлялся: для чего слушать сводки, поскольку все они были примерно одного содержания: «По городу и области – переменная облачность, во второй половине дня в отдельных районах возможны кратковременные осадки». То есть были такого содержания, которое не давало мне ровно никакой полезной информации, так что приходилось брать и зонт на случай сильного дождя, и пластиковую бутылку с водой на случай жары, и куртку на случай похолодания и ветра. Плюс брал пакет, чтобы накрыть от кратковременных осадков кожаное седло, которое в способности впитывать влагу уступало разве что губке. Еще брал карты, хотя все они врали, складной нож (в добавление к инструментам, лежавшим в пристегнутом к раме кармане), бросал на дно часы, чтобы не ерзали по руке, кидал туда же какие-нибудь деньги, веревку, флакон со спиртом, документы и газовый баллончик. В результате набирался рюкзак.

С которым тоже на первых (и довольно продолжительных) порах случались всякие неудобства. Потому что я никак не мог приспособиться с ним ездить: если я надевал его, как полагалось, на спину, то он в результате обязательно съезжал на один бок, а до того я успевал основательно вспотеть – что происходит обычно со всеми, кто носит летом рюкзаки. Если же вешать его спереди, на грудь, – я видел, так некоторые делали, – то об него постоянно бились колени, и от этого варианта тоже пришлось отказаться.

Самым правильным и здравым представлялось вешать рюкзак не на самого себя, а на велосипед – ведь нигде же не сказано, что он должен обязательно обременять велосипедиста. Но тут, несмотря на скорое возникновение такой здравой идеи – что, конечно же, делало мне честь, – возникли свои проблемы.

В конце концов я стал класть его на багажник, зацепляя лямками за штырь седла и закрепляя резинкой от эспандера. Конечно, лазить в него было неудобно, но во всем есть как положительные, так и отрицательные стороны.

Отрывок 35

Особенно грустно бывает, когда возвращаешься теплым вечером, уже в сумерках, во дворах гуляют люди и низко над землей могут, неистово пища, носиться непонятно как попавшие в город стрижи.

Поднимаешься в квартиру, но вместо усталости тебя встречает грусть.

Да, это странно, именно в те дни, когда я катаюсь на велосипеде.

В квартире очень тихо, и я стараюсь сразу включить радио или телевизор и врубить побольше света.

Слишком много всего: домов, улиц, машин, людей, деревьев, мелких предметов, которые лезут в глаза, – дорожных знаков, клумб, парков, рекламных плакатов… Когда я не ездил на велосипеде, я не замечал их, город был однообразнее и проще, а теперь я их замечал и уставал от их обилия. Кругом столько всего, и все это чужое, не мое.

Отрывок 36

Я никогда не останавливаюсь в людных местах. Так было и сегодня. Я объехал расположенный на пересечении двух улиц сквер и остановился там, где за сквером начинался старый решетчатый забор, за которым – уснувшее в тени лип непонятное учреждение, состоявшее из двух– трехэтажных корпусов, отличавшихся безлюдием и безмолвием. Форточки нескольких окон открывали черноту находящихся за ними комнат.

Недалеко от этого места мы гуляли в прошлом году с Леной, и к нам подошли двое – юноша и девушка. Говорил юноша, а девушка поддакивала и кивала головой. Они приехали погулять из Тулы, и у них украли все деньги, и теперь не на что вернуться. Лена дала им какие-то деньги, а я спустя несколько минут сообразил, что меня смутило: в Тулу можно было уехать без денег – на Курском не было турникетов и было еще не поздно, чтобы успеть на последнюю электричку.

Отрывок 37

По металлическому мостику, сделанному из труб и покрытому щербатым деревянным настилом, переходил заросшую осокой мелкую грязную речку. За ней была автобаза и пустырь, на котором часто с вывернутыми кабинами стояли грузовые фуры, возле которых и под которыми без особого энтузиазма возились водители в темных промасленных комбинезонах. Пустырь разрисовывали следы шин и пятна резко пахнущих пролитых жидкостей. За забором автобазы начинала лаять собака. И лаяла, пока я не заворачивал за угол, к окружной дороге.

По душной, висящей над десятью рядами несущихся машин трубе я переходил на другую сторону. На лестницах пахло мочой.

За дорогой начиналась тропа, переходившая потом в деревенскую улочку, с одной стороны которой был лес, а с другой – деревянные заборы и крыши загородных домов.

Я всегда поражался, откуда, даже в самую жару, на этой улочке вливалась в меня свежесть, из-за чего возникало ощущение полной свободы. Здесь всегда была свежая зелень и свежая яркая трава. Лес справа вдруг разверзался внутрь и вглубь темной липовой аллеей, у начала которой стояли два покосившихся кирпичных столба.

Тут я обычно ехал медленно. Вслушивался в шарканье шин по сосновым иглам, в стихающий шум Кольцевой, во все более отчетливое пение птиц, в отдаленный лай собаки. В садах круглились яблоки, девочка выводила со двора лошадь.

Так я проезжал несколько десятков дворов, прежде чем свернуть влево, в их глубь. Завидев нужный поворот, я заранее ощупывал карман, где лежали ключи, или перекладывал их поближе.

За поворотом открывалась еще одна улочка, на этот раз последняя, и в ее конце стоял пятиэтажный дом. С каждым оборотом педалей волнение росло все больше, стараясь лишний раз не поворачивать головы, я смотрел по сторонам, однако всякий раз видел одно и то же, неизменную картину летних застывших на солнцепеке дворов и садов. Движения колышимых слабым ветром деревьев сквозили леностью и сонливостью, так же, как раздумчивый крик птицы и неспешный шаг переходившей дорогу кошки, на секунду замиравшей и оглядывавшейся на меня. Я почти никогда не видел здесь людей, и эта пустынность тоже настораживала. Разве что кто-то выходил снять подсохшее белье или лежал под машиной у дверей открытого гаража.

Возле дома я ехал медленно, смотрел в окна третьего этажа, гадая, что там ждет меня. Стекла были матовыми, давно не мытыми. Перед нужным подъездом – асфальтовая площадка, обычно в этот час свободная, только изредка здесь пекся, покрывшись пылью, автомобиль. Массивная металлическая дверь была открыта, и за ней стояла темнота. Я соскакивал с велосипеда, вводил его в подъезд, подхватывал и, стараясь не задевать стен, поднимался (стены были исписаны; только читать их, когда несешь на плече двадцать килограммов, не с руки; но в целом, ничего нового – имена, разнообразные эпитеты к ним, названия музыкальных групп, даты, рисунки). Я старался ни с кем не сталкиваться на лестнице, а если уж сталкивался, то старался, чтобы никто не заметил, в какую я иду квартиру.

Тяжело дыша от быстрого подъема, открывал на третьем этаже черную, без номера, дверь, и в меня ударяла волна жаркого, настоявшегося воздуха, в запахе которого было все: старые обои, мебель, иссохшие степные травы (откуда?), привкус какой-то ткани и что-то еще – тяжелое и вяжуще-сладковатое.

Если все поставить рядом и медленно пересмотреть, то во всем маршруте было два неприятных места: открытый с трех сторон пустырь возле автобазы и подъезд дома. Если я чего-то и опасался, то именно в этих местах.

Отрывок 38, про Наташу

Сергей уехал в командировку. Значит… Это ничего не значит. Она бы и так приехала. Почему-то вспомнил, как приехал я к ней посидеть ранней весной. У нее там в очередной раз налаживалось с кем-то… Кроме меня, никого не было, тогда я в первый раз увидел ее девочку, той еще года не было. Никак не складывалось, что этот ребенок имеет какое-то отношение к Наташе. Наташа сама была всегда ребенком.

– Она совсем на тебя не похожа, – сказал я.

– Я тебе разве не говорила, – рассмеялась она, – мне ребенка в роддоме подменили.

На этом обсуждение закончилось, я что-то не сообразил, что еще можно сказать, потому как внимание отвлекла комната, где мы стояли, по полу которой ползало Наташино сокровище.

Отовсюду лезла в глаза прочная бедность – та, что началась давно и уже, видимо, навсегда. Старый письменный стол с маленьким телевизором, жесткий диванчик, раскладывающийся в кровать и отгораживающий в углу нагромождение белья и одежды, детская кровать, буфет, заставленный коробками, единственная книжная полка с детективами и книгами о поварском искусстве и детских болезнях.

Мы сидели на кухне, куда поминутно заходила длинная, как жердь, глуховатая бабка, поддерживавшая себя сучковатой палкой, крепко зажатой узловатыми потемневшими пальцами.

– Вы сегодня расставаться не будете? – громким трескающимся голосом спрашивала она.

– Началось, – сказала Наташа. – Пойдем не перекур!

Мы вышли на крашенную в темно-зеленый лестницу.

Потом бабка ушла к себе, мы пили вино, равномерно дуло из окна. Потом Наташа насторожилась и ушла, я услышал, как кричит ребенок. И еще за двумя дверями орал в бабкиной комнате телевизор. От нечего делать я рассматривал винную этикетку, смотрел в темноту за стеклом. Кошка неслышно взлетела на подоконник и прошлась по нему. Громко включился холодильник, скрипнула дверца старой полки. Пахло старостью. Наташа все не возвращалась. От окна дуло.

Отрывок 39

В середине июля вокруг тополей уже лежат скрюченные, в желтых пятнах листья. Дождей почти нет. Ездить днем становится очень жарко, и я уезжаю по вечерам, часов в шесть или пять. Или семь. В зависимости от того, длинный ли предстоит маршрут.

В шесть почти так же жарко, как и в три, но уже не так печет. На дорогах – самые пробки, раскаленные, закипающие автомобили. Когда я проезжаю в метре от их бортов, кожу обжигает идущий от них жар. По радио теперь модно сообщать общую длину пробок в городе, по утрам и вечерам она колеблется в пределах двухсот-трехсот километров. Если учесть, что общая длина улиц – примерно четыре с половиной тысячи километров, то двести – не так много. Всего четыре с небольшим процента. Правда, не совсем понятно, как эти четыре с половиной тысячи посчитаны? Вошла ли сюда длина проездов и переулков и просто каких-нибудь безымянных дорожек, сокращающих по утрам и вечерам путь посвященных в их существование водителей? Неизвестно. Известно, что четыре с половиной тысячи – это мало, что по нормам больших заграничных городов нужно раза в полтора-два больше.

А пока я ищу объездные пути, которые бы приходились на беспробковые 95,5 процентов улиц.

Отрывок 40

Только однажды за эти недели я встретил, случайно поехав кружным путем и возвращаясь вдоль пышащего жарой и гарью забитого машинами шоссе, одетую во все черное велосипедистку на хорошей новенькой машине. Она немного нерешительно, но высокомерно глядя, двигалась навстречу по тротуару и три белых полосы на ее костюме повторяли однообразное движение тела. Она взглянула сквозь розовые, охватывающие пол-лица очки и, видимо, не нашла меня модным.

После душа я без сил завалился на кровать, стучало в висках; несмотря на открытый балкон, казалось, что душно. В ногах что-то пульсировало, приливая тяжелыми волнами то к одной, то к другой – как будто крутил педали велосипеда. Потом уснул, вязким, непролазным сном, не принесшим никакого отдыха.

Я открыл глаза. Уже темнело, медленно и очень нехотя, время – не определить, и в остывающем воздухе с улицы четче и яснее долетали голоса и свистки электричек. Некоторое время я лежал, испытывая усталость, голод и желание спать дальше. Встал. Болела голова и немного качало, после сна и движения, и мысли были заторможенными, а есть вдруг расхотелось. Все же я поел, пытался развлечь себя чтением, но еще больше болела голова и смысла я не улавливал. Смотрел телевизор, переключая каналы и не находя ничего интересного, и только около двенадцати собрался протереть велосипед.

Отрывок 41

За стеной разговаривал телевизор, и откуда-то сверху его перебивали отдельные удары по клавишам. Игру на пианино я слышал иногда сквозь сон по утрам в выходные дни. Наверно, кто-то учится в музыкальной школе, потому что игра постоянно усложнялась и часто была неуверенной.

Все это было грустно – и телевизор за стеной, работавший с шести вечера и до ночи, и пианино. Один (или одна) ничего не делал вечерами, и его (ее) жизнь была пуста. Другая (или другой) постоянно занималась – но зачем? Сначала из нее не выйдет талантливой пианистки, потом она выйдет замуж, и через пару лет инструмент будет покрывать мохнатая пыль, а потом его продадут, потому что некуда будет ставить детскую кровать и нужны будут деньги.

Такое вот настроение. Я говорю себе, что это от вчерашней усталости и от жары.

Отрывок 42

В очередной жаркий день я поехал в Д. Выехать рано не удалось – заснул от жары под утро и встал поздно. Солнце скрывала пелена, и было душно.

Я свернул со своего привычного маршрута, чтобы проехать через парк, где дышалось легче.

Так было длиннее, но приятнее. Отдохнул возле пруда слишком правильной вытянутой прямоугольной формы и поехал дальше. Сперва мне еще встречались мамаши с колясками и дети, но потом не стало и их. Жара обезлюдила даже парки.

Я не хотел забираться совсем далеко в чащу, чтобы не делать большой петли, но это не удалось. Как часто бывает, моя дорожка стала мельчить и превратилась в узкую тропинку, упершуюся в старый бетонный забор. Забор шел не перпендикулярно, а под углом к тропинке, а она, в свою очередь, поворачивала и петляла вдоль него в глубь леса.

Возвращаться я не люблю, тем более что, возвратившись, я должен был ехать по жарившемуся на солнце шоссе. И я поехал дальше по тропинке. Но потом пришлось слезть – она стала совсем узкой и неровной, из нее выпирали корни, а поперек лежали толстые ветки. Плотно стоявшие плиты забора не давали посмотреть, что он скрывает, но я был уверен, вспоминая карту, что там кладбище. Но, опять же, по карте, кладбище не было таким большим. Затем я увидел в заборе ворота и, продравшись сквозь вставшую на дороге высоченную траву, оказался на железнодорожной колее. Одним концом она скрывалась в лесу, а другим – за металлическими решетчатыми воротами. Внутри шел еще один забор с воротами, сетки наружных и внутренних ворот накладывались друг на друга, но казалось, что дальше внутри есть еще забор. Людей не было.

Стрекочут кузнечики. То неслышно, то вдруг оглушительно. Я тяжело дышу. Вроде ничего особенного, но тяжело. Поднимаю голову. Солнце плавит небо, делая из него мутный белый колпак.

Я стою перед решетчатыми воротами на железнодорожной колее, руки сжимают велосипед. На секунду мне кажется, что я так уже стоял когда-то в прошлом. От всех предметов исходят, как бы излучаются множественными прозрачными тенями их очертания. Очень жарко. Лучшее, что можно сделать, – добраться до Д. и сунуть голову под холодный душ. Я ухожу с колеи и иду по продолжению тропинки, веду велосипед, тупо переступаю ветки, огибаю деревья, не замечая поворотов и направления. Затем я сижу на поваленном стволе и еще через какое-то время выбираюсь на просеку.

В Д. тоже жарко, улицы мертвы, редко проезжает автомобиль или, переваливаясь с боку на бок, проползает автобус. Все замерло. Только резво мельтешит вдоль забора одинокая капустница. В квартире – как всегда, густой настоявшийся воздух с запахами мебели, пыли и чего-то еще. Только сегодня он еще более густой и еще более настоявшийся. Открываю окно и балкон, но они выходят на юг, и это мало что дает.

Органы чувств снова дают сбой – я беру предназначенный мне пакет, и по весу и тому, как он изогнулся, мне кажется, что в нем не бумаги, а что-то еще.

Собравшись уходить, я гашу в коридоре свет и обычно прислушиваюсь ко всяким шумам, стараюсь выйти из квартиры, когда на лестнице никого нет, стараюсь быстрее проскользнуть вниз и отъехать от дома. В этот раз на лестнице постоянно кто-то ходит. Приезжает фургон (кому понадобилось в такую жару?), и что-то из него выносят и поднимают на четвертый этаж. Жду. Долго.

Наконец выхожу. Быстро, пока не появился кто-нибудь еще. Воздух на улице еще больше густеет. В него заходишь, как в перегретую воду. Толкнув тяжелую подъездную дверь. Солнце сразу обжигает.

Отъехав, я думаю: а закрыл ли я в этой спешке замок? Я достаю ключи, смотрю на них, помню, что держал их в руках, выходя из квартиры, но совершенно не помню, вставлял ли их в замки и поворачивал ли.

Вернуться?

Но я с таким трудом уехал. И еще делать круг по жаре…

Все-таки я возвращаюсь.
Оставляю велосипед под лестницей на первом этаже – тут темно и вряд ли кто сюда заглянет. Только что-то хрустит под ногой. Наклоняюсь и приглядываюсь. Шприц. Поднимаюсь прыжками наверх. Два раза дергаю ручку двери – закрыто.
Выехав на шоссе, я с радостью вижу впереди справа тучи. Хороший дождик – это то, что нужно. Я еду своим обычным маршрутом по тротуару вдоль шоссе, отказавшись на сегодня от поиска новых путей и других экспериментов и надеясь, что тучи мимо не пройдут, и предвкушаю, как первые большие капли будут редко и тяжело падать на асфальт, попадая иногда в меня и расплываясь по рубашке быстро исчезающими пятнами. За деревьями и домами правая сторона неба не видна, но как будто иногда в воздух вливается свежая струйка, и я продолжаю надеяться.

Подъехав к мосту, я вижу сплошную черную полосу туч, перечеркиваемых молниями, и идущую от них отвесно вниз сплошную стену дождя. С моста видно, как за стеной исчезают всё новые и новые дома и что она мало похожа на тот легкий летний ливень, который я ожидал. Мне некуда деться. Я смотрю на приближение стены, и вокруг нет жилых домов с козырьками подъездов, больших навесов у магазинов – заборы, проходные, внизу – остановка с выбитыми стеклами… Я съезжаю под мост, и почти сразу на него обрушивается море воды с ветром и градом.

Сперва рядом со мной оказываются три человека, потом под водой исчезает проезжая часть, затем нас становится десять, затем мы сгруживаемся ближе к центру моста, потому что с боков под него залетают градины и скачут по асфальту; потом порывом от старого тополя откалывается часть ствола и ложится поперек улицы, идущей из-под моста, зеленые ветки колышутся над крышами остановившихся автомобилей, иногда эта картина исчезает совсем за плотными потоками воды. Затем захлебывается решетка дорожного слива напротив того места, где я стою. Кому-то нужно позвонить, еще прибегают люди, но мобильная связь нарушена. Потом с яростным треском совсем рядом ломается молния и останавливается движение троллейбусов. Они открывают двери, но никто из них не выходит. Постепенно под мостом образуется пробка, которая потом совсем обездвиживается. Из машин с низкой посадкой к нам на тротуар выбираются люди. Потом из красной иномарки возле меня выбирается девушка. Дворник заднего стекла вывернулся и, сделав вмятину на корпусе машины, перестал работать.

– Консервная банка и та толще, – презрительно фыркает вызвавшийся помочь девушке парень. Потом они вдвоем обращаются ко мне, и я нахожу в инструментах нужный ключ, чтобы отвернуть дворник. По окончании ремонта мы стоим втроем и разговариваем. Я не привык столько говорить, сколько этот парень, а девушка все равно смотрит чаще на меня. Он любит истории из серии «А вот был случай…» Так можно рассказывать долго, потому что случаев в его жизни, о которых мы не знаем, произошло много.

Так проходит два с половиной часа. Я начинаю мерзнуть, температура заметно падает, плавающие в воде градины как будто даже не тают. Но главное, воздух стал свежим и необыкновенно простым в обращении – он легко вдыхается и выдыхается и движения в нем не требуют тех усилий, что нужны были днем. Это так здорово, что я потрясен, чего все мы были лишены много последних дней. Дождь слабеет, затор приходит в медленное движение, девушка прощается с нами, и ее автомобиль медленно уплывает к перекрестку – дальше нам мешают видеть опоры моста. Крепко пожав руку, прощается парень и убегает, накрыв голову пакетом, в другую сторону к станции. Мне тоже нет смысла мерзнуть, но я жду, пока спадет вода и машины придут в более заметное движение.

Слабый дождь продолжается, улицы залиты и завалены ветками, листьями и недотаявшими градинами (похоже на суп), и как я ни стараюсь, через полчаса становлюсь мокрым и снизу, и сверху.

Об этой буре потом много говорят, сломало и вывернуло с корнем несколько тысяч деревьев, деревни в пригородах остались без света, троллейбусы с неделю ходили не по всем маршрутам, и дня четыре уходила с улиц вода. Сломались рекламные щиты, были побиты стекла и витрины, погибло несколько человек.
Под мостом, где я обычно проезжал, стояло море грязной воды, а посередине (колес не видно) торчала мусорная машина и, как муравей по попавшей в ручей щепке, по ней ползал шофер. Мне приходится ехать в противоположную от дома сторону, забираться на насыпь и идти обратно с велосипедом по путям, по мосту, и там, с другой стороны, спускаться по мокрой траве.
Оставив велосипед и одежду в коридоре, я иду в ванную, захватив бутылку коньяка. Это очень верное средство, чтобы не заболеть – горячий душ и коньяк. Внизу начинают стучать соседи. Видимо, это протекла к ним вода с брошенной в коридоре одежды.

Отрывок 43

В рассеянных пеленой почти горизонтальных желтых лучах летят маленькие теплые капли. Лучи можно трогать, на ощупь они теплые. И капли тоже теплые. От краев поставленной перпендикулярно лучам ладони, если смотреть против солнца, расходится ореол светящихся линий. Я не знаю, есть ли такое там, где сейчас Лена. Женщина-билингва отвечает в мобильнике, что абонент временно недоступен…

Три дня я жду погоды, пока уйдет вода, пока уберут улицы и высохнут кроссовки.

Отрывок 44

«В этот нелегкий период военные неудачи, эпидемии и разорение части населения страны привели к ярко выразившейся особенно в живописи и литературе потере традиционных ориентиров…» – вещал голос за кадром, а в кадре медленно проплывали довольно мрачноватенькие полотна. И больше всего производили впечатление не показанные на картинах действия, а лица людей, будто вырождающихся как телесно, так и внутренне. Они мне портили аппетит, и я особо на них не смотрел, я бы вообще переключился на другой канал, но там было еще хуже – утренние сериалы и реклама.

«Сложившаяся система социальных норм и ценностей и даже церковные догматы подвергались сомнению, в различных слоях общества развились сектантство и эсхатологические ожидания…» – холсты ползли один за другим, и иногда то на одном, то на другом камера выхватывала и увеличивала какой-нибудь существенный фрагмент.

Как легко спустя – сколько там? – четыреста? пятьсот? лет – с легкой покровительственной иронией, зная, что потом все стало хорошо, рассуждать об эсхатологических ожиданиях.

А какие еще ожидания можно ожидать от людей, изо дня в день не видевших просвета в своем существовании, а видевших бессмысленную смерть, горе, страдания? От людей, не смотревших такие замечательные передачи, которые бы им рассказали, что через какие-нибудь сто лет их край снова будет процветающим?

Наверно, сейчас нас всех, глобально, очень спасает идея прогресса – что завтра (пусть даже очень отдаленное завтра) будет лучше сегодня. Эта внутренняя убежденность сильно помогает жить. Когда я стоял два часа под мостом и вода на глазах прибывала, мне и в голову не пришло, что это начинается новый Всемирный потоп (хотя предпосылки были), и я ни минуты не сомневался, что буря закончится, что все мы пойдем и поедем по домам, а вода когда-нибудь все же уйдет.

Отрывок 45

Поскрипывает седло и иногда – левая педаль. Руки чувствуют металл руля, потому что я держу его не как положено (за нижние концы рогов), а сверху. Чуть заметно восьмерит колесо. Подтягиваю переключатель скоростей. Хорошо бы еще подтянуть цепь – похоже, она немного провисает.

Механизм никогда не бывает идеален. Но этот почти идеален. И мне нравится наслаждаться этой идеальностью. Нравится размеренное течение цепи, сливающееся мелькание спиц, почти неслышный ход и многолетняя надежность.

Сегодня я прислушиваюсь особо внимательно – после бури его пришлось хорошенько вымыть и прочистить, промазать, подтянуть. И первые километры был скрип – видимо, где-то в ходовой части оставался песок. Потом наступила привычная тишина.

В тот день по дороге в Д., оторвавшись от придирчивого вслушивания во внутреннюю жизнь велосипеда, я обнаружил, что не могу однозначно ответить на вопрос, закрыл ли я в прошлый раз балконную дверь? Я вполне мог не закрыть – никогда раньше я ее не открывал и мог забыть проверить, к тому же плавила мозги жара…

Дверь была закрыта. Уходя, я еще раз дернул ее и убедился в этом. И на всякий случай проверил все, что могло быть не закрыто и не выключено. По часовой стрелке: розетка – раз, телевизор – два, балкон – три, торшер – четыре, розетка на кухне – пять, окно – шесть, газ – семь, вода – восемь, свет в комнате и на кухне – девять, десять, вода в ванной – одиннадцать, свет в ванной – двенадцать, в коридоре – тринадцать…

Отрывок 46

И однажды мой стандартный маршрут в Д., которым я уже езжу автоматически, не глядя по сторонам и лениво перебирая приходящие в голову мысли, нарушается еще раз.

Я вижу стоящий поперек дороги сетчатый забор и от неожиданности не сразу понимаю, куда лучше свернуть для объезда. Сперва я думаю, что этот забор связан с заменой асфальта, потом – увидев за забором экскаватор, – что с ремонтом какой-нибудь трубы. Но потом вижу плакат: «Строительство жилого дома серии П-44 Т по адресу… ведет СМУ-…»

Я продолжаю ездить рядом с этим местом, и постепенно там вырастают контейнеры-бытовки, в которых поселяются смуглокожие строители. Экскаватор вырывает котлован, который через несколько дней наполняют дожди, и смуглокожие не работают, курят и скалят яркие белые зубы.

Проезжая мимо, слышу разговор. Один поджарый, а другой – покруглее, с заметной складкой на животе.

– Спартсмэн! – завистливо говорит один.

– Щюплий очэнь, – с сомнением возражает другой.
– А ани такими и бивают. Вся мощь – в нагах, – и он сгибает в локтях обе руки, демонстрируя завидные бицепсы.
Они тут живут. Ждут, пока высохнет котлован. Затем появляются металлические фермы, преобразовавшиеся за ночь в кран, появляются арматура и бетонные конструкции…

С тех пор я начинаю обращать внимание на все заборы. И на то, что на них написано.

Это называется «уплотнительная застройка». Когда внутри сложившегося квартала находят место, чтобы втиснуть еще пару домов. Если подумать, это наверно лучше, чем строить новые районы за городом.

При этом по телевизору каждую неделю говорят о трещинах домов и провалах грунта. Какое-то время назад говорили, о провалившемся в центре доме. Кажется, никто не пострадал – в старом двухэтажном особняке были то ли офисы, то ли ремонт и был выходной день. Я так и не понял, как он провалился: полностью на два этажа или только чуть-чуть, где-нибудь на полметра, – съемки были путаные, а скоро место провала закрыли высоким забором. Не знаю, насколько правда, но, опять же говорят, что под городом есть огромные пустоты и какие-то разломы, на которых вообще нельзя ничего строить выше пяти этажей.

Впрочем, много всего говорят. Например, о подземных ходах под всем городом. Или о тайных ветках метро, идущих в том числе и к тому загадочному объекту, к которому я выбрался в день бури. Или о мутирующей в грязных реках и прудах рыбе, не имеющей уже ничего общего с природными экземплярами.

Отрывок 47

Конец июля.

Неделю я живу на даче.

После продолжительной тишины пришла эсэмэска, и я поехал в Кратово. В старом дачном поселке с трудом отыскал нужный дом. На звонок из-за зеленого забора появилась грузная широколицая женщина лет шестидесяти пяти. Я сказал, что было нужно сказать, и она отвела меня в маленькую комнату, которую сдавала в сезон – ничего лишнего и ценного. Комната выходила на большую террасу. Тут я поставил у двери велосипед и облюбовал просиженный диван, рядом с которым стопками лежали двадцатилетней и большей давности журналы. Переселение было таким спонтанным, что удивляться некогда было.

Женщину зовут Мария Петровна, но реально получается Марь-Петровна. Она добрая, ненавязчивая, ни о чем особенно не спрашивает и, похоже, не в теме. За завтраками и ужинами рассказывает о муже, дочке, зяте, внучке, соседях, других дачах, вспоминает какие-то истории… в общем, все как обычно. Я плохо усваиваю эту информацию и играю отведенную мне роль отпускника, каждый день уезжаю на велосипеде и только один раз ездил по делу. Ломать голову, зачем я тут, мне уже надоело. Слишком много неизвестных в этом уравнении.

Как это ни покажется странным, но ездить тут особенно негде. Кругом дачные поселки, отображающиеся на карте мелкой сеткой улиц, иногда попадаются лесные островки, где днем под каждым кустом можно обнаружить бабушку с ребенком, а вечером – компанию молодежи, и круглосуточно – свалку мусора.

Улицы представляют собой глухие кирпично-деревянные коридоры, тянущиеся по несколько километров и временами пересекающиеся другими коридорами. Вдоль растут обычно кустарники или деревья, в отдельных местах, напротив старых дач они настолько разрослись, что заборов не видно и, глядя в перспективу, представляешь, будто едешь по просеке. Иногда эти коридоры так и называются – Восьмая просека, Вторая поперечная просека и т. д.

Я живу на улице Карла I. Кажется, это английский король, которого казнили в середине XVII века в ходе революции. Вокруг много революционных названий – улица Розы Люксембург, улица Фрунзе, аллея Крупской и другие. Но Карл I меня удивил – все-таки он был из другого лагеря. Хотя был же анекдот про то, что Хрущев хотел «Золотой Звездой» Героя наградить Николая II за создание в России революционной ситуации.

Я спросил у Марь-Петровны, и она ответила, что наша улица на самом деле называется Карла Маркса, просто почти вся фамилия отвалилась с таблички и осталась только одна палочка от буквы М.

Отрывок 48

Дальше я проезжал мусорный лес, по которому ветер гонял целлофановые пакеты. Среди негустой истоптанной травы проглядывали пластиковые бутылки, обрывки газет, угли кострищ, деревянные обломки, металлические детали и прочие остатки жизнедеятельности человека. Ехал здесь осторожно – по дороге было много вдавленных в землю стеклянных осколков. Страннее всего среди этого пейзажа было видеть в выходной день дымок и расположившуюся компанию. Как им удавалось найти свободное от мусора место? Или сперва, ругаясь, они очищали его от мусора, а потом уже добавляли туда свой?

Отрывок 49

…И вынырнувший откуда-то из детства запах кукурузы. Я не помнил до этого момента, как она пахнет, но как только почувствовал эту молочную сладость, сразу понял, что это кукуруза.

Хотя ничего не было видно. С одной стороны – луг, с другой – деревья.

По примятой траве я прошел за деревья и вышел на окаймленное проселочной дорогой кукурузное поле.

Я положил велосипед в траву, и тут же на него запрыгнул десяток кузнечиков.

Один из них цокнул о матовую поверхность диска, закрывавшего шестерни, и не мог прыгнуть с нее дальше, потому что было скользко. Крутился, переминался, но ничего не выходило.

Потом сбоку прошел самолет, развернулся, снижаясь, по большой дуге, и я видел его, пока мне не стали мешать белые мушки.

Потом я ловил кузнечиков, вспомнив, как это делается. Один из них привык к моим рукам и неспешно, щекоча, залез на выставленный вверх большой палец. И сидел на нем, пока не решил, что наигрался со мной, или пока не испугался уставившихся на него глаз. И наконец – я почувствовал силу толчка – перемахнул через мое плечо.

Мне кажется, кузнечики, в отличие от самолетов, не всегда знают, куда приземлятся.

Отрывок 50

Иногда я проезжаю столько, что уже не помню, где был и что видел. Найти свой маршрут на карте сложно – подробной карты области у меня нет, только потрепанная двухкилометровка, и я только гадаю: где был тот лес, где я ел чернику, и что за поле, куда я попал потом; и если это поле – вот оно, то почему я не видел вот этой нарисованной дороги?

Я нашел большие нехоженые и неезженые леса. Иногда, экономя силы, я еду до них несколько остановок электричкой. Длинные однообразные тропы наводят на длинные неспешные мысли.

Отрывок 51

Летчики.

Не помню, как зовут. Двое. Овальные фотографии. Одного, кажется, Беспалов. Воткнутый в бетонное основание кусок оперения или крыла самолета. На нем фотографии, фамилии, даты рождения и дата гибели. Вокруг сгустились деревья, в три стороны – болота. С четвертой – тропа, выходящая на лесную дорогу. Если смотреть в лес за памятник – видно, что там светлее, деревья растут реже, некоторые из них кривы и изломаны, возможно, это обман зрения, но мне кажется, что их самолет упал именно там.

Отрывок 52

И постепенно в этих недалеких пригородах, в этих дачах и тусклых городках-спутниках с пыльными улицами, в этих лугах и лесах мне открылась простая истина: вряд ли кто-то из тех, кто работает каждый день, видит жизнь такой, как она есть на самом деле.

Люди вообще очень редко видят дальше своего носа. Тот, кто ездит на работу на машине, редко думает о переполненных поездах метро. Тому, кто толкается утром в электричках, уличные пробки кажутся второстепенной проблемой. Милиционер главной задачей считает охрану порядка (как он ее понимает), строитель – возведение дома…

Все копошатся в гигантском муравейнике, называемом город. Нахлынут утром из спальных районов и пригородов и вечером отхлынут. Так город пульсирует. Из месяца в месяц, из года в год. Только людей становится больше и больше. Они ждут лучшей жизни, работают ради нее, но она наступает далеко не для всех, а для единиц, а остальные проводят в ее ожидании десятилетия и, поняв, что ничего не достигли и уже не достигнут, возлагают надежды на детей, а потом на детей детей…

Страшно и смешно, что я потратил столько времени на эти приливы и отливы.

А преуспевшим я тоже не очень завидую. Мало кто преуспел, а еще меньше – кто преуспел и стал счастлив. Да, их не жмут в автобусах, может даже, они не следят за дорогой, потому что есть личный шофер, но их жмет груз ответственности за свой бизнес, свои деньги, своих людей, свое будущее… А если не жмет это, то жмет что-то еще… Я точно не знаю их жизни, но предполагаю, что это так. Если ты не умеешь быть счастливым, то вряд ли тебе в этом помогут деньги.

Отрывок 53

Но люди не будут жить лучше. По крайней мере, эти. И, по крайней мере, в обозримом будущем. Потому что если они будут жить лучше, то им не нужно будет работать, а если им не нужно будет работать, то чем они будут заниматься? Велосипедных дорожек в городе нет, кружков лепки из глины в таком количестве тоже нет, даже парковых скамеек на всех не хватит. Им нечем будет заняться, а потому они не будут жить лучше.

Было бы здорово проложить за городом специальные велосипедные дороги, неширокие, метра три или даже меньше, два, я не думаю, чтобы это было дорого.

Проложить через леса, поля, можно через населенные пункты – шума они создавать не будут. Через каждые десять километров поставить магазины, кафе, может быть, даже гостиницы, устроить пропаганду семейного отдыха на велосипедах, который сочетал бы и спорт, и общение с природой, и посещение достопримечательностей. Дороги сделать кольцами вокруг города и организовать несколько радиусов. Можно проложить несколько таких дорог и в городе, хотя там это, естественно, будет сделать сложнее. Это не должно стоить дорого. Дорожное полотно и мосты обойдутся во много раз дешевле автомобильных, поскольку нагрузки другие. Лучше, конечно, чтобы они проходили мимо железнодорожных станций, захватывали населенные пригороды. Я знаю уже достаточно мест, где бы можно было их проложить. А зимой их можно использовать для лыж.

Я читал, что в Европе есть такие дороги, они даже идут из одной страны в другую. А в Канаде или в Штатах для велосипедных дорожек используют заброшенные железнодорожные пути – не мудрствуя, кладут асфальт между рельс, хотя это узковато.

Но мне кажется, что все это останется моими фантазиями. Этот проект не принесет сверхприбылей. А у нас сейчас здоровый образ жизни пропагандируется только в тех случаях, когда это сулит кому-нибудь большой доход. Например, очень удобно пропагандировать занятия на тренажерах – никаких дорог строить не надо, а стоимость тренажеров или занятий в тренажерных залах приличная. А реклама горнолыжного спорта? Тоже выгодно – хорошая экипировка и лыжи стоят тысяч долларов, плюс доход туристическим компаниям, которые доставят тебя и твои лыжи в Австрию или еще куда.
А жаль. Люди бы по-другому стали смотреть на мир. Я не говорю, что мой взгляд на мир правильный, но, по крайней мере, он лучше, чем был, когда я сидел с утра до вечера в кабинете.
Да, мой взгляд на мир, не уверен, что правильный. Вчера ночью гудели самолеты и где-то на поселке лаяли собаки. Я долго не мог заснуть и все слышал. И думал о себе. В детстве открытие того, что большинство людей не являются ни хорошими, ни плохими, произвело на меня, помню, тягостное впечатление. Человеческий мозг ищет все же какого-то упрощения для себя в познании сложного мира, и в этом смысле деление на черное и белое – есть самое удачное упрощение… Я не считаю себя плохим. Если я сейчас и делаю что-то не то, то после многих лет работы на систему, которой потом оказался не нужен. И, к сожалению, ненужных сейчас много. И я вижу, кто появляется в системе вместо них.

Отрывок 54

Однажды размеренная жизнь поменялась. Была суббота, наплыв машин и людей, от которых я уже здорово отвык. Утром собрался в дальний лес и долго колесил там, пока не остановился на берегу озерца. Пошел дождь, я пережидал его, а когда вернулся, то на скрип калитки с террасы выглянула лет тринадцати девочка – внучка Марь-Петровны. Ее привозят родители и уезжают до моего возвращения.

Отрывок 55

В саду потемнело и стало зыбко и туманно, тучи ползли, прижимаясь к земле, где-то рядом сдавленно громыхнуло. Тренькнул телефон. Новое сообщение. «Все ok, возвращайся».

У меня осталась ее фотография – сам не знаю, почему влез в ящик старого рассохшегося стола на террасе. Никого не было, и я без особой надобности потянул латунное кольцо. Приоткрыв ящик, я увидел много всякого хлама – истрепанные тетрадки, карандаши, ручки, сломанную заколку… Ради любопытства перебирал все это двумя пальцами, пока на самом дне не нашел фотографии. Но рассматривать их было поздно – кто-то шел… Я выхватил наугад одну, с мелькнувшим лицом Ксении, и сунул в карман. Потом я расскажу, что здесь произошло между мной, этой девочкой и соседским парнишкой. Сейчас у меня нет настроения.

Отрывок 56

Утром я уехал, дачная жизнь кончилась.

В город я въезжал через парк, шедший с двух сторон Кольцевой дороги, через пешеходный мост – от забитых городских трасс я уже отвык, и даже если бы не отвык – менять на них промытый дождем чуть туманный лес не хотелось.

Чувствовал ли я себя в безопасности? В общем, да. Я все так же не знал, что произошло две недели назад, но раз обо мне позаботились и поместили на дачу, а теперь возвращают обратно, значит, обо мне беспокоятся и можно считать себя в безопасности. Плюс дни отдыха тоже сделали свое дело: мне представлялось, что вообще тревога была ложной. Еще интересно бы понять, заплатят ли мне за время простоя?

Такие мысли у меня были, когда с узкой и неудобной тропинки я выворачивал на просеку и на открывшейся слева поляне увидел шестерых, кажется, парней. Они сидели и стояли, в спортивной (опять же, кажется) форме, а рядом стоял велосипеды. Взглянул мельком, потому что под колесами были толстые мокрые корни.

– Эй, парень!

Я обернулся, боясь в то же время потерять из виду дорогу.

– Парень!.. Тебе говорят! Вернись!

Я обернулся еще раз. Они все стояли. Возвращаться мне не хотелось. Когда я обернулся еще раз, один из них схватил велосипед. Остальные молча стояли.

Мы гоним по колее. По левой. Я не вижу, но слышу и чувствую его недалеко сзади себя. Он в хорошей форме, к тому же, у меня рюкзак на багажнике. Испугаться я не успеваю, пытаюсь сообразить, что делать дальше. Он один раз что-то кричит. Кусты наклоняются над колеей. Крапива. Я приникаю к рулю. Надо бы переехать в другую колею, но на такой скорости…

Сзади шум падения.

Мне некогда оборачиваться. Почему он упал? А потом я понимаю, что произошло. Он пытался перебраться с левой колеи в правую (как было пришло в голову сделать и мне). Чтобы без крапивы и чтобы догнать меня. Однажды на даче я тоже так перестраивался на скорости. Кусты малины слишком наклонялись над колеей, и я решил переехать на другую сторону. Но колея – это как два желоба, выдавленные шинами – чтобы переехать на другую сторону, из одного желоба в другой, надо перевалить горбик, поросший травой. Колесо врезалось в стенку желоба и не преодолело его (слишком большая была скорость и слишком влажной была трава), а заскользило вдоль, вывернулось, и через две секунды я лежал ничком на траве между двумя колеями, а метрах в пяти позади меня лежал поперек дороги велосипед. Все обошлось, я без последствий вылетел из седла и проехал на животе по мокрой траве. Велосипед тоже был в порядке. Потом, уже чисто интуитивно, я никогда не перестраивался на скорости из одной колеи в другую.

…Я гнал еще метров пятьсот, а потом свернул налево на поперечную просеку и гнал еще. Затем понял, что мой преследователь мог видеть, куда я свернул, а потому повернул на следующем перекрестке направо, а потом еще раз направо. Петлял, старался избегать длинных просматриваемых просек и троп. Увидев впереди за деревьями дома, свернул в чащу и остановился. Мышцы в ногах неприятно подрагивали, и заметно тряслись руки. Я прислонил велосипед к дереву и положил на его ребристую кору ладони. Дрожь почти прекратилась, ушла вовнутрь. Было ли это просто хулиганье? Я не знал.

Тогда на даче, когда я упал с велосипеда, у меня тоже дрожали пальцы. От неожиданного падения. От того, что минуту назад я даже не думал, что всего лишь поворот руля на пять градусов отделяет меня от того, чтобы сломать себе шею. Я поднялся, оттер грязь с куртки, вытер ладони о траву, подошел к велосипеду, увидел еще вращающееся заднее колесо и понял, с какой опасностью только что разминулся, что последствия могли быть совсем другими. И у меня задрожали пальцы.

Теперь же я понял, что еще, очень может быть, разминулся не со всеми опасностями. Наверняка этот крендель вернулся к своим, ехать до них минуты три… Хорошо. Если не три, если он, как и я на даче, пару минут приходил в себя, то будет пять. Пять минут. Через пять минут он вернулся к ним. Через минуту они собрались за мной. Еще через три они снова были на том месте, где он упал. Итого девять минут. Это с учетом, что он не сразу вскочил после падения и что эти ребята минуту будут собираться после его возвращения. А может… (вот тут у меня внутри похолодело) они выехали за нами еще до его возвращения или даже до его падения!

Переставшими дрожать руками, еще не совсем понимая, что я делаю, я залез в рюкзак, вынул свитер, снял джинсовку, сунул ее в рюкзак и надел свитер. Потом, повинуясь инстинкту загоняемого зверя, выкатил велосипед на тропу и, прикидывая в голове объездной маршрут, рванул к домам.
По дороге я прокручивал в голове всякие сценарии: первое – это было обычное хулиганье; второе – переодетые менты или какие-то еще службы (почему, кстати, мне пришлось уехать из города? явно, с нашей работой какие-то проблемы); третье – надо было понять, ловят ли они меня лично – но это вряд ли; четвертое – знают ли они, где я живу, – в конце концов я решил, что не знают – потому что тогда проще было бы ждать меня дома, чем ждать где-то по дороге (черт знает, где я поеду?) и пугать.

Отрывок 57

…Вода в ванной – одиннадцать, свет в ванной – двенадцать, в коридоре – тринадцать… Как хорошо, что я придумал эту считалку, после нее можно спокойно брать велосипед и выходить… Только смущает, что она заканчивается на тринадцать. Идеально было бы, чтобы заканчивалась на двенадцать. Но ничего лишнего в ней нет, ничего не выкинешь… Если только считать что-нибудь еще, не знаю что, чтобы было четырнадцать… Ладно, сейчас я уже ушел, но стоит подумать.

В этот день мне многое кажется неправильным. Шины – не совсем хорошо накачаны, погода – недостаточно теплая, считалка – неправильная, автомобилей в городе много (хотя суббота), милицейских машин на въезде в город – слишком много…

И увидев машины, вовремя вспомнил, что как-то хотел найти другой путь из Д. к себе, чтобы он шел не по шумному городу, где тебя все видят, а по области – по карте там был большой лесной массив, и дорога через него не должна удлинить мой путь больше чем на три-пять кэмэ.

Я сворачиваю на улицу, на которой о близости города не напоминает ничего. Здесь даже более провинциально, чем в Кратово. Старые деревянные дома, резные наличники, пристанционный дачный поселок, смыкающиеся над проезжей частью липы, березы и тополя. Вой шоссе постепенно стихает за спиной.

Станция. За ней дома побольше, сонный угол спального пригорода, где никто не работает, все ездят работать в город, а тут только спят. С рынка, из церкви, из магазинов не спеша идут немногочисленные люди, и по лени в переставлении ног тоже можно догадаться, что это пригород.

Пустое шоссе по периметру пустого поля, посреди которого трубы и приземистые корпуса неизвестного объекта. Поле, поросшее не пойми чем, без единого кустика. Древний асфальт шоссе – белый, в разъехавшихся трещинах, с обочинами, заметенными пылью, словно с поля на него наступают пески пустыни. После с грохотом проносящегося самосвала пыль (я почти закрываю глаза) закручивается вихрем и оседает на дороге азиатским узором. Жарко.

Другое шоссе. И параллельно – нечто вроде насыпи. Наверх по ней ползет неряшливая тропа. То узкая, то широкая, кривая. По-хорошему, мне туда – наверх. Оставив на боку велосипед, я лезу. По верху насыпи идет железнодорожная колея. Судя по нержавым рельсам – незаброшенная. С другой стороны – низина и лес. Да, мне туда. Только жарко. Прежде чем тащить сюда велосипед, надо бы отдохнуть. Я спускаюсь обратно на половину насыпи и сажусь на горизонтально торчащую из песка шпалу.

Отрывок 58

Я знал, что на них смотреть не надо, а надо в сторону, но так, чтобы их краем глаза видеть. Совсем в сторону нельзя – слишком демонстративно, неестественно, поймут, что боюсь. И когда приблизятся, надо взглянуть на них, потому что не взглянуть – тоже неестественно.

И со шпалы лучше не вставать – сиди, не суетись, пройдут. Они должны понять: ты их заметил, оценил, но больше рассматривать не собираешься, ничего в них примечательного нет.

Двое идут впереди. Один из них что-то говорит тихо и, как мне кажется, кивает на велосипед. Чувствую, что смотрят на меня. И тогда срываю травинку на сухом стебле и засовываю одним концом в рот.

Отрывок 59

Теперь мне люди кажутся странными и чрезвычайно нервными. Они всегда чем-то недовольны и, кажется, просто ищут случай, чтобы выплеснуть свое недовольство на других. Если кого-то случайно задеть – то он наверняка поддаст локтем, да еще так, чтобы наверняка было побольнее… Если вдруг толкнут с одной стороны – то будь уверен, что с другой толкнут сильнее. Общественный транспорт стал неотступно ассоциироваться со спортзалом. И мне было странно думать, что совсем еще недавно я был таким же, как они все.

Я стал избегать ездить в час пик, тем более что стояло лето, а это значило, помимо давки, еще массу неприятных впечатлений (может быть, вы не представляете, что такое час пик летом в метро, а я знаю). Я вдруг вообще обнаружил, что мне, собственно, некуда ездить. Имею в виду не на велосипеде. А если уж куда и приходилось – я выбирался ближе к вечеру, когда спадала жара и в вагонах транспорта было чем дышать.

Отрывок 60

Постепенно я приходил к мнению, что нормальная жизнь наладилась относительно не так давно. Может быть, лет сорок-пятьдесят назад. Когда наконец в основном удалось ликвидировать скученность коммуналок, настроить станций метро и решить транспортную проблему.

Над лестницей висел голубоватый плакат, сообщавший, что метро ежедневно пользуются 9,5 миллионов человек. Наверно, никто не представляет, сколько это на самом деле. Я пытался представить их квадратами людей: в каждом квадрате десять рядов и в каждом ряду по десять человек, итого – сто. Такие квадраты, можно построить большим квадратом, в котором будет сто маленьких, итого – десять тысяч человек. Если из больших квадратов составить, по правилу десять на десять, еще больший квадрат, то в нем будет миллион человек. Таких квадратов нужно представить девять с половиной.

Но для полного счастья городу не хватает еще ста километров метро-тоннелей.

Отрывок 61

Жара возвращается. К ней примешиваются слухи о горящих за городом торфяниках. По утрам сквозь сон бывает ощущение кисловатого дыма.

Почти все дни я сижу дома. Точнее – лежу. В большой комнате, выходящей на северо-запад. Здесь дольше всего сохраняется утренняя прохлада.

Сначала я смотрел телевизор и газеты, которые мне иногда привозят родители со словами: «Почитай, это может быть тебе интересно!» С чего они решают, что это может быть мне интересно? Почему это, а не то? Так же говорила покойная бабушка. Она выписывала много газет и журналов и, когда я приезжал к ней, на столе всегда ждала стопка отложенной для меня макулатуры. Нужные страницы заложены, нужные заголовки обведены.

Я брал подушку, прислонял к подлокотнику дивана и ложился читать. Настроение было скептическим.

Мама часто ругалась и спорила с бабушкой – потому, наверно, мы и жили отдельно. Ее раздражали бабушкины привычки, ей всегда казалось, что та делает все не так.

А теперь она делает то, что делала бабушка. Обведенные заголовки я часто специально оставляю без внимания.

Когда надоедало читать, включал телевизор. Когда надоедало смотреть – читал. Когда надоедало и одно, и другое – просто лежал и иногда засыпал.

В действительности, нет ничего странного, что дети идут по стопам родителей. Что тут странного? Год за годом они наблюдают за своими родителями и, даже если они им не нравятся, все равно все это откладывается. В привычках, мыслях, не знаю где…

Думаю, даже было бы лучше, чтобы дети не спорили с родителями – какая разница? – они все равно станут такими же.

Однажды я ехал пригородом, длинной тенистой улицей, как обычно необозначенной на карте, но реально существующей в зеленом тоннеле из тополей и кленов. По обеим сторонам шли серого кирпича двухэтажные дома, по два-три подъезда в каждом. Старые дома. Скаты крыш крыты шифером. Под окнами – палисадники, возле подъездов – лавочки. На лавочках сидели пожилые женщины, в детстве я бы назвал их бабушками. Я не могу точно сказать, как они были одеты, но одеты они были точно так же, как бабушки в моем детстве. И как были одеты, судя по фильмам и фотографиям, бабушки более раннего времени.

Потом я вижу таких пожилых женщин и в городе и думаю, что лет пятьдесят назад, в период «оттепели» – или как там это называлось? – они носили обтягивающие брюки и юбки выше колена, шпильки, спорили до крика со своими матерями, твердили, что те ничего не понимают в жизни и вообще давно от нее отстали, а с бабушками – и спорить нечего – другой век, другая эпоха. Жить нужно иначе, и думать, и работать, и заводить семью и детей, и учить их, и ходить по улице, и смотреть на вещи – все нужно иначе. И они все это делали иначе… Но все равно одеваются сейчас точно так же, как их бабушки.

Никакого развития. Никакого прогресса. Можно всю жизнь клеймить прошлое, бегать за модой, а придешь к тому же.

Может, это и не совсем по теме, но пришло в голову.
Может, если дети будут рано расставаться с родителями, они не будут так на них похожи?
Затем я нашел два толстых тома «Истории Средних веков». Сперва меня заинтересовали карты (велосипедная привычка), но потом вчитался в текст.

Отрывок 62

К этому меня вынуждает жара. Густое затрудняющее дыхание марево, от которого спасают только кондиционеры и не спасают сумерки. В такие дни в скверах возле выходов из метро полно людей, в основном мужчин, молодых и средних лет. Они пьют пиво, и на их рубашках видны пятна пота. За пивом в ларьки и магазины выстраиваются очереди. Но холодное очень быстро кончается, а остальное не успевает при таком спросе охладиться в холодильниках. В такие дни люди живут и пьют на износ. Днем работают, а вечером пьют. И я понимаю, помню, что в такие вечера нельзя не пить. Невозможно, уйдя с работы, сразу загнать себя в душную трубу метро, к таким же мокрым и нервным людям. Я тоже ходил с работы в парк, иногда даже один, покупал в магазине по пути пиво и пил. Одну или две бутылки. Приезжал домой к двенадцати, а в семь надо было снова вставать. И я не понимал, зачем такая жизнь, кому она нужна.

Однажды я встаю с рассветом и, преодолевая желание вернуться в кровать, собираюсь и, ежась в утреннем холодке, спускаюсь с велосипедом на улицу. Я еду в центр. Улицы пустынны, и солнца еще нет, то есть оно есть, но оно там – за домами, его не видно. До жары еще далеко, несколько часов.

Я еду самой красивой дорогой, хотя есть другие, короче. Проезжаю пожарную часть, у приоткрытых ворот лижет лапу черный кот, проезжаю тихий институт с пустой стеклянной проходной. Пересекаю пустынную площадь и трамвайные пути. Мигает светофор, но на него некому смотреть. Еду вдоль решетки парка, и из-за нее меня снова достает прохлада, я вспоминаю, что с той стороны было найденное в детстве маленькое болотце. Оборачиваюсь и вижу, что улица за моей спиной сделала прогиб – значит, тут правда могло быть болотце. Затем я и вовсе сворачиваю и еду переулком, деревья над которым смыкают кроны зеленым тоннелем и по которому раз в час по расписанию ходит автобус. Справа – та же решетка, слева – неожиданные в центре города утопающие в зелени садов старые коттеджи скульпторов. Там среди них еще возвышается похожий на факел кусок скалы – нечто громадное, этажа в три, белое среди зелени – наверно недоделанный шедевр или неоплаченный заказ, теперь уже навсегда вросший в землю в чьем-то дворе. Мне нравится это необычное для города место со школы, когда я нашел его, ошибившись дорогами в парке. А дальше еще один поворот и тут уже попадаются большие дома и даже движущиеся машины. Дорога обрывается перегородившими путь бетонными изделиями. Я слезаю и перевожу велосипед через железнодорожное полотно. Не делая усилий, я запоминаю все мелочи – так неожиданно выпав из череды безобразно жарких потных дней.

За железной дорогой идут старые кварталы кирпичных домов и тенистые тихие улицы – но это одно из мест, где я теряю ориентацию. Стоит повернуть не на том перекрестке – и дальше улицы идут совсем не в нужном направлении. Таких мест по городу несколько. Они выглядят состоящими из безобидных прямоугольных кварталов, но на самом деле прямыми здесь оказываются далеко не все углы, а кажущиеся параллельными улицы могут пересечься или вообще разбежаться в разные стороны, и постепенно оказывается, что вместо того, например, чтобы ехать в центр, ты едешь по кольцу или удаляешься в область.

Но сегодня мне везет: я выезжаю почти туда, куда хочу, и рядом оказывается подземный переход – гулкий от пустоты с переполненными урнами на обоих концах (дворники еще не брались за работу).

По другую сторону трассы за парой высоких зданий начинается старая промзона, здесь ее ширина невелика. Как и предполагалось, улица упирается в еще одну железную дорогу, возле которой меня облаивают собаки, так что приходится резко затормозить и щелкнуть самую из них прыткую ногой по носу. Я люблю животных, но когда собаке не удается увернуться, испытываю удовлетворение. Любовь и воспитание должны дополнять друг друга. Улица упирается в железную дорогу, но есть деревянные настилы для перехода. Сколько же в городе тупиков! С другой стороны – лестница, выводящая на тротуар. Это уже центр.

То есть когда-то это была граница города, обозначенная насыпным валом. А теперь: дома, отгораживающие от улиц тенистые дворы, два вокзала – вон там слева и вон там справа – четыре станции метро в пределах пятнадцатиминутной прогулки…

По моим ожиданиям, тут должно быть уже намного больше машин и людей. Но машин почти нет, даже во дворах их стоит мало. И людей – лишь несколько человек с собаками. Не могу понять, в чем дело, и не могу нарадоваться.

Солнце поднялось выше, поют птицы, но из-за плотно стоящих высоких домов его по-прежнему не видно. Только ярко вспыхивают блеском окна и застекленные балконы верхних этажей. Слышно отраженное от многих стен шарканье метлы об асфальт. Все это напоминает что-то из детства, и совсем непохоже на тот город, по которому я ездил прошедшие месяцы. И этот город я люблю. В одном дворе я вижу клумбу, даже маленький луг с мелкими цветками всех, какие только можно представить, цветов – красными, синими, желтыми, фиолетовыми, белыми… они колеблются на длинных зеленых ножках, и так же тонко и прозрачно, до звона, вибрирует в это утро воздух.

Я заезжаю в самый центр, куда не пришло бы в голову ехать днем, всюду пустынно, в скверах полно мусора, и я догадываюсь, что вчера была пятница, а сегодня – выходной. Пересекаю в неположенном месте центральную улицу. Здесь жизни еще меньше – мертвые витрины и запертые двери, ни одного автомобиля: ни едущего, ни припаркованного. Горожане в отпусках и на дачах приходят в себя после вчерашних заторов на всех выездах в область. Город отдан мне, и я еду, где хочу, не обращая внимания на светофоры и знаки. На меня с удивлением смотрят засидевшаяся на бульваре парочка (галстук на плече, пиджак – на плечах девушки), часовые военной академии, проснувшийся на скамейке бомж. Вот и все, кого можно встретить в этот час.

Я выезжаю на набережную и останавливаюсь – так неожиданно ровно и тихо лежит в каменном русле искрящаяся от солнца вода. Почему я не видел всего этого раньше? Еду по набережной, смотрю на воду и чуть не сталкиваюсь с одиноким встречным бегуном в красных трусах и кроссовках.

Затем я сижу на каком-то сонном усаженном яблонями бульваре. Многие окна домов открыты. Слышно, как падают не выдерживающие жарких дней яблоки. Именно в этот день я понимаю вдруг, как уже близка осень, что лето еще будет дарить такие вот волшебные дни, но их осталось уже немного. И знаю, что, может быть, забуду осенью все. Только не это утро.

Отрывок 63

Я замечаю, что не я один крадусь по городу, прокладывая свои тропы. Что параллельно или даже тем же курсом, свои тропы прокладывает кто-то еще.

Начинается с мелочи. С протоптанного зигзага через заросший сквер. С утоптанного щебня, тонкой полосой пересекшего железнодорожную колею. Я теряюсь в догадках, кто это может быть. Местные алкоголики, ищущие уединения? Подростки, изучающие родной край? Бомжи, мигрирующие в теплые края?

Потом понимаю.

Это бродячие собаки. Их в городе несколько тысяч, а может, и больше, никто, я думаю, этого не знает наверняка. Но их много, и днем они почти не видны. Они спят (или делают вид, что спят) под скамейками в сквериках, в тени на газонах, в углах под заборами. Или тихо трусят вдоль улицы, или просто лежат, или что-то еще. Днем их редко увидишь в стае. Но по вечерам, ночью и ранним утром это не так. Тогда за открытым окном слышен их лай и визг. Я знаю, как молча они выходят из темноты и перегораживают дорогу, и, завидев их, лучше остановиться и поискать другой путь. Бывает, правда, что это не помогает, в потоке новостей я выхватываю сообщения о нападениях собак и статистику по этим нападениям.

В городе есть службы, которые занимаются бродячими собаками. Они говорят, что ситуация под контролем, что среди бродячих собак нет особей с серьезными болезнями, что их укусы не очень опасны. Они отлавливают больных собак (если им сообщают про них и если больные собаки их ждут в указанном месте). Они говорят, что не могут поймать всех собак и что в этом нет смысла, потому что на смену отловленным городским собакам придут бродячие из области, а за здоровье тех уже никто поручиться не может.

Но на всякий случай бродячие собаки обзаводятся признаками легитимности – они втираются в доверие к толстым одиноким дворничихам, полоумным старушкам, водителям с собственными гаражами и охранникам и за изъявления ласки и преданности получают ошейники и миски. С позволения умиленных «умными зверушками» людей собаки получают право считать какую-то территорию своей.

Они хитры и при встрече по одиночке то поджимают хвост, то осторожно помахивают им. Рычат, но на всякий случай отходят в сторону, пятятся…

А утром они представляются милыми и беззащитными, грустно и пристально смотрят тебе в глаза, и ты думаешь: наверно я ошибся, это не она, хотя вот, такое же пятно и хромает на заднюю левую, не может быть, чтоб это та, которая чуть не цапнула за ногу, когда я шел вечером из магазина к дому.

Может, я преувеличиваю, но куда они прокладывают свои маршруты? Почему они так меняются с наступлением темноты? Почему не любят домашних собак? Куда они молча направляются стаями? Может, я преувеличиваю, но я видел их глаза, я видел их дисциплину в стаях, я видел, как они спокойно ездят в автобусах и метро, выходя и заходя, где им нужно. Все не так просто, как это кажется на первый взгляд.

Отрывок 64

Однажды позвонил Кате. Мы давно, с весны, не виделись. Или даже больше. Я зашел к ней после жаркого дня, солнце опустилось за дома, но от асфальта поднималось густое тепло, разгоряченные машины текли по шоссе, рубашка липла к спине. Я, кажется, даже никуда не ездил в тот день; если только утром. Хорошо бы в такой вечер сидеть в парке, пить вино, дождаться ночной прохлады и продышаться. Но Катя сказала, что слишком устала после работы для похода в парк.

Она сидела на табуретке, прислонившись спиной к подоконнику и протянув на кресло, стоявшее рядом со мной, ноги, одна была согнута в колене. Нет-нет да и поглядывал я на темно-красный, не светлее вина, лак на пальцах ее ног. Пальцы были длинны и красивы. Их хотелось потрогать и провести медленно рукой от них, охватывая ладонью подъем, к щиколотке. Я не умею обольщать женщин.

До Лены она мне очень нравилась. Блестящие черные глаза и падающая на них челка, всегда нервный зазывный смех и эти изящные пальцы, и царапающие за душу очень тонкие и точные мысли. Одно с другим не сходилось. Кукла Барби и китайская головоломка. Теперь она развелась с мужем, и ребенок с родителями на даче.

– Чем ты занимаешься, кроме велоспорта?

Она завидует моей теперешней жизни. Ей тоже хочется купить велосипед. И хочется расквитаться с работой. И уехать с подругой на море, за границу, на две недели и не вспоминать ни о чем. Уже темно, поток машин за окном иссякает, вино тоже.

– Собственно, ничем. Читаю.

Я стал в последнее время читать. Дома много книг. Не столько романы и повести – напридумать можно что хочешь, – сколько документальное или мемуарное.

Мы спорим. Она говорит, что подлинное искусство заключается в том, чтобы создавать свое, а не описывать существовавшее. А если мы будем без конца барахтаться в том, что было и читать мемуары, – то никуда не придем. Да, соглашаюсь я, и думаю в этот момент о Лене, если жить прошлым, то будущее не наступит. Но можно ли ожидать хорошего будущего, если не разобрался в прошлом? Катя не сдается.

– Ты читал…

– Нет. Слышал, но не читал.

– Пойдем!

Она залезла на металлическую раскладную лесенку перед огромным, до потолка, книжным шкафом и попросила:

– Держи меня.

Я взялся руками за лесенку.

– Ты меня держи, а не ее, с ней ничего не случится.

Я поднимаю руки выше и вдруг сильно сжимаю ее бедра.

Потом мы долго, очень долго стояли в коридоре.

Отрывок 65

Уже несколько дней стоит непонятная погода. Все началось в понедельник. В воскресенье я никуда не поехал, встал с утра уже уставшим, надо было купить что-то к обеду, я пошел, грело солнце, и очень здорово парило. Было то самое неприятное ощущение, будто поле зрения сужается и нет никаких сил. Такое случилось лет в шестнадцать, я долго болел и ослаб после температуры и лекарств до того, что с трудом два раза – туда и обратно – проходил мимо дома, чувствуя подступающую дурноту. Я вернулся мокрый и разбитый. А на следующий день повисли синеватые тучи с белыми рваными краями.

Иногда эти края выстраивались в какие-то фигуры и отрывались, как солнечные протуберанцы. Но дождя, кажется, не было. Но было холодно, и я впервые замерз ночью с открытым балконом, вставать же лень, и так, во сне, я без конца решал эту задачу: идти закрывать или не идти.

Потом шли дожди, но не из облаков и не из туч, а из серой пелены, в которой тонули дома, деревья, улицы. И, наверно, во вторник синие тучи посинели еще больше, обросли еще большими белыми бородами, и стало очевидно, что пойдет снег. Но снег не пошел, вышло солнце, за ним снова дождь, и опять солнце, и так продолжалось до среды.

Проходя по коридору, я стоически улыбался велосипеду и трепал его руль: ничего, когда-нибудь это кончится.

Отрывок 66

По сторонам дороги к бордюрам жались хрустящие листья.

Старый асфальт во влажных прожилках расползался, трескался, поднимался под напором корней.

Напрягал зрение, всматриваясь в дымчатую перспективу просеки, различал склоненные стволы, ветви, зеленую лавочку, перебежавшую со стороны на сторону белку и потом уже видел то, чего там и не было.

Давил кругляшки на палочках, как маленькие «Чупа-чупсы», падавшие, похоже, с лип.

Давил зеленые желуди в шляпках.

И те и другие щелкали.

Вокруг пруда – сюда мы, кажется, как-то забрели с Леной – в безмолвии и тумане сидели рыбаки. Но тогда был вечер, и сейчас все было другим.

Свернул на просеку.

Ехал долго, не встречая почти никого, и уже не верилось, что вокруг парка – огромный город, и появлялась надежда, что карты, может быть, врут или произошли изменения с тех пор, как их составляли, и эта просека не кончится никогда, пересечет Кольцевую дорогу, уйдет в область и где-то там пересечет Волгу и перевалит через Уральский хребет.

Отрывок 67

– А люди? – спросила Катя, когда я взахлеб рассказывал о своих велопоездках и веловпечатлениях от улиц, кварталов, парков…

– Люди?

И я понял, что сказать о людях мне нечего. Я оказался в другой плоскости по отношению к людям. В плоскости, в которой наши пути пересечься не могли.

Ничего нового о людях я не узнал за это время. Да видимо, и не хотел знать.

Заметил только то, что они не любят кататься на велосипеде, и по постоянным бутылочным осколкам определил, что они пьют много пива.

Отрывок 68

Когда я бывал в магазинах или попадал в общественный транспорт, то часто испытывал какую-то неловкость и избегал встречаться с людьми глазами; даже при коротком общении (с кассиром, кондуктором) смотрел мимо лица. Это получалось само, непроизвольно. Они (и не только кассиры и кондукторы) словно были тут на своем месте, выполняли свою роль, а я пришел со стороны, чужой… Я смотрел на них украдкой, видел разные выражения – довольство, раздражение, усталость – но всех объединяло одно – у всех была уверенность, что они должны тут быть. Ни на одном лице не было сомнения: зачем я в этом магазине, для чего еду в этом автобусе?

Я же заходил в магазин и думал: к чему я тут сейчас? У меня как будто все есть… можно было бы зайти завтра утром, людей по утрам меньше. И то же самое со всем остальным – я понимал, что мог бы этого не делать, а потому чувствовал себя неуверенно. Стоял в очереди в кассу и с недоумением смотрел на взятые с полок продукты и понимал, что мог бы обойтись без них. Получалось, что стою зря. Мне уже ничего не хотелось, и однажды, обернувшись к стоявшей за мной женщине, я пробубнил: «Я сейчас подойду», она кивнула, я вышел из очереди, оставив там свою корзину, смешался с людьми и выскользнул из магазина вместе с теми, кто, ничего не выбрав, выходил через отдельный проход.

Ничего обязательного, я понял, в жизни нет. По крайней мере, в моей жизни… Хотя нет, не только в моей. Ни с кем ничего не стрясется, если он не купит в этот день пакет молока. Но люди ведут себя так, словно это жизненно важно: проехать в автобусе, обзавестись молоком. У людей была какая-то сакральная техника самоубеждения в необходимости всего этого.

Отрывок 69

Я снова в тупике. Не фигуральном, а вполне реальном – металлические ворота перегородили улицу, где по карте должен быть проезд. Мне кажется, они достаточно новенькие, такие же новенькие, как забор вокруг школы в двух кварталах отсюда и как забор вокруг здания налоговой инспекции, явно выжившей оттуда детсад. Эпоха огораживаний. Из-за тех двух заборов я заехал сюда. И встретился с воротами. «…Огораживания явились специфической формой ликвидации общинных земель и распорядков, способствуя так называемому первоначальному накоплению капитала. Современная историография, не отрицая существенного влияния огораживаний на экономику, склонна рассматривать отнесение общинных земель в разряд доменных, изменение привычного ландшафта (снос мелких крестьянских домов, „чистка“ земель, появление частоколов, рвов и изгородей), разорение цехов и обнищание значительной части населения как явление социокультурное, обострившее отношения внутри общества и приведшее к дальнейшему формированию частнособственнического мировоззрения. Классическое выражение огораживания нашли в Англии в конце XV – начале XIX века».

Я не против частнособственнического мировоззрения, но на дворе XXI век.

Отрывок 70

Я стал много считать. Непроизвольно, само собой. Считать количество оставшихся позади развилок (это полезно на новом маршруте), складывать номера автомобилей (зачем?), сколько раз качнул насосом (оказалось, что чаще всего двадцать пять), считать своей считалкой выключенное и потушенное в Д. (но тут случился сбой: однажды я задумался и, досчитав до конца, понял, что на самом деле так и не понял, выключено ли все и потушено; пришлось считать еще раз; и с тех пор вошло в привычку считать два раза; и два раза лучше дернуть входную дверь, проверяя, закрыл ли).

И еще понял, что обхожусь непонятным образом в поездках, даже за городом, без ориентации, без компаса. Что-то подсказывало, где север, где юг и куда лучше ехать. И когда ездил без карты, полагался на чутье и, вернувшись, смотрел карту – оказывалось, что интуитивно выбранный маршрут был чуть ли не самым верным.

Отрывок 71

Бывают дни, когда я поздно встаю, ничего не делаю, читаю, не вставая с постели, и вечером чувствую усыпляющую усталость. Нет сил ни на чем сосредоточиться, и глаза сами закрываются. Если не надо было никуда ехать, так могло продолжаться несколько суток.

Все же суета иногда выковыривала меня, и приходилось собираться куда-то ехать своим ходом. К счастью, такое случалось нечасто. К счастью – потому что в душе дневной город меня очень раздражал, он был еще более бестолков, чем когда я ездил на велосипеде. В плохом настроении меня приводили в бешенство километровые пробки, духота метро и огромная толпа, бездумная и ленивая, как стадо. Бесили нескончаемые пустейшие разговоры в транспорте, которые невольно приходилось выслушивать; бесили дебильные, замкнутые на непоколебимой вере в собственное достоинство лица; бесило хамство, и когда наступали на ноги, и когда шли, расталкивая локтями. Я вспоминал время, когда работал, и не понимал, как мог тратить каждый день на дорогу по два с половиной часа и не свихнуться. Умом я понимал, что они работают, спешат по делам, опаздывают, хотят скорее попасть домой, но не испытывал, глядя на них, никаких человеческих чувств.

Велосипед, наверно, все понимал. Ему временами тоже надоедали улицы, загазованная летняя жара и хотелось настоящих путешествий, длинных, петляющих по полям и лесам шоссе, взбирающихся иногда на холмы, с которых открываются виды на синеющие дали. И теперь он болел, и ему надо было помочь. Я проколол второе колесо. Вчера. Возле дома в Д. Хорошо, что так. Оставил его там на квартире и поехал в магазин. Уже был вечер, и снова возвращаться загород не хотелось – темная дорога от станции и ночь – не расслабишься. Но сегодня я поздно встал, и потом шел дождь, и ехал я уже в Д. вместе с начавшимся из города вечерним оттоком. Толпа в метро, толпа на вокзале, на платформе окликает знакомый голос. Это доцент-математик, пришедший на место начальника в моем бывшем отделе. Я осторожно здороваюсь, а он весело трясет мою руку, спрашивает, в какой мне удобнее вагон, в результате мы втискиваемся на крайнюю лавочку в первом вагоне. Оказалось, он живет в получасе езды дальше от Д. Он вытирает платком потное лицо, снимает очки, и за ними оказываются маленькие темные глазки, моргающие и выглядящие очень беззащитно.

– Ты знаешь, Антон ушел?

И правильно сделал, подумал я про себя, но вслух спросил, все же не сдержав улыбки:

– И куда ушел?

– Да где-то там же возле дома устроился администратором или менеджером в какой-то конторе.

– Ясно.

– Ты-то обратно не собираешься?

Я похихикал про себя и хотел спросить про Т. П., но решил, что слишком много чести для него.

На нужной станции я с трудом протиснулся через потные тела в тамбуре и не поверил счастью, глубоко вдохнув прохладный пригородный воздух. Электричка неврастенично взвизгнула и оставила меня один на один со станцией и тесно посаженными за ней липами. Доцент-математик улетел в свой городок, чтобы завтра вернуться обратно и совершать эти маятниковые движения до пенсии. Я улыбнулся. Просто так, ни с чего. Наверно, это и есть счастье, когда вдруг улыбаешься ни с чего.

Вновь толкаться в автобусе не хотелось, и я пошел в Д. пешком старыми поселковыми улицами.
Я слышал про теорию, по которой рост больших городов должен по всему миру прекратиться и начаться постепенно отток населения в маленькие города и сельскую местность. Но у нас это будет нескоро. Пока же даже живущие в ста кэмэ от города ездят работать в него. Иногда тратят пять часов в сутки на дорогу. Сколько приезжих из других городов и регионов – вообще сложно сказать. Многие живут неофициально и вообще не фигурируют ни в какой статистике. Говорят, что к официальному количеству проживающих в городе надо прибавить еще столько же, чтобы получить представление о том, сколько здесь живет, работает, ходит по улицам и магазинам и пользуется транспортом. Город не будет уменьшаться, пока у приезжающих не будет работы там, откуда они приезжают. Это ясно.

Отрывок 72, еще про электрички

Про электрички.

Это было, наверно, за неделю до того. В воскресенье. Я ехал из Д., получив странную эсэмэс: «Садись на электричку 19.42. 4 вагон». Я еду на станцию и отсчитываю четвертый вагон в подходящей электричке, немного подбегаю, чтобы именно в него попасть. Дачники. Я стою в широком тамбуре. Хорошо, что сейчас появились широкие тамбуры. Затем среди дачников с их корзинами и сумками, наполненными урожаем, вижу реконструкторов. Пять человек. Особенно выделяется один парень, лет двадцати или чуть старше, с белокурыми до плеч волосами и правильными резкими чертами лица. На нем кольчуга поверх черного одеяния, а руками он опирается на меч. Он больше всех говорит, смеется, и видно, что в этой компании он вожак и заводила.

Потом у меня звонит телефон. «Видишь парня в черном? Это Геральд. Отдай ему то, что взял из Д. Он к тебе подойдет». Я не успеваю ничего спросить, как звучит отбой.

Я смотрю на парня в кольчуге, и в это время телефон звонит у него. Он разговаривает. Мы встречаемся глазами. Закончив говорить, он поднимается, что-то говорит своим, они смеются, забрасывает меч на багажную полку, где уже лежат какие-то тюки и другие мечи и, похоже, лук, и идет ко мне.

– Привет! Ты велосипедист? – потом видит велосипед и смеется. – Глупый вопрос… – и коротко представляется, приложив руку к груди: – Геральд.

Я думал, он заберет пакет и вернется к своим, но он вытягивает из-под кольчуги сигареты и затягивается, весело глядя на меня.

– Тогда разве курили? – табачный дым в тамбуре меня раздражает.

– А то нет! И не только курили, а еще и нюхали, и кололись!.. Не веришь? Ты думаешь, крестовые походы, подвиги Ланселота и Беовульфа – это одни подвиги духа? Ничего подобного! Невозможно без порошка. Ты думаешь, зачем они на Восток шли? Гашиш и все такое – вот зачем! Человеку нужна подпидка! – и подмигивает.

– А твои эти… реконструкторы?

– Почти все.

– Даже…

– Конечно! Прошли те времена! Теперь женщина – верный друг, товарищ и брат.

– Но это же…

– Это все бред! В малых дозах безвредно. Если ты съешь пять кило колбасы, то тоже издохнешь. Главное – точная дозировка. Если знаешь, как правильно, то все идет на пользу.

– Так значит, пора легализовать…

– Ха! Не беспокойся, нас не легализуют!

– Почему?

– Почему?! Ты знаешь, сколько сейчас наваривают те, кто с нами борется? Вот поэтому и не легализует!

Кругом стояли люди, а он басил так, что было, наверно, слышно в соседнем вагоне.

– С тренировки? – кивнул я на его спутников, чтобы сменить тему.

– Тренировки закончены! – провозгласил он. – Пора действовать.

– И как вы действуете?

Он обернулся и, понизив голос, произнес:

– Мы ищем Грааль.

– Тут?!

– Да, – кивнул он, – на Лос-Айленде.

– Где?

– На Лос-Айленде.

Я понимающе кивнул головой.

– И как?

– Я знаю, как он выглядит, и это главное… Он круглый, большой, и это не совсем то, что обычно о нем думают.

В таком духе мы общались почти до самого вокзала, пока я не вспомнил, что у меня нет билета и нужно выйти на предпоследней остановке, где нет турникетов.

Андрей меня потом спросил: «Что ты там за беседы с ним вел? Ты с ним осторожнее, у него завидная память. Он мне весь ваш разговор слово в слово изложил, выяснял, откуда мы такого спортсмена и пропагандиста здорового образа жизни взяли… Я говорю, не переживай, это у него было спецзадание проверить твою идейную устойчивость». Я понял, что это юмор, но не совсем понял, в каком именно месте. На языке крутился вопрос, и в конце концов я его задал: «А то, что он говорил, это действительно так?» – «Если ты про короля Артура, то не знаю. Как юрист я бы не рекомендовал привлекать его к ответственности за незаконное хранение и распространение – доказательная база хромает. Да и срок давности вышел. Хотя чисто по-житейски… очень может быть. А если ты про реконструкторов – то совсем не знаю».

Отрывок 73

В этот же день вывертывается переключатель, перекидывающий цепь.

Я меняю камеру и еду домой. Выезжаю из Д. уже после заката. Из идущих от леса переулков тянет прохладой. Хочется не спешить. В квартире, сколько ее ни проветривай, все равно будет жарко. Видимо, отдают дневное тепло каменные стены. И я еду другой дорогой.

Уже в городе на пустой длинной улице, идущей вдоль железной дороги, мне кажется, как что-то выпадает на асфальт, и в следующий момент у меня слетает цепь. С переключателя скоростей исчезло одно из двух маленьких колесиков. Как назло, именно в месте, где оно выпало, не горят два фонаря. Вдоль всей улицы горят, а здесь – нет. Почти на ощупь я исследую асфальт, и мне везет: нахожу и колесико, и крепящий его винт. Нет только гайки. И в темноте ее не найти. Подвожу велосипед к фонарю, привычно на всякий случай еще раз оглядываю окрестности (первый раз – когда слетела цепь: жилые дома в отдалении, ряд гаражей, полоса деревьев, детская площадка, вдали – человек с собакой, с другой стороны – невысокая насыпь железной дороги). Ищу гайку в кармане с инструментом, но подходящей не нахожу. Параллельно прикидываю расстояние до дома: минимум километров тринадцать. Два часа ходьбы. Не страшно. Может, все же можно что-то сделать, закрепить как-то винт? Ставлю колесико, вставляю винт и обнаруживаю, что гайка не нужна и ее тут никогда и не было – пройдя сквозь колесо, винт зацепляется за резьбу в противоположной стороне переключателя, и мне остается его только затянуть.

Я чувствую облегчение и радость, и они-то, уже недалеко от дома, играют со мной злую шутку. На подъеме, думая, что у меня еще есть в запасе скорости, я резко дергаю рычаг переключения. Обычно (такие вещи пару раз происходили), не найдя еще одной шестерни, слетала цепь. Но или меняя резину, я перетянул спицы, или изменилась после выпадения колесика обычная геометрия хода переключателя – цепь не только слетела, но переключатель задел спицы, одну сломал, другую погнул, а сам вывернулся вправо, отогнув вдобавок проушину рамы, в которую крепился.

Отрывок 74

Что-то было не то. Мне невезло, и это должно было что-то значить. Сперва камера, потом еще одна, потом колесико, теперь переключатель. Что дальше? Я решил поберечься и никуда не ездить. Сидел дома день или два, но тут пришло в голову, что ведь случиться может не только с велосипедом, но и со мной, и меня может подстерегать опасность. Я стал осматриваться вокруг: что это может быть? Сюрприз от моих работодателей? Что-нибудь с родителями? Или что-то, что должно произойти именно со мной? ДТП, падение или перегородившие дорогу ребята на мотоциклах? Я решил конкретно залечь на дно.

Спустя несколько дней позвонил Леха, и после обеда я собрался к нему. Поехал одним из своих тайных путей, минуя шумные трассы, потому что уже порядком отвык от дорожной суеты.

Внезапно неприятно резко зазвонил мобильник.

– Знаешь, ты лучше в другой раз, тут друзья понаехали, – и потом через паузу прибавил: – Гарика нет. Ума не приложу, где он… – И совсем уже под конец: – Балалайку свою выключи.
Я отключил телефон и еще некоторое время ехал как ни в чем не бывало, переваривая услышанное. Ясно, что никаких друзей нет, что он хотел выяснить, не знаю ли я что-нибудь про Гарика. Если пропал Гарик – это плохо; но раз они сказали мне, что он пропал – это значит, что совсем плохо. Видимо, еще одна ментовская операция. Кого-то ловят, может, даже нас… Геральда, кстати, так и не нашли. Леха говорил: доигрался в рыцарей. Хотя и не очень он мне нравился, но все равно было жалко, а главное, непонятно – где и почему… Но не исключено, что он просто пьет где-нибудь в общаге с соплеменниками, студент наш Гарик.

Отрывок 75

– А теперь давай сядем и подумаем спокойно, что все это значит.

Но никаких новых мыслей не было. Я вслушивался и старался понять, что мне говорит мое велосипедное чутье. Закрывал глаза… и видел дороги, тропы, шоссе… все они неслись навстречу, и сложно было это понять. Я сидел долго. Логика тоже молчала. Ни во что целое эти элементы не складывались.

«Все идет так, как и должно быть», – сама собой произнеслась фраза.

– Все идет так, как и должно быть, – повторил я несколько раз, вслушиваясь в производимые звуки, пока не понял, что это именно то, что чувствовал.

Отрывок 76

Звонит Катя и предлагает мне встретиться, но завтра воскресенье, выходной, и я предпочитаю выспаться, пораньше встать и поехать утром по городу.

Но утром – дождь.

А завтра – понедельник.

И я понимаю, что нельзя терять время. Надо ехать, даже если завтра понедельник.

Потому что неизвестно, что будет дальше, к следующим выходным. Может, тоже будут дожди. Или еще что похуже.

С твердой уверенностью ехать утром в понедельник ложусь спать дальше. Жаль, можно было встретиться вчера с Катей.

Но после обеда приходится ехать в Д. Там я решаю остаться. Чтобы ехать утром. Я же упертый.

Отрывок 77

Оглушающе гудят лампы, за их гудением в подъезде не слышно ничего. Закрыв дверь, я как обычно дергаю ручку. Три раза. Вместо обычных двух. Поняв это, дергаю еще раз, как-то мгновенно решив, что пусть будет как всегда четное число раз.

Если не считать гудения ламп, подъезд нем и тих. И тихим, в ответ, стараюсь быть я. За окнами черная чернота. Молчаливый поселок. «Может, еще поспим? – спрашивает внутренний голос. – Часом раньше, часом позже…» Я ухмыляюсь: «Зимой отоспишься».

Ночь кажется абсолютно глухой и не предвещающей рассвета. Я все-таки поздно открыл это развлечение – кататься ранним утром. Надо было в июле, когда жара, или даже в июне – короткие быстрые ночи. Да, тогда бы можно было уезжать еще с вечера…

Зябко. Еду скрытым в тени тротуаром мимо заборов к шоссе. На углу, где по вечерам стоят девочки, – издали видно – пустынно. Я невольно за множество приездов сюда досконально изучил, как у них и что. И даже в курсе расценок. Возле шоссе, привлекая внимание, стоит обычно только одна, а остальные сидят по машинам или в маленьком автобусе в переулках. С ними – крепкие ребята. А еще более широким полукругом, по другим переулкам и около шоссе, сидят другие ребята, контролирующие ситуацию. Когда появляется клиент, его отвозят в сторону, где выстраиваются девочки из подъехавших машин и автобуса. Клиент включает фары и высвечивает их на фоне какого-нибудь забора. Давно бы пора понять, что проституция неискоренима. Но у нас ее не легализуют. Тоже слишком много тех, кто делает на ее таком положении деньги. На эксплуатации женского труда. На что будут жить эти ребята? А покрывающая их милиция?

Сейчас никого нет. По шоссе проносятся машины, но не составляет труда пересечь его.

Метрах в трехстах от места, где по вечерам стоят девочки, днем стоят и сидят у ворот строительного рынка загорелые смуглые мужчины. Все как один в поношенной темной одежде. Они тоже, как и девочки, ждут работодателей. Когда возле девочки тормозит машина, она как бы нехотя может подойти к ней, а может даже и не подойти. А эти не жеманятся – стоит притормозить, они бросаются, облепляют со всех сторон и почти ложатся на капот.

В городе оживают на троллейбусном кругу троллейбусы, и на остановках их ждут уже одинокие пассажиры. Темнота превращается в прозрачную пелену, сильно усиливающую зеленые и синие цвета, почти обесцвечивая остальные.

В какой-то момент меня начинает клонить в сон, я чувствую слабость в ногах, и лень уговаривает меня, что утренние сумерки унылого понедельника не стоят теплой кровати и мягкой подушки. Назад я, конечно, не поеду, но есть большой соблазн свернуть к дому. Хорошо, говорю себе, давай доедем до моста; если дальше не захочешь – повернешь домой, а если нормально – поедем прямо.

И я долго и неспешно еду по широкому тротуару. Потом мост. После него я еду прямо, потому что на такой скорости нельзя повернуть. А дальше шоссе идет снова под мост. И тут со стройки справа выскакивает свора собак, штук восемь. Шоссе пустое, им некого бояться, зато начинаю бояться я, потому что от восьми не отмахаешься. Кручу педали быстрее, но они не думают отставать. Они бегут за мной по шоссе и обочине. Теперь они уже не похожи на собак со стройки и вообще не похожи на сторожевых – те обычно контролируют свою территорию и не убегают так далеко. Под руку и очень некстати вспоминается произошедший зимой случай: свора собак напала на женщину с сумками возле автобусной остановки. Женщину не спасли. Это было тут недалеко. Километрах в трех.

Съезд под мост помогает – я отрываюсь от своры, но они, даже отстав, продолжают еще некоторое время за мной бежать.

Проезжаю выставочный центр. Появляются поливочные машины. Пережидая их, человек с черной собакой забирается в глубь сквера. Со следующего моста замечаю на востоке розовую полосу. Но дальше начинаются районы плотной старой застройки со стоящими сплошной стеной домами, и розовая полоса надолго исчезает из поля зрения. Зато здесь, в отличие от шоссе, нет машин. Сотрудники офисов и дорогих магазинов, а также их клиенты еще не проснулись.

Потом я миную спортивный комплекс, съезжаю на бульвар, тут останавливаюсь на несколько минут. Здесь еще чувствовались остатки сумерек, но они исчезали на глазах и на глазах, пока я стоял, бледнела луна. Потом вдоль дорожек потянулись неопределенного вида личности, больше похожие на бродяг или алкоголиков, и я не стал дожидаться, пока они пойдут на контакт со мной.

Затем снова были улицы и переулки, площади, бульвары, иногда дворы – я не столько знал дорогу и куда именно нужно ехать, сколько ощущал внутри, словно компас, нужное направление.

В результате я выехал на мокрую от полива, как матовое зеркало, улицу, нырявшую вниз с холма на широкую площадь, за которой был мост – один из самых старых в городе мостов, с которого открывались известные с детства виды. Только теперь за старинными шпилями и башнями в безоблачном небе загоралась заря – от кровяного – через золотой – к нежно-бирюзовому – и пепельно-синему. И тут, как и в то утро, когда я первый раз открыл утренний город, мне показалось, что слышен звук. Звук свершаемых в мире перемен, чуть звенящий и вибрирующий звук небесной механики. И вспомнился черно-белый фильм, где за этим же городским силуэтом занимался мерцающий черно-белый рассвет.

А дальше должен был быть еще один мост. Но на него я не попал и понял, почему было так пустынно на первом мосту. Движение было перекрыто. С включенными мигалками у въезда на него стояли машины автоинспекции и милиции, и несколько машин – почти на середине моста. Синие и красные, сменяющие друг друга вспышки, пустота и тишина. Стоявший в оцеплении инспектор посоветовал мне объехать и не ответил, что случилось.

Объезд требовал времени, и я понял, что уже, наверно, не успею, куда хотел попасть, к нужному часу. Не поехать ли, как и тогда, по набережной? Но нет, я решил все же попробовать успеть.

После объезда дорога была почти прямой. Я только не учел, что она постоянно шла вверх и в одном месте была неприятная развязка, на которой уже скопилось много машин.

На смотровую площадку я приезжаю уже после восхода. Еще на поднимающемся к ней по дуге бульваре замечаю красные штрихи на стволах лип и рыжие отблески на лощеных поверхностях их листьев.

На смотровой пустынно. Только один фотограф, облокотившись на гранитный парапет, ловит в кадр выкатившийся из-за горизонта оранжевый шарик. Больше нет никого. Мусор после вчерашних свадеб убран, фонтаны не работают. Город внизу еще затянут легкой дымкой. Я смотрю на дома, башни, трубы, пытаюсь выстроить по ним пройденные сорок кэмэ. До какого-то места это получается, а дальше все сливается в однообразии застройки новых районов. Солнце чуть поворачивает, и в его лучах дымка над городом загорается оранжевым. Так ярко, что подробности самого города становятся почти неразличимы. Разворачиваюсь и прислоняюсь спиной к парапету, думаю, что нужно, чтобы город всегда был таким прозрачным и свежим. Больше дорог, чтобы на них наконец поместились все имеющиеся в городе автомобили? Или, наоборот, меньше дорог? Закрыть половину тех, что есть, и отдать их пешеходам и велосипедистам и общественному транспорту? Куда-нибудь выселить половину населения? Или просто каждый день рано вставать?
Проехав по аллеям, я вернулся на шедший по дуге бульвар и поехал по нему дальше вниз – к набережной и вокзалу. И тут началось самое интересное. На длинном спуске можно было, не прилагая усилий, развить хорошую скорость и затем еще долго катить по прямой набережной. Я так и сделал. Препятствий было только два: светофор, где в бульвар вливалась более оживленная улица, и другой светофор – ниже, возле самой набережной, с которого есть поворот на мост.
Спуск был замечательный, мне даже не пришлось крутить педали – через минуту уже свистело в ушах и назад летели стволы деревьев и фонарные столбы.

Первый светофор успел при моем приближении переключиться на красный, но мне жаль было терять свои 45 км/ч, и я проскочил его, тем более что опасности никому не создавал – пешеходов не было, а машины вливались слева. Если бы прибавить, то я, наверно, успевал проскочить нижний светофор, но он начал мигать, а правый ряд совсем близко к бордюру, так что не втиснешься, уже заняли несколько автомобилей.

Я нажал на тормоза, и в тот же момент трос заднего тормоза оборвался. От старости или от моего резкого движения – не знаю. Резко тормозить оставшимся передним тормозом опасно (я еще не знал, что перелететь в эти мгновения через руль было бы не самым страшным вариантом). Но даже если бы я тормозил изо всех сил – то все равно не смог бы остановиться на этом скате и въехал бы в остановившиеся на светофоре автомобили. И поворачивать некуда – слева идет поток, справа – бордюр. Затем я вижу, что ближе к светофору есть карман – уходящие направо две полосы, с которых машины делают на светофоре поворот налево. Когда на основной трассе загорается красный, те, из кармана, получают зеленый и едут налево. Значит – все расчеты происходят в треть секунды – если я заеду в карман (а других вариантов все равно нет), то выскочу уже за красным светофором.

Продолжая тормозить (эффекта это почти не дает), я влетаю в карман, и сперва все идет отлично – одну за другой пролетаю с правой стороны стоящие на поворот машины. Только смущает, что они тоже стоят – как и машины на основной трассе; затем понимаю – сейчас зеленый тем, кто выезжает с моста.

Карман начинает заворачивать налево, и я вижу то, чего не мог видеть раньше – последней на моем пути перед светофором стоит большая грузовая машина с длиннющим прицепным кузовом. Сама машина стоит нормально, на нужной полосе, не прижимаясь к бордюру, а вот кузов, с трудом вписывается в дугу кармана – расстояние между ним и заворачивающим влево бордюром постепенно сужается, а впереди – исчезает совсем – кузов нависает над тротуаром и почти задевает светофор. Я несусь по сужающемуся клину, и впереди меня не ждет ничего хорошего. Что еще хуже – справа по бордюру идет доходящее мне до руля гофрированное металлическое ограждение. Если бы не оно – можно упасть набок. А так я оказываюсь с каждым метром все плотнее зажатым между двумя металлическими стенками, справа – гофры, слева на уровне плеча несется нижний угол борта кузова. Подумать о том, что будет после столкновения, я не успеваю – времени не остается – понимаю только, что ничего хорошего.

В последний момент я ложусь на руль, втягиваю плечи, инстинктивно стараясь стать меньше, ныряю под кузов, задеваю что-то металлическое, обжигающее руку, слышу непонятный звук, выскакиваю возле светофора, выворачиваю направо и через несколько мгновений оказываюсь на набережной.

Останавливаюсь. Не слезая с велосипеда, тупо смотрю на ободранную руку и как ножом срезанный с края руля пластик. Затем снова сажусь и еду несколько километров до сквера с памятником. Слезая с велосипеда, почти падаю – дрожат колени и не слушаются руки. Полчаса я сижу в тихом сквере, понимая, как мне повезло. Что под кузовом было высоко. Что у меня гнутый спортивный руль; а обычный там не прошел бы по ширине.

Я специально рассказал историю этого утра в подробностях, чтоб было видно, что при желании я мог бы заметить, как три раза меня словно предупредили или хотели отвести от опасности: вначале когда меня тянуло в сон и я собирался повернуть домой; потом когда меня облаяли собаки; и, наконец, на мосту, где стояла милиция. Но я ничего не заметил. Может, никаких предупреждений и не было, а весь этот ряд я выстроил себе в состоянии аффекта, автоматически крутя педали по набережной.

Отрывок 78

Все стало настолько искусственным, что я уже не уверен, участвуют ли еще коровы в производстве молока.

Я поехал за тросом для тормозов и решил выбраться в город.

Я остановился на бульваре. Всюду валялись сухие листья, а те, что держались на ветках, – по краям, как ржавчиной, были тронуты умиранием.

Каштаны болеют, заболевают, и, видимо, их вырубают к чертовой матери…

В тот момент мне показалось, что и люди, сидевшие тут, – тоже больны, тоже проржавели, если уж не целиком, то где-то по бокам. И на самом деле вряд ли им так уж хочется сидеть здесь. С гораздо большей радостью они бы посидели где-то еще. Но они тут.

И опять знал, что как бы ни кончился день, я буду пить и, может, чинить велосипед, слушать «Gotan».

Отрывок 79

Вечер. И тут мне стало смешно – все было именно так, как я представлял днем не бульваре: я был пьян, пытался чинить велосипед и слушал «Gotan».

Отрывок 80

Город продолжал расти. Застраивал пустыри, сносил старое и строил новое – выше, больше, вырастал за свои границы, застраивал пригороды, вырубал садики, сносил избушки в три окна с террасками и рос. Я уже не представляю, сколько живет человек в этом городе. И этого, похоже, не знает никто. А город растет. Сам по себе и за счет тех, кто приезжает. В поисках счастья, в поисках денег. Или оттого, что этого счастья и денег так много, что они уже не умещаются в маленьком Норильске и требуют больших просторов. Цены на жилье растут. Но желающих купить квартиры не становится меньше. Утром и вечером забито метро, автобусы, трамваи, троллейбусы, маршрутки и электрички. Но людей становится все больше. Утром и вечером, а часто и днем, стоят пробки. Но люди продолжают покупать автомобили. Может, когда-нибудь все это лопнет от перенапряжения и слишком большого количества всего. Но пока здесь становится негде жить, гулять, ездить. Я слышал, что некоторые уже уезжают отсюда, но в других городах ниже зарплата и не те условия жизни.

Отрывок 81, Лена

Я не скажу, что попал сюда случайно. Я знал, что в пятницу она работает до пяти и домой приезжает в шесть.

Вот на этом доме, что боком, в прошлом году висела реклама «Replay» – тоненькая изогнувшаяся девочка с голыми загорелыми ногами.

Когда мы расстались, я думал: нет, этого не может быть, все это не повод, чтобы разойтись, она понимает, что с другими у нее не будет того, что было у нас.

Я обрывал семена подорожника, смотрел вслед самолетику, пока он не потерялся. Она наверняка считает, что поступила тогда правильно. А я ни в чем не уверен. Единственное, в чем прав, – что ушел с работы. Если бы не ушел – не было бы этой травы, деревьев, тихого вечера.

Ходили люди, возили коляски с детьми. Мимо прошли две пары – молодые папы толкали коляски, один из них потягивал пиво, мамы разговаривали, и первый раз, глядя на семью с ребенком, мне стало тоскливо. Что-то в них было очень мирное, спокойное, устроенное. Одеты небогато, смотрят без наглости. Но в них есть правота, они правы в чем-то очень важном и чувствуют это и оттого спокойны и за сегодня, и за завтра, и за все дни до скончания века.

А Лены нет. Чувствую – нет ее. Уехала, или что-то еще…

Конечно, можно подождать и посмотреть, как зажгутся окна, но уже хочется ехать, тем более что до темноты еще часа два. Проезжаю еще раз мимо ее дома, во всем закрытость и отчужденность, и совсем не клеится в воображении, что сейчас она может выйти из подъезда… И дальше я быстро кручу педали – видеть эти дома, вывески – тяжело.

В тот день я проезжаю пятьдесят восемь километров и возвращаюсь домой другой дорогой.

Отрывок 82

Тогда на бульваре был еще один важный момент. Была середина дня, и на лавочке напротив сидели две женщины. Возраста среднего между молодым и собственно средним. Кругом много офисов, и время было самое обеденное, и явно, что и они были из разряда офисного планктона (или мелких офисных акулок) и просто сидели тут, устав от коллектива и лишних ушей, имея оставшиеся от обеда минут двадцать. На носу сентябрь, и я вспомнил свое желание искать к осени работу. Они миленько выглядели, там, на лавочке, и наверно у них был неплохой офис, столы, кресла, ковролин, компьютеры, факсы…

Почему нет? И тут вспомнилось другое.

Иногда, то есть даже очень редко, когда хватало сил (может ли быть, кстати, свобода без сил?), я ехал куда-нибудь вечером и возвращался поздно, уставший, но с неким чувством удовлетворения. Видимо, оно возникало оттого, что у жизни удалось урвать небольшой кусочек времени на свои незамысловатые удовольствия. Автобусы от метро уже ходили плохо, и я ехал на маршрутке. Напротив садилась прилично одетая женщина, и было видно, что сегодня она встала рано, как обычно, спешила на работу, решала проблемы в своем офисе, до самого почти окончания рабочего дня не зная, удастся ли вырваться вечером. Потом она встретилась с подругой – такой же занятой, внешне благополучной, они сидели в кафе, обсуждая события последних месяцев – с тех пор как не виделись. Потом к ним подсел в меру пьяный и в меру элегантный господин, и они мило поболтали. И теперь ей было приятно во всех отношениях; а почему бы и нет: интересная работа (ну да, иногда бывает…), новая кухня (предмет зависти соседок), внимание мужчин и вот это так удачно купленное платье… Жизнь хороша!

Отрывок 83

И много в городе было старых заброшенных дорог. Да-да, в городе, задыхающемся с утра до вечера от пробок, полным полно заброшенных дорог, которые никто почти не использует, которые перегорожены вдруг возникшими гаражами, ни к месту поставленным домом или просто забором. Когда-то давным-давно, когда люди, видимо, ценили свои силы, дороги тянулись по кратчайшим расстояниям. А потом пришла эпоха генеральных планов, поражавших стройностью форм и линий при взгляде с высоты птичьего полета. В планах продвигался радиально-кольцевой принцип, но, по большому счету, реализовывалась первая часть – радиальная, а кольцевая отставала. Да и был ли смысл в свое время связывать окраинные деревни кольцами, тогда как радиусы были всегда востребованы больше?

И железнодорожные переезды. Я знаю в городе несколько десятков закрытых и заброшенных переездов. При этом иногда соседние районы разделены на протяжении десятка километров непреодолимой железной дорогой. Если нет денег строить мосты, может быть, стоит открыть переезды? Власти заявляют, что в городе нет и не должно быть переездов, а только безопасные мосты и тоннели. Но это вранье. Переезды в городе есть. Так почему бы не сделать их больше?

Отрывок 84

От времен моей работы остались компьютерные пасьянсы. Иногда, не думая ни о чем, я перекладываю карты. Сперва я думаю, что и куда класть, а потом все расчеты начинают происходить автоматически, как бы помимо сознания, а в само сознание протискивались какие-нибудь мысли, вроде тех, что бывали, когда я долго и монотонно крутил педали по загородным шоссе. Только, видимо, благодаря картам и необходимости быть с ними точным, мысли текли математически четко и отличались неоспоримой логичностью.

В такие минуты я понимал, почему у нас ничего не получилось с Леной и почему я ушел с работы. Почему я всегда избегал жестких привязок к чему-то или к кому-то. Но так же мутен и неясен оставался вопрос, зачем мне нужна вся эта свобода?

Отрывок 85

Через несколько дней, спускаясь по лестнице, я услышал внизу на площадке разговор. Выкрашенные в зеленый цвет стены придавали облачному дню мрачный сумрак. Говорили две пожилые женщины. Одна, кажется, жила на четвертом этаже прямо подо мной.

– …У нее давно уже болел, весной мне жаловалась, то заболит, то отпустит, а тут прихватило. «Скорая» ночью приезжала, забрала сразу на операцию. Стали оперировать, а оказалось, у нее рак, и там же на столе умерла…

– Что же ей раньше никто ничего не сказал?

– Да кто скажет, вы же знаете, какая у нас клуша в поликлинике сидит! Я к ней тогда ходила: выпейте ношпу, выпейте фестал… Какое это лечение?

Я тихо поднялся на два этажа и вызвал лифт, чтобы спуститься и объехать разговаривавших.

Отрывок 86

Я нахожу фотографии Лены. Несколько штук в конверте. В ящике стола, среди других конвертов и документов. Я совсем забыл про эти снимки, их делал не я, однажды Лена подарила мне их сама, на них были дачные виды, цветы, Лена на фоне клумбы и Лена на фоне дачного дома.

Наверно, она проводит выходные на даче – думаю я, отложив фотографии. Она говорила, что ей там очень нравится, а сейчас хорошие августовские деньки, так что, если я не могу найти ее в городе, то можно попробовать найти ее на даче!..

Простота мысли меня поражает. Почему я не додумался раньше?

Сегодня пятница, продолжаю я рассуждать, как все нормальные люди, они ездят на дачу в пятницу вечером или в субботу утром. Так что если поехать днем в субботу, то будут реальные шансы застать Лену.

Я снова беру в руки фотографию, где она на фоне дома. Два этажа, двускатная крыша, угол между скатами – 90 градусов, обит белым сайдингом, три окна на первом этаже и три на втором, слева к стене что-то пристроено – край фотографии – наверно, гараж, перед домом – большой газон, так что его хорошо видно с улицы. Много ли шансов найти в населенных окрестностях Кубинки такой дом?

Отрывок 87

Суббота. Я собрался в Кубинку. И вроде не очень проспал. Но мучили сомнения. И уже одевшись, я ходил из комнаты в комнату. И не поехал.

В результате занялся чем-то по дому. А потом понял, что не могу так – мысли все равно были заняты Леной. И Кубинкой.

В 16.05 неожиданно Кубинка. Электричка уходит, люди быстро рассасываются. Я осматриваюсь. Больших домов нет. Прислушиваюсь к внутренним ощущениям и иду в конец платформы, слезаю на пути и спускаю велосипед. Часть людей, я видел, перешла на другую сторону, но туда меня не тянет. Выхожу на неширокое шоссе и еду по нему. Я знаю, что их дачный поселок за станцией, но меня удручает, что его названия нет на карте. После домов начинается лес, я думаю, что этой дорогой, может, ездят и они, и наклоняю голову вниз, если навстречу серый «Ниссан» – я так и не решил, что буду делать, если найду их.

И вдруг я вижу еще одно нужное название. Я вспоминаю, что слышал его от Лены. Дачи справа и слева. И вспоминаю еще одно фото – его у меня нет, видел у Лены – дом снят целиком, с забором, воротами… Как выглядят забор и ворота – не помню, но это сейчас и не так важно, я понимаю нечто поважнее – так все это снять можно было только с большого расстояния, метров с пятидесяти, и так, чтобы дом ничто не загораживало. Значит, их дача должна быть где-то с краю, чтобы было место откуда можно так снять. Снимки, правда, прошлогодние, но вдруг за это время ничего не поменялось?

Приглядываюсь к крайним дачам. Справа и слева. Ничего похожего. Дальше – поля и лес. Возвращаюсь. Что-то подсказывает, что нужно исследовать дачи слева и не уезжать далеко от железной дороги. Сворачиваю на идущую от шоссе гравийную дорогу. Дачи здесь идут скоплениями по несколько домов, а между – трава, деревья, огороды… Белый дом с двускатной крышей появляется вдруг из-за деревьев. Я поражен – белый, крыша, клумбы. Людей нет. Надо бы посмотреть с другой стороны. Но мешает забор, надо объехать.

Проезжаю мимо. Навстречу идет мальчик, я спрашиваю, как проехать к станции. Он подробно разъясняет, и я оглядываюсь на дом. Никого.

К станции ведет тропинка. Да, она говорила, что можно по шоссе, но, если знать, можно пройти тропинкой. Часть травы – желтая, и тут вспоминаешь об осени.

А вот и железнодорожная ветка, которую Лена тоже упоминала.

Я останавливаюсь, надо вернуться и убедиться, что это именно тот дом. Уже почти пять. Я решаю объехать по шоссе вокруг и подъехать к дому с другой стороны. Что-то тянет так сделать (хотя можно просто вернуться по тропе и поискать проход через луг).

Но сделать нужно быстро.
Я обгоняю женщину на велосипеде, справа за деревьями возникают дачи, и я от неожиданности торможу. Потому что вижу ее дом. Я бы сначала проехал мимо, если бы был готов так неожиданно его найти, убедился бы, собрался с мыслями и вернулся. Но я вижу возле дома Лену с телефоном в руке и звоню велосипедным звонком – кричать далеко. Лена обернулась и оказалась… не Леной. Я сообразил, что это ее двоюродная сестра. Она продолжала говорить по телефону и стала кого-то искать. Я думал, что спрошу у нее про Лену. Но она не подходит к забору. Я вижу, что, не отвлекаясь от телефона, она поднимает на ноги весь дом. Вижу лица в окнах. Вот ее мама. Вот ее папа. Спускается с крыльца и идет ко мне.
И вдруг понимаю, что совсем не знаю, зачем я тут. Настолько мала была вероятность ее найти, что я даже не подумал, что делать, если найду ее. Развернуться и уехать. Но нет, пойдем до конца.

По лицу папы я вижу, что он тоже меня не узнает. Снимаю бейсболку и слезаю с велосипеда. Удивление. Он открывает ворота, сосредоточенно улыбается, но руки не подает.

– Заходи, ты откуда?

– Из города.

– На велосипеде?!

– Нет, местами на электричке.

Мы идем к дому. На крыльце появляется Лена. Улыбка, радость, удивление.

Я останавливаюсь внизу у крыльца. Возможно… Хотя что тут возможно? В руках у меня был велосипед, я не мог к ней сразу броситься и обнять. И она не спустилась. Мы смотрели друг на друга несколько длинных секунд, и я чувствовал, как с каждой их долей утекает безвозвратно из сегодняшнего дня так неожиданно посланное нам волшебство.

Но восторг в ее глазах был. Что нашел. Хотя ничего не знал. Мама ее удивлялась громче всех.

Я ставлю велосипед под навес к серому «Ниссану», Лена идет показать мне сад и дом, свою недостроенную комнату на втором этаже. Она чем-то была занята. Все уходили, чтобы оставить нас одних, но под разными предлогами исчезала и она, и я стал сомневаться, надо ли было соглашаться остаться на обед. Я поднялся к ней. Она скрупулезно сметала с пола витые стружки. Не спешила. Я что-то спросил, стоя в дверях, и она медленно и обстоятельно ответила. И все, что в этот день она говорила, произносилось медленно. И никак я не мог поймать ее взгляд. Смотрела то на веник, то в тарелку, то просто вниз или отвлекала мой взгляд, указав куда-то.

Съел первое, выпил немного вина и сказал, что мне пора. Ленина сестра говорила про шашлык, остальные тоже предлагали остаться, но молчала Лена. Играло радио, и она делала вид, что слушает его. Теплый августовский вечер. Мирные дачи за окнами. Легкий ветерок колышет тюль на окнах.

Я вышел в коридор, завязывал шнурки, чувствовал спиной солнце, и передо мной стояла Лена. В запомнившихся по прошлому году коротеньких шортиках. Я был глуп, на что-то надеясь, когда ехал сюда. Теперь было видно, насколько глуп. Мы ни о чем не поговорили. Никакого разговора не вышло.
Я взял велосипед, она объяснила кратчайшую дорогу на станцию. Открыла ворота. И сама дала мне в руку свою ладошку. Зачем? Мы медленно прошли в виду окон столовой. «Знаешь, – хотелось сказать, – я чуть не погиб в понедельник…» Но какой смысл? «Да? – медленно спросит она. – Правда?» И мне будет лень рассказывать, потому что я вижу, ей это не нужно.
– Далеко не пойду, тут вдоль дороги не очень удобно.

– Да, – отозвался я.

– Ну вот и все.

– Угу.

Я не очень удачно поцеловал ее куда-то в висок.

Гордая девочка ушла не оглядываясь.

Что она там скажет родителям? На вопросы мамы и папы, почему не оставила меня, видимо, ответит: «Все, у нас все кончено, я уже сказала».

А я поехал по просторам сперва к Кубинке, а потом подумал: раз уж я нашел одну дачу, то почему бы не найти и другую? И свернул на бетонку. Дорога не очень удобная, обочина узкая. Много воинских частей. Долго добирался до нужного места. Заехал сперва (уже почти были сумерки) на станцию посмотреть расписание. Последняя электричка в город уходила в половине одиннадцатого. Время на поиски есть. К тому же здесь, возле станции, я еще надеялся что-то вспомнить.

Покупаю в ларьке бутылку воды. Хорошо, что тепло.

Черт его знает, откуда берется все это в памяти, но мне кажется, я узнаю несколько домов, мимо которых мы когда-то проходили. А узнав, начинаю спешить. Главное, в правильном направлении выбраться из пристанционного поселка, а то уже плохо видно.

На окраине, среди старых двухэтажных бревенчатых и каменных домов, многолетняя память снова срабатывает – я точно вспоминаю нужный поворот, низину, забранный в бетонную трубу ручей. По накатанному гравию съезжаю в лес. Здесь километра три, не больше… В полной тишине велосипед неприятно дребезжит на камнях. За последние часы я привык к быстрой езде, а тут надо медленно. Тут холодно и немного туманно. Луны нет. Я оглядываюсь и думаю, как буду выбираться в полной темноте, если никого не найду. И вместо страха и уныния, нервно вздрогнув, чувствую прилив сил и бодрости. Извилистая полоса гравия белеет среди елей.
Где-то там, на старых дачах, спрятанных в лесу, есть крайний дом в три окна. Там меня тоже сегодня не ждут. Там у друзей живет Наташа. Со своей дочкой. И еще там есть приехавшая в гости Юля, только пока я об этом не знаю.

Отрывок 88

– А выпить нечего?

– Уже нечего.

– Жаль.

– Ну что же ты не купил?

– Я забыл.

– Лучше бы ты голову забыл! У нас так классная в школе говорила, когда сменку забудешь.

– У нас тоже говорила, – замечает Юля.

– Мне кажется, у нас тоже, – вспоминаю я, – что-то про голову было.

– Вот и я говорю, что-то у вас с головой было!.. Чем мы встречу отметим??

– Мы все, похоже, в одном классе учились, – продолжает Юля.

– Только что-то я вас не помню.

– Меньше надо было прогуливать.

– Ты какой образ матери у Светки создаешь?! Она нас слушает и что думает?

Мы с Юлей оглядываемся на дверь в соседнюю комнату.

– А давайте завтра устроим шашлык? – предлагаю я.

– А что?

– Идея!

От тепла меня развозит не хуже чем от спиртного. Мне ужасно хорошо. Можно говорить, можно молчать, можно говорить невпопад и о чем угодно. Так тепло и хорошо мне не было уже очень давно. Почему я только сегодня добрался до Наташи?

– …Как вас только разместить, не знаю. Вот что значит, папа, приезжать без предупреждения!

– Ты сама говорила: приезжай, когда хочешь… К тому же я звонил.

– Звонил! Надо принимать во внимание, что Светка любит мой телефон то в супе искупать, то в грядке зарыть…

Смешно.

– Хватит уже ржать! У меня живот болит. Светку разбудите! Тогда не до смеха…

Мы снова складываемся с Юлькой пополам.

– Ну ты смотри, опять ржут! Что я смешного сказала?!

Я не знаю, что она сказала смешного, умом я понимаю – ничего, но нам уютно и хорошо, и, наверно, можно смеяться надо всем.

– Будем рассуждать логически.

– Кто из нас летит в Ленинград… – подсказывает следующую фразу Юлька.

– Мама, молчи! Я ложусь в комнате со Светкой, есть большая кровать, для мамы, в той комнате – и диван на террасе, но там очень холодно будет спать.

(Наташа со школы называет Юлю мамой. Меня она тоже когда-то называла. Папой.)

– Я могу подвинуться, – заявляет Юля.

Я сначала отнекиваюсь.

Однажды мы уже спали с Юлей на одной кровати, во времена, когда они снимали скудную мебелью квартиру в Бутово.

В те зимние дни я считался бойфрендом Наташи, но она заснула беспробудным сном, заняв всю ширину своей узкой кровати, рано утром ей нужно было на работу. А нам с Юлей наутро было неловко друг с другом, хотя потом, тайком от Наташи, мы один раз встречались.

– Папа, ну что ты ломаешься? Лучше женское тепло, чем зимняя стужа.

На улице действительно холодно, над лесом поднимается невероятно яркая – смотреть больно – луна, пробирает озноб, и скорее хочется обратно в тепло. Я стою возле яблоневой гущи и не двигаюсь с места, смотрю на хорошо видимый в лунном свете пар от дыхания. Наташа очень легкий человек, хотя Сергей как-то обмолвился, что с ней тяжело.

Отрывок 89

Встаем поздно.

Пилю поваленные июльским ураганом березы. Вокруг бегает маленькая Света.

Обедаем под старыми яблонями в старой покосившейся беседке.

Идем на заросшее лесное озеро.

И делаем шашлык – я палю в темноте огромный костер. Он освещает снизу листья двух огромных дубов, горячий воздух шевелит их.

Наташа приносит маленький столик и коньяк.

– Мы здесь будем?

– Тут холодно. Это мама тебя велела снабдить, чтобы ты не скучал.
Я вспоминаю большой винный магазин, где мы всегда покупали вино, когда ездили к Наташе. И помню даже те вина, которые мы там брали. От костра начинает идти такой жар, что рядом невозможно стоять, и я снимаю куртку.
Приходит Юля, садится у огня и кутается в мою куртку.

– Юль, ты помнишь то вино в огромных бутылках, что мы покупали всегда у Наташки?

– Вино?

– Да, большие бутылки, на них еще всякие фрукты нарисованы.
– «Сангрия»? Помню.
Нам, как обычно, смешно до боли в щеках, мы веселимся, и маленькая Света цепляется то за Наташу, то за меня и не верит в счастье, что ее никто не гонит в кровать.

– Я посмотрю костер, – говорю я, обуваюсь на террасе, кроссовки – явный признак осени – внутри холодны, и выхожу на улицу. Слышится пронзительный голос Наташи: «Я сказала – марш спать!..» Света что-то возражает. Юлин смех.

Подхожу к двум дубам. Угли дышат и переливаются, иногда вырывается язычок пламени и что-то выстреливает. Шапкой поднимается тепло. Я сажусь на бревно и протягиваю над углями руки. «Ну что же, Леночка, ты не захотела быть со мной. И не надо. Видишь, как мне хорошо и весело тут. Пусть даже я никого здесь не люблю. В жизни надо научиться отделять ерунду от пустяков».

И все-таки мне больно. Раньше с ней было связано много надежд и глупых фантазий – про то, как мы живем вместе, проводим вместе вечера, готовим ужины, застилаем, кидаясь подушками, постель; я представлял себе наших детей – девочку и мальчика – как я играю с ними, придя с работы. Расстаться с ней – значило расстаться не только с прошлым, но и с будущим.

На крыльце открылась дверь, и Наташин голос громко спросил:

– Папа, ты где? Не замерзни!
От этой, ничего не стоившей Наташе заботы мне стало вдруг безумно тепло, я повернулся, меня качнуло, и я понял, что на самом деле здорово устал.

Отрывок 90

Электричка останавливается, и я выхожу, подхватив велосипед, на платформу. На ту, с которой уезжал несколько дней назад в Кубинку.

Лето кончается. За домами садится размытое оранжевое солнце. Что дальше?

Приехала мать. Я застаю ее у себя.

– Дед очень плох, – говорит она.

И тут я понимаю, насколько отвык от людей.

Отрывок 91

Яуза зигзагом режет город от севера – по спирали через восток – к центру. От Сокольников до Таганки вдоль набережной идет бесконечный тротуар, по которому можно ехать, не обращая внимание на машины. Людей тут почти не бывает.

Я не спеша еду и думаю о Лене и мечтаю так ехать очень долго. Кручу педали и не замечаю усилий. Мне хочется, чтобы эта набережная не кончалась, а шла дальше, на юг, за город, и чтобы можно было ехать по ней, не думая об обратной дороге и что нужно возвращаться, ехать сколько хочешь. И уехать вслед за летом в теплые края, где можно и зимой кататься на велосипеде. Эти края как раз там, куда течет Яуза.

Лена.

Она очень изменилась за последний год.

И теперь снова пропала. Я звонил ей после той поездки. Что-то мне еще казалось не до конца решенным…

Почему все так поменялось за год? Что с ней произошло? Или что произошло со мной? Прошлым летом со мной была словно не эта Лена, а какая-то другая. И много всего тогда произошло, уже не рассказать…

Еще мы гуляли в Лефортово. Это уже по осени. Где-то в начале сентября, в субботу. Было холодно, и все были в куртках. Сперва ходили по парку, а потом сидели на большом поваленном дереве. Из-за облаков просунулось заходившее желтое солнце, и на какие-нибудь полчаса все стало теплым.

Во всем парке единственное дерево было желтым, то есть даже красным. Оно стояло над прудом, и мы смотрели на него. У Лены были холодные руки, и когда теперь я еду здесь, мне странно, что я таскал ее в такую глухомань.

Из парка мы шли старыми улицами мимо церквей и ликеро-водочного завода. Я совсем не знал тех мест, предполагая только направление, и там мы попали в еще один заброшенный скверик, где, стоя возле импровизированной конструкции, выпивали трое. Но само место было удивительно тихим и заброшенным. Иногда я боюсь, что со временем весь город сделают обустроенным и правильным и в нем исчезнут такие уголки. Впрочем, я надеюсь на русский характер, что милое ему запустение восторжествует.

Дальше шли вдоль Яузы, переходили ее горбатым мостиком… И кто знает те места, может представить, как там было безлюдно субботним вечером, как темнели в наступающих сумерках корпуса заводов, как зеркальна была река и как далеки зажигавшиеся огни.

Лена не знала, что это был лучший вечер за всю нашу недлинную историю. В конце концов, я подумал тогда, если даже у нас больше не будет ничего – все искупит этот холодный вечер.

Мы шли переулками на Таганку, уже стемнело, заглядывали в окна нижних этажей, и с нею было удивительно уютно. И сидели в парке на детской площадке, пили красное вино, заедали гамбургерами из «Макдоналдса». Я обнимал ее свободной рукой, и она тесно привалилась ко мне подмышку, местами молчала, и я не видел ее лица. Вокруг стояли большие дома, гуляли женщины с собаками, где-то шла жизнь, кто-то кричал и смеялся, все расплывалось в туманной ночи, и осень казалась длинной и счастливой.

Вот и осень. Теперь темнеет так же рано, как и тогда.

Отрывок 92

Мать живет у меня несколько дней. Так ей проще ездить к деду. Я не езжу, у меня сложные отношения с его второй женой.

– Ты в отпуске? – спрашивает мать.

– Да… почти… Есть еще некоторые дела. Но вот совмещаю приятное с полезным, – я завязываю шнурок и выкатываю велосипед за дверь.

– А это?

Она стоит в дверях, в фартуке, слышно, как бурчит на кухне кастрюля, и показывает ложкой на велосипед.

– Оставляю… на охране внизу.

Вечером – я пью чай на кухне и читаю «Историю Средних веков» – она подходит и кладет руку на мое плечо.

– У тебя какие-то проблемы?

– Никаких.

– Расскажи, я же вижу… На работе?

– Все нормально!

– Тебя хотят уволить?

– Мама, все нормально.

– Точно не хотят?

– Никто уже ничего не хочет, говорю же!

– Ну как хочешь… Живи сам как знаешь! – она обижается и со вздохом отходит громко греметь посудой.

Честно говоря, я не очень представляю, что бы я мог ей рассказать.

Отрывок 93

Бывает, погружаешься во все привычное так, что уже не представляешь, как можно иначе. Все привычно до автоматизма, ты все глубже вползаешь в колею и не видишь, кроме нее, ничего другого. Привычные вещи, маршруты, мысли. Привычные мысли рождают привычные действия, привычные действия – совершаются с привычными вещами, привычные вещи не отпускают от себя мысли… Твой мир кажется тебе герметичным и неизменным. И когда тебя что-то беспокоит, самое лучшее – заняться привычным делом и вернуться в привычную жизнь. Для меня это значит, что я беру велосипед и еду кататься, чтобы однообразным повторением движений, под однообразный шелест спиц привести себя, как индийский йог, в состояние покоя. Может, где-то впереди ты и чувствуешь тупик этого повторения: мысли – действия – вещи – мысли… Но пока это не тяготит.

Только бывает и другое – когда привычный круг вещей неожиданно размыкается (не мыслей и действий, над которыми ты вроде властен, а именно вещей). Легко и непринужденно. В том месте, где не ждешь, где все казалось на века. И ты понимаешь, что неизменность твоего мира – тоже иллюзия.

Так, возвращаясь сумерками домой, в безлюдных старых переулках, где стены старых фабрик и одинокие жилые дома, где бежала мне когда-то навстречу собака и где спешил на остановку прохожий со свертком, слышен нарастающий подземный гул и загорается электрическое зарево. Они мешают моим неспешным мыслям. Я еду еще, не понимая, что это и откуда, потому что помню тут все: вот сейчас будет забор, а потом проходная, кирпичный цех, а тут какая-то база, где днем постоянно грузовики, дальше какие-то конторы, скверик и симпатичный особнячок с башенкой… На углу я торможу так, что взвизгивают тормоза. Скверика нет, словно и не было, забор исчез, оголив внутренности заводского двора, все ярко освещено. Все – это техника, металл, бетон, краны, экскаваторы, бытовки, горы земли и битого кирпича, перемолотых плит. Все движется, воздвигая что-то похожее на Колизей.

Отрывок 94

Тут строят огромную развязку. Видимо, тут пройдет еще одна кольцевая дорога – внутригородская. С ее помощью думают решить проблему пробок. Но мне что-то не кажется, что это получится. Двадцать или тридцать километров эстакад, туннелей и развязок никого не спасут, слишком мало. На тех частях, что уже построены, уже пустили движение, но оно так же похоже на движение, как болото на горную реку. Проехать там можно только рано утром или поздно вечером. И самое страшное не когда люди теряют в пробках несколько часов, успевая позвонить всем знакомым, доесть недоеденный обед, дочитать газету, прикинуть бизнес-план, подправить макияж, а когда в застывшем потоке ты видишь зажатую со всех сторон «скорую» с бесполезными мигалками, отблески которых мечутся по металлу и стеклу окружающих машин.

(Кто-то на днях говорил по телевизору, что на селе надо развивать систему неотложной медицинской помощи, чтобы все населенные пункты были не более чем в часовой доступности. Думаю, там, на селе, это будет проще организовать. Чем тут.)

Вид ночной стройки завораживает. Особенно когда сдача назначена на определенный срок и работа кипит, рабочие снуют, предвкушая обещанные премии. Но своих сомнений я все равно не могу побороть. И еду с ними домой, где можно – дворами и переулками, где не получается – большими улицами.

Несколько лет назад была объявлена программа защиты или спасения малых рек. Тех рек, что питают, в конечном счете, Оку и Волгу, вливаются в тысячи озер, на берегах которых живут миллионы людей. Тех рек, в которых чаще всего, как в той, что по дороге в Д., можно увидеть радужные бензиновые пятна и найти автомобильное колесо, остатки старого трансформатора, бетонные изделия и мусор и не найти рыбу. Тех рек и ручьев, что чаще всего закатывают под землю, потому что они мешают строительству гаражей или нового микрорайона. Зачем-то их стали тогда спасать? Да наверно, как раз потому, что они засоряются, мельчают, а вода из них попадает в другие реки, в водохранилища, к нам в кран.

Может, также надо заботиться и об улицах и дорогах? Не только о больших, но и о тех, что идут через дворы, промзоны, перекрыты теперь заборами и бетонными блоками, потому что кто-то решил прирезать себе пару метров или организовать удобную парковку возле дома. Тех, что покрыты пылью и ямами и полувековой давности асфальтом, что когда-то куда-то вели и что могут пригодиться кому-то и сейчас, как сгодились мне? Может, тогда и не нужны будут огромные развязки?

Отрывок 95

Она села верхом и наклонившись ко мне, покрыла облаком волос. Парковая лавочка под спиной была твердой и плоской.

– Так ничего не получится… Поедем куда-нибудь…

– К тебе?

– Мои дома…

С собой у меня сто рублей, я вдруг с ужасом это вспоминаю. Я даже телефон забыл дома. Ни в какую гостиницу не поедешь. Пытаюсь сообразить, но… – поцелуи, поцелуи, поцелуи… – никак не получается. Перебираю все что можно. Надо же было именно сейчас приехать матери!.. Димка! Да, именно он.

Я беру у Лены мобильный, но у Димки никто не подходит. В принципе, даже если его нет – это еще лучше – значит, он где-нибудь, у кого-то, и квартира свободна. Я звоню ему на мобилу. Даже если ничего не получится с квартирой, у него не так далеко дача – примерно час на электричке, там я помню плохо, но ничего, найду. Но мне лишь сообщают женским каменным голосом, что абонент временно недоступен и советуют перезвонить позже.

Почему я так был в нем уверен, не знаю. У меня есть еще одна мысль. Мы идем по парку, я возвращаю Лене телефон. Сегодня – пятница, может быть, на даче родители Кати. Я звоню ей из автомата ближе к метро. Неудобно говорить при Лене.

– Привет, – иссушенным, наверно, до неузнаваемости голосом говорю я. – Как дела?

– Дениска, ты, что ли? Даже не узна-а-ла! Где-то мешок денег для тебя стоит.

Сквозь пластик кабинки вижу Лену, как она стоит и смотрит на витрину.

– Чем занимаешься?

– Да-а… тут по работе материал читаю. А ты где? Ты на улице?

– Да, я на Таганке. Твои на даче?

– Вот, отправила. Хочешь заглянуть на огонек?

– Я…

– Заходи!

– Знаешь, у меня к тебе просьба…

Лена переминается с ноги на ногу и, увидев, что я смотрю на нее, улыбается.

– Я тебя слушаю.

– Мне… Можно я… у тебя переночую? Тут… девушка еще одна со мной…

– Приезжай, – другим голосом сказала Катя и повесила трубку.

По дороге я не думал, как там дальше, только этот день. Я знал, что дальше ничего не получится у нас. Поэтому и не думал.

Кати нет, на всякий случай я звоню в дверь, хотя знаю, что ее нет. Интуитивно я отгибаю угол коврика и вижу там ключ. В прихожей на зеркале оставлена записка, куда положить ключ при уходе.

Болезненная страсть, в которую мы нырнули с головой.

Узкая кровать, запах Кати.

Отрывок 96

На детской площадке возле дома теплыми вечерами собирается молодежь. Несколько раз возвращался с той стороны. Играют в баскетбол и карты, пьют, подъезжают гордо на машинах, оставляют их двери открытыми и слушают музыку. Рисуются, покуривая и нервно вертясь.

– Я читал, что в месяц джип обходится, в знаешь, сколько? Нормальный, как я хочу, знаешь?

– Это… как его… – начинает другой парень, но его прерывает девушка:

– Подожди!

– Мне нравится «Grand Cherokee» – звонким голосом вставляет другая девушка.

Все это я слышу, проезжая мимо. Обычно меня это раздражает, а сегодня кажется забавным.

Отрывок 97

Потом на пороге появляется молодая женщина и приглашает всех войти. Внутри – полумрак, заходя в него, хочется пригнуть голову – настолько все кажется давящим и прижимающим к земле. Помещение похоже на гараж. Я не смотрю на черное бархатное возвышение, но знаю, что на нем стоит гроб. Я не подхожу к изголовью и не подхожу к ногам, я остаюсь за спинами вошедших и смотрю из-за них.

У всех покойников заостренные носы, тонкая гримаса губ и что-то неуловимо высокое в форме закрытых глаз, приподнятом подбородке и впалых щеках. Жена кладет длинную бумажку на лоб, сыплет из свернутого кулька рыжую землю на белую атласную ткань, накрывающую тело, и, кажется вкладывает этот кулек, разгладив и сложив, сбоку в гроб. Сухая земля стекает по атласу в обе стороны от тела, и дальше я не помню, вплоть до момента, когда стали выходить под льющийся из обложных облаков вместе с дождем серый свет. Я старался выйти последним, не знаю почему, и долго смотрел, пока шли по одному в белесый дверной проем.

Гроб выкатили на каталке и с нее втолкнули сквозь прямоугольный лючок внутрь автобуса, на котором мы приехали. Дальше ехали по кладбищу, по узким асфальтовым дорожкам. Ветви задевали за стекла и с жестяным звуком царапали крышу. Пререкались с водителем, он не хотел ехать дальше, но за сотню захотел.

Остановились на перекрестке. Гроб вынули и поставили в боковой аллее среди мокрой зеленой травы на две кухонные табуретки. Дождь кончился. Расшатав два гвоздя, могильщики сняли крышку, прислонили к ограде и ушли в глубь участка копать. Когда было готово, стали прощаться. Подошла жена и, утерев ярко-белым платком глаза, поцеловала лежащую на подушке голову. Вслед за ней подошла моя мать, и так по очереди подходили все. Мужчины целовали быстро, порывисто, женщины тихо приникали. Только, кажется, я не подошел. Облетала желтым листом береза, все остальное стояло зеленым, на кладбище больше не было никого, и черные ножки табуреток попирали облетевшее золото, и в белом обрамлении среди насквозь мокрого воздуха лежал дед.

Гроб закрыли и забили. И спустили на двух ремнях в яму. Каждый бросил горсть желто-оранжевой земли, и молча, в четыре лопаты, заработали могильщики.

Преломили штыком лопаты цветы.

Отрывок 98, дед

Но сидеть дома я не могу. Рано утром сажусь на электричку, выхожу за городом и долго еду, выбирая пустые трассы и не очень заботясь о пункте назначения, несколько раз останавливаюсь возле придорожных магазинчиков, делаю привалы в поле, в лесу, подолгу сижу там, рассматривая траву, листья, обламывая тонкие веточки и продолжая их ломать на множество коротких одинаковых кусочков, потом я все это выбрасываю и снова еду. В одном месте мне попадается участок старого асфальта, похожего на булыжную мостовую, из него торчат камни и ехать тяжело, и я еду медленно, не глядя по сторонам.

В этот раз я много думаю о деде и пытаюсь угадать, был ли он в жизни счастлив. И получается, что объективно – был. Пережил войну, избежал репрессий, стал инженером, потом был большим человеком на заводе – то ли главным конструктором, то ли главным технологом, потом перевелся в столицу, дожил почти до девяноста лет, сохранил ум и память и умер на руках родных – это не так уж мало. А субъективно? Последний раз я видел его весной в больнице, заехал после работы. Все тогда кончилось хорошо, но, видимо, он чувствовал, что время его подходит, ждал меня в коридоре возле палаты и, взяв за локоть костлявыми старческими пальцами, повел, шаркая, в пустой холл на диван, голова немного подрагивала, он стиснул мне руку, и так мы сидели молча, и я не разобрал сразу, а потом понял, что он плачет. Всегда подтянутый, в выглаженной, заправленной в темные брюки рубашке, лысоватый, с небольшим брюшком, со строго-веселым взглядом, лукавой улыбкой, крепким рукопожатием; на черно-белых фотографиях – представительный, с орденскими планками. И теперь он плакал на моем плече, как много лет назад, упав с велосипеда, на его плече плакал я.

Вечером я добираюсь в Воскресенск. Электричка уходит из-под носа, и, сидя на перроне, я долго жду следующую. Рядом со мной – отторговавшийся торговец с пустой клетчатой сумкой – парень лет тридцати в жилете со множеством карманов, и женщина, продававшая пирожки, мы с парнем берем у нее два последних, и у нее же он берет две бутылки дешевого пива, тоже последние. Рабочий день окончен.

В тамбуре темно. Велосипед стоит вдоль дверей, и, засунув руки в карманы, я прислонился рядом с ним. Свет из вагона падает к моим ногам, я смотрю перед собой, смотрю за окно, смотрю на велосипед. Длинные перегоны и редкие станции. И думаю, что жизнь моя уже определена и никудышна: учился не тому, работал не там, инженера из меня не получилось и чиновника – тоже. То, чем я сейчас занимаюсь, – это, конечно, временно… если мне дадут уйти… А что потом? Я обленился и отвык от людей. Я уже не знаю, чего хочу, и уже не смогу начать что-то новое сначала, не хватит терпения. И параллельно думал о бывших в моей жизни женщинах и пытался понять, почему ни с кем из них у меня ничего не получилось. А электричка все бежала, и на фоне не до конца потемневшего неба, проносились темные силуэты деревьев. На остановках никто не заходил и не выходил. Ко мне приходит догадка, и я ухмыляюсь: может, я просто не умею жить?

– Хороший у тебя велосипед.

Я вижу перед собой того молодого торговца, он не очень крепок в ногах.

– Да, хороший, – соглашаюсь я и тоже смотрю на велосипед.

– Дорогой…

– Не очень.

Он протягивает мне бутылку пива.

– Давай выпьем за тебя!

По весу в ней еще около половины, я пью, а потом пьет он. Я хочу задать один глупый вопрос, но в это время поезд резко останавливается, двери со стуком открываются, парень осторожно выходит, трескучий голос в динамике, двери схлопываются, свисток, вагон толчком трогается. Зачем он пьет?

Потом к этим мыслям я вернулся на кухне за бутылкой вина. Что-то себе пело радио, немного клонило в сон.

Отрывок 99

В сентябре еще был туман.

Точнее, смог.

Точнее, дым торфяных пожаров, начавшихся за городом еще в августе и немного пошедших на спад на той неделе, когда не стало деда. Но тогда лишь чувствовался кисловатый привкус. Теперь же я просыпался, во сколько бы ни лег, ровно в восемь от духоты и першения в горле. Закрытые шторы, казалось, мешают притоку воздуха, я вскакивал, отдергивал их, и в окно вливалось молочное видение города. Со своего этажа за застывшими, будто умершими, деревьями я не видел улицы и не видел, идет ли кто по ней или едет. Похожий на вату туман глушил звуки, и хотелось вынуть эту вату из ушей.

Примерно через час пелена начинала редеть, и сквозь нее даже пробивалось какое-то подобие солнечных лучей, начинали доходить уличные звуки и, как скалы в горном ущелье, прорисовывались уступы соседних домов. Однако из комнат дым никуда не девался, сколько я ни пытался их проветривать. Даже совсем наоборот – его будто становилось больше.

Полагая, что вырвавшись на улицу, дышать станет легче, обычно я уезжал куда-нибудь.

Отрывок 100

Дождь продолжался. Иногда казалось, что он стихает, но потом он снова припускал. Я ругался на погоду и благодарил тех, кто соорудил на краю поляны этот навес – четыре столба и дощатая решетка, крытая рубероидом. Посередине сооружения будто специально для меня торчал пень. На котором я, собственно, и сидел второй час.

Лило как осенью – основательно и неторопливо.

До того как я нашел навес, я успел минут двадцать простоять под елкой, пока дождь не пробил ее крону, пока капли, скатываясь с ярусов иголок, не стали падать мне за шиворот. Тогда я понял, что прятаться бессмысленно и рванул по скользкой тропинке. Через пять минут отчаянного кручения педалей попалась эта поляна.

Ни здесь, ни пока я ехал сюда, мне не встретился ни один человек. И так бывало часто. Не только в пригородных лесах, но и в некоторых городских парках. Вот тебе и мегаполис, миллионы населения – пять кэмэ до Кольцевой – и ни души, глушь…

Однообразно бил по рубероиду дождь, и я встал размяться и помахать руками и ногами, чтобы не замерзнуть. Дождь вообще все разделяет. И если он будет идти три дня, то три дня здесь никто и не появится. В городе тоже все похоже: по улицам снуют машины, по тротуарам пешеходы, никому ни до кого нет дела.

Когда сидишь в лесу вот так в дождь, то кажется, что никакого развития, прогресса вообще нет. Достав из кармана мобильный телефон, увидел, что на экране с трудом теплится одна палочка – сигнала почти нет. Единственное, в чем сказывается прогресс и в чем мое отличие от первобытного человека, – слой рубероида над головой. Все остальное осталось тем же, что и сто, двести, триста лет назад – лес, дождь, звуки капель, приникшая трава, тропинка на той стороне поляны.

Все вокруг напитывалось влагой, и одежда в том числе. Порывшись в рюкзаке, я нашел на дне зажигалку; искал бумагу, но, не найдя ничего лучше, выдрал из карманного атласа города страничку «Для заметок». Насобирал сухих листьев и травы, отодрал с пня кору, выскочив из-под навеса, схватил несколько березовых веток, разломал их как можно мельче. Сверху положил ветки побольше. Потом спохватился и перетащил все это к стороне навеса, противоположной той, откуда дул ветер. Когда куча загорелась, я испытал маленькую радость.

Сидя на корточках, я скармливал оранжевым язычкам ветки, а когда они заканчивались, выбегал и приносил новые. Стало тепло. Не столько от огня, сколько от моего постоянного движения.

Не все так запущенно – от первобытного человека меня отделяет не только кусок рубероида, но еще и фантастическая вещь – зажигалка!
Дождь закончился, но я продолжал сидеть у костра, хотя ожидать, что при этой повисшей в воздухе водяной взвеси высохнут тропинки, не приходилось.

Отрывок 101

Ехал медленно – лужи, скользко. С полностью зажатыми тормозами колесами велосипед скользил по мокрой траве, как коньки по льду. Я должен был выехать на просеку, в конце которой, по карте, должен был быть мост через Кольцевую дорогу; либо, если бы просеку проскочил, – должен был упереться в шоссе.

Наверно, через полчаса я выехал на луг с прудом посередине. Над водой висел совсем плотный туман. Тропинка распалась, я поехал по одному из ее остатков, и он увел меня снова в лес, но не в совсем нужную мне сторону. Дальше был легкий уклон, опять прогалина, на которой рассредоточенно росли яблони и вишни. Это были остатки деревни, я слышал про нее краем уха в Д. Я остановился и нашел в траве остатки кирпичных фундаментов и даже остов металлической кровати с массивными шарами над изголовьем. Здесь даже не жили бомжи и не собиралась молодежь – слишком далеко и до жилья, и до магазинов, и до станций, и до проезжих дорог.

За деревней бежала маленькая речка, тропа сворачивала вдоль нее, и, когда я добрался до перекинутых через воду березовых стволов, уже заметно стало темнеть. Небольшое беспокойство у меня уже было – я думал добраться до города быстрее и не плутать в темноте по лесу. Самое обидное, что город был где-то недалеко. Иногда будто слышался звук Кольцевой.

Речка здесь текла среди низких берегов, словно по вырытому желобу – берега не опускались в воду, а обрывались. Под густыми липами и орешниками трава была слабой и низкой. Местами кроны деревьев над речкой расступались, и тогда появлялись заросли камыша.

После мостика тропа ушла от речки, лес стал не таким сумрачным. Появлялись развилки, и, сбившись уже с правильного направления, я старался выбирать каждый раз дорогу более протоптанную и широкую, полагая, что так я быстрее выберусь куда-нибудь.

Наконец мне попался след автомобиля – отпечаток протектора на тропинке, параллельно – полоса примятой травы. Оставалось только определиться, куда ехать – влево или вправо. С выбором направления мне обычно везло, и я положился на интуицию и в этот раз.

Сперва отпечаток шел по просеке, а потом я стал сомневаться, что выбрал правильное направление – след резко свернул в чащу, и, мало того что стало совсем темно, так стало еще и грязно. Я слез с велосипеда и уловил легкий запах дыма. Дым – жилье – дорога. Интуиция не подвела.

Впереди лес редел, и показалось, что там действительно дорога и силуэты домов. Над одним из них поднимался дым. Только запах его какой-то не такой был. И опять же, туман мешал разглядеть подробности.

Колея загнула широкую дугу, обошла кусты и вывела на поляну. То есть даже не совсем поляну. Скорее это было редколесье – повсюду росли высокие березы и по характеру растительности можно было догадаться, что противоположный край этого места опускался в болото. С краю, метрах в ста от меня, чернел одноэтажный дом, похожий на старую необитаемую дачу. Никаких звуков. Колея по кривой шла к дому. Я сделал по ней несколько шагов и увидел, откуда шел дым. За домом, на расстоянии, дымился остов легковой машины.

Мне не понравился дом, в котором мог кто-то быть, не понравилась машина, но я поставил велосипед к дереву (колея дальше еще больше портилась) и пошел к ним. В принципе, заметить меня было не очень легко – все уже сливалось в сумерках. В доме были выбиты окна, и вместо них зияла чернота. Неприятно. Следы в колее (я подсветил телефоном) были почти четкими – значит, все, что здесь случилось, – случилось, когда дождь уже почти закончился. Дальше расстилалась лужа, я посветил телефоном туда и увидел торчащий из жидкой каши ботинок, хороший, лакированный, с тонкими шнурками. Как будто в нем ступили в грязь и его там засосало. Высоко над головой шевельнулись березы, не вместе, а одна за другой. И я понял, что дальше идти не хочу.

И, по большому счету, не хочу знать, где владелец этого ботинка – наблюдает за мной из-за дома или лежит впереди в машине. Главное, чтобы он не стоял за моей спиной. Я оглянулся. Там где оставил велосипед, белел металл колес и руля. Черт возьми, лучше отсюда валить, и чем быстрее, тем лучше. Быстро, но осторожно. И знать бы еще – куда.

В этот момент я замечаю рядом с ботинком что-то другое, и все это становится еще больше похоже на неприятную киношную бандитскую историю – в грязи лежит перехваченная резинкой пачка долларов. Я машинально беру ветку и вытаскиваю ее, хочу вытереть о траву, делаю шаг в сторону от грязи, наклоняюсь и вздрагиваю – там лежит поясная сумка, с какими стоят торговцы на рынках или в каких носят фотоаппараты-мыльницы.

По-хорошему, бросить все тут, но я слышал, что с денег тоже можно снять отпечатки пальцев. Значит, поздно бросать. В сумке лежит еще несколько пачек (не могу с ходу сосчитать) и листок – быстро разворачиваю и сворачиваю обратно – числа и инициалы.

Вот теперь действительно все. Хватит. В несколько прыжков через колею я добираюсь до велосипеда. Прислушиваясь, обратно крадусь через чащу. Хочется вскочить в седло и гнать что есть сил. Но надо без паники. И резких движений. Именно этой же дорогой могут двигаться те, кто тебе опасен. А лучше, чтобы тебя здесь вообще никто не увидел. Где-то далеко как будто сигналит автомобиль. Сырой воздух заставляет вздрогнуть.

Выбравшись на просеку, еду. Медленно, напрягая слух и зрение. Темнеет совсем. И только по слабому свечению неба можно определить, в какой стороне город. Ноги уже промокли. Насчет только что виденного проносится столько мыслей, что разбирать их бесполезно. Сейчас главное – выбраться из леса хоть куда: на любую дорогу, на любое поле, к любому месту.

От мыслей отвлекает темнота. Когда-то мне очень нравилось ездить в темноте, в детстве я радовался, когда нас с отцом накрывала ночь. Мне казалось, я все видел, а теперь приходится жутко напрягать зрение, чтобы хоть что-то разглядеть. Каждую секунду готовишься въехать или в лужу, или получить веткой по лицу. И на всякий случай готовишься соскочить с велосипеда.

Незаметно колея пропадает, и я остаюсь в неведении, откуда приехал сгоревший автомобиль. Теперь я еду по узкой тропе, натягиваю пониже бейсболку, чтобы защитить хотя бы глаза. Я понимаю, что хоть и медленно еду, но любое дерево, лежащее поперек, приведет к серьезным травмам. Идти пешком плохо – тут кругом грязь. И я еду. На страх и риск. От напряжения начинает болеть голова, и, по мере того как в памяти развертывается весь сегодняшний день, накатывает усталость. Костер под навесом уходит в далекое прошлое. Теперь я думаю совсем по-другому, чем тогда, – как хорошо, что мне ни там, ни до, ни после никто не встретился.

Затем я различаю вдалеке шум большой трассы, он медленно приближается, и в конце концов, остановившись на опушке, я узнаю слепящий глаза поток Кольцевой дороги.

Метрах в трехстах на ту сторону, в город, перекинут пешеходный мост – гулкая пустая труба с воняющими отходами жизнедеятельности лестницами.
Но когда я иду по нему, то чувствую себя уже в ином мире, и дождь в лесу, и костер, и умершая деревня, и река в узких берегах, и башмак в жиже кажутся чем-то абсолютно нездешним. Я рад огням, рад машинам, и готов, несмотря на усталость, ехать по самому шумному и забитому шоссе, но будет лучше, если сегодня я буду незаметен.
Я еду парками, темными переулками в глубине кварталов. На меня накатывает отупение, я не могу решить, что же там в лесу произошло и стоило ли делать то, что я сделал. Я же знаю, что просто так такие деньги на дороге не валяются, а если валяются, то, значит, дело совсем серьезное. И их будут искать, если уже не ищут.

Кругом – темный парк, никаких просветов и звуков. Только звуки падающих на дорожку с деревьев капель, только шум чьих-то крыльев, только шелест шин. И до меня доходит, что я здорово влип. Хотя бы потому, что в той грязи остались следы моих шин и моих кроссовок. Есть еще надежда на дождь и влагу, что они размоют свидетельства моего пребывания там…

…И абсолютно неожиданно я останавливаюсь. Шелест шин исчезает, шума крыльев тоже нет. Я чувствую, что мои пальцы сжимают тормоза, и не понимаю, почему так произошло. Наверно, от усталости. Разжимаю пальцы, и отпущенные тормоза негромко клацают.

Я хочу ехать дальше, но меня беспокоит, что я остановился неслучайно.

Слезаю с велосипеда совсем и пытаюсь вглядеться в темноту перед собой. И в метре впереди, темнее темного, я замечаю поперечную дороге неширокую полосу. Лезу за телефоном и спустя несколько секунд со смесью ледяного ужаса и радости понимаю, что впереди – траншея, вырытая то ли для кабеля, то ли еще для чего. Я понимаю, что значило попасть в нее. Как минимум, я бы пришел домой пешком.
Подхватив велосипед, я перешагиваю ее и еду дальше.
Расчеты на дождь оправдались – перед самым домом меня накрывает ливень. И еще я думаю, что если интуиция спасла меня от канавы, то, наверно, она спасла меня и от неверных шагов на поляне с обгоревшей машиной.

И все же надо купить фонарь. Старый не работает давно. Купить фонарь. И не совершать неверных шагов.

Отрывок 102

Звонит Лена и говорит, что в субботу у нее свадьба.

– Прости меня, мне хотелось увидеть тебя на прощание. Я все последние месяцы мечтала, чтобы наше последнее свидание было таким… Не держи на меня зла, а то мне будет тяжело…

– Зачем ты звонишь?

– Я тебе сказала…

– Зачем ты звонишь до? Извиниться можно было и после.

– Не знаю… у меня была глупая идея… ты извини, она совсем глупая…

Пауза. Я молчу и не хочу перебивать. Она продолжает:

– Я подумала, может, ты к нам приедешь? Мне бы очень хотелось… Ресторан гостиницы «Космос», в четыре часа. Я бы тогда знала, что ты на меня не сердишься.

В день свадьбы шел холодный дождь. Весь день. И я этому порадовался.

Отрывок 103

Я ночевал у матери, взял приготовленную сумку и утром уехал. Можно было уйти вместе с матерью, но с ней уже давно стало тяжело бывать на людях. Ее походка становилась грузной, семенящей, и она вечно была всем недовольна. На работе были сплошные нервы, но там она, видимо, держалась, зато отпускала замечания в транспорте, раздраженно комментировала все подряд, и я чувствовал, как это нервозное недовольство передается мне.

Не знаю, как с ней жил отец, я бы давно развелся… Кому он, впрочем, нужен в шестьдесят? Как это, должно быть, безысходно и страшно – начинать жить в одиночестве, когда тебе уже шестьдесят. Я не представляю, как буду жить в старости. Как можно жить, когда всё уже позади?

Надо ему как-нибудь предложить, чтобы пожил у меня. Придумать какую-нибудь халтуру, так он скорее согласится приехать.

Был четверг, после нескольких пасмурных дней с раннего утра голубело небо, какое бывает после ночного мороза – без облаков и дымки.

Электричка как бы нехотя, но с плохо скрываемым желанием забиться галопом на стыках и рвать холодный сентябрьский воздух свистком поползла с привокзальных путей. Пусто подрагивали и позвякивали старые, с деревянными лакированными лавками вагоны. Колеса то и дело сбивались на стрелках с нащупываемого ритма, что-то скрежетало, пол клонился в сторону, по-стариковски что-то скрипело и вздрагивало, открывались и закрывались разболтанные двери, качался над ними открывшийся плафон лампы.
Бесконечные товарные дворы, склады, мастерские, депо, конторы, привокзальное племя азиатов, бородатый старик в подпоясанном халате с медалью на груди что-то готовил в сизом дыму.
Кто придумал эти дачи за сто двадцать километров?

Сквозь детские фантазии и сны я припоминаю голый пустырь, с которого все мы начинали строиться. Мы – те, кто были живы тогда, двадцать лет назад, включая дядь-Вову – и одного, и другого дядь-Вову, который жил на углу и построился первым, потому что работал на овощной базе, – включая дядь-Олега, дядь-Сашу, Кузьмича напротив…
Стройматериалов не было, доставали по знакомым, у местных, которые где-то воровали, становились в многомесячные очереди на строительных базах и кирпичных заводах. Благодарили фиолетовыми двадцатипятирублевками, но чаще водкой. А теперь оказывалось, что пустовало столько земли в три раза ближе к городу.
До обозначенного в расписании пункта назначения электричка не дошла, остановилась на другой станции возле кирпичного двухэтажного здания вокзала, с другой стороны несколькими рядами стояли цистерны, вагоны и открытые платформы. До следующей электрички оставалось три часа. Я пошел гулять по маленькому городку, заходил в магазины, все было однообразно: старые дома в два этажа и новые панельные в пять, разбитые бордюры и много пыли. Три часа. Погода была солнечной, с едва уловимой пеленой, но не теплой. До дачи оставалось тридцать километров, был бы велосипед… Вспомнил про автобусы, нашел автостанцию, но в будний день дневных рейсов до нужного мне места тоже не было. Отрезанный от мира, я купил японские кроссворды и уселся на деревянное сиденье в зале ожидания вокзала. Скучно тут было, очень скучно и как-то… неуютно, и неясно, как тут можно жить и ради чего.

Отрывок 104, отец

– Ты знаешь, – вдруг сказал отец, – дяди Сережи больше нет.

– Как нет? – не понял я в первый момент.

– Инфаркт. Говорят, плохо чувствовал себя, сказал соседям, что плохо с сердцем, пошел сам в больницу и… – у отца задрожали пальцы, и он опустил кружку на стол.

Он жил тут один уже вторую неделю, говорил медленно и много и будто подыскивал временами нужное слово. Общаться было не с кем, если не считать соседку через два дома. По негласной договоренности они раз в день ходили друг к другу в гости, и я видел, что такая частота не отвечает общительности отца. Интересно, стал ли я за последние месяцы говорить медленнее?

Я прожил на даче несколько дней. Пару раз мы катались на стареньких велосипедах по осенним лесам, по бесконечным просекам, я рассматривал мелко колеблющиеся круглые осиновые листочки. Возвращались холодными сумерками, растапливали печь и слушали радио, вещавшее о далекой жизни.

– Приезжай! – сказал отец на прощание. – Мама без тебя очень скучает.

Отрывки 105–108

И был еще один распространенный городской тип – молодая женщина с коляской и шагающий рядом парень с бутылкой пива.

Давай, давай! Я совсем не против, но очень уж ты меня утомляешь. Не представляю, как это у тебя получается – я меньше устаю за пятьдесят километров. Совершенно бесполезное знакомство, не знаю, зачем ты мне.

Наверно, в октябре еще не будет снега. За окнами будет так же темно и будут мелькать мимо кухонные абажуры. Лета как не было. Очень жаль.

И вот я снова хочу спать, потому что… Но иногда хочется, чтобы приехал кто-нибудь и, бросив сумочку возле кровати и начав расстегивать пуговки на блузке еще в коридоре, юркнул ко мне под одеяло.

Отрывок 109

Я подключил себе интернет. Только с длиной провода не рассчитал, так что пришлось снять комп со стола и поставить на пол у входа в комнату и пододвинуть туда ковер.

Одни писали так:

«Ты: симпатичный, реализовавшийся мужчина, интересный собеседник, спортсмен, автолюбитель. У тебя нет предубеждений относительно разницы в возрасте, зато есть готовность к решительным и неординарным поступкам. Мне не важен твой семейный статус и материальная поддержка, зато очень актуально наличие чувства юмора и уверенность в себе».

«Уверенность в себе» смущала. Какая уверенность, если жизнь, буде ей такая шиза, перетрет тебя жерновами в два счета? Если ни у кого нет гарантий, что он доживет до вечера, что его не бросит девушка, что завтра он не проснется под забором без денег и ботинок. В чем можно быть уверенным?

По остальным параметрам я подходил. Симпатичный. Вполне реализовавшийся – дальше некуда. Интересный собеседник. Спортсмен. Люблю автомобили. Когда их мало и они не мешают.
Потом на глаза попалась опять анкета той девочки Ксюши, 18 лет, которой я писал первый раз. Только теперь стало больше фотографий: три вместо одной. Я посмотрел их и подумал: а хорошо, что она мне не ответила.

Отрывок 110

В конце сентября – октябре часто ездил в Мытищи и Пушкино, пересекал извилистые речки, выезжал к водохранилищам, смотрел на темное старое дерево дач, давил колесом тонкий ребристый лед на лужах. Но потом ездил другим транспортом, чаще автобусом или электричкой, и чувствовал, что вязну в делах, в которые мне, по-хорошему, лезть совсем не нужно. Объемы увеличивались. Видимо, это было сезонное.

Однажды с полчаса сидел в пустом кабинете на автобазе. Под окном вытянулись в струнки ярко-желтые березки, которым было лет по двадцать – двадцать пять. Не верилось, что в природе возможен такой интенсивный цвет. Наискосок через них шла узкая тропинка к воротам.

Вот уже и настоящая осень. Надо было что-то делать и решать. Раньше я гнал эти мысли, но теперь было понятно, что продолжать так жить нельзя: надо либо выходить из игры, либо играть дальше уже по-крупному. А хотелось всего лишь спокойствия и тишины. Такой вот рощицы под окном, изгиба реки, морозного воздуха и собаку, с которой гулять, теплый дом, старые книги…

Отрывок 111

Лето. Лежа на траве и глядя в облака, где-то в лесу, не очень далеко от обочины шоссе, в один из последних по-настоящему жарких дней, я думаю, что хорошо бы все-таки съездить на дачу к отцу. Я очень давно не был на даче. Мама говорила, что они оббили вагонкой террасу, спилили несколько старых яблонь и сделали что-то еще, забыл. Стал вспоминать, но вспомнил, как ездили туда после первого курса с Германом – два ошалевших от счастья парня, от счастья, что сдали тяжелую сессию. Пробыли дня четыре, катались на велосипедах, купались, играли в шашки (проигравший моет посуду), спорили и демонстративно не замечали соседскую внучку.

Сейчас я вспомнил этот лес и это воспоминание о даче и улыбку, с которой вспоминал о даче и Германе. Где Герман теперь? Я давно о нем ничего не слышал.

Я попробовал найти его в интернете. И нашел. Несколько упоминаний и даже одно фото, подтвердившее, что это именно он. Солидный человек в темном костюме. Реклама бытовой химии, маркетинг в парфюмерной промышленности, интервью для строительного журнала (Герман – директор фирмы по торговле и установке немецких пластиковых окон). Интервью прошлогоднее. Ничего более свежего нет. Я нахожу телефон и адрес фирмы, смотрю по своей карте – хм… если не брать в расчет небольшой крюк, это почти на моем пути в Д.

Почему-то казалось, что мы вновь сойдемся, и залогом тому – мое воспоминание о даче. А если даже не так, то по старой дружбе он наверняка найдет для меня до весны непыльное место. А там посмотрим.

Звоню по указанным телефонам. Никого. Потом понимаю – вечер пятницы. А вообще забавно: духи, окна… Времена странные: самая распространенная профессия – менеджер по продажам.

В воскресенье, возвращаясь из Д., делаю небольшой крюк. Вот и нужная улица, старые дома, годов пятидесятых, второй половины. Кирпичные, высокие, но без архитектурных излишеств. Я уже научился по виду определять, что и когда построено. Даже в темноте. Номер дома не помнил – то ли 21, то ли 23, то ли 25. 21 и 25 – угловые, 23 – буквой «П», с многими подъездами и несколькими магазинами. И во всех трех были подъезды и отдельные входы в офисы, расположенные на первых этажах. Из-за темноты некоторые вывески я пропустил, но на тех, которые видел, нужного названия не встретилось.

Отрывок 112

Я часто думаю о своих родителях, думаю небескорыстно: я хочу свалить на них часть вины за свои неудачи и свою жизненную несостоятельность. Так поступать не очень хорошо, но все-таки они не могут быть здесь совсем ни при чем.

Самое главное – они не дали мне надежды стать когда-нибудь иным, чем они.

Они учили тому, что умели сами, они внушали мне ту мудрость, которая позволяла им жить так, как они жили… И, может быть, в душе они хотели мне иной доли, но готовили повторить свой путь.

Отрывок 113

И странно, как этот роман уместился в несколько осенних встреч, собственно, ничего и не значивших, особенно для нее. Мне ведь очень везет, и я всегда влюбляюсь в кого-нибудь не того. Впрочем, и не жаль, для прощания с Москвой нельзя было придумать ничего лучше. Теперь Москва тяготила, и из нее хотелось скорее уехать.

Отрывок 114, встреча первая

Понедельник. Я ехал в контору, часам к двенадцати. Все как обычно. Маршрут из четырех мест. Солнечно, но с тучками. Градусов четырнадцать. Еду мимо остановки и вижу Машу – то есть, конечно, я понимаю сразу, что не Машу, потому что таких совпадений не бывает, чтобы Маша садилась в автобус на остановке рядом с моим домом. Но она так похожа на Машу – высокая, тонкая, с крупными чертами лица и легкими каштановыми волосами ниже плеч, что я еду за автобусом. Она выходит у метро, я соскакиваю с велосипеда, оставляю его в вестибюле станции, быстро захватив замком колесо, раму и металлическое ограждение, покупаю билет и бегу вниз по эскалатору.

Это не Маша, понимаю, встав на две ступеньки выше нее, а затем пройдя мимо и обернувшись. Спустившись, надо ехать обратно вверх, но я жду, когда она спустится, и подхожу.

– Прошу прощения, – я не знаю, что сказать, – я сейчас ехал с вами… в автобусе и меня мучили сомнения – вас зовут не Маша?

– Нет, не Маша, – смеется она. Но смеется не мне, а еще кому-то, будто присутствующему тут.

– Извините, – говорю я и отхожу к платформе, а она идет дальше к середине зала.

Отрывок 115, встреча вторая

«Тут жила Маша», – понимаю я вдруг, глядя на выросший за углом дом. Ошибиться я не могу, хотя всего раз проводил ее. Маша, Маша… Глупо было ждать тебя тут, но ведь бывают всякие вещи… Никого нет. И уже половина седьмого. Темно.

Я пошел в метро и проехал свою станцию. Такие вещи меня беспокоят – рассеянным быть нельзя. Все это – Маша, рассеянность, неожиданные деньги – говорит, что что-то надо делать. Только не знаешь что. И нет настроения. И потому как-то вяло и сказал, повернув в толпе у эскалатора голову влево и увидев вчерашнюю не-Машу:

– Добрый вечер.

Она узнала и удивилась.

– Может быть, познакомимся?

– Давай, – улыбнулась она. Машиной улыбкой.

Пока ехали вверх, узнал, что она учится в педагогическом французскому языку. Я сказал, что учился на прикладной математике и статистике, люблю читать исторические книги и слушать рок-н-ролл. После общения в интернете анкетные данные придумываются просто.

Она живет на следующей остановке. Мы вышли из автобуса и бодро шли вверх к дому, где жил Коля Антонов, и болтали. Без умолку, узнавая с полуслова друг в друге знакомое, будто в шпионском фильме складывали из двух половинок разорванную купюру. И с каждой секундой неровные края совпадали все больше.

2-й подъезд.

Тут остановились.

– Оставишь свои координаты?

Отрывок 116

Становится холодно, я поднимаю воротник и прибавляю скорость. Хороший асфальт позволяет держать 30 км/ч. Сперва я держу этот ритм с трудом, но холод подгоняет, и постепенно я перестаю чувствовать усталость, ноги работают сами.

Я достигаю свободы, полной свободы от работ, подруг, друзей; в моей жизни нет иной привязанности, кроме велосипеда. Из того, что есть в настоящий момент, мне ничего не жаль. Есть еще родители, но привязанности к ним никто никогда не замечает. Мои мысли не очень веселые, но ничего другого я сейчас не хочу, эти мысли хорошо подходят осени.

Мои ноги работают, как стальные поршни, не зная усталости, переборов ее, оставив в прошлом, и я знаю, что так можно ехать всю ночь, не снижая скорости, не чувствуя потребности в еде, отдыхе. Левая, правая, левая, правая, левая, правая – бесконечный ритм, держащийся сам на себе и не нуждающийся ни в чем другом. Я сейчас в наилучшей за все время форме и лучше уже не будет – впереди зима. Я могу проехать, сколько хочу, я могу ехать, сколько хочу, я могу…

Отрывок 117, встреча вторая, продолжение

– Оставишь свои координаты?

Я достал ручку и 10 рублей, и она продиктовала телефон. Сейчас многие пишут на десятирублевках, все равно много на них не купишь.

– Извини, я только не расслышал твоего имени.

– Рита, – засмеялась она. – Главное, понял, что не Маша.

Отрывок 118, встреча третья

Первый раз за долгое время надеваю костюм. «Как на свадьбу», – ухмыляюсь про себя.

Я поехал в контору, решил кое-какие дела. Правда, долго провозился и ушел только в начале восьмого.

Но приехал на «Охотный» вовремя.

Ждущих было достаточно, я шел медленно. Узнаю? Нет? Встал против той стороны, откуда она должна приехать.

Она увидела меня первой и уже шла ко мне. Я увидел, что она широколицая, во вторник не заметил.

– Я не спросила, чем ты занимаешься?

Я не знаю, что ответить, и по старой памяти говорю, что работаю в госструктуре.

– И при этом ездишь на работу к двенадцати?

Говорю, что часто езжу по всяким конторам.

Рассказываю про велосипед и про разные случаи. Конечно, они выглядят теперь не совсем так, как было в реальности. Жалко, что уже почти не сезон. Осталось так много неизведанных маршрутов и столько дорог!

– Ну ничего, зато есть планы на следующий год, – утешает она.

Она часто смеется, то ли потому, что я удачно шучу, то ли еще почему-то. И под конец вечера и мне самому моя жизнь начинает казаться веселой и удачной.

И вот картины того вечера: «Охотный», Александровский сад, мост, другой мост, переулки, ресторанчик около «Новокузнецкой», она улыбается мне и черт знает почему я вспоминаю вечер на даче у Наташи, и мне кажется, что вся моя жизнь состоит из таких вечеров. Как тогда и как сейчас.

Зашли в книжный, который работает до полуночи, она купила несколько книжек по учебе. Я смотрел альбомы. Ей нравится Ван Гог.

Дошли до «Пушкинской». Только на эскалаторе с ней неудобно: она оказывается меня выше. И опять болят щеки от улыбки. Это знакомо. Это счастье.

От метро пошли пешком. Она удивлялась, как мы встретились во вторник. Ведь, кажется, в таком большом городе встретить кого-нибудь второй раз – невероятно.

Значит, не случайно встретились, говорю я.

На широком газоне вдоль улицы лежали листья. Мы идем по ним и шуршим. В свете фонарей они кажутся совсем золотыми. Она почти нигде тут не была, а значит, ей есть что показать.

Остановились возле ее подъезда. Уже был час ночи.

На выходных она уезжает.

– Когда мы встретимся?

Может, во вторник. Отвечает она.
Я целую ее в щеку.

Отрывок 119, встреча четвертая

Береза за окном сбрасывает последние листья и неожиданно становится тепло. Я понимаю, что очень хочу видеть Риту. Видимо, потому, что тепло. И хочется гулять, как в пятницу, под оранжевыми фонарями и шуршать листьями.

Пытаюсь вспомнить, что она мне говорила про сегодня, про воскресенье. Но помню только, что она должна была вернуться в город от родителей. Неизвестно во сколько. Мобильный недоступен.

Я пошел к остановке. Девушка с рюкзаком и в накинутом капюшоне поднималась вверх. Я приглядывался сзади к походке и тут понял, что, собственно, никогда не видел Риты со стороны и не знаю ее походки. Но потом девушка разрешила сомнения, свернув к другому дому.

Подошел туда, к темным деревьям, и смотрел на окна – горящие шли вперемешку с темными, стал считать от угла, от балкона, но что-то вдруг одно окно оказалось лишним и все сбило, не дало понять – у Риты горит свет или нет. Решить задачу нужно было быстро, но математика отказывала. Я со злостью отвернулся на мгновение и опять посмотрел на окна. Теперь все стало на места. У нее горел свет – в кухне и комнате. За зашторенными окнами.

Длинные гудки. Звоню на городской. Помехи. «Алло!» – «Привет!» – «Привет!» – «Как дела?». Ветер. В трубке сотрясаются, раздваивая и растраивая голос, далекие струны. Мы говорим еще, и я понимаю, что это не Рита. Мне чертовски неловко и смешно. «Риты нет. Но все равно приятно было пообщаться. Звоните еще!» – говорит девичий голос.

И когда на шторе показалась тень, инстинктивно отпрянул от окон и сделал два шага, потом опять вернулся и хотел еще несколько раз уйти, но окна манили, а с другой стороны манил переулок, где должна идти Рита. «Как мальчик! – ругнулся про себя. – Сейчас я ее встречу на остановке», – и шагнул под оранжевый фонарный свет.

Вниз по переулку никого не было, кроме компании подростков. Можно было так и не спешить.

…И четко вспомнил такие же метания возле подъезда одной девочки много лет назад – ждал, когда придет вечером из музыкальной школы. Десять раз отмеривал расстояние между ее домом и школой и чаще всего не встречал, а если и встречал, то в половине случаев терялся от неожиданности и пропадал в тени. Но в следующий раз все равно отправлялся ее встречать, и больше это уже походило на дурацкую игру со случаем, чем на желание ее видеть… Воспоминание было неприятно, тем более что один в один совпадало с сегодняшним днем. Какая глупость!..

Но все-таки спешил и уже не мог остановиться. Было пусто, и только прошмыгнули вдалеке черные тени, а потом вышел сбоку мужчина в кепке, постоял, поеживаясь, и когда между ним и мной оставалось два метра, громко и внятно позвал:

– Рита, иди сюда!
Сердце скакнуло, и в тот же момент, виляя крошечным хвостиком, из кустов выкатился кокер, заботливо одетый в клетчатую курточку.
«Ты хотел Риту – вот тебе и Рита». Улыбнулся. «Что хотел, то и получил». Но в душе чувствовал, что это не просто совпадение. Две минуты назад загадал встретить Риту – и теперь встретил. И еще подумал, как расскажу эту историю Рите, когда позвоню завтра – надежда на сегодняшнюю встречу была мала. Надо только рассказать все со смехом, начиная с дурацкого телефонного разговора.

На остановке никого не было. Решил подождать до первого автобуса и отошел в тень деревьев. Опять вспомнил ту болезненную привязанность к девочке из музшколы. Да я тогда уже и чувствовал по той игре, что ничем хорошим она не кончится. И с тех пор зарекся встречать, ждать, караулить у подъезда…

Подкатил автобус, вышли три человека, одним была девушка с тяжелой сумкой, с какой, видимо, ездит от родителей Рита. Это почти наверняка была не она, но следовало проверить. Вот девушка вошла в магазин, и сквозь стеклянные двери я пытался увидеть ее лицо, пока она ставила сумку в ячейку и закрывала ее ключом. Но так до конца ни в чем не убедился, пошел к остановке, но тут понял, что не сделал самого простого – вернулся в магазин, пробежал безлюдным лабиринтом продуктовых стеллажей, встретил ту девушку, читавшую этикетку на флаконе чистящего средства, и снова оказался на улице.

И дальше были какие-то невнятные движения: от остановки взглянул вдоль улицы – нет ли автобуса, отошел, повернулся и… увидел Риту – шла прямо на него вдоль улицы, во всем том же, что и в пятницу, и с тяжелой сумкой в руке, которую он подхватил, обняв, поцеловав в теплую мягкую щеку («Какими судьбами?! Привет!»). А он смеялся: «Все на самом деле очень просто, сейчас расскажу!» – «Мне еще нужно в магазин».

Зашли в магазин, он рассказывал, как позвонил ей в надежде, что она приехала, и некоторое время разговаривал, пока не понял, что это не она. Рита смеялась: «И как быстро ты понял?» – «Ну… через пару минут…» – Смеется опять. – «Ты скажи мне, пожалуйста, кто это был?» – «Это была Маша, мы с ней вместе снимаем квартиру».

Потом он рассказывал про собаку, но ничего не говорил, что провел целый час в ожидании. Просто подошел к остановке, до первого автобуса. И тут он видел, что она старается отстраниться, сосредоточиться на том, что ей надо купить. Но не мог остановиться, веселость подхлестывала…

Касса отказалась пробивать два йогурта и пакет молока, и он этому не удивился. А заработала, только когда он отошел. В этот вечер он притягивал события к себе, и это, видимо, искривляло что-то в пространстве.

Отрывок 120

Все эти дни я помню о Германе. Помню, что хотел ему позвонить, но бумажка с телефонами сперва пропадает. Потом по одному телефону никто не отвечает, а по другому отвечает мужской голос – частная квартира. Еще раз набираю первый номер. Никого. Ищу в интернете информацию про Германову фирму, но новых телефонов не нахожу. Возможно, они сменились. Последнее время часто меняются телефоны. Особенно в старых районах и там, где номера начинались на «2».

Проезжаю еще раз, специально делаю крюк – нет вывески. Внимательно изучаю все стены и спрашиваю нескольких прохожих.

Так мой друг потерялся снова. Может быть, фирма прекратила свое существование. Надеюсь, с ним не случилось ничего серьезного.

Отрывок 121, встреча пятая

– Приходи ко мне, бардак гарантирую.

Смеется.

– Уж лучше вы к нам!

Вечер пятницы, завтра после занятий она уедет к родителям. А сегодня уехала ее Маша. Делая крюк, в пустом магазине беру бутылку вина и что-то еще. Мне кажется, в холодном воздухе висят маленькие снежинки.

– Хочешь посмотреть фотографии?

– Ага.

Она спрыгивает с дивана, опускается на колени перед шкафом и с нижней полки достает альбом. Полы мягкого халата ложатся вокруг ее ног. Я сажусь рядом.

– А кто это?
– Это, – она поднимает голову и застывает взглядом на моих губах, – это…
Про зиму думать не хочется, как-нибудь избежать ее… Не мерзнуть и не вешать велосипед обратно в шкаф. Морозно и звездно, и белые крошки рассыпаны по черному асфальту. Как пенопласт. Я достаю телефон, чтобы посмотреть, который час. И, посмотрев, тут же забываю – незамеченный звонок Лены. Звонила около десяти, телефон лежал в куртке, пока я был у Риты. Перезванивать поздно.

Отрывок 122, встреча шестая

Я не знаю, где мы будем и чем займемся, но сегодня мне хочется праздника, много света, движения, азарта… Почему бы нам не отправиться в ночной клуб или в казино? Никогда не был в казино, то есть был, но никогда не играл. А ты была? И ты наверняка не была. Я достаю из стола пачку стодолларовых купюр, некогда отсчитывать, к тому же неизвестно, сколько их понадобится, и кладу всю пачку в карман пиджака.

Спустя три часа она увидит у меня кучу денег. Она скажет, что честный человек сейчас не может иметь столько денег. Чем ты на самом деле занимаешься?

Черт бы побрал эти деньги!

Я не хочу любить и каждую минуту бояться потерять. Я не хочу жить в страхе, не хочу!..

Я не могу ее ни в чем убедить.

Отрывок 123

В жизни всегда есть доля вранья. Врут все в той или иной мере – с экрана телевизора, с трибуны, со страниц газет, врут твои знакомые («Как дела?» – «Все плохо!..» Или наоборот: «Все хорошо!»).

Но больше всего, наверно, человек врет себе сам. Да наверно, без этого и нельзя. Есть вопросы, на которые я не знаю, как ответить себе честно. Определенный уровень вранья дает нам всем жить спокойно. И мне кажется, это придумал не я, а какой-то английский философ лет триста-четыреста назад. Он даже поделил вранье на категории. Считал ли он, что это плохо или хорошо, – уже не помню. Философию в технических вузах преподают не на самом высоком уровне. И надо ли бороться с враньем – тоже не помню. Но мне кажется, с излишним враньем бороться надо. Обманывать себя, что на перекрестке горит зеленый свет, а не красный – опасно для жизни.

Сегодня я думаю о том, что делать дальше. Когда-то я жил как все, был госслужащим, даже почти начальником отдела. Сейчас я никто, и не понятно, от кого получаю деньги. На вопрос «Чем занимаешься?» первые тридцать секунд я не знаю, что ответить. Стал ли я лучше или счастливее?

Я стал сильнее. А про остальное не знаю. Две разные жизни. Живу одной, а смотрю на другую, будто жил ее не я, а увидел в длинном, как латиноамериканском, сериале.

Что тут сравнить?

Если говорить начистоту… то нужно смотреть, где этой чистоты больше, а вранья – меньше. Сравнить поправочные коэффициенты. Хотя бы введенные мной: 1,25 и 1,1.

Отрывок 124

Да и никого у тебя не будет, как я. Не знаю, чем там кончится у меня – со щитом или на щите – но не будет никого. Может, выйдешь счастливо замуж, но все равно не будет. Никого. Пусть я дурак и подонок, время все расставит, но я люблю тебя и знаю, что это искупает все. Любовь все искупает. Потому что незачем больше жить. Остальное – туфта.

«Я не помню анекдоты, которые мне рассказывают» (отрывок 118, встреча третья, место: улица Пятницкая).

Ночью шел долгий осенний дождь. А утром я проснулся и увидел голубое небо, а на юго-западе – фиолетовые с белыми туманными вершинами облака, похожие на заснеженные горы. Они не двигались, и я долго изучал их рельеф – лесистые склоны, освещенные солнцем альпийские луга… И думал, как бы далеко от города они могли находиться и сколько туда ехать на велосипеде.

«Ну ничего, зато есть планы на следующий год» (отрывок 118, встреча третья, место: улица Новокузнецкая).

Отрывок 125

В последние дни стало тепло, как иногда бывает вдруг аномально тепло в Москве на несколько дней. Ты знаешь, что через пару недель может закрутить метель, но эти дни путают все карты, и ты с надеждой думаешь, что, может, климат и вправду потеплел?

Лето ждет меня, чтобы уйти вместе. Я вдруг понимаю это, значит, надо собираться.

Я приехал в Д. в субботу, часов в девять. Уже стемнело, вечер был, и шашлычный дым растекался между домами и залезал на железнодорожные пути. Улицы в городе почти пусты, в Ботаническом в полном молчании крутились велосипедисты, и один подросток в черной куртке никак не находил себе компанию и ехал то за мной, то пристроился потом к молодой женщине и тащился за ней хвостиком. В Ботаническом в первый раз вспомнилась Лена, потому что мы тут не были – я хотел показать ей японский садик, но так и не собрались. На обочине шоссе стояла девочка, видимо, новенькая, без обычной усталости на лице. В темном джинсовом костюме, будто и не отсюда, а так – просто попросили постоять. И вожделение к ней – как жалость. Поцеловать и по головке погладить. Денег нет. В кредит не обслуживают.

Будильник ставлю на три и, вместо того чтобы лечь спать, сижу перед телевизором. Ничего интересного. Ложусь пол-одиннадцатого, балкон открыт, душно, батареи уже топят, и когда почти засыпаю – снова влезает в мысли Лена. Какой-то разговор, полуосенний лес, а потом как будто на Елагином острове в Питере – мохнатые розовые метелки, забыл, как называется растение, покосившаяся ель и липы… Я открываю глаза и понимаю, что спал две или три минуты. Но что-то из только что увиденного не могу уже вспомнить, только остался тихий укол счастья. И становится неприятно, что она достала меня и здесь, и теперь.

Я звонил ей несколько дней назад, в ответ на ее звонок, который я пропустил. Никто не подошел. Наверно, она просто ошиблась тогда номером, нажала не ту кнопку. И если бы даже подошла, что бы изменилось? Наверно, уже ничего. «Извини, я ошиблась. Да, все хорошо, – голос, так быстро ставший чужим. – Я была рада тебя слышать».

Мне был сон, что сейчас середина ноября. Очень тепло, и я спускаюсь босиком, с тобой с Воробьевых гор по широкой лестнице, какой там никогда не было.

В три встаю, мне больше ничего не снится, и около часа уходит на сборы, я не могу сообразить: надо ли мне позавтракать или не надо, стоит ли чистить зубы или сойдет и так. Почему-то волнуюсь. Все окна в домах темны. Стараюсь не шуметь, открываю дверь и тут вспоминаю про скрипящую педаль. Масла, как назло, нет. Бутылку из-под подсолнечного выкинул на той неделе. Смазываю сливочным, хотя понимаю, что это, видимо, ничего не даст.

Оба замка щелкают по два раза, прячу ключи на дно рюкзака, подхватываю велосипед и тихо спускаюсь по спящему подъезду. Во двор въезжает машина, и, чтобы меня не заметили, сворачиваю в другую сторону.

Эти теплые дни неспроста. Значит, мне надо ехать. Через неделю может быть поздно. Через неделю может быть снег. Может быть, я еще не верю до конца, что я уезжаю, может быть, все это для меня как игра…

Как всегда вначале, неспешно кручу педали, и что бы там ни было впереди, мне нравится ночь и этот выезд. Над городом тучи и зарево. Еду обычной дорогой к шоссе и спохватываюсь – чуть не наделал ерунды – сворачиваю на грунтовые проезды поселка и бужу за заборами пару собак. МКАД пересекаю по трубе пешеходного перехода, обочины пусты, значит, будем считать, никто меня не видел. Дальше тихо иду вдоль автобазы, иду – потому что тут тоже собаки, мостик над ручьем и впереди – дома и дворы, тут меня уже никто не найдет, в городе ничего не стоит раствориться. Дальше маршрут десять раз прокручен в голове.

Делая несколько резких поворотов по дворам, поворачиваю к парку. В нем заметно темнее и холоднее. Хочется ехать быстрее, и я сдерживаю это желание – силы еще понадобятся, впереди долгий день. Но все же ноги крутят педали быстрее, чем я хочу, и я несусь в туманную мглу… Вот эта осень, она, так же как и эти деревья, остается позади, проносятся метры, я не замечаю их, проносятся дни…

В нужном месте я сворачиваю, потом еще раз и еще… Включаю фонарик, это нехорошо, но без него тут никак. Как в страшных фильмах, откуда-то налетает порыв ветра, и конус света выхватывает дрожащие и колышущиеся ветви. Ветер тоже не к месту, из-за него ничего не слышно. Мало того что теперь меня видно, так теперь я еще и не слышу.

Но вот и железнодорожное полотно, слезаю и выключаю фонарик. Иду вдоль путей, а потом углубляюсь в лес. Тихо хрустят ветки и листья. Метров через триста деревья чуть расступаются и становится лучше видно низкое серое небо. Прислоняю велосипед к стволу и подхожу к маленькому абсолютно круглому озерцу.

Я беру деньги. И дальше мой путь прост и незатейлив. Возвратившись к рельсам, я еду вдоль них, делаю несколько поворотов и выезжаю из леса. Пересекаю улицу, в перспективе которой виден автомобиль, и железную дорогу. Дальше снова небольшой лесопарк, дворы, переулки. В домах начинают зажигаться окна. Потом сворачиваю к Яузе и еду вниз по ней до самого конца. Это прощание с городом и теми местами, где я был счастлив. Точнее, мог быть счастлив, но не стал. Теперь моя мечта осуществляется – я еду на юг, неизвестно куда, и не думаю об обратной дороге.
Никакого одиночества на самом деле нет. Вернее, нет ничего другого, кроме одиночества.

Примечания

1

Эти разрозненные записи я получил лично от Одинокого Велосипедиста незадолго перед его отъездом. Я не чувствую за собой права редактировать их и предоставляю читателю в оригинальном виде. Единственное, на что я рискнул, – записать по памяти некоторые эпизоды, рассказанные мне ОВ и не вошедшие в его записи, и вставить их в текст в наиболее подходящих, по моему мнению, местах. Текст первого отрывка был утерян по моей вине спустя две недели после нашей последней встречи.

Content

Двойник Николай Повесть об одиноком велосипедисте

Николай Двойник Повесть об одиноком велосипедисте

Отрывок 1

Отрывок 2

Отрывок 3

Отрывок 4

Отрывок 5

Отрывок 6

Отрывок 7

Отрывок 8

Отрывок 9

Отрывок 10

Отрывок 11

Отрывок 12

Отрывок 13

Отрывок 14

Отрывок 15

Отрывок 16

Отрывок 17

Отрывок 18

Отрывок 19

Отрывок 20

Отрывок 21

Отрывок 22

Отрывок 23

Отрывок 24

Отрывок 25

Отрывок 26

Отрывок 27

Отрывок 28

Отрывок 29

Отрывок 30

Отрывок 31

Отрывок 32

Отрывок 33

Отрывок 34

Отрывок 35

Отрывок 36

Отрывок 37

Отрывок 38, про Наташу

Отрывок 39

Отрывок 40

Отрывок 41

Отрывок 42

Отрывок 43

Отрывок 44

Отрывок 45

Отрывок 46

Отрывок 47

Отрывок 48

Отрывок 49

Отрывок 50

Отрывок 51

Отрывок 52

Отрывок 53

Отрывок 54

Отрывок 55

Отрывок 56

Отрывок 57

Отрывок 58

Отрывок 59

Отрывок 60

Отрывок 61

Отрывок 62

Отрывок 63

Отрывок 64

Отрывок 65

Отрывок 66

Отрывок 67

Отрывок 68

Отрывок 69

Отрывок 70

Отрывок 71

Отрывок 72, еще про электрички

Отрывок 73

Отрывок 74

Отрывок 75

Отрывок 76

Отрывок 77

Отрывок 78

Отрывок 79

Отрывок 80

Отрывок 81, Лена

Отрывок 82

Отрывок 83

Отрывок 84

Отрывок 85

Отрывок 86

Отрывок 87

Отрывок 88

Отрывок 89

Отрывок 90

Отрывок 91

Отрывок 92

Отрывок 93

Отрывок 94

Отрывок 95

Отрывок 96

Отрывок 97

Отрывок 98, дед

Отрывок 99

Отрывок 100

Отрывок 101

Отрывок 102

Отрывок 103

Отрывок 104, отец

Отрывки 105–108

Отрывок 109

Отрывок 110

Отрывок 111

Отрывок 112

Отрывок 113

Отрывок 114, встреча первая

Отрывок 115, встреча вторая

Отрывок 116

Отрывок 117, встреча вторая, продолжение

Отрывок 118, встреча третья

Отрывок 119, встреча четвертая

Отрывок 120

Отрывок 121, встреча пятая

Отрывок 122, встреча шестая

Отрывок 123

Отрывок 124

Отрывок 125